Вирджиния Вулф

Дневники: 1925–1930

Предисловие переводчика

Разделение данного издания дневников Вирджинии Вулф на пять томов продиктовано в основном практическими соображениями, однако период, охваченный этой третьей книгой, то есть с 1925 по 1930 год, действительно был особенным в жизни писательницы. Это период, когда она достигла полноценной зрелости как писатель и в то же время заняла видное положение в мире литературы. Как следствие, Вирджиния стала более финансово независимой и социально смелой. Это, пожалуй, самые плодотворные и успешные годы ее жизни.

Третий том начинается с того, что Вирджиния редактирует и готовит «Обыкновенного читателя» и «Миссис Дэллоуэй» к публикации поздней весной 1925 года. Ее предыдущий роман «Комната Джейкоба», вышедший в конце 1922 года, имел определенный успех, но как романист Вирджиния все еще не была уверена в себе. Мнение Миддлтона Марри о том, что в последнем романе она зашла в тупик, являлось постоянным источником беспокойства, и Вирджиния с заметной тревогой ожидала выхода своих новых книг, в том числе «Миссис Дэллоуэй». Колебания настроения по мере выхода рецензий и получения отзывов от близких людей она фиксирует почти навязчиво, но, как позже замечает сама, «правда в том, что писать – это глубокое удовольствие, а быть прочитанным – поверхностное». И нет сомнений, что для нее это было именно так.

Но «быть прочитанным» принесло свои плоды в виде значительно возросшей репутации (то, что Вирджиния осторожно называла «славой»; состояние, которого она жаждала и одновременно опасалась). Читающая по обе стороны Атлантики публика признала, что Вулф – истинный и оригинальный творец, а также выдающийся и проницательный критик. И это, безусловно, успокоило ее и придало уверенности в том, что она может следовать своим собственным путем. Вирджиния едва сдерживала желание немедленно приступить к написанию романа «На маяк», идеи которого кипели в ее мозгу в течение многих месяцев.

Весной 1927 года, в застойный период между завершением романа «На маяк» и его публикацией в мае, Вирджиния начала развлекать себя идеей, которую она предварительно назвала «Невесты Джессами». Эта изменчивая концепция в конце концов трансформировалась посредством «Мотыльков» в роман «Волны», который она практически закончила к концу данного тома; но также ее идея воплотилась и в более легкой форме «Орландо» – романа, написанного с головокружительной скоростью между октябрем 1927-го и мартом 1928 года. Хотя более строгие критики, в том числе и сама Вирджиния, считали это произведение не более чем интеллектуальной забавой, оно привело в восторг огромное количество людей и продавалось значительно лучше любой из ее предыдущих книг. «Орландо», пожалуй, самая понятная из них и ближе всего к простым человеческим страстям.

«Орландо» вполне можно считать признанием в любви Вите Сэквилл-Уэст, которая в эти годы занимала важное место в сердце и воображении Вирджинии. Впервые они встретились в декабре 1922 года, но только в конце 1925 года их сдержанный интерес друг к другу (Вирджинии говорили, что Вита – ярко выраженная сапфистка, которая может положить на нее глаз) перерос во всепоглощающую страсть. Поначалу Вирджиния сдержанно рассказывает в дневнике о своих чувствах к Вите, о чем можно судить по частоте ее упоминания, но со временем первостепенная важность их романа становится очевидной. Этот период жизни Вирджинии вызывает большой интерес, но после публикации писем и дневников мало что можно добавить. И все же они раскрывают кажущийся парадокс: супружеская неверность Вирджинии примечательна тем, что она демонстрирует, насколько крепок был их с Леонардом брак. Ничто в письмах и дневниках периода их с Витой романа не проявляется так отчетливо, как привязанность Вирджинии к мужу, а его – к ней. Вита олицетворяла романтику, шампанское и блеск аристократии, которыми Вирджиния всегда была очарована, но с Леонардом она могла всецело положиться на доверительную привязанность и взаимное уважение, на близость и непринужденность, на стабильность повседневного счастья и комфорт, который она описывала как основу своей жизни. Любопытно, что если Леонарда и выводила из себя какая-то из пассий Вирджинии, то это не Вита, а грозная старая эгоистка Этель Смит. Вита ему действительно нравилась, а вот Этель раздражала Леонарда и одновременно надоедала ему.

Непосредственным поводом для этой более поздней дружбы, которая потребовала и поглотила много времени Вирджинии после их с Этель первой встречи в феврале 1930 года, была «Своя комната». Это небольшое, но убедительное феминистское эссе выросло из двух лекций, прочитанных студенческим обществам двух женских колледжей Кембриджа в октябре 1928 года, и было опубликовано год спустя. Этель Смит, ветеран борьбы за избирательные права женщин, убежденная, что ее провал как музыканта обусловлен предрассудками мужчин, разглядела в авторе «Своей комнаты» единомышленницу и поспешила с ней познакомиться. Изначально предвзятая, Этель сразу же влюбилась в Вирджинию, а та, очарованная и впечатленная энергией и духом старой суфражистки, не смогла ей сопротивляться. Однако в данном томе дневника читатели увидят лишь начало этих отношений.

Отношения Вирджинии с отдельными женщинами и ее интерес к женщинам в целом: к их особым качествам, к их частной и неизвестной жизни, к их недостаткам, к их борьбе и победам в патриархальном обществе, – стали предметом пристального внимания, и справедливо считается, что она внимательно исследовала женщин и одновременно рьяно защищала их права. Однако внимание, уделяемое феминистскому аспекту ее жизни и работы, порой грозит исказить суть, и кажется почти необходимым настаивать на том, что Вирджиния на самом деле не была фанатичной феминисткой. И даже дневник – непосредственная запись действительно интересовавших писательницу вещей – сравнительно мало посвящен вопросам феминизма.

Несмотря на то что Вирджиния по-прежнему чувствовала себя наиболее комфортно именно с близкими друзьями из «Блумсбери», она расширила круг своего общения и, всегда проявляя интерес к другим людям, пользовалась возможностями, которые давала ей растущая слава, чтобы наблюдать за выдающимися личностями или встречаться с ними, особенно с писателями, хотя от приглашения пообедать в компании премьер-министра она тоже не отказывалась. Ее впечатления, например от Томаса Харди и У.Б. Йейтса, от Макса Бирбома, Джорджа Мура и Герберта Уэллса, заполнили одни из самых ярких и интересных страниц данного тома. А ее литературный успех принес много материальных благ: к удобствам и комфорту дома 52 на Тависток-сквер и Монкс-хауса добавилось то, что она могла позволить себе не только красивую новую одежду (вечно волновавшая ее тема) и произведения искусства, но также подарки, вечеринки, подержанный автомобиль и поездки за границу. Леонард и Вирджиния были бережливы по натуре и привычке, и то, что им казалось расточительством, сегодня считалось бы довольно скромной жизнью. Однако годы вынужденной экономии прошли; Вулфы заслужили свободу распоряжаться своей жизнью без каких-либо жестких ограничений финансового характера.

Это действительно был период достижений, изобилия и удовольствий. Досады и уныние, болезни и тревоги, конечно, неизбежны, однако, если учесть склонность Вирджинии использовать дневник как отдушину, в целом данный том – это летопись благополучных лет; это записи женщины, которая счастлива в браке, не обделена дружбой, успешна в работе, обладает богатым воображением, обретает уверенность в собственных способностях к самовыражению и расширяет возможности применения своего таланта.

Аббревиатуры и сокращения

N&A – Nation & Athenaeum

NYHT – New York Herald Tribune

В. или ВВ – Вирджиния Вулф:

ВВ-Д-0 – Дневники: 1897–1909

ВВ-Д-I – «Дневники: 1915–1919»

ВВ-Д-II – «Дневники: 1920–1924»

ВВ-П-I – «Письма: 1888–1912»

ВВ-П-II – «Письма: 1912–1922»

ВВ-П-III – «Письма: 1923–1928»

ВВ-П-IV – «Письма: 1929–1931»

КБ-I – Квентин Белл «Биография Вирджинии Вулф. Том I:

Вирджиния Стивен, 1882–1912»

КБ-II – Квентин Белл «Биография Вирджинии Вулф. Том II:

Миссис Вулф, 1912–1941»

Л. или ЛВ – Леонард Вулф:

ЛВ-I – «Посев. Автобиография: 1880–1904»

ЛВ-III – «Новое начало. Автобиография: 1911–1918»

ЛВ-IV – «Вниз по склону. Автобиография: 1919–1939»

ЛВ-V – «Путь важнее цели. Автобиография: 1939–1969»

ЛПТ – Литературное приложение «Times»

РФ-П-II – Роджер Фрай «Письма: 1913–1934»

ЧП – Член парламента

1925

Вулфы вернулись в Лондон из Монкс-хауса 2 января. Вирджиния продолжила писать в тетради за 1924 год (Дневник XIII).

6 января, вторник.

Позорная правда заключается в том, что я пишу в старой тетради, так как не могу позволить себе оставить столько пустых страниц.

С каким размахом я начинала 1924 год! Сегодня Нелли[1] в 165-й раз дала мне понять, что не намерена подчиняться диктату, а будет поступать так, как и любая другая на ее месте. Таковы плоды жизни в Блумсбери. В целом, я склонна верить ей на слово. Необходимость подстраиваться под ее причуды и давление «любых других» – это перебор, пускай она и хорошая кухарка, но также сварливая старая дева, надежная и честная, по большей части ласковая, добрая, хотя неисправимо суетливая, нервная, предъявляющая необоснованные претензии. Как бы то ни было, вопрос о прислуге меня уже не особо волнует.

Вчера вечером мы ужинали в новом особняке Мэри[2] на Альберт-роуд 3. Люблю, когда новый год начинается с теплых дружеских встреч, и это был превосходный ужин. К тому же я увидела их милых детей, мальчика и девочку; у девочки прекрасный женский взгляд; она отзывчивая, смущенная и немного диковатая, как и все девчонки. (Я хочу начать описывать свой собственный пол.) Что я имела в виду? Чрезвычайную юность, наверное, и все же, вероятно, женственность, ощущение которой никогда меня не покидает. Сейчас я начинаю сочинять новую историю, хотя я теперь все время что-то придумываю. Короткие сценки, например про Старика (образ Л.С.[3]), профессора, специалиста по Мильтону[4], а теперь про то, как меня отвлекает болтовня женщин. Что ж, вернемся к реальной жизни. Где мы сейчас?

Сегодня утром я писала заметку о елизаветинских пьесах[5], ради которой читала пьесы весь прошлый год. Потом обнаружила, что у моих часов отвалилась минутная стрелка (я заметила это во время разговора с Литтоном[6] о Ричардсоне[7] вчера вечером), спустилась в типографию уточнить время и увидела, что Ангус[8] и Леонард составляют смету на печать для «Simpkin[9]». Задержалась и посмеялась с ними. Л.[10] отправился в офис после того, как мы прогулялись с собакой вокруг площади. Я зашла домой и набрала страницу книги Нэнси[11]. Потом отнесла часы на починку в «Ingersoll[12]». Выгуляла собаку. Вернулась. Это был суровый пасмурный зимний день; там, где нет фонарей, тротуар выглядел чернильно-черным. Никогда мне не описать все прожитые дни. Никак не могу настроиться, но, возможно, если перечитаю написанное, то все же пойму, что я хотела сказать.

В Родмелле сплошная непогода и наводнение; именно так. Разлилась река. Семь дней из десяти лил дождь. У меня почти не было возможности прогуляться. Л. обрезал деревья, что потребовало героических усилий. Мой героизм был исключительно литературным. Я редактировала «Миссис Дэллоуэй», то есть занималась самой скучной частью писательской работы, самой обременительной и тоскливой. Хуже всего начало (как обычно), где одному только аэроплану уделено несколько страниц, и это надоедает. Л. прочел книгу и считает ее лучшей из всего мною написанного. Но разве он не обязан так думать? И все же я с ним согласна. Он считает ее более целостной, чем «Комната Джейкоба», но говорит, что читается труднее из-за отсутствия очевидной связи между двумя темами.

Так или иначе, роман отправлен в «Clark[13]», а на следующей неделе уже приедут гранки[14]. Это для издательства «Harcourt Brace[15]», в котором книгу взяли не глядя и подняли мой гонорар до 15%.

В Родмелле я почти ничего не видела, так как была вынуждена все время сидеть за печатной машинкой.

Ангус провел с нами Рождество – очень спокойный, внимательный, бескорыстный, сознательный молодой человек с очаровательным чувством юмора; невзрачный, по словам Литтона, и пассивный. Но я все равно о нем хорошего мнения.

18 марта, среда.

Эти последние страницы относятся к «Обыкновенному читателю» и были написаны[16], когда я лежала в постели с гриппом. И вот, наконец, отправив сегодня последние правки, я сделала новый дневник и заканчиваю этот с тысячей извинений и зловещим предчувствием при виде всех оставшихся пустых страниц.

Далее Вирджиния начинает новую тетрадь (Дневник XIV). Титульный лист подписан:

Тависток-сквер 52

18 марта, среда.

За позор я уже, думаю, извинилась; между чаем и ужином просматриваю две книги, которые идут в печать; грипп и отвращение к перу[17].

В данный момент (у меня семь с половиной минут до ужина) я хочу отметить, что прошлое прекрасно, поскольку человек не осознает своих эмоций, когда испытывает их. Они раскрываются позже, поэтому у нас нет целостного ощущения настоящего – только прошлого. Это поразило меня на платформе в Рединге, когда я наблюдала, как Несса целовала на прощание Квентина[18]; он был смущен и немного взволнован. Я это запомню и дополню, когда отделаюсь от воспоминаний о спуске с платформы, о поиске автобуса и т.д. Вот так, я думаю, мы и зацикливаемся на прошлом.

Мы решили навестить детей в школе – молодых людей, я бы сказала. Джулиан[19] был заперт в «клетке» и в качестве наказания от мистера Элиота[20] раскатывал покрытие теннисного корта. (Тут я придумала историю о человеке, который мечтал купить поле; это желание поддерживало в нем жизнь; купив его, он умер.) Подошел мистер Годдард[21], и Джулиан крикнул: «Я тут до пяти», – как будто они оба студенты. В этом не было ничего школьного. Но как же ужасно быть мистером Годдардом и выходить в такой ненастный день (шел снег) на улицу, чтобы поприветствовать бегунов. Добежав до финиша, они тут же повалились на землю, и их накрыли пледами и куртками. На последнем круге они уже еле волочили ноги. Джулиан и Квентин проявили крайний цинизм и сказали, что никакого удовольствия в этом нет, но так надо. Перо царапает бумагу.

В четверг, 26 марта, Вулфы отправились с вокзала Виктория, по маршруту Ньюхейвен – Дьепп через Ла-Манш, в Париж, а затем ночным поездом добрались до Марселя и Кассиса, где остановились в отеле “Cendrillon”. Они вернулись в Лондон 7 апреля.

8 апреля, среда.

Только что вернулась из Кассиса[22]. Во время путешествия я частенько думала о том, как запишу здесь некоторые из своих бесчисленных ежедневных впечатлений. Но что же происходит по возвращении? Мы переодеваемся и ныряем в поток, а я одержима глупой идеей, что у меня нет времени садиться и писать или что нужно заниматься чем-то серьезным. Даже сейчас я лихорадочно колеблюсь, половину времени размышляя, но надо остановиться и выгулять Гризель [собаку]; я должна разобраться с американскими книгами[23]; правда в том, что мне необходимо попытаться выделить полчаса в день на ведение дневника. Дав ему и имя и место, я, возможно, приду к мысли – таков уж разум человека, – что это обязанность, которой нельзя пренебрегать ради других дел.

Я нахожусь под впечатлением, сложным, от возвращения домой с юга Франции в эту просторную мрачную мирную уединенность Лондона (так, по крайней мере, казалось прошлой ночью), полностью уничтоженную несчастным случаем, свидетелем которого я стала сегодня утром, и женщиной, прижатой автомобилем к ограде и еле слышно стонавшей «ой-ой-ой». Весь день мне мерещился ее голос. Я не побежала на помощь; к ней бросились все пекари и продавцы цветов. Меня не покидает жуткое ощущение жестокости и дикости мира; эта женщина шла в своем коричневом пальто по тротуару – и вдруг, как в кино, огромная красная машина переворачивается и приземляется прямо на нее, и слышится только «ой-ой-ой». Я как раз направлялась посмотреть новое жилье Нессы и на площади встретила Дункана, но поскольку он не видел аварии, то и моих чувств не мог представить себе ни в малейшей степени, да и Несса тоже, хотя она вспомнила несчастный случай, который произошел с Анжеликой[24] прошлой весной, и пыталась сравнить их. Но я заверила ее, что это всего-навсего случайная незнакомка в коричневом пальто, и мы достаточно спокойно осмотрели дом[25].

Со времени моей последней записи, а прошло несколько месяцев, умер Жак Равера[26], страстно желавший смерти; он прислал мне письмо о «Миссис Дэллоуэй», и это был один из самых счастливых дней в моей жизни. Неужели я и правда, наконец, чего-то добилась? Ну, конечно, это не идет ни в какое сравнение с Прустом[27], в которого я сейчас погружена. Особенность Пруста в том, что он сочетает в себе предельную чувствительность с предельным упорством. Ему нужны все до последнего оттенки окраса бабочек. Он прочен как кетгут[28] и мимолетен как жизнь бабочки. Думаю, он будет и влиять на меня, и выводить из себя каждым своим предложением. Как я сказала, Жак умер, и меня тут же начали захлестывать чувства. Я узнала об этом здесь в компании Клайва [Белла, см. Приложение 1], Би Хоу[29], Джулии Стрэйчи[30] и Дэди[31]. Но я больше не чувствую необходимости снимать шляпу перед смертью. Предпочитаю выходить из комнаты на полуслове, с незаконченной случайной фразой на устах. Вот какое впечатление произвела на меня смерть Жака – никаких прощаний и покорности, а просто шаг в темноту. Хотя для нее [вдовы] это ужасный кошмар. Мне лишь остается вести себя с ней естественно, но это, я полагаю, очень важно. Все чаще и чаще я повторяю слова Монтеня[32]: «Жизнь – вот что главное».

Я жду, чтобы понять, какую форму в итоге приобретет в моей голове Кассис. Там есть скалы. После завтрака мы обычно ходили посидеть на камнях и погреться на солнце. Л., как правило, сидел без шляпы и что-то писал на коленках. Однажды утром он нашел морского ежа – они красные, с шипами, которые слегка подрагивают. После обеда мы ходили гулять по холмам и в лес, где однажды услышали шум машин и обнаружили неподалеку дорогу на Ла-Сьота[33]. Повсюду были камни и крутые тропинки, а еще очень жарко. Как-то раз мы услышали громкий звук, похожий на птичье щебетанье, и я сразу подумала о лягушках. На лугах распустились неухоженные красные тюльпаны; все поля там напоминали небольшие угловатые ступеньки холма, разлинованные и окаймленные виноградными лозами; то тут, то там виднелись побеги фруктовых деревьев в красных, розовых и даже пурпурных бутонах. Дома тоже угловатые, белые, желтые и голубые, с плотно закрытыми ставнями; вокруг них – ровные дорожки и кое-где ряды левкоев[34]; повсюду – бесподобная чистота и завершенность. В Ла-Сьота огромные оранжевые корабли плавают по голубым водам в маленьких бухтах. Все эти бухты правильной круглой формы и окружены отштукатуренными бледными домами, очень высокими, облупленными и залатанными, со ставнями; возле одних виднеются горшки и клумбы с зеленью, возле других сушится белье; на каком-то крыльце сидела старуха и смотрела вдаль. На каменистом и голом, словно пустыня, холме сушились сети; на улицах играли дети, прогуливались и сплетничали девицы в выгоревших ярких платках и хлопчатобумажных платьях, мужчины убирали лишнюю землю с главной площади, чтобы вымостить ее камнем. Отель «Cendrillon[35]» – это белое здание с красной плиткой на полу, рассчитанное человек на восемь. Там были мисс Тугуд, мисс Бетси Робертс, мистер Гурни, мистер Фрэнсис и, наконец, мистер Хью Андерсон[36] и мистер Гарроу Томлин[37]. Все они заслуживают описания на несколько страниц. Да и атмосфера отеля навеяла множество идей, – такая холодная, безразличная, внешне любезная и порождающая очень странные взаимоотношения, как будто человеческая природа сведена к своего роду кодексу, который специально изобретен для подобных ситуаций, когда совершенно незнакомые люди собираются в одном месте и предъявляют права как члены одного племени. На самом деле мы постоянно общались, но в душу к нам никто не лез. А еще мы с Л. были даже слишком счастливы; как говорится, умереть сейчас…[38] Никто не скажет обо мне, что я не знала истинного счастья, хотя мало кто может ткнуть пальцем в конкретный момент или объяснить, что именно их осчастливило. Даже я сама, время от времени купаясь в счастье, могу лишь сказать: «Это все, чего я хочу». Ничего лучшего мне было не придумать, и я не без суеверия испытывала те же, наверное, чувства, что и боги, которые, придумав счастье, должно быть, завидуют ему. Хотя это не так, если счастье случайно свалилось вам на голову.

19 апреля, воскресенье.

Мы уже пообедали; сегодня первый по-летнему теплый вечер, а настроение писать покинуло меня, не успев посетить. Однако мои священные полчаса еще не истекли. Но если подумать, то я лучше почитаю дневник, чем буду писать о том, как отшлифовала кусок про мистера Ринга Ларднера[39]. Этим летом я собираюсь заработать на писательстве £300 и построить в Родмелле ванну с горячей водой. Но тьфу-тьфу – книги еще даже не вышли, а я уже волнуюсь, и будущее мое не определено. Что касается прогнозов – лишь «Миссис Дэллоуэй», вероятно, будет иметь успех (в «Harcourt» ее называют «замечательной») и разойдется двумя тысячами экземпляров. Но я сомневаюсь и скорее ожидаю медленного тихого роста славы, как это чудесным образом произошло после публикации «Комнаты Джейкоба». Мое положение рецензентки укрепляется, хотя еще не продано ни одного экземпляра [«Обыкновенного читателя»]. Но я не очень-то переживаю – если только чуть-чуть; мне, как всегда, хочется погрузиться в свои новые рассказы[40], но чтобы в глаза не отсвечивало зазеркалье, то есть Тодд[41], то есть Коулфакс[42] и др.

Как-то вечером приходил Литтон. Мне показалось, что он на закате жизни; у него очаровательная прямота духа, которой, как мне кажется, никто больше не владеет в таком совершенстве. Критичность разума у него тоже весьма существенна. Христом он, к своему разочарованию, заниматься не будет, ибо становится все более и более требовательным к материалу; говорит, что Христос не существовал, а был лишь плодом воображения; и так много уже известно, что собрать все это в одну книгу просто невозможно. А еще, похоже, отношения с Филиппом Ричи[43] идут на спад. Мы говорили о старых содомитах и их непривлекательности для молодых людей. Моя революция против содомии, как я и надеялась, разошлась по миру. Я немного тронута тем, что кажется их раскаянием и стремлением оправдать свои недостатки. Но если я не могу сформулировать мысль и лишь время от времени спорю с полковником Клайва, какой от меня толк?[44] Бледная звезда Содомита светила слишком долго. Джулиан категорически с этим согласен. Страстную пятницу[45] мы провели в Родмелле[46]; стояла июньская погода, и как же прекрасны были волнистые холмы; ах, но как же быстро я все забываю; какие, например, полутона, вероятно, неотличимые друг от друга, между чистыми цветами. Но это размышления для рассказа.

Вчера мы ходили на выставку Макса[47] с милым, потрепанным стариной-Ангусом, который кажется мне старшим братом, хотя он на 20 лет моложе. Мы вернулись к чаю (по мере того, как я пишу, на все это опускается тень прошлого – оно становится грустным, красивым, незабываемым) и съели много булочек, а потом обсудили Мерфи[48]. Увы, у нее вспыльчивый характер! Она невоспитанная дворняжка, лишенная обаяния; богемная прохвостка, внешне чем-то напоминающая ирландское рагу; полагаю, надолго она тут не задержится. А вот Ангус, несмотря на всю простоту, ведет себя как настоящий джентльмен; не настаивает и признает недостатки. Леонарду придется вырвать зуб в четверг. Я чувствую какую-то скрытую обиду: подозреваю, что она мысленно ведет им счет.

Сегодня вечером в наш подвал заходили Марджори[49] и ее Том[50], оба счастливые, по словам Л., и действительно, я считаю, что она должна наслаждаться всеми своими привилегиями: деньгами, едой, безопасностью, штабелями молодых людей и своим верным Томом, возможностью носить облегающие платья, поздними завтраками и вниманием. К тому же она милое надежное создание, и если бы я хотела кого-то видеть, то осмелюсь предположить, что это была бы она.

Все, чего мы хотим сейчас, так это ни с кем не видеться. Завтра я куплю новое платье. Здесь я замечаю, что становлюсь нервной и дерганой, а совесть велит читать мистера Ринга Ларднера, чтобы заработать свои 50 гиней[51].

20 апреля, понедельник.

Счастье – это иметь маленькую ниточку, на которую будут нанизываться вещи. Например, пойти к портнихе на Джадд-стрит или, скорее, подумать о платье, которое я бы могла заказать у нее, и представить, что оно уже сшито, – это и есть ниточка, которую как будто опускаешь в сундук с сокровищами, а достаешь с уже нанизанным жемчугом. Бедняжка Мерфи в смятении из-за вспыльчивости и резкости Леонарда – оба эти эпитета он, разумеется, отрицает. У нее нет ни драгоценной ниточки, ни сокровищницы; для нее вещи не нанизываются и не соединяются в очаровательные бусы, которые и есть счастье. А вот мои дни, скорее всего, будут наполнены им. Мне нравится эта лондонская жизнь в начале лета – прогулки по улицам и площадям, – а потом, если мои книги (забываю рассказать про памфлет[52] Л.) будут иметь успех, если мы сможем начать ремонт в Монкс-хаусе, и установить для Нелли радио, и поселить Скитсов [неизвестные] в коттедже Шанкса[53], и если, если, если… Что будет, так это интенсивное удовольствие, периодически сменяемое глубоким унынием. Плохие отзывы, не стоящие внимания, а потом вдруг восхитительный взрыв аплодисментов. Но на самом деле мне лишь хочется отдать £3 за пару сапог на резиновой подошве и гулять в них за городом по воскресеньям.

Если говорить о моем нынешнем душевном состоянии, есть только одна вещь, которая не подлежит обсуждению, – я наконец-то нашла свою нефтяную скважину, но не могу писать достаточно быстро, чтобы заставить ее бить ключом. Сейчас во мне бурлят по меньшей мере шесть рассказов, и теперь я чувствую, что готова облечь свои мысли в слова. Есть еще, конечно, множество препятствий, но я никогда прежде не чувствовала такого напора и спешки. Я верю, что могу писать быстрее, если писать значит выплескивать фразы на бумагу, а потом печатать их и перепечатывать – переделывать; писательский процесс сейчас напоминает скорее широкие мазки кистью, а пустое пространство я заполню потом. Неужели я могу стать интересной – не скажу великой, но известной – писательницей? Странно, но при всем моем тщеславии я до сих пор не очень-то верила в свои романы и не считала, что смогу в них выразить себя.

27 апреля, понедельник.

«Обыкновенный читатель» вышел в четверг[54]; сегодня уже понедельник, а я до сих пор не получила ни одного отзыва, ни в частном порядке, ни в прессе; это как бросить камень в пруд и увидеть, что воды сомкнулись над ним без малейшей ряби. Но я вполне довольна и волнуюсь меньше, чем когда бы то ни было, а пишу лишь для того, чтобы потом не забыть о чудесном прогрессе в написании своих книг. Я сидела в студии «Vogue», то есть у Бэков[55], в их логове, которое мистер Вулнер[56] построил себе для работы, и, возможно, именно там он думал о моей матери, мечтая, полагаю, на ней жениться. Сейчас мне кажется, что у людей множественная структура сознания, и я бы хотела исследовать сознание на вечеринке, сознание человека в платье и т.д. Мир моды Бэков, в котором миссис Гарленд[57] руководила процессом, – это, несомненно, целостный мир, объединяющий и защищающий людей от таких, как я, от чужаков. Эта множественная структура очень сложна (мне явно трудно подбирать слова), но мысленно я постоянно возвращаюсь к ней. Сознание на вечеринке, например, или сознание Сивиллы[58]. Его нельзя расколоть. Это нечто подлинное. Его надо сохранять целостным. И все же я не до конца понимаю, что хочу сказать*. Кстати, я собиралась написать Грейвсу[59], а потом забыла.

В пятницу, в 16:30, только представьте себе, стоит у двери, вытаращив глаза, мужчина в синей рубашке, без шляпы, с копной взъерошенных волос. «Миссис Вулф?» Я, опасаясь и подозревая, что это какой-то гений из «Nation», решивший излить душу, отвела его в подвал, где он сказал: «Я Грейвс». «Я Грейвс». Все уставились на него. Казалось, он несся по воздуху со скоростью 60 миль в час [≈ 96,5 км/ч] и вдруг ненадолго приземлился. Потом он поднялся наверх, а я, несмотря на всю свою хитрость, не догадалась заблаговременно вскипятить чайник. Бедный юноша – сплошной протест и позерство. Он как грубая копия Шелли[60], за исключением перекошенного носа и невнятных черт лица. Но осознание гениальности плохо сказывается на людях. Он задержался до 19:15 (мы собирались на «Цезаря и Клеопатру» – странную риторически-романтическую пьесу раннего Шоу[61]) и был наконец вынужден попрощаться, после того как описал нам свой образ жизни столь увлеченно, что и слова не вставишь. Он готовит, его жена убирает; четверо детей учатся в начальной школе; жители деревни снабжают их овощами; они обвенчались в церкви; его жена называет себя Нэнси Николсон[62], не хочет ехать в Гарсингтон и говорит, что заслужила дом просто так; на реке; в деревне с квадратной церковной башней; рядом, но не возле железной дороги – все это, понятное дело, он ей обеспечил. Называющая себя Нэнси Николсон делит друзей на овец и коз. Все это звучало для нас по-молодежному, особенно когда Грейвс вдруг выдал, что происходит из семьи настоятеля церкви, епископа, фон Ранке[63] и т.д. и т.п., только с одной целью: сказать, что презирает родственников. И все же, все же он милый простодушный пустоголовый молодой человек, но почему в наше время мы должны что-то кому-то доказывать? Ведь можно же было когда-то жить спокойно, без протестов. Возможно, я пыталась расположить его, так как это моя слабость. Л. был непреклонен. Потом нам предложили билет на кубковый матч, чтобы продолжить общение. Грейвс приехал в Лондон после шести лет отсутствия; в поездах его всегда укачивает; он гордится своей чувствительностью. Нет, я не думаю, что он напишет великие стихи. «Ну а вы что пишете?» Чувствительные тоже нужны; недоразвитые, запинающиеся заики, которые, возможно, облагородят свой собственный участок в Оксфордшире[64].

А в воскресенье у нас была первая прогулка – в Эппинг[65].

* Я имела в виду второе «Я».

29 апреля, среда.

Спешу (Мур[66] ждет), но должна зафиксировать факт длительного, эмоционального, довольно трепетного и волнительного визита Тома прошлым вечером; он сообщил нам о своем освобождении («Но я еще не подал заявление об увольнении») от банка; какое-то ниспосланное небесами назначение обеспечило его «четырьмя пятыми от нынешней зарплаты» и определенными «социальными гарантиями», которые вступят в силу в октябре следующего года – идет ли речь о леди Ротермир (которая стала «очень милой») или о четвертом издании журнала, он не уточнил. А еще у него есть на примете дом недалеко от Слоун-сквер, арендная плата всего £58, и Том мечтает начать жизнь с чистого листа, о чем он в одиночестве думал все свое свободное время на протяжении последних нескольких недель[67]. Он проанализировал свою жизнь и увидел, что его отношение к миру, особенно к Вивьен[68], стало скромнее, податливее, человечнее. Этот добрый, чувствительный, благородный человек обвиняет себя в том, что он типичный американский муж, а наедине (Л. ушел за почтой) рассказал, что исключительно по моему совету Вивьен ничего толком не делает по дому с июня прошлого года, только пишет! Затем он выступил в защиту того, чтобы не писать, и, углубившись в психологию жены, назвал это уловкой с ее стороны. Потом он, предупредив нас, что ему приходится тщательно выбирать выражения, спросил Л.: «Знаете ли вы что-нибудь о психоанализе?». Л. с присущей ему ответственностью ответил утвердительно, и тогда он поведал нам странную историю о том, как доктор Мартин заставил Вивьен задуматься о ее детском страхе одиночества, и теперь она не спускает с него, с Тома, глаз. Последние три месяца он сидел и мурлыкал у Вивьен в комнате, бедное бледное создание, а если ему приходилось отлучаться, то по возращении он обнаруживал ее в полуобморочном состоянии[69].

«Завтрашний день будет ужасен», – сказал Элиот, поясняя это тем, что он отсутствует дома уже три часа, с 20 до 23. Мы посоветовали другого врача. Но что именно поможет вылечить этот маленький нервный застенчивый комочек: врачи, здравый смысл, отдых, путешествие или какой-нибудь неизвестный радикальный метод, – одному богу известно. Элиот сказал, что у нее абстрактный, а у него исторический склад ума. В итоге я ощутила странное волнение от его визита и искреннего рассказа; каким-то образом это затронуло не только мое тщеславие, но и чувство человеческого достоинства. Симпатия и привязанность к нам, доверие Леонарду и то, что Элиот держался столь непринужденно, каким-то подсознательным образом, как он говорил, но не в разговоре, а мне лично, заставили меня похлопать его по плечу; не ахти какая забота, но это максимум, на что я была способна.

А теперь я немного волнуюсь по поводу «Обыкновенного читателя»; ни слова о нем ни от одной души; возможно, завтра будет рецензия в ЛПТ. Однако чувства мои явно поверхностны; за внешним волнением скрывается существенное спокойствие.

1 мая, пятница.

Это, как говорится, заметка на будущее. «Обыкновенный читатель» вышел 8 дней назад, а до сих пор нет ни одной рецензии, и никто не написал мне, не обсудил со мной книгу и вообще никак не дал понять, что знает о ее существовании, кроме Мейнарда, Лидии и Дункана. Клайв совершенно онемел; у Мортимера грипп и ему не до отзывов[70]; Нэнси [Кунард] видела, как он читал ее, но умолчала о его мнении; все указывает на отсутствие интереса и полный провал. Я только что миновала стадию надежды и страха, а теперь вижу, что мое разочарование уплывает вдаль, словно старая бутылка с запиской, а я готова к новым приключениям. Не стоит удивляться, если то же самое случится с «Миссис Дэллоуэй». Но мне надо написать Гвен[71].

4 мая, понедельник.

Вот температурная кривая книги. Мы ездили в Кембридж, и Голди[72] сказал, что считает меня лучшим из ныне живущих критиков; парализованный человек, Хейворд[73], в своей резкой неловкой манере спросил: «Кто написал ту необычайно хорошую статью о елизаветинцах, которая вышла два или три месяца назад в ЛПТ?». Я указала пальцем на себя. Итак, в «Country Life[74]» появилась одна насмешливая рецензия, ужасно слабая и невнятная, пытающаяся объяснить, что такое «Обыкновенный читатель», а другая, говорит Ангус, вышла в «Star[75]» и высмеивает обложку Нессы. Исходя из этого, я прогнозирую массу критики в том ключе, что я пишу невразумительно и странно; быть может, некоторый энтузиазм; медленные продажи и укрепление репутации. О да, репутация закрепится. Вот только у меня болит голова, и я не могу пойти с Ангусом на концерт, а Леонард устраивает Рэндаллу прощальный ужин[76], и какое же это облегчение – посидеть в тишине (избавление от обязательств – высшее счастье), и я бы хотела описать Пернель[77], Кембридж, Брейтуэйт[78] и Хейворда с постскриптумом о Томсоне[79]. Прекрасное место, полное, как и все сейчас, дуновений прошлого. Проходя мимо дома Дарвинов, я заметила ивы[80]; с растущей материнской нежностью, которая сейчас приходит ко мне, я там думала о себе; о Руперте[81]; потом пошла в Ньюнем и воодушевила миссис Палмер[82] разговорами о том, что Пернель выходит замуж за архиепископа.

Ничего не могу закончить; миссис Асквит[83] застряла как ком в горле; буду читать Мура до ужина и после него, пока не придет Леонард. Нет, я не хочу слушать Баха[84], так что, отдав билеты Ангусу, я обеспечила ему компанию в лице очаровательного молодого человека.

С Пернель было намного проще, чем раньше. Мы сидели у ее камина и сплетничали о смерти Кейт[85], которая еще за неделю до своего ухода гуляла с собакой; которая была совершенно замкнутой и напоминала скелет, мертвеца, ходившего с саркомой; никаких врачей. Никаких упоминаний и 58, кажется, сожженных коричневых дневников.

9 мая, суббота.

Только что вернулась из театра «Chiswick[86]», где вместе с Лидией и Бертой Рак[87] смотрела греческую пьесу; прекрасный весенний день, все деревья по пути через парк зацвели; это мимолетное путешествие напомнило мне прогулку с Нессой, Клайвом и Тоби[88], с которым мы в один голос назвали Гайд-парк «урбанистическим».

Что касается «Обыкновенного читателя», то в ЛПТ было почти две колонки рассудительных и разумных похвал – ни то ни се – такова моя судьба в «Times». А Голди пишет, что, по его мнению, «это лучшая критика на английском языке – юмористическая, остроумная, глубокая»[89]. Мои критики ударяются в крайности или называют меня посредственной – такая вот судьба. И то же самое ждет скоро «Миссис Дэллоуэй».

Я измучилась и вымоталась сидеть рядом с моржихой Салли Онион, которая распаляется при виде танцующих молодых людей. Прошлой ночью у нас был скудный ужин с Сэнгерами[90], чей посредственный комфорт и вкус меня огорчают; ох, немного эстетики в жизни им бы не помешало, как сказала бы Берта Рак – бесстыдная женщина, которую поселили в непристойном доме в Южном Кенсингтоне; она напоминает всадницу в бледном батисте с гвоздикой, а еще у нее выраженные передние зубы с красным гребнем десны на них. Малышка Лидия мне понравилась; как работает ее разум? Она словно парящий жаворонок, ведомый каким-то великим инстинктом; полагаю, у нее прекрасная натура, обретающая форму в руках Мейнарда.

Вчера вечером у нас были Морган[91] и Брейс[92]; Морган умолял Леонарда приехать в гости; я хотела добавить, что его прооперировали из-за перелома кости запястья, но сейчас…

14 мая, четверг.

Первый день лета, распускаются листья, и Тависток-сквер почти вся в зелени. Ох, как, должно быть, хорошо за городом, где некоторые из моих друзей к тому же читают сейчас «Миссис Дэллоуэй»[93].

Я планировала больше писать о судьбе своих книг. «Обыкновенного читателя» мало покупают, зато много хвалят. Мне было очень приятно открыть сегодня утром «Manchester Guardian[94]» и почитать мистера Фоссетта[95] о мастерстве ВВ – о сочетании блеска и честности с глубиной и эксцентричностью. Вот если бы так написали в «Times», но они мямлят, словно люди, говорящие с набитым ртом. Я ведь рассказывала, что в «Times» мне посвятили почти две невнятные колонки? Но вот что странно: я, признаться, совсем не нервничаю из-за «Миссис Дэллоуэй». С чего бы это? Если честно, мне впервые скучно при мысли о том, как много придется говорить о своих книгах летом. Правда в том, что писать – это глубокое удовольствие, а быть прочитанным – поверхностное. Сегодня я вся на взводе от желания отбросить журналистику и приступить к роману «На маяк». Он будет довольно коротким; нужно полностью раскрыть характер отца и матери, Сент-Айвс, детство и все обычные темы, которые я обычно пытаюсь вместить: жизнь, смерть и т.д. Но в центре будет отец, сидящий в лодке и декламирующий «Поодиночке гибнем мы в клубящихся пучинах тьмы»[96]. Однако надо повременить. Сначала я должна написать несколько маленьких рассказов, а «На маяк» пускай настаивается и занимает мысли между чаем и ужином, пока не будет готов к написанию.

Вчера был день бесконечной болтовни – с Дезмондом[97] после доктора Лейса[98], с лордом Оливье[99] после Дезмонда, с Джеймсом[100] и Дэди в завершение, а у Л. в это время было множество, я забыла сколько, переговоров по поводу издательства и в придачу комитетов. Лига Наций процветает (Иннес[101], я имею в виду). Но я хотела описать милого старину Дезмонда, которого я была рада снова увидеть; он протянул мне обе руки, а я усадила его в кресло, и мы проговорили до семи вечера. Он довольно изможденный и постаревший, смутно, я полагаю, чувствующий, что в свои 45 лет у него нет особых достижений, кроме детей, которых он обожает: пишущего Микки[102] и Дермода[103] с Рэйчел[104], играющих на флейте и фортепиано. Все отношения Дезмонда с людьми очень плодотворны, но, как сам он сказал о Хаусмане[105], «боже, не дайте ему бросить зерновую биржу[106] и заняться литературой!». В течение пяти лет я слушала его размышления о пятидесяти разных статьях, о множество старых бумаг, пылящихся в ящиках, а теперь – о Джеффри Скотте[107], которого повысили, чтобы тот написал о Донне[108]; Дезмонд собирался сделать это еще в 1912 году. Помню, как он давал обещание на Брунсвик-сквер. А я говорила, что мне не терпится подержать книгу в руках и прочесть ее от корки до корки, и Дезмонд был очень тронут, поскольку одних только детей недостаточно; каждый мечтает сделать что-то исключительно своими руками, а 5 ящиков пыльных бумаг изрядно потрепались и сгнили за 45 лет. А еще он с энтузиазмом хвалил «Обыкновенного читателя» и собирается выпустить рецензию[109]. Так мы и болтали обо всем подряд: о Вернон Ли[110] с ее дешевыми вычурными кольцами, идиоматическим итальянским и злобными взглядами, из-за которых она не осмеливается писать мемуары; о спускавшейся по ступенькам театра Лилли Лэнгтри[111] и о ее маячащей сзади дочери[112] – «красота, поразившая в самое сердце»; а еще о Логане[113] и Оттолин[114], о рецидиве рака Элис[115] – «самой несчастной на свете женщины». У Логана под боком новая миссис[116] Бертран Рассел[117], так что соседство с Оттолин его просто добьет, однако он, как дурачок, ничего толком не пояснял, а только жаловался, что Оттолин разрушит деревенский покой Челси, что, разумеется, ее возмущает. Во всем этом Дезмонд выступает в роли платежеспособного посредника, добротой и здравым смыслом которого просто пользуются. Что еще мы обсуждали? Быть может, Елизаветинцев? Феникса; огромный рот и маленькое тело бедняжки Рэй Литвин[118]; потом вернулся Л., а я как раз успела прогуляться по площади перед званым ужином; и Дэди, и Джеймс, оба были очень веселы и приветливы, а к Дэди я, кстати, очень привязалась – такой он чувствительный и нежный, а в один прекрасный день он возьмет себя в руки и станет менее зыбким. Время шло, и он действительно все более серьезно и взволнованно говорил о своей диссертации[119], о том, как поэты используют слова и фиксируются на каком-нибудь одном, наполняя смыслами и символами. Вот только эти ученые хотят понять книги через их написание, а не через прочтение.

В следующий раз надо не забыть написать об одежде, если, конечно, будет желание. Моя любовь к вещам очень волнует меня, но только это не любовь, а нечто такое, в чем я еще хочу разобраться.

15 мая, пятница.

Две негативные рецензии на «Миссис Дэллоуэй» («Western Mail[120]» и «Scotsman[121]»); невразумительно, не искусство и т.д., а еще пришло письмо от молодого человека из Эрлс-Корта[122]. «На этот раз у вас получилось – вы ухватили жизнь и уместили ее в книгу…» Пожалуйста, простите мой порыв, но дальнейшее цитирование излишне, да и это писать не стоило, если бы только не шум в голове. Но чем он вызван? Внезапной жарой, полагаю, и ритмом жизни. Нельзя мне смотреть на свои фотографии. А еще я обедала с Дезмондом и читала журналистику этого старого доброго Филина. Дело в том, что его статьи не бьют в цель. А вот мы с Литтоном, может, и не умнее, и не пишем лучше, но в нас есть напор, который делает статьи цельными. И все же у Дезмонда есть интересные мысли, которые можно оставить, да и сам он становится очень щепетильным и иррациональным, когда думает об этом, а мне важно, чтобы он был доволен. Итак, мы пообедали в гриль-баре «Connaught Rooms[123]», где другие люди ведут деловые переговоры, выпили бутылку вина и покопались в грязном белье, как он это называет. Дома я обнаружила, что из «Vogue» прислали еще фотографии: одна нужна для «T.P.», вторая для «Morning Post»[124]. «Обыкновенный читатель» продается по 2–3 экземпляра в день.

В этом Лондоне предзакатных тонов мы собираемся на спектакль. Но журналистика – это, конечно, зло. Как почитаю ее, так не могу писать. Нет времени – надо переодеться, а об одежде я напишу на днях.

17 мая, воскресенье.

Телеграмма от Рэймонда из Парижа – «только что прочел “Миссис Д.”, очень красиво» – и очень хорошая, откровенная, всецело хвалебная рецензия на «Обыкновенного читателя» в «Observer[125]» – «ни один ныне живущий критик…» и т.д. Но дело не только в тщеславии, я записываю это из любопытства; прослеживаю судьбу книги. Чье мнение я действительно жду с трепетом (преувеличение), так это Моргана. Он скажет что-нибудь поучительное.

Только что вернулась (все мои записи здесь начинаются именно так) из Саттона[126]. О, стоит по-настоящему летняя погода – так жарко, что невозможно гулять под солнцем, и весь Лондон – даже Лавендер-Хилл в Ламбете[127], который заметно выжжен, – преобразился. У нас была плохая прогулка по гаревой дорожке[128] c манящими к себе мягкими тропинками, по которым мы не могли пройтись из-за лекции Л. в полурелигиозном святилище с гимнами, молитвами и главой из Библии. Весь Саттон что-то напевал: мягкие напряженные звуки человеческой [пропущено слово] разносились вокруг сидевшей меня; я была тронута и растрогана этим; мир так прекрасен – «Божий дар нам», как сказал председатель, который, бедняга, казалось, ни разу в жизни ни секунды не испытывал счастья. Все это мне очень знакомо, поэтому я иногда представляю себе человечество огромной накатывающей волной – везде одинаковой, я имею в виду; здесь те же эмоции, что и в Ричмонде. «Пожалуйста, выпейте чаю… Нам будет обидно, если вы не примете наше гостеприимство». Мы, разумеется, принимаем, и закипает уже знакомое причудливое варево человеческого общения; люди выглядят и шутят одинаково, а потом приходят к этим странным поверхностным соглашениям, которые, если хорошенько подумать, сохраняются и широко распространены – в джунглях и пустынях, в жизни и смерти – и вовсе не поверхностны, а довольно глубоки, я думаю. Домой мы вернулись за шиллинг на автобусе, как обычно петлявшем по переулкам, мимо ферм, вдоль ручьев, бегущих между виллами и выжженными солнцем желтыми или черными автомобильными дорогами. Маленькая девочка в автобусе спросила у своей мамы, сколько дюймов в миле. Мать адресовала вопрос мне. Я ответила девочке, что она пойдет в школу и там все расскажут. «Но она уже ходит, – сказала мать. – Ей семь лет, а ему (ребенку у нее на коленях) три года». В итоге я отдала им два оставшихся печенья, а маленькая девочка (видите, сколько во мне эгоизма) с ее яркими азартными глазами и стремлением постичь всю вселенную напомнила мне меня, когда я сама задавала вопросы матери. Мы увидели Ламбет[129], и я представила себе священнослужителей, резвящихся в роще, довольно густой; пересекли Вестминстерский мост; полюбовались зданиями Парламента и их ажурно-резным видом; миновали Кенотаф[130], который Л. скомпрометировал тем, что просидел в шляпе всю дорогу до самого Уайтхолла; и вернулись домой, встретив негра-джентльмена в прекрасном жилете с «ласточкиным хвостом», котелке и с золотой тростью; о чем, интересно, он думал? О наложенном на него проклятье, проявляющемся каждый раз, когда он поднимает руку и видит, что она черная, как у обезьяны, снаружи и оттенка телесного цвета внутри?

Вчера мы пили чай с Маргарет[131] в ее новом доме. Там три тополя, а за ними церковь Святого Павла. Но я не хочу больше жить в пригороде. Мы сидели, и я дразнила ее, а Маргарет меня, вот только она немного обиделась, покраснела, а потом побледнела, как будто внутри она гораздо мягче. Маргарет строга к Лилиан[132], которая живет в маленькой комнате и которой запрещено сажать цветы, о чем та говорила с горечью, поскольку это беспокоит Маргарет, равно как и то, что сад стоит неухоженный. От этих забот она отвлекает себя книгами Этель М. Делл[133] и Диккенса[134]. «Почему, – спросила она, – персонажи Диккенса похожи на настоящих людей, если он мог создавать своих собственных?». Интересная, на мой взгляд, критика. Мы очень хорошо ладим, в основном благодаря моей дикости и безрассудности, полагаю; я очень люблю и жалею ее, ведь как это ужасно – «выйти на пенсию в 60 лет»; что делать-то – сидеть и смотреть на тополя? Более того, она сказала, что однажды «пошла на компромисс»; отец мешал ей работать; теперь она, похоже, о многом жалеет, например о том, что очень мало путешествовала и не отстаивала до конца свои взгляды. Да и Лилиан ее раздражает сильнее, чем могло бы быть. Но и без этого проблем предостаточно.

Пришло время ужина. Я должна ответить некоторым из своих почитателей. Никогда еще я не чувствовала подобного восхищения, но уже завтра пренебрежение вернет меня с небес на землю.

20 мая, среда.

Ну вот, Морган в восторге. Как гора с плеч. Говорит, что лучше, чем «Джейкоб»; он был скуп на слова, поцеловал мне руку и, уходя, сказал, что ужасно доволен и очень счастлив (или что-то в этом роде). Он думает – нет, не буду вдаваться в подробности; я еще много чего услышу, а он говорил лишь о том, что стиль стал проще, и теперь больше похоже на то, как пишут другие.

Вчера вечером я ужинала с Ситуэллами[135]. Эдит – старая дева. Я никогда об этом не задумывалась. Мне она казалась суровой, непреклонной и жуткой; с жесткими взглядами. Ничего подобного. Думаю, она немного суетливая, очень добрая, прекрасно воспитанная и немного напоминающая мне Эмфи Кейс[136]. Эдит уже тоже немолода, почти моя ровесница, робкая, вызывающая восхищение, легкая и бедная, и она скорее нравится мне, чем восхищает или пугает. И все же я очарована ее творчеством, а от меня такое редко услышишь; она умеет слушать, но не чистить ковры; есть в ней сатирическая жилка и некоторая красота. Как же приукрашивают известных личностей! Какими же невосприимчивыми становятся люди к своим взлетам и падениям! Но Эдит скромна; до 27 лет она жила в одиночестве возле парка и поэтому не описывала ничего, кроме видов и звуков; потом переехала в Лондон и теперь пытается привнести немного эмоций в свою поэзию – все это я подозревала и возлагаю на нее большие надежды. Затем она рассказала, как ей не терпелось писать для издательства и что это всегда было ее мечтой. Сложно представить более компромиссного и менее сурового человека, чем она, особенно с ее странной внешностью, насмешливой улыбкой старой девы, полузакрытыми глазами, длинными волосами, нежными руками с огромным кольцом, изящными ножками и парчовым платьем голубого и серебристого цветов. В ней нет ничего от протестанта, памфлетиста или новатора – она, скорее, кажется благовоспитанной викторианской старой девой. Так что мне надо освежить в памяти ее тексты. На ужине были Фрэнсис[137], Рэймонд [Мортимер], Уэйли[138] и маленький американский лягушонок по фамилии Таун[139], напившийся и ставший очень любвеобильным. Во всех трех Ситуэллах чувствуется породистость; мне нравятся их длинные носы и гротескные лица. Что касается дома, то Осберт в душе английский эсквайр-коллекционер, только собирающий бристольское стекло, старомодные тарелки и викторианские футляры с колибри, а не лисьи хвосты и оленьи рога. Все его комнаты завалены этим. Осберт мне тоже нравится. Но почему Ситуэллов считают смелыми и умными? Почему они стали посмешищами в мюзик-холлах и литературными поденщиками?

Говорили мало; после ужина все общались легко и непринужденно; Фрэнсис охал; Уэйли был мрачен и сдержан, а я – снисходительна к комплиментам. Завтра выйдет ЛПТ и тогда (тут вошел Л. и рассказал мне о Р. Макдональде[140] на собрании Лейбористской партии).

1 июня, понедельник.

Банковский выходной[141], и мы в Лондоне. Мне немного надоело писать о судьбе своих книг, но обе вышли в свет, а дела у «Миссис Дэллоуэй» идут на удивление хорошо. Продано уже 1070 экземпляров. Мнение Моргана я записала; Вита[142] в сомнениях; Дезмонд, с которым я часто вижусь из-за его книги, перечеркнул все имеющиеся похвалы, сказав, что Логан считает «Обыкновенного читателя» достаточно хорошим, но не более того. У Дезмонда есть аномальная способность вгонять людей в уныние. Странным образом он умудряется притуплять вкус к жизни; я люблю Дезмонда, но его уравновешенность, доброта и юмор, которые сами по себе божественны, каким-то образом лишают все блеска. Чувствую, это касается не только моей работы, но и жизни в целом. А вот миссис Харди[143] пишет, что Томас[144] «с превеликим удовольствием» читает «Обыкновенного читателя». Если не считать Логана, этого прожженного американца, то получается, что меня все хвалят. К тому же книгами интересуется и «Tauchnitz[145]».

Сейчас мы рассматриваем возможность нанять вдову по фамилии Смит, сестру Джонс[146]; это избавит нас от бедняжки Мерфи, но лучше не сентиментальничать по поводу нее, а нанять спокойную и волевую женщину-профессионала – именно такая позволит нам двигаться вперед. Ангус немного вялый – но не то чтобы мы, спешу заметить, на него жаловались, – а вот Мерфи темпераментная, неопрятная, неряшливая и раздражительная, когда дело касается бухгалтерии.

Неделю назад мы пережили грандиозное вторжение: к нам нагрянули Оттолин, Джулиан[147], Филипп[148] и Гаторн-Харди[149]. Оттолин была очень любезной, а из-за привычки и давности отношений я, вероятно, тоже испытываю к ней настоящую привязанность. Но как мне анализировать свои чувства? «Мне все нравятся», – сказала я на днях в доме 46. Дункан ответил, что ему тоже все нравятся и что люди каждый раз открываются с новой стороны. Это было за ужином, во время знакомства с мисс Уорнер[150], новой поэтессой «Chatto & Windus[151]», и действительно, у нее есть некоторые достоинства – думаю, вполне достаточные, чтобы я потратила на ее книгу 2,5 шиллинга. Сегодня солнечный, с переменной облачностью день, и, когда мы слушали, стоя в Гайд-парке, социалистов, этот хитрый еврей Леб[152], врывающийся в мою жизнь раз в 10 лет, тронул нас за плечи и сделал две фотографии, измерив расстояние черной лентой, которую ему дала жена. Обычно он велит держать один конец возле сердца, но это шутка. Он слонялся по Ковент-Гарден, фотографируя певцов, и пообедал в 14:30. Я спросила, профессионал ли он, и это задело его гордость; он признался, что проявляет к делу большой интерес и что у него большая коллекция.

Вчера приходил Том, куда более серьезный, не такой раскрасневшийся от эмоций и склонный слишком подробно, как по мне, описывать состояние кишечника Вивьен. Мы оба чуть не рассмеялись – то у нее странное ребро, то большая печень и т.д. Но куда важнее, что Том станет редактором нового ежеквартального журнала, который осенью запустит какая-то старая компания, и все его труды достанутся им – для нас это удар[153].

Он ни слова не сказал о моих книгах. Я же с огромным достоинством не стала расспрашивать. Люди часто не читают книги неделями. В любом случае я тоже ненавижу высказывать свое мнение.

5 июня, пятница.

Пишу, чтобы избавиться от сильной депрессии, оставшейся после Дезмонда. Почему так происходит? Хотя я только что придумала прекрасную метафору для него: он как волна, которая никогда не разбивается о берег, а качает тебя то в одну сторону, то в другую, и парус развевается на мачте, и солнце ударяет в голову, – все это результат ужина и разговоров до трех часов ночи с Элизабет Бибеско[154], с которой я вчера пила чай. Она толстая домохозяйка, причем отличная, бойкая, экономная, совершенно лишенная нервов, воображения или чувствительности. Но какая же хорошая хозяйка; как она ведет бухгалтерию; какая прекрасная деловая женщина; какой чудесной она была бы трактирщицей: поддерживала бы порядок, развлекала бы посетителей, отпускала бы свои довольно непринужденные шуточки и замечательно смотрелась бы за барной стойкой со сложенными на груди руками*, со всеми своими сверкающими фальшивыми бриллиантами, с маленькими поросячьими глазками, широкими пышными бедрами и круглыми щеками. Это еще одухотворенный портрет Бибеско; правда в том, что она лежит в постели, вся в зеленом крепдешине, с настоящими бриллиантами на пальцах, накрытая шелковым одеялом, и думает, что ведет великолепные разговоры с самыми интеллектуальными людьми Лондона (так оно и есть): с Дезмондом, Мортимером и беднягой Филиппом Ричи. И я была немного зла, что пожертвовала ради нее квинтетом Моцарта[155], от которого получила бы тонну чистого удовольствия вместо смешанных чувств на завтрак. Но в этом тоже есть своя прелесть. Там был старый Асквит[156] [конец записи] (*руки в боки)

А потом меня разозлила Нелли, но я справилась с этим, потратив £50 на очарование. И теперь думаю (как это трагично – размахивать кулаками после драки), что надо было сказать: «Если ты каждый день видишься с Лотти, почему у меня не должно быть друзей?». Только я не могу, а она ревнует, это правда. Но в следующий раз обязательно скажу… А поссорил нас визит миссис Мэйр[157]; «опять у нас званый ужин, опять люди». Были также Вита, Эдит Ситуэлл, Морган, Дэди и Китти Лиф[158]; старушка Вита подарила мне целый куст люпинов и казалась очень неотесанной и неуклюжей, в то время как Эдит напоминала римскую императрицу, такую суровую, властную и все же с юмором торговки рыбой, слишком строгую в отношении своей поэзии и готовую навязывать свое мнение, чрезвычайно довольную комплиментами Моргана (а вот Виту он ни разу не похвалил, и та сидела обиженная, скромная, молчаливая, словно школьница, которую отругали за оценки).

8 июня, понедельник.

Самый жаркий июнь на моей памяти. Не принимайте это всерьез – просто очень жарко. Вчера мы навестили Карин[159]. Еще там была Ирен[160] со своим Филом[161]. Я слишком сонная, чтобы описывать ее, так как встала без четверти шесть утра. Ирен немного располнела, у нее второй подбородок, выразительный нос и «гусиные лапки» вокруг глаз морского сине-зеленого цвета, а еще пристальный взгляд постаревшего человека. Все ее отличительные черты на месте: прямолинейность, откровенность, приверженность идеалам, любовь к приключениям, – но это уже не привлекает, как раньше. В действительности она стала банальной, закостенелой, суровой; голос у нее дерзкий, а черты лица грубые. Ко мне и к «Блумсбери» она отнеслась с настороженностью, зато боготворила Леонарда и считала, что он может быть очень полезен для Фила, и мы оба заподозрили последнего в намерении стать министром иностранных дел при следующем лейбористском правительстве. Мне больше всего понравилось, когда она говорила о греческих крестьянах, – возможно, эта ее сторона еще сохраняет некоторое очарование. Но она все говорит, говорит, говорит; энергично пробивает себе дорогу в какое бы то ни было будущее, хочет, как по мне, наладить связи, стать великой хозяйкой и знать нужных людей, но вместо этого испытывает ужас перед успехом и хочет сохранить Фила неиспорченным. Еще она, по-моему, мечтает оставаться владычицей мужских сердец и немного возмущена тем, что возраст ей этого не позволит и, собственно, уже не позволяет. Она, как обычно, заговорила о Дезмонде и призналась, что ей ужасно хочется «насолить Молли[162] – этому слишком положительному персонажу», а потом чуть было не вывела Л. из себя, спросив его, что он думает о характере каждого политика.

Да, она поизносилась: покрытие сошло, а под ним – холодность и заурядность. Нет нужды говорить, что на меня накатили первобытные эмоции, главным образом от звука ее голоса и вида ее рук, вероятно, напоминающих материнские, но в целом я чувствовала сильную вялость, неспособность поддержать разговор и потому дискомфорт. Я уже молчу про грязный Ист-Энд, шептавшую сиплым голосом женщину и ужасно ухабистый путь домой по раскаленной дороге. Такси не приехало, и нам пришлось две ночи подряд слушать, как добрый и чистый сердцем Фил, принципиальный, способный и атлетичный, допоздна читал Ирен вслух.

14 июня, воскресенье.

Постыдное признание: сейчас утро воскресенья, начало одиннадцатого, а я вместо романов и рецензий пишу дневник, и нет у меня никаких оправданий, кроме состояния рассудка. После написания двух книг просто невозможно сосредоточиться на следующей; к тому же есть еще письма, разговоры и рецензии, и все они распыляют мое внимание. Я не могу успокоиться, взять себя в руки и выключиться из жизни. Написала шесть коротких рассказов, неаккуратно выплеснула их на бумагу, зато довольно основательно, как мне кажется, продумала «На маяк». Обе книги пока пользуются успехом. В этом месяце продано больше экземпляров «Дэллоуэй», чем «Джейкоба» – за год. Думаю, мы дойдем до отметки в 2000 штук. «Обыкновенный читатель» на этой неделе тоже принес прибыль. Пожилые джентльмены пишут мне длинные восторженные письма.

Мощная, грузная, голубоглазая пятидесятилетняя женщина, миссис Картрайт[163] хочет стать преемницей Мерфи, а Мерфи хочет остаться. Как же люди стремятся работать! Какая огромная сила притяжения у очень небольших сумм денег! Но я не знаю, какое мы примем решение и чем будем руководствоваться. Здесь я с неослабевающим, поистине детским обожанием полагаюсь на Леонарда. Пока мы с Ангусом будем изворачиваться и колебаться, Л. спокойно и уверенно решит вопрос. Я доверяю ему как ребенок. Проснувшись сегодня утром, я была немного подавлена тем, что «Миссис Дэллоуэй» вчера никто не купил и что вечером к нам приходили Питер[164], Эйлин Пауэр[165], Нол[166] и Рэй[167]. Для нас это был тяжелый труд, а мне с моим ожерельем из стекляруса за фунт не сделали ни одного комплимента, а еще у меня болело горло и текло из носа, скорее всего из-за погоды, и можно сказать, что я прижалась к ядру своей жизни, суть которой заключается в абсолютном комфорте с Леонардом, и нашла столько радости и спокойствия, что утром я ожила и начала все с чистого листа, почувствовав себя совершенно неуязвимой. Думаю, огромный успех нашей жизни связан с тем, что наши сокровища спрятаны, или, вернее, счастье заключается в настолько простых вещах, что никто не может на него посягнуть. То есть, если человек с удовольствием ездит на автобусе в Ричмонд, сидит на лужайке, курит, вынимает из ящика письма, проветривает шубу из сурка, расчесывает Гризель, готовит мороженое, открывает письма, садится с кем-то после ужина бок о бок и говорит: «Братец, тебе хорошо?», – ну, что может помешать этому счастью? И ведь каждый день полон таких моментов. Если бы мы зависели от речей, денег или приглашений на вечеринки… Это, кстати, напомнило мне об отвратительной вечеринке, которая была на днях у Оттолин. Почему я все время разговаривала с Хелен Анреп[168]? Отчасти потому, что меня немного раздражает обилие молодых людей. Скажем прямо, светская львица из меня никакая. При всем моем тщеславии я становлюсь немного циничной, иначе почему мне так не нравится восхищение Тернеров[169], Китчинов[170] и Гаторнов-Харди? Женщины обычно более отзывчивы. Они создают особую атмосферу. Но гостеприимство Оттолин износилось до дыр. Гости сидели далеко друг от друга, и было ощущение звука тикающих часов, а Оттолин все твердила, что это полный провал, и не знала, как исправить ситуацию.

Теперь я должна ответить Джеральду Бренану[171] и прочесть «Гэндзи[172]», потому что завтра получу еще £20 от «Vogue». А я говорила, что Сивилла меня забыла? Из Сивиллы она опять превратилась в леди Коулфакс. Уже месяц никаких приглашений.

16 июня, вторник.

Это конец моей утренней изнурительной работы над «Гэндзи»; рецензия выходит из-под пера слишком вольготно и должна быть ужата. «Дэллоуэй», как и «Джейкоб», уперлась в какую-то невидимую стену общественности и почти не продается вот уже три дня. Однако друзья в восторге – искренне, я полагаю, – и готовы провозгласить меня успешным, заслуженным, триумфальным автором этой книги; Клайв, Мэри, Молли и Роджер последними вошли в ряды моих союзников. Думаю, мы продали 1240 экземпляров, так что волна распространилась дальше, чем от «Джейкоба», и, похоже, до сих пор есть рябь.

Сегодня вечером у Леонарда банкет, праздник братьев-апостолов, и, вероятно, их здесь будет даже слишком много. «Почему люди изобретают все эти способы самоистязания?» – это то, что он скажет в качестве председателя и спикера[173]. Старина Литтон, как мне напомнили, давно выпал из нашей жизни. Ни слова о моих книгах; никаких визитов после Пасхи. Мне кажется, что когда у него появляется новая любовь, а в данном случае это Ангус, то Литтон становится мрачным как туча; он чувствует себя нелепым, неловким, и ему не по душе компания старых циничных друзей вроде нас. По правде говоря, когда я слушаю рассказы Ангуса о муках, мольбах и отчаянии Литтона, меня немного тошнит. Он вызывает у молодых людей только жалость и смех, и в этом его обнажении есть что-то маразматическое, а любовные похождения и вовсе приводят его в общество наиболее равнодушных и неталантливых посредственностей; ничего, что стимулировало бы его разум или вдохновляло. Взять хотя бы бедного немощного Филиппа [Ричи], который точь-в-точь похож на итонского мальчишку в итонской куртке, – хочется дать ему монетку на мороженое.

«Вот его слова» – это напомнило мне, что я должна вернуться к «Дэвиду Копперфилду»[174]. Бывают случаи, когда все шедевры не более чем бренчание на расстроенном инструменте. Подходящее настроение для чтения – редкое и своеобразное удовольствие, такое же сильное, как и любое другое, но читать без него – это сущая пытка.

18 июня, четверг.

Нет, Литтону не нравится «Миссис Дэллоуэй», и, что странно, я люблю его еще сильнее за то, что он сказал, и совсем не расстроена. Он говорит, что между орнаментом (невероятно красивым) и сюжетом (довольно посредственным или незначительным) есть диссонанс. По его мнению, проблема во внутренних противоречиях самой Клариссы, которую он считает неприятной и ограниченной; я же то смеюсь над ней, то всецело защищаю, принимая, что любопытно, удар на себя. Итак, книга, на мой взгляд, не кажется целостной, хотя Литтон утверждает обратное и говорит, что в некоторых местах она чрезвычайно хорошо написана.

– Гениально – иначе и не скажешь – это слова Литтона!

– Кто знает, смогу ли я себя превзойти.

– Но это гениальнее, чем все предыдущее, – сказал он, – просто ты, видимо, еще не до конца овладела своим методом. Не надо ограничивать себя рамками, добавь безумия и фантастичности, как в “Тристраме Шенди[175]”.

– Но тогда я рискую упустить эмоции, – ответила я.

– Да, – согласился он, – тебе нужно отталкиваться от реальности. Бог его знает, как это лучше сделать.

Однако Литтон считает, что я в начале пути, а не в конце. Еще он сказал, что «Обыкновенный читатель» божественен, классика; а вот «Миссис Дэллоуэй», боюсь, бракованная вещь. Он сказал, что там все очень личное и, вероятно, устаревшее; думаю, есть в его словах доля правды. А ведь я помню ту ночь в Родмелле, когда я была готова бросить книгу из-за Клариссы, показавшейся мне в каком-то смысле бутафорией. Тогда я придумала ей воспоминания. Хотя, наверное, некоторое отвращение все равно сохранялось. И вот то же самое касалось моих чувств к Китти[176], хотя персонажи могут нравиться и не нравиться независимо того, как хорошо они проработаны, если только происходящее по сюжету не обесценивает их. Но меня это не задевает и не угнетает. Странно, что, когда Клайв и другие (их несколько) называют книгу шедевром, я не испытываю особого восторга, но, когда Литтон тыкает пальцем в недочеты, я вновь обретаю свой рабочий боевой настрой, что для меня вполне естественно. Я не считаю себя успешной. Мне больше нравится ощущение деятельности. Продажи упали до нуля на 3 дня, а сейчас потихоньку возобновляются. Я буду более чем довольна, если мы продадим 1500 штук. Пока их 1250.

* 20 июля. Продано примерно 1550 штук.

27 июня, суббота.

Очень холодный день после промозглого ветреного вечера накануне, когда на пикнике в саду Роджера были зажжены все китайские фонарики. Как же я не люблю себе подобных. Просто ненавижу. Обхожу стороной. Позволяю им разбиваться об меня, словно грязным каплям дождя. Я больше не могу найти в себе энергию, с помощью которой я бы могла подступиться к одной из тех безжизненных бледных оболочек, проплывающих мимо или, вернее, застрявших среди скал, чтобы заполнить ее собой, пропитать, взбудоражить и, наконец, оживить, воскресить в ней жизнь. Когда-то у меня был такой дар и страсть к этому делу, отчего вечеринки становились веселыми и заводными. А теперь я просыпаюсь рано утром и больше всего радуюсь дню, который проведу в одиночестве; дню, когда можно делать что хочешь: немного попечатать, безмятежно погрузиться в глубоководье собственных мыслей и поисследовать внутренний мир, а потом, вечером, наполнить его водами Свифта. Я собираюсь написать о «Стелле» и Свифте[177] для Ричмонда[178] в знак благодарности, после того как получу все гинеи от «Vogue». Первые плоды «Обыкновенного читателя» (книга, которая теперь высоко оценена) – просьба написать для «Atlantic Monthly[179]». Так что меня снова подталкивают к критике. Это отличная возможность зарабатывать большие деньги за изложение собственных взглядов на Стендаля[180] и Свифта.

Вчера у нас ужинал Джек[181], и мы считали, сколько уже лет не оставались наедине втроем в одной комнате. Он, Несса и я ждали ужина и нервничали. На этих встречах я волнуюсь сильнее, чем она. Ее очаровательная сердечность (странное слово) произвела на меня впечатление и напомнила о матери, когда та вела его под руку и смеялась. Несса была такая искренняя и такая спокойная, а потом, на довольно унылом сборище у Роджера[182], она стала веселой и задорной, целующей Крисси[183] и заигрывающей с миссис Анреп, такой беспечной, непринужденной и седовласой, но хватит об этом. По правде говоря, я слишком рассеяна, чтобы описывать Джека, хотя он того стоит. Разумеется, мы опять смеялись. Он говорил типично «уоллеровские» вещи – «есть два вида биографий, моя дорогая Джиния» – в своей былой самоуверенной нравоучительной и невероятно выразительной манере. Волосы у него медно-рыжие; второй подбородок стянут воротником; доверчивые карие глаза теперь немного замутнены; Джек упомянул, что оглох на одно ухо, и продолжил рассказ о том, как он каждый год лечится у швейцарца и как дарит коробку шоколадных конфет монахиням, которые содержат клинику и постоянно недоедают, а те его очень любят. Он заглядывает в окно и видит, как они передают коробку по кругу и берут по очереди. На обратном пути от Роджера он рассказывал нам – «мой дорогой Леонард, я настаиваю на том, чтобы заплатить за это такси», – как прошлым летом ловил мотыльков на сахар и поймал, наверное, штук сто пятьдесят, а его товарищ (по рыболовному клубу) оставляет электрический свет включенным, поэтому мотыльки слетаются и садятся на занавеску. Джек преувеличивает, просвещает, всех очень щедро хвалит. По словам Л., «он может быстро наскучить». Потом мы обсудили его автобиографию; о ней он говорил очень увлеченно, почти эмоционально. «Но можно ли говорить правду? О своих романах с женщинами, например? О родителях? О матери опять же? Она была способной женщиной – мы всей ей очень многим обязаны, – но суровой». Однажды она сказала Нессе странную вещь – что ненавидит девочек, особенно оставшихся без матери. «Она зашла слишком далеко; это был ужас всей ее жизни – потерять свое очарование. Она не хотела видеть в доме девчонок. Это бы стало трагедий. Она была очень эгоистичной женщиной»[184]. (Пишу я здесь, а все мысли о книге «На маяк» – на протяжении всего повествования должно слышаться море. Я хочу придумать другое слово для своих книг вместо «романа». Новый … Вирджинии Вулф. Новое что? Новая элегия?)

19 июля, воскресенье.

Взяв этот дневник сюда, в студию, я, как мне кажется, сделаю ему только хуже, ведь по утрам я занята другими делами: Свифтом или письмами. Итак, целая плеяда людей и вечеринок канули в небытие[185]: вечеринки и жалобы Оттолин; Гвен Равера была у нас вчера в пышном пыльном черном одеянии; Том немного перестраховался в вопросе с банком; Сивилла Коулфакс пьет чай и отнекивается от своего нежелания устраивать вечеринки, на одной из которых, кстати, Ольга Линн[186] в ярости прервала выступление, а Бальфуру[187] пришлось ее успокаивать; и Оттолин потеряла свою шаль; и сад был освящен как сцена, и Клайв с Мэри были видны во всех деталях; вернулась домой и сразу в постель; миссис Асквит, леди Оксфорд, назвала меня самой красивой женщиной в комнате, и тот же комплимент мне на следующий вечер (настолько насыщенной была неделя) сделал Джек Хатчинсон[188] у Дэди, где снова было много людей и выпивки; вернулась домой и сразу в постель; потом был ужин с молодым Эдди Сэквилл-Уэстом[189] (я получу его пианино) и Джулиан Моррелл, за которой заехал Филипп; потом вечеринка у Оттолин с Чингом[190], игравшим на пианино; новость о смерти Хью Андерсона[191] дошла до Ангуса; Мерфи уходит, миссис Картрайт приходит; а еще мои книги – о да, в «Calendar[192]» оскорбили «Миссис Дэллоуэй», что было немного неприятно, но затем на меня снова обрушился поток похвал, к тому же обе книги прекрасно продаются, а мои опасения были необоснованны; Мейнард принес нам брошюру под названием «Экономические последствия мистера Черчилля[193]», и мы за неделю напечатаем 10 000 экземпляров и будем продавать их за шиллинг.

В пятницу я отправилась на речную прогулку; мы ужинали в «Formosa»; Эдди играл в круглой гостиной, а Джордж Янг[194] плавал на плоскодонке. Ни минуты не колеблясь, я сложила эти факты вместе, ибо никогда не знаешь, какое из увядших воспоминаний оживит весь букет. Этим бесконечно жарким летом они сияли ярко и весело. Впервые за несколько недель я сижу у камина, но на мне тончайшее шелковое платье, а на улице сейчас сыро и ветрено, хотя через окно в крыше я вижу голубое небо. Счастливое лето, очень насыщенное и в каком-то смысле приглушенное необходимостью видеть так много людей. Я не пригласила ни одной души, но они слетаются сюда сами. Сегодня вечером Оттолин, во вторник Джек Хатчинсон, в среду Эдит Ситуэлл, в пятницу ужин с Рэймондом. У меня есть постоянные приглашения, но бывают и непредвиденные. После чая я убегаю, как будто меня преследуют. В будущем я хочу лучше с этим справляться. Но я не думаю ни о будущем, ни о прошлом, а просто наслаждаюсь моментом. Таков секрет счастья, но это понимаешь только в среднем возрасте.

20 июля, понедельник.

Тут открылась дверь, и вошел Морган с приглашением на обед в «Etoile[195]», которое мы приняли, хотя у нас дома был отличный пирог с телятиной и ветчиной (типичный для журналистики стиль). Это, наверное, от Свифта, с которым я как раз закончила, так что могу потратить оставшееся время на дневник.

Теперь мне надо свериться с планом. Думаю, в ближайшие две недели я напишу небольшой рассказ и, возможно, рецензию; у меня есть суеверное желание начать «На маяк», как только мы будем в Монкс-хаусе. Теперь мне кажется, что там я бы написала его за два месяца. Слово «сентиментальный» встало поперек горла (я выплюну его в рассказе; в среду из Нью-Йорка приезжает Энн Уоткинс[196], чтобы обсудить мои рассказы). Но темы-то как раз сентиментальные: отец, мать и ребенок в саду; смерть; отплытие к маяку. Однако не исключено, что стоит мне начать книгу, как я обогащу ее во всех смыслах; она станет толще и отрастит ветви и корни, о которых я сейчас даже не подозреваю. Возможно, в ней будут слитые воедино персонажи; детство; и еще нечто обезличенное, на что меня подбивают друзья, – полет времени и, как следствие, нарушение целостности первоначального замысла. Переходы мне особенно интересны (я задумала три части: 1. у окна в гостиной; 2. семь лет спустя; 3. путешествие). Очередная проблема опять открывает передо мной новые горизонты и не дает идти проторенными путями.

Вчера у нас ужинал Клайв, поэтому Нелли сегодня утром была довольно раздраженной и пыталась уйти еще до прихода Оттолин, но это оказался Адриан; мы поговорили о раке; спустился Клайв; пришла Оттолин – в тафте для чайника, вся в петлях и бахроме, с серебристым кружевом – и говорила о Руперте и Жаке [Равера], а потом с некоторыми изменениями пересказала историю о Кэ[197], Генри Лэмбе[198] и себе. Так часто она работала над этими старыми историями, что они уже не имеют ни малейшего сходства с правдой, – черствые, переработанные, закрученные так и этак, словно тесто, которое вымешивают до тех пор, пока оно не станет одной большой влажной лепешкой. Потом послышалось тарахтение старого мотора, приехали Филипп и Джулиан [Моррелл], при виде которых, то есть при виде Джулиан, Клайв взбодрился, став очень оживленным и услужливым, как он умеет. Мы спорили об аристократии и среднем классе. Мне это понравилось. Но люди редко говорят что-то действительно глубокое. Мне нравится чувствовать, что людям комфортно, как, например, Морреллам, ведь они теперь прилетают к нам, словно стая ворон, раз в неделю. Как хозяйка, я польщена. Иногда мне бросают маслянистую крошку похвалы – «леди Десборо[199] чрезвычайно восхищена твоими книгами и хочет встретиться», – а затем Клайв, рассматривая мои фотографии в «Vogue», говорит об одной из них, прошлогодней: «Это очаровательно, но снято, похоже, очень давно», – так что я постоянно разрываюсь между удовольствием и страданием, а один раз мне, впавшей в полное отчаяние, пришлось даже закончить вечер пораньше, чтобы лечь в постель, словно ныряльщик, задержавший дыхание перед спуском в бездну. Но хватит, хватит! Это словечко помогает мне контролировать свою склонность цеплять одну фразу за другую. Хотя некоторые из них хороши.

Что мне читать в Родмелле? На ум приходит множество книг. Я хочу вдоволь начитаться и собрать материал для «Забытой жизни[200]», чтобы рассказать историю всей Англии посредством жизней безвестных людей. Хотелось бы дочитать Пруста. Стендаль, а потом – то да се. Восемь недель в Родмелле всегда кажутся бесконечно долгими. Купим ли мы дом в Саутхизе? Думаю, нет.

30 июля, четверг.

Мне ужасно хочется спать, я разбита и поэтому пишу здесь. Я очень хочу начать новую книгу, но готова подождать до тех пор, пока в голове не прояснится. Дело в том, что я колеблюсь между главенствующим и сильным образом отца и более спокойным, но широкомасштабным повествованием. Боб Т.[201] говорит, что моя скорость огромна и разрушительна. Мои летние скитания с пером, похоже, привели к открытию пары интересных способов фиксировать мысли. Я сидела здесь и была похожа на импровизатора, чьи руки блуждают по клавишам. Результат совершенно неубедительный и почти безграмотный. Я хочу научиться большему спокойствию и напору. Но если я поставлю перед собой такую задачу, не рискую ли я выдать нечто плоское, как «День и ночь»? Есть ли у меня сила для того, чтобы спокойствие не стало пресным? Эти вопросы я пока оставляю без ответа.

Сейчас мне надо попытаться подвести итоги лета, ведь август завершает сезон, как духовный, так и светский. Что ж, дела идут бодро. Сейчас у меня мало свободного времени, но самые праздные часы, как ни странно, по утрам. Я пока еще не заставляла свой мозг напрягаться и преодолевать препятствия, но в Родмелле придется. Когда меня одолевает послеобеденная сонливость, я всегда иду по магазинам, сажусь печатать или разбираю шрифты; потом чай и, видит бог, у нас достаточно посетителей. Иногда я сижу без дела и задаюсь вопросом, сколько людей свалится мне на голову, если я и пальцем не пошевелю; уже на этой неделе без приглашения и до выходных у нас были Мэри, Гвен, Джулиан и Квентин [Беллы], Джеффри Кейнс[202] и Роджер. Тем временем мы разбираемся с памфлетом Мейнарда. Весь понедельник мы с Мерфи работали как рабы до шести вечера, пока я не выдохлась как грузчик угля. Приходят телеграммы и телефонные звонки; смею надеяться, что мы продадим свои 10 000 экземпляров. Во вторник в 12:30 Мейнард с Лидией и Дунканом в качестве свидетеля (против его воли) идут в регистрационное бюро Сент-Панкрас[203]. Так что эта часть истории подходит к концу. Но, боже мой, я слишком устала писать, поэтому надо пойти и прочесть роман мистера Добри[204]. Сколько же всего еще я не рассказала. Думаю, в романе «На маяк» я смогу сильнее отделить чувства друг от друга. По крайней мере, я над этим работаю.

В среду 5 августа, после обеда, Вулфы поехали в Монкс-хаус. В воскресенье 16 августа они отправились с новобрачными Кейнсами в Айфорд, где сняли дом. В среду 19 августа, в пятнадцатый день рождения Квентина, Вулфы поехали на велосипедах в Чарльстон на чай и праздничный ужин. Кейнсы тоже были там. Во время ужина Вирджиния упала в обморок, ее отвезли домой на машине, и еще какое-то время она чувствовала себя плохо.

5 сентября, суббота.

Почему я не заметила или не почувствовала, что все это время выбивалась из сил и как будто ехала с проколотыми шинами? Но случилось то, что случилось: я упала в обморок в Чарльстоне – прямо в разгар вечеринки по поводу дня рождения К., – а потом две недели отлеживалась здесь с головной болью, словно рыба, выброшенная на берег. Это проделало огромную дыру в моих восьми неделях, которые были до отказа наполнены разными планами. Неважно. Бери и делай, что можешь. Меня не выбьет из седла эта неуправляемая и ненадежная скотина-жизнь, заезженная моей же собственной странной и сложной нервной системой. Даже в свои 43 года я не понимаю, как она работает, ведь все лето я твердила себе: «Теперь я совершенно несгибаема. Я и сама могу спокойно справиться с бурей эмоций, которая еще два года назад прожевала бы меня и выплюнула».

Я совершила небольшую, но успешную попытку наскоком взять «На маяк», и все же 22 страницы – меньше, чем за две недели. Я до сих пор еле ползаю и быстро устаю, но если бы мне опять удалось разогнаться, то уверена, что с бесконечным наслаждением писала бы на всех парах. Подумать только, каких усилий мне стоили первые страницы «Миссис Дэллоуэй»! Каждое слово безжалостно отфильтровывалось моим мозгом.

Я взялась за перо с намерением писать на тему «Разочарование». Еще ни одна иллюзия так раз и навсегда не разбивалась в пух и прах, как мое заблуждение относительно Ричмондов. Это произошло вчера, между четырьмя и шестью часами вечера. У Елены[205] нет ни красоты, ни шарма, ни даже маломальской миловидности! Ей под стать лишь жены сельских священников. Нос красный, щеки надутые, глаза никакие. Ее прежде очаровательные голос и движения, ее утонченность и обаяние – все исчезло; она толстая, неряшливая и потерявшая облик женщина, у которой нет ни чувств, ни симпатий; все сглажено и плоско. Я всерьез сомневаюсь в ее умственной полноценности. Разговор был практически имбецильным. Например:

Е.: Думаю, я бы могла сильно привязаться к дому. Но мне очень повезло. По соседству живут восхитительные люди. Им нравятся те же вещи, что и нам.

Б.: Нам очень повезло. В радиусе четырех миль живут два парня, которые учились со мной в Винчестере. Один уехал на Цейлон выращивать чай. Сейчас они оба фермеры. А вам повезло со священником? В деревне все зависит от него.

Если честно, больше я не помню никаких ее слов. Думаю, все было в том же духе: Елена хочет иметь дом с пианино, и после выхода на пенсию они собираются купить дом с пианино. На цветы, собак, дома и людей она смотрит с тем же спокойным, флегматичным, почти грубым или, во всяком случае, тупым безразличием. У нее толстые руки. Двойной подбородок. На ней было длинное голубоватое пальто американского покроя, невзрачный безвкусный шарф, белая блузка с брошью в виде бриллиантовой ящерицы. Ох, какая же бесцветность, серость и холодность ее личности – той, которую я раньше считала выдающейся, женственной и успокаивающей! А еще она поседела. Брюс весь круглый: голова, глаза, нос, брюхо и даже ум. Его не остановить, когда он перекатывается с одной темы на другую. Он не останавливается, а просто плавно скользит. Его бы шокировало обсуждение писательства, денег или людей. Все должно быть туманно, иносказательно и по-доброму.

Самое любопытное, что эти качества заразили нас обоих до такой степени, что мы были ужасно несчастны. Иногда я чувствую то же самое во время прогулок по пригороду. Как-то раз меня похожим образом разозлил Кастелло-авеню [переулок в Патни][206]. А Л. и вовсе был возмущен тем, что люди, как он сказал, способны пасть так низко и вести настолько бесцельную и порочную жизнь – самую презренную, какую он только мог себе представить. Они лишили все красок, эмоций и индивидуальности. Подумать только, я ведь когда-то тратила время на размышления о том, что обо мне и моих произведениях подумает этот добродушный приземленный мелкий торгаш! А вот Е. – это великое разочарование. Отчасти из-за Тоби, отчасти из-за моей собственной восприимчивости к некоторым оттенкам женского обаяния меня до сих пор грели мысли о ней. Теперь ее свеча потухла. И сегодня утром я, будучи не в силах встать с кровати, чувствовала себя измученной, физически вымотанной, психически истощенной; застиранной, прополощенной и отжатой.

14 сентября, понедельник.

Позорный факт – я пишу это в 10 утра, лежа в постели в маленькой комнате с видом на сад; вовсю светит солнце; виноградные листья прозрачно-зеленые, а листья яблони сверкают так, что за завтраком я придумала небольшую историю о человеке, который написал стихотворение, сравнив их, по-моему, с бриллиантами, а паутину (то вдруг вспыхивающую в лучах света, то вновь исчезающую) с чем-то еще; это, в свою очередь, навело меня на мысль о Марвелле[207] и его сельской жизни, а также о Геррике[208], и вот что я думаю: они зависели от города и городских развлечений. Но я забыла детали. Все это я пишу отчасти для того, чтобы проверить свои несчастные нервы на затылке – выдержат они или снова сдадут, как это часто бывает? – ведь я все еще без сил, то лягу, то встану; отчасти чтобы унять свой писательский зуд («утолить писательскую жажду»!). Великое утешение и ужасное наказание. Леонард в Лондоне в этот единичный идеальный день; в этот необычный сентябрьский день печати он разговаривает с Мерфи в подвале, пока мимо проносятся фургоны, а по площади снуют туда-сюда люди в юбках и брюках. Мы, кстати, подумываем о том, чтобы продать Монкс-хаус и отдыхать летом на юге Франции, подальше от издательства, Нелли, «Nation» и перепадов настроения. Страстное желание мистера Уилкинсона[209] заполучить наш дом поколебало наше решение о продаже. Прогулки по низинам в жемчужно-пеструю погоду вызывают у меня очередной приступ любви к дому. К тому же Леонард собрал хороший урожай картофеля, а сейчас распускаются осенние крокусы. Мы переживаем очередной конфликт с прислугой, но на этот раз, правда, другого рода: Нелли говорит, что Лотти хочет вернуться; мы предлагаем ей место; она это отрицает перед Карин, а с Нелли юлит. Я поскандалила с Карин и расплатилась очередной головной болью. Но мы живем как у Бога за пазухой и в любом случае палец о палец не ударим. Любопытно только, что это небольшое напряжение из-за слуг более эффективно воздействует на затылочные нервы, чем любое другое, известное мне. Почему? Отчасти потому, что оно глубинное.

Том поступил с нами подло, во многом так же, как и с Хатчинсонами. В понедельник я получила заискивающее и льстивое письмо с мольбой писать для его нового 4-го издания [«Criterion»] и предложением обсудить возможность издания книги сразу после нашего возвращения; в четверг мы прочли в ЛПТ, что его новая фирма выпускает «Бесплодную землю и другие стихи» – факт, который он не осмелился сообщить, но попытался смягчить с помощью лести*. Точно так же он обошелся с Джеком и рассказом Вивьен в «Criterion»[210]. «Преисподняя[211]» со всеми ее уловками и искушениями, с уловками и интригами в основе. Он намерен руководствоваться методами «преисподней», вот только мой мир совсем не таков. И все же есть своего рода веселье в разгадывании хитроумных уловок и планов этого выдающегося человека. Как сильно они подорвут репутацию его поэзии? Во всяком случае, в моем возрасте, когда у меня нет больше подобных иллюзий – я имею в виду иллюзии по поводу величия Тома или любого из нас, или наших способностей влиять друг на друга в интеллектуальном плане, – я остаюсь отстраненной и сдержанной. У меня есть еще много других иллюзий, эмоциональных и личных; удовольствие от решения гулять по средам этой зимой сейчас превыше всего. Я собираюсь в Гринвич[212], в Кенвуд[213], в Ганнерсбери[214], и все это в промозглую осеннюю погоду, с чаем в «A.B.C.[215]» и горячей ванной дома. На самом деле я собираюсь позволить себе расслабиться в общении и, вместо того чтобы чувствовать угрызения совести из-за отказов лорду Бернерсу[216] или леди Коулфакс, с радостью нырну в их общество, успокаивая себя тем, что я таким образом получу отличный материал для романа «На маяк» или хотя бы лишний час старой доброй дружеской болтовни, которая мне нравится больше всего. Буду нырять то в одно общество, то в другое, но без тревоги, подбора нарядов и прочих переживаний. Это дарует мне восхитительное чувство легкости. А я его заслужила, поскольку с умом потратила £35 на одежду и по-спартански выдержала множество вечеринок «из принципа», как сказали бы некоторые. «Принцип», которым я периодически руководствуюсь, заключается в том, чтобы не избегать препятствий. Видит бог, я их ужасно боялась! Теперь, когда моя студия пригодна для жилья и у нас, возможно, появится еще одна служанка, я буду стремиться к случайным богемным обществам, музыке (у нас есть «Algraphone[217]», и это райская перспектива – слушать его после ужина, пока я вяжу[218]; сегодня днем я еду в Льюис, чтобы встретиться с Нессой и закупиться шерстью), заглядывающим сюда людям нашего круга; непринужденность, тапочки, курение, булочки, шоколад. Я ведь от природы общительна – с этим не поспоришь.

* А еще Рида[219] просят писать для издательства Тома (23 сентября).

22 сентября, вторник.

Как же портится мой почерк! Еще одна жертва издательству «Hogarth Press». Хотя за то, чем я обязана ему, едва ли можно расплатиться даже всей моей писаниной, вместе взятой. Но разве я не отказала только что Герберту Фишеру[220] в написании книги о поствикторианской эпохе для серии «Библиотека домашнего университета[221]»? Ведь я знаю, что могу написать книгу получше, свою собственную, и опубликовать ее, если захочу, сама! От одной только мысли, что меня запрут в клетке этих университетских преподавателей, у меня в жилах стынет кровь. И все же я единственная женщина в Англии, которая вольна писать, что нравится. Другим, по-видимому, приходится думать о сериях и редакторах. Вчера я узнала от «Harcourt Brace», что «Миссис Дэллоуэй» и «Обыкновенный читатель» продаются по 148 и 73 штуки в неделю. Разве это не удивительно для 4-го месяца? Неужели нам хватит денег на ванную и туалет здесь или в Саутхизе? Я пишу на фоне водянисто-голубого предзакатного неба, как будто оправдывающего этот непогожий, ненастный день, который почти закончился и оставил после себя облака, сверкающие золотом над холмами и венчающие их, словно золотые короны.

24 сентября, четверг.

—грустно думать, что от этого частично испорченного лета осталась всего неделя; но я не жалуюсь, ведь я опять с головой окунулась в здоровую жизнь и снова чувствую стабильность своих нервов – основы моего существования. Вчера сюда приезжали Мейнард и Лидия; М. в толстовской рубахе и русской шапке из черного каракуля – прекрасное зрелище; оба вернулись из большого путешествия![222] Он охвачен невероятной доброжелательностью и бодростью. Она ему подпевает – жена великого человека. И хотя есть к чему придраться, они оказались хорошей компаний, а мое сердце этой осенью даже слегка потеплело к нему, знакомому столько лет, такому дерзкому, сварливому и неприступному. Мы очень оживленно говорили о России; это такая мешанина, такое безумное нагромождение, говорит М., хорошего и плохого, в том числе самых крайностей, что он не может составить о ней цельного представления и не понимает, куда все движется. Вкратце: повсюду шпионы, никакой свободы слова, алчность искоренена, люди живут общей жизнью, хотя некоторые, например мать Лидии со слугами и крестьяне, довольны тем, что у них есть земля; никаких признаков революции, аристократы устраивают в своих поместьях зрелища, балет в почете, лучшая выставка Сезанна[223] и Матисса[224] из всех существующих. Бесконечные шествия коммунистов в цилиндрах, цены непомерные, но там производят шампанское и лучшая кухня во всей Европе; банкеты начинаются в 20:30 и продолжаются до 02:30; люди слегка напиваются, скажем, к 23:00, и бродят вокруг столов. Калинин[225] встает и расхаживает в сопровождении небольшой группы людей, которые постоянно ему аплодируют; безмерная роскошь старых императорских поездов; едят из царских тарелок; интервью с Зиновьевым[226], обходительным, я полагаю, евреем-космополитом, с двумя фанатичными сторожевыми псами с квадратными лицами, охранявшими его и фанатично бормотавшими свои тайны. Среди прочего они предсказывают, что через 10 лет уровень жизни в России будет выше, чем до войны, а во всех других странах – ниже; по мнению М., это вполне возможно. Как бы то ни было, они погружены в мысли и разговоры; Мейнард раздобыл медаль с бриллиантами, а у Лидии есть золотой соверен, который ей разрешили взять из ящика на монетном дворе.

Не знаю, надо ли уточнять, что от Кейнсов у меня опять разболелась голова, и, когда пришел Литтон, я совсем поникла в кресле у камина и не могла долго бороться с этим старым змием. Он сказал, что у них в Хэмспрее[227] случился пожар, из-за которого стена пошла пузырями, но книги не пострадали – интересно, что это за пожар, у которого хватило совести их не тронуть? Потом он прочел книгу Банни[228]: «Это в самом деле очень необычно, так искусно, так сдержанно; потрясающе написано, но… это как идеально отреставрированная и тем не менее очень старая гостиница… Все прибрано и обставлено». В ней нет самого Банни, как в «Человеке в зоологическом саду»; нет юмора; идеальная реконструкция.

По правде говоря, сегодня утром я на взводе. Сейчас 10:25, за окном прекрасный тихий пасмурный день; Лили убирает мою спальню; на яблоне сидят скворцы; Леонард в Лондоне, а Нелли, я полагаю, решает с Лотти величайший вопрос всей своей жизни: что такое замужество для женщины. Лили, девушка с огромными глазами преданной собаки, приехала из Айфорда, чтобы «заниматься домом», но не может ни взбить яйца, ни запечь картошку, и поэтому, насколько я могу судить, к жизни она явно не приспособлена.

Начав в 9:45, я написала две страницы рассказа в качестве проверки, и, как мне кажется, получилось хорошо; во всяком случае, моя голова полна идей. Вернемся к сути: почему я на взводе? Из-за Роджера. Я рассказала ему, что болела все лето. В ответ – молчание по этому поводу, зато обильные описания его собственных передних зубов. Эгоизм или эгоцентризм – это, по-моему, важнейший компонент жизни умного человека. Он защищает; усиливает; поддерживает необходимый запас жизненных сил. К тому же я не могу отделаться от мысли, что Роджер подозревает меня в ипохондрии, и это ужасно злит, да еще Л. в отъезде и не может успокоить меня; приходится выплескивать раздражение на бумагу. Вот! Уже лучше, и мне кажется, будто я слышала, что принесли газеты; пойду заберу их, налью стакан молока и сяду вязать.

30 сентября, среда.

Полагаю, я и правда тогда села вязать, а сейчас уже утро среды, сыро, душно и все напоминает об очередном переезде, о смене одних привычек на другие. Мое осеннее пальто стало мне велико. Я начинаю понимать тоску Нелли по легкости и скорости цивилизованной жизни. Однако я клянусь не впадать в заблуждение, будто это и есть жизнь – нет, это сплошное безумие и напряжение, – но иначе я рискую опять свалиться с головной болью в постель, как в августе.

Сегодня мы весь день обсуждаем Тома, критикуя и понося его. Он не отпускает Рида с этой книгой и преследует его уже три или четыре месяца[229]. Достоинство – наша сила, а что касается переманивания авторов, то он не причинит нам вреда. К тому же в разрыве отношений есть свои преимущества; я имею в виду, что после постоянного ощущения какой-то недосказанности приятно, наконец, понять, в чем дело. Хотя разрыву я бы предпочла откровенность. Однако Л. считает, что этот странный скользкий тип теперь ускользнет.

Я совсем забыла записать финал драмы Лотти – она влюблена в пастуха из Торп-ле-Сокена[230]! Это выяснилось в результате многочасового бурного спора с Нелли. Это все объясняет и оправдывает, так что мы по личным соображениям очень довольны. Однако несчастной бедняжке Карин куда хуже: ей во время операции задели лицевой нерв, и теперь ее лицо наполовину парализовано[231]. Насколько я понимаю, она не может толком говорить. Она отказывается видеть детей, боясь напугать их. Очередной удар судьбы, вероятно, может отправить ее в нокаут, если только она каким-то образом не найдет выход, как это обычно бывает у других людей. Мое отношение к Карин смягчается. Я задумываюсь о ее мужестве. Но как же быстро проходит сильное чувство симпатии, а она вновь становится человеком, которого постоянно и просто мысленно жалеешь. Однако потом симпатия возродится, ведь мы живем на Тависток-сквер, по соседству, и любая встреча лишь усугубит страх за свое собственное лицо.

Вулфы вернулись на Тависток-сквер в пятницу 2 октября. К понедельнику Вирджиния почувствовала себя настолько плохо, что ей вызвали врача, Элинор Рендел, и до конца ноября она болела, то лежала, то вставала, время от времени совершала прогулки или поездки с Леонардом и принимала очень ограниченное число посетителей. Ей удалось написать эссе “О болезни” для “New Criterion” Т.С. Элиота, а также несколько рецензий для “Nation & Athenaeum”.

27 ноября, пятница.

Какая пустота! По возвращении я рухнула в постель – вернее, Элли[232] уложила меня, – и так пролежала полдня. Мой первый вечер вне дома будет на следующей неделе, когда я пойду на балет. Один посетитель в день. Еще два дня назад я ложилась спать в пять вечера. Так что гости опять стали для меня висящими на стенах портретами. В целом я не была несчастна, но и счастьем это не назвать; слишком сильный дискомфорт; недомогание (лечится немедленным приемом пищи); пульсирующая боль в затылке, как будто грызут крысы; один или два приступа страха; а еще усталость всего тела – оно лежало словно мятый халат. Порой я чувствовала себя старой и немощной. Мадж[233] умерла. Покопавшись в своих чувствах, я не нашла ничего лучше старых листьев. Ее письма уничтожили реальность, растратили блеск и тепло. Отвратительное время, которое выедает сердце и оставляет тело. Насколько мне известно, в Хайгейте ее похоронили с охапкой веток. Я подъехала к воротам и увидела, как Несса и Леонард, словно пара набитых чучел, вошли внутрь.

Иногда я гуляю аж до Оксфорд-стрит; пока, правда, только один раз; а что насчет разговоров? Дважды приезжала Вита. Она обречена уехать в Персию[234], и я так сильно переживала по этому поводу (боялась потерять связь на 5 лет), что пришла к выводу: я искренне ее люблю. Есть какое-то очарование, с которым приходится считаться, в том, что мы мало знакомы; в ее аристократизме (хотя Рэймонд говорит: «Но она же наполовину деревенщина…») и лести. И все же после просеивания и фильтрации многое, я уверена, останется. Остаться ли мне у нее? Поедем ли мы в Чарльстон на Рождество? Самое лучшее в этих болезнях то, что они разрыхляют землю вокруг корней. Они вносят изменения. Люди выражают свою привязанность. Несса хочет, чтобы мы приехали на праздники… Я и правда виделась с ней и Дунканом чаще, чем в предыдущие месяцы. Заходила Гвен; она грозит развалиться; ее добродушие, прямота и ограниченность выражаются в потоке слез, как будто вылетают скрепляющие конструкцию гвозди; обрушившиеся трагедии на мгновение собрали ее воедино, но вдруг она ломается и рассказывает мне то, что никому не говорила. Она находит во мне понимание. Думаю, Гвен влюбилась, или это Маршан[235] влюбился, но я не хочу ничего знать.

Продолжаю читать и писать. Но не роман. Я только и думаю о своих недостатках как романиста и размышляю о том, зачем вообще этим занимаюсь, – Литтон усиливает мои сомнения, а Морган уменьшает. Морган пишет обо мне статью[236]. Это может оказаться очень полезным и снова подтолкнуть меня к работе. Еще я хочу написать «книгу», под которой я подразумеваю сборник критики для «Hogarth Press»[237]. Но о чем? О письмах? О психологии? Литтон пишет на тему «Любовь знаменитых». Королева Елизавета[238] и т.д. Прошлым вечером он, такой пушистый, светящийся, ласковый и выдающийся, показался мне откровенным как никогда. Что-то в нем слегка (слишком сильно) отталкивает Леонарда. «Его характер не так хорош, как у Моргана, – сказал он сегодня во время прогулки по площади под снегопадом. – Что-то подобное есть во всех Стрэйчи…». Потом, поговорив, мы, Л. и я, заметили, что скорее критикуем работы Литтона. Но все это исчезает, когда он приходит, как вчера, поговорить о том, что Несса по-прежнему прекрасна – это и так очевидно. Что Кэ похудела и очень сознательна, но ничто в моем сентиментальном сердце не способно противостоять этим старым привязанностям. В разговоре я не могу сохранять трезвый рассудок. Я начинаю блистать и окутывать людей туманом шампанского. Потом это проходит. На днях я обсуждала это с Рэймондом, чей нос картошкой и кричащая одежда – единственные, по-моему, его недостатки. Говорили о том, что в дружбе нет ничего особенного и что она тускнеет – интересно, печалит ли его отъезд Гарольда [Николсона] в Персию?* – как старые монеты в чьей-нибудь коллекции. Люди умирают; Мадж умерла, и никто не может выдавить ни одной слезинки. Но если бы разом умерли шесть человек, то моя бы жизнь точно прекратилась; я имею в виду, что она могла бы и продолжиться, но какой в ней тогда смысл? Представьте только, что Леонард, Несса, Дункан, Литтон, Клайв и Морган – все мертвы.

* Проницательно предположила, что не печалит.

7 декабря, понедельник.

Я хочу, «как в детстве, наземь повалиться, и плакать, плакать в тишине»[239], а этот дневник станет моей пуховой подушкой. Большинство детей не знают, о чем они плачут; не знаю и я. Сейчас 12 часов утра понедельника, очень холодный день, но солнечный, прекрасный и бодрящий. Внизу раздаются звонки, хлопают двери. Я должна расправить крылья, ведь после всех этих сонных недель постельного режима я уже почти в полном порядке, могу читать и писать, умеренно гулять и немного развлекаться. Отчасти это все дьявольская Вита. Ни письма. Ни визита. Никаких приглашений в Лонг-Барн. Она должна была заглянуть еще на прошлой неделе, но так и не приехала. Мне приходит в голову столько веских причин для подобного пренебрежения, что из-за этого стыдно плакать. Вот только если я не увижу ее сейчас, то не увижу никогда, ведь к следующему лету от нашей близости не останется и следа. И я возмущена этим, отчасти потому, что она мне нравится; отчасти потому, что я ненавижу способности жизни разлучать людей. Кроме того, я тщеславна. Клайв выяснит, почему Вита не пришла повидаться со мной*. Эта забившаяся в свою нору старая крыса – Том прислал открытку по поводу «О болезни» – статьи, которую мы с Леонардом называем одной из моих лучших, а Том счел типичной; я имею в виду, что он не в восторге, поэтому я, прочитав недавно гранки, увидела многословие, слабость и все прочие недостатки текста[240]. Это усугубляет мое отвращение к собственному сочинительству и уныние при мысли о том, что надо браться за новый роман. Какова его тема? Не остановят ли меня личные причины? Он будет слишком напоминать об отце или матери, а я, как ни странно, очень мало знаю о своих способностях. Очередная отговорка. Теперь к новостям.

Рождество мы проведем в Чарльстоне, и Леонарду, боюсь, это не понравится. В субботу мы гуляли в Хампстеде. Было очень холодно, везде катаются на коньках, только не там, и Л. брал с собой свои. Было туманно и по-зимнему красиво. Мы направились к Кенвуду (собак пришлось вести на поводке) и дошли до дуэльной площадки, вокруг которой стоят огромные деревья и где, предположительно, занимались фехтовальщики XVIII века (я начинаю любить прошлое – думаю, это как-то связано с моей книгой), и именно там мы всерьез, как настоящие женатые люди, обсуждали Литтона. Но боже мой – до чего приятно, думаю я, по прошествии двенадцати лет иметь человека, с которым можно говорить так откровенно, как с Л.! Мы обсуждали перемены в характере Литтона. «У него есть черты мелочной натуры, – сказал Л. – Он скуп. Он просит, но ничего не дает взамен». Но я всегда это знала и часто видела, как он закатывает глаза, если кто-то просит слишком многого, – некая оболочка эгоизма, которая защищает его от чрезмерной заботы или от неудобных обязательств. Он осторожен. Он мнителен. Но есть, как обычно, и другие черты, а его закатывание глаз, повторюсь, я заметила еще лет в двадцать. Думаю, ничто и никогда не шокировало меня больше. Однако Л. сказал, что, когда они учились в Кембридже, Литтон с ним себя так не вел. Сначала Литтон отказался писать для «International Review»[241]; потом был Ральф[242]; потом ни слова похвалы в адрес других людей. «Морган, – сказал Л., когда мы возвращались по скользким холмам, ничего не замечая из-за разговоров (и все же эта часть Хампстеда напоминает мне о Кэтрин[243] – о том бледном призраке с неподвижными глазами, насмешливыми губами и, в конце концов, с венком на голове), – Морган стал лучше». Морган, как мне кажется, по природе своей более близок Л., чем Литтон. Ему нравятся «глупцы»[244]; ему нравится относительная простота нашего общения. Ему нравится приводить наши мысли в порядок, от чего мы испытываем огромное облегчение. Ну как-то так.

Я читаю «Поездку в Индию», но не буду распространяться о романе здесь, так как это пригодится в другой раз[245]. Эта книга явно для «Hogarth Press»; думаю, я смогу построить теорию художественной литературы. Вот прочту шесть романов и начну гоняться за зайцами. Тот, который у меня на уме, касается перспективы. Но я не уверена. Моя голова может опять не выдержать. Не могу долго сосредотачиваться на чем-то одном. Но могу, если судить по результатам «Обыкновенного читателя», вынашивать идеи и выдавать их без особой путаницы. (Кстати, Роберту Бриджесу[246] нравится «Миссис Дэллоуэй»; он говорит, что никто не будет ее читать, но книга прекрасно написана, и что-то еще, чего Л., который узнал все это от Моргана, уже не помнит).

Не думаю, что дело в «развитии», но есть в романах какая-то связь поэзии и прозы. Например, Дефо[247] на одном полюсе, Э. Бронте[248] на другом. А реальность находится где-то между ними, и они рассматривают ее с разных сторон. Приходится вникать в условности, в реальную жизнь и так далее. Может этого и хватит в качестве теории, но мне придется ее чем-то подкреплять. И смерть – меня не покидает ощущение – приближается; мне 43; сколько еще я напишу книг?

Приезжала Кэти[249]; своего рода повидавшая жизнь фигура с остатками былой красоты. Вместе с упругой кожей и голубизной глаз исчезла какая-то значимость. А ведь я помню, какой она была 25 лет назад в доме на Гайд-Парк-Гейт 22; в коротком пальто и юбке; великолепная; глаза полуприкрыты; прекрасный насмешливый голос; прямая осанка; потрясающая; застенчивая. Теперь она болтает без умолку.

«Но ни один герцог не звал меня замуж, моя дорогая Вирджиния. Они называли меня Снежной Королевой.

Почему я вышла замуж за Кромера[250]? Я ненавидела Египет; ненавидела больных. В моей жизни было два счастливых периода: детство – нет, не когда я росла, а потом, с моим мальчишеским клубом, с моим коттеджем и чау-чау – и сейчас. Теперь у меня есть все, что я хочу. Собственный сад и моя собака».

Не похоже, чтобы ее очень волновал собственный сын[251]. Она – одна из тех холодных эксцентричных великих англичанок, которые наслаждаются своим титулом и тем положением, которое придает им важности где-нибудь в Сент-Джонс-Вуде [элитный район Лондона]; теперь она может свободно совать свой нос во все пыльные углы и дыры, одетая как уборщица, да еще с такими руками и грязью под ногтями. Она ни на минуту не замолкает. И сильно похудела. Прозрачная, почти как туман. Но я хорошо провела время. Хотя у нее, думаю, мало осталось привязанностей и нет никаких страстных интересов. Теперь, когда я выплакалась и выглянуло солнце, я напишу список рождественских подарков. На чай придет Этель Сэндс[252]. Но не Вита.

* Бедняжка! Она не смогла приехать из-за тумана и т.д.

21 декабря, понедельник.

Но не Вита! Зато три дня с Витой в Лонг-Барне, откуда мы с Л. вернулись вчера[253]. Эти сапфистки любят женщин; в дружбе всегда есть примесь влюбленности. Вкратце, мои страхи и сдержанность, моя «несвоевременность», моя обычная застенчивость в общении с людьми, которые могут не хотеть меня и т.д. – все это было, как сказал Л., пустой болтовней, и, отчасти благодаря ему (он заставил меня это написать), я заканчиваю этот несчастный год потрясений с большим шиком. Мне нравится и она сама, и быть с ней, и ее великолепие – в бакалейной лавке Севенокса[254] Вита сияет как свеча, вышагивая ножками, похожими на буковые деревья; розовое сияние; она словно гроздь жемчужных виноградин. Полагаю, в этом секрет ее очарования. Как бы то ни было, она считает меня совершенно безвкусной: ни одна женщина не заботится о своей внешности столь мало и не одевается так, как я. И все же я очень красивая и т.д. Как все это повлияло на меня? Непонятно. Есть ее зрелость и целеустремленность: она часто сражается с волнами, тогда как я плыву по течению; я имею в виду способность Виты выступать в любом обществе, представлять свою страну, посещать Чатсуорт[255], управляться с серебром, слугами и собаками чау-чау; есть еще материнство (хотя она немного холодна и груба со своими мальчиками[256]; короче говоря, Вита – настоящая женщина (в отличие от меня). Есть в ней какая-то сладострастность, виноград созрел, но не рефлексия. Нет. В уме и проницательности ей со мной не тягаться. Но она все понимает и потому щедро окутывает меня материнской заботой, которую я по какой-то причине всегда очень хотела получить от других. То, что дают мне Л. и Несса, пытается дать и Вита, но в своей неуклюжей и поверхностной манере. Хотя среди всего этого шика, виноградных гроздьев и жемчужных ожерелий есть, конечно, и некая свобода. Как сильно я буду скучать по ней, когда она окажется посреди пустыни? Напишу об этом в следующем году. Во всяком случае, я очень рада, что она приедет сегодня на чай, и я спрошу, не возражает ли она против того, что я так плохо одеваюсь. Думаю, да. Я прочла ее стихотворение – оно более емкое, продуманное и прочувствованное, чем все ее произведения[257].

Боюсь, рассказы Мэри плохи[258]. Боже мой, Роджер, похоже, влюблен в Хелен Анреп. Статья Моргана меня очень обрадовала[259]. Л. сейчас занимается резиновым уплотнителем и кроличьим мехом. Рабочие стучат молотками; их инструменты пульсируют снаружи отеля. Завтра мы едем в Чарльстон, не без некоторого трепета с моей стороны, отчасти потому, что я буду витать в облаках великолепия Лонг-Барна, который всегда меня обезоруживает и заставляет нервничать больше, чем обычно, и я становлюсь во многих отношениях очень странной. Одна эмоция сменяет другую.

22 декабря Вулфы отправились в Чарльстон на Рождество, так как строители делали перепланировку в Монкс-хаусе. Они проводили время с Клайвом, Ванессой и тремя детьми, а также Роджером Фраем, который гостил у них 24 декабря. Ванесса написала Дункану, который был с матерью в Твикенхэме, что они провели увлекательный вечер, читая дневник Вирджинии (ВВ-Д-0) и вспоминая былые дни в доме 46 по Гордон-сквер с его насыщенной и «довольно великосветской» жизнью четырех Стивенов. Вирджиния и Квентин снова сотрудничали, работая над пьесой под названием “Мессия”, в которой якобы изображались сцены из жизни Клайва. 26 декабря, в день подарков, на обед приехала Вита Сэквилл-Уэст. Леонард вернулся в Лондон 27 декабря, а Вирджиния – на следующий день.

1926

С 21 декабря 1925 года по 19 января 1926 года Вирджиния Вулф не вела дневник; все сохранившиеся письма этого периода, кроме одного, адресованы Вите Сэквилл-Уэст, что ярко свидетельствует о ее увлеченности этими отношениями. По возвращении из Чарльстона на Тависток-сквер 28 декабря Вирджинии снова стало плохо, и 8 января доктор Элинор Рендел диагностировала краснуху, однако 13 января писательнице позволили гулять. Клайв Белл пригласил и Вулфов, и Виту на ужин в свой любимый ресторан “Ivy” на Вест-стрит 18 января, прямо перед его вечеринкой, на которую Вирджиния не пошла.

Следующая запись – последняя в Дневнике XIV, но после нее есть две страницы черновика лекции, которую Вирджиния планировала прочесть в частной школе для девочек в Кенте 30 января 1926 года; позже текст был опубликован под названием “Как читать книги?”.

19 января, вторник.

Вита только что (20 минут назад – сейчас 19:00) покинула меня; каковы мои чувства? Мрачный ноябрьский туман; огни потускнели и затухли. Я шла на звуки шарманки на Марчмонт-стрит[260]. Но это пройдет, и тогда я захочу ее – ясно и отчетливо. Потом и это пройдет. И так далее. Думаю, это нормальное человеческое чувство. Все хотят определенности. Хотят окунуться в ту же атмосферу, для меня очень светлую и спокойную. Свой покой и многогранность Вита черпает из самых разных источников жизни – именно так она сказала сама, сидя сегодня вечером здесь на полу при газовом освещении. Вчера вечером мы ужинали в «Ivy» с Клайвом, а потом у них был званый вечер, от приглашения на который я отказалась. Ох, ко всему еще примешивается воодушевление от того, что сегодня утром я в своей студии приступила к новому роману. Все эти фонтаны эмоций играют с моим разумом и смешиваются. Я чувствую недостаток мотивации, упущенные дни (Вита уже уехала) и некоторый пафос во всех этих расставаниях; ей предстоит 4 дня пути сквозь снег.

Вирджиния начинает новую тетрадь (Дневник XV). Титульный лист подписан:

Тависток-сквер 52

1926

8 февраля, понедельник.

Только что вернулась из Родмелла, чтобы воспользоваться очередным приливом сил. Думаю, я должна объяснить, почему пропустила почти целый месяц. Во-первых, грипп или краснуха; во-вторых, Вита; потом нежелание чем-либо заниматься, в том числе переплетом нового дневника, вплоть до прошлой недели. Но вот дело сделано, а я поглядываю на свой дневник и думаю о том, какая же, черт возьми, его ждет судьба. Он послужит основой для моих мемуаров. В 60 лет я должна буду сесть и написать их. В качестве набросков для будущего шедевра – я ведь ужасно капризный читатель дневников и никогда не знаю, что именно мне понадобится или взбредет в голову, – напишу о полученных по приезде письмах. 1) Оттолин пишет о том, какое замечательное у меня эссе «О болезни»[261]. Она как раз лечится. 2) Длинное письмо с истерической лестью от миссис Кейлер, которая переводит «Комнату Джейкоба»[262]. 3) Открытка, выставляющая отправительницу в невыгодном свете, от мисс Этель Пай[263], которая однажды встретила меня в омнибусе и теперь хочет сорвать маску с моего лица. 4) Письмо от «Harcourt Brace» с чеком от «Forum» за эссе «О болезни»[264]. 5) Письмо с предложением вступить в комитет Английской ассоциации[265]. 6) Вырезка из «Dial[266]» о серии «Hogarth Essays». 7) Записка от Клайва с приглашением на ужин ради знакомства с его братом[267]. Чувствую, я становлюсь важной. Это почта за три дня. Я немного устала от того, что слишком много думала о романе «На маяк». Никогда еще не писала так легко и не воображала так много. Марри[268] говорит, что через 10 лет никто не будет читать мои произведения… Ну да, сегодня вечером я получила новое издание «По морю прочь» от «Harcourt Brace», а эта книга вышла 11 лет назад.

23 февраля, вторник.

Вот прозвучал обычный звонок в дверь, и вошла Гвен [Равера], а я была довольно сонной и никчемной, чувствуя, что мне нечего ей дать, тогда как она может попросить что угодно. Я была права: она действительно запуталась в огненной сети, сети любовной, сети того – как там ее звали? – кто получил смертельные ожоги; у нее они более глубокие и болезненные, чем у него[269]. Но как же плохо мы знаем других людей! Сеть Гвен лежит на мне, но не жжется. И я делаю ей небольшие бессмысленные одолжения, от которых никому не легче, а если не делаю, то чувствую угрызения совести. Из-за всего этого у меня нет особого желания писать, а мое состояние усугубляется тем, что 1) Нелли не хочет делать мармелад; 2) близится какое-то мероприятие; 3) из уважения к желанию Л. я не могу пойти на прощальную вечеринку Мортимера[270]; 4) Дэди пригласил меня на чай, а я не пошла; 5) я забыла последний пункт – суть в общем дискомфорте; весна и похороны; желтые огни и белые цветы; красивые черно-желтые указательные знаки и т.д. Вита пишет плоские письма, а я скучаю по ней. Я скучаю по сиянию, лести и празднику. Я скучаю по ней, хотя, как мне кажется, не очень сильно. Но все равно скучаю и хочу, чтобы поскорее наступило 10 мая, а потом не хочу – такая вот у меня противоречивая натура, и, встречаясь лицом к лицу, я часто испытываю к людям отвращение.

Новая книга, словно ветер, расправила мои паруса. Речь о романе «На маяк». Думаю, в моих интересах подчеркнуть, что наконец, наконец-то, после борьбы с «Комнатой Джейкоба», после всей той агонии, сопровождавшей написание «Миссис Дэллоуэй», кроме концовки, я сейчас пишу так быстро и свободно, как никогда прежде за всю свою жизнь; пишу раз в двадцать быстрее, чем любой другой роман. Думаю, это и есть доказательство того, что я на правильном пути и что все, долгое время зревшее в моей голове, скоро принесет свои плоды. Забавно, что я теперь изобретаю теории о плодовитости и свободе, тогда как раньше ратовала за некую краткость, немногословность и старание. Как бы то ни было, утром всегда так, и я прикладываю чертовски много усилий, чтобы не забивать себе голову этим еще и после обеда. Я с головой погружена в роман и выныриваю наружу сама не своя, и не знаю, о чем говорить, когда мы гуляем по площади, что, разумеется, плохо. Хотя на книге это, возможно, скажется, положительно. Конечно, со мной такое не впервые: все мои романы были написаны подобным образом. Я чувствую, что могу теперь все отпустить, а под «всем» я имею в виду людей, тяжесть и путаницу в голове.

Еще я виделась с Литтоном, с Эдди и Мэри; забыла сказать, что я теперь сдержанна в общении и наслаждаюсь этим. Хотя после апатии ко мне, похоже, возвращается бодрость. Вот-вот начнется сезон книгопечатания. Несса спрашивает: «Почему бы тебе не бросить это?». Я отвечаю, что мне нравится. Но теперь сомневаюсь. А как же Рим и Сицилия? Вот Мэннинг-Сандерс[271] точно не стоит усилий. Неужели я такой же фанатичный трудоголик, как мой отец? Отчасти, наверное, да, но мне это не нравится. Сегодня вечером у нас ужинают Фрэнсис Биррелл и Роза Маколей[272]. Ради этого я даже купила подставку для тостов и новое покрывало, чтобы прикрыть этот ужасный комод, который раздражает меня вот уже два года. Теперь я так довольна видом, что выхожу на улицу поглядеть, как он смотрится снаружи из окна.

24 февраля, среда.

Пишу второй день подряд, что большая редкость; Фрэнсис и Роза Маколей действительно приезжали вчера вечером – думаю, скоро я начну называть ее просто Розой. Фрэнсис не очень-то обрадовался встрече с ней; мои переживания, словно мелкие мошки, не дают мне покоя; звонила Гвен; я не слишком отзывчива, и ее это настораживает; я раскаиваюсь и перезваниваю. Теперь о Розе: поначалу она слишком болтливая, потом успокаивается; тощая как палка, воздушная и потрепанная. В ней была какая-то напускная интеллектуальность и налет показной литературности, но я думаю, что она просто переволновалась, а еще, несомненно, воспринимала нас любопытствующими чужаками. Как бы то ни было, в середине ужина погас свет; мы зажгли несколько свечей для стола, и я оставила их с Фрэнсисом поговорить с глазу на глаз в полумраке. В общем-то нет в ней ни капли глупости; я представляю Розу выступающей на каких-нибудь съездах; только она покрыта глазурью и довольно дешевой позолотой, но при всем при этом ее просят произносить речи на ужинах, высказываться в газетах и т.д.; она была на обеде в Лиге Наций, ужинала с Иоло Уильямсом[273], встречалась с Джеком Сквайром[274], который отрастил усы и напоминает жезлоносца.

«Дайте-ка подумать: между Блумсбери и Чизиком[275] есть, по-моему, некоторое противостояние», – сказала она. Потом мы дали определение группе «Блумсбери». Она заявила, что ее цель – отстаивать здравый смысл. Она пишет статью о послевоенном Лондоне для американской газеты. Я уточнила, из Кембриджа ли она[276]. Именно такие вещи заставляют в ней сомневаться. Зачем ей так нарочито и без нужды лезть на рожон? Рискну предположить, что все наши «ведущие леди-романистки» делают то, о чем их попросят, вот только я не совсем одна из них. Мне показалось, что мое самомнение сильно упало, а важность уменьшилась; это часть платы за встречи с новыми людьми, и она еще выше, когда ходишь к ним в гости. Во всяком случае, этих расходов удалось избежать; здесь, в незыблемом Блумсбери, люди, сами того не осознавая, склонны преувеличивать свою важность. Потом пришла Гвен. Мне нравится Фрэнсис, его смех и шальная энергия. Он викторианец. По правде говоря, мы много говорили, пока Л. был в подвале с электриком, о моем отце, который, по словам Фрэнсиса, оказал огромное влияние на XX век. «Он дал мне возможность вести достойную жизнь, – сказал Фрэнсис. – Он, сам того не осознавая, снес старую систему взглядов. Он так и не понял, что если Бога нет, то нет и морали. Выдающийся человек, который, хотя и не верил в Бога, был строже тех, кто верил».

«Он любил причитать», – заявил Л. по возвращении. Р.М. сказала, что ее родители всегда называли его «беднягой Лесли Стивеном», ведь он потерял веру. К тому же они считали его очень благородным и обаятельным. Гвен сказала, что ее отец и дяди испытывали к нему огромное уважение. А к моей матери у них были сильные романтические чувства[277].

«Потому что она была очень красивой», – сказала я, гордясь тем, что дала это понять Р.М., и почувствовала себя довольно странно, осознав, как много от моих родителей в романе «На маяк» и что люди при прочтении наверняка узнают в героях «беднягу Лесли Стивена» и миссис Стивен[278]. Потом мы говорили о том, как разбираться в людях. Р.М. заявила, что она всегда понимает, чем ей нравится тот или иной человек. Гвен, вероятно, устала и говорила путанно, но, быть может, у нее просто изменились взгляды, и их пока трудно сформулировать. Как бы то ни было, Леонард назвал ее «почти слабоумной». Они выясняли, кто лучше разбирается в живописи и литературе. Р.М. довольно хорошо показала себя в споре, утверждая, что книга – вещь субъективная; она нападает на авторитетных литераторов. Но в живописи люди якобы разбираются лучше, поскольку это искусство ближе к ремеслу. Затем она рассказала (что наводит меня на мысль, будто она не против стать для нас просто Розой) свой сон о том, как она живет с нами в коттедже в Суррее, в доме XV века из старого дерева и со свечным освещением. В каком-то смысле у нее самые прекрасные глаза из всех нас, выдающихся писательниц; утонченность, ясность ума, терпение и скромность. Ее голос и манера поведения заставляют нервничать.

27 февраля, суббота.

Думаю, я положу начало новой традиции в этом дневнике и буду начинать каждый день с новой страницы – так я пишу серьезную литературу. Конечно, у меня есть возможность не экономить здесь листы. Что же касается души – почему я решила оставить ее в стороне? Не помню. А правда в том, что о душе нельзя писать прямо. Если на нее смотреть, она исчезает, но стоит взглянуть на потолок, на Гризель [собаку], на зверей в зоопарке, выставленных задешево на обозрение гуляющим в Риджентс-парке[279], и душа возвращается на свое место. Вот и сегодня днем тоже. Уставившись на зубра и отвечая Л. невпопад, я сказала, что буду писать, но что я собиралась написать?

Книга миссис Вебб[280] заставила меня призадуматься о том, что бы я могла рассказать о своей жизни. Сегодня утром у меня опять немного разболелась голова, и я читала фрагменты из 1923 года[281], наслаждаясь глотком восхитительной тишины. Но в ее жизни были цели, молитвы, принципы. В моей их нет. Сплошная возбудимость и вечные поиски. Огромное удовлетворение; почти всегда наслаждение от процесса, но постоянные перепады настроения. Думаю, мне почти никогда не бывает скучно. Иногда я немного выдыхаюсь, но у меня есть проверенная способность к восстановлению, которую я сейчас наблюдаю раз в пятидесятый. Мне по-прежнему приходится внимательно следить за своим состоянием, но я, по словам Л., наслаждаюсь эпикурейским[282] образом жизни: пробую по чуть-чуть и закрываю глаза, чтобы прочувствовать вкус. Я наслаждаюсь почти всем. Однако есть во мне какой-то неугомонный исследователь. Почему в жизни нет открытий? Чего-то, что можно добыть своими руками и сказать: «Вот оно!». Моя депрессия – это истощение сил; я ищу, ищу, ищу, но все не то. А что – то? Неужели я умру, так и не найдя то самое? Идя вчера вечером по Рассел-сквер [площадь в Блумсбери], я увидела в небе горы, большие облака, и луну, взошедшую над Персией, и у меня возникло невероятно сильное чувство, будто это и есть «то самое», и дело не только в красоте. Я говорю о самодостаточности, удовлетворении, достижении. Ощущение собственной странности, пока я брожу по земле, тоже есть; бесконечная странность положения человека; бежишь себе в спешке по Рассел-сквер, а над головой – луна и горы-облака. Кто я? Что я? И так далее. Все эти вопросы постоянно крутятся у меня в голове, а потом я натыкаюсь на что-нибудь конкретное, на письмо или человека, и возвращаюсь к людям посвежевшая, обновленная. Так и живу. Но я, как мне кажется, довольно часто натыкаюсь на «то самое» и тогда чувствую себя совершенно спокойной.

Это ли то, что я собиралась написать? Ни в малейшей степени. Я думала о своем характере, а не о Вселенной. И еще об обществе – о нем меня заставил задуматься ужин с лордом Бернерсом у Клайва[283]. Я хотела рассказать о том, как в определенные моменты вижу свои слова насквозь; как презираю себя и мечтаю оказаться на обратной стороне Луны, то есть за чтением в одиночестве. Сколько же всего происходит с человеком между супом и десертом! Я хочу, отчасти как писатель, найти для своих впечатлений какую-то незыблемую основу. Лорду Б. я заявила: «В писательстве нужно делать лишь одно: выплескивать содержимое своего разума». Клайв с Рэймондом рассмеялись и сказали: «Именно этим ты и занимаешься». Но я не хочу ограничивать себя. Отнюдь. В моих книгах очень много структуры и сочинительства. Однако основная цель именно такова, и мне это не нравится.

Лорд Б., коренастый решительный сообразительный человек, проанализировал свою нестабильность. Его отец был морским капитаном и ни в коем случае не хотел, чтобы сын стал длинноволосым художником. А его мать говорила: «Мой маленький мальчик так хорошо играет… Вы бы слышали, как он играет», – но все равно заставляла сына заниматься охотой и верховой ездой. Таким образом, его музыкальность, как он сам говорит, притеснялась. Его талант цеплялся (кажется, так он выразился) как ползучее растение за край обрыва. Однажды лорд Б. просто ради развлечения написал два марша. Стравинский[284] увидел их и счел хорошими, и тогда они были опубликованы. Именно так его признали серьезным музыкантом, хотя у него было лишь 4 урока контрапункта[285] с Тови[286]. Лорд Б. обладал выдающимися способностями. Он мог писать неплохие вещи. И вдруг, в прошлом году, он потерял всякое удовольствие от процесса. Он познакомился с художником и поинтересовался, как тот пишет картины; купил кисти из свиной щетины и холст, скопировал итальянскую картину, и, по словам Клайва, получилось просто блестяще, мастерски. Он сказал, что у него есть художественные способности, но они, как и все остальные, ни к чему не приведут.

О чем мы говорили? О Томе [Элиоте] и Ситуэллах, об Эдди Марше[287] и леди Коулфакс, и я чувствовала, что мы можем бесконечно обсуждать их, но все это не имеет особого значения. Разумеется, он пригласил меня на ужин, но я из-за головной боли теперь отказываюсь.

3 марта, среда.

У меня тогда немного разболелась голова; эти постоянные боли выматывают. Закреплять флаг на мачте в шторм – именно так я описала работу над романом в письме Вите[288]. Впечатления от моего визита к Герберту[289] и Фреде[290] в Кукхем сильны; очень запоминающийся день. Из их окон видно лысую макушку старого мистера Уоткинса[291], склонившегося над Темзой; два переплетенных деревянных сваи в реке, которые я приняла за журавлей; и какие-то холмы за Марлоу[292]. Они отвезли нас на холмы, и там было странно тихо, светло, пусто и много нераспустившихся цветов. Мы видели дом времен королевы Анны[293] под названием – забыла; такой высокий и отдаленный, с газоном у переднего входа, с широкими аллеями, просторными окнами и женщиной. Что ж, никто не получает большего удовольствия от этих достопримечательностей, чем я; вот только волна удовольствия проходит и оставляет после себя какую-то печаль; красота постепенно стирается из памяти и исчезает, а на Тависток-сквер я ничего подобного не вижу. Да и в духовном плане это было очень интересно. Мне показалось, будто я обнаружила во Фреде настоящего человека, настолько простого и приспособленного к окружающей среде, что почти несклонного к рефлексии. Она ближе к людям, чем я; она находит путь в их сердца, а я не умею. Ее бедра манят мужчин. Но одни впечатления, как обычно, сменяются другими: потерей маленькой перламутровой броши, покупкой за 16 шиллингов шляпки, которая мне совсем не нравится и завтрашним походом на чай к Этель [Сэндс]. Но в чем же я пойду? Недостаток собственной красоты меня сегодня угнетает. Как долго просуществуют старые представления о красоте? Я думаю о людях, которых когда-то знала. Красивы ли они по сегодняшним меркам? Этот вопрос остается без ответа.

В воскресенье вечером Рэймонд устроил костюмированную вечеринку. Меня немного сморило от снотворного, и я задремала, когда к дому № 6 как раз подъезжали экипажи[294]. Но я позавидовала им и поняла, что в общем-то пропустила величайшее зрелище сезона, особенно когда Рэймонд позвонил по поводу моего подарка, экземпляра «Старого Кенсингтона[295]», и рассказал, как прекрасно выглядела Нэнси [Кунард]. К счастью, на чай приходил Лукас, который заявил, что, по его сведениям, вечеринка оказалась ужасно скучной и там было не протолкнуться; это меня утешило. Лукас – Питер, как я должна называть его, – пришел по дружбе, которую, полагаю, немного стимулировала моя похвала в адрес его романа[296]. Он костлявый розовощекий маленький аскетичный священник, такой цельный, здравомыслящий и простой, что его невозможно не уважать, хотя в вопросах литературы мы расходимся во мнениях. Он говорит, что Том и прочие выбросили интеллект на ветер и отказались от души, а настоящими поэтами считает Хаусмана и Де Ла Мара[297]. Я говорю, что поэзия умерла, а Том и прочие пытаются ее воскресить. Ситуэллы, по его словам, просто хотят славы. Они аристократы, отвечаю я, и считают критику дерзостью выскочек из челяди. Он говорит, что в их произведениях в любом случае нет ничего хорошего. А что насчет этого любителя Де Ла Мара, спрашиваю я. Самый очаровательный из мужчин. Ну допустим. С учетом того, что у Питера нет никакой связности, он вечно гоняется за странными существами – золотыми рыбками в мисках, как я их называю. Да, но мы ведь не можем все быть великими поэтами-философами, отвечает он. Во всяком случае, Том не любитель, говорю я. Том читал лекции, и, как мне кажется, не произвел хорошего впечатления в Кембридже[298]. Наедине он рассказывает молодым людям, как в Париже готовят рыбу; опять эта его застенчивость, я полагаю. Однако Питер, на мой взгляд, слишком категоричен в суждениях; в их основе – начитанность и еще тяга к эстетике. У него невыдающийся ум; он не был и никогда не будет личностью, а это, на мой взгляд, самое главное в критике и в любом другом виде писательства, ведь все мы субъективны настолько, насколько это вообще возможно. Но главное – личность.

9 марта, вторник.

Потом я была на двух вечеринках: чай у Этель и ужин у Мэри.

У Этель была ужасная жуткая духота. Я болтала в ярком свете, словно на сцене.

– Ну что, – спросила Оттолин, – как поживаешь? Выглядишь просто замечательно, как будто никогда и не болела.

(Зачем она это говорит? Чтобы вызвать жалость к себе, конечно.)

– Не могу сказать, что мне лучше.

Сама же она была одета как 18-летняя девушка; платье из жоржета томатного цвета, отороченное мехом.

Этель говорит, хихикая:

– Какая милая шляпка.

А я в своей старой фетровой шляпе вся продрогла, пока шла вместе с Дэди сквозь снег.

«Что ж, – говорю я себе, – все равно доведу дело до конца: займу свое место, сяду будто на трон и сперва заговорю о самодовольном юнце Ли Эштоне[299]: “Гляньте, что сегодня написали в “Times” на передовице”» (они цитируют меня и Джойса[300], чтобы продемонстрировать хорошую прозу в сравнении с «Королевой Викторией»[301]).

– Мне бы очень хотелось узнать, действительно ли вы считаете, что этот очаровательный человек так уж хорошо пишет.

Потом Этель нас отвлекла; в разговоре о Перси Лаббоке[302] Оттолин спросила:

– А русские более страстные, чем мы?

– Нет, – ответила я, – уж точно не по сравнению со мной. Меня попросили привести пример. Когда я принимаю приглашения Оттолин, Леонард постоянно говорит: «Я думаю о тебе хуже некуда». Внезапно вспоминаю, что меня пригласила именно Оттолин. «Будь у мистера Лаббока дочь, он бы нашел, о чем писать», – ужасно эгоистичная жестокость со стороны Оттолин, так что я отправилась домой, держа Дэди за руку; обсуждая с ним стипендиатов, которых объявят в субботу (Питер считает, что Дэди ничего не получит[303]); оскорбляя Челси и Оттолин; причитая, как же низко я пала.

Что касается вечеринки у Мэри, то там, если не считать обычного стеснения по поводу пудры и румян, туфель и чулок, я была счастлива благодаря главенству темы литературы. Она помогает нам оставаться милыми и здравомыслящими – я имею в виду Джорджа Мура[304] и себя.

У него розовое глуповатое лицо; голубые глаза, похожие на твердые камешки; копна белоснежных волос; худые слабые руки; покатые плечи; большой живот; хорошо подогнанный и выглаженный фиолетовый костюм; и, на мой взгляд, идеальные манеры. То есть он говорит без заискивания или давления на собеседника и принимает меня такой, какая я есть; да и ко всем остальным у него тот же подход. Несмотря на свой возраст, он по-прежнему непоколебим, непобедим, бодр и проницателен. А что насчет Харди и Генри Джеймса[305]?

– Я довольно скромный человек, но, признаться, считаю, что “Эстер Уотерс[306]” лучше “Тэсс[307]”. Но что тут скажешь об этом человеке? Он не умеет писать. Он не может рассказать историю. Вся суть художественной литературы в том, чтобы рассказывать. Потом он заставляет женщину признаваться. Но как именно? От третьего лица! А ведь эта сцена должна быть трогательной и сильной. Представьте, как бы ее написал Толстой[308]!

– Но “Война и мир”, – сказал Джек [Хатчинсон], – это величайший роман. Я сразу вспоминаю сцену, в которой Наташа приклеивает усы, а Ростов, впервые обратив на Соню внимание, влюбляется.

– Нет, мой добрый друг, нет в этом ничего особенного. Самое обыкновенное наблюдение. Ну, мой добрый друг, – сказал он мне, замешкавшись на мгновение, прежде чем так обратиться, – а вы что думаете о Харди? Вам нечего добавить. Художественная – худшая часть английской литературы. Сравните ее с французской, с русской. Генри Джеймс написал несколько прелестных рассказов, прежде чем изобрел свой жаргон. Но они о богатых людях. Нельзя писать о богачах, потому что, – вроде бы сказал он, – у них нет инстинктов. Но Генри Джеймса, похоже, вообще интересовали только описания мраморных балюстрад. Ни в одном из его персонажей нет страсти. А вот Энн Бронте[309] была величайшей из всех Бронте; Конрад[310] не умел писать и т.д.

Но все уже в прошлом.

20 марта, суббота.

Вчера я спрашивала себя, что будет со всеми этими дневниками. Если я умру, что с ними сделает Лео? Сжигать он не захочет, но и опубликовать не сможет. Думаю, ему надо составить из них одну книгу, а остальное сжечь. Рискну предположить, что на небольшой сборник хватит, особенно если разобрать все каракули и собрать фрагменты воедино. Бог с ними.

Это все из-за легкой меланхолии, которая иногда наваливается на меня и заставляет думать, будто я уродливая старуха. Повторяю одно и то же. И все-таки мне кажется, что только сейчас я начала излагать свои мысли как настоящая писательница.

Вчера вечером ужинала с Клайвом, чтобы познакомиться с лордом Айвором Спенсером-Черчиллем[311] – элегантным, утонченным юношей, похожим на комара; очень гладким и гибким; с полупрозрачным лицом-бутоном и ногами газели; в белом жилете с модными бриллиантовыми пуговицами; и с типичным для всех американцев желанием понять психоанализ. Именно он и заставил меня задуматься о своем возрасте. Я допустила ужасную оплошность еще в начале вечера, сказав, будто мне нравится картина, которая мне не нравится, а потом поняла, что ошиблась и имела в виду совсем другую. Если бы я чаще слушала интуицию, ничего подобного бы не произошло. По какой-то необъяснимой причине эта ситуация немного испортила мне вечер. Лорд очень оригинально все подмечал и анализировал – умный мальчик. Меня впечатлила сообразительность мужчин и их способность быстро и уверенно переходить с темы на тему туда-обратно; никаких осечек, все четко. Пришел Адриан Бишоп[312], румяный лягушонок; потом я начала собираться домой, и Клайв с присущей ему проницательностью и лаской, но не вполне уместно извинился за то, что мне не удалось вдоволь наговориться; я ответила какую-то ерунду и была немного расстроена из-за этого. В остальном вечер меня позабавил, и я, как ребенок, хотела остаться и подискутировать. Правда, тема спора вышла за пределы моей компетентности: как, если Эйнштейн[313] прав, мы сможем предсказывать жизнь наперед?! Гадалки теперь умеют точно читать мысли людей, по словам лорда Айвора, который, кстати, не читал ни Генри Джеймса, ни ВВ; ему примерно 23 года, и сегодня утром он послушно явился в типографию, чтобы купить полное собрание моих сочинений. Ни один интеллектуал так бы не поступил. Они слишком озабочены спасением своих душ, эти аристократы; вот, например, лорд Бернерс на днях посылал за Пикоком[314] по моей рекомендации.

Кроме этого, у нас ужинала Би Хоу, а в один из теплых прелестных дней мы ездили к Филиппу[315], увидев и дом, и лошадей, и башни-перечницы в Уоддесдоне, и мне понравилась Бэбс[316], но, как говорит Эдди, который приезжал на чай в воскресенье, это, «уверяю вас», все мое воображение. Если узнать ее поближе, она наверняка окажется очень скучной. Он знает десятки таких, как она. Но кто не скучен? По словам Эдди, только «блумсберийцы».

Потом была Сивилла Коулфакс, которая быстро смирилась с тем, что я к ней больше ни ногой; дешевого чая можно выпить и здесь, что она с благодарностью и делает. Она в привычной ей манере, безрадостно сухо, описывала свою поездку в Америку; никакого анализа – просто отчет. Чарли Чаплин[317] – этакая смесь утонченности и обыденности. Но почему? Примеров нет, из чего я делаю вывод, что она лишь за кем-то повторяет, возможно, за Эсме Говардом[318], Кулиджем[319], Дугласом Фэрбенксом[320] или итальянским мальчишкой-водителем. Как хорошая домохозяйка, которой она, собственно, и является, леди Коулфакс готовит Питера[321] к тяжелой жизни, стряпая ему завтрак к девяти утра на Уолл-стрит[322]. В ней есть нотка жесткого профессионализма, совершенно не смягченная великолепием Аргайл-хауса.

24 марта, среда.

– Сегодня я напишу заявление на увольнение, – сказал Л., готовя кофе.

– Где именно? – спросила я.

– В «Nation».

Дело сделано, и впереди еще только шесть месяцев работы. Я чувствую себя на 10 лет моложе; опять гора с плеч и абсолютная свобода. В любом случае я не могу притворяться, будто потери существенны. То была временная работа, подработка, сначала забавная, потом надоевшая, а вчера вечером, после обычного спора о литературных статьях, верстке и т.д. с Мейнардом и Хьюбертом[323], Л. принял решение уволиться. Никаких разногласий у нас не возникло. Как ни странно, когда мы пили чай с Нессой, она натолкнула меня на ту же мысль. Фил Ноэль-Бейкер сказал ей, будто считает Л. лучшим из ныне живущих писателей и ему жаль, что подобные люди тратят так много времени на «Nation» и издательство. Я уже начала было спрашивать, не думает ли она, что мы может бросить все это, когда вошел Л. и внес свою лепту в данный вопрос. Он ужинал с Клайвом, так что обсуждение отложили до сегодняшнего утра; решение было принято в десять и озвучено Шефу к одиннадцати; теперь, слава богу, нет больше никаких начальников и, надеюсь, не будет до конца наших дней[324].

Ситуация, по-видимому, такова: Л. будет зарабатывать £300, а я – £200, но мне, честно говоря, кажется, что нам хватит; кстати, заниматься правками и гранками, поиском авторов и налаживанием связей можно и в другом месте, если понадобится. Я ужасно рада чувству освобождения. Перестраивать жизнь раз в три-четыре года – вот мой рецепт счастья. Нужно постоянно менять курс, чтобы ветер был попутным. Но благоразумная жизнь, как отметил Л., прямо противоположна этому. Нужно держаться за свое место. Но зачем, если гарантированы £400 и нет детей, подражать чиновникам или наслаждаться безопасной жизнью моллюска в раковине. Полагаю, теперь мы будем обсуждать издательство. Стоит ли нам отказаться и от него тоже – бросить все? Не такой уж простой вопрос, но и не такой насущный. Иногда мне хочется бросить. Ведь это, если рассуждать эгоистично, пошло бы мне на пользу и дало бы шанс писать самостоятельно, и я уже сомневаюсь, что «Heinemann[325]» или «Cape[326]» меня запугают. Это может быть весело, и даже очень. С такими темпами настанет время, когда нам не от чего будет отказываться, и тогда, чтобы добиться эффекта перемен, придется смириться. Мы мечтаем путешествовать по миру. В любом случае мой очередной прогноз таков: в следующем году мы будем богаче без «Nation», чем с ней.

Мне, пожалуй, нравится чувствовать, что я должна зарабатывать деньги, но категорически не нравится работать в офисе и занимать какой-либо руководящий пост. Мне не нравится быть на зарплате у других людей. Это, конечно, одна из причин, по которой я люблю писать для нашего издательства. Но свобода, полагаю, становится очередным фетишем. Эти бессвязные размышления я нацарапала в божественный, хотя и ветреный день; собираюсь почитать «Анну Каренину» [Толстого], а потом поужинать в трактире с Розой Маколей – не самое веселое развлечение, но, пожалуй, неплохой опыт.

Сегодня утром, когда Л. разговаривал с Мейнардом, в комнату вошла Лидия, чтобы показать мужу свои туфли-зебры, которые стоили 5 фунтов и 8,5 шиллингов; по словам Л., они были из кожи ящерицы. Любопытно, как подобные моменты разрушают формальность обстановки и меняют атмосферу.

27 марта, суббота.

Продолжение: не знаю, зачем мне рассказывать историю «Nation», ведь она не играет большой роли в нашей жизни. Однако Леонард встретил Фила Бейкера, который сказал, что он легко заработает £300, если захочет, на должности лектора в школе экономики[327]. Тем же вечером Л. рассказал мне об этой возможности, а затем мы, несмотря на ветер, отправились ужинать с Розой Маколей в «пивную», как я ошибочно назвала заведение. Там был десяток второсортных писателей во второсортной одежде: Линды[328], Гоулды[329], О’Донован[330] – нет, не стану я в порыве лицемерной гуманности причислять к ним и Вулфов. Л., кстати, надел свой красно-коричневый твидовый костюм. Потом началась болтовня-трескотня, словно ощипанные куры кудахтали на старом дворе. Дело в том, что у нас не было общих интересов, за исключением литературы, и, хотя я люблю часами говорить о ней с Дезмондом или Литтоном, когда дело доходит до клевания зерен с этими активными жилистыми птицами, у меня встает ком в горле. Что вы думаете о Готорнденской премии[331]? Почему Мейсфилд[332] не так хорош, как Чосер[333]? Или почему Джерхарди[334] не так хорош, как Чехов[335]? Как мне обсуждать подобные темы с Джеральдом Гоулдом? Он запоем читает одни только романы, а три года назад взял отпуск и гордился тем, что не открывал ничего, кроме Чехова; чтобы все понять о романе, ему якобы достаточно первой главы. Сильвии, Джеральды, Роберты и Розы – все они звонко переговаривались за столом. Дородная женщина по фамилии Гоулд в течение вечера становилась все более и более пунцовой. Не расслышав, я переспросила: «Боже правый?», – когда мистер О’Донован сказал «побережье справа». Расположившись на низком диванчике в прохладной, подземной, наполненной весельем и здравомыслием комнате Розы, я беседовала с культурным молодым человеком, который оказался Роджером Хинксом[336], сотрудником Британского музея, умеренным эстетом, этакой разновидностью Ли Эштона, но, слава богу, не второсортным журналистом. Весь вечер я твердила себе: «Слава богу, что я выбралась из этого, из “Nation”, и что я больше не в одной обойме с Розой, Робертом и Сильвией». Эти тонкокожие люди такие «милые», «добрые», респектабельные, умные и осведомленные.

Наш вчерашний вечер у Нессы едва ли можно считать одним из лучших. Л. и Адриан были молчаливы и саркастичны; старик Сикерт[337] довольно беззуб и неподвижен; мне пришлось болтать, но вышло не очень хорошо; да и Несса с Дунканом не объединяют и не организовывают своих гостей; так что я вернулась домой в приступе ущемленного тщеславия, но не сильном, ведь я хотя бы старалась, пускай и недостаточно, а Л. нет. На следующий день он уехал рано утром в Родмелл, где у работников «Philcox[338]» самый разгар ремонта и прокладки канализации, так что мне некогда было расправлять крылья, а пришлось напрячься и закончить довольно затянувшуюся сцену ужина [«На маяк»]; я как раз поймала вдохновение, когда вошел Ангус и сообщил, что звонит Эдди и спрашивает, не пойду ли я с ним на Римского-Корсакова[339] во вторник. Я согласилась и, более того, пригласила его на ужин. Потом меня охватили сомнения; я пожалела о своем обещании; не могла успокоиться; внезапно встряхнулась как ретривер; взглянула фактам в лицо; отправила Эдди телеграмму и письмо со словами «не могу приехать – отменяю договоренность» и задумалась о том, где провести день. Выбрала Гринвич, добралась туда в час дня; все прошло гладко; выкурила сигарету на набережной; смотрела, как из дымки выплывают корабли: один, второй, третий; обожала все это, даже собачонку смотрителей; увидела серые здания Рена[340], выходящие окнами на реку; потом был еще один корабль, серо-оранжевый, с женщиной на палубе; потом в госпиталь; сначала в музей, где я увидела перо и посуду сэра Джона Франклина[341] (чтобы распознать в экспонате ложку, требуется богатое воображение). Я играла со своим воображением, наблюдала за ним и чуть не разрыдалась при виде пальто, в котором Нельсон[342] был у Трафальгара, с медалями, которые он прикрывал рукой (чтобы матросы не узнали), когда его, умирающего, несли вниз. Там была и его маленькая пушистая косичка из золотисто-седых волос, перевязанная черной лентой, и длинные белые чулки, один из которых очень грязный, и белые бриджи с золотыми пряжками, и его шарф – все это, я полагаю, они сняли, пока он лежал при смерти. «Поцелуй меня, Харди[343]», «Якорь, якорь», – прочла я, когда только пришла, и, клянусь, будто перенеслась туда, в день Победы, так что в моем случае чары, похоже, сработали. Потом начался мелкий дождь, но я все равно отправилась в парк, который был весь неровный, пересеченный многочисленными дорожками; затем поехала домой на двухэтажном автобусе и вернулась к чаю. Пришла Молли [Маккарти] (теплый верный медвежонок), которую я очень люблю, если судить по неуклонному росту на протяжении трех-четырех недель желания увидеть ее, кульминацией чего стало мое приглашение, а ведь я редко кого-то зову. Саксон принес дневник своего прадеда[344], который, как он считает, понравится мне так же, как и ему; почитаю перед сном и лягу. Нельзя сказать, что я воспряла духом, но стало лучше. Конечно, я буду вспоминать выплывающие из дымки корабли (тут позвонил Томлин[345], но мы не увидимся; одиночество – моя невеста, и сегодня вечером ее обесчестят Клайв с Мэри) и пальто Нельсона еще долго после того, как забуду, насколько глупо и неловко я чувствовала себя у Нессы в пятницу.

9 апреля, пятница.

Жизнь была очень добра к Лифам[346]. Я бы даже сказала, что она у них идеальна. Зачем тогда вся эта суета вокруг жизни? Она может породить старика Уолтера, болтуна и пухляка; старушку Лотту, статную и приятную; маленькую Китти, настолько хорошенькую и милую, насколько это вообще возможно; и красавчика Чарльза, такого любящего и нежного. Окунитесь с головой в жизнь Уолтера, и вы увидите лишь достаток и благополучие. Сын целует его и говорит: «Благослови тебя господь, отец». Посмеиваясь, он откидывается на подушки. Берет миндальное печенье. Рассказывает истории. Лотта мурлычет в своем черном бархатном платье. И только я лишена этого глубокого естественного счастья. Именно так я всегда себя чувствую, по крайней мере в последнее время, – и именно этого мне ужасно не хватает. Конечно, у меня случаются приступы счастья, но это не то. Вот почему я больше всего завидую добродушию, семейной жизни и вовлеченности в поток жизни. Действительно, если отбросить преувеличения, это прекрасная форма существования. И тысячи людей живут именно так – без падений. Но почему же не все мы? Старики и молодежь соглашаются жить вместе и остаются адекватными, и не тупеют, и не скупятся, и даже не стесняются своих эмоций. Возможно, это поверхностное впечатление о мнимой гармоничности незнакомых людей. Возможно, я бы поменяла свою точку зрения, если бы виделась с ними чаще. Возможно, писатели так не живут. Но бесполезно оспаривать свое впечатление, которое к тому же очень сильно. А еще я все время думаю: «Они жалеют меня. Им интересно, ради чего я живу». Потом я отбрасываю эти мысли и заставляю себя заговорить с Китти. А еще я знаю, что все наши с Леонардом достижения: издательство и книги, – ничего не значат для Лотты, Уолтера и Чарльза и почти ничего не значат для Китти. У ворот стоит автомобиль Чарльза. Совершенно счастливые, они едут в Беркхамстед[347]; это занимает час, так что они уже там. Весенняя ночь и т.д.

11 апреля, воскресенье.

Не могу читать миссис Вебб, поскольку вот-вот придет С. Томлин. Еще я хотела продолжить рассказ о Лифах, но уже почти забыла свое впечатление о них. Я снова погрузилась в собственную личность. Как это происходит? Я имею в виду внезапные смены перспективы. Возможно, моя жизнь, когда я пишу сочиняя, необычайно осознанна и очень ярка для меня, а чай с Лифами разрушает ее быстрее, чем встречи с другими людьми, ведь внутри себя я слышу: «Вот это – жизнь, и только это». Но когда я попадаю в совершенно отдельный мир, где Уолтер шутит, то понимаю, что все это существует независимо от того, существую ли я, и поражаюсь. Какими бы сильными они ни были, эти впечатления быстро проходят, оставляя после себя осадок идей, которые я обсужу с Л., возможно, по пути в Юэрн-Минстер[348]. Идеи о естественном счастье: как его разрушает наш образ жизни.

Жизнь миссис Вебб заставляет меня сравнивать ее с моей собственной. Разница в том, что она пытается соотнести весь свой опыт с историей. Она очень рациональна и последовательна. Она всегда думала о своей жизни и смысле мироздания; это началось у нее в четыре года. Она изучает себя как феномен. Поэтому ее автобиография кажется частью истории XIX века. Она – продукт науки и отсутствия веры в Бога; она – явление Духа Времени[349]. Во всяком случае, она так считает и старается этому соответствовать, что весьма любопытно. У нее необузданный поток мыслей. В отличие от позера Уолтера Рэлея[350], ее гораздо больше интересуют факты и правда, чем то, что шокирует людей и что не должен говорить профессор. Похоже, Томлин не придет, а Л. в Стейнсе[351], так что я попробую немного почитать.

Во вторник 13 апреля Вулфы отправились на поезде в город Бландфорд в Дорсете и на автомобиле добрались до гостиницы Тальбот-Инн в Юэрн-Минстере, где провели пять ночей. На обратном пути 18 апреля они доехали на автобусе до Борнмута[352], а оттуда на поезде вернулись домой через вокзал Ватерлоо.

18 апреля, воскресенье.

(Это написано)

Это написано, но, очевидно, не всерьез, а для того, чтобы опробовать перо, я полагаю. А сегодня уже 30 апреля [пятница], последний день дождливого ветреного месяца, если не считать внезапной летней жары на Пасху, когда мы открыли все двери и впустили тепло внутрь; солнце, я полагаю, светит всегда, но часто за облаками. Я ничего не рассказала об Юэрн-Минстере. А мне теперь интересно, что я запомнила. Крэнборн-Чейз[353]: низкорослые вековые деревья, редкие, не сгруппированные дополнительными посадками; анемоны, синие колокольчики, фиалки – все бледные, разрозненные, блеклые, безжизненные, ибо солнца почти нет. Затем долина Блэкмор: огромный воздушный купол над распростертыми внизу полями; солнце то светит, то исчезает; короткие проливные дожди, словно струящаяся с неба вуаль; возвышающиеся холмы, очень сильно изрезанные (если так можно сказать) выступами, так что они кажутся ребристыми и шершавыми; потом надпись в церкви «искал покой и нашел его» и вопрос «кто же писал такие высокопарные эпитафии?»; удивительная чистота деревни Юэрн, ее счастье и благополучие заставляли меня задавать вопросы, вместо того чтобы отпускать колкости, как нам того хотелось. Но это нормально, так и должно быть; потом чай со сливками, а еще я помню горячие ванны; мое новое кожаное пальто; Шафтсбери[354], такой низкий и куда менее величественный, чем я себе представляла; поездку в Борнмут, и собаку, и даму за скалой, и вид на Свонедж[355], и возвращение домой.

А потом наступил кошмар: Нелли решила уйти; я была тверда и в то же время опустошена. Во вторник она остановила меня на лестнице и сказала: «Мэм, пожалуйста, позвольте извиниться?». В этот раз мы были настолько решительны и убеждены в ее намерениях, что я написала целых 6 писем. Однако, поварихи не явились, а я так погрузилась в «вопрос прислуги», что была ужасно рада, когда Нелли решила остаться. Отныне я клянусь больше никогда и ни за что ей не верить. «Я слишком люблю вас, чтобы быть счастливой с кем-то еще», – сказала она. Это, пожалуй, лучший комплимент, который я когда-либо получала. Но мысли мои беспорядочны. Все дело в одежде. Кстати, вот что унизительно для меня – идти по Риджент-стрит, Бонд-стрит и т.д. и быть одетой явно хуже, чем другие люди.

Вчера я закончила первую часть романа «На маяк», а сегодня начала вторую. Пока не могу разобраться – это самый трудный и абстрактный кусок, – мне надо показать пустой дом, отсутствие персонажей, течение времени, все обезличенное и невыразительное, не за что зацепиться; что ж, я с наскока написала две страницы. Глупость это или гениальность? Почему я так легко управляюсь со словами и чувствую себя способной делать все что хочется? Понемногу перечитывая текст, я чувствую в нем одухотворенность, правда, хочется его сократить, но немного. Сравниваю свою нынешнюю лихую скорость с мучительно долгими и тяжелыми сражениями, которые я вела с «Миссис Дэллоуэй» (кроме концовки). И это не выдумка, а самый что ни на есть факт. К тому же я обрела некоторую славу. Мы много времени тратим на обсуждение «Nation». Вернулся Мейнард, одетый в легкое пальто; он говорит, что собирается баллотироваться на должность провоста[356] Кингс-колледжа. Мы отвечаем, что Лидия одобрит. Он называет это средним возрастом и респектабельностью. Я испытываю к нему некоторую симпатию. «Из-за его седины», – поясняю я Клайву. Клайв вернулся; Несса уезжает[357], а я беспокоюсь о своей одежде и о том, как Роджер вчера вечером расстроил меня, сказав, что Несса за спиной обсуждает недостатки моего характера. Затем (в доме Ральфа с его новой пассией[358]) Инес[359], весьма похожая на Вивьен [Элиот], встречается со мной взглядом, у нее зеленоватые глаза и очки в розовой оправе, и говорит: «Мне надо сказать вам две вещи», – а потом сообщает, что восхищается мной. Проглотив это (с сомнением), я слышу: «У вас когда-нибудь был роман с Оливером?». Смысл таков: она невзлюбила меня из-за ревности. Я отрицала, что когда-либо целовалась с ним, да и сам он никогда не смотрел в мою сторону. Она не верит. И это длится уже много лет – странная сцена, срежиссированная Оливером*, и вот наконец-то она осмелилась спросить. Я призвала на помощь Л. и, кажется, убедила ее.

* Оливер отрицал, что приложил к этому руку, и назвал все выдумкой с ее стороны, предлогом для интимной беседы со мной. «Таких женщин очень много», – сказала Роза Маколей, сидя в своем кресле, изящная и тощая, словно мумифицированная кошка (это написано 12 августа).

5 мая, среда.

Было бы интересно вести подробный отчет о Забастовке[360]. Сейчас, например, без четверти два; бурый туман; никто ничего не строит; моросит дождь. Первым делом с утра мы подходим к окну и наблюдаем за движением на Саутгемптон-роу[361]. Оно безостановочно. Все на велосипедах; машины набиты людьми до отказа. Автобусов нет. Ни плакатов, ни газет. Мужчины работают на дороге; вода, газ и электричество разрешены, но в 11 часов отключили свет. Я сидела в типографии, вглядываясь в бурый туман, пока Л. писал статью для «Daily Herald[362]». Из «British Gazette[363]» на велосипеде приехал весьма революционный на вид молодой человек. Л. собирался дать им комментарий. Все было по-военному и держалось в строжайшей тайне. Потом вошел Клайв – дверь оказалась не заперта. Он предлагает себя в помощь правительству. Мейнард взволнован и хочет, чтобы издательство «Hogarth Press» выпустило листовку «Nation»[364]. Все это утомительно, уныло и очень напоминает ожидание поезда на платформе. Ходят слухи, что в час отключат газ, – вранье, разумеется. Не знаешь, что делать. Да и погода сегодня соответствующая: туман, дождь, холод. Голос, довольно заурядный и официальный, хотя никакого другого нет, желает нам доброго утра в 10 часов. Это голос Британии, на которой мы не может ответить. Голос банален и сообщает нам лишь о том, что принц Уэльский[365] возвращается [из Франции] и что происходящее на улицах Лондона беспрецедентно.

6 мая, четверг.

(Любопытная особенность Забастовки в том, что трудно помнить день недели.) Все без изменений, но мы по какой-то причине, из-за погоды или по привычке, веселее обычного, меньше обращаем внимание на ситуацию и периодически думаем о других вещах. Такси сегодня не работает. Продаются различные газеты-листовки[366]. Никто ничему не верит. Клайв ужинает в Мэйфэйре[367], и все поддерживают бастующих; я иду к Харрисону [дантисту], и он кричит мне: «Это красная тряпка[368] против британского флага, миссис Вулф!» – а потом рассказывает, как Томас[369] получил £100 000. Фрэнки ужинает в ресторане и говорит, что у всех проправительственное настроение. Приходит Боб [Тревельян] и рассказывает, что Черчилль[370] за мир, но Болдуин[371] и с места не сдвинется. Клайв утверждает, что Черчилль выступает за бомбы со слезоточивым газом, борьбу не на жизнь, а на смерть, и что именно он стоит за всем в происходящем. Так мы и живем, запертые в своих клетках. Я замечаю, как часто наши разговоры заканчиваются словами «ну, я не знаю». По словам Л., это подвешенное состояние ума вызвано отсутствием газет. Похоже, обе стороны в тупике и ситуация может оставаться такой неделями. О чем сейчас все молятся, так это о чуде, о Короле, божестве или каком-нибудь беспристрастном человеке, который скажет «миритесь и не деритесь», чего мы все, собственно, и хотим.

Только что вернулась с прогулки по Стрэнду [центральная улица Лондона]. Разумеется, всюду грузовики, полные пожилых мужчин и девушек, которые едут стоя как пассажиры в старых вагонах третьего класса. Дети копошатся. Они собирают куски старой деревянной брусчатки. Кажется, что жизнь кипит и все заняты делом. Магазины открыты, но пусты. Над всем царит какая-то странная бледная неестественная атмосфера – большая активность, но никакой нормальной жизни. Думаю, со временем мы станем более независимыми и стойкими. Я участвую в покупке платья вместе с Тодд и в ужасе вздрагиваю при мысли о непомерной задаче, которую я на себя взвалила, – пойти к рекомендованной портнихе, но не одной, а с той самой Тодд, из-за чего у меня в жилах стынет кровь. Хотя, возможно, это подстегивает меня сильнее, чем Забастовка. Это (положение дел) немного похоже на ранее утро, когда ты не спал всю ночь. Дела сегодня лучше. Мы продали несколько книг. Боб встал в пять утра, чтобы избежать толпы, и ехал на велосипеде от холма Лейт-Хилл. Час спустя он проколол шину, встретил своего портного, который помог ему с починкой, продолжил путь, чуть не погиб в толпе на подъезде к Лондону и с тех пор бродит по городу, из Челси в Блумсбери, собирая сплетни и бессвязно бормоча об эссе Дезмонда и собственной поэзии. У него в заначке есть еще два произведения, которые «должны быть опубликованы». Он ненасытен и похож на обезьяну, но обладает каким-то грубоватым сельским шармом и напоминает собаку, которую дразнят. Он жаловался на то, как его дразнил Логан. Клайв заходит обсудить сводки – да, больше всего это похоже на дом, в котором кто-то смертельно болен; друзья проведывают; ждешь новостей от врача. Приходил поэт Кеннелл[372], худощавый парень, нервный, заунывный, довольно симпатичный; он ищет работу и решил податься к Вулфам, которые, полагаю, считаются авторитетами в данном вопросе. Мы посоветовали обратиться к Дезмонду. Через час он ушел… Тут меня прервал Клайв. Он ходил с Мэри по магазинам Вест-Энда [западная часть центра Лондона]. Ему нечего было рассказать об этом. В семь часов они с Л. включили радио, но ничего особенного не услышали. Рассказ о ситуации на улицах, о том, как люди «добираются на работу» – стандартная фраза; о том, что завтра будет холодно и ветрено (сегодня промозгло) и что в Палате общин идут жаркие дебаты…

Среди толпы людей на Кингсуэй[373] были старик Притчард[374], беззубый, с возрастом отощавший, доброжелательный, потрепавший Л. по плечу и сказавший, что «готовился пристрелить его», а также старая мисс Притчард, столь же хрупкая, розовощекая, потрепанная.

– Как долго это продлится, миссис Вулф?

– Недели четыре.

– О боже!

И они пошли дальше, через мост в Кеннингтон[375], я полагаю; потом был старый потрепанный клерк, которому предстояло пройти пешком еще 5 миль. Мисс Талбот шла несколько часов, миссис Браун – два часа[376]. Но все они приходят и суетятся как обычно. Притчард не берет денег с бедняков, как мне кажется, и называет себя тори[377].

Еще мы боремся за то, чтобы выгуливать собак на площади. Нам говорят, что нельзя, а в теннис играть можно. Л. готов воевать и выводит пекинеса на площадь. Мы не получаем новостей из-за границы, и отправить туда ничего не можем. Посылок нет. Молоко, овощи и т.д. подорожали на несколько пенсов. Карин купила четыре огромных куска мяса.

Сейчас прохладный светлый вечер; очень тихо, только мелодия шарманки вдалеке. Кирпичи как лежали у стройки, так и лежат. Виола Три[378] собирается помочь нам сколотить состояние. Она ужинала здесь в понедельник вечером, накануне забастовки.

7 мая, пятница.

Никаких изменений. «Лондон вызывает Британские острова. Всем доброе утро». И так каждый день в 10 часов. Единственная новость в том, что архиепископы ведут переговоры и просят всех молиться за благоприятный исход дела. Идет ли речь о действиях, мы не знаем. Мы вообще ничего не знаем. Миссис Картрайт пришла пешком из Хампстеда. У них с Л. был жаркий спор: она против рабочих, ибо не понимает, зачем их поддерживать, и видит, как мужчины на улицах бездельничают, вместо того чтобы работать. Сегодня все мы почти ничего не делали. Холодный и сырой день с мимолетными мгновениями солнечного света. Все договоренности остаются без изменений. Девушка пришла из Шордича[379], чтобы сшить чехлы для стульев, но пешая прогулка ей даже понравилась. Из «Times[380]» поступил запрос на 25 книг Виолы. Вопрос в том, выпускать ли «Nation». Леонард ходил в офис, а я – в Британский музей, где царили спокойствие, благородство и строгость. Там везде начертаны имена великих людей, а мы все будто крохотные мыши, тихонько и скрупулезно грызущие свои крохи. Мне нравится эта пыльная книжная атмосфера. Большинство читателей, похоже, воротят носы и взгляды. Но все же они любят свою жизнь и, полагаю, верят в важность книг; они проверяют, сравнивают и читают другие книги, и так будет всегда. Последний раз я читала там лет пятнадцать назад. Пришла домой и обнаружила Л., вернувшегося из офиса с Хьюбертом [Хендерсоном], который, что называется, «остался на чашечку чая», а в действительности задержался на час-полтора ради обсуждения Забастовки. Вот его прогноз: если дело не решится к понедельнику, то затянется на 5 недель. Зарплату сегодня не выплатили. Леонард говорит, что это его волнует больше, чем война, а Хьюберт рассказывал нам о своем путешествии по Германии и о том, какими животными были немцы в 1912 году[381]. Он считает, что скоро могут отключить газ и электричество; он был на собрании журналистов, где все выступали против трудящихся (то есть против всеобщей забастовки) и пророчили победу правительства. Л. говорит, что если государство победит и разгромит профсоюзы, то он посвятит свою жизнь труду, а если архиепископ добьется успеха, то примет крещение. А теперь – на ужин с Клайвом в «Commercio».

9 мая, воскресенье.

Новостей о забастовке нет. Диктор только что велел нам сегодня молиться. Вчера вечером мы с Л. поссорились. Мне в нем не нравится буйнопомешанный, а ему во мне – иррациональный христианин. Я напишу об этом позже – о чувствах по поводу Забастовки, – а сейчас хочу проверить свою теорию о том, что если вылить чувства на бумагу, то можно обрести успокоение. Я опрометчиво отказалась пообедать с Ноэль-Бейкерами, которые увезли Л. на своей машине. Минут десять назад я внезапно пожалела об этом. Как бы мне хотелось поболтать, посмотреть их дом и помериться умами. Сейчас разумнее всего было бы сделать что-то себе в удовольствие – то, чем я бы не смогла заняться, если бы поехала с ними. На ум пришло только сделать запись в дневнике и прогуляться по площади. Непонятно почему, но у меня есть комплекс по поводу моей одежды. Когда меня куда-то зовут, я первым делом думаю: «Но у меня же нет подходящего наряда». Тодд так и не прислала мне адрес ателье, а я, возможно, разозлила ее своим отказом вместе пообедать. Однако Вирджиния, которая отказывается, – очень инстинктивная и потому сильная личность. Рефлексия и общительность проявляются позже. Тогда возникает конфликт.

Вчера вечером в эфире был Болдуин; он спекулирует на религиозности и пытается вложить в свои слова все, будто говорит в последний раз. «Верьте в меня. Вы избрали меня 18 месяцев назад. Чем я подорвал к себе ваше доверие? Неужели вы не верите, что я смогу добиться справедливости для обеих сторон?» Как ни поразительно слышать голос премьер-министра, потомка Питта[382] и Чатама[383], я все же не могу найти в себе должное количество благоговения. Я представляю сгорбленного атланта, несущего на плечах весь мир. И вдруг его самоуверенность становится нелепой. Она превращается в манию величия. Я не доверяю ни одному человеку, как бы громко он ни вопил о своей религиозности.

10 мая, понедельник.

Ссора с Л. разрешилась в типографии. О, как же все спорят и перебивают друг друга! Пока я пишу, Л. разговаривает по телефону с Хьюбертом. Мы готовим петицию[384]. Вчера вечером, как нам показалось, ситуация явно улучшилась. Архиепископ[385] и Грей[386] оба были настроены на примирение, так что мы легли спать счастливыми. Сегодня опять тупик, но есть всевозможные глубинные изменения, о которых мы получаем самые противоречивые сведения. Дорогой старина Фрэнки рассказал (у камина в книжном магазине) о переговорах между Асквитом и Редингом[387], настроивших второго враждебным по отношению к мужчинам [рабочим?]. Позже через Клайва и Дезмонда пришла информация, что Асквит был в Уорфе[388], в 60 милях от лорда Рединга. Леди Уимборн[389] устроила вечеринку, на которой встретились Томас и Болдуин. Сегодняшняя встреча таинственным образом отменена. Иначе проблема с забастовкой была бы урегулирована. Сегодня утром я отнесла в Палату общин статью Л., чтобы уже днем она легла в основу выступления Хью Далтона[390]. Вся эта шумиха с полицией и мраморными статуями вызывает смутное недовольство. Но правительство обеспечило меня автобусами в оба конца и даже не закидало камнями. Серебристо-малиновый караул на Уайтхолл[391]; Кенотаф; мужчины снимают возле него шляпы. Дома я обнаружила заговорщиков, Тома Маршалла и Л. После обеда – в книжный магазин [«Birrell & Garnett»], где слушала сплетни «не для телефонного разговора»; в Лондонскую библиотеку, где встретила Гуча[392] – высокого бледного упрямца, приветливого и долговязого, – и Молли, всю в пыли, прилежно изучавшую «Dublin Review[393]» за 1840 год; прогулялась до дома; Клайв опроверг сплетни; Джеймс пытается заставить Сент-Лоу[394] подписать [петицию]; потом звонит Мейнард и дает указания печатать «Nation» по образцу «New Statesman»; я согласилась, а Л. нет; затем обед; автомобильная авария; сейчас полдесятого, а телефон не перестает звонить.

11 мая, вторник.

Я могу писать – этот дневник привык к вопиющим издевательствам, – пока жду… Тут меня несколько раз прерывали (с 12:30 до 15:00); мы с Джеральдом Бренаном мучительно долго сочиняли письмо мистеру Голсуорси[395]. Спорить об архиепископе Кентерберийском с Джеком Сквайром в полночь кажется теперь нормальным, но не таким интересным, часто повторяю я, как писать «На маяк» или статью о де Квинси[396]. Думаю, это самообман – думать, что годы спустя подробности происходящего будут кому-то интересны. В конце концов, от войны остались бесплодные воспоминания. Но никогда не знаешь наверняка, а ожидание и писательство снижают тревогу посредством выплескивания на бумагу всех этих бесчисленных деталей и мыслей о них. Сквайр не хочет «вставать на колени». Коленопреклонению место в церкви. Церковь не имеет никакой связи с народом. События складываются так, что работники типографии «Nation» отказываются от статьи Л., в которой он говорит, что забастовка законна и конституционна. Полагаю, это происки загнанного правительства[397]. Мистер Болдуин посетил зоопарк[398]. В середине обеда приехала очаровательная миссис Булли[399], безуспешно посетившая Конуэя[400]. Сент-Лоу подписал петицию, а еще Роза Маколей и Литтон. Сегодня вечером назовут имена, и тогда, возможно, на нас снизойдет тишина. Ральф и Джеральд – наши разведчики. Но телефон разрывается; звонят самые неожиданные люди, например, Брейс и Кан[401]; женщина привезла новый чехол для дивана. Вчера Ральф и Фрэнсис Маршалл попали в аварию[402]. Ей чуть не выбило зубы. Один человек погиб, у другого сломана нога – результат управления поездами без сигналов, усилиями пылких оптимистов-старшекурсников. Приходил Биллинг[403] – он готов напечатать что угодно, ибо все его люди вернулись и нуждаются в работе. Таким образом, поскольку бедняга Макдермотт[404] умер еще в январе, возможно, именно они будут печатать «Nation». Если подумать, почти весь наш шрифт занят, так что делать это у нас точно не вариант. Позвонить ли мне Джеймсу? На мальчика из библиотеки «Days[405]» напали задиры и сбросили его с велосипеда; к счастью, шесть книг [Виолы] Три, за которыми он заезжал, не пострадали. Они продаются вяло. Их редко заказывают. Миссис Картрайт приехала на ржавом велосипеде Фейт[406].

12 мая, среда.

Забастовка окончена (звонят в колокола).

Проблема была улажена примерно в 13:15 – вернее, в это время в радиоэфире прозвучало сообщение. В час дня я была на Тоттенхэм-Корт-роуд и услышала, как в мегафон «Bartholomew & Fletcher[407]» объявили, что лидеры БКТ[408] находятся на Даунинг-стрит. Придя домой, я обнаружила, что ни Л., ни Нелли этого не слышали; через 5 минут то же самое объявили по радио. Нам велели быть наготове и ждать важных новостей. Потом заиграло фортепиано. Затем диктор невероятно помпезно и мрачно, произнося по слову в минуту, зачитал: «Сообщение с Даунинг-стрит 10. Лидеры БКТ согласились прекратить забастовку». Л. немедленно бросился звонить в офис; Нелли – сообщить клерку Притчарда, а я – миссис Картрайт (однако Нелли меня опередила); потом мы закончили обед; я позвонила Клайву – он предложил нам выпить вечером. Сегодня утром я видела 5–6 бронеавтомобилей, медленно ехавших по Оксфорд-стрит; в каждом сидели по два солдата в жестяных касках, а третий целился из пушки, словно готовясь стрелять. Но в одной из машин я также заметила полицейского, который курил сигарету. Подобных зрелищ, рискну предположить, я больше никогда не увижу, да и не хотелось бы. У отеля уже (сейчас 14:10) появились рабочие с водосточными трубами. Кроме того, Гризель отвоевала себе право выгуливаться на площади.

13 мая, четверг.

Думаю, при перечитывании дневника я буду пропускать все страницы, посвященные Забастовке. «Ох уж эта скучная старая глава», – скажу я. Волнение по поводу того, что важно, а что нет, всегда недолговечно. И все же сегодня тоска – Л. как и я, угрюм, – ведь забастовка продолжается; ни один железнодорожник не вернулся на работу; теперь мстительность овладела нашими рабочими. Правительство молчит. Видимо, БКТ согласился на условия, которые шахтеры сейчас отвергают. В любом случае на то, чтобы запустить механизм Англии, уйдет неделя. Поезда встали по всей стране. Кажется очевидным, что лейбористов опять обведут вокруг пальца и, возможно, лишат права на забастовки в будущем. Типография «Nation» до сих пор не работает. Короче говоря, напряжение спало, мы все ссоримся, спорим и злословим[409]. Такова человеческая натура, а я не люблю ее, если только она не промаринована искусством. Вчера вечером мы ужинали с бастующими и заглянули к Клайву. Там было много разговоров об искусстве. К нам присоединилась добрая зануда Джанет Воган[410], напомнившая мне Эмму[411]. Я ходила к своей портнихе, мисс Брук, и мне это показалось самых спокойным, дружелюбным и даже приятным занятием. У меня страсть к красивым вещам и предметам, которую я не удовлетворяла с тех пор, как умерла Салли Янг[412]. Это смелый шаг, но теперь я свободна от беспокойства по поводу одежды, ее стоимости и необходимости выставлять себя напоказ на Оксфорд-стрит.

20 мая, четверг.

Жду, когда Л. вернется после шахмат с Роджером; сейчас 23:25. Думаю, нет нужды говорить о Забастовке. После кризиса разум обычно затуманивается, и я понятия не имею, как именно урегулируют ситуацию, если этого еще не произошло.

Теперь нам надо снова взяться за книги. Виола Три и Фил Бейкер терпят неудачу. Виола приходит после ужина и тактично просит дружеского, по ее словам, совета. Виола – жар-птица и в значительной степени актриса, над которой издеваются всякие Уэйли и Марджори, но мне она нравится. У нее огромный эгоизм, чувство собственного величия, которое, как мне кажется, проявляется и телесно. Она оценивает женщин по их бедрам и лодыжкам, словно лошадей. Быстро возвращается к теме своих достоинств и тому, что ей следовало выйти замуж за герцога Ратленда[413]. «Лорд… (его дядя) сказал, что я была женщиной, которую Джон действительно любил. Герцогиня советовала мне: “Влюбитесь в Джона и уведите его от… Во всяком случае, ты хотя бы высокая и красивая…”. Иногда я думаю, что если бы вышла замуж, хотя он никогда не предлагал, то папочка[414] бы не умер. Я бы предотвратила эту операцию, а как бы он полюбил герцога в качестве зятя! Вся его жизнь была сплошным притворством – ну вы понимаете». И вот она уже бежит дальше, в своей лучшей одежде; непринужденная и фамильярная, но в то же время сдержанная; с лукавством и настороженностью светской женщины; в чем-то неприятная, в чем-то великолепная; не чувствующая себя в своей тарелке с нами, но все же радующаяся месту, где она может делиться своими историями, и новым, незнакомым слушателям. Она говорит без умолку, но очень осторожничает, чтобы не надоесть; хорошая деловая женщина, действительно обладающая недюжинным обаянием. Однако все это, как говорится, не способствует продажам ее книги.

На чай приходил Эдди. Он мне нравится. Из-за его лести? Из-за благородства? Не знаю, мне он кажется энергичным и легким. А завтра на обед приедет Вита, что принесет много радости и удовольствия. Меня забавляют наши с ней отношения; расставание в январе было таким пылким, а теперь что? Влюблена ли я в нее? Но что такое любовь? То, что она «влюблена» (здесь надо бы прошедшее время) в меня, возбуждает, льстит и подогревает интерес. Что это за «любовь»? О, а потом она удовлетворит мое вечное любопытство и расскажет о том, кого видела и чем занималась, ведь я невысокого мнения о ее поэзии[415]. Как я могу такое говорить – я, которая с таким удовольствием хвалит далеко не самое лучшее творчество даже самых близких своих друзей. Сегодня вечером я собиралась читать ее стихи, но вместо этого закончила Шэрона Тернера[416] – прозаичный, простой старик; само воплощение Саксона, безграничный зануда, осмелюсь сказать, с величайшим «рвением к самосовершенствованию», с самыми святыми привязанностями, с тринадцатью детьми и без характера или внутреннего импульса, с любовью к долгим прогулкам и музыке; он скромный, но тщеславный, как муравей. Я имею в виду, что у него есть трудолюбие и упорство муравья, но так мало темперамента, что его трудно назвать тщеславным!

25 мая, вторник.

Наступила жара, принесшая с собой невыразимо неприятные воспоминания о вечеринках и Джордже Дакворте[417]; страх преследует меня и сейчас, когда я еду на втором этаже автобуса по Парк-лэйн и думаю о леди Артур Рассел[418] и т.д. Я все это разлюбила, но влюбляюсь снова, когда автобус подъезжает к Холборну. Любопытный переход от тирании к свободе. К этому примешивается обычное «я думала, что, когда ты умер в мае прошлого года, Чарльз [?], многое умерло вместе с тобой»; смерть прячется среди листьев, а день рождения Нессы – среди маленьких твердых розовых майских бутонов, которые мы обычно нюхали у тротуара в верхней части Гайд-Парк-Гейт, а я спрашивала, почему, если цветы майские, они не распускаются 1-го числа; зато распускаются сейчас, а день рождения Нессы, который будет ее 47-м, через несколько дней. Она в Италии; Дункан, говорят, «совершил проступок», за что был оштрафован на 10 лир.

Л. подхватил жуткую простуду от Нелли, которую заразила Лотти… Это его голос я слышу? Гризель утвердительно виляет хвостом. Она права. Вита тоже заболела, иначе мы бы ужинали…

Сейчас мы на Тависток-сквер. Л. стало лучше. Я счастливее, чем раньше. Завтра едем в Родмелл, чтобы оценить ванну, туалет и просторную гостиную без старой стены. Эта мечта так часто дразнила меня и ускользала, что я с трудом верю в ее осуществление. Замечу, что из-за забастовки мне до сих пор приходится уточнять расписание поездов на вокзале Виктория.

Признаюсь, я закончила черновик второй части романа «На маяк» и, возможно, допишу книгу к концу июля. Если так, то в сумме выйдет семь месяцев – рекорд.

Итак, приходила Вита, и я ощутила шок после разлуки; как же я застенчива; как разочарована собственным телом; как чувствительна к новым оттенкам чувств – я уловила нечто «женственное» и более зрелое; она приехала прямиком с вокзала, не переодевшись, и была изможденной, не такой красивой, как обычно. Мы сидели и разговаривали на диване у окна, вернее, она молчала, а я болтала, отчасти чтобы отвлечь ее внимание от меня, отчасти, чтобы она не подумала: «Ну, и это все?», – как она, должно быть, думала, после того как всецело раскрылась мне в письменном виде. Таким образом, каждый из нас испытал разочарование, но, возможно, и некоторую уверенность… Одной встречей это может не ограничиться. Но я справедливо сравнила ее состояние со стаей птиц, летающих взад-вперед, мечущихся, сбитых с толку, возвращающихся после долгого путешествия обратно в гущу событий. Она была более спокойной, застенчивой и неловкой, чем обычно. Она не готова к разговорам с Нелли или миссис Картрайт и стоит как школьница у доски. Думаю, она вполне может заставить Гарольда уйти с работы. Хотя ей с ее «великой жизнью», как мне кажется, с Дотти[419] и всеми остальными, кого я почти не знаю, необязательно быть в центре внимания. А я не могу писать. Хотя до этого могла. Внезапно меня покинуло то, что называют инстинктом. Большинство людей, несомненно, всю жизнь так живут. Мейнард встретил Джорджа и леди Маргарет [Дакворт] у Дарвинов; пишет, что он притворщик, а она исчадие ада. Она теперь ходит с палкой. Что за унылый мир, где эти простачки встречаются раз в 20 лет или около того.

9 июня, среда.

В прошлую субботу я заболела гриппом; сидела под палящим солнцем на стадионе «Lord’s[420]» и тряслась от озноба; поэтому ни с кем толком не виделась, кроме обитателей типографии, и отменила поход на «Дон Жуана»[421]; Дэди и Хоуп[422] придут сегодня вечером, а Осберт [Ситуэлл] – завтра на ужин. Вся моя кипучая энергия разом покинула меня. Я понемногу, с большим трудом переделываю эту вечную лекцию «Как читать?», поскольку «Yale Review[423]» купил ее, и не могу понять, о чем вообще «На маяк». В эти выходные я надеюсь проветрить мозги либо у Виты, либо в Родмелле.

Да, я считаю, что Родмелл – это абсолютный триумф, хотя Л. советует мне так не говорить. Особенно хороша наша расширенная гостиная с пятью окнами, балками посередине, цветами и зеленью со всех сторон. Вода для ванны греется быстро, в унитазах сливается вода (правда, недостаточно быстро). Погода опять подвела, и у нас было странное путешествие домой через Ньюхейвен, Писхейвен и Брайтон[424]. Поезда ходят медленно и редко. В каком-то смысле Забастовка до сих пор продолжается. Потом мы ходили на вечеринку Эдит Ситуэлл (я в новом платье), «чтобы познакомиться с мисс Стайн[425]» – дамой, очень похожей на Джоан Фрай[426], но более крупной, в парче с голубыми разводами, довольно грозной. Там были Морган, Зигфрид[427], Тодд (которой я в порыве дикого безумия предложила написать книгу, и она согласилась![428]), и Виола [Три] (которую так сильно критиковали строгие авторитеты Хэм-Спрей-хауса), и Эдит в смятении; и горы вишни, и ячменная вода, – как Л. блестяще описал все это Сивилле [Коулфакс] на следующий день. Она пришла одна, больше никого не было, мы сидели и смеялись. «Ну а что плохого в этой глуповатой, добродушной, довольно забавной женщине?» – спрашивала я себя. Потом она выразила желание поужинать с нами. Л. сегодня обедает с Уэллсом[429].

[Тот же день] Леонард вернулся от Уэллса, болтавшего до 15:45 о любви к прогулкам по улицам и своем доме во Франции, за которым ухаживает очень умная бразильянка[430]. Он называет меня «слишком умной, что плохо»; не умеет критиковать; выдвигает социальные теории, поскольку в эпоху, когда общество якобы распадается, социальное государство – это часть личности. Они обедали в «Boulestein[431]». Леонард спросил о нем в Автомобильном клубе[432]. «Очень знакомое имя», – ответил мужчина. Пыл и отголоски славы Уэллса, похоже, настигли меня этим прохладным дождливым вечером, и я думаю, что если бы я пошла на обед вместе с ними, как просил Уэллс, то он бы меня покорил. (Кстати, мы очень проголодались; Нелли готовит на ужин жареную курицу и мороженое, которые мне наверняка понравятся. Потом мы включим граммофон). Рада заметить, что я окончательно поправилась, хотя и не знаю теперь, остаться мне с Витой или же поехать в Монкс-хаус.

Л. собирается выпустить сборник своих эссе[433]. Я подумываю о том, чтобы попросить леди Хорнер[434] написать мемуары. Сегодня мы обсуждали даты отпуска Нелли… Так и живем.

После того, как Вирджиния переболела гриппом или “головной болью от нервного истощения” (см. ВВ-П-III, №1646), Вулфы отправились в Родмелл в субботу 11 июня. Леонард вернулся в Лондон в воскресенье днем, оставив жену с Витой, которая приехала на обед и задержалась погостить до вторника. Следующие две недели были полны общения и включали в себя званый ужин у Хатчинсонов, где Вирджиния встретилась с Олдосом Хаксли, как раз вернувшимся из кругосветного путешествия, а также визит в Гарсингтон, где она познакомилась с Робертом Бриджесом, 26–27 июня.

30 июня, среда.

Сегодня последний день июня, а я в полнейшем отчаянии, потому что Клайв посмеялся над моей новой шляпкой; Вита пожалела меня, но я все равно погрузилась в пучину уныния. Это случилось вчера вечером у Клайва, после того как мы с Витой побывали у Ситуэллов. О боже, я надела шляпу, даже не задумавшись, подходит она или нет; все было очень эффектно и непринужденно, но потом я увидела одного мужчину с заплетенными в косу волосами, а другого с длинными красными шипами в петлице; я сидела рядом с Витой и хохотала с ней. Когда мы вышли, было только 22:30 – теплая звездная ночь; я отказалась ехать к Коулфакс, так как для нее было еще слишком рано. Тогда Вита сказала: «Может, поедем к Клайву и заберем его?». И у меня снова стало так беззаботно на душе, когда мы ехали через парк, а люди разбегались перед нами. Кроме того, мы увидели весь Мэйфэйр и наконец добрались на Гордон-сквер, где заметили Нессу, бредущую в темноте в своей неброской черной шляпке. У нас состоялся оживленный разговор. Она сообщила, что Дункан ест сэндвич в пабе; потом он вернулся с яйцом в руке. «Пойдемте все вместе к Клайву», – предложила я, и они согласились. А позже, когда мы все сидели и разговаривали, Клайв вдруг сказал, вернее, прокричал: «Какая на тебе удивительная шляпка!». Потом он спросил, откуда она. Я напустила туману и попыталась сменить тему, но меня загнали в угол; никогда не чувствовала себя такой униженной. Клайв спросил: «Это Мэри выбрала?». Нет. Тодд указала на Виту. «А платье?» Платье, разумеется, выбирала Тодд; после этого мне пришлось вести себя как ни в чем не бывало, хотя на самом деле я чувствовала себя ужасно униженной. Вот почему я много болтала и смеялась. Дункан, как всегда чопорный и колкий, сказал мне, что в такой шляпе совершенно невозможно ничего делать. А я отшучивалась на тему вечеринки у Сквайра. Леонард молчал; я ушла глубоко удрученная и несчастная, какой не была уже лет десять, и прокручивала это во сне всю ночь, и сегодняшний день тоже испорчен.

1 июля, четверг.

По-моему, эти размышления о шляпе довольно забавны. Какой же я чувствительный флюгер! Какое же удовольствие или (поскольку я была ужасно несчастна и унижена), по крайней мере, интерес вызывают у меня эти колебания, особенно если знаешь, что их контролирует сильная рука – Леонард, короче говоря. Пообедав сегодня с Мейнардом, я (в шляпке и платье) вышла на улицу и столкнулась с Клайвом и Мэри; мне пришлось выдержать поток их комментариев: платье превознесли до небес, про шляпку промолчали. Ну и ладно. Можно сказать, что вчера в семь вечера тучи начали рассеиваться.

Но все это затмило собой Гарсингтон, Бриджеса и Уэллса. Эти великие люди так похожи на нас. Уэллс примечателен лишь сочетанием приземистости и резкости; у него острый нос, скулы и подбородок мясника. Насколько я поняла, ему нравится бродить и фантазировать о жизни других людей; он размышлял о Веббах; говорил, что их книги – это великолепные яйца правильной формы, но протухшие. Он описал Беатрису как цыганку и еврейку; яркое создание, ставшее квакершей[435], как и все мы по мере взросления. Это не имеет ничего общего с христианством (с Богом). «Вы квакер?» – спросила я. «Конечно, да. Человек верит, что у всего есть причина» (кажется, ответил он). Но Уэллс недолго топтался на одном месте. Обед с ними в жару – утомительное времяпрепровождение. По слезливо-жалобному выражению лица миссис Уэллс[436] (у нее большие щели между зубами, и в состоянии покоя она выглядит очень обеспокоенной, но в то же время отстраненной) я поняла, что в личной жизни он высокомерен, похотлив и груб[437]. Из добродетелей он предпочитает смелость и жизнерадостность. «Какой ужас!» – сказала я. (Это в контексте истории борьбы Дороти Ричардсон[438].) «Нет. Нет ничего ужасного там, где есть мужество», – сказал он. Невероятно интересно, хотя и довольно бессвязно он пробежался по ее жизни и рассказал о том, как она вышла замуж за Одла[439], человека, который создает символические рисунки – пузыри, выходящие из человеческого рта и превращающиеся в женские ноги, например, и т.д. «Это так похоже на жизнь, – сказал Уэллс, – неоднородность, когда одно перетекает в другое, да и нарисовано просто прекрасно». Но их творчество не продается. И Дакворт[440] больше не будет выпускать ее книги.

Что касается Бриджеса, он выскочил из-за куста рододендрона, очень худой высокий старик в изогнутой серой шляпе, с красноватым суровым лицом, свирепыми мутными глазами и затуманенным взглядом; очень активный, с довольно хриплым голосом, болтающий без умолку. Мы сидели в его просторной комнате и любовались холмами, возвышавшимися над голубыми цветами в саду, но все это исчезало, стоило им заговорить, и он, Бриджес, сказал одну поразительную для меня вещь – единственное его поэтическое изречение. Мы говорили о почерке и критике[441]; о том, как Гаррод[442] писал о Китсе[443]; о том, что они знают сонет Петрарки[444], но не понимают, зачем его менять. «Потому что они не пишут сонетов», – предположила я и призвала его писать критику. Он, прямолинейный и шустрый, очень резкий во всех своих движениях, таскал меня по саду, чтобы похвастаться гвоздиками; потом повел в свою библиотеку, где показал книги французских критиков; потом сказал, что Мишле[445] – его любимый историк; потом я попросила показать рукописи Хопкинса[446] и сидела, разглядывая их с этим гигантским кузнечиком Олдосом[447], свернувшимся рядом в кресле. Оттолин рассекала между гостей, словно волна.

Он попросил меня прийти еще раз и сказал, что прочтет мне свои стихи, но не ранние, которые требуют красивого голоса и неинтересны, а поздние, написанные гекзаметром[448]. Он сорвался с места и придержал для нас ворота. Я сказала, что мне очень понравились его стихи, хоть они и короткие, но в целом я была довольна и рада, что он оказался таким услужливым, непринужденным и интересным. Оттолин польстила мне, назвав это моей заслугой. Но и у нее были свои достоинства, раскрытые ее угасающим очарованием, когда мы сидели на берегу озера, обсуждая жизнь Мэри и Клайва, правду и литературу. Потом все начали собираться, в том числе Олдос, Эдди, Филипп Николс[449] и мисс Спендер-Клей[450], которая, по словам Джулиан [Моррелл], вполне может зарабатывать £100 в год, если захочет.[451]

4 июля, воскресенье.

Уэллс приходил к нам еще раз и задержался до четырех[452], когда ему нужно было идти на встречу с американцем. Он уже в том возрасте, 60 лет, когда становишься вялым. Он кажется здоровым, но уже не таким бойким, как раньше. Он говорил о своей новой книге и о мыслях, которые возникают у человека в 60 лет. Он использует в тексте все, например, человека по фамилии Любин[453], который изобрел институт сельского хозяйства (так, кажется); человека, который умер в нищете и безвестности и был похоронен в Риме в тот самый день, когда приехал Вильсон[454] – «этот поверхностный претенциозный пустоголовый профессор»; Любин – настоящий борец за мир. «Какие еще у него были идеи?» – спросил Дезмонд. Отменить воскресенье. Выходные должны быть раз в 10 дней. Его расчет таков: 10 дней работы и 4–5 дней отдыха. Нынешняя система якобы неэффективна. Ощущение выходных появляется в пятницу, а исчезает лишь к полудню понедельника. Уэллс рассказал, что иногда он пишет днями напролет, а иногда вообще не пишет. Он опять поразил меня странным сочетанием дурашливости и солидности, привычкой неожиданно вставлять какую-нибудь фразу. Мы познакомили его с Харди – очень простым и проницательным старым крестьянином, на которого умные и при этом пишущие люди производят большое впечатление; очень скромный, он был в восторге, когда Уэллс навестил его вместе с Ребеккой Уэст[455], и прошел с ними полпути до Дорчестера[456]; Уэллс называл ее «дерзкой молодой журналисткой». Харди слышал о ней. Он гостил у Барри[457], чтобы посмотреть на воздушный налет, и писал свои книги по главам, как того хотели печатники. Потом он встал, чтобы уйти, а мы попросили его остаться и рассказать нам о Генри Джеймсе. И он опять сел. «О, я с удовольствием останусь и буду говорить хоть целый день», – ответил Уэллс. Генри Джеймс был формалистом. Он всегда переживал по поводу одежды. Он никогда ни с кем не был близок, даже со своим братом[458], и никогда не влюблялся. Однажды его брат захотел поглазеть на Честертона[459], взобрался на стремянку и заглянул через забор. Это разозлило Генри; он позвал Уэллса и попросил его высказать свое мнение. «Как будто оно у меня было!» Уэллс ничему не научился у Пруста – «его книга как Британский музей». Люди знают, что в нем есть восхитительно интересные вещи, но не ходят туда. Однажды в непогожий день я тоже скажу «боже, чем мне сегодня заняться?» и буду читать Пруста так, словно оказалась в Британском музее. А вот Ричардсона – мужчину, который знает все о женской психологии (сказано с некоторым презрением), хотя никто не должен знать этого, – Уэллс читать не стал бы. Я сказала, что тот, напротив, знал очень мало, одни лишь условности. Честь, целомудрие и т.д. Уэллс ответил, что мы полностью изменили наши представления. Идея целомудрия исчезла. Женщины были еще более внушаемы, нежели мужчины. Теперь они не думают об этом, а целомудренная пара (он говорил о парах в целом) неотличима от распутной. Он сказал, что мы, возможно, более счастливы – «дети, безусловно, чувствуют себя более непринужденно со своими родителями». Однако он считает, что люди начинают скучать по ограничениям. Раньше они задавались вопросом о предназначении всего вокруг. Они были неугомонны; обсуждали Генри Джеймса и Элиота, их формализм и чрезмерную строгость нравов (он рассказал, как Г.Д. подсовывал письмо, которое он написал, чтобы заговорить с Уэллсом в «Reform[460]»). Я ответила: «Это что-то американское». Они были чужды нашей цивилизации. Уэллс сказал, что и сам был таким. Его отец работал садовником, а мать – горничной. Ему казалось очень странным знакомиться с людьми, которые ходят на вечеринки и носят парадную одежду. Генри Джеймс не умел описывать любовь – все заканчивалось охами-вздохами и возложением рук[461]. Это Уэллс умел и сам. «Я журналист. И горжусь этим, – сказал он. – Мне кажется, что все написанное мною должно быть журналистикой (и делаться с этой целью), ведь никто не знает, что понадобится потомкам – возможно, путеводитель. Я говорю Арнольду[462], что его будут читать за его резкость».

Во всем этом, как сказал потом Дезмонд, Уэллс проявил себя самодовольным человеком, осознающим свой талант и не имеющим причин для беспокойства, ведь у него великий дар.

22 июля, четверг.

Лето стремительно утекает, словно песок сквозь пальцы. Много ночей подряд я просыпаюсь в ужасе от того, что совершила какое-то злодеяние. Я возвращаюсь домой с мелкими неприятностями, напоминающими мелкие ссадины, которые посреди ночи вдруг превращаются в зияющие раны. Тем не менее, отложив «На маяк» до Родмелла, по утрам я прохожусь своим пером по де Квинси. Это пристанище добродетели и всего хорошего. В остальном одни хлопоты: поход к дантисту и покупка расчески; приглашение Мейнарда и Боба к нам на чай, Ральфа и Фрэнсис [Маршалл] – на ужин, а потом – Эдди и Китчина. Но мы оба вымотаны и не получаем никакого удовольствия от мелькания лиц, хотя сегодня вечером должны поужинать с Осбертом Ситуэллом, а завтра пойти к Харди. Такова человеческая жизнь: это бесценный материал, выданный нам в виде одного небольшого рулона без возможности докупить второй, а мы его еще и растрачиваем вот так. Дни без ярких впечатлений – худшие из всех; дни, когда заставляешь себя терпеть то одно, то другое. Но зачем?

Сейчас нет ничего важного, о чем стоило бы написать, а если и есть – о чрезвычайной важности душевного равновесия, например, – то я и это приберегу для Родмелла. Там я вплотную займусь последней частью своего романа; столько усилий и напряжения, что время от времени я удивляюсь, как вообще позволила себе ввязаться в это. Роза Маколей сказала: «Ну а что еще делать со своими мыслями?!». Больше я не виделась ни с ней, ни с Гвен; не писала Вайолет[463]; не учила французский и не дочитывала «Клариссу[464]».

Приходил Дезмонд; говорили о Шекспире[465]. Теперь мне надо сосредоточиться на «Suspiria[466]».

25 июля, воскресенье.

Сначала я подумала, что пришел Харди, но это была горничная, маленькая худенькая девушка в специальном чепце. Она принесла серебряные подставки c пирожными. Миссис Харди говорила с нами о своей собаке[467]. «Долго ли нам ждать?», «в состоянии ли мистер Харди совершать длительные прогулки?» и т.д. – спрашивала я, пытаясь, как и полагается, завязать разговор. У нее большие печальные, лишенные блеска глаза бездетной женщины; невероятная покорность и готовность отвечать на все вопросы, как будто она выучила роль наизусть; она не очень расторопная, зато смиренно принимающая очередных посетителей; на ней легкое платье в цветочек, черные туфли и ожерелье. «Мы теперь не можем далеко ходить, – сообщила она, – хотя гуляем каждый день, но нашего пса нельзя брать далеко. Он кусается». Она стала более естественной и раскрепощенной в разговоре о собаке, которая, очевидно, занимает все ее мысли. Опять явилась горничная. Затем дверь открылась, на этот раз более аккуратно, и вошел маленький пухлощекий жизнерадостный старичок, бодрый и деловитый, обращавшийся к нам скорее как врач или солиситор. Пожимая нам руки, он сказал «ну-с, как поживаете?» или что-то в этом вроде. Он был одет в грубый серый костюм с полосатым галстуком. Нос у него с горбинкой и крючковатый. Круглое бледноватое лицо, глаза уже потускневшие и довольно водянистые, но вид в целом бодрый и жизнерадостный. Он сидел на треугольном стуле (я слишком устала от всех этих гостей и походов в гости, чтобы делать больше, чем просто излагать факты) за круглым столом с подставками для пирожных и другими приборами, шоколадным рулетом и хорошим чаем, но он выпил лишь одну чашку, сидя на своем треугольном стуле. Он был чрезвычайно приветлив и отлично выполнял обязанности хозяина, не допуская пауз и не пренебрегая активным участием в разговоре. Харди говорил об отце и сказал, что видел меня младенцем, и, хотя это могла быть сестра, он уверен, что в колыбели лежала именно я. Он бывал на Гайд-Парк-Плейс, то есть на Гайд-Парк-Гейт. Очень тихая улица. Вот почему она так нравилась моему отцу. Странно думать, что за все эти годы Харди ни разу не приезжал туда снова. Раньше он часто бывал там. «Ваш отец согласился напечатать мой роман – “Вдали от обезумевшей толпы”. Мы стояли плечом к плечу против британской общественности в некоторых вопросах, затронутых в этой книге – вы, наверное, в курсе». Потом он рассказал, что накануне публикации с книгой произошел казус: посылка с рукописью потерялась по пути из Франции – «маловероятная вещь, как сказал ваш отец, а потом он попросил выслать еще раз. Думаю, он нарушил все законы «Cornhill[468]», когда начал публикацию, не взглянув на роман целиком; я отправлял по одной главе без единой задержки. Как же чудесна молодость!». Я, конечно, задумалась об этом, но ненадолго. Главы романа выходили каждый месяц. Думаю, они нервничали из-за мисс Теккерей[469]. Она сказала, что ее парализует и что она не может написать ни строчки, чуть только слышит печатный станок. Осмелюсь сказать, что публикация по частям плохо сказывается на романе. Начинаешь думать о том, что хорошо для журнала, а не для книги. «Хочется сделать концовку посильнее», – шутливо добавила миссис Харди. Она облокотилась на чайный столик, но ничего не ела, а просто смотрела в окно.

Потом мы заговорили о рукописях. Во время войны миссис Смит нашла в ящике стола рукопись романа «Вдали от обезумевшей толпы» и продала ее на нужды Красного Креста[470]. Недавно он получил свою рукопись обратно, но печатник убирает все пометки. А ему хочется оставить их в качестве доказательства подлинности.

Он опускает голову как старый зобатый голубь. У него вытянутая голова и лукавые светлые глаза, которые во время разговора кажутся ярче. Он сказал, что 6 лет назад оказался на Стрэнде и едва понял, где находится, тогда как раньше знал весь район вдоль и поперек. Он рассказал нам, что покупал подержанные книги – ничего ценного – на Уик-стрит. Еще он удивился, почему Грейт-Джеймс-стрит такая узкая, а Бедфорд-Роу такая широкая. Он часто задавался этим вопросом. «Такими темпами Лондон скоро будет неузнаваем. Но я больше туда не поеду». Миссис Харди пыталась убедить его, что поездка туда-обратно проста и занимает всего 6 часов или около того. Я спросила, нравится ли ей Лондон, и она ответила, что Грэнвилл-Баркер[471] твердил, будто пребывание в лечебнице было «лучшим временем в ее жизни». В Дорчестере она знала всех, но считала, что в Лондоне есть куда более интересные люди. Часто ли я бывала в квартире Зигфрида [Сассуна]? Я ответила, что нет. Тогда она принялась расспрашивать о нем и о Моргане, которого назвала неуловимым; им, похоже, нравятся его визиты. Я сказала, что слышала от Уэллса, будто мистер Харди ездил в Лондон посмотреть на воздушный налет. «Чего только не придумают! – воскликнул он. – Это все моя жена. Однажды ночью, когда мы гостили у Барри, начался налет. Мы лишь услышали небольшой хлопок вдалеке. Прожекторы были очень красивые. А я подумал, что если бомба сейчас упадет на эту квартиру, то сколько же разом погибнет писателей». И он улыбнулся в своей странной манере, искренней и одновременно немного саркастичной; в любом случае, он хитрец. Действительно, от образа простого сельского мужика, каким я его себе представляла, не осталось и следа. Казалось, он все прекрасно понимает; не испытывает никаких сомнений и колебаний; он все для себя решил и сделал все для того, чтобы не сомневаться в своих решениях. Его мало интересуют и свои, и чужие романы; он ко всему относится легко и непринужденно.

– Я никогда не затягивал с ними, – сказал он. – Дольше всего работа шла над “Династами[472]”» (так он произнес).

– Но ведь это, по сути, три книги, – сказала миссис Харди.

– Верно, и они заняли у меня 6 лет; правда, я не работал над ними все время.

– А стихи вы пишете регулярно? – спросила я (охваченная желанием услышать хоть что-нибудь о его книгах).

Но в разговоре постоянно всплывал пес: как он кого-то укусил и как приходил инспектор; как он заболел и ему ничем не могли помочь.

– Не возражаете, если я его впущу? – спросила миссис Харди, после чего в комнату вбежал Уэссекс, очень лохматая, невоспитанная коричнево-белая дворняга. – Его взяли, чтобы сторожить дом, поэтому, естественно, он кусается, – объяснила миссис Харди.

– Ну не знаю, – совершенно невозмутимо ответил мне Харди, которому и стихи его, видимо, тоже не интересны.

– А вы писали стихи, когда работали над романами? – спросила я.

– Нет, – ответил он. – Я писал очень много стихотворений и отправлял их куда попало, но они всегда возвращались, – усмехнулся он. – В те времена я верил редакторам. Многое утеряно – все чистовики пропали. Но я нахожу заметки и черновики, переписываю их. Я постоянно что-то нахожу. Вот и вчера тоже, но вряд ли найду еще.

– Зигфрид снял жилье недалеко отсюда и сказал, что будет очень много работать, но вскоре уехал.

– Э.М. Форстеру требуется много времени, чтобы хоть что-то сочинить, лет семь, – усмехнулся он. Создавалось впечатление, будто ему самому все дается очень легко. – Рискну предположить, что роман “Вдали от обезумевшей толпы” был бы намного лучше, работай я по-другому, – сказал он. Но было ощущение, что если ничего нельзя изменить, то это и не важно.

Харди бывал у Лашингтонов[473] на Кенсингтон-сквер и встречал там мою мать. «Она входила и выходила, пока я разговаривал с вашим отцом».

Я хотела, чтобы он сказал еще хоть пару слов о своей писательской деятельности, прежде чем мы уедем, но смогла лишь спросить, какую из своих книг он порекомендовал бы мне для чтения в поезде. Я взяла с собой «Мэра Кэстербриджа[474]». «Из него сейчас делают пьесу», – вмешалась миссис Х. и принесла «Маленькие насмешки жизни[475]».

– И вам это интересно? – спросил он.

Я пробормотала, что не могу перестать читать его, и это правда, но мои слова прозвучали как-то неправильно. В любом случае он не придал им большого значения и перешел к вопросу о том, что подарить на свадьбу молодой леди.

– Мои книги не подходят для свадебного подарка, – сказал он.

– Ты должен подарить одну из них миссис Вулф, – заявила миссис Харди.

– Конечно, подарю. Но боюсь, у меня остались только брошюры в мягком переплете, – ответил он. Я уверила их, что этого будет достаточно, если он подпишет книгу (и тут же мне стало неловко).

Потом мы заговорили о Де Ла Маре. Его последний сборник рассказов[476] показался им очень жалким. Но Харди понравились некоторые стихи. Люди говорят, что он, должно быть, жуткий человек, раз пишет такие истории, но в действительности он очень милый.

Он сказал другу, который умолял его не бросать поэзию: «Боюсь, что поэзия бросает меня». Правда в том, что он очень добрый человек и не отказывает во встрече никому, кто хочет с ним увидеться. Иногда у него бывает по 16 гостей в день.

– Полагаете, невозможно писать стихи, если видишься с большим количеством людей? – спросила я.

– Возможно – почему нет?! Это вопрос физической выносливости, – ответил Харди. Но было очевидно, что сам он предпочитает уединение. И все же Харди постоянно говорил что-то искреннее и разумное, из-за чего обычные комплименты казались абсолютно неуместными. Похоже, он совершенно не зависит от них; предпочитать много думать; любит описывать людей, а не вести абстрактные разговоры; например, полковник Лоуренс[477] проехал со сломанной рукой, «держа ее вот так», от Линкольна до дома Харди, а потом стоял у двери и прислушивался, на месте ли хозяева.

– Надеюсь, он не покончит с собой, – задумчиво произнесла миссис Харди, все еще склонившись над чайными чашками и уныло глядя на них. – Он часто говорит подобные вещи, хотя никогда напрямую. Но у него синяки под глазами, и он называет себя “Шоу в армии”. Никто не должен знать, где он находится. Но это попало в газеты.

– Он обещал мне отказаться от полетов, – сказал Харди.

– Мой муж не любит все, что связано с высотой, – сказала миссис Харди.

С этого момента мы начали поглядывать на старинные напольные часы в углу. Мы начали прощаться и признались, что приехали только на день. Я забыла упомянуть, что Харди предложил Л. разбавленный виски, и это поразило меня, ведь он, как хозяин, знает толк в приеме гостей, причем во всех отношениях.

Итак, мы встали и расписались в гостевой книге миссис Харди, а мистер Харди взял мой экземпляр «Маленьких насмешек жизни» и быстро подписал; вместо «Woolf» он написал «Wolff», что, рискну предположить, вызвало у него некоторое беспокойство. Потом снова прибежал Уэссекс. Я спросила, может ли Харди погладить его. Он наклонился и по-хозяйски погладил пса. Уэссекс тяжело дышал.

Я не нашла в Харди ни намека на уважение к редакторам или званиям – лишь предельную простоту; что меня поразило, так это его свобода, легкость и жизненная сила. Он казался невероятно «выдающимся викторианцем», который все делает одним мановением руки (у него самые обыкновенные маленькие морщинистые руки), не придает большого значения литературе, но в высшей степени интересуется фактами и событиями; и почему-то представляешь себе, как он естественным образом погружается в воображение и творчество, не задумываясь о том, насколько это трудно или важно, но становясь одержимым и живущим в воображении. Миссис Харди сунула ему в руки старую серую шляпу, и он чуть ли не вприпрыжку провожал нас до дороги. «Что это?» – спросила я, указав на покрытую деревьями верхушку холма напротив, ибо их дом находится за городом, на открытой местности (с покатыми массивными холмами, увенчанными маленькими коронами из деревьев, спереди и сзади). И он с интересом ответил: «Это город Уэймут. По вечерам мы видим огни – не сами огни, а их отражение». И вот мы ушли, а он побежал обратно.

Еще я спросила Харди, можно ли посмотреть на портрет Тэсс, который описывал мне Морган. Тогда он подвел меня к ужасающей гравюре c картины Геркомера[478], изображающей Тэсс, которая входит в комнату. «Примерно так я ее себе представлял», – сказал он. Я ответила, что, по моим сведениям, у него есть сама картина. «Это выдумка», – ответил Харди. – Раньше я время от времени встречал людей, похожих на нее».

Еще миссис Харди спросила меня: «Вы знакомы с Олдосом Хаксли?». Я ответила, что знакома. Они читали его книгу, которая показалась им «очень умной», но Харди не мог вспомнить название[479]. Он сказал, что жене пришлось читать вслух, – зрение у него стало совсем плохое. («Это была та книга, в которой…») «У них теперь все по-другому, – сказал он. – Раньше мы думали, что есть начало, середина и конец. Мы верили в теорию Аристотеля[480]. А теперь один из своих рассказов он заканчивает тем, что женщина вышла из комнаты». Он усмехнулся. Он больше не читает романов.

Все это – литература, романы и т.д. – казалось ему забавой, далекой от него и едва ли стоящей внимания. И все же он с сочувствием и жалостью относится к тем, кто до сих пор этим занимается. Но каковы его тайные увлечения и чем он занялся после нашего ухода, я не знаю.

Маленькие мальчики пишут ему из Новой Зеландии – приходится отвечать им. Еще нам показали «номер Харди», выпущенный японской газетой. Поговорили и о Бландене[481]. Думаю, миссис Х. держит мужа в курсе творчества молодых поэтов.

Накануне своего 11-недельного летнего отдыха от Лондона Вирджиния провела ночь понедельника 26 июля в Лонг-Барне с Витой Сэквилл-Уэст, которая на следующий день отвезла ее в Родмелл. Они приехали раньше Леонарда, который также был на машине вместе с Клайвом и Джулианом Беллами. Вита подарила Вулфам щенка суки-спаниеля по кличке Фанни, позже переименованного в Пинки (Пинкер).

Приведенные ниже заметки с заголовками написаны в разные дни между концом июля и началом сентября и лишь изредка датированы. Судя по всему, Вирджиния избегала общения, чтобы работать над романом “На маяк”, хотя Рэймонд Мортимер провел у них выходные. В пятницу 20 августа Вулфы ужинали с Кейнсами в Тилтоне, фермерском доме в полумиле от Чарльстона, арендованном вместе с сельскохозяйственными угодьями Мейнардом на 99 лет у виконта Гейджа[482]. После ужина все они отправились на уже традиционный фейерверк в Чарльстоне в честь дня рождения Квентина Белла.

Родмелл, 1926.

Поскольку я не собираюсь доить свой мозг целую неделю, то напишу здесь первые страницы величайшей в мире книги. Именно такой она была бы, если создать ее из одних лишь мыслей. Представим, что их можно уловить до того, как они «пройдут переработку», поймать мысли свежими и внезапными, когда они только возникают в сознании – например, во время прогулки по холму Эшема. Разумеется, это невозможно, поскольку вербализация – медленный и обманчивый процесс. Нужно остановиться и подобрать слова, а ведь есть еще конструкция предложений, требующая соблюдения определенных правил.

Искусство и мысль

Я подумала вот о чем: если искусство основано на мысли, то каков процесс преобразования? Я рассказывала себе историю поездки к Харди и начала формировать ее, то есть акцентировала внимание на миссис Х., облокотившейся на стол и апатично, рассеянно смотревшей в окно, и вскоре факты гармонично выстроились вокруг этой доминирующей темы. Но в действительно все было по-другому. Далее…

Творения живых людей

Я почти не читаю их, но благодаря тому, что он дал мне книги, я сейчас читаю «К» М. Бэринга[483]. Я удивлена тому, насколько она хороша. Но насколько же она хороша? Легко сказать, что это не великая книга. Но чего ей не хватает? Возможно, того, что она ничего не добавляет к видению жизни. И все же трудно найти в ней серьезный недостаток. Меня удивляет, что у такой совершенно второсортной работы, а в год подобные книги выпускают человек двадцать, есть столько достоинств. Никогда не читая их, я привыкла думать, что они и вовсе не существуют. Если уж совсем честно, так оно и есть. Я имею в виду, что в 2026 году никто о ней и не вспомнит, но сейчас она определенно существует, что меня немного озадачивает. Сейчас «Кларенс» наводит на меня скуку, хотя я чувствую важность этой книги. Но почему?

31 июля, воскресенье.

Мой мозг

Вот короткая история целого нервного срыва. Мы приехали во вторник. Я опустилась в кресло и не могла встать; все казалось пресным, безвкусным, бесцветным. Непреодолимое желание отдыхать. В среду – лишь стремление побыть одной на свежем воздухе. Погода восхитительна; избегала разговоров; не могла читать. С благоговением думала о своей способности писать, как о чем-то невероятном, принадлежащем кому-то еще; никогда мне больше не получить удовольствие. В голове пустота. Спала в кресле. Четверг. Никакого удовольствия, зато, возможно, чуть большая тяга к жизни. Отличительные особенности и характер Вирджинии Вулф полностью исчезли. Непритязательность и смирение. Не могла придумать, что сказать. Читала автоматически, как корова, жующая жвачку. Спала в кресле. Пятница. Чувство физической усталости, зато появилась небольшая активность мозга. Начинаю что-то замечать. Составляю какие-то планы. Нет сил строить фразы. Не могу написать леди Коулфакс. Суббота (сегодня) намного яснее и светлее. Думала, что могу писать, но сопротивлялась или считала это невозможным. В пятницу появилось желание читать стихи. Это вернуло мне ощущение индивидуальности. Немного почитала Данте[484] и Бриджеса, не вникая особо в текст, но все равно получила удовольствие. Теперь у меня появилось желание писать заметки, но не роман. Однако сегодня чувства ожили. Нет пока сил сочинять, нет желания придумывать сцены для книги. Возвращается интерес к литературе: хочу прочесть Данте, Хэвлока Эллиса[485] и автобиографию Берлиоза[486]; еще хочу сделать зеркальце в рамке из ракушек. Иногда эти состояния длятся несколько недель.

Изменение пропорций

По вечерам или в серые дни пропорции пейзажа внезапно меняются. Я видела людей, игравших в стулбол[487] на лугу; они как будто опустились вниз, стоя на чем-то плоском, а холмы увеличились и окружили их словно горы. Детали были смазаны. Невероятно красивый эффект; цвета женских платьев казались очень яркими и чистыми на почти однотонном фоне. И я понимала, что пропорции ненормальные – будто я наклонилась и смотрела между ног.

Второсортное искусство

То есть роман «К» Мориса Бэринга. В своих пределах он не второсортный, вернее, в нем нет ничего такого, что сразу бросалось бы в глаза. Пределы и есть доказательство его незначительности. Автор может делать только одно – быть самим собой, обаятельным незапятнанным скромным чувствительным англичанином, – но он не способен выйти далеко за свои пределы или рассказать больше; все у него именно такое, каким оно и должно быть: легкое, бесспорное, пропорциональное и даже трогательное; текст гладкий, ничто не преувеличено, все взаимосвязано и пропорционально. Я сказала, что могла бы читать такое хоть всю оставшуюся жизнь. Л. возразил, что очень скоро мне это надоест до смерти.

Wandervögeln[488]

Из племени воробьев. Две решительные, загорелые, запылившиеся девушки в блузках и коротких юбках, с ранцами на спине, городские клерки или секретарши, бредут по дороге под палящим солнцем в Райп[489]. Я инстинктивно ставлю между нами ширму и осуждаю девушек, считая их во всех отношениях угловатыми, неуклюжими и самоуверенными. Большая ошибка! Эта ширма заслоняет меня саму. Не надо ширм, ведь они становятся нашей внешней оболочкой, не имеющей ничего общего с внутренней сущностью. Но привычка заслоняться настолько универсальна, что, вероятно, именно она и сохраняет наше здравомыслие. Не будь у нас этого способа не подпускать людей к своим чувствам, мы полностью растворились бы в них. Обособленность была бы невозможна. Но ширм гораздо больше, чем чувств.

Выздоровление

Проявляется в способности создавать образы; невероятно возрастает способность видеть окружающее и владеть словом. Шекспир, должно быть, обладал этим в такой степени, что даже в своем нормальном состоянии я больше похожа на слепо-глухо-немого человека, на каменную статую или рыбу. Бедняжка миссис Бартоломью[490] почти такая же в сравнении со мной, как и я в сравнении с Шекспиром.

2 августа, понедельник.

Банковский выходной

Очень толстая женщина, девушка и мужчина проводят банковский выходной – совершенно прекрасный солнечный день, – навещая могилы родственников на церковном кладбище. Двадцать три человека, мужчины и женщины, таскаются с уродливыми черными ящиками и делают фотографии. Высокомерным и немного презрительным тоном мужчина говорит женщине: «Похоже, не все в этих деревнях знают, что сегодня вообще-то выходной».

Супружеские отношения

Арнольд Беннетт говорит, что ужас брака заключается в его «повседневности». Она сводит на нет остроту ощущений. На самом деле все обстоит примерно так. Жизнь – скажем, четыре дня из семи – протекает автоматически, но на пятый день образуется комок ощущений (между мужем и женой), который становится все больше и чувствительнее из-за автоматических привычных бессознательных дней, прожитых обеими сторонами. То есть год отмечен определенным количеством мгновений накала чувств. «Мгновения видения[491]» Харди. Если этого нет, то о каких отношениях может идти речь?

3 сентября, пятница.

Женщины в чайном саду в Брамбере[492]; душный знойный день; шпалера с розами; выбеленные столы; низший средний класс; постоянно курсирующие моторные омнибусы[493]; серые камешки валяются на зеленой траве среди бумажного мусора – все, что осталось от замка.

Облокотившаяся на стол женщина заказывает угощения для двух пожилых дам, за которых она платит, у официантки (толстушки, которой суждено вскоре выйти замуж, хотя ей пока примерно 16 лет, с золотистым цветом кожи и телом, похожим на нежнейшее сало).

Женщина: Что бы вы предложили к чаю?

Девушка (со скучающим видом, руки в боки): кекс, хлеб с маслом, чай. Джем?

Женщина: У вас тут много ос? Они обычно слетаются на джем (она как будто понимала, что джем лучше не брать).

Девушка соглашается.

Женщина: Ах, в этом году столько ос!

Девушка: Это правда.

В итоге женщина не берет джем.

Меня это немного позабавило.

Еще были Чарльстон, Тилтон [дом Кейнсов], «На маяк», Вита, поездки; летом преобладает ощущение купания в безбрежном теплом свежем воздухе – такого августа не было уже много лет; каталась на велосипеде; не засиживалась за работой, зато вдоволь надышалась чистым воздухом, пока ездила к реке или за холмы. Конец романа уже виден, но, как ни странно, ближе не становится. Пишу о Лили на лужайке, но не знаю, последняя ли это сцена с ней. Сомневаюсь я и в качестве текста, а уверена лишь в том, что, проветриваясь по утрам в течение часа под открытым небом, я обычно пишу с жаром и легкостью до 12:30, и выходит по две страницы.

5 сентября, воскресенье.

Итак, я закончу роман, то есть допишу его, по моим прогнозам, через 3 недели, начиная с сегодняшнего дня. Что может помешать? Сейчас я размышляю о концовке. Проблема в том, как свести Лили и мистера Рэмзи вместе и соединить их интересы. Я мечусь между разными идеями. Последняя глава, к которой я приступлю уже завтра, называется «В лодке»; хочу закончить тем, что Р. взбирается на скалу. Если так, то что делать с Лили и ее картиной? Посвятить ли последнюю страницу тому, как они с Кармайклом смотрят на картину и обсуждают характер Р.? Но тогда потеряется острота момента. А если вставить это между Р. и маяком, то получится, по-моему, ни к селу ни к городу. Может, писать в скобках в виде отступлений? Чтобы создать ощущение, будто читаешь две истории одновременно.

Полагаю, я найду какое-нибудь решение. А потом передо мной встанет вопрос качества текста. Думаю, повествование бежит слишком легко и быстро, поэтому роман может показаться довольно коротким. Но в то же время я считаю его более утонченным и человечным, чем «Комнату Джейкоба» и «Миссис Дэллоуэй». Изобилие идей в голове вдохновляет меня писать. Думаю, уже не надо доказывать – то, что я хочу сказать, должно быть сказано именно так и никак иначе. Как обычно, пока я дописываю книгу и доделываю персонажей, прорастает множество побочных сюжетных линий; целый рассказ может вырасти из одного какого-нибудь предложения, из фразы Клары Патер[494], например: «Вы не находите, что у булавок Баркера нет острия?». Думаю, я бы могла расписать это, но меня останавливает безнадежное отсутствие драмы. Все это oratio obliqua[495]. Не все, конечно, – есть и прямая речь. Лирическая часть романа «На маяк» выстраивалась 10 лет, и она не сильно мешает тексту, как это обычно бывает. На сей раз мне кажется, будто все соединилось идеально, но я и представить себе не могу, что скажут критики. Сентиментально? По-викториански?

Потом я должна составить план моей книги о литературе для «Hogarth Press». Будет шесть глав. Почему бы не сгруппировать все идеи под какими-нибудь заголовками, например: Символизм; Бог; Природа; Сюжет; Диалог. Берем роман и смотрим, какие у него составные части. Выделяем их, называем и к каждой подбираем примеры книг, в которых соответствующая часть представлена наиболее ярко. Вероятно, получится подобрать примеры из разных эпох. Можно придумать теорию, которая объединит все главы. Но чувствую, что мне будет не очень интересно перечитывать ради этого книги. Скорее я хочу разобраться с накопившимися во мне идеями.

Потом я хочу написать серию статей, чтобы заработать денег (ведь по новому соглашению мы будем делить все мои доходы сверх двухсот фунтов), но это я оставлю на волю случая, в зависимости от того, какие мне попадутся книги. Кстати, последние несколько дней я ужасно довольна. Не совсем понимаю почему. Возможно, причина отчасти в состоянии моего рассудка. Чарльстон и Тилтон на какое-то время выбили меня из колеи; Несса и ее дети; Мейнард и его ковры. Мои подарки и отведенная мне роль казались очень скромными, чего не скажешь о чувстве вины – имей я чуть больше самоконтроля, и к этому времени у нас уже был бы двенадцатилетний мальчик или десятилетняя девочка; такие мысли всегда выбивают меня из колеи по утрам. Тогда я сказала себе, что не ценю и порчу все, что у меня есть. Именно после этого я решила выжать максимум из своих возможностей: я могу зарабатывать деньги и покупать ковры; могу получать массу удовольствия от жизни, если буду осмотрительной. Без сомнения, это рационализация состояния, в котором я на самом деле сейчас не нахожусь. Думаю, я очень везучая. Миссис Эллисон[496] говорит, что хотела бы походить на меня. Мэри говорит, что я единственная женщина, которую она любит. Нелли превосходно готовит. Еще я невероятно счастлива, когда гуляю по склонам. В Чарльстоне мне не хочется разговаривать с Эдди. Люблю иметь пространство, где можно разложить свои мысли по полочкам. К удивлению Л., я всегда могу неожиданно поделиться с ним всеми своими мыслями. Мы как-то очень беспристрастно, свободно и гармонично общаемся. Мне совершенно не хочется торопить время и уезжать отсюда. Здесь я никуда не тороплюсь и не спешу возвращаться в Лондон. Хочется съездить в Сифорд[497] и вернуться пешком через холмы; посмотреть дом в Восточном Чилтингтоне[498]; вдохнуть побольше воздуха, впитать побольше света, увидеть побольше серых лощин, золотистых пшеничных полей и сверкающей вспаханной земли, над которой мелькают чайки. И нет, я не хочу, чтобы кто-то приходил и мешал мне. Я очень занята. Здесь я сформулировала для себя мораль: просто наслаждайся тем, что тебе действительно нравится и не дразни себя недостижимым. Ох, но ведь у Нессы есть дети, а у Мейнарда ковры. Я могла бы поехать к Этель и погостить у нее. Мои собственные желания всегда достаточно определенны, чтобы вести меня тем или иным путем, а главная радость в жизни – следовать за этими огоньками; сейчас я окружена одними овцами. Видит бог, я мечтаю о том, чтобы мы купили террасу и разбили вокруг коттеджа сад, но это ничуть не умаляет моего счастья[499].

Клайв и Мэри приехали вчера в самый разгар солнечного дня. Мы сидели на жерновах (у одной овцы хвост как колокольная веревка, у остальных коротковаты). Уэллс. Харди. Мейнард. С. Ричардсон. Кристабель едет на месяц в Грецию с Лесли Джоуитт[500]. Метафоры Мопассана[501]. «Опросник[502]». Гарем Литтона; скука у них; Кэррингтон[503] – повариха, которая не выходит на работу по воскресеньям. Обсуждали, умен Эдди или нет. Тонкс[504], Стэр[505] и Мур. Клайв настаивает, что Тонкс влюблен в Мэри; она сдержанна. Вот о чем мы говорили. Потом я поехала с ними в Лэй [?], прогулялась под солнцем по холму за Эшемом и позволила сильному ветру дуть в безумные паруса моей старой ветряной мельницы, которая до сих пор приносит мне массу удовольствия. Я забыла, о чем думала во время прогулки; полагаю, вообще не думала, а вся трепетала от мысли, что нравлюсь Мэри, от своего успеха и т.д. Дома слушали музыку; у меня новый стол за 15 шиллингов; разговор с Л.; ощущение огромного счастья и легкости. Пошла посмотреть на звезды, но не смогла добиться нужного чувства восхищения (иногда это получается легко), потому что Л. сказал: «Иди домой. На улице слишком холодно».

13 сентября, понедельник.

Какое блаженство заканчивать дело, стенаю я. Это похоже на длительный, довольно болезненный и в то же время естественный волнительный процесс, который ужасно хочется оставить позади. О, какое облегчение просыпаться и думать, что все кончено, – облегчение и разочарование, я бы сказала. Речь о романе «На маяк». Меня злит тот факт, что на прошлой неделе пришлось потратить 4 дня на то, чтобы добить статью о де Квинси, которая завалялась с июня; пришлось даже отказаться от £30 за эссе об Уилле Кэсер[506]; надеюсь, через неделю я завяжу с этой убыточной беллетристикой и успею вникнуть в Уиллу до возвращения в Лондон. Таким образом, к октябрю я планирую заработать £70 из своих годовых двухсот. (Жадность моя безмерна, поскольку мне нужны свободные £50 на персидские ковры, горшки, стулья и т.д.). Будь проклят [Брюс] Ричмонд, будь проклята «Times», будь прокляты моя медлительность и мои нервы. Но я все равно займусь Кобденом-Сандерсоном[507] и миссис Хеманс[508] и что-нибудь напишу о них. Теперь о книге [«На маяк»]. Закончив «Поездку в Индию» Морган чувствовал, что «это полный провал». Я же чувствую… Что? Немного выдохлась за последнюю неделю или две от постоянного писательства. Но в то же время есть слабое чувство триумфа. Если мои ощущения верны, то это самый большой текст, написанный моим методом, который, я уверена, выдержал проверку. Я имею в виду, что мне удалось докопаться до более глубоких чувств своих персонажей. Одному Богу известно пока, каков результат. У меня лишь разрозненные впечатления от процесса. Странно, что меня до сих преследует проклятая критика Джанет Кейс[509], которая сказала, что «это все наносное… техника (про «Миссис Дэллоуэй»), а вот у “Обыкновенного читателя” есть нечто сущностное». Но когда ты весь в напряжении, то тебя легко задевает любая муха – чаще всего какой-нибудь слепень. У Мюир[510] умная похвала, но недостаточно сильная, чтобы приободрить, когда я работаю, то есть когда мне не хватает идей. А еще этот последний фрагмент, в лодке, очень трудный, потому что материала не так много, как в сцене с Лили на лужайке; приходится писать прямолинейно и более напористо. Я замечаю, что использую символизм, но прихожу в ужас от сентиментальности. Может, все дело в теме? Но я сомневаюсь, что темы могут быть хорошими или плохими сами по себе. Они лишь дают тебе возможность продемонстрировать мастерство – вот и все. А еще я колеблюсь, ехать ли к Этель Сэндс; покупать платье или нет. К тому же я удивительно счастлива в деревне, и если бы я не испытывала неприязни к дефисам, то написала бы через дефис «состояние души», дабы подчеркнуть, что деревня – это само по себе особое состояние.

Вчера мы прогулялись с Ангусом по холмам в сторону Фалмера[511]. После стольких лет мы открыли для себя один из самых красивых, уединенных и удивительных районов в этих краях – он даже прекраснее, чем холм Сифорд-Тилтон, по которому мы гуляли под палящим солнцем в прошлый четверг. Лучи били прямо в голову, а бедный щенок пыхтел, высунув язык. Лидия и Мейнард пришли на чай.

15 сентября, среда.

Время от времени я буду снова использовать форму заметок.

Душевное состояние

Проснулась около трех часов ночи. О, опять начинается – ужас – как будто волна боли захлестывает сердце – оно вот-вот выскочит из груди. Я несчастна, ужасно несчастна! Боже, лучше бы я умерла. Пауза. Но чем вызваны эти чувства? Пытаюсь понять, откуда взялась волна. Размышляю. Ванесса. Дети. Неудача. Да, вот в чем дело. Неудача, полный провал. (Волна поднимается.) О, они еще и смеялись над моим выбором зеленой краски! Волна разбивается. Лучше бы я умерла! Надеюсь, мне осталось жить всего несколько лет. Я не могу больше терпеть этот кошмар (волна накрывает меня с головой).

Это повторяется несколько раз, с различными проявлениями ужаса. Затем, на пике кризиса, боль, вместо того чтобы достигнуть максимума, вдруг становится довольно расплывчатой. Я дремлю. Вздрагиваю и просыпаюсь. Следующая волна! Иррациональная боль, чувство неудачи; обычно это связано с чем-то конкретным, например, с моим выбором зеленой краски, или с покупкой нового платья, или с приглашением Дэди на выходные; одно накладывается на другое.

Наконец, наблюдая за своим состоянием так бесстрастно, как только могу, я говорю: «Возьми себя в руки. Хватит!». Я рассуждаю. Перебираю в голове счастливых людей и несчастных. Готовлю себя к тому, что надо собраться с силами, отбиться, вырваться. Я будто ослепла и иду на ощупь. Чувствую, как рушатся преграды. Говорю себе, что это не важно. Ничто не имеет значения. Я деревенею и выпрямляюсь; снова засыпаю и просыпаюсь, чувствуя приближение очередной волны; вижу, как начинает светать, и думаю, спасут ли меня дневной свет и завтрак; затем слышу шаги Л. в коридоре и имитирую как для себя, так и для него абсолютную жизнерадостность, а к концу завтрака становлюсь в целом бодрой. Всем ли знакомо подобное состояние? Почему я так плохо себя контролирую? Это не заслуживает ни похвалы, ни любви. Это причина многих моих потерь и страданий.

28 сентября, вторник.

Я планировала ежедневно описывать свое душевное состояние. Но оно всегда исчезало (типично) и в то же время возвращалось достаточно часто, чтобы считаться важным. Сегодня вечером льет дождь; у нас затишье в связи с отъездом Нелли. Поэтому я попытаюсь, пока пальцы не замерзли, а мысли не устремились к камину, записать здесь все, что смогу вспомнить.

Сильная депрессия. Должна признаться, она одолевала меня несколько раз, начиная с 6 сентября (или около того). Как же странно, что я не могу разобраться в причинах, – то есть она возникает не из-за чего-то определенного, а на ровном месте. «Ничего там нет» – именно эта фраза пришла мне на ум, когда я сидела за столом в гостиной. Очень любопытно; к тому же поймала себе на мысли, что впервые за много лет я бездельничаю, не будучи больной. Мы гуляли, а в хорошую жаркую погоду совершали дальние вылазки. Я писала последние страницы романа «На маяк» (предварительная версия закончена 16 сентября). Как-то так вышло, что я перестала читать. Охоту на зайцев пропустила. Однажды вечером мне в руки попала книга Джеффри Скотта об архитектуре[512], и во мне вспыхнула искра движущей силы. Это важный урок: никогда не прекращать использовать свой мозг. Так я и сделала. По причине моей бесхозяйственности я осталась без гостей и почти без писем; изо дня в день стояла жара; нарастало ощущение пустоты, и тогда я начала подозревать, что моя книга тоже пуста; а где-то там, за холмом, жужжала, цвела и пахла Несса; а однажды вечером у нас случился долгий спор. Начала его Вита, которая явилась вместе с Планком[513], а Л. (я так считаю) испортил встречу, нахмурившись после моих слов о том, что он недоволен приходом гостей. Л. замолчал и сидел с кислой миной. Он отрицал, что был зол, но признал, что моя привычка приписывать ему и другим людям чувства часто вызывает такой эффект. Я увидела себя со стороны и почувствовала, как мой блеск, гениальность, обаяние, красота (и т.д. – все то, в чем я была уверена столько лет) тают и исчезают. По правде говоря, я всего лишь пожилая неряшливая суетливая уродливая некомпетентная женщина, тщеславная, болтливая и никчемная. Это было отчетливо и доходчиво. Потом он заявил, что в последнее время наши отношения в целом не так уж безоблачны. Проанализировав свое душевное состояние, я призналась, что была раздражена, во-первых, необходимостью уделять много внимания собакам (Гризель страдает от жары[514]); во-вторых, уверенностью Л., что мы можем позволить себе нанять садовника на полный рабочий день, построить или даже купить ему коттедж и приобрести террасу под сад. Я сказала, что мы в таком случае свяжем себя обязательствами приезжать сюда и не сможем путешествовать, а жизнь только и будет крутиться вокруг Монкс-хауса. Я заявила, что это, конечно, не для меня и что я не хочу тратить такие деньги на сады, когда мы не можем позволить себе ковры, кровати или хорошие стулья. Думаю, Л. обиделся, а я пожалела о своих словах, но все же сказала их не со злостью, а в интересах свободы. Слишком много женщин держат язык за зубами и втайне осуждают свое бескорыстие, а это портит отношения. Потом атмосфера в доме заметно улучшилась, на выходные приехал Томми [Томлин], а меня снова захлестнула работа, но напряжение оказалось настолько сильным, что я, как выяснилось, даже не заметила погружение в пучину уныния.

Если я хочу избежать этого в будущем, то рекомендую, во-первых, непрерывную мозговую деятельность, чтение и планирование; во-вторых, систематическое приглашение в дом гостей (это возможно, если Нелли покорна и в хорошем настроении); в-третьих, повышенную мобильность. В следующем году я, возможно, организую себе поездку к Этель Сэндс. Имея собственную машину, я буду более мобильной.

Но всегда возникает вопрос, а хочу ли я избежать уныния. Отчасти оно является результатом уединения и представляет интерес с точки зрения психологии, чего не хватает обычному состоянию работы и счастья. Прошедшие 9 недель дали возможность погрузиться в глубины сознания, что немного опасно, но очень интересно. Весь остальной год приходится обуздывать и контролировать (рискну сказать, успешно) эту странную непостижимую душу. Когда она берет верх, хотя ты напуган, истощен и мрачен, это, говорю я, ужасно странное ощущение. В нем есть некая острота, которая кажется мне очень важной. Ты как будто спускаешься в колодец, но любая сказанная в лицо правда – и ты падаешь вниз. Там, на дне, я не могу ни писать, ни читать, но продолжаю существовать. Я есть. Тогда я спрашиваю себя: кто я? И получаю более честный, хотя и менее лестный ответ, чем на поверхности, где меня хвалят сильнее, чем следует. Но похвалы пройдут, а я останусь один на один с этим странным состоянием до конца жизни. Я рада, что нахожу его таким интересным, хотя и крайне неприятным. К тому же я могу приложить усилия и быть куда более внимательной к чувствам Л., чтобы лучше поддерживать наш обычный уровень близости и легкости общения – уровень, который, по-моему, ни одна другая пара, так долго состоящая в браке, не достигает и не удерживает.

30 сентября, четверг.

Хотелось бы добавить несколько замечаний о мистической стороне этого одиночества – о том, что остаешься наедине не с самим с собой, а с чем-то вселенским. Именно это пугает и возбуждает, когда оказываешься в глубоком унынии, депрессии или скуке, что бы это ни было. Видишь проплывающий вдалеке плавник. Какой образ поможет мне передать то, что я имею в виду? Думаю, такого не существует. Самое интересное, что в своих мыслях и чувствах я никогда прежде не сталкивалась ни с чем подобным. Если судить трезво, жизнь – очень странная штука; в ней заключена суть реальности. Я часто испытывала это в детстве; помню, как не могла переступить через лужу, потому что думала: как странно – кто я? И все в таком роде. Но писательством я ничего не достигаю. Все, чего мне хочется, – передать свое странное состояние ума. Рискну предположить, что это может послужить толчком к написанию еще одной книги*. В настоящее время мой разум совершенно пуст и свободен от идей. Хочу понаблюдать и понять, как зарождается идея. Хочу проследить весь процесс.

Сегодня я опять была подавлена из-за того, что Вита не приехала (и в то же время испытала облегчение); пришлось держать стремянку для Л. в саду, когда мне хотелось писать или мерить платье Нессы; немного переживала, что оно не очень удачное.

Но я откладываю проблему одежды в долгий ящик по следующим причинам. У меня есть дешевая повседневная одежда и хорошее платье от мисс Брук; к тому же мне легче переносить ограничения, когда нужно писать и быть расторопнее, чтобы зарабатывать; держу пари, что смогу обеспечить себе дополнительные £50 в год на свои причуды. Я больше не позволю пальто за £3 сводить меня с ума по ночам, перестану бояться обедать вне дома из-за того, что «мне нечего надеть». Более широкий и смелый подход – вот что мне нужно. Тут я подхожу к вопросу о порядке и т.д., как запасливая хозяйка. Скоро, уже на следующей неделе, у меня не останется времени на уныние и самоанализ. Только и буду слышать: «Когда я могу прийти и увидеться с вами?». Бетти Поттер[515] уже интересуется.

Теперь мне надо поразмыслить над своей книгой критики.

* Возможно, «Волны» или «Мотыльки» (октябрь, 1929)

Вулфы вернулись в Лондон 4 октября; в дневнике Вирджинии нет никаких записей вплоть до 30 октября.

30 октября, суббота.

Только и буду слышать: «Когда я могу прийти и увидеться с вами?» – буквально сбывшееся пророчество, хотя и сделанное в унынии и одиночестве в Родмелле. Понедельник – Оззи Дикинсон[516], среда – леди Коулфакс, четверг – Морган, встреча с Абелем Шевалье[517], ужин с Уэллсом ради встречи с Арнольдом Беннеттом; с пятницы по понедельник – Лонг-Барн. Неделя пролетает, ускользает как песок сквозь пальцы; гнев, страдание, радость, уныние, эйфория смешиваются друг с другом; я, как обычно, поле битвы эмоций; попеременно думаю о покупке стульев и одежды; отчаянно ищу способ внесения правок в роман «На маяк»; ссорюсь с Нелли (которая сегодня должна была успеть на дневной поезд, потому что я соврала насчет телефона) и так далее. Морис Бэринг и Ситуэллы присылают мне свои книги[518]; Леонард работает в поте лица и теперь занимается тем, что называет «перепиской»; дела издательства идут, но немного со скрипом; миссис Картрайт ушла с моими очками – «я нахожу содомитов такими же скучными, как и обычных мужчин», – и сейчас, должно быть, готовит мою книгу к печати. Все эти вещи сменяют друг друга в поле моего внимания. Между делом я думаю (отмечаю это, ибо слежу за тем, как рождается новый роман) об одинокой женщине, размышляющей над книгой идей о жизни. Эта весьма расплывчатая мысль приходила мне на ум раз или два – она обыгрывает мое настроение в Родмелле. Это будет попытка найти нечто мистическое или духовное – то, что существует вне нас.

Еще мы ездили в Кембридж на выходные и останавливались в «Bull[519]»; тема отеля очень интересна. Многие люди из Маклсфилда [город в Чешире] говорили об автомобилях. Матери казались мне жалкими и стыдливо смотрели на своих сыновей, словно стесняясь возраста. Передо мной открылась целая жизнь: отец, мать, сын, дочь. Вино пьет только отец. Огромный мужчина, как бы символизирующий могущество, сидит в кресле. «Папочка, тебе будет в нем ужасно неудобно», – говорит девочка, которая и сама немалых размеров. Мать, сущая тростинка, сидит с закрытыми глазами; я часами представляла себе характеры горничных. Запомню ли я хоть что-нибудь из этого?

Потом Госс[520] представил Виту в «Royal[521]». Я никогда прежде не видела, чтобы вся иерархия литераторов была выставлена на всеобщее обозрение. Эдмунд Госс – главный атрибут этого мероприятия, а уже потом – ряды за рядами старых пышных вдов, чьи мужья были профессорами, специалистами по насекомым и, несомненно, заслуженными преподавателями; все эти люди, попивавшие чай и представлявшие разные слои пригородного общества, пропитанного литературой, были, по словам милой Виты, «полыми людьми»[522]. Свое обращение она зачитала печальным, угрюмым тоном школьницы; ее живое лицо зажиточной женщины, выделявшееся из-под черной шляпы в конце прокуренной мрачной комнаты, выглядело очень аристократично и напоминало музейную картину за стеклом. Перед ней заискивал маленький щеголеватый бакалейщик Госс, который постоянно поворачивался к ней, чтобы сказать очередной комплимент или критику в адрес большевиков своим ироничным голосом, который, казалось, все сильнее отталкивал от него и сгущал атмосферу респектабельности в зале с роскошными красными портьерами. Там были Вита, слишком невинная, чтобы все это замечать, Гедалла[523] и Дринкуотер[524]. Я не жалею о своем дичайшем и наиглупейшем высказывании, даже если оно хоть немного подпортило эту помпезность. Но нет нужды уточнять, что ни одно мое слово не возымело никакого эффекта. Госс еще переживет нас всех. Как у него это получается? И все же он со своей ироничностью и придирчивостью казался каким-то неловким. Внезапно появилось нечто вроде черного коврика – оказалось, это леди Госс[525]. Итак, я дома, а Дотти в ярости, потому что ей пришлось ехать с Планком. В конце концов ей все же удалось добраться сюда. Однажды вечером я зашла к Вите после спектакля[526]. Она спала в квартире на верхнем этаже дома на Маунт-стрит; большая, но невзрачная бледная мебель; на ее кровати лежала собака. Она проснулась от собственного голоса и истерики: «Вирджиния Вулф, Вирджиния Вулф! Боже мой! В комнате Вирджиния Вулф. Ради всего святого, Вита, не включай свет. Никакого света, дура! Но как я найду белое вино», – бормотала Вита. В итоге оно нашлось. Мы сидели и пили. Темные очертания бокалов и вещей комнаты, в которой я никогда прежде не была; едва знакомая мне женщина; между нами Вита, близкая нам обоим; лесть, экстравагантность, полное внутреннее спокойствие с моей стороны; потом вернулась домой.

Первые три недели ноября, когда дневник не велся, были, похоже, полностью заняты работой над романом “На маяк”, Витой (поездкой к ней в Лонг-Барн 6–8 ноября), светскими приемами и бесчисленными встречами с людьми. На званом ужине у Герберта Уэллса 4 ноября Вулфы встретили Бернарда Шоу и Арнольда Беннетта. Последний написал о Вирджинии и Леонарде в своем дневнике: “Оба мрачные, эти двое… Но мне они понравились, несмотря на их недоброжелательное отношение ко мне в прессе”.

23 ноября, вторник.

Сейчас мне прежде всего нужно выбрать какую-нибудь длинную солидную книгу для чтения. Но какую? «Тристрама Шенди» [Лоренс Стерн]? Французские мемуары? Это продолжение дискуссии об Ангусе за чаем. «Он не подходит, – говорит Л., – из него никогда не получится менеджер». Но что тогда? Будем искать еще? Обратимся к Кейпу или Секеру[527]? Опять та же проблема. Мне бы не очень хотелось писать для Кейпа, но если наше собственное издательство становится камнем на шее, то медлить нельзя. Л. считает, что в следующем году мы сможем продать издательство с выгодой для себя. Это даст возможность жить полной жизнью, но она и так полна. Коулфакс усугубляет ситуацию; она несет смерть этому дневнику. Не я ли вынуждена все время читать ее каракули и отвечать на них? Кульминацией стало то, что на прошлой неделе она ужинала наедине со мной и холодным цыпленком. Я поймала себя на мысли, что наш разговор светский, а не интимный; она была в жемчугах (подделка, говорит Вита) и при упоминании разных имен вспыхивала как лампочки коммутатора на телефонной станции. Джеффри Скотт, Перси Лаббок и т.д. Компетентная и для своих целей абсолютная эффективная женщина. Я утверждаю, что она светская дама и все ее чувства настроены на этот лад. На личное общение с глазу на глаз ее механизмы не годятся, хотя она очень тревожная, болезненно честолюбивая, немного подозрительная и беспокойная, что, впрочем, и неудивительно. Коулфакс рассказывала мне, как она жила до замужества, стремясь к общению с вяжущими старушками. И вот, выйдя замуж в 19 лет, она расправила крылья и решила жить как мать Вайолет[528], которая высунулась однажды из окна дворца в Окленде[529] и сказала старику, торговавшему копченой рыбой: «Разве это жизнь?». И вот теперь, в 50 лет, она вновь задается этим вопросом, носится по городу, принимает приглашения на ужин и рассылает их сама; не может ни на чем сосредоточиться, но втайне, на мой взгляд, и не хочет этого, а просто притворяется, ибо притворство вошло у нее в привычку. Это нормально для нее, но не для меня. Поэтому мы и не можем слиться воедино в общении, – у нее свои границы, а у меня свои. К нашему общему облегчению, вошел Дэди; затем сэр Артур[530], бодрый, жизнерадостный, компетентный, поощряющий и контролирующий жену, обласканный ею (она опять рассказывала о своем девичестве, когда могла есть суп и картошку и не переживать о фигуре), сел на краешек моего обшарпанного грязного кресла возле жены.

Все это стремительно набирает обороты. Слава растет. Шансы встретиться с тем или иным человеком и чего-то добиться растут. Жизнь, как я говорю лет с десяти, ужасно интересна; во всяком случае, в сорок четыре года она быстрее и острее, чем в двадцать четыре; более отчаянная, я полагаю, как река вблизи Ниагарского водопада – мой новый образ смерти; активная, позитивная и во многом захватывающая; и очень важная с точки зрения опыта.

«Единственный опыт [смерть], который мне не суждено описать», – сказала я Вите вчера. Она сидела на полу в своем бархатном жакете и шелковой рубашке в красную полоску, а я завязывала ее жемчужные бусы в узел, превращая их в кучу огромных блестящих яиц. Она пришла повидаться со мной, так что мы продолжили наше пылкое доверительное общение, невинное (духовно) и, как по мне, выгодное обеим; довольно скучное для Леонарда, но не настолько, чтобы причинять ему беспокойство. По правде говоря, люди могут поддерживать множество отношений. К тому же она возвращается в Персию с Ли Эштоном – с этим бледнолицым басистым и побитым на вид дворовым псом, который всегда удирает, поджав хвост, но, говорят, ужинает устрицами.

Каждый день я переписываю по шесть страниц романа «На маяк». Думаю, с «Миссис Дэллоуэй» дело шло быстрее, однако в данном случае многие фрагменты кажутся схематичными, и мне приходится импровизировать прямо за печатной машинкой. Так, по-моему, гораздо быстрее, чем переписывать пером и чернилами. Сейчас я считаю, что это лучшая из моих книг, более глубокая, чем «Комната Джейкоба» и менее судорожная, в ней гораздо больше интересного, чем в «Миссис Дэллоуэй»; она не перегружена постоянным аккомпанементом безумия. Думаю, она написана более свободно и утонченно. И все же я пока не представляю, какой будет следующая; полагаю, это может означать, что я довела свой метод до совершенства и в таком виде он послужит мне везде, где только потребуется. Развивающийся метод привлекал мое внимание к новым темам, поскольку я видела возможность и способ их озвучить. И все же меня время от времени преследует какая-то полумистическая, глубокая внутренняя жизнь женщины, которую нужно будет рассказать в одной сцене; вне времени; будущее должно каким-то образом возникать из прошлого. Это можно передать, скажем, с помощью опадания листьев цветка. Моя идея заключается в том, что реальности не существует, равно как и времени. Но я не хочу ничего форсировать. Сначала мне надо сделать книгу для нашей серии.

4 декабря Вирджиния снова отправилась в Лонг-Барн, чтобы провести выходные с Витой. Леонард, усыпив Гризель, провел ночь у своего брата Герберта в Кукхеме.

11 декабря, суббота.

Я не могу позволить себе отдать 2 шиллинга за хороший кусок замши, но при этом покупаю дюжину коробков спичек за 1,5 шиллинга.

Я теряю надежду хорошо одеваться.

Вайолет Дикинсон только что перенесла третью серьезную операцию[531], а я, вместо того чтобы навестить ее, отправилась в магазин диковинных древностей.

Леонард обедает с Мейнардом, а нам только что доставили огромную заказную бандероль с диссертацией Дэди[532].

На часах уже почти 15:30.

Какие-то предрассудки мешают мне прочесть автобиографию Йейтса[533], за которую я хотела взяться.

Сейчас я очень счастлива; в целом моя неделя прошла хорошо.

Но вела я себя довольно безответственно. Отложила визит к Стивенам [к Адриану и Карин] в Торп и, вероятно, останусь в Ноул-хаусе.

Есть несколько мыслей, чтобы заполнить время до ужина.

Например, о статье, полностью посвященной Лондону.

О том, как расцвела чернильница Виты на ее столе.

О тщеславии Логана: «Я все переписываю по 8 раз».

(«Так вот в чем дело, – подумала я. – Похоже, он считает, что это единственный способ создавать тексты, подобные моим».)

Но все мысли мгновенно улетучиваются. Их у меня огромное количество. Дабы притупить остроту неприятного замечания, нужно повторять его снова и снова, много раз подряд. Заходила к Вайолет; принесла ей красную гвоздику и белую. Мои чувства обострялись по мере приближения к ее дому. Стоя на пороге, я в подробностях представляла себе операцию.

Еще я сочинила отрывок об уходящих людях и о том, как это влияет на чувства к ним, для романа «На маяк».

Но чтение Йейтса меняет течение моих мыслей в одну сторону, а Стерна[534] – в другую.

22 декабря Вулфы отправились в Корнуолл, чтобы провести Рождество с Кэ Кокс и Уиллом Арнольд-Форстером в “Орлином гнезде” в Зенноре, а 28 декабря вернулись в Лондон.

1927

Вулфы вернулись на Тависток-сквер из Корнуолла 28 декабря, на день раньше, чем планировали, из-за холода и простуды в Орлином гнезде; 4–8 января они провели в Монкс-хаусе; 17 января Вита Сэквилл-Уэст увезла Вирджинию на пару дней в Ноул-хаус. Она продолжала вести записи в тетради за 1926 год, в Дневнике XV.

14 января, пятница.

Непорядок, конечно, но у меня нет новой тетради, поэтому приходится писать в старой (именно тут я начала «На маяк») – писать о завершении работы. Только что покончила с тягомотной вычиткой. Теперь все готово, и Леонард сможет прочесть книгу в понедельник. Получается, я написала роман без малого за год и чувствую радость освобождения от него. С 25 октября я переписывала и перепечатывала (некоторые части по три раза), и, несомненно, надо бы поработать над текстом еще, но я больше не могу. У меня ощущение, что это солидная сильная книга, доказывающая какую-никакую писательскую состоятельность. Роман не вымучен и не слаб – так, по крайней мере, мне кажется, пока я не села перечитывать снова.

23 января, воскресенье.

Итак, Леонард прочел «На маяк» и говорит, что это моя лучшая книга – «шедевр». А я ведь даже не спрашивала – просто вернулась из Ноул-хауса и молча ждала. Он называет роман прорывом – «психологической поэмой», – прогрессом и куда более интересной книгой по сравнению с «Миссис Дэллоуэй». Ощутив огромное облегчение, мой разум, как обычно, отбросил все это в сторону и забыл, чтобы потом вспомнить и снова переживать по поводу корректуры и публикации.

Мы ездили в Корнуолл (я все же осмелюсь охарактеризовать Уилла[535], услышав его голос в соседней комнате; сегодня воскресенье, и он ужинает у нас). Это маленький водянистый язвительный человек, весь на взводе, тщеславный, раздражительный, нервный. Кэ – почтенная особа, но глубокая. Одни впечатления сохранились – например, вид долины на закате, – а другие, тусклые воспоминания о приостановленной, замершей жизни и об остром подбородке Мервина[536], заветрелись и потрескались. По этим причинам мы вернулись домой на день раньше, а на следующее утро я получила письмо из «New York Herald Tribune[537]» с предложением поехать в Америку и написать четыре статьи; обещают оплатить проезд и, возможно, мелкие расходы, а еще заплатят £120. Мы согласились на определенных условиях, но пока ничего не ясно. Но есть некоторые сомнения, ведь если Леонард поедет со мной, то придется выложить еще £150 собственных денег. Примерно. Заманчивое приключение, но вряд ли стоит лишать себя обычного заработка без особой на то причины. Поездка в Италию или Грецию обошлась бы нам даже дешевле.

Бедняжка Несса уехала. Я пришла два дня назад и застала ее в полуобморочном состоянии у телефона; Элли [Рендел] на другом конце провода сообщила, что Дункан, похоже, подхватил тиф[538]. Ненастоящий брак, как мне кажется, лишь усугубляет подобные моменты; создается ощущение, будто свою боль и беспомощность нужно скрывать. Ангус в письмах очень осторожен и обеспокоен. Как бы то ни было, вчера мы расцеловались на прощание, стоя на заснеженном тротуаре, и она уехала в метель. Мы очень близки – для меня это огромное утешение. Вита уезжает в субботу[539]. Завтра мы вместе ужинаем у Коулфаксов; будет прекрасная вечеринка, никаких нарядов, распущенные волосы, как обычно. Но разве это важно? Такой философской позиции я достигла в один из вечеров в Ноул-хаусе, в компании доблестной женственной миссис Рубенс[540] и его светлости[541] – английского дворянина, увядшего, благородного, приглаженного, изнеженного и, как по мне, умеренно респектабельного. Но я никогда не получала удовольствия от вечеринок. На балах в Букингемском дворце хотя бы есть на что посмотреть. Он целыми днями заседает в комитетах в Мейдстоне[542]; опрашивает пасторов о доходах; интересуется шахматами и преступлениями. Вита провела мне экскурсию по четырем акрам [≈ 16187 м^2] Ноул-хауса, который она любит; на мой вкус, слишком мало осознанной красоты; маленькие комнаты с видами на другие строения, мало пейзажей. И все же есть несколько ярких воспоминаний: Вита в своем турецком платье и в сопровождении мальчишек идет по галерее, ведя их за собой; она словно какой-то изящный парусник в своего рода бухте благородной английской жизни; беснующиеся собаки; снующие под ногами дети; все очень свободные и величественные; телега везет дерево на распиловку большой циркулярной пилой. «Как ты опишешь все происходящее?» – спросила я Виту. Она ответила, что для нее это нечто незыблемое, не меняющееся на протяжении столетий. Они веками возят дрова из парка, чтобы топить огромные камины, а ее предки точно так же ходили по снегу со своими огромными собаками. Все века казались яркими, прошлое – выразительным и внятным, а не беззвучным и забытым; позади стояла толпа людей[543], отнюдь не мертвых, ничем не примечательных, светлолицых, длинноногих и приветливых на вид; так мы довольно легко добрались до эпохи королевы Елизаветы. После чая, пытаясь найти письма Драйдена[544] для меня, Вита достала любовное письмо лорда Дорсета[545] (XVII век) с прядью его мягких золотистых волос, которые я секунду подержала в руках. Возникло ощущение вытащенных на свет звеньев цепи, которые обычно находятся под водой. В остальном никакого особого благоговения или новых чувств. Аристократы не какая-то особая раса. Простор и привлекательность имения поразили меня. Я вернулась домой к Марджори Стрэйчи[546], Тому Элиоту, Нессе и Роджеру. Общество немного ограничило тематику бесед – никаких разговоров о духовенстве или о стране, – зато какое оно живое и подвижное по сравнению с…

Далее Вирджиния начинает новую тетрадь (Дневник XVI).

3 февраля, четверг.

Судьба всегда складывается так, что новый дневник я начинаю в феврале. Зачем, спрашивается, мне новый том? (Но есть новшество: это не тетрадь, а блок листов – настолько мне лень сейчас заниматься переплетом). Какова цель моих дневников? Взяв на днях один том, Л. сказал: «Боже правый, если ты умрешь первой, мне ведь придется это читать». Мой почерк портится. Да и разве я пишу что-то интересное? Зато я всегда могу скоротать часок за чтением своих дневников; к тому же в один прекрасный день, они послужат основой для мемуаров.

Это напомнило мне о Веббах, о тех напряженных 36 часах в Лифуке[547], в роскошном пансионе с синими книгами в коридорах, и о тех, кто предан делу, – я имею в виду цельных людей. Их секрет в том, что они по природе своей не имеют душевных терзаний, которые разрывают тебя на части; их действия целостны и точны. Без вкуса и слуха (хотя миссис Вебб слушает Моцарта и, полагаю, предпочитает его Генделю[548]) можно больше налегать на хлеб с маслом и что-то еще, столь же обыденное. Холодным дождливым утром мы в быстром темпе гуляли по вересковой пустоши, разговаривая, разговаривая, разговаривая. В их работоспособности и бойкости чувствуется идеально отлаженный механизм, но механическая речь не очаровывает, не наводит на размышления, а срезает траву разума под корень. Я слишком тороплюсь, чтобы писать подробно. На миссис Вебб гораздо меньше украшений, чем раньше; она худа, неряшлива, неопрятна, с пятном на юбке и ключом на цепочке от часов; ощущение, будто она вымыла полы, засучила рукава и ждет смерти, продолжая при этом работать.

12 февраля, суббота.

Что именно произошло между Клайвом и Мэри, я не знаю[549]. Не он ли как-то вечером робко признался, что отложит это до марта? А потом как бы невзначай сказал мне днем здесь, что все-таки нет. Но не будет ли Мэри возражать? «А что, если будет?» – так, кажется, ответил он.

Проза Виты слишком гладкая. Я читала ее, и мое перо скользило не останавливаясь. Когда я читаю классику, я обуздана, но не фригидна; нет, совсем наоборот; не могу подобрать слов.

Если бы я писала «Пассажира в Тегеран», то выплеснула бы целые озера этой переливистой воды, а затем (уверена) нашла бы свой собственный метод. Моя уникальность как писателя, думаю, состоит в том, чтобы схватывать суть и точно выражать свои мысли. Если бы я писала о путешествиях, то подождала бы, когда сформируется какая-нибудь точка зрения и тогда выдала бы ее. Метод плавного повествования не может быть правильным; в мыслях нет никакой плавности. Но Вита очень искусна и сладкоголоса.

Это наводит меня на мысль, что завтра и в понедельник я буду читать «На маяк» в отпечатанном виде; читать от начала до конца и впервые использовать свой новый метод. Сначала хочу легко и свободно пройтись по тексту в целом, а уже потом придираться к деталям.

Спустя три дня я чуть не забыла о самом важном событии в моей жизни после свадьбы, как описал его Клайв, – Бобо[550] меня обстригла. Мистер Чизик [парикмахер] обомлел. Теперь я все время буду коротко стричься. Не имея больше притязаний на красоту, я позволила себе это удобство. Каждое утро берусь за расческу, накручиваю прядь на палец и тянусь к шпилькам, а потом радостно вспоминаю, что в этом нет необходимости. Спереди ничего не изменилось, а сзади я похожа на хвост куропатки. Это заметно сокращает сборы и переживания; к слову сказать, я как раз «ужинаю вне дома» (различие очевидно: Роджер, Клайв и весь Блумсбери ужинают у себя) с Этель Сэндс и Хендерсонами.

В остальном это была своего рода прекрасная экзотическая осень с постоянным присутствием Виты, времяпрепровождением в Ноул-хаусе и вне дома; похоже, мы стали немного свободнее от работы и издательства. Но теперь, когда уехали все: Несса, Клайв, Дункан, Вита, – наступает напряженное время: я много читаю и быстро пишу; намереваюсь «сделать» Моргана[551]; попробовать набросать свою книгу о художественной литературе и заработать денег на поездку в Грецию и автомобиль. Могу отметить, что первые симптомы, связанные с романом «На маяк», неблагоприятны. Роджеру, очевидно, не понравилась часть «Проходит время». От прав на публикацию частями отказались «Harper’s[552]» и «Forum[553]»; из «Harcourt Brace» прислали, как мне кажется, куда менее восторженное письмо, чем о «Миссис Дэллоуэй». Но это касается черновой версии, неотредактированной[554]. И все же я чувствую какую-то черствость; мнение Л. поддерживает меня на плаву; сама я бросаюсь из крайности в крайность.

Вчера Уэллс попросил опубликовать его брошюру[555]. Для нас это большой прорыв, особенно после довольно пресного разговора с Ангусом. Л. говорит, что он «не справляется». Ангус заявляет, что и с места не сдвинется. Он не видит в этом смысла. А еще он не знает чем заняться, если уйдет. Он не хочет уходить. И хотя он порой «сыт по горло», ему это нравится больше, чем любая другая работа. Но я убеждена, что сейчас издательству и нам требуется фанатик своего дела, а не этот тихий беззаботный джентльмен. Меня раздражает подписывать открытки и конверты. Л. делает все это в два раза быстрее меня.

21 февраля, понедельник.

Почему бы не придумать новую игру, например:

Женщина думает: …

Он думает.

Орган играет.

Она пишет.

Они говорят:

Она поет:

Ночь говорит:

Они скучают.

Думаю, в этом что-то есть, хотя сейчас я не понимаю, что именно. Свобода от фактов, но сосредоточенность; проза и все же поэзия; роман и пьеса. А сегодня…

28 февраля, понедельник.

Но меня тогда унес другой поток мыслей, если это вообще можно назвать мыслями.

Позвольте мне записать несколько всплывающих в сознании фраз, чтобы охарактеризовать последние несколько дней.

Клайв, стоящий в дверях.

Она воет на луну.

Это я о Мэри. Потом он уехал в Кассис на 3 месяца.

И вот еще. «Если миссис Вулф считает, что я не стою и ломаного гроша», – это сказала Роуз Бартоломью, стоя на пороге своего коттеджа в пятницу вечером. Фразы вдруг кажутся мне очень важными, а потом я их забываю. Мой мозг совсем зачерствел. Нравится ли мне «На маяк»? Думаю, я разочарована. Но бог его знает. Надо прочесть еще раз.

Сейчас пришло письмо от Виты и Дотти. Дотти не мастер написания писем. Но я, похоже, очень люблю Виту, раз при виде почерка Дотти с ужасом думаю, будто она пишет, чтобы сообщить о болезни Виты.

Я считаю Купера[556] хорошим поэтом и не прочь написать о нем. Поедем ли мы в Грецию, Италию или Францию? Я рада, что не посвятила роман Роджеру. В этом я убедилась, встретившись с ним как-то вечером [23 февраля]. Он ужинал здесь с Рэймондом. Последний интеллектуально неразвит. Роджер – абсолютный аристократ. Вошел Филипп [Ричи]; его маленькие зеленые глаза затуманены выпивкой. Поехали в Родмелл. А сейчас ветер заставляет дребезжать жестяную сетку над газовой горелкой. Мы всеми силами спасаемся от стихии! Возвращаясь вчера вечером, я подумала, что благодаря цивилизации я, замерзшая, промокшая и голодная, через 15 минут смогу согреться, перекусить и спокойно послушать квартет Моцарта. Так я и сделала.

Кажется, в дверь звонит Том [Маршалл?]. Нет. Том не бегает по лестницам – так делают только представители низших классов.

Не думаю, что выйду под дождь, хотя собираюсь провести эту неделю в долгих романтических прогулках по Лондону. Я успешно свернула шею этому крикливому серому гусю – обществу. Теперь меня не страшат ужины с Этель или Сивиллой [Коулфакс], особенно с такой стрижкой. При мысли об этом у меня на мгновение кружится голова и подкашиваются ноги. А насчет души: она ушла в пятки. Сегодня вечером в голове пусто; сказывается отсутствие Нессы и предчувствие весны; смутный дискомфорт, меланхолия и ощущение, будто я встала на якорь. Но я намерена работать еще усерднее. Если уважаемые люди, мои друзья, посоветуют не выпускать «На маяк», я займусь мемуарами; у меня уже есть план раздобыть исторические манускрипты и написать «Забытую жизнь»[557]. Но зачем притворяться, что я последую их совету? Вот отдохну, и старые идеи, как обычно, покажутся мне более свежими и важными, чем прежде, а я опять выпаду из жизни, чувствуя необычайное возбуждение, вдохновение и жажду творчества, – что странно, если я, вероятно, плохо пишу.

Купила сегодня новые часы. Прошлой ночью я прокралась в постель Л., чтобы симулировать небольшую ссору по поводу оплаты счетов за Родмелл. Теперь надо дочитать «Поездку в Индию» [Форстера].

5 марта, суббота.

Оба очень устали и мучались сильной головной болью. Последний рывок в этом году – обычно он самый тяжелый. Внести последние правки и выпустить книгу – это очень трудная задача. К тому же я несколько дней писала без перерывов. Отпуск без нужды отдавать распоряжения насчет ужина, без телефонных звонков и людей, с которыми обычно приходится говорить, будет божественным чудом. Мы едем в Кассис 30-го числа, а потом на Сицилию и домой через Рим. Что может быть отраднее? Часто я сижу и думаю о том, как смотреть на вещи. Мысль о новых местах очень волнительна. Теперь я представляю себе Сицилию и думаю о вечерней серой Кампанье [коммуна в Италии].

Я была очень занята фондом Элиота и закулисной дамской дипломатией, то есть Крисси и Сивиллой[558]; слишком много учтивости и недоверия друг к другу, слишком сильная жажда комплиментов. На чай приходила Молли; она не могла отвлечься от своих проблем, сначала смеялась над ними – с Дезмондом все в порядке и т.д., – а затем становилась все более серьезной и явно обеспокоенной. Сивилла расспрашивала ее о долгах. Как же унизительна бедность! Я, в свою очередь, сказала ей правду или то, что, надеюсь, будет правдой: друзья собирают деньги, чтобы отправить их за границу.

– Как чудесно! – воскликнула она, ни разу не видевшая в своей жизни ни Италию, ни Испанию. – Боюсь, у Дезмонда была весьма несчастливая жизнь, – сказала она.

– Подумай тогда о Литтоне… Конечно, я была немного расточительна, обустраивая дом… Но в итоге мы можем себе это позволить.

– Рэйчел подолгу гуляет по ночам и читает Кольриджа[559]… О, Дезмонд безнадежен… Он как собака, которая выбегает, стоит только не закрыть дверь.

Так мы и сидели у камина, сочувственно глядя друг на друга, словно сестры. Но я не верю в удовлетворение от помощи друзьям.

14 марта, понедельник.

Хотя я раздражена тем, что не получила от Виты никаких известий ни с сегодняшней почтой, ни на прошлой неделе, а мое недовольство сентиментально и отчасти обусловлено тщеславием, я все же должна записать, что вчера, между полуночью и часом ночи, начала придумывать новую книгу. Я обещала следить за развитием этого чрезвычайно загадочного процесса. В течение нескольких недель с момента окончания романа «На маяк» я чувствовала себя пустой, пассивной, лишенной идей. Я смутно представляла себе цветок с опадающими лепестками; время, сжатое в один прозрачный туннель, по которому моя героиня должна пронестись к своему будущему. Лепестки осыпаются. Но из этого ничего не вышло. Я бросила попытки – казалось, мне не хватает импульса, чтобы двигаться вперед и развивать идею. На чай приходила Фейт Хендерсон, и, мужественно гоня волну разговора вперед, я мысленно обрисовала возможности, которые непривлекательная одинокая женщина без гроша в кармане все же могла бы реализовать в своей жизни. Я начала представлять ее путь: как она останавливает автомобиль посреди шоссе, как приезжает в Дувр[560], как пересекает Ла-Манш и т.д. На мгновение я даже подумала, что забавы ради могла бы написать роман в стиле Дефо. Внезапно между полуночью и часом ночи у меня возникла целая фантазия под названием «Невесты Джессами» – с чего бы это? Словно в луче прожектора я увидела сразу несколько сцен. Две женщины, бедные и одинокие, на верхнем этаже дома. Одна видит все (это же фантазия): Тауэрский мост, облака, аэропланы. А в комнате напротив – старики, прислушивающиеся к происходящему. Все разваливается и окутано мраком. Это надо писать максимально быстро, как письма; написать о дамах из Лланголлена[561], о миссис Флэдгейт [неизвестная], о прохожих. Никаких попыток раскрыть характеры. Намек на сапфизм. Лейтмотивом должна быть сатира – сатира и дикость. Дамы думают о Константинополе. Мечты о золотых куполах. Мой собственный лиризм должен превратиться в сатиру. Все нужно высмеять. А закончить многоточием… Вот так. По правде говоря, после всех этих серьезных поэтических экспериментальных книг, структуру которых приходится тщательно продумывать, я чувствую потребность в подобной эскападе. Хочу топнуть каблуком и убраться восвояси. Хочу воплотить в слова все те бесчисленные мелкие идеи и крошечные рассказы, которые постоянно мелькают у меня в голове. Думаю, это будет очень весело, а еще даст мне передышку перед началом очень серьезной мистической поэтической работы, которой я займусь сразу после*. Тем временем, прежде чем приступить к «Невестам Джессами», я должна написать книгу о художественной литературе, а это, полагаю, будет сделано лишь к январю. Правда, ради эксперимента можно время от времени писать страничку-другую. Но не исключено, что идея испарится сама собой. В любом случае я фиксирую это странное, неожиданное, стремительное возникновение идей и наслоение одной на другую в течение часа. Именно так я придумала «Комнату Джейкоба», глядя на огонь в камине Хогарт-хауса, и именно так я однажды днем придумала «На маяк», но уже здесь, на площади.

* Переход от «Орландо» к «Волнам» (8 июля 1933 год).

21 марта, понедельник.

Сегодня такой вечер, когда кажется, будто ты за границей; окно открыто; желтые и серые дома выглядят по-летнему, шум и гам в них напоминают об Италии. Примерно через неделю мы отправимся в путь. Не люблю дни перед отъездом. Сегодня я пошла покупать одежду и ужаснулась собственному уродству. Подобно Эдит Ситуэлл, я никогда не буду похожа на других людей, – слишком широкоплечая, высокая, плоская, с безжизненно висящими волосами. А теперь еще и такая уродливая шея… Но дома я никогда об этом не думаю.

Каким тревожным может быть лето! Сегодня вечером мы сядем читать у открытых окон, но мысли мои едва коснуться страницы и улетучатся. В воздухе будет витать какое-то беспокойство и меланхолия. А еще мне кажется, что в преддверии длинного жаркого лондонского лета, которое меня слегка тревожит, вернутся Вита и Гарольд; да и мой роман выйдет в свет. Мы будем сидеть на Тависток-сквер. Но я не позволю себе волноваться по пустякам – так я говорю сейчас, хотя за окном лишь март. Мы проведем неделю в Кассисе – странное воссоединение всех нас за границей. Много лет прошло с тех пор, как Несса, Клайв и я были там вместе, разумеется, без Леонарда.

Мой мозг чрезвычайно активен. Я хочу заниматься своими книгами так, как если бы действительно осознавала, что теряю время, старею и умираю. Боже мой, как прекрасны некоторые части «Маяка»! Мягкие, податливые и, как мне кажется, глубокие – ни одного лишнего слова много страниц подряд. Так я отношусь к сценам ужина и детей в лодке, но не к Лили на лужайке. А вот концовка мне не нравится.

Сейчас я получаю слишком много писем, чтобы на них отвечать. На чай приходила Эдит Ситуэлл, прозрачная как белая кость, которую можно найти на вересковых пустошах, с камешками цвета морской воды на ее длинных хрупких пальцах, которые кажутся еще более тонкими в моих руках и напоминают сложенный веер. У нее блеклые глаза, похожие на драгоценные камни; в ветреный мартовский день она пришла в трехслойной хлопчатобумажной юбке в красную крапинку. Она прищуривает глаза, издает странные смешки, напоминая мне тем самым Фишеров [двоюродные сестры ВВ]. Вся такая худая и заостренная; нос вытянут как у крота. Она назвала меня великой писательницей, и это порадовало. Говорит, что очень чувствительна ко всему, что есть в людях и книгах. Она рассказывала о своей матери, богохульствовавшей в детской, истеричной, ужасной, подстрекавшей Эдит убивать мотыльков. «И никто не может совладать с ней», – сказала Эдит, которая гордится своей анжуйской кровью[562]. Она – любопытный и очень интересный экземпляр: вся такая чувствительная, бледная, ласковая, одинокая, вынужденная спешить (в ней есть что-то призрачное и угловатое) домой в Бейсуотер, чтобы помочь приготовить ужин. Она сказала, что хотела бы вставить в свои тексты большие фрагменты или иллюстрации по психологии, описать людей, которые вместе ужинают, и т.д., но у нее нет знаний о человеческой натуре, – только эти внезапные насыщенные стихи, которые, кстати, она мне прислала. В другую эпоху она была бы монахиней-затворницей или эксцентричной одинокой деревенской старой девой. Именно причуды нашего времени вытащили ее на сцену мюзик-холла. Она выходит в свет со всей робостью и изысканностью старой девы-аристократки.

30 марта Вулфы отправились в месячный отпуск, поехав через Париж в Кассис, где они опять остановились в отеле “Cendrillon”, хотя большую часть времени проводили с Беллами и Дунканом Грантом на вилле “Corsica”. 6 апреля они сели на поезд из Тулона в Рим, а на следующий день отправились в Палермо, где провели пять дней, прежде чем поехать в Сиракузы. На обратном пути Вулфы провели три ночи в Неаполе и неделю в Риме, вернувшись домой на Тависток-сквер поздно вечером 28 апреля. В своих письмах Вирджиния подробно описывает их путешествие (см. ВВ-П-III, №№ 1741–1747).

1 мая, воскресенье.

В четверг вечером мы вернулись из Рима, из той другой жизни, которой я бы хотела жить всегда. В Италии совершенно отличная от здешней жизнь. Там я была никем, человеком без имени, призвания и происхождения. И вокруг не только завораживающие ландшафты, но и другие красоты. Едва ли я когда-то получала столько удовольствия в течение одного месяца. Какой способностью к наслаждению обладает человек! Мне нравилось все. Жаль, что я так невежественна в итальянском языке, искусстве, литературе и т.д. Однако сейчас я не могу ни записать все подробности, ни углубиться в огромную, вспыхнувшую во мне массу чувств. Вернувшись в 23:30, мы обнаружили Нелли в постели с какой-то загадочной болезнью почек. Нас как будто посадили в клетку, в банку с кофе; все было банкой. И тут я вспоминаю, что выходит моя книга. Люди назовут меня черствой и много чего наговорят. Если честно, мне, похоже, теперь все равно – даже мнение друзей не волнует. Не уверена, что это хорошо. При первом прочтении я была разочарована. Потом мне роман понравился. В любом случае это лучшее, на что я способна. Но надо ли читать свои книги, когда они уже напечатаны, да еще критически? Радует, что, несмотря на сложность, манерность и прочее, мои продажи неуклонно растут. До публикации мы уже продали 1220 экземпляров и, уверена, продадим еще примерно 1500 штук, что для писателя вроде меня совсем неплохо. И все же, в доказательство своей искренности, я переключаюсь на мысли о совершенно других вещах и забываю, что роман выйдет в четверг. Л. никогда не переживает о своих книгах. Вита возвращается в пятницу. Я злюсь на Клайва за сплетни о моем письме Нессе[563]. Погода прекрасная, прохладная, ясная; мы ужинаем вне дома, нанимаем поденщицу.

5 мая, четверг.

Книга вышла. Мы продали примерно 1690 экземпляров до публикации – в два раза больше, чем «Миссис Дэллоуэй». Но я пишу под тенью тучи рецензии в ЛПТ, в точности повторяющей рецензию на «Комнату Джейкоба»[564]. Отзыв о «Миссис Дэллоуэй» был джентльменским, доброжелательным, трепетным, восхваляющим красоту, сомневающимся в персонажах и оставляющим меня в умеренной депрессии. Меня беспокоит часть «Проходит время». Думаю, роман назовут слабым, поверхностным, пресным, сентиментальным. Но, если честно, мне все равно; хочу, чтобы меня оставили в покое, наедине с мыслями.

Вчера вечером ужинали у Уэстов[565]; все у них солидное, блестящее и просторное, как будто они только обживаются; свадебные подарки, чистые чехлы, ковры и т.д.; на мой вкус, все слишком вычурное. Я возвращаюсь к убожеству как к своей истинной среде обитания. Но почему она вышла за него замуж? Он похож на любого другого умного молодого журналиста; заурядный и бойкий; вчера вечером я переживала, что может зайти разговор об Ангусе. Но мы говорили о Мадж [Воган].

Я знаю причину своей депрессии – дурная привычка придумывать рецензию, которая мне понравится, прежде чем прочесть настоящую. Я переживаю за свою статью о поэзии и прозе[566]. Писать для аудитории всегда волнительно. Надеюсь избежать большого количества шуток. А завтра приедет Вита. Но мне не нужны люди; я хочу одиночества и в Рим.

Нелли нет; Пинкер[567] нет; Клайв возвращается; в разгаре сезон оперы; Фрэнсис хочет поговорить со мной о писательстве; прекрасная весенняя погода.

11 мая, среда.

Вита вернулась; не изменилась, хотя, смею заметить, отношение к ней меняется день ото дня. К ней и Клайву. Думаю, он весьма несчастен: его пребывание в Кассисе оказалось неудачным, если говорить о писательстве. И тут встает вопрос: не слишком ли сильно он увлекся едой, выпивкой, занятиями любовью, чтобы взять и остановиться? Клайв выглядел чересчур расхлябанным и неприкаянным, как и до поездки, вот только теперь у него нет твердой руки, за которую можно было бы ухватиться, в чем он был так уверен, отправляясь в Кассис. Клайв говорил (старался говорить не о себе, но так или иначе постоянно возвращался к этому) о том, что сходит с ума; порой был уверен в своем безумии; о том, что жизнь кончена, что он израсходовал, исчерпал себя; это он понял, увидев Джулиана и Квентина. Какой, в конце концов, позорный итог – громко разорвать отношения, а потом пойти на попятную! «Мэри была в опере, – сказал Клайв, – и как только в эту жару можно думать о Вагнере[568]?! Саксон наверху, Мэри и Сивилла Коулфакс внизу». Все это было сказано наполовину с завистью, наполовину, однако, с сомнением, как будто он не знал, какой линии придерживаться.

Мой роман. Что толку твердить о своем равнодушии к рецензиям, когда похвала, пускай и вперемешку с порицанием, дает такой толчок, что чувствуешь себя не обессиленной, а, наоборот, переполненной идеями. По смутным намекам Марджори Джуд и Клайва я поняла, что некоторые считают «На маяк» моей лучшей книгой. Вита уже похвалила; Дотти в восторге; неизвестный осел тоже что-то пишет. Никто, осмелюсь предположить еще не дочитал до конца, а мне теперь жить недели две в подвешенном, не тревожном, но беспокойном состоянии, пока все не закончится.

16 мая, понедельник.

Книга. Уверенно стоит на ногах, и ее пока хвалят. Роман вышел 10 дней назад, в четверг. Несса в восторге[569] – возвышенное и почти тревожное зрелище. Она говорит, что это удивительный портрет матери и что я выдающийся портретист; она помнит ту жизнь и болезненно воспринимает воскрешение мертвых. Прочли Оттолин[570], Вита, Чарли Сэнгер, лорд Оливье[571], Томми [Томлин], Клайв. Бедняга Клайв, он пришел якобы для того, чтобы похвалить эту «удивительную книгу – лучшее, что ты когда-либо писала», – но встретил Эдди, который решительно и резко навязал свое общество, и просидел с ним много времени, что сделало его беспокойным и несчастным. Я никогда не видела Клайва в таком состоянии – он как очнувшийся от сладкого сна человек. Но в чем дело? Разочарование? Шок? Ему снится Мэри. Неужели он потерял веру? Неужели танцующий туман рапсодии подвел его – того, кто так прочно подсел на говядину с пивом, вернее, на шампанское?! Допустим, человек проснулся и обнаружил, что он подделка. В состоянии безумия меня тоже преследовал этот кошмар. Но потом, как сказал Клайв, ты не просто сходишь с ума, а тебя еще пытаются вылечить – отсюда он сделал вывод, что ему лучше оставаться безумным.

Продано 1802 экземпляра романа «На маяк», а если цифра дойдет* до 3000, то я, как говорится, буду более чем довольна. Мервин [Арнольд-Форстер] умер – записала я и какое-то время не могла избавиться от образа его чопорного изможденного лица с милыми голубыми глазами, так внезапно угасшими и так некстати. В подобных образах глаза играют большую роль.

* Это произошло 13 июля.

6 июня, понедельник.

Я неделю пролежала в постели с внезапной и очень резкой головной болью, а сейчас пишу в целях эксперимента, чтобы проверить свой мозг. Сейчас ужасное пасмурное дождливое утро банковского выходного – (тут входит Л., и мы пятнадцать минут обсуждаем продажи. «На маяк» разошелся тиражом 2200 экземпляров, и мы допечатываем еще). Несса говорит, что погода отвратительна, когда я звоню ей и предлагаю полбутылки скипидара для покраски шкафа.

Но я бы хотела научиться писать в ровном повествовательном стиле. Тогда, возможно, я бы смогла наверстать упущенное за последние несколько недель, описать поездку в Оксфорд[572], обед с Клайвом, ужин с Дэди и то, как я стояла в подвале, печатая Готтшальк и чувствуя себя абсолютно защищенной. Туманная безвестность в типографии нравится мне гораздо больше, чем «Вольтер» у Райдинг[573]. А теперь, после типичного уклончиво-расплывчатого письма Моргана[574], роман «На маяк» остался позади; головная боль прошла; и спустя неделю в Родмелле, неделю свободы от обследований, начнется мое глубокое погружение в собственный разум.

Как странно, вдруг думаю я, что мы с Нессой завидуем одежде друг друга! Надевая свою элегантную черную накидку с бахромой, я прямо-таки чувствую ее секундное мучение и мысль «неужели она купила ее у Шампко[575]?». Точно так же я пробегаю взглядом по ее парижскому платью и сравниваю его со своим прошлогодним от мисс Брук[576]. Потом она говорит, что собирается надеть серьги; я тут же отвечаю, что тоже надену; это ее возмущает. Тем не менее мы обе по сути своей разумны и вскоре забываем все обиды.

Теперь, однако, я считаю себя уже почти состоявшейся писательницей. Надо мной больше не смеются. Скоро меня будут воспринимать как нечто само собой разумеющееся. Возможно, я прославлюсь. Как бы то ни было, «На маяк» гораздо ближе к успеху в обычном смысле этого слова, чем любая другая книга.

На прошлой или позапрошлой неделе внезапно сформировался большой клубок людей. Том был ужасно рад посплетничать со мной без всякой задней мысли, просто за чашкой – нет, за шестью чашками чая; потом он слушал граммофон; а Логан, румяный и нарядный, очень эффектно упражнялся в рассуждениях о культуре, урбанизме и здравом смысле[577]. Они с Дезмондом вызывали в Париже дух Генри Джеймса. (Кстати, я заметила, что Сивилла приписывает себе все заслуги нашего фонда. Сивилла, говорят Клайв и Рэймонд, продала душу дьяволу, и теперь он пришел за ней – эта фраза характерна для них обоих и дает представление об умных разговорах на званых обедах.) Еще я виделась с Литтоном – больным после приступа любви, сильнейшего со времен его чувств к Дункану[578]. Мы обсуждали с мраморноглазой бедняжкой Синтией Нобл[579], внимательной, насколько это возможно, О.Б.[580] и его жизнь. Я часто откровенничаю с Литтоном по поводу книг. Он полон энтузиазма, его разум открыт и внимателен в отношении книг, тогда как в вопросах любви загадочен. Дэди и Дуглас[581] оба были накрахмалены и напудрены, словно молодящиеся танцоры балета; ноги совершенно прямые, головы кудрявые, рубашки пестрые; они собирались на вечеринку к Китчину, чтобы, как оказалось, умереть со скуки, но выглядели они по этому случаю просто идеально. Литтону до них далеко. Однако наш ужин был скорее демонстративным, ведь заказывать еду из «Fortnum & Mason[582]» – это часть игры, часть жалкого, довольно интересного и все же глупого, показного и крайне ребяческого подражания другим людям.

18 июня, суббота.

Этот дневник почему-то очень тонкий; прошло полгода, а у меня осталось всего несколько листов. Возможно, я слишком усердно работала пером по утрам, чтобы писать еще и здесь. Последние три недели были омрачены головной болью. Мы провели неделю в Родмелле, из которой я помню только разные пейзажи, спонтанно открывавшиеся передо мной (например, деревня у моря июньской ночью с домами-кораблями и густой дым с болот), а еще немыслимое удовольствие от отдыха в тишине и покое. Я целыми днями лежала в новом саду с террасой. Сделка почти оформлена. В полой шее моей Венеры[583] гнездятся лазоревки. В один очень жаркий день приехала Вита, и мы пошли с ней на реку. Пинкер уже плавает за палкой Леонарда. Я читаю всякую дрянь: Мориса Бэринга, спортивные мемуары. Потихоньку начали приходить идеи, и я вдруг сочинила (в тот вечер Л. ужинал с «апостолами») целую историю о «Мотыльках», которую, наверное, напишу очень быстро, в перерывах между главами моей многострадальной книги о художественной литературе[584]. Теперь мотыльки, думаю, облепят скелет идеи – идеи пьесы-поэмы, некоего непрерывного потока не только человеческих мыслей, но также волн от корабля, ночного бриза и т.д., и чтобы все они двигались вместе, а в этот поток врывались яркие мотыльки. Мужчина и женщина сидят за столом и разговаривают. Или они должны молчать? Нужна история любви; в конце она впускает в дом самого большого мотылька. Противопоставление может быть следующим: она говорит или думает о возрасте Земли, о смерти человечества, а мотыльки продолжают прилетать. Вероятно, образ мужчины можно оставить абсолютно замутненным. Франция; море; ночь; сад под окном. Но идее еще надо созреть. Я немного размышляю над ней по вечерам, когда граммофон играет поздние сонаты Бетховена[585]. (Окна дрожат и рвутся с задвижек, словно мы на море.)

Мы были в Гайд-парке, где маршировали церковные парни; офицеры на лошадях и в плащах словно конные статуи[586]. Подобные сцены всегда наводят меня на мысль о человеческих существах, играющих в какую-то игру, полагаю, ради собственного удовлетворения.

Мы были на вручении Готорнденской премии[587] Вите. Ужасное зрелище, как по мне: на сцене ни одного джентри[588], а только Сквайр, Дринкуотер и Биньон[589] – из всех нас, болтливых писак, лишь они. Боже мой! Какими же ничтожными мы все выглядели! Как нам притворяться, что мы кому-то интересны и что наши произведения имеют хоть какое-то значение? Само писательство вдруг стало бесконечно противным. Не было никого, о ком я бы могла сказать, что он читал и ему нравится или не нравится «моя писанина». Да и моя критика никому там не интересна; умеренность и посредственность всех присутствующих поразила меня. Но, возможно, поток их чернил гораздо интереснее, чем внешний вид: плотная одежда, мягкость и благопристойность. Я чувствовала, что среди нас нет ни одного человека со зрелым умом. По правде говоря, это были толстые скучные представители среднего класса, а не аристократы. Ночью Вита рыдала.

22 июня, среда.

Женоненавистники приводят меня в уныние, а ведь и Толстой, и миссис Асквит ненавидят женщин. Полагаю, моя депрессия – форма тщеславия. Но это касается всех резких суждений с обеих сторон. Я ненавижу жесткий догматичный пустой стиль миссис Асквит. Но хватит! Напишу о ней завтра[590]; я каждый день о чем-нибудь пишу и специально выделяю несколько недель для зарабатывания денег, чтобы к сентябрю положить в наши карманы по £50. Это будут мои первые собственные деньги с тех пор, как я вышла замуж. До последнего времени я никогда не испытывала в них нужды. И я легко смогу заработать, если захочу, но избегаю писать ради денег.

Вчера умер отец[591] Клайва. Гарольд Николсон и Дункан ужинали с нами, а потом пришла Несса, очень молчаливая, невозмутимая и, возможно, критически настроенная[592]. Думаю, мы, как семья, не доверяем посторонним людям. Мы точно для себя решаем, кто не обладает необходимыми достоинствами. Рискну предположить, что Гарольд ими не обладает, но в то же время многое в нем мне нравится: он быстрый, безрассудный и импульсивный; в каких-то вещах очень умный; моложавый; наполовину дипломат, наполовину интеллектуал; не пара Вите; зато честный и душевный. Л. говорит, что он слишком заурядный. Мне понравился наш с ним маленький дуэт. Он носит зеленую или голубую рубашку с галстуком; загорелый; пухлый; дерзкий; живой. По сравнению с Л., он, как мне показалось, был неубедителен в разговоре о политике. Сказал, что только со мной и Л. он чувствует себя абсолютно в своей тарелке. Рассказывал истории, которые звучали довольно плоско в голых комнатах Блумсбери.

23 июня, четверг.

Этот дневник будет процветать за счет моей скудной светской жизни. Никогда еще я не проводила лондонское лето так тихо. Выскользнуть из толкотни незамеченной очень легко. Все считают меня больной и не беспокоят. Никто ни о чем не просит. Тщеславие твердит, что это мой собственный выбор, а не их, но какая же все-таки роскошь – сохранять спокойствие в эпицентре хаоса. Стоит мне только поговорить и напрячь мозги – весь день я потом в унылом настроении и с головной болью. Тишина дарит спокойные безмятежные утра, когда я наспех разделываюсь с основными делами и проветриваю мозги во время прогулок. Буду праздновать победу, если смогу избежать головной боли этим летом.

Вчера я сидела с Нессой на площади. Анжелика гоняла Пинкер за мячом. Мы с Нессой сплетничали на скамейке. Ей надо увидеться с Мэри и сходить на похороны старика Белла. Она учится водить машину. Она продала картину. Проблема сердечных дел Клайва в том, что Мэри влюблена в другого. Сей факт тщательно скрывали до Пасхи. Тщеславие не позволяло ему видеть ясно, да и сама Мэри благоразумно помалкивала. Выходит, я перемудрила со своими догадками. Правда достаточно странная. Если Мэри не будет делить с ним постель, Клайв сойдет с ума. Этого она делать не станет, хотя разлука сводит с ума и ее. Ходят слухи, что она все сильнее влюбляется в кого-то из социальных низов. Вот почему мы думаем на лорда Айвора. Но это лишь догадки.

Книга Виты [«Земля»] резонирует и реверберирует в прессе. Призовая поэма – вот как я к ней отношусь, ибо из-за отголосков ревности или, быть может, критического настроя я не могу всерьез воспринимать разговоры о поэзии и тем более о великой поэзии. Но тема и стиль невероятно гладкие и мягкие, – возможно, именно они-то мне и не нравятся, а еще я предвзята. Интересно, что бы я подумала, будь у меня возможность взглянуть отстраненным взглядом на свои работы.

Ох, еще и Сивилла сбила меня с толку, а я не чувствую падения.

В чем же тогда непреложная истина этой фантасмагории, спрашиваю я себя, ища, как это обычно бывает, какой-нибудь маленький самородок чистого золота. Обретя стабильность, я часто думаю, что у меня самая счастливая жизнь – один твердый факт, способный сейчас победить хаос. Но об этом я уже говорила в романе «На маяк». На данный момент мы продали, кажется, 2555 экземпляров.

Меня огорчает то, что я не умею скручивать сигареты. Как-то раз на Фрэнсис-стрит один человек пытался научить меня, но пальцы не слушаются. Вот Анжелика уже мастерски владеет своими. Несса говорит, что у художников это в крови – привилегия, которую они получают вместе с даром.

В воскресенье Адриан пришел на чай и просто сиял[593]. Ну наконец-то, подумала я. К тому же в этом году закончится его психоанализ. В 43 года он станет образованным человеком и будет готов начать новую жизнь. Помнится, Гарри Стивен[594] говорил, что примерно в этом же возрасте он, так сказать, положил руку на пульс индийского судейства. Так что мы, Стивены, созреваем поздно. А наши поздние цветы редки и великолепны. Подумайте о моих книгах, о картинах Нессы – нам нужен целый век, чтобы реализовать свои способности. А теперь я должна написать Этель Сэндс и, возможно, пойти на балет[595].

30 июня, четверг.

Теперь я должна рассказать о затмении.

Около десяти часов вечера вторника несколько очень длинных и заполненных людьми поездов (наш с госслужащими) отправились с вокзала Кингс-Кросс[596]. Мы ехали с Витой, Гарольдом и Квентином. «Рискну предположить, что это Хатфилд[597]», – сказала я, куря сигару. «А это Питерборо[598]», – чуть позже прокомментировал Л. Пока не стемнело, мы продолжали смотреть на небо, мягкое и пушистое, с одной звездой над Александра-парком[599]. «Вита, смотри, это Александра-парк», – сказал Гарольд. Николсонов клонило в сон; Гарольд свернулся калачиком, положив голову на колено Виты. Она была похожа на спящую Сапфо[600] Лейтона[601]; мы проехали центральные графства страны; надолго остановились в Йорке. Потом, часа в три, мы достали наши сэндвичи, а когда я вернулась из туалета, то увидела, что Гарольд оттирается от соуса. Потом он разбил фарфоровую коробку для сэндвичей. Тут Л. не выдержал и рассмеялся. Потом мы снова задремали, или это были только Николсоны, потом миновали железнодорожный переезд, у которого выстроилась длинная вереница моторных омнибусов и автомобилей – все с включенными бледно-желтыми фарами. До сих пор пестрое небо постепенно становилось серым. Мы приехали в Ричмонд около 15:30; было холодно, а Николсоны поссорились, как сказал Эдди, из-за багажа Виты. Мы поехали на омнибусе, увидели огромный замок («Кому, интересно, он принадлежит?!» – сказала Вита, которая интересуется замками). В новых передних окнах, по-моему, горел свет. Все поля были усыпаны июньской травой и растениями с красными соцветиями, еще не налившимися цветом и бледными. Бледными и серыми были также маленькие непритязательные йоркширские фермы. Когда мы проезжали мимо одной из них, фермер, его жена и сестра вышли из дома, опрятно одетые и наглухо застегнутые, как будто они шли в церковь. На другой уродливой квадратной ферме две женщины выглядывали из верхних окон, наполовину закрытых белыми ставнями. Три омнибуса ехали друг за другом, словно вагоны поезда; один остановился и пропустил остальные; все очень низкие и мощные; нам предстояло миновать огромные крутые холмы. Водитель один раз вышел и подложил небольшой камень под колесо – неадекватно. Вполне могла произойти авария. Было много автомобилей. Их количество внезапно увеличилось, когда мы добрались на вершину Бардон-Фелл. Люди разбивали палатки рядом со своими машинами. Мы вышли и обнаружили, что находимся очень высоко, на вересковой пустоши с лунками для стрельбы по тетеревам. Тут и там виднелись тропинки, а люди уже занимали свои позиции. Мы присоединились к ним и направились к самой высокой точке, откуда открывался вид на Ричмонд. Там, внизу, горел один огонек. Вокруг нас, склон за склоном, простирались долины и вересковые пустоши. Мне вспомнился Хоэрт[602]. Но над Ричмондом, где всходит солнце, висело пушистое серое облако. По золотому пятну мы понимали, где именно сейчас солнце. Было еще слишком рано. Нам пришлось ждать и прижаться друг к другу, чтобы согреться. Рэй [Стрэйчи] завернулась с синее полосатое одеяло размером с двуспальную кровать. Она выглядела большой и по-домашнему. Саксон казался очень старым. Леонард то и дело поглядывал на часы. По пустоши бегали четыре крупных рыжих сеттера. Позади нас паслись овцы. Вита подумывает купить морскую свинку – Квентин посоветовал дикую, – поэтому она время от времени наблюдала за животными. Облака были пористыми, с большим количеством дыр. Возник вопрос: выйдет ли в нужный момент солнце из-за облаков или покажется через одну из этих дыр?! Мы начали беспокоиться. Затем сквозь облака пробились лучи. На мгновение показалось солнце, будто несущееся на огромной скорости; мы достали свои затемненные очки; увидели пылающую красную кромку; в следующее мгновение она скрылась за облаками; от них исходили красные полосы; потом только золотистая дымка, которую можно увидеть и без затмения. Время шло. Мы чувствовали некоторое разочарование; смотрели на овец; они не проявляли страха; сеттеры носились по кругу; все стояли длинными рядами, гордо глядя вверх. Мне пришло в голову, что мы похожи на древних людей на заре цивилизации, на друидов в Стоунхендже (первые лучи осветили эту мысль, потом она поблекла). Позади нас было огромное голубое небо в облаках. Оно еще сохраняло свой цвет, но постепенно тускнело. Облака бледнели; красновато-черный цвет. Внизу, в долине, была необыкновенная мешанина красного и черного; там горел один-единственный огонек; все было подернуто дымкой; очень красиво и даже изысканно. Из-за облаков ничего не было видно. Прошло 24 секунды. Потом мы снова оглянулись и посмотрели на синеву, и очень-очень быстро цвета поблекли; становилось все темнее и темнее, как перед бурей; свет постепенно исчезал; мы называли это тенью и думали, что уже почти все – конец, – как вдруг свет померк. Мы обомлели. Все исчезло. Никаких цветов. Земля была как мертвая. Удивительный момент, а уже в следующий, когда как будто начали убирать заслонку, облака снова обрели цвет, только искрящийся и эфирный; свет вернулся. Когда он погас, у меня возникло острое ощущение какого-то поклонения, как если бы что-то поставило нас на колени и внезапно подняло обратно, когда появились цвета*. Они удивительно легко, быстро и красиво вернулись в долину и окрасили холмы сначала чудесным эфирным сиянием, а позже, к нашему облегчению, привычными тонами. Это похоже на выздоровление. Впечатления куда сильнее, чем ожидалось поначалу. Мы видели мертвый мир. Ощутили власть природы. Наше величие тоже казалось очевидным. А потом мы снова стали как Рэй в одеяле, Саксон в кепке и т.д. Мы жутко продрогли. Замечу, что по мере затмения холод усиливался. Люди выглядели мертвенно бледными. Потом все кончилось до 1999 года. Осталось привычное ощущение комфорта; много света и цвета. Какое-то время казалось, что именно этого и хочется, но потом, когда все вернулось на круги своя, стало не хватать чувства облегчения и передышки, которое сопровождало возвращение света. Как мне выразить эту тьму? Внезапное, неожиданное погружение; власть неба; наше собственное величие; друиды, Стоунхендж и скачущие рыжие псы – все это было у нас в мыслях. Впечатлило и то, что нас вытащили из лондонской гостиной и отправили на самые дикие вересковые пустоши Англии. Что касается остального, я помню, как пыталась не заснуть в садах Йорка, пока Эдди болтал и уснул сам. В поезде я тоже задремала. Там было жарко и весело. Полный вещей вагон. Добрый и внимательный Гарольд; раздражительный Эдди. «Ростбиф с кусочками ананаса», – сказал он. Домой мы вернулись примерно в 20:30.

* В течение нескольких мгновений цвета были удивительно прекрасными, свежими и разнообразными: тут голубой, там коричневый – все новые, как будто их смыли и нанесли заново.

4 июля, понедельник.

Вернулась из Лонг-Барна[603]. Хвала небесам, мне ни разу не пришлось переодеваться. Роскошь и свобода, цветы, дворецкий, серебро, собаки, пирожные, вино, горячая вода, камины, итальянские шкафы, персидские ковры, книги – вот что меня впечатлило; как будто входишь в бурлящее море с красиво вздымающимися волнами; как будто к застойной унылой жизни приделали колеса, и она неслась вперед все выходные. Но все-таки эта комната мне, пожалуй, дороже: в ней больше работы и жизни, если только это не естественное предубеждение ради демонстрации собственного характера. Вита выглядела очень роскошно в своем коричневом бархатном пальто с мешковатыми карманами, в жемчужном ожерелье и со слегка покрытыми пушком щеками. (По фактуре они напоминают «спасительное одеяло», которой Вита принесла мне целый букет[604].) Она в каком-то смысле самая лучшая, на мой взгляд, представительница человечества; я имею в виду, что в ней чудесным образом сочетаются определенные дарования, качества и удача; Гарольд мне тоже нравится. Он непосредственный, напоминающий ребенка человек, совсем не скучный; у него живой ум, какую тему ни предложи; он пристально смотрит на тех, с кем разговаривает; у него маленькие юношеские усики; вьющиеся волосы; приятная дурашливость. Я бы описала его как очень щедрого и добросердечного человека; культурного англичанина, выходца из смуглой деревенской семьи; не слишком искушенную личность даже в вопросах дипломатии. Вчера вечером после ужина мы обсуждали Империю.

– Я предпочитаю Сидней Парижу. Австралия важнее Франции. В конце концов, это наши младшие дети. Я горжусь этим. Дело в том, Рэймонд, что наши гении-англичане работают на правительство.

– Похоже, это не по душе тем, кем помыкают, – сказал Рэймонд.

– Глупый осел, – ответил Гарольд.

– Мы делаем свою работу бескорыстно и не думаем о себе, в отличие от французов или немцев. Возьмем, к примеру, британские нефтяные месторождения. Рядом строят больницы, где принимают всех, независимо от того, работают они на скважинах или нет. Туземцы съезжаются отовсюду. Не говорите мне, что это не благо. К тому же они верят в нас.

Так мы перешли к системе взяточничества и тому, что лучшая эпоха в Англии – это век колониальной экспансии.

– Я считаю Шекспира неприятной загвоздкой.

– Но почему бы не развиваться и не меняться? – спросила я. – И еще, – сказала я, вспоминая летавшие над головами аэропланы, пока из радио на террасе доносилась танцевальная музыка, – разве вы не видите, что национальной принадлежности приходит конец? Все границы уже стерты или вот-вот будут стерты.

Рэймонд горячо согласился. Рэймонд – сторонник торжества разума. Что нужно делать? Гарольд сказал, что действия важнее всего. Я сидела на резном итальянском табурете у камина; они с Рэймондом расположились на мягком зеленом диване. Обсуждалась несправедливость Леонарда по отношению к аристократии. До этого приезжали лорд Сэквилл и миссис Рубенс, отчасти чтобы укрепить свой союз, отчасти чтобы поиграть в теннис. (По возможности они предпочитают не оставаться в Ноул-хаусе одни, и если придется, то позовут Виту.) Лорд Сэквилл – гладко выбритый мужчина, унаследовавший благородный нос и подбородок, до которых ему в общем-то нет никакого дела; прямой, моложавый мужчина, за исключением бледного лица, как у слабого человека, чья жизнь оказалась непомерно тяжелой. Полагаю, он больше не борется за счастье; он смирился и почти каждый день ездит в Мейдстон, словно это часть его дворянских обязанностей. Он играет в гольф и теннис. Он считает Бернарда Дарвина[605] человеком с выдающимися умственными способностями. Мы сидели вместе под огромным пальто Виты из козы, наблюдая, кажется, за игрой Николсонов, и он показался мне спокойным и неторопливым, как чистокровный конь, но изможденным, озадаченным, с поникшим взглядом его больших сэквилловских глаз и лицом, покрытым красно-коричневыми пятнами. Одно из них напоминало шуруп или винт, резьба и края которого стерты до гладкости, так что, несмотря на серебряный блеск, он больше не способен ничего скрепить.

Вита, очень свободная и непринужденная, всегда доставляет мне огромное удовольствие возможностью понаблюдать за ней и вызывает в памяти образ какого-то корабля, бороздящего морские просторы, благородного, величественного, с расправленными парусами и отражающимся от них золотым солнечным светом. Что касается ее поэзии или интеллекта, за исключением обычных их проявлений, я не могу сказать ничего определенного. Она никогда не пробует ничего нового, а подбирает то, что прилив приносит к ее ногам. Например, она инстинктивно следует всем своим унаследованным традициям меблировки, так что у нее изящный, сияющий, величественный дом, но без новизны или риска. То же самое, смею предположить, относится и к ее стихам. Мы с Рэймондом отправились на прогулку и обсудили Николсонов. По его словам, у Виты самый благородный характер; оба почти вызывающе удачливы, поэтому Гарольд, рассуждая о своей жизни, стучит по дереву, вздыхает и говорит, что если завтра все рухнет, то у него все равно будет неплохой день. Но все не рухнет. Он будет свободно развиваться и обеспечит их обоих; плоды созреют; листья станут золотыми, а ночь – цвета индиго с мягкой серебристой луной. Им не хватает только того, что есть у нас, – какой-то уникальности, бесценной индивидуальности и внутренней силы, ради которых я готова отказаться от любых детей и лун.

11 июля, понедельник.

Жду сама не знаю чего[606]. Ощущение хаотичного беспокойства – сегодня утром Нелли в 125-й раз «поставила нас в известность» [об увольнении]. Не пойти ли мне в Эшли-Гарденс [бюро регистрации] и не позвать ли миссис Коллинз с ее дочерью[607]? Меня тошнит от тихих злобных слуг, хотя, возможно, миссис Коллинз окажется того же поля ягодой. Неважно.

Сильный ураган сорвал с петель одну из ставней моего двойного окна. Кстати, я ни разу не упомянула захватывающую тему – тему, которая заполнила все наши мысли, если не считать Клайва и Мэри, литературу, жизнь и смерть, – автомобилей. Каждый вечер мы с Пинкер ходим погулять на Гордон-сквер – я говорю так, будто на улице прекрасная погода, – нет, мы прячемся внутри от зеленовато-желтых бурь[608], пока дождь хлещет по листьям деревьев, прикрывающих здание. Мы говорим об одних только машинах. Потом нам вдруг сообщают, что миссис Белл приехала на своем автомобиле. Я выбегаю и нахожу ее, довольно нервную, за рулем вместительного и потертого автомобиля «Renault[609]» с Фредом[610] на соседнем сидении. Три раза она брала меня с собой в небольшие поездки. А вчера мы поручили Фреду найти и доставить к нашей двери «Singer[611]». Мы остановили свой выбор на «Singer». А причина, по которой я перевела тему, в том, что вот-вот должен позвонить Фред и сообщить, будет ли у меня сегодня вечером первый урок вождения. Светит солнце; с деревьев капает вода. Вероятно, мне придется внезапно закрыть дневник.

Грядут великие перемены в нашей жизни. Можно поехать в Бодиам[612], в Арандел[613], исследовать холмы Чичестера[614], расширить в своем сознании одну любопытную вещь – карту мира. Полагаю, это разрушит одиночество и, разумеется, поставит под угрозу абсолютную неизвестность. У Кейнсов тоже это есть, но в меньшей степени. Несса считает, что от неизвестности не останется и следа. У нее злобное мнение насчет Кейнсов. Она предсказывает их всевозможные потери и при этом испытывает некоторое удовольствие. Пришел Леонард – рассказала ему о буре, телефонах и Пинкер. А еще Сивилла, которая не давала мне покоя три месяца подряд, вдруг пишет, что ей «нездоровится», и приглашает на чай. Нет, не хочу. Сейчас мне надо быстро одеться для вечеринки Клайва, где я увижусь с Кори [Беллом], Нессой, Дунканом и Кристабель; на этой неделе много приглашений, но завтра я пропущу Лидию и Стравинского[615]; меня успокаивает своего рода философская мысль: я как-нибудь устрою вечер для себя и получу странное удовольствие от того, что буду одна, наедине с воображением. Надо отложить дневник и написать Сивилле. Если повезет, на этой неделе продажи «Маяка» достигнут отметки в три тысячи штук.

23 июля, суббота.

Лондонский сезон близится к концу. В среду я еду к Этель в Дьепп (горжусь тем, что снова пересеку Ла-Манш), затем вернусь в Ньюхейвен, где меня, возможно, встретит моя собственная машина. С момента последней записи я неплохо научилась водить, по крайней мере за городом. На оборотной стороне листа я пишу инструкцию по запуску автомобиля. У нас есть симпатичная небольшая закрытая машина, на которой мы можем проехать тысячи миль. Она темно-синяя, почти черная, с бледной окантовочной линией. Жизнь, полагаю, дает мне это за то, что я написала «На маяк» – книгу, которая уже разошлась тиражом в 3160 экземпляров; до полного забвения цифра должна доползти до 3500, что переплюнет продажи любой другой моей книги.

В тот вечер, когда я пропустила Стравинского, приходил Дезмонд, нежный, словоохотливый и откровенный. Помню, как мы с ним высовывались из окна. Он был полон любви ко всем людям. Сказал, что ему нравится, как Мелинда [неизвестная] почесывает голову и надевает перчатки. Сказал, что нынче влюблен в своих детей. Когда Дермод просит новую линзу для микроскопа, он чувствует то же самое, что чувствовал раньше, когда влюблялся в женщин. Дезмонд немного возмущен тем, что ему дарят деньги, ведь он зарабатывал £2000 в год, но тогда у него были «задолженности» и, очевидно, есть до сих пор: £200 – банку, £200 – налоговой и т.д. Благодаря Клайву, мы говорили о любви. В тот вечер, после того как я поужинала с Клайвом и прошла через насколько довольно неестественных любезностей с Кристабель (которая все время называет меня Вирджинией и не может избавиться от предубеждения, что я идеальная леди: «гляньте на эти руки»), Клайв обошел вокруг меня и, стоя под лампой, выразил свое полное разочарование. «Моя дорогая Вирджиния, жизнь кончена. Нет смысла это отрицать. Нам по 45 лет. Мне скучно, очень скучно, невыразимо скучно. Я знаю себя. Я знаю, что собираюсь сказать. Мне все не интересно. Картины наводят скуку. Я беру книгу и откладываю ее. Никого больше не волнует, что я думаю. Я думаю о самоубийстве. Я восхищаюсь тобой за то, что ты пыталась покончить с собой». Подумать только, что мне пришлось выслушивать все это от Клайва под луной! Он, конечно, был мрачным, но мыслил здраво. Я с трудом заставила себя не отрицать это. Мне показалось, будто он говорил честно, но не про меня, а про самого себя. И я нехотя пригласила его в гости, пытаясь тем самым доказать, что он мне интересен. Клайв без особого энтузиазма согласился, махнул рукой и ушел с мыслями о самоубийстве. Следующим вечером[616] мы встретились у Рэймонда. Едва я вошла в комнату, как он начал хвастаться и исповедоваться, немного формально, но достаточно смело. Рассказал о своих похождениях. Жизнь изменилась; он встретил прекраснейшую из женщин и, как ему показалось, милейшую аристократку; она была добра к нему; спросила Рэймонда, не придет ли тот на ужин в понедельник. Все это было выплеснуто разом, в том числе несколько упреков в мой адрес (ведь он, по его же словам, постоянно пытается задеть меня, даже из-за автомобиля), а еще речь зашла о Валери Тейлор[617], актрисе, с которой он познакомился на обеде у Маклаганов[618]. Что касается меня, я снова нахожусь на той стадии, когда Клайв кажется мне «второсортным». Все в нем так глупо, поверхностно и эгоистично. Несмотря на очарование его жизненной силы, я все же предпочитаю изысканность. Как же меня взбесила «второсортность» его отношения к Нессе. Сейчас я думаю об этом гораздо реже, но осадок, думаю, остался. Все лето он так настойчиво дергал своими толстыми пальцами за одну и ту же струну, что стало скучно. Любовь, любовь, любовь и Клайв, Клайв, Клайв – вот его мелодия, которую он поет с бессердечным упорством. Против любви я ничего не имею, но это обычная страсть, и я имею в виду откровенно грубую страсть, в которой нет места воображению, интеллекту, поэзии. Любовь Клайва – это сплошное тщеславие и ничего больше. Теперь, когда он может сказать или солгать, что «был в постели с Валери», его самолюбие удовлетворено. Он остается Клайвом, неутомимым любовником, Дон Жуаном из Блумсбери, а правду он говорит или нет, едва ли имеет значение, хотя мы склонны верить. Но я, признаться, устала от его бесконечной зависти – или как это назвать? – и попыток всячески досадить, из-за чего у меня не получается оставаться абсолютно беспристрастной, как того хотелось бы. Интересно лишь одно: почему он постоянно пытается задеть меня?

В общем, мы с Дезмондом обсудили все это. И «На маяк» тоже; я вдруг поняла, что, сколько бы я ни обижалась, Клайв в каком-то смысле пытается отблагодарить меня за все мое великодушие к нему. Но сейчас я достаточно хорошо владею собой, чтобы дать волю этим чувствам и не портить себе удовольствие.

Все метафоры теперь связаны с автомобилями. Сейчас я думаю о том, чтобы запустить свой двигатель с выжатым сцеплением.

В целом, это было свежее размеренное лето. Я не так истощена разговорами, как обычно. Мне стало легче вливаться в общество. Моя болезнь в мае была в каком-то смысле благом, ведь я получила контроль над общением на ранней стадии и избавилась от головной боли без особого ущерба. Таким образом, это было свободное тихое лето; я наслаждалась затмением, Лонг-Барном (куда ездила дважды), прогулками с Витой в Кью[619] в течение трех-четырех часов под открытым облачным небом и ужином с ней в «Petit Riche[620]»; общение с ней освежает и утешает меня; я работала очень методично и сделала все, что должна, поэтому если повезет, то к сентябрю я получу £120 сверх запланированной суммы. То есть в этом году я заработаю £320 журналистикой и, полагаю, не меньше £300 на своем романе. Я слишком много думала, пускай и намеренно, о заработке, и, как только у нас обоих появятся деньги на черный день, я вытесню это в подсознание и буду спокойно зарабатывать на текущие нужды. Брюс Ричмонд придет на чай в понедельник, чтобы обсудить статью о Моргане, и я собираюсь донести до него, что не всегда могу отказаться от £60 из Америки ради £10 от «Times». Имей я возможность легко зарабатывать £350 в год, я бы так и сделала; может, стоит найти постоянную работу.

В Родмелле я всерьез собираюсь заняться книгой о художественной литературе. Если повезет, я закончу ее к январю. Теперь, когда у меня голова переполнена «Мотыльками», я смогу выплеснуть все на бумагу. Боюсь передержать идеи, так что они потеряют свежесть. Дэди втянул (это правильное слово?) нас в общение с Питером. Дэди ужинал с Топси[621], и она расспрашивала его о Вулфах и книге Питера[622]. Дэди хочет захапать ее нам в издательство. Леонард отказывается; Вирджиния считает ее «академичной». Результатом стало длинное гневное письмо от Питера с наполовину тщеславным, наполовину праведным негодованием, но мы объяснились, и теперь вся ответственность лежит на Дэди. (И частично на мне, поскольку Топси говорит, что я написала ей грубое письмо о Джейн Остин[623], но это уже улажено).

Работа в издательстве продолжается. Романы – великие кровопийцы. Книга Мэри обойдется нам в £100; да и на «Марионетке» мы тоже потеряем[624]. Итак, за последние два дня я отвергла Баттс[625], Даглиш[626] и Литтелла[627]; мне кажется, что с романами у нас не все так хорошо, как хотелось бы. Иногда я подвергаюсь воздействию надутых губ и громогласного тщеславия Люси Клиффорд[628]; у нее есть статья о Джордж Элиот[629], которую она написала за особый гонорар (тут надо остановиться и перестать говорить о деньгах) для «Nineteenth Century[630]». Готтшальк напечатана.

27 июля Леонард проводил жену на вокзал Виктория, откуда она поездом отправилась в Дьепп, чтобы погостить у Этель Сэндс и Нэн Хадсон в их “Шато д'Оппегард”. Домой Вирджиния вернулась через Ньюхейвен 30 июля и встретилась с Леонардом в Монкс-хаусе.

Родмелл

8 августа, понедельник.

Я планировала написать здесь блестящий отчет о трех днях в Дьеппе. Он должен был внезапно забить чудесным фонтаном из тетради на столике у окна в (забыла название места) с видом на Сену. Река там очень широкая, а из-за поворота постоянно появляются пароходы, норвежские с топливом, английские, французские, и Нэн постоянно пыталась прочесть их названия, демонстрируя какую-то нервную трепетную гордость за Францию (или мне показалось?) и как бы намекая на то, что их уединенная жизнь там, в Опгаре[631], ей нравится больше, чем Этель. «Я стадное животное», – немного язвительно сказала Этель, хрупкая и едкая, избалованная любимица более суровой и прямолинейной Нэн[632]. Мы, кажется, смотрели на утес с церковным кладбищем, надгробные плиты которого возвышались над синим морем. Но я должна была подробно описать все это, а теперь, наверное, не стану… У них очень узкий дом, сплошь окна, устланный бледными и яркими самаркандскими коврами, выкрашенными в зеленый и голубой цвета, с прекрасными «поделками» и большими горшками с тщательно подобранными цветами, за которыми следит Ломас[633]. Белый бультерьер с поврежденным в драке ухом расхаживает по комнатам. Стильно одетая Нэн шьет вечерние накидки, а Этель жаждет разговоров. Несса и Дункан говорят, что разговоры витают в воздухе и никогда не затихают надолго[634]; на самом деле дом построен на тончайшей древесной золе, такой мягкой и серебристой, что поначалу не замечаешь, как она попадает в горло и делает кожу сухой и пыльной.

Почти каждый день мы ездили на автомобиле. Купив граммофон, мы открыли маленькое окно возможностей; а теперь откроем еще одно с помощью автомобиля – хотела сказать я, но меня прервали.

10 августа, среда.

Да, автомобиль привносит радость в нашу жизнь; свободу, мобильность и легкость – в нашу привычную стационарность. Мы сворачиваем в Фалмер, едем по холмам, заскакиваем в Роттингдин[635], мчимся в Сифорд; приезжаем под проливным дождем в Чарльстон, коротаем время с Клайвом (Несса в Бодиаме), возвращаемся к чаю; все легко и просто; летаем словно ястребы. Наши дни без автомобиля, как и пещерная жизнь, скоро останутся в далеком прошлом. Спустя неделю в Родмелле Леонард полностью освоился как водитель; мне же не хватает уроков, но я стану экспертом еще до середины сентября. Разные мелкие улучшения в доме заставляют меня трепетать от надежды и отчаяния. Потратить ли мне £5 из своего кармана на дополнительную новую кровать? Увы, боюсь, придется, но это, по крайней мере, положит конец великому и ужасному процессу меблировки, а уже в следующем году я добавлю декора и уюта. Возможно, если я заработаю дополнительные деньги, мы сможем обустроить для меня спальню-гостиную на чердаке, расширить кабинет Л. и таким образом получить желанный, просторный и светлый дом. Имей мы свободные £300 каждый год, трудно было бы придумать, на что их тратить, кроме как на дом, путешествия и мелочи для себя. В свои 45 лет мы с Нессой снова отращиваем крылья после голодных неурожайных лет. Она способна получить еще £500, а может и больше[636]. Она уже купила рулон линолеума и шкаф. А вот мое положение нестабильно. Может, с «Маяком» я и взобралась на вершину, но это не гарантирует, что мы не откатимся назад; моя журналистика наверняка надоест американцам; богатого свекра тоже нет, но, видит бог, мне не о чем беспокоиться. Я по-прежнему надеюсь на нашу гибкость и предприимчивость.

Странным инцидентом – с психологической точки зрения, как говорил исчезнувший Котелянский[637], – стало серьезное беспокойство Моргана по поводу моей статьи о нем. Волновало ли меня хоть секунду то, что он сказал обо мне[638]? Была это похвала или осуждение? Перед нами хладнокровный, отстраненный человек, принимающий, однако, близко к сердцу каждое слово; явно и до глубины души подавленный тем, что я не вознесла его на пьедестал; снова и снова пишущий с претензией или намеком на это; озабоченный тем, чтобы статья вышла в Англии и больше внимания было уделено его «Поездке в Индию». Если бы меня спросили, я бы ответила, что из всех писателей Морган наиболее равнодушен и хладнокровен к критике. И все же он беспокоится о ней в десять раз больше, чем я – человек с противоположной репутацией.

Это возвращает меня к тем последним дням в Лондоне, когда я заглянула к Оттолин, вела с ней непринужденную задушевную беседу, а потом, как будто нечаянно нажав не на ту кнопку, обрушила на себя поток нежности со стороны Филиппа. Он пришел некстати на следующий день и еще раз спустя сутки, когда у меня была Сивилла. Я снова почувствовала тревожное возбуждение от «любви», то есть физическое желание, делающее меня беспокойной, слишком нервной и эмоциональной, чтобы просто говорить с ним. Однако вернулся Л., вбежала Пинкер, и влюбчивому Филиппу, который тут же потерял большую часть своего обаяния и стал грубым, как старый баран, пришлось уйти. Кстати, я нашла в Родмелле письмо, цитирующее «Комнату Джейкоба» – «приезжай ко мне, дорогая»[639], – им я и вызову завтра ревность у Виты. Но как себя вести, особенно теперь, когда он наш сосед[640], я не представляю и не знаю, отвечать на его письмо или нет[641].

Сегодня, однако, первый вечер после возвращения Нелли в хорошем настроении, да еще и с Глэдис [племянница?], – я уже предвкушаю свой ужин. У меня ощущение, будто последний раз я по-настоящему ужинала в Опгаре; ветчина и яйца, сыр и малина, один раз запеченный пудинг – вот как мы питались с бедной чахлой миссис Бартоломью.

21 августа, воскресенье.

Я собиралась записать несколько маленьких сцен.

Одна из них имела место на равнине по пути в Райп в один ослепительно солнечный жаркий день. Мы остановились на обочине около трех часов дня и услышали пение гимна. В воздухе витало одиночество и отрешенность. Люди пели самим себе в жару. Я оглянулась и увидела в дверях коттеджа «леди» из среднего класса в юбке, пальто и шляпке с лентами. Она заставляла петь дочерей сельскохозяйственных рабочих; кажется, это было во вторник около трех часов дня. Позже мы проходили мимо коттеджа и увидели прибитого над дверью деревянного грифона – предположительно, герб ее семьи.

Одна из многих вещей, которые мне нравятся в автомобилях, – это ощущение, что ты, словно путешественник с другой планеты, становишься мимолетным свидетелем сцен, которые были и будут никем не записаны. Я чувствую, будто мне позволено на мгновение заглянуть в самое сердце мира. Мне кажется, что именно так пели гимны на равнинах во времена Кромвеля[642].

По-моему, это был единственный жаркий день. Однажды дождь хлынул с такой силой, что капли отскакивали от дороги нам в лицо.

4 сентября, воскресенье.

Многие сцены пришли и ушли незаписанными, ведь сегодня уже 4 сентября, холодный пасмурный ветреный день, запомнившийся мне видом зимородка и тем, что я рано проснулась и вновь ощутила «дух счастья». «Ты умчался навсегда, счастья светлый дух»[643] – так я пела год назад и пела настолько пронзительно, что никогда не забуду ни это, ни образ плавника, поднимающегося над морской гладью. Ни один биограф не смог бы придумать этот важный факт моей жизни в конце лета 1926 года [30 сентября]; биографы лишь делают вид, что знают людей.

Это было счастливое лето? Скорее стремительное, рабочее, изобилующее светской жизнью. Много встреч; одно или два празднества[644]. Я развлекаю себя тем, что наблюдаю, как мой разум формирует сцены. На днях мы сидели в поле, усеянном снопами скошенной травы, возле монастыря Мишельхэм[645]. На улице стояло пекло. Там был Ангус в распахнутой розовой рубашке; Дункан, прогуливавшийся с альбомом для рисования под мышкой; звук журчащей воды; Несса за рулем своего старого синего автомобиля и сидевшая рядом Анжелика. Рассказать о таких случаях обычно нечего, но остаются воспоминания. Из чего они состоят? Из цветных рубашек; из розовой крыши шлюза на фоне серо-голубого неба; из Пинкер; из раздраженности по поводу моей книги о художественной литературе; из молчания Леонарда и большой ссоры в ту жаркую ночь; я пришла посидеть здесь в темноте, а Л. последовал за мной; резкие жесткие слова; правота и неправота с обеих сторон; примирение; сон; довольство.

Сцена на кладбище

Сын мистера Мальтхауса, моряк, умер от чахотки и был похоронен на церковном кладбище под большим деревом. В тот прекрасный полдень я пошла туда с Анжеликой. Эйвери копал могилу, откидывая лопатой большие куски желтой глины. Миссис Эйвери, очень толстая и румяная, растянулась на краю могилы, а вокруг играли ее маленькие дети. Они пили чай и, одетые в красное и синее, больше походили на людей с картины Милле[646] или любого другого викторианца, изображавшего жизнь и смерть, молодость и могилы, чем на реальных людей. Это было совершенно бессознательное, но как будто бы целенаправленное воссоздание картины, из-за чего сцена казалась нереальной, сентиментальной и гротескной[647].

Летающая принцесса[648], я забыла ее имя, утонула в своих пурпурных кожаных бриджах. По крайней мере, мне так кажется. Бензин у них закончился около полуночи в четверг, когда аэроплан, должно быть, плавно опустился на широкую тихую гладь Атлантики. Полагаю, у них горел фонарь, который какое-то время оставлял полосы на воде. Еще минуту или две они покоились на воде. Пилоты, полагаю, оглянулись на пухлощекую вульгарную принцессу в пурпурных бриджах и с отчаянием в глазах и, думаю, сделали какое-нибудь сухое заявление – мол, «игра окончена»; «извините»; «судьба против нас»; она лишь смерила их злобным взглядом, когда крыло опустилось под воду и летательный аппарат накренился. Рискну предположить, что она могла сказать нечто театральное; никто не был искренен; все играли роль; никто не кричал; «удача против нас» или что-то в этом роде, а потом «как же долго»; сначала один человек был смыт и ушел под воду; затем поднялась большая волна, и принцесса, вскинув руки, стала следующей; а третий человек секунду сидел неподвижно, глядя на набегающие волны, такой терпеливый и непреклонный под светом безучастной луны, а потом с глухим фыркающим звуком тоже был схвачен течением и утоплен; аэроплан качался и погружался вниз за много миль от суши, где-то у Ньюфаундленда, пока я спала в Родмелле, а Леонард ужинал в «Cranium[649]» в Лондоне.

5 сентября, понедельник.

Закрепив в словах образ летающей принцессы, я, как ни странно, избавилась от сцены, долго стоявшей у меня перед глазами. Почему? Видимо, прошла какая-то неудовлетворенность. Точно так же угасает и острота собственных воспоминаний; примерно через 48 или 96 часов все следы гибели принцессы в ее пурпурных бриджах сотрутся.

Собственно говоря, мы только что вернулись из Брайтона, а мой разум взбудоражен покупкой кофты, которая мне нравится, и тем, что Леонард по моей вине врезался задом машины в столб у ворот. Поэтому, чтобы умерить вихрь мыслей, я пишу здесь. Сегодня мы ездили в Брайтон и тем самым разбавили жизнь удовольствием ценой в несколько фунтов. Скуки удалось избежать. Ох, и я задумалась – мысль уже ускользает, – о невероятной активности человеческого рода, о его лихорадочной суете; Брайтон и дороги не что иное, как скопище возбужденной людской плоти, и все же это не вызывает презрения.

Я приезжаю домой, и та же энергия возвращает мужчин с соседних полей после уборки урожая, и старого мистера Грея [фермера], и бедную ломовую лошадь. По-настоящему всеобъемлющий великолепный государственный ум наверняка смог бы по достоинству оценить всю эту человеческую активность и направить ее в нужное русло. Я вижу ее по крупицам, в виде импульсов и судорог; вижу огромные начинания людей, но, говорю как писатель, ничего эстетического. Эта точка зрения все больше и больше навязывается местами вроде Писхейвена[650]. Всякая эстетика там уничтожена. Остается только энергия вращения и кульбитов. Ум подобен собаке, которая ходит кругами и ищет, где бы ей улечься. Так что дайте мне новые омерзительные идеи, и я уж как-нибудь выстелю себе из них ложе.

20 сентября, вторник.

Будь у меня время и силы, я бы записала тысячу вещей. Редкость дневниковых записей истощает мою способность писать.

Лоутон-Плейс и смерть Филиппа Ричи

Так получилось, что это совпало. Десять дней назад здесь была Вита, и мы поехали посмотреть Лоутон-Плейс[651]; я ворвалась внутрь и не могла налюбоваться. В то солнечное утро дом казался очень красивым, умиротворяющим и как будто бы с бесконечным количеством старых комнат. В итоге я вернулась домой, разгоряченная желанием купить его, и так раззадорила Л., что мы немедленно написали фермеру, мистеру Расселу, и, все взвинченные и нервные, ждали ответа. Спустя несколько дней Рассел пришел лично; мы договорились еще раз посмотреть дом. Когда все было улажено и мы уже размечтались, я вдруг открыла «Morning Post» и прочла о смерти Филиппа Ричи[652]. «Бедняга Филипп, ему больше не нужен дом», – подумала я. И тогда в моей голове пронеслась типичная вереница образов. А еще я, кажется, впервые почувствовала себя старой развалиной; человеком, который не имеет права жить дальше, как будто наши с Филиппом жизни были связаны, и одна продолжалась за счет другой. К тому же я не проявляла доброту, не приглашала его на ужин и так далее. Мои чувства, одно из-за покупки дома, другое в связи со смертью Филиппа, вступили в борьбу; то побеждал дом, то побеждала смерть; мы поехали посмотреть Лоутон, и он оказался невыразимо унылый; весь залатанный и дефектный, с прогнившими дубовыми перекрытиями и серыми стенами, с сырым садом и ослепительно красным коттеджем сзади. Хочу отметить, что сильные яркие чувства внезапно испарились. Я уже и думать забыла о Филиппе Ричи.

На днях я набросаю здесь, как на грандиозном историческом полотне, портреты всех моих друзей. Я размышляла об этом прошлой ночью в постели и почему-то решила начать с Джеральда Бренана. Думаю, в этом что-то есть. Своеобразный способ написать мемуары о своем времени посредством жизней других людей. Может получиться весьма забавная книга. Вопрос в том, как это сделать. Вита станет Орландо, юным аристократом. Будет и Литтон. Нужно писать правдиво, но сказочно. Роджер, Дункан, Клайв, Адриан. Их жизни будут переплетены. Но я придумываю больше книг, чем могу написать. Сколько же сюжетов приходит мне в голову! Например: Этель Сэндс не читает почту. Подумать, что это значит. Можно написать книгу из отдельных коротких, но важных сцен. Она и правда не вскрывала свои письма.

Вчера мы ездили на машине в Лонг-Барн и обратно через пригороды. Проехали весь Хампстед и Эшдаун-Форест[653], красный, заповедный, внушительный, изобилующий видами и требующий легкого бриза. Время от времени попадается что-то целенаправленно сохраненное, как, например, Грумбридж[654], дом в стиле Рена. Останавливаешь машину и любуешься вместе с другими автомобилистами. Мы застали Виту и Дотти у камина. Дотти собирается тратить £200 в год на поэзию: редактировать серию книг со стихами, которые не пользуются спросом. Эти £200 Дотти собиралась отдать книжному магазину поэзии, но, уязвленная его[655] высокомерием и пьянством, она передумала и готова броситься нам в ноги. По ее словам, это вызовет шумиху. Люди скажут, что она покупает себе место в Блумсбери. Были там и дети; Найджел очень потрепанный; Вита одела его как русского мальчика. «Не хочу. Я похож на маленькую девочку», – сказал он. Был репетитор французского[656], который и рта не раскрыл. Дотти словно героиня Байрона в своем платье, но намного лучше лондонской Дотти. Они еще не знают, что будет с Гарольдом, который отказался ехать в Будапешт.

Приходили Квентин, Кейнсы, Морган[657]. Может, я и хотела бы написать про всех них, но рука устала писать статью за статьей – Хемингуэй[658], Морган, Шелли[659], а теперь еще и биография[660].

Квентин не разрешает нам включать ему Вагнера; предпочитает Баха. «У Нессы ужасно рафинированные дети», – сказал Морган, когда Анжелика, закутавшись в длинную черную шаль, изображала в Чарльстоне леди Коулфакс и Оттолин. Они росли без каких-либо серьезных ограничений; им не нужно выделываться и хитрить. Поэтому в 16–17 лет они достигают того, чего я смогла добиться лишь в 26–27 лет.

Не успело лето разгореться, как сразу превратилось в пепел. Уже в половине пятого на улице темнеет, свистит ветер, дети спешат домой; напишу пару писем и тоже пойду в дом; посижу у камина и, наверное, почитаю биографию.

Но мы очень счастливы, что, как мне кажется, редкость. Думаю, дела идут достаточно хорошо. Есть машина и £200 от Дотти, а на днях Л. сказал о Лоутон-Плейс: «Странно, что мы всегда приходим к одному и тому же мнению», – и меня это порадовало.

25 сентября, воскресенье.

На противоположной странице я сделала заметки о Шелли, похоже, по ошибке, перепутав тетради.

Теперь позвольте мне побыть летописцем Родмелла.

Тридцать пять лет назад здесь жили 160 семей, сейчас – не больше восьмидесяти. Деревня приходит в упадок, ведь молодежь едет в город. Преподобный Хоксфорд[661] сказал, что ни одного парня здесь не учат пахоте. Богачи хотят приезжать сюда на выходные и за баснословные деньги покупают старые крестьянские дома, переделывая их в коттеджи. Монкс-хаус предлагали мистеру Х. за £400; мы дали £700. Он отказался, заявив, что ему не нужен загородный коттедж. Теперь мистер Эллисон[662] заплатит £1200 за два дома и говорит, что мы можем получить £2000 за свой.

Он [Хоксфорд] старый, умирающий, отживший свое человек. Его цинизм и забавная манера произнесения своих незамысловатых избитых фраз веселят меня. Он доживает свой век; очень дряхлый, со старческой походкой, в черных шерстяных рукавицах. Жизнь медленно покидает его, словно отлив, а можно сказать, что он похож на догорающую свечу, фитиль которой скоро потухнет, и останется только лужица воска. Внешне он напоминает какую-то старую птицу; маленькое, с мелкими чертами лицо, тяжелые веки поверх тусклых серых глаз; щеки еще румяные, а вот борода похожа на неухоженный сад; редкие волоски на щеках и две как будто бы нарисованные карандашом полоски на лысой голове. Он усаживается в кресло и рассказывает старые деревенские истории, в которых всегда чувствуется ирония, словно он, совершенно не амбициозный и отнюдь не успешный человек, компенсирует недостатки, лукаво посмеиваясь над более энергичными людьми. Он ругает Эллисона за стройку; довольно скучно рассказывает нам о том, как капитан Стэмпер[663] не платит десятину, а мисс Лукас[664] подписывает за него чеки. Расходы, которых неизбежно требуют поля и фермы этих вульгарных новичков, вызывают у него саркастические насмешки. Сам он и пальцем не шевелит; любит индийский чай; предпочитает его китайскому; его не волнует чужое мнение. Он бесконечно курит сигареты, и пальцы у него не очень-то чистые. Говоря о своем колодце, он сказал, что «совсем другое дело иметь ванну», без которой он, по-видимому, обходится уже 70 лет. Еще он, например, любит порассуждать о лампах «Алладин» и о том, что священник из Айфорда приноровился использовать более дешевые лампы «Веритас». Оказывается, лампа «Алладин» стоит от десяти пенсов до двух шиллингов. Но они внезапно чернеют и приходят в негодность. Стоя по разные стороны забора, оба священника обсуждали сетки для ламп[665]. Еще он дает советы, как строить гараж: мол, Перси[666] выроет котлован, а старик Фирс[667] зальет цемент. Вот, собственно, и все советы; полагаю, он потратил много часов на болтовню с Перси и Фирсом о цементе и котлованах. О его клерикальных взглядах мало что известно. Он бы не купил Боуэн школу верховой езды, а его сестра купила. Он не верит в это дело. Теперь у Боуэн есть школа в Роттингдине; она держит 12 лошадей, нанимает конюхов и работает каждый день, даже по воскресеньям. Высказав свое мнение на семейном совете, он решил больше не вмешиваться. Миссис Х. поддерживает Боуэн. Она выбрала свой путь. А сутулый ректор удаляется в свой кабинет, где занимается бог знает чем. Я спросила, есть ли у него работа, и он немного развеселился. Сказал, что есть не работа, а общение с молодой женщиной. Потом он развалился в кресле и просидел у нас более полутора часов.

5 октября, среда.

Я пишу в раздражающей атмосфере скорого отъезда. Пинкер спит в кресле; Леонард подписывает чеки, сидя за маленьким журнальным столиком под ярким светом лампы. В камине полно золы, ведь он горел весь день, а миссис Бартоломью никогда его не чистит. На каминной полке лежат конверты. Я пишу хлипким, расшатанным пером, а за окном холодный вечер с прекрасным, не побоюсь сказать, закатом.

Вчера мы ездили в Эмберли[668] и подумываем купить там дом. Ведь это на удивление прекрасное и забытое место между заливными лугами и холмами. Какие же мы все-таки импульсивные, несмотря на возраст.

Хотя мы не такие старые, как миссис Грей, которая пришла поблагодарить нас за яблоки. Она никогда не покупает их, и это похоже на попрошайничество, ведь мы не берем денег. Ее лицо испещрено, изрезано морщинами. Ей 86 лет, и она не помнит подобного лета. Когда она была молодой, в апреле часто стояла такая жара, что они не могли спать даже под простынями. Ее юность, наверное, пришлась на то же время, что и у моего отца. Она родилась в 1841 году и на девять лет его моложе. Интересно, какой она видела викторианскую Англию?[669]

Я могу сочинять сцены, но не сюжеты. То есть, проходя мимо хромой девушки, я невольно придумываю сцену (а сейчас не могу). Это и есть зародыш художественного дара, каким обладаю я. Кстати, мне одно за другим приходят письма о моих книгах, но их едва ли можно назвать приятными.

Кроме того, вчера мы встретились с Мэри и Барбарой [Хатчинсон] в Брайтоне; на Мэри было серое, сшитое на заказ, элегантное, с оттенком розового платье и розовые шелковые чулки. И все же мне показалось, что у нее появились морщинки вокруг глаз, а Клайв отпустил пару колких фраз. Мы были приветливы, как люди, которые встречаются после охлаждения в отношениях; угостили их булочками. Возможно, мы были даже слишком приветливы, но над нами все равно нависала тень Клайва. Моя поездка в Чарльстон за шляпой Л. случайно совпала с одним из тех эмоциональных осенних вечеров, когда людям хочется близости, возможно, чтобы похвастаться. И он [Клайв] рассказал мне абсурдную романтическую историю о девушке, прекрасной, желанной, вдвое моложе его; о том, как она влюбилась в него, а он не может в это поверить. «Она, наверное, считает меня пожилым интеллигентом, – сказал он, – и поэтому я стараюсь держать себя в руках». Как ни странно, на днях они совершили совместную поездку и целых четыре дня нежились в абсолютном блаженстве, но теперь «начинается драма». То есть она началась два дня назад, в понедельник. Никто из нас не имеет ни малейшего представления о том, кто эта девушка. Прочен ли их союз? Искренен? Или выдуман, чтобы задеть Мэри? Выдержит ли ее нападки? Втянут ли нас? И т.д. и т.п. Вот что волнует нас в этом октябре, который можно считать началом нового года.

Если перо не подведет, то я попытаюсь составить план дальнейшей работы, ведь я только что закончила статью для «New York Herald Tribune» и снова свободна. И тут же мне в голову приходят захватывающие идеи биографии, которая начинается в 1500 году и продолжается до наших дней, под названием «Орландо»; это история Виты, но я сменю ей пол. Пожалуй, забавы ради позволю себе поработать над этим в течение недели, пока… [текст обрывается]

Вулфы вернулись в Лондон в четверг 6 октября.

22 октября, суббота.

Я уже говорила, что пишу дневник после чая. Да и мозг был полон идей, но я потратила все силы на мистера Эшкрофта [неизвестный] и мисс Финдлейтер[670], пылких поклонников.

«Позволю себе поработать над этим в течение недели» – две недели я вообще ничегошеньки не делала и теперь украдкой, но с еще большей страстью приступаю к новой книге, «Орландо: биография». Это будет небольшая история, которую я напишу к Рождеству. Думала, что смогу одновременно работать над книгой о художественной литературе, но стоит разуму воспылать и его уже не остановить; брожу и придумываю фразы, сижу и сочиняю сцены, – короче говоря, пребываю в величайшем восторге, какого не чувствовала с февраля или даже дольше. Сплошные разговоры о книге и ожидание идей! Эта конкретная идея пришла внезапно; пресытившись критикой и невыносимо скучной прозой, я, пытаясь утешить себя, сказала: «Ты напишешь страничку ради удовольствия, остановишься в 11:30 и вернешься к романтизму». Я очень слабо себе представляла, во что выльется эта история. Но облегчение от наплыва идей было таким, что я почувствовала себя счастливее, чем за все последние месяцы, вместе взятые; как будто вышла на солнце или же улеглась на мягкие подушки, а через два дня отказалась от своего графика и отдалась чистому наслаждению писать свой фарс, которым довольна как никогда; довела себя до головной боли, выдохлась как старая кляча, остановилась и вчера вечером даже приняла немного снотворного, из-за чего за завтраком вспыхнул конфликт. Я даже не доела яйцо. «Орландо» я пишу преимущественно в ироничном стиле, просто и ясно, чтобы люди поняли каждое слово. Хотя нужно тщательно соблюсти баланс между правдой и фантазией. В основе истории – Вита, Вайолет Трефузис[671], лорд Ласселлс[672], Ноул-хаус и др.

Слишком много произошло инцидентов, которые нужно записать. Они всегда быстро накапливаются в такие яркие октябрьские дни, когда люди возвращаются из уединения к веселой бурной социальной жизни. Несса неофициально инициировала проведение воскресных вечеров; у нее собирается «Старый Блумсбери»; после ужина – Хелен, Клайв, Роджер и т.д.

На прошлой неделе в типографии я спросила, который час.

«Спроси у Леонарда», – очень раздраженно сказал Ангус.

«Спроси у Ангуса. У меня же нет часов», – очень сердито ответил Леонард. И я заметила, как миссис Картрайт хихикала, склонившись над набранным текстом. Это отголосок той ужасной ссоры между ними по поводу времени[673]. Ангуса уволили, но он говорит Нессе, что хочет остаться, несмотря на несовместимость характеров. В финансовом отношении этот год был неудачным для издательства, и все же перспективы радужные; вот бы еще Мэри и Брейтуэйт не сжирали всю прибыль. Дотти (которая приходит только на чай, а потом засиживается) вкладывает свои £200 в год в Стеллу Гиббонс[674] и др., а еще шлет мне свои стихи, которые я тут же выбрасываю в мусорную корзину. Вита влетает в офис, вся в красном и черном (как и Орландо), говорит, что Лиззи [собаку?] застрелил фермер, нет, трактирщик (первых она уважает, а вторых нет); поднимается ко мне, а Гарольд заходит попрощаться. Мы мило сидим и откровенно разговариваем, несмотря на все его взгляды на мир, при газовом освещении; он только что был в Министерстве иностранных дел, где ему сделали «очень хорошее предложение. Они действительно балуют людей», как сказал Гарольд, будучи преданным офису, который посылает его теперь в Берлин на 3 года[675]. Вита, по ее словам, уедет ненадолго. Гарольд ей нравится. Она его поглаживает, просит приготовить ему свежий чай.

Теперь о Клайве. Он выложил свою лестницу ярчайшим зеленым [?] толщиной 5 дюймов [≈ 13 см]; у него есть все удобства и комфорт. Я ужинала там, чтобы встретиться с Гарольдом и Томом; последний, конечно же, в белом жилете, настоящий светский человек; это задало тон, и они рассказывали свои истории о Жане Кокто[676], об Аде Леверсон[677], [Эдмунде] Госсе, Валери [Тейлор] и т.д. и т.п., и я немного чувствовала себя блумсберийкой; нет, по-моему, такие разговоры неуместны. Гарольд старался как мог. Он был в Петербурге, когда взорвали Столыпина[678] или его детей, и может в красках описать звуки падающей с высоты бомбы, императрицу с ее желтыми белками глаз и короля Георга[679], который в ярости швырнул «Мистера Бритлинга» на пол. «Может, мне и не хватает каких-то качеств, но будь я проклят, если я чужой», – так он прокомментировал какую-то фразу Уэллса.

И это напомнило мне, как мы видели бледно-сизый гроб миссис Уэллс, который везли через ворота Голдерс-Грин. Он был с кисточками, похожими на колокольчики. Уэллс сидел в синем пальто Шоу и рыдал. Он постоянно доставал и убирал носовой платок. Мистер Пейдж[680], лохматый, потрепанный старый ученый, прочел несколько машинописных листов Уэллса о «нашей подруге Кэролайн»[681]. «Бедняжки, бедные глупышки», – говорила она в дни их дурной славы. Эта незамысловатая фраза затерялась на фоне похоронной церемонии и не произвела никакого эффекта. Целью было подчеркнуть жизнь, щедрость и то, как щедрая жизнь продолжается, но кое-что меня тронуло: «Одни живут на мысе, и их жизнь – маяк для человечества. Другие живут на пенсии и малоизвестны, и самое ценное, что у них есть, – это их жизни». Это напомнило мне слова отца, которые он искренне написал о моей матери[682]. Затем гроб уехал в «горнило материального преобразования». Она стала частью любимых роз под солнцем и снегом. Бедняжка Джейн! Ужасно было видеть, какие мы все убогие, потрепанные, несовершенные, слабые и в большинстве своем уродливые. Тем не менее мы сделали все возможное и сказали хоть что-то искреннее о нашем великом приключении (как чуть было не назвал это Уэллс). Надо отдать ему должное, ведь он проявил авантюризм, окунувшись в ванну и поплескавшись в воде. Потом мы стояли и успокаивали друг друга; Лидия всхлипывала; Шоу сказал: «Ты не должна плакать. Джейн в порядке, Джейн великолепна»; мы ушли; я отправилась в «Fortnum & Mason» за туфлями.

20 ноября, воскресенье.

Сейчас я вырвусь на мгновение из того, что Морган называет «жизнью» и кое-что по-быстрому запишу. В последнее время заметок совсем мало; жизнь – водопад, лавина, поток; все вместе. Я считаю, что в целом это наша самая счастливая осень. Очень много работы; пришел успех; жизнь легка; а что еще, спрашивается, нужно?! По утрам, с десяти до часу, я усердно работаю. Пишу так быстро и много, что не успеваю отпечатать написанное до обеда. Полагаю, главное событие этой осени – «Орландо». Ничто другое не вызывает у меня таких чувств – если только написание критики по утрам, и то не всегда. Сегодня приступила к третьей главе. Научилась ли я чему-нибудь? Боюсь, это прозвучит как шутка, но мне нравятся простые предложения и, разнообразия ради, их внешняя привлекательность. Конечно, мои краски жидковаты и пока размазаны по холсту, но я планирую закончить черновик к 7 января (наверное), а потом буду переписывать.

Приходит Вита; приходит Дотти; от Клайва нет отбоя; Том; Роджер; у нас проходят «блумсберийские» вечера; впервые трачу деньги на кровать, на пальто (о покупке которого теперь жалею); испытала восхитительное чувство достатка, когда на днях в Лонг-Барне дала Лоуну [дворецкому] пять шиллингов чаевых за ночлег. Но психология денег – странная штука; траты не доставляют мне особого удовольствия. У меня вроде бы все есть, но я переживаю из-за расточительства и собираюсь купить вечернее платье, о чем тоже беспокоюсь. Я отказалась от приглашения Сивиллы, зато дала положительный ответ Этель [Сэндс]. Молодежь пишет обо мне в своих абсурдных книжонках. Домашний быт, то есть Нелли, на вес золота.

Отчет краток, потому что мне еще нужно написать много писем, а мысли, которые тяготили меня, когда я садилась за стол, улетучились.

На днях я довела Виту до слез; случайно; неосознанно. «Ненавижу, когда мне скучно», – сказала я о Кэмпбеллах[683] и Валери Тейлор, а это, по ее мнению, означает, что мне надоест и она.

30 ноября, среда.

Я только что была наверху и примеряла шляпку (18 шиллингов и 11 пенсов), которую купила в универмаге «B&H[684]» (так его называют), чтобы надеть завтра на званый обед у Сивиллы. За эти деньги можно купить хорошую ночную рубашку. Потом в автобусе я услышала рассуждения мужчины о качестве и состоянии джентльменства; «вы бы называли меня сэром, а я вас – мадам». Это он сказал работящей женщине, немолодой пышечке с ребенком на руках. «Уже больше восьми», – сказала она кондуктору, которого называла молодым человеком, а он ее – «мамочкой». Это похоже на Диккенса, или Шекспира, или обычного английского кокни[685]; как бы то ни было, я обожаю подобные сценки и сразу чувствую на сердце тепло.

Повторюсь, это очень счастливая осень. Мы подняли Нелли зарплату на £5 – по этой или какой-то другой причине она постоянно в хорошем настроении и весьма добра. Вчера вечером сама предложила уборку. Считает, что это справедливо, ведь мы ее повысили. Не возмущается из-за прихода гостей. Полагаю, недовольство постигнет меня после Рождества, когда придется писать критику; Несса, Вита, Клайв – все в отъезде, но я не дам развиться своей печали. Более того, разве я сейчас не горда собой? Рут Дрейпер[686] восхищается мной; в пятницу я встречусь с ней у Елены Ричмонд. Какое невероятное сочетание! А сегодня вечером я иду на выступление Рут Дрейпер. Обед с Сивиллой; ужин с Этель; новое платье, сшитое из того, которому 100 лет. Это все маленькие волны жизни, которые раскачивают нас вверх-вниз.

1 декабря, четверг.

Короткая заметка о званом обеде; ЛВ ужинает в «Cranium».

Искусство непринужденной беседы; много людей. Буги Харрис[687]; Морис Бэринг. Б.Х. «знает всех», то есть никого. «Фредди Фоссл [неизвестный]? О да, я его знаю». Знает леди такую-то; со всеми он якобы знаком; не может признаться, что кого-то не знает. Начищенный, отполированный любитель званых ужинов. Римский католик. В середине беседы М. Бэринг говорит: «Сегодня утром скончалась леди Бивербрук[688]». Сивилла отвечает: «Повторите еще раз». «Но ведь Б.М. [неизвестный] вчера с ней обедал», – говорит Буги. «Что ж, газеты сообщают о ее смерти», – говорит М.Б. Сивилла отвечает: «Но ведь она еще совсем молодая». Лорд Айвор попросил меня встретиться с молодым человеком, который женится на его дочери. «Я знаю лорда Айвора», – говорит или должен был сказать Буги. «Странно все это», – говорит Сивилла, оставляя попытки смириться со смертью юной девушки. Теперь о париках. «Парик леди Чарли [неизвестная] обычно завивал палубный матрос, причем до того, как она проснется, – говорит Буги. – О, я знал ее всю жизнь. Плавал с ними на яхте. Брови леди … падали в суп. Сэр Джон Кук [неизвестный] был таким толстым, что ему помогали вставать. Однажды ночью он упал с кровати и пролежал на полу 5 часов, будучи не в силах пошевелиться. Б.М. прислал мне с официантом грушу и длинное письмо». Разговоры о домах и эпохах. Очень гладкие и поверхностные разговоры; пыталась узнать людей, а не услышать что-нибудь интересное. Щеки Буги ежедневно гладко выбриты.

20 декабря, вторник.

Это почти самый короткий день и, возможно, самая холодная ночь в году. Мы в самом сердце жуткого мороза. Я вижу черные атомы в чистом воздухе, но по какой-то причине никогда не могу описать их так, как мне хочется. Тротуар был весь белый от крупных снежных хлопьев, когда я на днях возвращалась домой с Роджером и Хелен; возвращалась от Нессы вечером в прошлое воскресенье – в последний раз, боюсь, на много месяцев вперед. Но у меня, как обычно, «нет времени»; позвольте перечислить то, чем я должна заниматься этим зимним вечером, пока Леонард читает последнюю лекцию[689], а Пинкер спит в кресле. Я должна читать рассказ Багеналь[690], пьесу Джулиана, письма лорда Честерфилда[691], а еще написать Хьюберту [Хендерсону] (по поводу чека из «Nation»). У меня в голове иррациональная шкала ценностей, которая ставит эти обязанности выше обычной писанины.

Ангус наконец-то уходит; у нас был еще один в каком-то смысле неприятный разговор в типографии, когда он прервал увольнительную речь Л. своим собственным заявлением об уходе. Не хватает денег. Мы подумываем взять в партнеры Фрэнсиса Биррелла; спросим его завтра и затронем вопрос о серии «Hogarth Miscellany»[692].

Вот что пришло мне в голову вчера вечером на детском празднике у Нессы. Выступление детей тронуло меня до глубины души. Анжелика уже такая взрослая и собранная, вся в серо-серебристом; воплощение женственности; еще не раскрывшийся бутон разума и чувств; на ней был седой парик и платье цвета морской волны. И все же я, как ни странно, почти не хочу иметь собственных детей. Есть лишь ненасытное желание написать что-нибудь до того, как я умру; это опустошающее ощущение скоротечности и сумбура жизни заставляет меня, как человека на скале, цепляться за свой последний шанс. Мне не нравится физиология рождения детей. Эта мысль пришла мне в голову еще в Родмелле, но я ее так и не записала. Если честно, я могу представить себя матерью. Но, возможно, я инстинктивно убила в себе материнское чувство, или за меня это сделала природа.

Я все еще пишу третью главу «Орландо». Мне, разумеется, пришлось отказаться от идеи закончить книгу к февралю и выпустить ее весной. Нужно больше времени, чем казалось сначала. Я только что продумывала сцену, в которой Орландо встречается в парке с девушкой (Нелл) и идет с ней в комнату на Джеррард-стрит. Там она откроется. Они поговорят. За этим последует одно-два отступления на тему женской любви, что приведет Орландо к ночной жизни и ее клиентам (вот подходящее слово). Потом она увидит доктора Джонсона[693] и, возможно, напишет (я даже хочу процитировать) «Всем вам, дамы»[694]. Так я смогу добиться эффекта летящего времени; затем будет описание горящих фонарей XVIII века и плывущих облаков XIX века. Потом перейду к самому девятнадцатому столетию. Но я об этом еще не думала. Хочу написать все как можно быстрее и сохранить единство стиля, что для этой книги очень важно. Она должна быть наполовину смешной, наполовину серьезной, с яркими вкраплениями преувеличений.

Возможно, я наберусь смелости и попрошу «Times» о прибавке. Но если бы я могла писать для «Ежегодника», я бы никогда не стала работать с другой газетой. Каким же в высшей степени нежданно-негаданным, но всецело захватывающим стал для меня роман «Орландо». Как будто он все отмел в сторону, чтобы появиться на свет. Однако, оглядываясь сейчас на март, я вижу, что по духу, пускай и не в точности, это та самая книга, которую я задумывала как эскападу; дух должен быть сатирическим, а структура необузданной. Именно так.

Да, повторяю я, очень счастливая, необычайно счастливая осень.

Факты таковы: Клайва любит женщина из Лестершира[695], а Мэри любит (возможно) лорда А [неизвестный]. Она хочет вернуть Клайва, чтобы все было как раньше. Клайв забывает ее, и, хотя время от времени у него случаются приступы ностальгии, он свободен от фантазий. Мэри встретила их на Кавендиш-сквер. Рэймонд женится на Валери [Тейлор] (так мы думаем).

22 декабря, четверг.

Вконец заскучав, я открыла на минутку дневник, чтобы сделать себе выговор. Суть общества в том, чтобы осадить человека. Я показушница, заурядность, притворщица; у меня вошло в привычку говорить высокопарно. Пыталась вчера вечером блеснуть у Кейнсов[696]. Но я была не в духе и видела себя насквозь. Дэди верно подметил: «Когда В. позволяет своему стилю взять верх, все только о нем и думают; когда она использует клише, все размышляют над смыслом сказанного». Еще он говорит, что я не владею логикой, а живу и пишу так, как будто пребываю в опиумном сне. И сон этот зачастую обо мне самой.

Сейчас, когда я достигла среднего возраста, а впереди только старость, важно сурово относиться к подобным ошибкам. Иначе я быстро превращусь в эгоистку с куриными мозгами, требующую комплиментов, высокомерную, узколобую, черствую. Дети Нессы (я вечно сравниваю нас и нахожу, что она гораздо человечнее меня, и думаю о ней сейчас с восхищением, в котором нет места зависти, и притаившимся старым детским чувством, что мы вместе против целого мира; и я горжусь ее триумфальными победами во всех наших сражениях; как же невозмутимо, скромно, почти незаметно она прокладывает себе путь к очередной цели, окруженная своими детьми; и лишь какая-то особенная нежность (трогательная черта) выдает ее удивление от того, сколько ужасов и печалей она благополучно миновала…

И сон этот зачастую обо мне самой. Чтобы исправиться и забыть о своей резкой нелепой никчемной натуре, репутации и прочем, надо читать; встречаться с новыми людьми; больше думать; писать логичнее; но прежде всего заняться работой и соблюдать анонимность. Молчать на людях; быть тихоней, а не выставлять себя напоказ; «соблюдать предписания», как говорят врачи. Прошлой ночью это была довольно бессмысленная вечеринка, и Ф.Б., я думаю, согласен.

В канун Рождества Вулфы отправились поездом в Льюис и на оставленной там ранее машине поехали в Чарльстон, где провели три ночи, после чего вернулись в Монкс-хаус. Беллы были в отъезде и встречали Рождество с овдовевшей матерью Клайва в Уилтшире.

1928

Вулфы вернулись из Монкс-хауса на Тависток-сквер в понедельник 2 января, и в течение следующих двух недель Вирджиния почти ни с кем не виделась, кроме ближайших друзей из “Блумсбери” и Виты Сэквилл-Уэст, чей отец умирал в Ноул-хаусе и с которой она провела ночь 14 января в Лонг-Барне. Вирджиния была поглощена написанием “Орландо”. Дневник XVII, текст которого следует далее, написан, как и предыдущий, на отдельных листах бумаги.

17 января, вторник.

Примерно через полчаса Несса и Дункан заглянут к нам по пути к Роджеру, чтобы попрощаться. Это настоящий перерыв: похоже, «Блумсбери» расходится до мая. Сегодня утром Клайв уехал в Германию[697].

Вчера мы были на похоронах Харди[698]. О чем я думала? О только что прочитанном письме Макса Бирбома[699]; о лекции для студенток Ньюнем-колледжа по теме женщин-писательниц[700]. Время от времени накатывали эмоции. Но я сомневаюсь в способности человека-животного с достоинством соблюдать церемонии. Замечаешь, как хмурится и нервничает епископ; обращаешь внимание на его лоснящийся нос; подозреваешь в притворстве молодого священника-очкарика, который восторженно смотрит на крест в своих руках; ловишь рассеянный, изможденный взгляд Роберта Линда; думаешь о заурядности Сквайра; гроб-переросток, как будто сценический, покрыт белым атласом; пожилые джентльмены-носильщики, все красные от напряжения, держат его за углы; снаружи летают голуби; свет искусственный и тусклый; процессия движется в Уголок поэтов; драматическая или даже мелодраматическая молитва «На вечность уповая». После ужина у Клайва Литтон запротестовал, заявив, что романы великого Харди хуже некуда и что он не смог их читать. Литтон сидит или лежит неподвижно, с закрытыми глазами, а когда открывает их, то сердится. Леди Стрэйчи[701] постепенно угасает, но это может длиться годами. В воздухе витает какое-то тревожное ощущение перемен, нашей смертности и расставаний из-за смерти; но есть также ощущение собственной славы – с чего бы вдруг? – и ее отдаленности; необходимости написать две статьи: одну о Мередите[702], а другую, которую надо довести до ума, о Харди[703]. Леонард сидит дома и читает. Письмо от Макса. Тщетность.

11 февраля, суббота.

Я так замерзла, что едва держу ручку. Тщетность всего этого – вот на чем я остановилась, но все же чувствовала, причем сильно, что еще вернусь сюда и продолжу писать. Харди и Мередит довели меня до головной боли и уложили в постель. Теперь я лучше понимаю это чувство, когда не могу строить фразы, а сижу, что-то бормоча и мямля, и все мысли вылетают из головы как из открытого окна. Тогда я заперла свой кабинет, отправилась в кровать, надев беруши, и пролежала так день или два. Сколько же состояний я пережила за это время! Каких только «ощущений» не было в позвоночнике и голове, стоило только дать им волю: чрезмерная усталость; ужасные муки и отчаяние; божественное облегчение и покой; а потом опять страдания. Думаю, ни один человек никогда не испытывал таких взлетов и падений из-за своей плоти. Но все позади; все кончено; лорд Сэквилл умер и лежит в Уитихэме[704]; вчера мы с Витой проезжали мимо Ноул-хауса, и мне пришлось отвести взгляд от этого огромного дома без хозяина и с приспущенным флагом. Вот чем заняты сейчас все ее мысли. Покинув дом в повозке, запряженной старыми лошадьми, Вита, по ее же словам, после трех дней в качестве полноправной хозяйки имения уехала навсегда.

По какой-то непонятной причине я довольно вяло перечитываю последнюю главу «Орландо», которая должна была стать лучшей. Всегда-всегда последняя глава как будто ускользает из моих рук. Становится скучно. Приходится себя подгонять. И все же я надеюсь, что еще ворвется свежий ветерок, хотя сейчас меня это мало волнует, вот только я скучаю по веселью, в котором купалась весь октябрь, ноябрь и декабрь. У меня есть сомнения; не получился ли роман пустым и слишком фантастическим после всех усилий?

В остальном же «Блумсбери» возрождается. Клайв вернулся, после чего Мэри пригласила нас на обед, и мы, таким образом, чувствуем себя бледными подснежниками в преддверии весны.

Мое перо протестует [несколько клякс]. И намекает, что я пишу какую-то чепуху. Л. у Маргарет Ллевелин Дэвис. У Пинкер блохи.

18 февраля, суббота.

Рада сообщить, что у меня по-прежнему есть несколько фунтов в банке, да и своя чековая книжка тоже. Этот большой шаг вперед был сделан с гордо поднятой головой осенью. На свои £60 я купила кровать в «Heal’s[705]», буфет, шубу, а теперь еще и полоску ковра для прихожей. Финансовая ревизия увенчалась большим успехом. А теперь я перебираю свои статьи, чтобы написать еще одну и заработать £30. Сейчас мне надо править «лорда Честерфилда», но я не могу. Я витаю в облаках и думаю только о «Женщинах и художественной литературе» – о лекции, которую буду читать в Ньюнем-колледже в мае. Разум – самое капризное из всех насекомых – порхает и трепыхается. Вчера я хотела написать самые стремительные и блестящие страницы «Орландо» – не вышло ни строчки, а все, как обычно, из-за физиологии, которая заявила о себе сегодня. Странное ощущение: как будто пальцем пережали «кровоток» идей в мозг, но ничего не остановилось и кровь по-прежнему течет по венам. И вот опять, вместо того чтобы писать «Орландо», я бегаю взад-вперед по тексту своей лекции. А завтра, увы, мы уезжаем, и я должна вернуться к своей книге, которая неплохо скрасила мне последние нескольких дней. Но я не считаю, будто моя интуиция при написании является безошибочным ориентиром.

Мы ужинали с Кэ[706]. Она сняла все абажуры с ламп Нессы и как-то странно обставила дом. Он был полон изгоев, которых Кэ собирает вокруг себя, – серьезных, уродливых, несчастных. Никогда еще я не сидела рядом с такой занудой, как миссис Кэмпбелл. Гарнетт тоже ужасен – зубрила-педант. Я так устала, что даже говорить не могу; сегодня днем посетила три больших комитета, в каждом из которых подробно разъясняли, как готовить яйца.

До этого были Тодд и Клайв; Клайв вездесущ. Тодд напоминает какое-то первобытное существо, выползающее из болота, грязное и волосатое. Женщины, которые занимаются коммерцией, являются, скорее, исключением в моем мире. Она говорила о «возврате моих денег» в манере Джеральда Дакворта, с той же враждебностью, настороженностью и жадностью, будто весь мир объединился и хочет ее ограбить. Это стяжательство непривлекательно, но его скрашивает отблеск решительности и даже шика. Она, по ее же словам, твердо стоит на ногах и готовит новую газету – мне так надоело, что люди запускают газеты в мае! Дезмонд, например[707]. Но у Тодд нет ни капли его напора. Она считает работу скучной. Ей нравится жизнь. [Шесть слов опущено] флиртует с Осбертом [Ситуэллом], я полагаю. Она похожа на тапира, который своим назойливым носом принюхивается к «Блумсбери».

Ко мне на минутку заглянул Дэди, довольно изможденный и бледный, тоже «делающий деньги». Мы с Леонардом не очень-то преуспели; то есть у Л. нет и лишнего пенни, хотя он пытается заработать; я же чуть ли не мечтаю о том, чтобы мы могли позволить себе большую расточительность. Порой именно это и приходит мне на ум. А что еще? Я очень сомневаюсь, что после «Орландо» смогу написать другой роман. Надо придумать для них новое название.

Обед с Мэри; обед с Клайвом; ужин с Клайвом; чай с Джейн[708], полулежащей в постели, с подушками под ее старой седой головой, очень пожилой и довольно экзальтированной, способной говорить или слушать только 10 минут или около того. Мэри и Джек [Хатчинсон] кичатся своим отполированным до блеска домом и своим достатком: повсюду свежие и сочные букеты цветов, яркие краски, ковры, но все какое-то наносное. Джек начинает говорить, разворачивает повествование к 15:00, а к 15:30 все истории уже рассказаны. Домой, в серость.

18 марта, воскресенье.

Я потеряла свою письменную доску, что служит оправданием худосочности дневника. И правда, я взялась за него сейчас, между письмами, только для того, чтобы сообщить: вчера, в час дня, был закончен «Орландо». Как бы то ни было, краски на холсте. Но до публикации предстоит еще месяца три кропотливой работы, ведь я была неаккуратна, допустила много брызг, а во многих местах и вовсе зияют дыры. Но какое же это приятное, умиротворяющее чувство – написать слово «Конец», а уже в субботу мы отправляемся в путь, и разум мой спокоен.

Я написала эту книгу быстрее всех предыдущих; она, конечно, шуточная, но думаю, что читать ее легко и приятно. Во мне все больше крепнет уверенность, что я никогда не напишу еще один роман. На ум приходят короткие стихотворения. Итак, в субботу мы отправляемся в путешествие по Франции, а вернемся 17 апреля – к началу летнего сезона. Время летит – о да; вот-вот опять наступит лето, а я не устаю этому удивляться. Мир вращается по кругу, и скоро перед глазами снова будет зелень и голубое небо.

С февраля я время от времени мучилась головной болью, небольшой простудой и поэтому, когда чувствовала себя лучше, направляла все силы на роман, а не писала здесь. Мне не нравятся эти месяцы. Может, в следующем году нам поехать в Рим? Контроль над жизнью – вот чему нужно учиться сейчас, особенно экономическому управлению. Я постоянно проявляю осмотрительность, словно бедняк, а ведь мне уже 46 лет. Но потом я думаю о собственной смерти и беру уроки французского, ибо нечего ждать.

22 марта, четверг.

В конце «Орландо» остались пустые листы; сейчас 12:35, и я уже написала все, что хотела, а в субботу мы едем за границу.

Да, дело сделано. «Орландо» был начат 8 октября как шутка, которая, на мой вкус, теперь кажется затянутой. Думаю, роман не сможет усидеть на двух стульях, ибо он слишком длинный для шутки и слишком легкомысленный для серьезного чтива. Эти мысли я гоню прочь, мечтая лишь о зеленых полях; солнце, вине, безделье. Последние 6 недель я была скорее ведром, чем колодцем, и безропотной мишенью то для одних людей, то для других; скачущим в тире кроликом, в которого стреляют друзья. Хвала небесам, Сивилла отменила свой визит, поэтому сегодня у нас только Дэди, а завтра, если повезет, будет целый день одиночества. Но по возвращении я намерена взять под контроль эту стрельбу по кроликам. И зарабатывать деньги. Надеюсь обустроиться, и каждый месяц писать по небольшой миленькой сдержанной статье за £25, и жить без стресса, и читать то, что сама захочу. В 46 лет пора становиться скрягой и тратить время только на самое важное.

Но мне кажется, что я уже достаточно размышляла о морали и теперь должна описать людей, ведь если смотреть на них отстраненно, по долгу, а не по желанию, то разум слабеет и мысли не формируются в слова. Морган и Дезмонд приезжали на чай. Морган как никогда напоминает голубую бабочку. Пока я не заговорю с ним, он молчит. И боится любой тени. Приходит Дезмонд, круглый, словно бильярдный шар; это касается и его бурлящего, но ленивого разума; сам он сейчас так блестит и сияет, благодаря своей непринужденной жизни, что его общество поднимает мне настроение. Он описывает, анализирует, рассказывает, но настоящей беседы не получается. Все его увещевания направлены на то, чтобы заполучить статьи для журнала «Life and Letters[709]», который выходит в мае. Подобные предложения больше не льстят мне, хотя я немного расстроена, что отказалась от £120, а миссис Ван Дорен[710] все равно. Еще я немного расстроена, что не получила премию Фемина[711], ведь победу в конкурсе прочили мне и люди решат, что я обижена, а это не так; глупости.

Роджер и Хелен, Кэ и Уилл были у нас как-то вечером[712]. Роджер немного злобен и тщеславен. «Я самый читаемый критик в Англии, и все же мне негде писать». Если проанализировать, все сводится к тому, что в «Nation» ему платят только £5, даже меньше, чем Коноди[713], зато в «Burlington Magazine[714]» его статьи пользуются большей популярностью, чем тексты Макколла[715]. В тщеславии Роджера есть невинность, которая мне нравится, но я переживаю за репутацию «Блумсбери». Мне показалось, будто Кэ с Уиллом сравнивают нас и радуются, что мы не безупречны. Они сравнивают нас с политиками, а мы себя – друг с другом. Уилл лежал с закрытыми глазами, и мне его было немного жаль. Он знает мнение Роджера о его картинах и знает, что у меня мнения нет, ведь я на них не смотрю, но все равно великодушно хвалит мои книги. Мы, люди среднего возраста, уже почти не ждем похвалы друг от друга – мы довольствуемся тем, что отличаемся от других.

Дождливо-ветреная погода; в это время на следующей неделе мы уже будем в центре Франции.

Вулфы провели выходные в Монкс-хаусе, а в понедельник 26 марта пересекли Ла-Манш по маршруту Ньюхейвен – Дьепп. Они проехали через Бове, Труа, Бон, Вьен, Оранж, Экс-ан-Прованс и в воскресенье 1 апреля добрались в Кассис. Там они остановились в “Шато де Фонкрезе”, принадлежавшем полковнику Тиду, но проводили время в основном с Ванессой и ее семьей в их доме “La Bergère”. Обратный путь, начавшийся 9 апреля, привел их с остановками на ночлег в Тарасконе, Флораке, Орийаке, Гере, Блуа и Дре в Дьепп; 16 апреля после тяжелого переезда Вулфы оставили машину в Льюисе и сели на поезд в Лондон[716].

17 апреля, вторник.

Вчера вечером, как и планировалось, мы вернулись домой, и я, чтобы улеглись мысли, пишу здесь. Мы проехали через всю Францию и обратно – каждый дюйм этой плодородной земли, воспетой великими поэтами. И вот теперь города, шпили и виды начинают всплывать в моей памяти, тогда как все остальное тонет. В частности, я вижу Шартр[717]; улитку, с поднятой головой пересекающую равнину; самый выдающийся из соборов. Окно-розетка похоже на драгоценный камень на черном бархате. Снаружи все очень замысловато и в то же время простенько; вытянуто; каким-то образом лишено фантастичности и витиеватости. Серая погода пронизывала все вокруг; помню, что часто возвращалась в отель по ночам и слышала, как снаружи стучит дождь. Частенько пьянела от двух бокалов местного вина.

Все проходило в спешке и суматохе, о чем сейчас свидетельствуют мои бессвязные фразы. Однажды мы были высоко в горах во время снежной бури и не на шутку испугались длинного туннеля. Двадцать миль частенько отрезают нас от цивилизации. Однажды днем, когда шел дождь, мы остановились в горной деревушке, я вошла в дом и познакомилась с семьей: с милой щепетильной вежливой женщиной и симпатичной застенчивой девушкой, у которой в Эрлсфилде [район Лондона] есть подруга по имени Дэйзи. Они ловили форель и охотились на диких кабанов. Потом мы поехали во Флорак[718], где я нашла книгу, мемуары Жирардена[719], в старом книжном шкафу, который продали вместе с домом. У нас всегда была хорошая еда и грелки с горячей водой на ночь. Были также Несса, Дункан и Клайв (который прилюдно шлепнул меня – будь он проклят, бестактный мелкий выскочка). Ох, а еще ведь моя награда – £40 от французов. И Джулиан. И пара жарких дней, и Пон-дю-Гар[720] в лучах солнца; и Ле-Бо-де-Прованс[721] (именно там, как сказал Дункан, Данте пришла идея «Ада»); и неуклонно возраставшая во мне тяга к словам, пока я наконец не представила себе лист бумаги, перо и чернила как нечто волшебное – даже обычное бумагомарательство доставляло мне божественное наслаждение. А еще Сен-Реми[722] и руины под солнцем. Я постепенно забываю, как все было и что за чем шло, но в памяти всплывают важные моменты, и я это замечаю; разговаривая с Рэймондом в «Nation» сегодня днем, мы как раз обсуждали главное. До этого, идя по кладбищу под проливным дождем, мы увидели Хоуп [Миррлиз] и смуглую ухоженную женщину. Но они прошли мимо, даже не моргнув глазом. В следующее мгновение я услышала «Вирджиния», обернулась и увидела, что Хоуп идет обратно. «Вчера умерла Джейн»[723], – пробормотала она, будто спросонья, и заговорила сбивчиво, как безумная, явно «не в себе». В память о Джейн мы расцеловались у могилы дочери Кромвеля[724], где когда-то бывал Шелли. Но сама Джейн еще не на кладбище, а в той комнатушке, где я недавно была и видела ее, лежавшую на высоких подушках, очень старую женщину, которую жизнь, казалось, приподняла вверх и бросила; благородную, удовлетворенную, измученную. Лицо у Хоуп как грязная пергаментная бумага. Потом я отправилась в офис, вернулась домой, чтобы поработать, и вот теперь буду трудиться изо всех сил.

21 апреля, суббота.

Мерзкий ветреный дождливый день. В этой отвратительной весне нет ни синего, ни красного, ни зеленого. В магазинах продают меха. Я прогулялась по парку с Леонардом; вернулась домой; обнаружила в кабинете домработницу; пишу здесь, вместо того чтобы полировать, как планировала, некоторые предложения «Орландо» – по правде говоря, текст местами чертовски сырой.

Жизнь либо слишком пуста, либо слишком полна. К счастью, я не перестаю удивляться этим неожиданным и порой губительным перепадам. В 46 лет я очерствела, но не утратила сочувствия; страдаю от этого; принимаю хорошие решения; до сих пор чувствую себя таким же экспериментатором на пороге открытия истины, как и раньше. Ох, а у Виты с матерью – меняю тему и перехожу к фактам – была ужасная ссора, в ходе которой Виту заставили снять с шеи жемчужное ожерелье, разрезать его надвое перочинным ножом и отдать 12 центральных жемчужин, положив их, все рассыпавшиеся, в конверт, который дал солиситор. «Воровка, лгунья, надеюсь, тебя собьет омнибус», – так обратилась к Вите «моя достопочтенная леди Сэквилл[725]», которую трясло от ярости в присутствии секретаря, солиситора и шофера. Говорят, эта женщина сошла с ума. Вита, очень галантная и необузданная, с гордо поднятой головой отвела меня в зоопарк и сказала, что она дикая и свободная и теперь сама будет зарабатывать на жизнь писательством.

И вот я снова мчусь в привычном старом вихре писательства наперекор времени. Писала ли я хоть раз по плану? Клянусь больше не прикасаться к «Орландо», что, кстати, странно для меня; роман выйдет в сентябре, хотя настоящий творец работал бы дальше, вычитывая и шлифуя текст, но это можно делать до бесконечности. Правда, у меня есть несколько часов, которые хорошо бы заполнить чтением, но я не знаю, что выбрать. О каком лете я мечтаю? Теперь, когда у меня есть свободные £16, которые можно потратить до 1 июля (по нашей новой системе), я чувствую себя свободнее; могу позволить себе платье или шляпку, то есть немного покутить, если захочу. И все же лишь воображаемая жизнь интересна по-настоящему. Как только шестеренки в моей голове начинаю крутиться, мне уже не нужны ни деньги, ни платье, ни шкаф, ни кровать для Родмелла, ни диван.

Ужинали с Мейнардом и Лидией как две семейные пары, пожилые, бездетные, уважаемые. Оба они весьма изысканны и достойны восхищения. На висках Мейнарда появляется седина. Сейчас он выглядит лучше; не такой напыщенный и величественный в нашем присутствии; простой; его ум постоянно занят русскими, большевиками, собственными гландами, генеалогией; это безошибочный признак выдающегося ума, когда он так легко переключается с одного на другое. По словам Мейнарда, в Англии есть всего два королевских рода, от которых происходят все интеллектуалы. Он намерен доказывать это с таким упорством, будто на кону стоит его состояние. Лидия сдержанна и спокойна. Она говорит очень разумные вещи.

Еще мы ездили на похороны Джейн, но добрались туда (за тридевять земель, где автобусы ходят лишь раз в 15 минут) только к концу службы[726]; с шумом ввалились в церковь; людей было мало, все очень хмурые, в основном двоюродные братья и сестры с севера, как мне показалось, и абсолютно невзрачные; единственный, действительно горюющий родственник был мужчиной с пухлой шеей, щетинистой бородой и выпученными глазами. Похороны выдающихся людей всегда собирают вереницу странных родственничков. Кстати, они арендовали автомобиль «Daimler[727]», который вез гроб со скоростью пешехода. Мы подошли к могиле; священник, друг усопшей, подождал, пока соберется мрачная толпа; прочел несколько красивых и подходящих фрагментов Библии; продекламировал наизусть «О, будь со мной[728]». Могильщик украдкой дал ему горсть земли, которую священник разделил на три части и в нужные моменты бросал вниз. Птица запела как нельзя кстати, отстраненно, радостно и, если угодно, обнадеживающе; Джейн бы это понравилось. Затем подошли невероятно невзрачные кузины, каждая с пышным букетом примул, которые они бросили в могилу; мы тоже подошли и посмотрели на гроб, лежавший на дне очень глубокой могилы, из-за глины казавшейся медной. И хотя Л. чуть не заплакал, я почти ничего не чувствовала – только красоту «Придите ко мне, все измученные и обремененные»[729], – но отсутствие веры, как всегда, притупляло чувства и беспокоило меня. Кто такой «Бог» и что такое «Благодать Христова»? Что они значили для Джейн?

Чай с Рэймондом – два часа оживленной, восхитительно легкой, воздушной и хорошо слаженной беседы, в основном о явлениях: призраках; сознании; романах, – а не о людях. Кстати, рубашки у него сшиты из узорчатых скатертей, блестящих и плотных.

Ну и что мне почитать? Прибежала Пинкер. Леонард пьет чай со своей матерью[730]. Боюсь, старуха сейчас самовольно осматривает мой кабинет, так что я не могу спуститься вниз, сесть за печатную машинку и написать коротышке, который шлепает меня на людях, да еще смеет взывать к жалости, – я имею в виду Клайва[731].

24 апреля, вторник.

Жду Гамбо [Марджори Стрэйчи] – как же я ненавижу кого-то ждать! Не могу успокоиться, читать или думать, поэтому пишу – странное у меня отношение к этому дневнику. А вообще мне бы надо сидеть в подвале и печатать «Орландо». До 1 июня я должна делать по десять страниц ежедневно. Что ж, люблю я ползти как улитка.

С превеликим удовольствием купила платье и пальто, потратив 5 фунтов и 10 шиллингов. Что нужно делать, так это смотреть на продавщицу открытым любезным ищущим взглядом, говорить уверенно, просить зеркало и наблюдать за ее реакцией. Обычно они, напудренные и размалеванные, замолкают. Сегодня прекрасный светлый летний день; зима отправилась хозяйничать в своей Арктике. Вчера вечером я читала «Отелло» и была поражена градом, объемом и грохотом слов; в рецензии для «Times» я бы написала, что их слишком много. Автор использует этот прием, когда спадает напряжение. В эпичных сценах такой метод подходит как нельзя лучше, но в проходных разум мечется и вязнет в потоке слов – так бывает у величайшего мастера слова, когда он пишет спустя рукава. Изобилие. Менее талантливые писатели обычно скупятся. Шекспир, как всегда, впечатляет. Сейчас мой разум открыт для слов – английских слов; они ударяют по мне, а я смотрю, как они отскакивают и пружинят. Мне пришла идея написать статью о французской литературе: что мы о ней знаем?

4 мая, пятница.

А теперь, прежде чем я отправлюсь в этот прекрасный летний день на чай с миссис Дженкинс[732] на Даути-стрит, надо написать о премии Фемина. Я иду из чувства долга и не хочу обидеть молодую женщину. Но не сомневаюсь, что искушение будет велико. И все же день чудесен.

Вручение приза – тихий ужас; поразительная, но не вызывающая тревоги церемония. Хью Уолпол[733] говорил, как сильно ему не нравятся мои книги; скорее, как он переживает за свои собственные. Маленькая мисс Робинс[734], похожая на малиновку, лезла из кожи вон. «Я помню вашу матушку – прекраснейшую Мадонну и в то же время самую совершенную женщину на свете. Она навещала меня в моей квартире (представляю этот визит в жаркий день). Она никогда не делилась ничем личным, но со своим лицом Мадонны порой говорила нечто настолько неожиданное, что это даже казалось порочным». Это мне понравилось, а вот все остальное не произвело особого впечатления. Потом был ужас от того, насколько уродливо я выглядела в своем дешевом черном наряде. Никак не могу контролировать комплексы. Вздрагиваю и просыпаюсь на рассвете. Кроме того, «слава» становится вульгарной и неприятной. Она ничего не значит, но отнимает много времени. Назойливые американцы. Кроули[735]; Гейдж[736]; сыплются предложения.

Поток людей бесконечен: Эдди, Литтон, мисс Ричи[737], Фрэнсис, Вита, а теперь еще и Дженкинс.

31 мая, четверг.

Нет, сейчас я никак не могу сосредоточиться на Прусте…

Леонард читает «Орландо», который завтра отправится в типографию. В доме стоит тишина. Пятидесятница[738] прошла. Мы были в Родмелле и видели скачки там, где раньше находилось болото[739]. Кстати, наше поле продано Эллисону, и он планирует застройку[740]. Что дальше? У меня нет сил думать. Слышу, как Леонард и Дэди спорят в подвале. Интересно, о чем? Пинкер спит в кресле. Завтра возвращается Анжелика[741]. Из-за отсутствия Нессы я чувствую что-то вроде засухи и спрашиваю себя: как я справлюсь, если разлука продлится шесть месяцев, а не четыре? Но мое кредо – подавлять в себе протест. Я видела…

Вспоминаю, что на прошлой неделе видела кучу людей: Розу Маколей, Ребекку Уэст, Моруа[742], – а еще комнату Тодд, напоминающую, надо отдать ей должное, рабочий кабинет; Гарленд в жемчугах и шелке; Тодд, упитанная, словно барсук. Ребекка, не побоюсь сказать, – закоренелая старая негодяйка, но не дура; профессиональная атмосфера; никакого шарма, за исключением чрезмерного обаяния Гарленд.

Вышла книга[743] Клайва – очень поверхностная, по словам Л.

Опять выглянуло солнце; я почти забыла «Орландо», ведь Л. уже прочел книгу и она как будто мне больше не принадлежит. Думаю, роману не хватает напора, который наверняка был бы, поработай я над ним подольше; он слишком причудливый и неровный. Местами просто великолепный. Что касается общего впечатления, то не мне судить. Вряд ли его можно назвать «важным» среди моих произведений. Л. говорит, что это сатира.

Госс мертв, и я отчасти примирилась с ним, ведь в газетах пишут, что он предпочел пойти на рискованную операцию, нежели остаться инвалидом на всю жизнь. Такая позиция всегда меня подкупает. Но в остальном его смерть окутана враньем, а бедный дорогой Дезмонд, которому нужно содержать троих детей, должен быть щедр на ложь, как никто другой[744].

Вчера мы встретили Дезмонда в Кингсвей [-холле?], как раз в тот момент, когда я думала, как мне описать его, если я все же возьмусь за мемуары, на чем настаивает Молли. Он вдруг нарисовался перед глазами, словно мои мысли сделали его видимым. Он вручил мне первый номер своей газеты.

Роза Маколей довольно раздраженно сказала: «Я тоже получала эту премию»[745]. Я подумала, что она завидует, и прислушивалась к другим ее словам, пытаясь понять, так это или нет. О Коулфакс: «Все мои друзья приглашены к ней, но только не я». О работе: «Мне завтра на работу», – говорю я, извиняясь за то, что не иду на вечеринку Рэймонда. «Как и всем нам», – весьма резко отвечает она. И все в таком духе. Зависть проявилась в дюжине мелких фраз, когда мы говорили об Америке, статьях и т.д.; она завидует мне; сравнивает нас; могу себе представить, ведь сама я, разумеется, тоже ревную; подозрительность этому только способствует. Уж я-то знаю, о чем говорю. Пойду куплю упаковку «бычьих глаз[746]» для Анжелики. Я, кстати, возвращаюсь к чтению.

Л. относится к «Орландо» серьезнее, чем я ожидала. Считает его в некотором смысле лучше, чем «На маяк»; якобы он затрагивает темы поважнее; более масштабный и жизненный. По правде говоря, я начинала его как шутку, а уже потом стала относиться серьезно. Следовательно, ему не хватает единства. Леонард говорит, что это очень оригинально. Как бы то ни было, я рада, что написала не «просто роман», и надеюсь избежать отныне подобных обвинений. Теперь я хочу заняться предельно обоснованной критикой и написать книгу о художественной литературе, что-то вроде эссе (но не о Толстом для «Times»). «Званый ужин у д-ра Берни»[747] – для Дезмонда. А потом? Хочу держать клапан закрытым и не позволять потоку идей выйти из-под контроля. В следующий раз напишу что-нибудь абстрактно-поэтическое, но не уверена. Мне в общем-то нравится идея биографий живых людей. Оттолин предлагает себя – ну уж нет! Мне еще надо разобраться с рукописью, написать великое множество заметок и отправиться в мир приключений – именно это я и сделаю завтра, когда мы с Витой пойдем прокалывать мне уши.

Июньская погода. Тихо, ярко, свежо. Благодаря «маяку» (автомобилю) я уже не чувствую себя запертой в Лондоне, как раньше, и могу представить свой вечер где-нибудь на вересковой пустоши или во Франции без прежней зависти, которую я испытывала, проводя прекрасные вечера в Лондоне. Хотя и Лондон постоянно притягивает меня, стимулирует, вдохновляет на пьесу, рассказ или стихотворение и не доставляет никаких проблем, если не считать, что приходится много ходить пешком. Сегодня днем я прогулялась с Пинкер до Грейс-Инн-Гарденс [парк] и увидела Ред-Лайон-сквер; дом Морриса[748]; представляла, как они проводили зимние вечера в 1850-х; решила, что мы не менее интересны; видела Грейт-Ормонд-стрит, где вчера нашли мертвую девочку; видела и слышала, как Армия спасения превращает христианство в шоу для людей; весьма непривлекательные юноши и девушки сильно подначивают друг друга и много шутят, полагаю, чтобы оживить действо; интересно, что они имеют в виду под «придите к Господу». Рискну заявить, что отчасти это эксгибиционизм; аплодисменты толпы; они побуждает мальчиков петь гимны, а продавцов близлежащих магазинов – заявлять во всеуслышанье о своем спасенье. Примерно с той же целью Роза Маколей пишет для «Evening Standard[749]» – собиралась сказать это вслух, но так и не сказала.

20 июня, среда.

Меня уже воротит от «Орландо», и я не могу ничего писать. Вычитала все гранки за неделю и не могу придумать ни одной фразы. Ненавижу собственную болтливость. К чему это пустословие? Еще я почти утратила способность к чтению. Вычитывая гранки по пять, шесть, семь часов в день, скрупулезно меняя то одно, то другое, я серьезно подорвала свой навык чтения. После ужина берусь за Пруста и тут же откладываю. Худший период моей жизни. Возникают мысли о самоубийстве. Похоже, другого выхода нет. Все кажется бессмысленным и бесполезным. Буду наблюдать за своим восстановлением. Думаю, мне все-таки нужно что-то почитать – скажем, о жизни Гете[750]. Потом наведаюсь к кому-нибудь. К счастью, Несса вернулась. Моя почва снова орошена. Возвращается способность думать односложными словами; немного чувствую грядущие перемены; ощущения подлинные; как будто мое физическое тело облачилось в некую мягкую удобную кожу. Я сильно нуждаюсь в Нессе, а она – во мне. Бегу к ней, словно детеныш к взрослому кенгуру. Она очень жизнерадостная, цельная, счастливая. Пустяки, которые раздражают других людей, Несса даже не замечает; ее счастье столь же надежно, как пара миллионов в банке. А как мастерски она управляется со множеством дел сразу; никакого беспорядка, отчаяния, беспокойства; никогда не тратит зря ни фунта, ни мысли; при этом Несса свободна, беспечна, воздушна, спокойна – невероятное достижение.

Сегодня у нас ужинает Джулиан, который хочет познакомиться с мисс Сильвией Норман[751] – вчера вечером я вызволила ее из полного небытия с помощью телефона. Еще одно чудо техники. Только мы о ней вспомнили, как через 10 минут она уже была на том конце провода и сказала, что с УДОВОЛЬСТВИЕМ зайдет. Джулиан – необъятный, толстый добродушный очаровательный молодой человек, в чьи объятия позволила себе упасть я, наполовину сестра, наполовину мать, наполовину (хотя арифметика протестует) насмешливый неугомонный друг-современник. К счастью, у Джулиана здравые и адекватные инстинкты, высокий лоб, достойный подход к жизни и адекватное распоряжение ею. Но у меня болит зуб. Они придут к нам на ужин, и это именно то, для чего я созрела, – пускаться в приключения по потокам жизней других людей, плыть по течению и размышлять…

22 июня, пятница.

Меня тогда прервали – меня постоянно прерывают. Сейчас я повезу Пинкер в Райслип[752] на случку, и это…

7 июля, суббота.

Субботнее утро, жаркое и прекрасное.

Всю прошлую ночь мне снилась Кэтрин Мэнсфилд, и я задумываюсь о том, что такое сны; зачастую они вызывают гораздо больше эмоций, чем мысли, – почти как если бы Кэтрин вернулась, была рядом и вызывала чувства словно реальный человек, а не плод воображения или обрывок воспоминаний, коим она сейчас и является. Однако некоторые эмоции не отступают и на следующий день, хотя я уже почти забыла содержание сна, за исключением того, что Кэтрин лежала на диване в комнате на верхнем этаже, а вокруг нее было много женщин с печальными лицами. И все же я каким-то образом почувствовала ее – ночью она казалась гораздо более живой, нежели днем.

Была вчера в Лонг-Барне – хороший и даже счастливый визит. Мне интересно, как формируются уровни дружбы и как люди бессознательно переходят с одного на другой: относятся ко всему проще; не переживают по поводу одежды или чего-то подобного; почти не испытывают волнения перед очередной встречей. И хотя у этого есть свои недостатки – «притупление чувств», – отношения все же более адекватные и, вероятно, более глубокие. Я, например, лежала возле кустов черной смородины и читала Вите нотации о ее привычке путаться с Кэмпбеллами и тем самым угрожать их браку. Муж наверняка поколотит миссис Кэмпбелл, если Вита триумфально ворвется со своим серебром, коронами и лакеями в жизнь селедочницы. «Она готовит селедку на газовой плите», – сказала я, постоянно вспоминая заготовленные фразы.

Исписав этим целую страницу, я теперь должна идти. Хотела бы я остаться и написать о Стерне[753].

Монкс-хаус

Родмелл

8 августа, среда.

Эдди только что ушел, оставив меня с уже привычной мыслью: почему человеческое общение не становится более определенным, осязаемым? Почему оно не оставляет в руках нечто маленькое и круглое, скажем, жемчужину, которую я бы могла положить в коробку и которой время от времени любовалась бы?! Почти ничего не остается. И все же люди, которых мы встречаем, – это уникальная ткань мироздания; наши знакомства уникальны, и если бы Эдди, скажем, погиб сегодня ночью, то со мной ничего особенного не произошло бы, хотя утрата совершенно невосполнима. Наша встреча… Нить этой мысли постоянно ускользает и вновь, пускай и с грустью, всплывает в моем сознании: как мало значат наши отношения, и все же они очень важны; в нем, во мне, для него, для меня есть нечто бесконечно чувственное, невероятно яркое, реальное. Но если бы я умерла сегодня ночью, он бы тоже продолжил жить. Есть во всем этом нечто иллюзорное. Я важна для самой себя, но ничего не значу для других людей, словно тень, скользящая по склону. Я занимаюсь самообманом, когда думаю, будто я важна для других людей; это наполняет часть моей жизни красками, но на самом деле я неважна, а эта самая часть нереальна, иллюзорна. Эдди, по его словам, постоянно думает и переживает о том, какое он производит впечатление; в действительности, он, по-моему, не производит никакого впечатления; напрасно беспокоится; ошибается.

Но если судить поверхностно, ибо в глубине души я думала о множестве других вещей, его присутствие было, полагаю я, лишь светом на поверхности моего сознания, зеленым или металлически-серым, тогда как поток мыслей стремительно несся вперед – мыслей о моем писательстве, о старости, о покупке поля (мы купили его сегодня утром) и о том, что было бы, владей я всем Саутхизом. Все это крутилось в моей голове. Но присутствие Эдди каким-то образом сдерживало этот внутренний поток. Мне постоянно приходилось думать, что будет дальше. Как мне ворваться в эту другую жизнь, которая находится всего в шести дюймах от меня, в шезлонге в саду? Мои мысли не могли течь плавно и быстро, как это происходит сейчас, когда Эдди на пути в Танбридж-Уэллс[754]. И то, что осталось от Эдди, теперь в каком-то смысле ярче, хотя и призрачней; все фрагменты складываются в моей голове в единый портрет – своеобразное произведение искусства.

Сейчас я пишу дневник, но время от времени прерываюсь и смотрю в окно на наше поле, вижу там маленьких визгливых деревенских мальчишек, играющих в крикет; я, как обычно, сентиментальна и беспокойна. Дети играют; да, они мешают мне; да, у меня нет своих детей, а у Нессы есть; и все же я больше не хочу их, ведь у меня в голове много захватывающих идей, а я ненавижу, когда меня отвлекают, ненавижу гнетущую тяжесть физической жизни и почти не люблю тела людей; думаю, с возрастом это усиливается, но я всегда пытаюсь перебороть себя и добраться до самой сути, ухватить ее как можно крепче.

Я пишу так, отчасти чтобы снять с себя бремя унылого повествования, скажем, о том, как мы приехали сюда две недели назад[755]. Обедали в Чарльстоне, виделись с Витой, нам предложили поле, и мы отправились посмотреть Лайм-Килн[756]. Несомненно, лет через десять меня больше будут интересовать факты, и я захочу, как хочу сейчас, когда перечитываю записи, знать подробности, детали, чтобы я могла оторвать взгляд от страницы и представить их, вообразить как нечто целостное; такие образы кажутся правдивее реальности, ведь они собраны из множества разнородных хаотичных фактов и не похожи на мои нынешние воспоминания, когда я еще не успела ничего толком забыть. Кажется, это было в прошлый понедельник: стояла прекрасная погода, мы ехали через Райп, у ворот в узком переулке девушка разговаривала со своим молодым человеком, а мы прервали их беседу грохотом мотора. Я представила, будто наше вторжение перекрыло поток их общения, словно дамба на реке; они стояли там, такие удивленные и одновременно нетерпеливые, объясняя нам, что надо повернуть налево, хотя дорога шла прямо. Они проявили к нам небольшой интерес, но наверняка обрадовались, когда мы наконец-то уехали. Кто эти люди в машине? Куда они едут? Потом это ушло в их подсознание, и они забыли о нас. Мы поехали дальше. Добрались до фермы. Из печей[757] для сушки хмеля торчали спицы, как будто от зонтика; все выглядело разрушенным и выцветшим. Тюдоровская ферма – почти слепая, если не считать маленьких округлых окон; древние фермеры эпохи Стюартов, должно быть, смотрели из них равнину, запущенную, неухоженную, а сами напоминали жителей трущоб. Но было у них и достоинство; по крайней мере, они возводили толстые стены; строили мощные камины; все очень солидное. А теперь в доме живет один только худосочный розовощекий старик, который развалился в кресле и не хочет вставать. «Идите куда хотите, смотрите сами», – сказал он, расхлябанный; такой же ветхий, как печи для хмеля; такой же сырой, как заплесневелые ковры; такой же грязный, как кровати с торчащими из-под них горшками. Стены липкие; мебель викторианская; свет почти не проникает. Дом умирает и разлагается; старик прожил в нем полвека, а теперь его жилище развалится и исчезнет, ведь нет ни красоты, ни силы, которые заставили бы хоть кого-то захотеть его восстановить.

12 августа, воскресенье.

Мне продолжить свой солилоквий[758] или представить публику, к которой я обращаюсь?

Это фраза связана с книгой о художественной литературе, которую я сейчас пишу – да, снова-здорово[759]. Пишу все, что вижу; все, что приходит в голову о романтизме, Диккенсе и т.д. Сегодня вечером нужно вдоволь насытиться Джейн Остин и приготовить что-нибудь на завтра. Однако всю эту критику вполне может вытеснить желание написать рассказ. «Мотыльки» порхают где-то на задворках моего разума. Джейни[760] и Джулиан только что ушли. Джулиан немного напоминает Джима[761], но гораздо более здравомыслящий; высоколобый, кудрявый, необъятный, толстый, добродушный. Он по-прежнему много смеется, но, пожалуй, меньше, чем раньше. Возможно, он ищет себя. Джейни – маленькая комнатная собачка, как те мопсы, которых женщины носят на руках по улицам, с выпуклыми глазами и сморщенными носами; умная, живая, широко открывающая и захлопывающая рот; наполовину внучка плотника, наполовину Стрэйчи. Возможно, я хочу сказать, что у нас мало общего. Но Клайв вчера в Чарльстоне заявил, что мы из одного социального класса. Мы пили чай из ярко-голубых чашек в розовом отблеске гигантских штокроз. Нас всех немного разморило от этой деревенской, я бы сказала сельской, жизни. Все было достаточно мило, и я даже позавидовала мирной загородной жизни, на страже которой стоят деревья; почему я обратила внимание на деревья? Внешний вид вещей имеет надо мной огромную власть. Даже сейчас, наблюдая за грачами, которые летают против ветра, я инстинктивно говорю себе: «Какими словами это описать?». И все сильнее стараюсь передать порывы ветра, трепет крыльев грачей (их дыхание), рассекающих воздух, словно воду, по которой бежит рябь; они взлетают и опускаются, вверх-вниз, будто упражняются (и получают удовольствие) или сражаются с ветром, как пловцы с бурным течением. Но как же мало я способна передать пером из всего того, что столь живо дано моим глазам, и не только глазам, но всем нервным волокнам или веерообразной мембране где-то позвоночнике.

Джейни, Джулиан, Леонард и я сидели в саду, пока ветер не стал слишком сильным; тогда я заставила их прогуляться, и мне было жаль, что река оказалась низкой, иначе они бы восхитились видом. Мисс [Элис] Ричи (меняю тему) хвалит «Орландо», и мне было приятно, пока я не подумала, что это, возможно, благодарность за наши £20. Но я уже почти не думаю об «Орландо». Странно, но я все время чувствую себя подневольной, словно выступающей на сцене с каждой новой книгой, хотя сама же все это и затеяла. А вот Дункан в Чарльстоне показался мне слишком отстраненным и надменным.

14 августа, вторник.

Только что вернулась из Лонг-Барна и нового дома Дотти, Пенн-ин-Рокс[762]. Можно ли по-настоящему влюбиться в дом? Нет ли в этом какой-то бесплодности, из-за которой разум человека вязнет в страстях? Ей уж слишком важно, чтобы ее хвалили. А мне не нужна собственность. Думаю, это правда. Я не хочу превратиться в Дотти, коллекционирующую диваны и кресла. Но теперь у меня появилось острое ощущение скоротечности времени, а если жизнь коротка, то зачем копить все эти вещи?! Вернее, если нужно ускоряться, то зачем городить препятствия? Я чувствую себя на краю света, готовой взлететь. В то же время Дотти чувствует следующее: «У меня, по крайней мере, несмотря на разные удары судьбы, есть 10–15 тысяч фунтов в год, и будет справедливо, если я получу от своих денег все, что смогу». Она чуть ли не с гневом бросается в работу, чтобы заставить свои деньги работать на нее. На веки вечные она покупает все эти поваленные камни, напоминающие коленопреклоненных слонов; будто корчащиеся в агонии скалы, вытянутые, с гротескными, вросшими в них корнями и японскими деревьями на вершине. Она суетится, бегает туда-сюда со своим собаками, то вызывающе строга с ними, то сюсюкается и говорит: «Я так устала, так измучена», – много жестикулирует, преувеличивает. Мне нравится тяга аристократов к большим пространствам и дорогим вещам. Сам дом сейчас состоит из секций. Специальные перегородки отделяют столовую от спальни. Это придает жилищу незаконченный вид; это не тот дом, который простоял 300 лет и в котором жили Пенн[763] и другие семьи; это нечто несуразное, вызывающее огорчение.

Но после той деревни как же я обожаю пустоту, обнаженность, воздух и краски этой! Ну правда. Я бы не променяла местные виды на скалы Дотти. Думаю, это пережиток любви моих предков к Альпам – мой восторг от голых склонов холмов Эшема. В то же время я напоминаю себе, что эта любовь по большей части обусловлена привязанностью к Эшем-хаусу и деревне. Человек помнит былую красоту; знает, что именно стало уродливым; ждет, когда все вновь засверкает; понимает, где найти красоту и как не обращать внимания на невзрачное. Сразу этого не добиться. Хотя в Кенте строят из красивых блоков серого камня. Фермерский дом Дотти был для меня именно таким: массивным, высоким, с выступающими из стен камнями. И все это посреди скал. Дотти восторгается ими, воображает, будто они подчеркивают ее талант, и делает их частью веры в собственную гениальность.

Монкс-хаус красивее (неожиданно), а у большой лилии под окном уже четыре цветка. Они распустились ночью. Так что я получила эстетическое удовольствие взамен разочарования из-за отсутствия писем – ни одного. Кстати, я хотела отметить, что валуны Дотти припудрены бледно-серым и ярко-зеленым; они как спины слонов. Еще над ними висят гроздья алых ягод, но все, на мой вкус, слишком зелено, мшисто, душно и замкнуто. Однако в поезде меня осенило, что даже по моим меркам это большое преимущество, ведь людям нравятся деревья и т.д.; не могу вспомнить, почему я так решила.

31 августа, пятница.

Сегодня последний день августа, и, как почти все дни в этом месяце, он невероятно красив. Каждый их них прекрасен по-своему, к тому же достаточно тепло, чтобы сидеть на улице, однако по небу все время плывут облака, из-за чего солнечный свет то появляется, то исчезает – восхитительное зрелище, особенно на фоне холмов; я всегда сравниваю его со светом под алебастровой чашей. Пшеница теперь стоит рядами из трех-четырех-пяти солидных желтых пирогов, воздушных, как мне кажется, и очень пряных; вкусных. Иногда я вижу несущийся через ручьи скот, «будто сошедший с ума», как сказал бы Достоевский[764]. Ах, если бы я могла описать облака; у одного из них вчера были струящиеся волосы, похожие на очень тонкие седые старческие пряди. Сейчас облака белые на свинцовом небе, а вот трава позади дома зеленая в свете солнца. Сегодня я ходила к ипподрому и видела ласку.

На выходные к нам приезжал Морган, робкий, чувствительный, бесконечно обаятельный. Однажды вечером мы выпили и обсуждали содомию и сапфизм настолько эмоционально, что на следующий день он признался, что был пьян. Все началось с Рэдклифф Холл[765] и ее действительно скучной книги. Они весь день писали статьи для Хьюберта [Хендерсона], составляли петиции, а потом Морган увиделся с ней, и она вопила как серебристая чайка, обезумев от эгоизма и тщеславия. Пока они не признают ее книгу, она не позволит им критиковать законы. Морган сказал, что доктор Хэд[766] может обратить содомитов. «Ты бы хотел быть обращенным?» – спросил Леонард. «Нет!» – совершенно определенно ответил Морган. Он сказал, что считает сапфизм отвратительным – отчасти из-за условностей, отчасти потому, что ему не нравится, когда женщины не зависят от мужчин.

Вероятно, причина, по которой мне будет так скучно в эти выходные с миссис Вулф, заключается в том, что мы вообще не сможем говорить то, что думаем. Это как общаться с ребенком, у которого к тому же есть свои чувства, права, нормы приличия, респектабельность и понимание того, что можно делать и говорить, а что нельзя. Выработав все эти принципы, она втайне вечно недовольна, как и все подобные люди, ведь они, разумеется, не получают никакого удовольствия от жизни; щетинятся и никого близко не подпускают; вот почему такие люди – их целый класс – всегда беспокойны, если только они не едят, не слушают лесть или не заняты каким-нибудь естественным делом, например, уходом за ребенком. А потом, как в случае с Леонардом, дети вырастают, и эти родители ужасно им докучают.

Теперь я должна заняться Пикоком, а не пытаться описать необыкновенный первобытный вид фермерских повозок; они так нагружены сеном, что похожи на каких-то огромных лохматых животных, еле передвигающихся на своих очень коротких ногах.

Мы встречались с мистером Джеймсом[767] по поводу поля, и скоро, я надеюсь, подпишем соглашение или чек, и поставим забор – это будет моим первым действием как землевладельца, чтобы отгородиться от детей. Несса, будучи матерью и, следовательно, несентиментальной в отношении детей, говорит: «Они могут поиграть и в другом месте»[768].

3 сентября, понедельник.

Битва при Данбаре[769], Битва при Вустере[770] и смерть Кромвеля – как часто я, по-моему, говорила о них своему отцу (уже давно покинувшему этот мир отцу) в Сент-Айвсе, стоя по струнке в столовой Талланд-хауса. Сегодня чудесный третий день сентября. Леонард подарил мне кувшин из голубого стекла, потому что я была мила с его матерью, хотя он и рассердился, когда я шлепнула его по носу пучком душистого горошка; спустилась на завтрак и увидела на столе кувшин. По правде говоря, я чуть не расплакалась. Он специально съездил за ним в Брайтон. «Вспомнил о нем, когда садился в машину», – сказал он. Возможно, я неправильно поняла его мотивы.

Редко я чувствовала себя такой усталой, как вчера вечером. Эта хлипкая дряхлая старушка семидесяти шести лет выжала из нас все соки. Ее болтовня – я записала для Нессы и не готова делать это еще раз[771] – непрерывна; непоследовательна; всегда о людях; внезапно обрывается на трио Шуберта[772] словами «знаешь ли ты, Лен [Леонард], что мистер Харрис [неизвестный] живет на Гордон-сквер?». Затем она переключается на его дочерей и рассказывает, как познакомилась с одной из них за игрой в бридж и т.д. Все осложняется тем, что она в какой-то степени чувствует перемены настроения, и, когда я в изнеможении замолкала, она говорила: «Вирджиния, ты, должно быть, часто думаешь о своих произведениях, когда не пишешь». Сегодня утром случился особенно дискомфортный момент: она вдруг разоткровенничалась и сказала, что была очень тронута, когда я вчера села в машине рядом с ней. Почему это вызвало у меня такое отвращение? Я почувствовала страх перед семейной жизнью и жуткую угрозу свободе, как когда-то с отцом, тетей Мэри[773] или Джорджем. Это те эмоции, которые не испытываешь ни в каких других человеческих отношениях. Она имела право требовать их от меня; иррационально чувствовала удовольствие от причинения боли и каким-то образом впивалась в меня своими когтями. Эти чувства столь же сильны, как и любые другие. А еще были сентиментальные, но очень тщеславные и почти безумно эгоистичные рассуждения о ее любви к своим детям; о том, какими они – эти скучные простоватые услужливые евреи и еврейки – выросли прекрасными мужчинами и женщинами; меня чуть не стошнило. Все в ее присутствии почему-то становилось обыденным, уродливым и провинциальным, несмотря на очарование, свежее и жизненное, присущее старухам, но, как мне кажется, не старикам. Но я не могу придумать судьбы страшнее, чем быть ее дочерью, и, возможно, тысячи женщин сегодня в Англии гибнут от тирании отцов или матерей; в этом мире их право на дочерний долг незыблемо. А потом все удивляются, что женщины не пишут стихов. И ничего нельзя было поделать, разве что убить миссис Вулф. День за днем чьи-то жизни обесценивают, словно они и гроша ломаного не стоят. И никого это особо не волнует.

10 сентября, понедельник.

Пишу, как это часто бывает, чтобы заполнить небольшой, внезапно образовавшийся промежуток времени, пока Кеннеди[774], молоденький, неоперившийся юноша громко крякает в гостиной, а Леонард обсуждает с мистером Джеймсом поле. Дезмонд, обедавший здесь с Джулианом, только что ушел. После полудня мы, если честно, потратили несколько часов впустую – иначе я бы до сих пор читала «Моби Дика[775]» – за разговорами о золоте и серебре, за разговорами более интимными, чем когда-либо; это продолжение нашей недавней беседы на Тависток-сквер, где он сказал, что ему осталось жить двенадцать лет, вернее, девять; а здесь мы обсуждали его работу, деньги, женщин, детей и писательство, пока я не проводила его по римской дороге[776] и не вернулась к чаю. Меня позабавило, что Дезмонд мгновенно выходит из себя, чуть только слышит, как Ребекка Уэст называет мужчин снобами, поэтому я ответила ему снисходительной фразой из «Life and Letters» об ограниченности женщин-романисток[777]. Но в этом не было никакой желчности. Мы плодотворно поговорили, ни разу не потеряв интереса. «Думаешь, мы возвращаемся как грачи на ветки дерева? А все это щебетанье – наша подготовка к вечному сну?» Кажется, я замечаю в некоторых своих друзьях подкупающую и трогательную душевность; удовольствие от близости, похожее на лучи заходящего солнца. Данный образ часто приходит ко мне с ощущением, будто я физически остыла; солнце только что село; древний диск бытия остывает, но это лишь начало, а потом и я стану холодной и серебристой, как луна.

Это было весьма оживленное лето, почти целиком прожитое в социуме. Довольно часто я ходила в святилище, в женский монастырь; проводила время в религиозном уединении; однажды впала в панику и всякий раз испытывала ужас; именно так ощущается страх одиночества или всеобщего отвержения. Нечто подобное уже случалось со мной здесь в один из августов; тогда я пришла к пониманию, что, на мой взгляд, есть «реальность» – то, что у меня перед глазами; нечто абстрактное, но присущее холмам и небу, рядом с которыми все прочее не имеет значения, а я могу отдыхать и продолжать свое существование. Именно это я называю реальностью. Иногда мне кажется, будто нет ничего важнее для меня; именно к этому я и стремлюсь. А потом беру в руки перо, начинаю писать – и кто его знает?! Но как же трудно не называть «реальностью» то одно, то другое, хотя она едина. Возможно, это и есть мой дар, который отличает меня от остальных; редко возникает столь же острое чувство чего-то подобного, но опять же – кто его знает? Мне бы хотелось выразиться точнее.

Пинкер родила четырех щенков в тот день (в пятницу), когда мы ездили к Багеналям[778] и Дотти. Дотти была ржаво-рыжей, потрепанной, немного напряженной; она показывала нам валуны. Леонард «ополчился» на нее, как говорят медсестры, причем сильно[779]. Мы ехали домой на огромной скорости. Я, в свою очередь, была благосклонна к Барбаре и пожалела, что не поднялась с ней вдвоем на холм. Я… Похоже, тут меня прервал Леонард.

17 сентября, понедельник.

У меня есть ровно 5 минут до ужина. Квентин похитил те драгоценные два часа, в течение которых я собиралась читать Дороти Осборн[780]; Квентин стал элегантным и сознательным юношей; любителем французских слов; очень изысканным, в каждом его движении теперь видна тень наших недостатков; тревожным, я уверена; резвым, чувствительным, но мечтающим о какой-то силе и простоте, присущих Джулиану. Таким образом, они меняются ролями, растут, трансформируются, превращаются из толстых в худых. В гостиной пахнет его красками – граммофон теперь как белый кит[781]. Вошла Рэйчел [Маккарти] с Анжеликой. У нее смышленый взгляд, заштопанные чулки, очарование и ловкость дочери бедного умника, у которой мозги не засорены; которая штопает чулки; которая живет своими приключениями.

На днях приезжал Дезмонд; опять интимные беседы, хотя, пожалуй, он был слишком учтив; возможно, я так думаю из-за его письма[782], в котором он приписывает моей статье «легкость бабочки»; как же я была зла и расстроена. Леонард согласен, что у Дезмонда есть комплекс, который заставляет его принижать других людей и таким образом самоутверждаться.

22 сентября, суббота.

Пишу в преддверии волнительного отпуска в Бургундии. С тревогой предвкушаю 7 дней наедине с Витой; взволнована, но боюсь, что она может увидеть меня не с лучшей стороны, а я ее. Я умею быть неприятной. (Там, у насоса, стоит Мейбл[783] в белом свадебном платье. Жених – безработный извозчик в белых носках. В чистых ли? Сомневаюсь. Они собираются провести медовый месяц близ Певенси[784]. Он опоздал на 15 минут, а она на наших глазах приехала в венке. И я почувствовала, что деревенская свадьба – это и есть сердце Англии; я будто почувствовала ход истории; Кромвель; Осборны; поющие пастушки Дороти, потомками которых скорее являются мистер и миссис Джаретт, нежели я. Как будто именно они олицетворяют бессознательную сущность Англии, а мы с Л., прислонившиеся к стене, были отделены, не связаны с ними. Полагаю, причина заключается в нашем мышлении. Мы не принадлежим ни к какому «классу»; мы мыслители и с тем же успехом могли бы быть французами или немцами. И все же в чем-то я англичанка…)

Но я собиралась сказать, что хочу быть уверенной в том, что мое путешествие во Францию пройдет хорошо. Больше всего я боюсь утра и трех часов дня, а еще желания иметь то, что Вите не нужно. И я трачу деньги, на которые можно было бы купить стол или посуду. Что действительно приобретает человек в зарубежных поездках, так это ряд сцен, количество которых постепенно сокращается в памяти до одной-двух; я до сих пор помню Грецию и Венецию, какими видела их, когда мне было двадцать четыре или двадцать пять. Буду наслаждаться свободными часами, и оглядываться по сторонам, и думать о возвращении, и сидеть, разговаривать, и кое-что читать, одна-две сцены…

Это было прекрасное – нет, замечательное лето. И все же, несмотря на ветер, небо чистое и ясное; облака переливаются; длинные амбары мышиного цвета на горизонте; стога бледно-золотистые. Приобретение поля изменило мои чувства к Родмеллу. Начинаю заниматься им, принимаю во всем участие. Пристрою к дому еще одно помещение, если заработаю денег. Новости об «Орландо» кошмарные. До публикации мы, похоже, продадим в три раза меньше экземпляров, чем романа «На маяк». Магазины не берут больше шести-двенадцати штук. Говорят, иначе никак. Никому не нужны биографии. «Но это роман», – возражает мисс Ричи. «А на обложке, – отвечают они, – указано обратное, поэтому ставить придется на соответствующую полку». Я даже не уверена, что мы сможем покрыть расходы, – высокая цена за шутку с «биографией». А ведь я была уверена, что она станет моей самой популярной книгой! Кроме того, она должна стоить десять или даже двенадцать с половиной шиллингов, а не девять. Боже! Боже! Таким образом, мне придется написать несколько статей этой зимой, если мы хотим иметь заначку на счету. Здесь, внизу, я зубами вцепилась в свою книгу о художественной литературе и уже закончила бы черновой вариант, если бы не Дороти Осборн, с которой надо поскорее закончить. Наверное, придется переписывать, но начало положено – я глотала одну книгу за другой, но что читать дальше? Меня слишком долго окружали одни только романы. Было бы здорово избавиться от них; я бы читала английскую поэзию, французские мемуары; не взяться ли мне теперь за что-нибудь для книги, которая будет называться «Забытая жизнь»? А когда, интересно, я начну писать «Мотыльков»? Не раньше, чем эти насекомые сами меня подтолкнут. К тому же я не представляю, что выйдет – нечто совершенно новое, я полагаю. Но я всегда так говорю.

Очень веселое и активное лето. В прошлую среду ужинала у Кейнсов, где встретилась с лордом Гейджем – обнаружила, что он со своим плоским лицом и черкесской кровью более темпераментный, чем я ожидала[785]. Клайв же со своим спокойствием и снобизмом сбил его с толку. Мы говорили о короле, и он задел меня, сказав, что заметил странный факт: люди говорят с ним о короле. Всем, независимо от их социального класса, любопытно, что же ест король на ужин. А тут я, интеллектуалка, лезу с теми же вопросами. Еще был Рассел-Кук[786] со своей женой[787]; она мне понравилась, а его я возненавидела. В некоторых отношениях женщины гораздо лучше мужчин: они более естественные, колоритные, раскрепощенные. Он же оказался грубияном, честолюбцем, выскочкой – молодым человеком, который хочет казаться умным, воспитанным, активным и все такое прочее. Я вынуждена использовать этот оборот, поскольку мне нужно написать статью об Осборн, а здесь уже становится холодно.

24 сентября Вита и Вирджиния отплыли из Ньюхейвена, чтобы провести вместе неделю в Бургундии (их путешествие можно проследить по письмам Леонарду, см. ВВ-П-III, № 2926–2932), и вернулись в Англию 2 октября. 4 октября Вулфы поехали на Тависток-сквер, по дороге пообедав с Витой в Лонг-Барне. Роман “Орландо” вышел в свет 22 октября. 20 октября, взяв Ванессу и Анжелику, Вулфы отправились в Кембридж; они остановились на ночь у Пернель Стрэйчи, директрисы Ньюнем-колледжа, где вечером Вирджиния прочла свой доклад Обществу искусств; на следующий день она обедала с Дэди Райландсом в его комнатах в Кингс-колледже. На следующей неделе она снова поехала в Кембридж, на этот раз на поезде вместе с Витой, и выступила перед студенческим обществом Гертон-колледжа (26 октября). Тексты двух этих выступлений, посвященных теме “Женщины и художественная литература”, были дополнены и опубликованы год спустя под названием “Своя комната” (где званый обед миссис Райландс описан незабываемо, хотя и довольно экстравагантно).

27 октября, суббота.

Какой позор – упустить столько времени, да еще стоять на мосту и смотреть, как оно уходит. Вот только я не была спокойна, а носилась взад-вперед, раздраженно, взволнованно, беспокойно. А поток превратился в жуткий водоворот. Почему я говорю метафорами? Потому что уже давно ничего не писала.

«Орландо» опубликован. Мы с Витой съездили в Бургундию; так и не узнали друг о друге ничего нового. Время пролетело как одно мгновение. Однако я была рада снова увидеть Леонарда. Все ужасно бессвязно! С этого самого момента, то есть без восьми минут шесть вечера субботы, моя цель – снова достичь полной концентрации. Закончив писать здесь, я собираюсь открыть дневники Фанни Берни[788] и основательно поработать над статьей, о которой мне телеграфировала бедняжка мисс Маккей[789]. Я собираюсь читать и думать. Я бросила это занятие 24 сентября, когда отправилась во Францию. А по возвращении мы сразу же погрузились в лондонскую и издательскую жизнь. Я немного устала от «Орландо». Думаю, мне уже все равно, что о нем подумают люди. «Радость жизни в свершениях» – я, как обычно, убиваю цитату[790], но имею в виду, что меня волнует само написание, а не прочтение книги другими людьми. А поскольку я не могу писать, пока меня читают, я всегда немного взвинченная; не такая счастливая, как в своем уединении. То, как приняли мой роман, превзошло, что называется, все ожидания. Мы еще никогда столько не продавали в первую неделю – новый рекорд. Я довольно лениво купалась в похвалах, а потом Сквайр обругал меня в «Observer», но даже в прошлое воскресенье, когда я села и прочла его на заднем дворе под осыпающимися красными листьями, в их свете, я почувствовала, что мое самоуважение непоколебимо как скала. «Меня это не задевает», – сказала я себе; даже сейчас; и уж точно до самого вечера в тот день я была спокойна, равнодушна. А теперь Хью [Уолпол] опять разливает на меня елей в «Morning Post», да и Ребекка Уэст в своем стиле так трубит о похвале, что я немного чувствую себя глупенькой овечкой. Надеюсь, ничего подобного больше не будет[791].

Слава богу, на этом мой тяжкий труд над лекцией для женщин закончен. После выступления в Гертон-колледже я возвращалась под проливным дождем. Голодные, но отважные молодые женщины – вот мое впечатление. Умные, энергичные, бедные и обреченные стать толпой школьных учительниц. Я искренне пожелала им пить вино и иметь свою комнату. С какой стати, спрашивается, все великолепие, вся роскошь жизни должны доставаться Джулианам и Фрэнсисам, а не Фарам[792] и Томасам[793]? Хотя, возможно, Джулиан не очень-то и наслаждается этим. Мне порой кажется, что мир переменится. На мой взгляд, оснований для этого становится все больше. Но мне бы хотелось поближе и поглубже узнать жизнь. Иногда неплохо иметь дело с реальностью. От подобных вечерних выступлений у меня возникает ощущение покалывания и жизненной силы; все углы и шероховатости сглаживаются и подсвечиваются. Как мало значит человек, думаю я; как мало значит любой из нас; как стремительна, яростна, совершенна наша жизнь; и как эти тысячи людей гребут изо всех сил ради выживания. Я чувствовала себя пожилой и зрелой. А меня никто не уважал. Они были очень нетерпеливы, эгоистичны и не очень-то впечатлены возрастом и репутацией. Коридоры Гертон-колледжа похожи на своды какого-то жуткого высокого собора – длинные, бесконечные, холодные и блестящие, ибо в них горит свет. Готические комнаты с высокими потолками; акры ярко-коричневого дерева; тут и там фотографии.

А сегодня утром мы были в Тринити- и Кингс-колледжах. Теперь надо сосредоточиться на английской литературе – забыть о Мэри и Томе; о том, как мы ходили на чтение вслух[794]; о леди Кунард, Клайве, Нессе и «Колодце одиночества» [роман М.А.Р. Холл]. Но я, слава богу, возвращаюсь к писательству.

7 ноября, среда.

А теперь буду писать для собственного удовольствия…

Но эта фраза меня тормозит, ведь если писать исключительно ради удовольствия, то никогда не знаешь, что получится. Полагаю, традиция письма рушится, поэтому люди больше не пишут. У меня довольно сильно болит голова, и я плохо соображаю из-за снотворного. Это последствие (какова этимология данного слова? – похоже, Тренч[795], которого я лениво полистала, не даст мне ответ) «Орландо». Да-да, с момента последней записи здесь я стала на два с половиной дюйма выше в глазах общественности. Думаю, можно сказать, что я вхожу в число известных писателей. Я пила чай с леди Кунард[796] – готова обедать и ужинать с ней в любой день. Я застала ее в маленькой шляпке и с телефонной трубкой в руке. Не в ее стиле разговаривать с кем-то наедине. Она достаточно хитра, чтобы заводить связи, и в принципе нуждается в обществе, которое поможет ей стать безрассудной и шальной, – такова ее цель. Нелепая маленькая женщина с лицом попугая, хотя не такая уж и нелепая. Я продолжала мечтать о чем-то невероятном, но никак не могла оживить свою фантазию. Есть лакеи; дружелюбные, но какие-то невзрачные. Есть мраморные полы, но никакого шика и гармонии, как по мне. И мы сидели вдвоем, самые обычные и заурядные, – это напоминает мне о сэре Томасе Брауне[797]; «величайшая книга нашего времени» [?] – скучающим тоном сказала мне деловая женщина, которая не верит такого рода вещам, разве что за обедом с шампанским и гирляндами. Затем вошел лорд Донегол[798] – бойкий ирландский юноша, темноволосый, болезненный на вид, поверхностный, работающий в прессе. «Разве там не обращаются с вами как с собакой?» – спросила я. «Нет, вовсе нет», – ответил он, удивившись предположению, будто с маркизом вообще кто-то может обращаться подобным образом. Потом мы поднялись на второй этаж, потом на третий, чтобы посмотреть картины, висящие вдоль лестниц, в бальных залах и, наконец, в спальне леди К., где одни только цветочные композиции. У нее кровать с треугольным балдахином из розовато-красного шелка; выходящие на площадь окна завешены зеленой парчой. Ее трюмо похоже на мое, только покрашенное и с позолотой; оно стояло нараспашку, демонстрируя золотистые кисти и очки в золотистой оправе; и там же, в комнате, на ее золотистых тапочках были аккуратно сложены золотистые чулки. Вся эта атрибутика как будто ради одного только старческого жеста моего большого пальца. Она открыла две музыкальные шкатулки, и я спросила, слушает ли она их, когда лежит в постели. Нет. В этом смысле у нее нет никаких причуд. Деньги – вот что важно. Она поделилась со мной довольно неприятной историей о том, что леди Сэквилл ни разу не приходила к ней в гости без какой-нибудь дряни в подарок: то бюст ценой в пять фунтов, а купленный за сто, то латунный молоточек для входной двери. «А потом я никогда не слушаю ее болтовню…» Каким-то образом я легко представила себя эти банальные мерзкие разговорчики и с трудом могла добавить в сложившийся образ хоть что-то золотистое. Вне всякого сомнения, она проницательна и крепко держится за жизнь, но как же здорово, – думала я по дороге домой, с трудом передвигая ноги в своих слишком узких туфлях, в холоде, в тумане, – что можно открыть одну из этих дверей, в которые я до сих пор вхожу с некоторой опаской, и найти за ней живого интересного настоящего человека, кого-то вроде Нессы, Дункана или Роджера. Кого-то незнакомого, но с живым умом. Как же эти Кунарды и Коулфаксы заурядны и скучны при всей их поразительной компетентности в коммерческой стороне жизни.

Не могу придумать, что писать дальше. Я имею в виду, что «Орландо», конечно, легкая и блестящая книга. Да, но я не пыталась копнуть глубже и поисследовать тему. А мне всегда надо делать это? Уверена, что да. У меня ведь необычные методы. И даже спустя столько лет я не могу махнуть на них рукой. «Орландо» научил меня писать прямо и последовательно, повествовать и держать реальность в узде. Но я, разумеется, намеренно избегала всех прочих трудностей. Я ни разу не нырнула в свои глубины и не заставляла персонажей вступать в конфронтацию, как это было в романе «На маяк».

Но «Орландо» был результатом совершенно очевидного и действительно непреодолимого порыва. Я хочу веселья. Хочу фантазии. Хочу (говорила и говорю всерьез) придать вещам карикатурность. Эта идея до сих пор не дает мне покоя. Я хочу написать историю, скажем Ньюнема или женского движения, но в своем стиле. Эта мысль засела в голове – она искрится и манит. Но не побуждают ли меня рукоплескания? Или перевозбуждают? Я считаю, что талант должен выполнять определенные функции и облегчать жизнь гения, дабы тот мог сыграть свою роль; одно дело – средненький дар, ни к чему не приложенный, другое дело – серьезный дар, примененный на практике. И один высвобождает другой.

Да, но как же «Мотыльки»? Это должно было стать абстрактной мистической неприметной книгой – пьесой-поэмой. И в ней можно позволить себя неестественность, чрезмерную мистичность и абстрактность; скажем, Нессе, Роджеру, Дункану и Этель Сэндс нравится моя бескомпромиссность, поэтому мне лучше заручиться их одобрением…

Какой-то рецензент опять говорит, что у меня кризис стиля: теперь он настолько плавный и текучий, что текст не запоминается.

Эта проблема впервые возникла в романе «На маяк». Первая часть вытекала из-под пера – я писала без остановки!

Может, мне сделать шаг назад и написать что-то крепкое, ближе к «Миссис Дэллоуэй» и «Комнате Джейкоба»?

Я склонна думать, что в итоге получатся книги, которые заменят другие книги, разнообразие стилей и тем, ведь, в конце концов, такой у меня темперамент: нет никакой убежденности в правдивости чего-либо – того, что говорю я и что говорят другие люди, – я всегда буду следовать инстинктивно, слепо, наощупь, с ощущением прыжка через пропасть, с чувством – с чувством – с чувством… В общем, если я возьмусь за «Мотыльков», то пойму, что это за мистические чувства.

Дезмонд испортил нашу субботнюю прогулку; он теперь какой-то заплесневелый и тоскливый. Хотя он совершенно разумен и обаятелен. Его ничто не удивляет, ничто не шокирует. Ощущение, будто он уже все видел и через все прошел. И уехал он сжавшимся, опустошенным, скорее, вялым, довольно помятым и взъерошенным, как человек, который всю ночь просидел в железнодорожном вагоне третьего класса. Его пальцы пожелтели от сигарет. В нижней челюсти нет зуба. Волосы сальные. Во взгляде больше сомнений, чем когда-либо. В синем носке дырка. И все же Дезмонд решителен и целеустремлен – вот что меня так угнетает. Похоже, он уверен, будто именно его точка зрения является правильной, а у нас одни причуды и девиации. Но ежели его точка зрения верна, то, видит бог, жить незачем – не ради же печенья с маслом. Даже меня сейчас удивляет и шокирует эгоизм мужчин. Едва ли среди моих знакомых найдется женщина, которая способна просидеть в моем кресле с трех часов дня по половины седьмого, даже мысли не допуская, что я могу быть занятой, уставшей или заскучавшей; ворча и нехотя рассказывать мне о своих трудностях и заботах; потом есть шоколад, читать книгу и наконец-то уйти самовлюбленной и окутанной чем-то вроде ауры самодовольства. Студентки Ньюнема и Гертона точно не такие. Они достаточно активны и слишком хорошо воспитаны. Им не свойственна подобная самоуверенность.

Мы сами заплатили за наш ужин в отеле «Lion». Мисс Томас и мисс … испытали облегчение оттого, что им не пришлось расставаться с таким количеством денег. А еще они показали нам коридоры Гертона шоколадного цвета, как в монашеских кельях…

Еще была встреча в студии мистера Уильямса-Эллиса[799] – в огромном зале на Эбери-стрит с нарочито потрепанными чехлами на стульях. Наша неряшливость, как профессионалов, увы, не была показной; это часть души; неряшливость, однако, не такая уж и сильная; дотошная респектабельность, несвойственная мне в повседневной жизни, ибо думаю, что в работе я колоритна. Собираясь вместе, мы почему-то тускнеем, а в лице появляется какая-то неприкрытая эгоистичность; что касается старика Гарнетта[800], то я подумала: кто-то должен отправить это угрюмое лохматое неопрятное старое чудовище (ногти не мешало бы подстричь, а пальто все в пятнах и зацепках) на усыпление. То же касается и его любовницы[801]: верх эскимосский, низ хампстедски-майский – муслин в цветочек и сандалии. Вита, как обычно, подобна источнику света, лампе или факелу, среди всех этих мещан; надо отдать дань воспитанию Сэквиллов, ибо, не переживая о своих нарядах, она среди них (при всей своей разумности и физической складности) как фонарный столб, прямая и сияющая. Ни в ком из нас этого нет, ну или мы просто не научились подавать себя.

Бедняжка Роза Маколей – просто ребенок; худышка и т.д.; ездила к Хендерсонам в Хампстед, где мы с Фрэнки, оба хандрящие, были как близнецы; однако он, бедняга, трещал несколько часов, пока я сидела в неплохом кресле и не могла вымолвить ни слова, хотя миссис Энфилд[802], которая прочла всего Бальзака[803], рассуждала о Прусте. Боюсь, Фейт углядела в нашей вялости дурные манеры и чванство. Решила, что мы презираем ее мужа и дом. Она и сама их презирает. Отправляясь спать, Фейт сказала Хьюберту что-то нелицеприятное и, оглянувшись напоследок, удивилась, почему в ее гостиной все цвета какие-то не такие. Однако на следующее утро с нами завтракали дети, и она немного оттаяла, но жестко высказалась о миссис Мэйпол, временной прислуге (10 шиллингов в сутки), которая уронила тарелки и оставила мистера Биррелла держать половник); мороженое было солоноватым. Потом Фейт взялась за «Орландо» и сказала Хьюберту: «Эта книга сильно переоценена – она гораздо хуже, чем “На маяк”…». В то же время она говорит: «Какую захватывающую жизнь ведут эти люди! Блумсбери…».

8 ноября, четверг.

Просто чтобы успокоиться, прежде чем править Харди[804] и Гиссинга[805], отмечу, что мы вчера были на вечеринке у Карин. По правде говоря, раздражители оказались чересчур сильными; все галдели, и был слышен только крик, и приходилось стоять и цепляться, будто мы тонем, за какую-нибудь ветку, чтобы тебя вытащили из водоворота. Изумрудно-зеленая русская говорила со мной о тюленях, а потом дала свою визитку с предложением читать лекции 4 раза в неделю в течение двух месяцев в Америке – о да – она обещает устроить все по высшему разряду. Но мы не стали обсуждать деньги в чужой гостиной и снова переключились на тюленей и кролика Энн [Стивен] – зверьку породы шиншилла, лениво растянувшемуся посреди суматохи, изысканному, внеземному. Этель Сэндс, раздувающая мое тщеславие, тем не менее на днях сказала, что «Орландо» не сравнится с «Маяком», с разговорами на званых обедах, где не говорят ни о чем, кроме… и т.д. и т.п.

На ужин приходили Джанет и Ангус[806]. Молодой человек, который хочет получить работу, не слишком любезен; бедный старина Ангус немного грубоват и пускается в нервные объяснения по поводу своей игры. Теперь он никогда не прорвется сквозь тот кокон джентльменской сдержанности, осмотрительности и хороших манер, в котором находится. Думаю, он все больше и больше будет размышлять о том, какое же это счастье быть Дэвидсоном. И все же он, бедняга, отчасти превратился в шалопая, который танцует, ходит на ужины и считает это своей заслугой. По сравнению с ним Джанет кажется целеустремленной, решительной, блестящей – вся в золоте по случаю вечеринки Карин, с золотым ожерельем Мадж – и время от времени чем-то очень напоминающей саму Мадж, но с решимостью Воганов. Она, привлекательная компетентная и бескорыстная женщина, целыми днями изучает анализы крови, чтобы решить какую-то абстрактную проблему.

… подумать только

10 ноября, суббота.

Эта беспрецедентная беглость в дневнике объясняется тем, что мне надо читать мисс Джусбери[807], отвечать на письма (леди Кунард ужинает наедине с Джорджем Муром) или править Харди с Гиссингом. Все эти задачи недостойны священных утренних часов. Можно только накидывать фразы, и я делаю это здесь наедине с собой, чувствуя облегчение от того, что время от времени можно не беспокоиться о деньгах. Можно ли сказать, что Беннетт в «Evening Standard» задел меня гораздо меньше, чем Сквайр в «Observer»[808]? Вовсе нет; как это странно, что одни меня хвалят, а другие критикуют, и что я вызываю зуд у Сквайров и Беннеттов.

Что еще интереснее – и видит бог, я действительно говорю отстраненно и честно, – так это вчерашний суд на Боу-стрит[809]. Мы собрались к 10:30; в верхней части суда открылась дверь, и вошел уважаемый судья[810]; все встали, он поклонился, занял свое место под львом и единорогом, и началось. Он был кем-то вроде специалиста с Харли-стрит[811], вникающего в дело. Весь в черном и белом, с зажимом на галстуке, чисто выбритый, с восковым лицом и будто вырезанный из слоновой кости в том освещении. Поначалу он был ироничен; поднял брови и пожал плечами. Позже меня поразила разумность закона, его дальновидность и формальность. Мы создали удивительный барьер между нами и варварством; нечто общепризнанное; поэтому, когда они доставали свои книги в телячьей коже и зачитывали старые фразы, я думала о том, какая же чушь – вся эта церемониальность, их поклоны и жесты; а вот в моей голове тек живой поток мыслей. Что есть непристойность? Что есть литература? В чем разница между текстом и трактовкой? Что именно можно доказать? Последнее, к моему облегчению, решать пришлось не нам; суд постановил, что мы не эксперты по непристойности, только по искусству. Поэтому Дезмонда, который встал за трибуну, где он выглядел слишком равнодушным, спокойным и непринужденным, чтобы казаться естественным, спросили только о его квалификации, а затем, не позволив выступить на тему непристойности, судья отправил его на место. В холле я поговорила с леди Трубридж[812] (которая раньше занималась скульптурой, а в последний раз мы виделись в детстве на чаепитии на Монпелье-сквер) и с «Джоном»; «Джон» в лимонно-желтом, жесткая, жилистая, раздраженная. По ее словам, их расходы исчисляются четырехзначными суммами. Леонард считает, что они оформят подписку на наши книги. После обеда мы были на слушании еще час, а потом судья, все более осмотрительный и учтивый, сказал, что прочтет еще раз и в следующую пятницу в два часа дня вынесет решение касательно этой бледненькой пустенькой скучной книжонки, которая переходила из рук в руки по залу суда. На этом великое действо закончилось, по крайней мере пока, а я обнаружила, что потеряла маленькую римскую брошь. Любопытная сцена с коричневым верхним освещением; очень душно; всюду полицейские; снующие у дверей матроны. Атмосфера вполне приличная и официальная; люди взрослые.

25 ноября, воскресенье.

48-й день рождения Леонарда. Мы были в Родмелле и заполучили все, что хотели, быстро и неожиданно; вдобавок к полю у нас будет коттедж, а Перси [Бартоломью] – «наш человек». Миссис Перси получила наследство от своих странных родственников – подозреваю, что она незаконнорожденный ребенок управляющего цирком; родители были путешественниками; она никогда не рассказывает о своей семье; ее отец умер в одиночестве; тетя оставила после себя одежду и драгоценности; она унаследовала £330 и несколько шиллингов. Миссис Перси купила себе вставные челюсти с белоснежными зубами, а теперь подумывает о граммофоне или радиоприемнике.

Я взяла почитать «Елизавету и Эссекс[813]» (Литтона) и – да простит меня Господь! – обнаружила, что это плохая книга. Я ее не дочитала и держу у себя, чтобы посмотреть, будет ли моя… [текст обрывается]

28 ноября, среда.

День рождения отца. Сегодня ему было бы девяносто шесть лет (1928 – 1832 = 96) – да, именно столько; другим знакомым тоже могло бы исполниться 96 лет, но этого, слава богу, не произошло. Его жизнь поставила бы точку на моей. И что тогда было бы? Ни писательства, ни книг – немыслимо. Раньше я думала об отце и матери каждый день, но, написав «На маяк», оставила их где-то на задворках памяти. Иногда я думаю об отце, но уже по-другому. (Я верю, что действительно была болезненно одержима родителями и книга о них стала неизбежной необходимостью.) Теперь он приходит ко мне как ровесник. Как-нибудь почитаю его. Интересно, смогу я ли посредством книги услышать, почувствовать его голос? Помню ли тексты наизусть?

Вчера был один из наших вечеров – очевидно, успешный[814]; Адриан, Хоуп, Кристабель [Макнатен], Клайв, Рэймонд, Банни, Литтон, Вита и Валери [Тейлор] ближе к концу, а еще Элизабет Понсонби[815]. Всем понравилось. Что касается меня, то я не уверена. В середине вечера Литтон исчез (он живет наверху) – Л. считает, что из-за криков Клайва. У него всегда громко, с напором, с музыкой. Я отметила странную перемену в своих чувствах, когда Литтон ушел. В былые времена я чувствовала неодобрение в его молчании; держала глупости при себе и старалась не дать ему уйти. Но теперь, когда этот человек пишет «Елизавету и Эссекс», я все время думаю: если после стольких лет усилий Литтон подсовывает нам эту живенькую, нарочито поверхностную книжонку, то он может уходить или оставаться когда заблагорассудится. Меня больше не задевает его неодобрение. Хотя среди моих мерзких пороков есть зависть к славе других писателей и хотя я (как и все мы, наверное) втайне рада, что книга Литтона оказалась плохой, я все же чувствую себя подавленной. Если подумать и сказать честно, то удовольствие средненькое, а значит, неглубокое и неудовлетворительное; в глубине души я бы ощутила настоящее удовлетворение, несмотря на зависть, окажись «Елизавета и Эссекс» шедевром. О да, так оно и было бы, ведь мой разум впитывает литературу совершенно хладнокровно и независимо от тщеславия или ревности; от шедевра Литтона он бы тоже не отказался. Вчера вечером к моим чувствам примешивалось какое-то любопытное личное недовольство тем, что Литтон, которого я любила и люблю, пишет подобные вещи. Это скорее отражает мой собственный вкус. Хоть книга Литтона слаба и поверхностна, про него самого такое не скажешь. Кто-то винит его круг общения, кто-то Кэррингтонов [Дору и Ральфа], а кто-то молодых людей. В их воображении Литтон – замкнутый затворник-инвалид, хлещущий кнутом по словесности, чтобы та пустилась галопом, тогда как бедный зверь хромает и весь в язвах. И Дэди, и Пернель, и Джейни Бюсси, и Дороти[816] – все они эмоционально заявили, что это его лучшая книга!

Так проходят дни, и я порой спрашиваю себя, не загипнотизирован ли человек жизнью, как ребенок серебряным шаром. И жизнь ли это вообще? Она очень быстрая, яркая, захватывающая. Но все какое-то поверхностное. Хотела бы я взять серебряный шар и ощутить его безмятежную округлость, гладкость, тяжесть. И держать изо дня в день. Думаю, я буду читать Пруста. Листать его взад-вперед.

Что касается следующей книги, то я намерена воздержаться от написания, пока она не созреет во мне и не превратится во что-то вроде спелой груши, сочной, требующей срывания, грозящей упасть. «Мотыльки» до сих пор преследуют меня и являются, как всегда, внезапно, между чаем и ужином, пока Л. слушает граммофон. Набрасываю страничку-другую и заставляю себя остановиться. Я и правда столкнулась с некоторыми трудностями. Взять хотя бы славу. «Орландо» возымел успех. Теперь я могу писать в том же духе – так и тянет сделать это. Люди называют книгу спонтанной и очень естественной. И мне бы хотелось сохранить эти качества, но не потерять остальных. Вот только одни из них и есть результат игнорирования других, следствие поверхностного сочинительства. А если я начну копать вглубь, то рискую потерять их. Каково же мое собственное отношение к внутреннему и внешнему? Полагаю, легкость и стремительность – это хорошо, да; я даже думаю, что и поверхностность – хорошо; но как-то же можно объединить их с глубиной?! Мне пришло в голову, что я хочу насытить каждый атом. Я имею в виду убрать все лишнее, мертвое, избыточное; передать мгновение целиком, что бы оно ни включало в себя. Допустим, мгновение – это сочетание мыслей, ощущений, голоса моря. Использование того, что не принадлежит мгновению, привносит мусор и омертвелость; повествование реалиста ужасно, а все эти переходы от обеда к ужину фальшивы, нереальны, условны. Зачем привносить в литературу то, что не является поэзией – имею ли я в виду насыщенность? Не в том ли моя основная претензия к романистам, что они ничего не отсеивают? Поэты преуспевают за счет упрощения: они отбрасывают почти все. Я же хочу вложить в текст практически все, но добиться насыщенности. Именно этим я и буду заниматься в «Мотыльках». В книге будет все: и бессмыслица, и факты, и мерзость, – но нужна ясность. Думаю, надо почтить Ибсена[817], Шекспира и Расина[818]. Может, я напишу о них что-нибудь, ведь это лучший стимул для моего разума; только надо читать яростно и внимательно, а иначе я соскальзываю и многое упускаю; я ленивый читатель. Хотя нет, я удивлена и обеспокоена неумолимой суровостью моего разума: он никогда не отбрасывает чтение и письмо; заставляет меня писать о Джеральдине Джусбери, о Харди, о женщинах; он слишком профессионален и почти полностью лишен мечтательности любителя.

8 декабря, суббота.

Хочу набросать заметку (похоже, я дописала «Фазы художественной литературы», по крайней мере предварительный вариант) после Кристабель Макнатен и ее недавней «вечеринки избранных», как я это называю. Я имею в виду, что она прижала меня к стенке, зацепившись за тему лесбиянства, и Дотти (не одна из них) тоже. Мое заметка касается ее отношения к мужчинам – обожание и льстивость, которые я так редко вижу в чистом виде. Словно взметнувшееся пламя. Она назвала Клайва «благороднейшим из мужчин», но сказала это с такой преданностью и блеском в глазах, что я рассмеялась. Неужели подобные отношения между полами «естественны»? То, что присуще Клайву, не свойственно женщинам? Такая сердечность и благодарность; я услышала огонек в ее голосе, когда она сказала: «Мужчины купались, писали письма или разговаривали», – это про Шерфилд[819]. Мужчины, добрые восхитительные создания, были сильно увлечены, пока жалкое и хитрое создание по имени Д. преследовало меня. И я вижу, как мужчины: Дезмонд, Клайв, Уэллс, Шоу и т.д. – один за другим тянутся к подобному теплу и расцветают. Меня это забавляет. Другая моя мысль касалась пределов роскоши: насколько свободной может быть душа человека со всеми этими коврами и комнатами; в какой момент она задохнется?! Этой осенью я видела разных богатых людей и пришла к выводу, что они, возможно, поникли и огрубели от своей роскоши; видела леди Кунард, а два дня назад – миссис Боуэн[820] и миссис Гренфелл[821] у Лидии.

9 декабря, воскресенье.

Пишу свои размышления пронизывающим холодным вечером, чтобы вновь ощутить вкус фраз на языке. Сегодня утром приходила Анжелика, и каждый раз, когда я бралась за перо, она – маленькое ангельское создание, застенчивое и фантастически остроумное, – аккуратно переворачивала свою чашку вверх дном. Как дура, я все равно пыталась писать и сдалась лишь тогда, когда вконец разозлилась, но не из-за Анжелики, а из-за своей книги. Я пыталась сочинить новое начало к своей книге о художественной литературе. Мы уже выпили чай; Ангус придет обсудить с Леонардом печать, а я сбежала и закрылась у себя; буду читать «Троила и Крессиду» (Чосера) вплоть до ужина. Я опять видела слишком много людей, но не напрягалась. Глупое чаепитие у Лидии; обед у Багеналей и Кристабель; потом Лонг-Барн, куда меня подвезла Дотти; «не могу сказать, что понимаю Гарольда – совсем не понимаю…». Затем Вита, пожертвовав своим тихим вечером, приехала в Лондон; послушала ее радиопередачу и вернулась с ней, чтобы я не ехала одна. Это обеспокоило меня и заставило задуматься: на кого я трачу вечер? А потом еще Дотти с ее назойливыми требованиями – «дорогая, пожалуйста, опусти стекло», «подними стекло» – вызвала у меня жалость к милой доброй Вите. Но я согласна, что это какая-то ерунда, и, да поможет мне бог, буду работать всю неделю, но только не по вечерам. Так холодно, что у меня ледяная спина, а камин обжигает ноги; неподалеку случился пожар, и много пожарных машин промчалось по Саутгемптон-роу. Король тянет время[822], а продавцы боятся лишиться рождественской премии. Приближается Рождество. Мы проведем его здесь одни, а потом поедем в Родмелл и спланируем новое помещение вместе с [Джорджем Лоуренсом] Кеннеди. А еще подумываем поехать в Берлин. Тем временем мы с Нессой проводим по вторникам вечеринки, на которые настойчиво просятся многие люди.

Но зачем, спрашиваю я себя, видеться с людьми? В чем смысл? Ох уж эти частые просьбы «могу я прийти и повидаться с вами?». Мне кажется, что в итоге они, да и я тоже, не получают ничего, кроме ощущения мелькающих перед глазами кадров.

18 декабря, вторник.

Мне бы надо корпеть над книгой о художественной литературе, ведь это очень интересно, но я не могу заставить себя накинуться на нее, как хищная птица на добычу. Пришлось переключиться, чтобы написать панегирик в честь леди Стрэйчи, которую вчера кремировали с охапкой наших красных и белых гвоздик[823]. Странно, как мало значит для меня ее смерть – и вот почему. Около года назад стало известно (мне сообщил Адриан), что она умирает, и я сразу живо представила себе ее уход, почувствовав соответствующие эмоции, собрав в кучу все воспоминания и т.д., но она тогда осталась жива, а теперь у меня нет ни образов перед глазами, ни чувств. Эти маленькие психологические ухищрения забавляют меня.

Л. только что заходил посоветоваться со мной насчет третьего издания «Орландо». Его уже заказали; мы продали более 6000 экземпляров, а скорость продаж до сих пор поразительно высока – сегодня, например, 150 штук, а в обычные дни 50–60; не устаю удивляться. Так и будет? Или все закончится? Как бы то ни было, моя комната – крепость. Впервые со времен замужества (1928 – 1912 = 16 лет), я сама трачу деньги. «Тратящая мышца» еще плохо работает. Я испытываю чувство вины, откладываю покупки, хотя знаю, что мне в любом случае нужно то или это, и все же радуюсь ощущению монет в кармане сверх своих еженедельных тринадцати шиллингов, которые всегда куда-то улетали или уходили на что-то действительно важное. Вчера я потратила 15 шиллингов на стальную брошь. Еще приобрела перламутровое ожерелье за £3, а ведь я не покупала драгоценности уже лет двадцать! Постелила в столовой новый ковер. И так далее. Думаю, это что-то вроде смазки для механизма души, и я собираюсь тратить свободно, а потом писать и таким образом поддерживать свой мозг в рабочем состоянии и тонусе. Мое стремление зарабатывать стало следствием приступа жуткого отчаяния однажды ночью в Родмелле два года назад. Меня швыряло вверх-вниз, будто на волнах, и тогда я сказала себе, что смогу найти выход. (Ведь отчасти мои страдания были связаны с вечной нехваткой всего: стульев, кроватей, комфорта, красоты, свободы передвижения, – вот что я тогда решила себе отвоевать.) И однажды вечером, после какого-то спора и даже слез (как редко я плакала!) мы с Леонардом решили делить доходы сверх определенной суммы; затем я открыла счет в банке и 1 января смогу положить на него по меньшей мере £200. Главное – тратить свободно, без суеты и тревоги, а еще верить в способность заработать еще. Я и правда почти не сомневаюсь, что в ближайшие пять лет заработаю больше, чем когда-либо прежде.

Но перейдем к Максу Бирбому. Недавно вечером я познакомилась с ним у Этель[824]. Когда я вошла в комнату, с места встал коренастый пожилой человек (таково было мое впечатление), и нас представили. В нем нет ни причудливости, ни вычурности. Застывшее лицо, густые усы, кожа в красных капиллярах, глубокие морщины, но идеально круглые глаза, очень большие, небесно-голубого цвета. В глазах можно заметить мечтательность и жизнерадостность, тогда как все остальное в нем степенное и в высшей степени благопристойное. Он причесан, опрятен, вежлив. В середине ужина он повернулся ко мне, и у нас завязался приятный, интересный, льстивый, очаровательный разговор; он рассказал мне, как читал статью об Аддисоне[825] в Богноре[826] во время войны, когда литература, казалось, умерла, и увидел в тексте свое имя. «Смею думать, что инициалы ВВ привлекают ваше внимание так же, как МБ – мое». Ничто меня так не воодушевляло, и поэтому я, кажется, ответила, что его имя бессмертно.

– В каком-то смысле, – ответил он не без самодовольства.

– Как драгоценный камень, твердый и безупречный, но постоянно меняющийся в зависимости от освещения.

– Очаровательный образ, – сказал он по-доброму, с одобрением и, что наполовину польстило мне, наполовину огорчило, добавил: – То же самое можно сказать и о вас.

Неужели мы на одном уровне? Вирджиния Вулф говорит то, ВВ думает это; «как вы пишете?» и т.д., – я как будто была одной из его коллег или собратьев по писательскому искусству, но моложе. Во всяком случае, он спросил меня, как я пишу. Ведь сам он выписывает слова пером, словно вырубает топором, и поэтому никогда ничего не меняет. Он думал, что я пишу так же. Я ответила, что мне приходится выкидывать целые куски. «Я бы хотел, чтобы вы мне их прислали», – сказал он не моргнув глазом. Он и правда был очень добр, хотя смотрел на меня долго и пристально. Смотрел он и на лорда Дэвида[827] своим странным взглядом художника, таким типичным, изучающим и не связанным с намерениями смотрящего, хотя в его случае это не совсем так. После ужина он прислонился к каминной полке, и мы с Морисом Бэрингом экстравагантно порхали вокруг него, словно пара бабочек, восхваляя и смеясь. А он говорил, что ему весьма приятна похвала умных людей вроде нас. Но его постоянно уводили в сторону поговорить то один, то другой, и наконец он исчез, величавый, но очень сдержанный в белом жилете, пожавший мне руку своей пухлой крепкой длинной ладонью и сказавший напоследок несколько приятных слов. Я, признаться, не вижу особой разницы между великими людьми и нами – мы очень похожи. Я имею в виду, что в них нет напыщенности и вычурности, как у мелких сошек; с ними легко и просто найти общий язык. Но мы, конечно, общались недолго. Он говорил о Харди и сказал, что терпеть не может «Джуда Незаметного[828]»; назвал это искажением жизни, ведь в ней гораздо больше счастья, чем горя, а Харди пытается доказать обратное. Да и пишет он якобы плохо. Потом я сменила тему, а он заявил, что читает мои эссе и помнит слова о Беллоке[829]. Нельзя забывать, сказал МБ, что Беллок штампует по десять книг об истории, поэзии и т.д. в год. Он совершенно неуравновешенный человек, а такие всегда несовершенны, да и его самого, МБ, тоже нельзя называть совершенством. Однако он все равно был рад, что я не люблю Беллока. Чарльз Лэм[830], по его словам, обладал удивительным талантом, пока все не испортил. МБ не прочел ни одной книги, кроме «Пенденниса[831]» и «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» [Томаса Харди], пока жил в Оксфорде. И вот, наконец, в Рапалло он читает[832]. Скоро возьмется за «Елизавету и Эссекс» и «Орландо» (произносит на французский манер) и с нетерпением предвкушает удовольствие.

Среди прочих присутствовали… миссис Хаммерсли[833], лорд Дэвид, Хатчинсоны и др.

Вчера вечером мы ужинали с Хатчинсонами и встретили Джорджа Мура, похожего нынче на старый сребреник, такой белый и гладкий; с маленькими ручками-ластами, как у моржа, пухлыми щеками и острыми коленками; который за словом в карман не полезет; свежего и потому моложавого на вид; и очень прозорливого. Вот его описание «Райсимен-Степс[834]»: запылившиеся папоротники; больной раком женится на женщине с припадками; «уж точно не свидетельство выдающегося ума – да и что это вообще за тема!». Похоже, он придает большое значение теме. Он постоянно хвалит сюжеты или оригинально трактует их. Сейчас он пишет какой-то греческий роман, диктуя его очаровательной даме, которая всем хороша, за исключением того, что она не собирается и, следовательно, никогда не выйдет замуж. Надиктованное дает ему пищу для размышлений, и потом он диктует заново[835]. От руки не пишет. Рукописей не существует. Видимо, «диктование» как нельзя лучше описывает стиль Мура и Генри Джеймса; объясняет их плавность и многословность. Но все сводится к тому, что великие люди очень просты, легко находят общий язык, сдержанны, не обращают внимания на книги других писателей (Мур презирает их всех: Шоу – «вопль пошлости» – «отравлен вульгарностью» – «не написал ни одного хорошего предложения за всю свою жизнь»; Уэллса – «я держусь от Уэллса подальше»; и Голсуорси…) и живут в безмятежной, светлой, обособленной атмосфере, но при этом они проницательней обычных людей и сразу схватывают суть вещей. По словам Джека, Мур выскочил из дома и быстро сел в такси – не такой уж он и старый сребреник.

1929

Вулфы встретили Рождество в Блумсбери за ужином с Роджером Фраем; 27 декабря они отправились в Родмелл и вернулись в Лондон 3 января 1929 года. Далее Вирджиния начинает Дневник XVIII.

4 января, пятница.

Как странно понимать, что я дала миру нечто прекрасное – согласно «Manchester Guardian», «Орландо» «признан шедевром, коим он и является». В «Times» нет даже упоминания картин Нессы, которая, по ее словам, потратила на одну из них очень много времени[836]. Потом я думаю: «Значит, у меня есть что-то взамен детей», – и снова сравниваю наши жизни. Отмечаю свой отказ от этих желаний и поглощенность тем, что я не вполне точно называю идеями – особенным видением.

В Рождество мы виделись с Котелянским. Щеки стали более впалыми, а кожа как старый апельсин. Он был в рубашке с короткими рукавами. Он мыл посуду после рождественского ужина, который был «не очень хорош… входите же, входите». «Это была комната Кэтрин», – сказал Котелянский. Убогость, опрятность, чистота; кровать и стол[837]. Окна выходят на задний двор, на деревья Риджентс-парка. Мы сразу перешли к привычной хуле Марри; вернулись на десять лет назад в Ричмонд; вспомнили те долгие визиты, напыщенные эмоциональные разговоры. Марри, говорит он, все такой же. Очень жалкий, как, впрочем, и всегда. Опять обсуждали Лоуренса[838]; очень хороший писатель, но его последняя книга ОТВРАТИТЕЛЬНА.

– Вы должны прочесть “Контрапункт[839]”.

– Почему?

– Потому что он вдумчивый и утонченный человек. И это очень типично для нашей эпохи. Да, книга болезненная и ужасная, зато честная.

Котелянский по-прежнему серьезен и сосредоточен на тех нескольких темах, которые волнуют его вот уже сорок лет. По-прежнему перемывает кости Кэтрин и Марри. И все это время в нем бушевали какие-то эмоции. Он был рад нашему приезду. А что получили мы? Мне он подарил красную деревянную шкатулку, русскую игрушку, до отказа набитую русскими сигаретами. Его голос то и дело дрожал. Он смотрел на меня с волнением. Весь линолеум сверкал там, где его отмыли, а деревянные панели, покрашенные двумя оттенками синего, очень ярко блестели. Он явно перекрашивал их снова и снова. Одному богу известно, как он живет там. Люди больше не покупают переводы Котелянского. Его чистокровная еврейская собака умерла.

Жизнь сейчас очень стабильна или очень изменчива? Меня преследуют крайности. Так было и будет всегда; они пронизывают всю мою жизнь, и даже сейчас. А еще жизнь мимолетна, преходяща, эфемерна. Взлечу и буду как облако над морем. Несмотря на перемены в нас, все мы как будто летим друг за другом, последовательно и непрерывно, и, как облака, пропускаем свет насквозь. Но что такое свет? Скоротечность человеческой жизни впечатляет меня настолько, что я часто прощаюсь, например с Роджером после ужина, или прикидываю, сколько еще раз увижусь с Нессой.

Перед Рождеством Вита Сэквилл-Уэст уехала на десять недель к своему мужу Гарольду Николсону в Берлин, где он работал советником в британском посольстве. Это побудило Вулфов посетить Германию, и ночью 16 января они отплыли из Хариджа[840] в Хук-ван-Холланд[841], где остановились в отеле “Принц Альбрехт”, а 18 января к ним присоединились Ванесса, Квентин Белл и Дункан Грант, совершавшие тур по картинным галереям Германии и Австрии. Все они, по словам Ванессы, провели “неделю разгула” в Берлине вместе с Николсонами, а 21 января Вулфы вернулись в Англию тем же путем, что и приехали. Вирджиния добралась до дома в состоянии нервного срыва и в течение следующих шести недель была практически недееспособной.

28 марта, четверг.

Какой позор! Ни один свой дневник я еще не бросала так надолго. Правда в том, что 16 января мы отправились в Берлин; после возвращения я три недели провалялась в постели и примерно столько же не могла писать, а потом начала отдавать и отдаю до сих пор все силы очередному приступу восторженного сочинительства – пишу то, что придумала в постели: окончательную версию «Женщин и художественной литературы»[842].

И, как всегда, обычное повествование мне неинтересно. Хочу только сказать, что сегодня днем встретила Нессу на Тоттенхэм-Корт-роуд и мы обе погрузились в пучины воспоминаний, в которых плаваем до сих пор. В среду она уедет на четыре месяца. Странно, что жизнь не разделяет нас, а сводит вместе снова и снова. Но в голове моей проносились тысячи мыслей, пока я несла чайник, грампластинки и чулки под мышкой. Это один из тех дней, которые я называла «сильнодействующими», когда мы жили в Ричмонде.

Возможно, мне не стоит повторять то, что я всегда говорю о весне. Наверное, лучше подбирать новые слова, ибо жизнь продолжается. Нужно изобрести новый стиль повествования. Конечно, в моей голове постоянно рождается множество свежих идей. В одной из них я, например, на несколько месяцев ухожу в женский монастырь и погружаюсь в собственные мысли; рву с «Блумсбери». Мне надо пересмотреть некоторые вещи. Грядет время приключений и борьбы, весьма болезненной и одинокой, как мне кажется. Но одиночество пойдет на пользу новой книге. Конечно, я заведу друзей. Принаряжусь. Обновлю гардероб и стану ходить в гости к новым людям. И все время буду мысленно сражаться с этой новой несуразной формой. Да, думаю, «Мотыльки» (если я все же назову так свой роман) – это нечто с острыми углами. Но я не хочу загонять себя в рамки. Моя внезапная плодовитость вполне может обернуться чем-то поверхностным. В былые времена книги состояли из множества предложений, будто вырубленных топором изо льда, а теперь мой разум очень нетерпелив, поспешен и в каком-то смысле доведен до отчаяния.

Старость иссушает нас; Клайв, Сивилла, Фрэнсис, все морщинистые и сухие, хотят прыгнуть выше головы, но вместо этого тащатся по проторенным дорожкам. Лишь во мне, говорю я, вечно бурлит стремительный поток. Даже видя свое уродство в зеркале, я думаю, как же хорошо; сколько цвета и формы – больше, чем когда-либо. Мне кажется, что как писатель я стала смелее. Меня беспокоит собственная жесткость по отношению к друзьям. Клайв, говорю я, невыносимо скучен. Фрэнсис – неуправляемый молоковоз.

Я чувствую себя на пороге какого-то напряженного приключения; да, как будто в эти весенние дни я вылупилась из скорлупы и вот-вот пройду через некий портал навстречу новому опыту. Поэтому, просыпаясь на рассвете, я гоню от себя страхи, говоря, что мне понадобится большое мужество; в конце концов, именно я заработала £1000, просто пожелав этого одним ранним утром. Проснулась и сказала себе, что никакой больше бедности, и ее не стало. На следующей неделе я свяжусь с «Philcox», чтобы спроектировать новую комнату – у меня есть деньги на ее постройку и меблировку. А еще у нас есть новая машина, и мы сможем поехать в Эдинбург в июне, если захотим, и в Кассис[843].

В новом году начались строительные работы, которые превратили пребывание в кабинете в пытку; насосная машина включалась каждые 25 минут. Уже две недели не качает[844]. Я спасена? Сейчас здесь так тихо, что я слышу лишь пение воробьев и чей-то голос, доносящийся из отеля. Идеальная комната. Несса сняла студию, будет сдавать дом 37 и тем самым навсегда покончит, я полагаю, со своей жизнью на Гордон-сквер[845]. Как же я восхищаюсь ее отношением к жизни – словно это вещь, которую можно выбросить, – и обстоятельствам. Анжелика пойдет в школу. Теперь мне надо ответить на множество восторженных писем. Из «Simpkin» пишут, что многие крупные издательства гордились бы иметь нас в списке своих авторов. Через 10 лет мы будем по-настоящему знамениты. Во всяком случае, я без особых проблем, которых и не должно быть, вернулась к дневнику.

13 апреля, суббота.

Привычки постепенно меняют облик нашей жизни, как время физически меняет лицо, но люди этого не замечают. Вот я, например, использую эту студию, чтобы уединиться и посидеть здесь со своим дневником; почти всегда прихожу сюда после чая. Но в последнее время не печатаю и не подписываю конверты. Есть вероятность, что привычка однажды погубит этот дневник.

Я с отвращением размышляю над вопросом о Нелли, извечным вопросом [об увольнении]. Это просто абсурд – тратить столько времени на разговоры о слугах, сколько тратим мы с Л. И покончить с этим не получается, ведь все дело в системе. Как может одна необразованная женщина так портить нам жизнь? Она превращается в кочующую дворнягу, которая нигде не хочет пускать корни. Я бы могла проверить свою теорию на практике, подыскав приходящую прислугу, цивилизованную, пускай и с ребенком, зато из Кентиш-Тауна[846] и относящуюся ко мне как к работодателю, а не как к подруге. Эти проблемы родители завещали нам.

Здесь очень тихо и холодно. Сегодня днем я гуляла с Пинки по субботним улицам и, увидев примулы у тротуара, вдруг очнулась и поняла, что на дворе апрель. Мне казалось, будто сейчас январь, когда в 15:30 люди уже зажигают свет в своих спальнях. Поездка в Родмелл накрылась из-за холода, но, пока у меня не будет новой комнаты, я в любом случае не смогу там работать.

Мы всегда в первую очередь думаем о работе.

Я только что согласилась написать еще четыре статьи для миссис Ван Дорен, поскольку она подняла цену до £50 за штуку[847] – выходит, я получу новую комнату, сколько бы это ни стоило. Деньги меняют мои привычки. Не знаю, запомнится ли мне тот факт, что нынешней весной – впервые за 16 лет, то есть с 1912 года, – я могу увидеть в магазине блестящие синие чашки и подумать: «Почему бы мне их не купить? Но ведь они стоят £6… Но ведь я зарабатываю более £1000 в год. И могу заработать столько, сколько захочу». В голове по-прежнему проносятся все эти мысли, прежде чем я разжимаю свои старые жадные пальцы и расстаюсь с деньгами. Но мне всегда кажется, что лучше купить, чем потом жалеть.

На днях у нас был Хью Уолпол; с 16:30 до 19:15, один, у камина. Те же неловкие разговоры, что и обычно; он, оживленный и беззаботный, ненавидит войну; но опять этот его болезненный эгоизм и желание снова и снова мусолить одно и то же: собственные писательские недостатки, откуда они берутся и как их исправить. Все это смешивалось с его обычным и привычным ощущением благополучия и восхищения, которые, как Уолпол сам признается, когда я спрашиваю его, приносят ему огромное удовольствие. По правде говоря, он начинает сомневаться, что способен доставлять удовольствие и делать добро, но не желает признаваться в этом; вот почему он ищет моего общества – пемзы, которая очистить его от грязи. Он слишком много спорит. Но если подумать, мне нравятся эти энергичные шумные личности; я люблю разговоры о России, войне, великих деяниях и знаменитых людях. Если я не вижусь с ними, я их романтизирую.

Леонард наверху заканчивает работу со счетами «Hogarth Press». Вчера он выдал премии трем работникам: £25 миссис Картрайт; £20 мисс Белшер[848]; £20 Кеннеди. Позже они прислали букет роз. Впервые мы получили более £400 прибыли. Сейчас у нас работают 7 человек, и я с гордостью думаю о том, что все семеро в каком-то смысле зависят от моего умения писать. Это, конечно, большое утешение и гордость для меня. Но дело не в писанине, а в том, что семь человек кормятся и живут за счет моих текстов: крупный мужчина вроде Перси [Бартоломью]; женщина с лицом морковного цвета вроде Картрайт и т.д. В следующем году они будут жить за счет «Женщин и художественной литературы», и я предсказываю неплохие продажи. Книга очень убедительна. Думаю, что именно ее форма – наполовину беседа, наполовину солилоквий – позволила вместить больше, чем любая другая. Она сама пришла мне на ум и не давала покоя, когда я лежала в постели после поездки в Берлин (я уже пробовала писать в таком стиле раза четыре, но шло со скрипом, а результат оказывался неудовлетворительным). Я сочиняла с такой скоростью, что когда брала ручку и бумагу, то чувствовала себя перевернутой вверх дном бутылкой с водой. Писала так быстро, как только могла; слишком быстро, поскольку теперь мучаюсь с корректурой, но именно эта форма дарует свободу и позволяет перескакивать с одной мысли на другую.

К счастью для своего душевного здоровья, внимания ко мне сейчас очень мало, и поэтому я могу забыть о вымышленном «Я», ибо это уже наполовину так, а слава компенсирует остальное. Я вижу, как мое знаменитое «Я» колесит по миру, но мне комфортнее замкнутость и самодостаточность, как сейчас.

Какое же это удовольствие – потратить фунт, например на ужин в Ричмонде, и не отчитываться за него. Мы ужинали там с Витой. Было холодно. Мы проехали по парку. Я видела человека, который вел на поводке большого кота. Видела много странных компаний в отеле. «Почему они пришли сюда сегодня вечером?» – спросила я. Там была старуха, набивавшая брюхо как стервятник. Женщина, весь вечер сидевшая с согнутыми под столом ногами вот под таким углом ; юная модница в сером платье с розовой окантовкой; две дочери с выпученными глазами и в бархатных платьях; всевозможные эмоции, насмешки и интерес постоянно пересекали огромный зал от одного столу к другому. Официанты, подумала я, здесь только на одну ночь; все вокруг нереально и скоро исчезнет. Но в данный момент все идет своим чередом. «У вас был тяжелый день, мисс …?» – спрашивает миссис …, наклоняясь, чтобы поговорить с ней. «О да, ужасно тяжелый», – отвечает мисс …, занимая свое место за столом с зарезервированной для нее бутылкой содовой воды. И в полном отчаянии она ждет, когда принесут блюда.

29 апреля, понедельник.

Льет как из ведра. Ох уж эта холодная весна! Сухая, как кость, вплоть до текущего момента, но ни одного ясного дня. Так что ношу свое красное пальто, которое зимой похоже на ягоду боярышника. Неделю или две назад, единственной теплой ночью, я была у Виты и слышала пение соловья. На прошлой неделе мы замерзли в Родмелле, когда ездили в офис «Philcox»; нам обещают пристроить две комнаты всего за пару месяцев и £320. Было холодно, но как же тихо, как спокойно без голосов и разговоров! Как я противилась нашему возвращению; как же быстро переключилась на социальный режим своей души; ходила обедать с Сивиллой и получила там за свои страдания целых шесть минут сносного общения с Максом Бирбомом. Но боже мой, как мало меня теперь волнуют разговоры с известными людьми! Неужели мы все охладеваем и черствеем? Неужели вглядываемся в старые лица друг друга, словно в лунные кратеры? (На днях я видел в телескоп Виты серебристо-белые пятна, похожие на те, что образуются при попадании воды в алебастр.) Я начинаю думать, что молодость – единственное, на что стоит смотреть; в среду поведу Джудит[849] в Колизей.

Забыла сказать, что стройка возобновилась и насос опять шумит. Но я твержу себе, что привыкну – конечно, привыкну.

Сегодня утром я начала править «Фазы художественной литературы» и, сделав это, уже вижу свой путь к полноценной образной книге.

Тем временем я все быстрее и быстрее вливаюсь в поток лондонской жизни; завтра будет Кристабель; потом лекция Морона[850], Мэри, Кейнс и Элиот.

Бедняга Том – истинный поэт, как мне кажется; лет через сто его назовут гением, но вот какая у него жизнь. Я стою и полчаса слушаю рассказ о том, что Вивьен не может ходить. У нее отнялись ноги. Но в чем дело? Никто не знает. И вот она лежит в постели, не может надеть туфли. Возникают проблемы со слугами – унижение. И после бесконечных споров о визитах, которые Том не может совершать уже восемь недель из-за переезда и пятнадцати кузенов, приехавших в Англию, он внезапно кажется подавленным, растроганным, трагичным, несчастным, сломленным, когда я предлагаю прийти на чай в четверг[851]. «О, но мы не смеем просить об этом своих друзей, – сказал он. – Нас все бросили. К нам уже несколько недель никто не приходил. Вы и правда готовы проделать весь этот путь? Чтобы просто увидеться?». «Да», – ответила я. Но какие же необычные страдания – воображаемые и в то же время реальные. Вивьен весь день лежит в постели с закинутой на табурет ногой; Том спешит домой, чтобы не нарваться на ее оскорбления, – вот какая жизнь у нашего гения. Все это я узнала вчера утром по телефону.

12 мая, воскресенье.

Ну вот, я закончила то, что называю окончательной редакцией «Женщин и художественной литературы»; теперь Л. может прочесть ее после чая, а я, пресытившись, отдохну. Насос, который я на радостях считала затихшим навсегда, опять шумит. Насчет «Женщин и художественной литературы» я не уверена – блестящее эссе? – рискну сказать, что в него вложено много сил и мыслей, сгущенных до консистенции желе и окрашенных, насколько вышло, в красный цвет. Но мне не терпится покончить с этим, чтобы писать без всяких границ, которые то и дело бросаются в глаза; в данной работе я была слишком близка к своим читателям; приводила понятные факты и легко связывала их между собой.

Опять сыро, иначе мы бы поехали в Хэмптон-корт[852] с Роджером и Мороном. И все же я рада дождю, ибо устала общаться. Мы видели слишком много людей – Сидни Уотерлоу[853], вероятно, самый интересный из них и как будто бы вернувшийся с того света. Отчаявшийся, напыщенный, печальный, респектабельный пожилой человек; светский, но, как обычно, дрожащий в своей скорлупе. Любая булавка пронзает его беззащитную кожу. Мне он понравился. Мы встретились в темном зале и радовались темноте. Разговор складывался весьма непринужденно; говорили о Люси Клиффорд и похоронах с отпеванием[854], о его уланах и положении дел в Бангкоке – темы выбирал он. Там собственная важность ему очевидна. В Оаре же он никто. Вот почему Сидни предпочел бы вернуться в Бангкок и навсегда остаться влиятельным человеком на Востоке. Он больше не может искать истину – он прозрел и понял, что искал власть. По его словам, он больше ни во что не верит и теперь убежден, что никогда не изменится. Потом, сменив на мгновение тему, он вдруг разразился потрясающей речью о Шпенглере[855], который якобы перевернул его мир – сделал бесконечно больше, чем кто-либо другой, – такой он целеустремленный, стабильный и независимый.

Еще у нас была вечеринка; Роджер немного постарел – по-моему, ему нужна Несса, чтобы освежить его и наполнить жизнью. В нем часто вспыхивает какая-то злоба. Приходил Пломер[856], немного чопорный и, боюсь, слишком напыщенный для джентльмена, и маленький Бланден, который точь-в-точь лондонский воробей, клюющий, чирикающий, голодный и грязный. Был и Джулиан – на мой взгляд, очень приятный молодой человек, полный энтузиазма, но в то же время понятный, точный и к тому же добродушный – при всем своем «апостольском» рвении и абстрактности хороший парень, душевный, незлобивый; гораздо более склонный видеть хорошее, нежели плохое. Например, он считает бедную маленькую серую мышку [Маргарет] Дженкинс очень милой и умной и сидел, скрючившись, на полу у ее ног. Он утешал Топси весь день. Топси [Э.К.Б. Джонс] и Питер [Лукас] расстались. Да, они разошлись навсегда из-за ее флирта и кокетства.

13 мая, понедельник.

Как это странно – на часах 15:10, а я сижу и ничего особенного не делаю – ничего из того, что мне нужно делать. Надо вернуться к печатной машинке. Но мы ездили в офис «Singer» из-за проблем со сцеплением, а прямо перед этим к нам приезжал Саксон – у него отпуск, и он, разумеется, собирался на «Кольцо[857]». Сколько лет он уже это делает – странный систематичный человек. Мы не видимся месяцами, но обсуждаем одно и то же. Он достал свою чековую книжку и сказал, что ему показалось, будто дизайн изменился; интерес и внимание к мелким деталям точь-в-точь, как 30 лет назад. На руке тот же зонтик с ручкой-крючком; та же золотая цепочка от часов; те же пируэтные позы и забавные птичьи повадки.

«Что же дала тебе жизнь?» – спросила я, глядя на церковь в верхней части Портленд-стрит[858]. Ну он может позволить себе ходить в оперу, читать Платона[859], играть в шахматы. И будет продолжать заниматься этим, словно чем-то особенным, до конца своей жизни. Есть, конечно, нечто возвышенное в этом постоянном занятии делами, которые кажутся избранными. «И все же, – такими словами обычно заканчивают сравнение жизней, – я бы ни за что на свете не стала жить твоей».

А в четыре часа я должна буду переодеться, умыться и пойти на лекцию Морона в Аргайл-хаус, потом к Молли [Маккарти], а затем на ужин с Сивиллой – надеюсь, на этом моя сегодняшняя беготня завершится. Говорила ли я, что по-прежнему считаю жизнь бегом по кругу и что все еще покорно преодолеваю одни препятствия и радуюсь отсутствию других. Например, если я ужинаю с Сивиллой, мне не нужно идти на ужин с Кристабель. У меня ни разу не было такого настроения, чтобы все эти препятствия показались ничтожными. Потом мы уедем в Родмелл на 6 дней, вернемся в Лондон, отправимся в Кассис, назад в Лондон, в Родмелл, потом осень, зима – опять этот насос! Хотела бы я сказать, что могу не обращать на него внимания. Кстати, мне пришла в голову мысль, что надо начать перечитывать свои книги для нашего Коллекционного издания[860]. Л. и Кеннеди сейчас работают над обложкой. Может, мне сбежать от своих обязанностей и насоса к ним?

Приближаются выборы[861] и день Дерби[862]. Пожалуй, поднимусь наверх и почитаю Пруста, раз уж пытаюсь сочинить несколько фраз о нем для своей проклятой книги – этого камня на шее, тянущего меня на дно. Причина, по которой я не люблю ужинать с Сивиллой, заключается в том, что она требует от меня этого; я должна демонстрировать ей близость, которой она, бедняжка, не может добиться сама.

15 мая, среда.

Пишу, как и много раз до этого, просто чтобы опробовать новую ручку, ибо я колеблюсь – не уверена, смогу ли пользоваться старой. Однако даже у самого лучшего пера всегда обнаруживается какой-нибудь фатальный недостаток. Идеального я еще не находила. А понять можно, только если написать длинную статью. Возвращаться к старому стыдно, но все равно возвращаешься и начинаешь сначала, как река или море Мэтью Арнольда[863] отступает и льнет т.д.

(Хочу сделать пометку, что в ближайшее время прочту всего Мэтью Арнольда).

Ходила на ужин к Сивилле, но, боже мой, как мало смысла в этих встречах, разве что еда действительно вкусная, есть вино, а также определенная атмосфера роскоши и гостеприимства. Хотя на самом деле это скорее одурманивает – тебе навязывают то, за что потом приходится платить. А мне не нравится это чувство. Старый седовласый ребенок [Джордж Огастес Мур] сидел, приподнявшись на своем высоком стуле; волосы белые как лен или шелк; щеки розовые как у младенца; глаза – твердый мрамор; руки будто бескостные и слабые. По какой-то причине он делал мне комплименты, называл авторитетом в области английского языка и даже предложил прислать мне одну из своих книг, что, смею предположить, было сказано просто из вежливости, ведь за этим ничего не последовало[864].

Что мы обсуждали? Кажется, говорили в основном о себе и своих книгах, а еще о том, с какими странными и никому уже не известными людьми он был знаком в далеком прошлом. Я поведала об угрозе лорда Альфреда[865], и это подтолкнуло его к рассказам о Робби Россе[866] и собственных судебных тяжбах[867]. Но он отстраненный проницательный старик, лишенный, я бы сказала, иллюзий и ни от кого не зависящий. Он хотел вернуться на Эбери-стрит пешком, но пошел дождь и его уговорили взять такси. Он рассуждал о Генри Джеймсе, о корректурном листе, который никто не мог прочесть; сказал, что предложение формируется словно облако на кончике пера. «Вы согласны?» – спросил он меня. Эти маленькие комплименты были адресованы моему эссе «Джеральдина и Джейн», которое, по его словам, восхитительно и должно быть опубликовано отдельной книгой. Это не имело ничего общего с фактами. А я вообще склонна думать, что Мур скоро умрет – ему предстоит еще одна операция, но он говорит об этом в своей отстраненной манере[868]. Думаю, подобным творцам надоело все физическое. «Пускай мое тело умирает, – представляю, как он говорит нечто подобное, – лишь бы я мог продолжать формировать предложения на кончике своего пера», – почему бы и нет? Хотя он, разумеется, говорит, что наслаждается телесными удовольствиями. Но в этом я весьма сомневаюсь.

Сомневаюсь я и насчет Клайва. Он, как мне кажется, все время сейчас в дурном расположении духа, мается со своими глупыми эгоистическими замашками – пишет мне, чтобы похвастаться «тайной», а на самом деле хочет выведать что-то у меня, а я отказываю. Клайв похож на Лотти au fond[869]. Лотти, кстати, уволили; говорят, она должна Карин £8, но не может заплатить, из-за чего закатываются сцены, а бедный Адриан, как я представляю, хандрит и сердится в одиночестве и дискомфорте. А Карин, дикая, жестокая и при желании компетентная, судорожно бросается оплачивать счета и приводить дом в порядок за десять минут, тогда как пренебрегала этим много лет. Гнусно и убого все это, а страдания моих друзей едва ли доставляют мне удовольствие.

Я подавлена. Все из-за Брейса. Болезненный на вид мужчина с овальным лицом. Они хотят попридержать любимое мною эссе «Женщины и художественная литература» до весны, а осенью выпустить ненавистные «Фазы художественной литературы», не говоря уже о том, что меня почти заставили написать это[870]. Да еще Роджер намерен приехать в Родмелл, а мне не хочется отказывать ему после своих споров с издательством, поэтому придется много болтать. А потом еще «Philcox» никак не могут закончить мои комнаты, и все из-за проволочек с «Durrants»[871]. Как же медленно движется дело. Нравится мне эта ручка или нет? «Таковы мои печали, мистер Уэсли», – как сказал мужчина, когда слуга подложил в камин слишком много углей[872].

Клайв говорит, что у него есть тайна, которой он не может поделиться, и это раздражает; раздувает сенсацию, как Дотти; хочет, чтобы о нем говорили. Ох, думаю я, вот бы можно было погрузиться с головой в прекрасное чистое воображение и таким образом обрести стимул терпеть эту реальную жизнь!

Но мне нужно как-то закончить свой рассказ о мелких сошках, спуститься к ужину и хоть чем-то порадовать Леонарда. Чем-то веселым. Полагаю, надо поработать над Прустом, а потом скопировать цитаты. Неважно, опробую свою новую ручку в действии и посмотрю, поднимет ли мне это настроение. Ибо очевидно, что все мои страдания – сущая ерунда, а в действительности я самая счастливая женщина во всем Центральном Лондоне. Самая счастливая жена, самая счастливая писательница, самая радостная жительница Тависток-сквер, как я говорю. Когда я подсчитываю свои радости, они явно перевешивают печали, даже с учетом того, что эти мелкие сошки мне уже поперек горла.

Что сегодня будет на ужин? Нет, опробую новое перо прямо здесь и быстренько расскажу о переменах в домашнем хозяйстве – странно, что я не сделала этого раньше, – теперь я не заказываю ужин напрямую, а пишу свои пожелания в специальной книге и таким образом ставлю барьер между собой и Нелли.

Ох, а еще сегодня утром звонил Джордж [Дакворт]. Одна французская пара, которая восхищается мной, интересуется, не хочу ли я прийти на обед. «Моя вставная челюсть, – говорит он, – выпадает, если я говорю за едой». А еще они предпочли Брайтон Пенсхерсту[873].

28 мая, вторник.

Это странное лето, возможно, беспрецедентное в нашей жизни. Во вторник мы уезжаем в Кассис на неделю. Революционные перемены. Кажется, мы никогда еще не были за границей так поздно, как в этом году. Выборы скоро закончатся. Нами будут править лейбористы или тори[874] – последние, я полагаю. Хочу сказать потомкам, что никто не прикидывается, будто знает результат, за исключением кандидатов, разумеется. Все они, включая Хьюберта, уверены в своей победе[875]. А я, как ни странно, чувствую, что это важные выборы. Как-то вечером прогуливалась по Кинг-роуд с Сидни Уотерлоу – ужинала в его клубе за столом из красного дерева в окружении портретов государственных деятелей – выпила коктейль, но ни капли вина – в тот день была гроза – у Леонарда болела голова – мы сидели в зале для женщин – это комната цвета утиного яйца с шарообразными люстрами, посылающими свой свет вверх, а не вниз; очень холодная, гладкая, твердая, «все равно что сидеть внутри бланманже[876]», – сказал Сидни, чувствуя необходимость заняться чем-то еще, – «может, навестим Сэнгеров?». «Пожалуй, именно это и надо сделать. Наш визит доставит им огромное удовольствие». На выходе он купил мне три букета фиалок у женщины, которая сказала, что у нее 40-я годовщина свадьбы, – будто символ того, что Сидни однажды сделал мне предложение, не так ли? Я весь вечер таскалась с цветами в руках, а потом мы обнаружили, что Сэнгеров нет дома – нам открыл какой-то рабочий. Тогда мы решили пойти к Маккарти. Вот как мы оказались на Кинг-роуд, где зашел разговор о выборах[877]. Сидни сказал, что натура человека прогрессирует. Мы все становимся мягче и мудрее. И даже собаки. «Собачьей драки нынче не увидишь», – сказал он, и, конечно же, именно в этот момент большая дворняга очень мирно перебежала нам дорогу, чтобы обнюхать дверь паба. На этом история заканчивается. У Маккарти ничего особенного не было. Пришлось разговаривать. Я, похоже, мало что помню. Вероятно, самые запоминающиеся события происходят тогда, когда вокруг них царит звонкая тишина. Но я не уверена.

Теперь о моей книге, о «Мотыльках». С чего начать? Какой она должна быть? Я не чувствую ни большого подъема, ни вдохновения – лишь тяжкое бремя трудностей. Зачем тогда ее писать? Зачем вообще писать? Каждое утро я развлекаю себя небольшими набросками[878].

Я, конечно, не утверждаю, но робко заявляю, что эти скетчи имеют определенный смысл. Я не пытаюсь рассказать историю. И все же, вероятно, она сложится. Это мысли, размышления вслух. Они словно островки света – островки в потоке безостановочной жизни, которую я пытаюсь передать. Поток мотыльков, устремленных в одном направлении. Лампа и цветочный горшок в центре. Цветок может постоянно меняться. Однако между сценами должно быть больше единства, чем есть сейчас. Это можно назвать автобиографией. Как мне сделать один круг, или акт, между прилетами мотыльков более интенсивным, чем предыдущий, если есть одни только сцены? Читатель должен понимать, где завязка, где середина, где кульминация – когда она открывает окно и впускает мотылька. У меня будет два разных потока – летящие мотыльки; цветочный горшок в центре; постоянное увядание и воскрешение цветка. В его листьях она могла бы видеть происходящее. Но кто она? Мне бы очень хотелось оставить героиню безымянной. Не хочу никаких Лавиний или Пенелоп, пусть будет просто «Она». Но получается как-то претенциозно; свободно; жеманно; символизм в свободных одеждах. Конечно, я могу заставить ее думать то в одном направлении, то в другом; я умею рассказывать истории. Но это не то. Хочу еще отказаться от точного места и времени. За окном может быть что угодно: корабль, пустыня, Лондон.

31 мая, пятница.

Сегодня днем окулист сказал мне: «Похоже, вы уже не так молоды, как раньше». Такое я слышу впервые – удивительное заявление. Это значит, что я теперь кажусь посторонним людям не женщиной, а пожилой дамой. Однако, несмотря на то, что в течение часа я чувствовала себя сморщенной и постаревшей, просто притворилась невероятно мудрой и терпимой, а потом пошла покупать новое пальто, я очень быстро забываю подобные ситуации и снова становлюсь «женщиной». Вот еще один пример, связанный с моим характером или внешностью. Когда я шла по Саутгемптон-роу, мужчина сфотографировал меня, а затем остановил и заставил заплатить 6 шиллингов за какой-то маленький непросохший снимок, который мне был не нужен, а я просто не хотела задерживаться и спорить с мелким негодяем на голодный желудок. Думаю, он увидел в моем лице жертву и понял, что я попадусь.

«Мы побеждаем», – сказала Нелли за чаем. Я была потрясена, решив, что мы обе выступаем за лейбористов. С чего бы? Вероятно, не хочу, чтобы мной правили такие, как Нелли. Нелли и Лотти у власти – это катастрофа. Одно вытекает из другого. Вчера вечером в Чарльстоне мы слышали, как в гостиной очень четко зачитывали результаты выборов. Когда мы ехали домой через Льюис, ни в одном доме на первом этаже не горел свет. Никто не слушал радио. Улицы были совершенно пусты. Один мужчина мочился у стены вокзала. Я ожидала увидеть толпы, факелы, крики, стенания, но куда там – только три кота вышли поохотиться на мышей. Что ж, нами будут править лейбористы[879].

Мы поехали в Уэртинг[880], чтобы навестить мать Л., которая лежала, словно старая роза, на этот раз довольно милая, в узкой комнате с видом на море. Я наблюдала за морскими свиньями и силуэтами людей, гулявших по пляжу. Она рыдала и была очень подавлена, а потом принялась рассказывать о Катерхеме [Суррей] 50-летней давности; о Стэннардах [неизвестные]; о том, как Герберт кубарем скатился по лестнице и пил столько молока, что все удивлялись. Похоже, от ее прежней жизни не осталось ничего, кроме нескольких страниц любопытных воспоминаний, которые она, лежа в постели, перелистывает снова и снова, ибо не может ни читать, ни спать, а постоянно спрашивает с тревогой в голосе, поправится ли она, по мнению Леонарда. На обратном пути мы обсуждали, что в таких ситуациях лучше принять яд. У нее уж точно есть все основания, хотя она в свои 78 лет требует больше жизни. Она ругается; не может ходить; одинока; под присмотром медсестер; живет в отеле, но требует больше жизни, еще больше жизни. Она рассказала нам очень странную историю о том, как в детстве спала с гувернанткой, которая заразила ее ужасной болезнью, и якобы из-за этого ее выслали из Голландии. Мне кажется, она никогда никому об этом не рассказывала – своеобразный повод сблизиться или, возможно, поблагодарить за наш приезд. Я была тронута и едва могла говорить. Полагаю, человеческая природа: ее (но не моя) эмоциональность, иррациональность, инстинктивность – обладает определенной красотой; люди называют это «базисными качествами». Любой, наверное, может обзавестись ими в 76 лет. Можно лежать и рыдать, и все же постоянно спрашивать: «Что думает доктор? Я поправлюсь?». Но никто не сядет за письменный стол и не напишет простую и одновременно глубокую статью о самоубийстве, которую, как мне представляется, оставлю своим друзьям я. Какой же был день – море, словно Адриатическое или Тихий океан; приливы и отливы в бухтах на всем пути; желтый песок; плывущие лодки; а за бухтами – длинные волны, плавно накатывающие и разбивающиеся о берег; гладкие и покатые, словно волны, холмы. Даже бунгало все сгорели или стали частью этой красоты; они словно из пара, а не из цинка. Мы проголосовали в Родмелле. Я видела, как женщина в белых перчатках помогла пожилой паре фермеров выйти из их автомобиля «Daimler». Мы купили моторную газонокосилку. Общество Фрэнсиса вчера вечером мне понравилось. Он такой вдохновенный и плодовитый, такой щедрый и заботливый – святой человек; человек, которого я просто обожаю, – не устаю это повторять. А еще он позабавил меня своей пародией на Эстер [неизвестная], говорящей в стиле Маколей [Розы?]. Когда по радио объявляли результаты выборов, он говорил так громко, что приходилось его усмирять. Мы заехали в Лонг-Барн и оставили Пинкер, и вот мы снова здесь, в Лондоне, после очередного маленького путешествия, которое по ощущениям длилось сотни лет. По возвращении домой все выглядит немного странно и символично. У меня было странное настроение, чувствовала себя старухой, но теперь я снова женщина – как всегда, когда я берусь за перо. Поездка на автомобиле развеивает печаль и ободряет.

4 июня Вулфы отправились в Кассис на поезде по маршруту Фолкстон-Булонь-Париж-Марсель. Они сняли комнаты в Фонкрезе, но питались у Ванессы и Дункана Гранта, которые отвезли их в Арль на обратном пути. Вулфы вернулись домой 14 июня.

15 июня, суббота.

Вчера вечером вернулись домой из Кассиса, вернее, из Арля. Жарче отдыха у меня еще не было. Но отличается он и другими вещами, например тем, что мы провели время наедине с Ванессой и Дунканом, а еще я практически стала землевладелицей. Во всяком случае, окна уже мои. Да, я почти купила «La Boudard» (не уверена, как правильно пишется) и заключила контракт, чтобы ездить туда всего за £2.10 в месяц[881]. Это означает бесконечное множество дел – возможно, кардинальные перемены, как и всегда – при покупке дома. Уже сегодня утром я представила себе, скажем, далекий островок, зато свой собственный, и сразу прикипела к нему. Этот образ символизирует жару, тишину, полную отчужденность от Лондона; море; поедание пирожных в новом отеле Ла-Сьота; поездку на машине в Экс-ан-Прованс; обед в гавани; наблюдение за приплывающими рыболовецкими суднами; разговоры с людьми, которые никогда обо мне не слышали и считают меня старше, уродливее и хуже Нессы во всех отношениях. У нас было странное душевное, но в то же время какое-то нервное, счастливое, свободное, а еще почему-то сдержанное общение с ней и Дунканом. Приобретение дома также означает покупку французских книг в Тулоне и хранение их в моей прекрасной прохладной комнате в лесу; Леонарда в рубашке с короткими рукавами; восточную частную жизнь для нас обоих; бабье лето с длинными световыми днями; большое количество дешевого вина и сигар; постоянные встречи с Карри, Крутерами и другими странными личностями[882] – все это означает для меня необходимость сделать в «Boudard» панорамные окна.

Я уже забыла детали поездки. Мы пробыли там неделю, приехав на день раньше, чем нас ждали; как ни странно, то же самое произошло и в прошлом году. Там был Дункан в своей голубой рубашке; Анжелика и Джудит[883] делали уроки на террасе. Каждое утро Несса отвозила мисс Кэмпбелл[884] в город и возвращалась с едой. Я написала небольшую статью о Каупере[885], но на жаре и в окружении черно-белых бабочек с трудом подбирала слова. Впервые в жизни мы с Л. проявили расточительность, купив письменный и обеденный столы, сервант и посуду для Родмелла. Это доставило мне удовольствие, а еще я чуть было не вышла из себя из-за превосходства Нессы почти во всем. «Завтра приедет мой старший сын; да, он самый многообещающий молодой человек в Кингс-колледже, который, к тому же выступил на ужине “апостолов”». Противопоставить этому я могла лишь то, что «заработала £2000 на “Орландо”, оплатила нашу с Леонардом поездку, а если захочу, то куплю здесь дом». На что она ответила (все тем же невнятным тоном), что «я, по сравнению с вами, неудачливая художница, которая едва способна заплатить натурщицам». «Помнишь, как ты за чем-то ходила в город» – эти древние воспоминания Дункан разделить не может. Он был божественно очарователен и боготворил Нессу. Я понемногу описываю разные чувства, составляя своего рода попурри, а сейчас побегу за своими книгами к Райли[886], если успею.

Далее Вирджиния начинает новую тетрадь (Дневник XIX).

Вопреки всем законам, я собираюсь сделать эту тетрадь первым томом дневника, хотя сегодня, как назло, даже не первое число. Но в этом виноват календарь. Я не могу больше писать в тетрадях, листы которых испорчены. Не знаю, как их хранить. У этого переплетенного тома есть шанс дожить до конца года. А еще его можно поставить на полку.

Пинкер только что вернулась домой; очень толстая. В доме царит ощущение небытия – я называю это ощущением «того, чего там нет». Просто мы вернулись из Франции вчера вечером и еще не вошли в привычную колею. «Время полощется на мачте» – кажется, это моя фраза. Я должна отредактировать «Свою комнату»; прочесть «Обыкновенного читателя» и внести правки. Надо бы написать несколько скучных бесполезных писем джентльменам из Мейдстона и Кингстона, которые дают мне советы касательно георгинов, и сэру Филиппу Сассуну[887], который совершенно неожиданно прислал мне с водителем книгу о своем путешествии. Но я не могу, не могу – может, возьму себя в руки минут через пять или около того. «Время полощется на мачте». И тогда я вижу все насквозь. Возможно, образ должен давать представление о том, что поток становится мельче и можно увидеть дно. Литтон однажды сказал – его слова ассоциируются у меня с садами Кью, – что жить можно, только если видишь сквозь иллюзии. И это напомнило мне (кстати, странно, насколько мала мысль, которую нельзя выразить образно, какой она представляется в голове; эта фраза Литтона всегда приходит в виде образа: жара, цветы, трава, лето и я, гуляющая в Кью), как за день до нашей поездки пришел Литтон, и мы обсуждали «Елизавету и Эссекс». Впервые. Было болезненно, ведь Литтон спорил и говорил, что мы многого не заметили, а жаль; но это все равно облегчение – покончить с недосказанностью, и я даже рада, что Литтон спорил. Осмелюсь сказать, что в моей радости было нечто порочное, но не слишком. Среди своих недостатков хочу отметить не только зависть другим писателям, но и радость, когда их заставляют признавать неудачи, хотя это пустяки. Гораздо важнее облегчение от того, что можно было высказаться и пояснить, почему именно мне не нравится «Елизавета и Эссекс»; и мы прошлись по всем аргументам. Его уход от иронии; привязанность к сюжету; трудности образного изложения реальности; неподходящая для него тема, которую сложно охватить целиком, а нужно. Он сказал, что и сам был полон сомнений. А еще мне понравилось, что хотя его окружение: Кэррингтон, Дэди и остальные, – все похвалили книгу, сам он чувствовал, что останется недоволен, если мы, «блумсберийцы», тоже не похвалим. Наши слова важны. Рискну предположить, что из-за успеха он обращает внимание на замечания гораздо больше, чем я, которая постоянно думает о критике в свой адрес. Приятно, что с годами эти чувства утихают. Еще я, к своему стыду, вдруг поняла, что мне больше нечему завидовать и что мой «Орландо» гораздо лучше его книги, а Литтон, возможно, впервые испытал ко мне некоторую писательскую зависть. И все же он позабавил меня, возразив, что писать в соответствии с нашими замечаниями – значит писать как Вирджиния, а для него это, видимо, катастрофа.

Ну вот, время больше не полощется на мачте. Теперь мне надо как-то сварганить еще один отвар из иллюзий. Что ж, если интерес людей ослабевает и если мне не все равно, то сидеть и рассуждать об этом здесь я точно не стану. Надо сотворить иллюзию с помощью людей – пригласить кого-нибудь завтра на ужин и снова пуститься в это увлекательное приключение с другими душами, о которых я так мало знаю. Неужели я настолько привязана к людям?

16 июня, воскресенье.

Когда я написала последние слова, вошел Леонард и сказал, что через пару минут придет Дезмонд – так оно и было, – поэтому паруса снова раздуваются и судно мчится вперед. (Причина, по которой я пишу сейчас, заключается в том, что редактировать «Свою комнату» дальше нет сил. Вычитывала ее до тех пор, пока в ушах не зазвенели собственные предложения и я не начала сочинять новые.) Дезмонд пришел потрепанным, одетым во что-то серое и мешковатое. Он кипел и бурлил, словно чайник, собирался на ужин с Кромптоном Дэвисом[888] в «Kettner’s[889]» и твердо решил не опаздывать. В Дезмонде есть жилка решимости, а если сравнивать его с блюдом, то из всех нас он самый прожаренный и сочный. Ни одного сырого кусочка, словно готовили на медленном огне, – восхитительный человек, божественный, как сказал бы Фрэнсис, при всей его способности выбивать у меня почву из-под ног. К счастью, до этого не дошло – то есть до обсуждения писательства. Джулиан потерпел неудачу со своей «апостольской» речью; он оделся как на бал, запутался в своих записях и вернулся на место, но с присущей Стивенам восхитительной силой духа не расстроился. Дезмонд проспорил £5 лорду Ротермиру[890], а один человек потерял на выборах £2000. «В каких же кругах ты вращаешься?» – спросил Леонард. Дезмонд ответил, что все это произошло исключительно из-за «Empire Review» [891]. Мейнард, по его словам, выглядел на ужине «Апостолов» так, словно чувствовал, что назревает раздор[892]. Мы говорили о книгах Литтона, однако темы перетекали одна в другую; никакой глубины; Дезмонд боялся опоздать к Кромптону. Он (К.) живет на Гледхау-Террас; у него столовая с двумя кожаными креслами и примыкающая к ней спальня; у Кромптона есть книги Вергилия[893] и Мильтона, подаренные Дезмондом. «Это мой Мильтон», – сказал Леонард, а я предложила подарить Дезмонду еще и новый ящик для корреспонденции. Потом мы проводили его, и он болтал всю дорогу. Пинкер вернулась…

23 июня, воскресенье.

Был очень жаркий день; мы ездили в Уэртинг навестить мать Л.; у меня заболело горло. На следующее утро разболелась голова, поэтому мы оставались в Родмелле вплоть до сегодняшнего дня. Там я прочла «Обыкновенного читателя» и сделала важный вывод: надо научиться писать более лаконично. Особенно эссе на общие темы, поскольку, читая, например, последнее – «На взгляд современника», – я пришла в ужас от словоблудия. Отчасти это связано с тем, что я не продумываю все от начала и до конца; отчасти с тем, что уделяю слишком много времени своему стилю и пытаюсь передать все оттенки мыслей. Но в результате получается разброд и шатание, бездушность, чего я терпеть не могу. Нужно очень тщательно отредактировать «Свою комнату», прежде чем отправить ее в печать. И вот я снова погрузилась в свое великое озеро печали. Господи, какое же оно глубокое! Какой же я прирожденный меланхолик! Единственное, что держит меня на плаву, – это работа. Обещание на лето: я должна взвалить на себя больше работы, чем смогу выполнить*. (Я такая…) – нет, не знаю, откуда это берется. Стоит мне перестать работать, и я сразу начинаю тонуть, но, как обычно, чувствую, что, если буду погружаться глубже, то доберусь до истины. Это единственное оправдание; в каком-то смысле даже благородство. Целый ритуал. Я заставлю себя посмотреть правде в глаза и признать, что ни для кого из нас там ничего нет. Работа, чтение, писательство – все это маски; и отношения с людьми тоже. Даже заводить детей бессмысленно. * Это обещание я сдержала (31 августа).

Мы ходили в буковый лес рядом с ипподромом. Мне нравятся леса; воды зелени, в которые погружаешься; такие мелкие в свете солнца и такие глубокие в тени. И мне нравятся буковые ветви, переплетенные очень замысловато, словно множество рук, и стволы, будто каменные колонны церкви. На месте миссис Бартоломью я бы непременно совершила что-нибудь экспрессивное. Эта мысль постоянно приходила мне в голову. Но что можно сделать, если ты на дне, да еще с камнем на шее [?]; с таким бременем несправедливости, давящим сверху? Энни Томсетт[894] и ее ребенок живут на 15 шиллингов в неделю. Я же выбрасываю 13 шиллингов на сигареты, шоколад и проезд в автобусе. Когда я вошла, она ела рисовый пудинг у колыбельки.

Однако мысли о «Мотыльках» теперь слишком навязчивы или, по крайней мере, слишком активны для моего комфорта. Думаю, все начнется так: рассвет; ракушки на пляже; не знаю – может, крик петуха или пение соловья; а потом все дети собираются за длинным столом – уроки. Начало. В книге должны быть самые разные персонажи. Затем сидящий за столом человек может позвать кого-нибудь из героев и тем самым создать атмосферу, рассказав, например, историю о собаках или нянях; или о каком-нибудь детском приключении; все в духе «Тысячи и одной ночи» и т.д.; должно быть детство, но не мое собственное; лодки на пруду; детские ощущения; нереальность; причудливая непропорциональность. Затем нужно выбрать другого человека или фигуру. А вокруг всего – нереальный мир, призрачные волны. Должен появиться мотылек, прекрасный и одинокий. Должен расти цветок.

Нельзя ли сделать так, чтобы волны были слышны на протяжении всего повествования? Или шум с фермы? Какие-нибудь странные, не относящиеся к сюжету звуки. У героини может быть книга (одна для чтения, другая для записей) и старые письма.

Ранний утренний свет – но это необязательно, потому что нужна полная свобода от «реальности». Хотя все должно иметь значение.

Все это и есть «настоящая жизнь», а небытие возникает только в ее отсутствие. В последние полчаса я четко доказала это. Стоит мне задуматься о «Мотыльках», и все внутри меня оживает, расцветает. И мне кажется, что человек гораздо лучше способен проникать в чужие…

30 июня, воскресенье.

Я прервалась, вернее, меня, кажется, отвлекли. С того момента моя меланхолия развеялась, как туман над озером. Я была очень активна. Мы видели много людей. Вчера ужинали с Роджером, сегодня с Клайвом; приходил Литтон; Вита; устроили вечеринку. Я купила платье на Шафтсбери-авеню. Кажется, было очень жарко, а сейчас холодно и впервые за несколько дней идет дождь. Пишу лениво, просто чтобы дать отдохнуть глазам после двух часов напряженной работы над редактурой этой многократно исправленной книги «Женщины и художественная литература». Клянусь, завтра она уйдет в печать. И тогда я смогу полностью посвятить себя настоящей художественной литературе. Но я выпала из нужного состояния, и мне трудно в него вернуться. За последние полгода я заработала более £1800; почти £4000 в год; сравнимо с зарплатой министра кабинета, а ведь еще два года назад я пахала, чтобы заработать £200. Теперь мне, похоже, переплачивают за статейки, но я до сих пор считаю, что возможность сходить в магазин и купить перочинный нож или другую мелочь – это величайшее удовольствие от процветания. Что ж, послезавтра я прекращу писать статьи и уступлю место художественной литературе на шесть-семь месяцев, то есть, возможно, до следующего марта. А здесь я фиксирую свое намерение гораздо тщательнее отнестись к написанию новой книги; ничего лишнего. Теперь, когда я, как мне кажется, заслужила право свободно орудовать своим пером, надо начать пользоваться этим. До сих пор за свободу приходилось бороться.

Вчера вечером Хелен Анреп была растерянной и обеспокоенной, похожей на набухшую от воды розу. Бэйб[895] вылезла из своей кровати, поднялась на крышу и уснула там. Мисс Кокс предлагает оставить ее на второй год. Роджер узнал, что ее дом в Хампстеде разваливается, а на ремонт уйдет £500. Сумеет ли она прожить на £3,000, если продаст его местной больнице?[896] На днях в Париже она испугалась, что беременна от Роджера. «Но я совершенно не справляюсь с детьми – чувствую себя на сто лет». Так она жаловалась и причитала, сидя рядом с Роджером и положив руку на подлокотник его кресла. Иногда он клал свою руку на ее. Они нежничали и были откровенны; такая вот у Роджера личная жизнь. Она делает его счастливым, хотя он все равно мечется от врача к врачу, крутится как белка в колесе, ищет новые возможности, но не способен ни проверить, ни объяснить ни одно свое утверждение, каким бы вычурным оно ни было. Он рассказал нам, что в одной большой французской пещере есть клочок зеленой растительности на том месте, куда падает свет факела. Морон потрогал камень и решил, что на нем вырос мох. Но это был помет летучих мышей. Они там повсюду.

Дезмонд блестяще рассказывает о письмах Байрона[897] и бумагах Босуэлла[898]. Подумать только! Вот-вот опубликуют 18 томов дневников Босуэлла. Если повезет, я доживу до того момента, когда смогу их прочесть. Ощущение, будто воскресили мертвого; странно это – эксгумация массы литературных останков Босуэлла, когда казалось, что все уже известно и изучено. Отец никогда об этом не узнает, да и сэр Эдмунд Госс мертв. Дневники пылились в каком-то шкафу в Ирландии.

Уже почти время обеда, а после него я должна снова читать свою книгу, чтобы по возможности сократить и ужать последние страницы.

Все выходные июля Вулфы провели в Родмелле, а 27-го июля приехали туда на десять недель, чтобы отдохнуть от столичной суеты. Вирджиния периодически страдала от головных болей и депрессии. 4 августа Кэ Кокс приехала в Монкс-хаус с ночевкой.

5 августа, понедельник.

Да, уже 5 августа, а последняя запись была сделана 30 июня – все из-за моего суматошного, неорганизованного лета. Безусловно, самые приятные воспоминания, выделяющиеся, словно водоросли в сером пруду, связаны с выходными здесь; божественно свежие дни, покос и яркие краски; новая комната Леонарда, постройка каркаса и превращение моего домика в дворец комфорта, коим он теперь и является. И вот я сижу сейчас здесь, угнетенная атмосферой банковского выходного, проникающей в чистый деревенский воздух, в пустынные болота и придающей деревне облагороженный вид. Девушки и юноши играют в стулбол; Леонард и Перси мастерят трубу для подачи воды в пруд. Он шоколадно-коричневый, и в нем обитает мелкая рыба. Да, лето какое-то разрозненное; я чувствовала себя так, словно к моей руке была привязана телефонная трубка и любой, кому вздумается, мог подергать за провод. Ужасно раздражало, что меня отвлекают. А потом эти люди, которых я видела, превратились в одно размытое пятно! Я была словно выжатый лимон, когда, например, выходила от Оттолин в четверг днем, и твердо решила ни с кем больше не разговаривать. Нельзя так непочтительно обращаться с трепетной душой человека – проклинаешь все на свете, огрызаешься и становишься озлобленной. Беседа перед сном со старой дурехой Кэ и то приносит больше удовольствия, чем всякая мишура и чехарда. В Лондоне я бы только и насмехалась над ней. Здесь же, когда Кэ расхаживала своей медленной и тяжелой походкой, моя циничность была вполовину разбавлена благодарностью, а ее возмущения по тому или иному поводу веселили меня больше всего. Когда история выставляла ее не в лучшем свете, она восхваляла его [Уилла] как оратора, политика, садовника, художника, мужа, мыслителя – мастера на все руки. Сегодня утром, когда она превозносила его ум, мне даже пришлось перебить ее и сказать, что все мы живем иллюзиями; интеллект Уилла – одна из них. Опешив, она на мгновение замолчала, а потом пришла в себя и поняла смысл сказанного; возможно, не до конца; но в своей неторопливости и обремененности притворством, претенциозностью, политикой и внешним видом она все же честна. Еще мы говорили о Руперте [Бруке]. Но мои размышления – каждая встреча заставляет задуматься – были вот о чем: о спорах ради спора, их тщетности и распространенности, – только Кэ по какой-то причине более открыта и настойчива, чем мы, или я просто хочу так думать. Если убрать этот мотив из разговора – много ли останется? Как же часто я не замечаю, что сама подпитываю собственное тщеславие, которое становится все более требовательным.

А еще я сержусь на Виту, ведь она ни разу не обмолвилась, что собирается за границу на две недели – до последнего не решалась и вообще заявила, что это спонтанное решение. Боже мой! Хотя меня это отчасти даже забавляет. Почему тогда я злюсь? Почему недовольна? Сильно ли я недовольна? Я вспылю, все ей выскажу и докопаюсь до сути. Один из фактов заключается в том, все эти Хильды[899] – хроническая проблема, и, поскольку она никуда не денется, я тоже оказываюсь втянута. А ведь я чертов интеллектуальный сноб и не желаю быть связанной, пускай даже через одно рукопожатие, с Хильдой. Передо мной предстает ее серьезное целеустремленное компетентное деревянное лицо и спрашивает совета в серьезном вопросе о том, кого позвать на радиопередачу. Странная это черта – страсть Виты к серьезным интеллектуалам среднего класса, какими бы серыми и скучными они ни были. Зачем я все это пишу? Я даже Леонарду не рассказала, но с кем еще мне делиться, если не с чистой страницей? Правда в том, что я лучше понимаю свои чувства, когда пишу, чем, например, при ходьбе; я размышляю; докапываюсь до чувств; выпускаю их наружу и наслаждаюсь экспрессией; одни оправдываю, другие, признаюсь, подавляю и в конце концов делюсь ими. Вот зачем Пипс[900] писал свой дневник?

Мне надо взяться за Мэри Уолстонкрафт[901]. Я в самом разгаре написания четырех статей для NYHT[902], что отнимает время у «Мотыльков» (а еще есть гранки «Своей комнаты», которые надо вычитать), и надеюсь покончить с ними к 14 августа, а затем хочу постепенно погрузиться в свой странный роман. Я должна приложить все усилия, ведь это сложная книга. А что потом? Вечная тяга к приключениям – с ней я точно не застопорюсь. «Ты можешь выбирать, – говорю я себе, прекращая писать, – и получать удовольствие от придумывания колких фраз». И все же я не очень язвительна, разве что поначалу.

8 августа, четверг.

Пишу, чтобы скоротать один из тех грандиозных, болезненных, нелепых, волнительных моментов, от которых не то радостно, не то тошно – не разберешь; чувствую себя свободной, потом подлой, потом разбитой и т.д. – после ряда сцен*, описанием которых не стану себя утруждать, я указала Нелли на дверь. Посреди обычной ссоры я посмотрела в ее маленькие жадные глаза и не увидела в них ничего, кроме гнева и злобы, и все поняла: ей нет дела ни до меня, ни до чего-либо еще; она, как это часто бывает у слуг, целиком и полностью поглощена страхами, заботами и собственной важностью. Все решилось во время нашего с Л. обеда, когда я произнесла два слова, которые она чуть ли не силком из меня вытянула своим стремлением показаться восхищенной, нетерпеливой, твердой и равнодушной – отвратительная болезненная сцена спустя 15 лет работы. Но сколько их уже было и как же они унизительны! Если мы не прекратим все сейчас, то так и будем плыть по течению – ох уж эти старые споры и доводы, которые я знаю наизусть. Новизна и странность в том, что мы положили этому конец, и, хотя речь идет лишь о ее отсутствии до октября, я не уверена, что мы будем готовы принять Нелли обратно. Отличный повод проявить твердость и решимость начать все с чистого листа, что явно добродетель. По правде говоря, если бы не война, мы бы, вероятно, не запустили ситуацию так сильно, но теперь я абсолютно уверена, что никогда больше не хочу держать постоянных слуг. Это зло, которое разрушает отношения. А теперь мне опять пора идти к Энни Томсетт.

* Еще одна сцена (30 августа), но все эти размышления сослужили мне хорошую службу, и я рассмеялась. Но какая же все это скука!

10 августа, суббота.

Что ж, хвала небесам, все кончено и спокойно улажено. Нелли – ощущение, будто прошло много лет! – остается… Да, мы обнаружили, что не сможем нанять миссис Томсетт, а мне пришлось проявить недюжинное мужество в течение двух минут, когда Нелли говорила, что она подумала… Нет, это слишком скучно. Я испытала невероятное облегчение, увидев Виту и обнаружив, что она была со мной абсолютно честна, и даже принесла документы, чтобы доказать это, и была ужасно расстроена, и вела себя как ослица, и позвонила Хильде, которая оказалась такой простой и искренней, признавшей мои доводы разумными, – о да, она не выдержала бы в моей шкуре и минуты, – но почему, спрашиваю я себя, так невыносимо скучно записывать то, что сейчас волнует меня сильнее всего? Нет сил писать последовательно. Я и правда была больше взволнована, зла, обижена и язвительна, чем позволила себе продемонстрировать в той ситуации и даже здесь, на чистом листе бумаги, но и перегибать палку я тоже боялась. Конечно, можно быть правой насчет Нелли – правой в том, что в плохом настроении она совершенно невыносима, груба, эгоистична и злонамеренна, но – и это интересное психологическое наблюдение – она такая от природы: невоспитанная, необразованная, на мой взгляд, почти полностью лишенная способности к логике и анализу. Таким образом, можно видеть ухищрения неотесанного ума, что само по себе интересно; а потом, с ужасом наблюдая за этим отвратительным зрелищем, я вдруг удивляюсь прелести человеческой натуры, неотесанность которой только усиливает впечатление. Например, она решила, будто я окончательно ее увольняю, но, вместо того чтобы уступить, а уж деваться Нелли точно некуда, она в ярости и назло поехала на велосипеде в Льюис за сливками для ужина; думаю, у нее был искренний мотив не оставить нас без еды и кухарки. Понять Нелли почти невозможно, и поэтому с ней всегда ужасно трудно иметь дело. Еще она сказала, что подыскать новое место нелегко, так как сейчас модно нанимать кухарок, которые живут у себя, а не по месту работы (эти предложения – очередной пример моей неспособности писать связно). Уверена, что ее злоба и подлость еще проявятся, но теперь мы, похоже, не расстанемся. В каком-то смысле я даже рада, что разойтись спустя 15 лет труднее, чем мне казалось. И очень рада насчет Виты.

15 августа, четверг.

Переживания остались позади, но после них у меня разболелась голова. А на ум пришли две идеи: нарушить собственное правило и хоть раз написать о душе; дословно передать несколько диалогов. Просто отмечу это, но сделаю позже, так как сейчас будет ужин.

Мы вернулись из Брайтона, где я купила угловой шкаф. Будь у меня время, я бы прямо здесь и сейчас препарировала любопытный маленький пятнистый плод – свою меланхолию. Ее, разумеется, сопровождает головная боль. И я оказалась в безвыходном положении, в тупике. Написание этой сжатой статьи, где каждое слово будто ступенька, вырубленная в скале, – тяжелейшая писательская работа, и делается она в основном ради денег. Но чего они стоят, по сравнению с детьми Нессы, а потом…

19 августа, понедельник.

Полагаю, меня прервал ужин. А сейчас я открыла дневник уже в другом настроении, дабы зафиксировать тот благословенный факт, что, хорошо это или плохо, я внесла последние правки в «Женщин и художественную литературу», или «Свою комнату». Думаю, я больше никогда не буду это читать. Хорошо получилось или плохо? Полагаю, в книге все-таки отражена нелегкая жизнь; чувствуется живая сила, напор, от которого не скрыться, хотя, как обычно, много воды, конструкция хлипкая, а голос слишком крикливый.

Уильям Пломер приезжал на выходные и уже уехал. Скованный и невнятный молодой человек, универсальная манера поведения которого подходит для любой погоды и компании; он рассказывает неплохие сухие чопорные истории, но у него безумный взгляд, который я однажды заметила у Тома и который считаю истинным показателем того, что происходит внутри. Раз или два он чуть было не вылез из своей скорлупы – например, когда мы сидели сегодня утром на камнях.

– Вряд ли вы понимаете, насколько обособленным от всех моих современников я себя чувствую.

– Боюсь, я была не очень адекватна вчера вечером (в Чарльстоне[903]).

Я извинилась за семейную вечеринку.

– Нет-нет, это было восхитительно, за исключением того, что Клайв Белл вносил дисгармонию. Что вы, кстати, думаете о Уиндеме Льюисе[904], о Джойсе?

– Не люблю брюзжание. Оно все портит. Мне нравятся 80-летние старики, такие как Мур и Йейтс, сохраняющие здравомыслие и работоспособность.

– Вот именно. В этом-то и суть, – сказал Уильям. – А вот с отцами бывает трудно. Мой ничем не интересуется. Но я сам решил уехать из Пиннера [пригород Лондона]. Мне не нравится позерство Роя Кэмпбелла[905].

Раньше он любил запускать воздушных змеев. Уильям (ему было неловко слышать обращение «мистер») заметно старается походить на других людей и хоть как-то оправдать свою жизнь среди туземцев и военных, сделавшую его таким, какой он есть. Рядом с ним Джулиан казался сущим ребенком, а Дункан – современником. Может, он познакомит нас с Баттсом[906]? Уильям – замкнутый, независимый молодой человек, полный решимости ни в коем случае не торопиться, а еще, не имея ни гроша за душой, он дал Нелли на чай 5 шиллингов. Думаю, он хорошо покажет себя, в отличие от Рэймонда и Фрэнки, – на фоне их фальшивого блеска Пломер кажется солидным.

Ну вот, писательский запал иссяк; нет сил браться за тему меланхолию – отмечу лишь, что она значительно уменьшилась, когда Несса сказала, что часто хандрила и завидовала мне, – невообразимое заявление. «Я пыталась усидеть на всех стульях сразу», – сказала она (мы были в ее спальне перед ужином). Меланхолия других людей явно поднимает настроение. А теперь, написав четыре короткие статьи, я должна заняться своей книгой и шаг за шагом погрузиться в нее целиком. Для меня это великое, быть может, революционное событие, а люди только и говорят, что о войне и политике. Мне придется тяжело, ведь все шестеренки заржавели, а тормозами я пользоваться не собираюсь. Но я считаю, что заслужила заниматься несколько месяцев только прозой. От меланхолии, уверена, не останется и следа, как только я смогу заставить свой разум двигаться вперед, а топтаться на месте.

21 августа, среда.

На прошлой неделе Джеффри Скотт умер от пневмонии в Нью-Йорке[907]. Дайте подумать, что я могу вспомнить о нем. Впервые я встретила его в 1909 году во Флоренции у миссис Беренсон[908]. Мы пришли на обед, и он был там; они обсуждали Фрэнсиса Томпсона[909]. После этого мы отправились на вечеринку к миссис Росс[910]: Мэри была с братом[911], оба представились Барнсами, но в итоге признались, что они Стрэйчи, а иначе миссис Росс не проявила бы никакого интереса. Затем она подчеркнула тот факт, что состояла в любовной связи с Мередитом, и повела нас всех по лужайке – кажется, на террасу с видом на Фьезоле[912]. Тем летом я была несчастна и очень сурова во всех своих суждениях; ничего не помню о Джеффри Скотте, кроме того, что он являлся частью того противоестественного флорентийского общества[913] и вызывал у меня тогда исключительно презрение – высокий, нахальный, чувственный и непринужденный человек, тогда как я была провинциальной и дурно одетой деревенщиной. Это ощущение не покидало меня ни на секунду вплоть до летнего вечера в Лонг-Барне, кажется, в 1925 году[914]. В свой первый визит я приехала на машине с Дотти и Витой и застенчиво сидела в машине, неловко наблюдая за их ласками и тем, как они останавливали «Rolls-Royce[915]», чтобы купить большие корзины клубники; и снова почувствовала себя не провинциалкой, а плохо одетой, неуместной дурнушкой; и вот я оказалась на террасе Лонг-Барна, а там был Джеффри, который немного надменно улыбнулся, как в былые времена, и пожал мне руку. Позади него стоял Гарольд [Николсон], гораздо более прямолинейный и величавый, на мой вкус. В тот вечер мы сидели в длинной комнате, и, после того как Гарольд задремал, сидя на железной перекладине каминной решетки и касаясь лбом бахромы итальянского чехла на каминной полке, Джеффри сел с нами, а Дотти уговорила его развлечь меня своими историями. Помню, он был хорош в этом, но не помню, о чем рассказывал. Я сочла его очень умным человеком, пыталась расположить к себе и пришла к выводу, что у него была какая-то обида на меня как на члена круга [«Блумсбери»], который он почему-то уважал, но к которому не принадлежал. Помню, он предъявил мне, что не мог отличить мою статью в «Nation» от статей Моргана или Литтона – все мы писали одинаково иронично, – и я почувствовала, будто он сказал это, чтобы дать мне понять – сошлись два отщепенца на одной вечеринке, – что он немного в курсе наших дел и не уважает нас. На следующий день мы поехали в Ноул, где снова, как и во Флоренции, он вел себя очень непринужденно, знал каждый предмет мебели и все столовое серебро и называл лорда Сэквилла Лайонелом, как будто был знаком с ним и Витой много лет, как с Россами и Беренсонами. Он был высоким темноволосым человеком с лицом неудачника; немного напоминал мне Бернарда Холланда[916] и других «ярких молодых людей»[917], которые остаются яркими и молодыми даже в 40 лет, но никогда не делают ничего, чтобы доказать это. Гарольд решил вернуться домой пешком через парк, чтобы обдумать какую-то речь о Байроне; полагаю, его простота и прямолинейность порадовали не только меня, но и Джеффри. Остальные – Дотти, Вита и Джеффри – отвезли меня на станцию; там я попрощалась с Джеффри, и больше мы ни разу не общались. У меня было ощущение, что он, Дотти, Вита и Гарольд – все это единое целое, очень близкие друг другу люди, о чем, собственно, я и сказала им, когда они, как обычно, предъявили мне, что «Блумсбери» – закрытое общество для избранных. «Но вы точно такие же – демонстрируете мне свою исключительную близость», – сказала я. Они отрицали это, но только отчасти, ведь позже я узнала, что ворвалась в жизнь Виты в самый разгар ее романа с Джеффри. В тот конкретный месяц или даже неделю полыхали страсти; именно тогда Вита вдруг ответила на его чувства, когда он умолял ее оставить Гарольда и жить с ним. После этого я узнавала о Джеффри только через сплетни – Карин сказала, что ее мать хочет устроить нашу с ним встречу. А еще позже Вита рассказывала мне, как он ждал ее; бросил свою виллу Медичи и леди Сивиллу[918]; кипел от злости где-то возле Риджентс-парка, пока она сидела на Тависток-сквер и общалась со мной. Вита сказала, что однажды ночью Джеффри чуть было не задушил ее, схватив за горло; она посинела, и он испугался. А еще мне рассказывали, в какую ярость он впал тем летом, когда они возвращались поздно вечером домой по холмам возле Родмелла – полагаю, от леди Сэквилл. Вита увидела огни в долине и сказала, что там, внизу, сплю я. После этого он опять рассвирепел; они подзывали к себе охотничьих собак, а ветер сорвал с него шляпу. Он назвал меня «той женщиной». А еще я видела его в вечернем костюме на балете с Сивиллой [Коулфакс]. И больше ни разу.

Он умер в Нью-Йорке, но что же будет со всеми этими бумагами Босуэлла?[919] А биография, которая должна была сделать Босуэлла бессмертным, так никогда и не будет написана[920], и он навечно останется «ярким молодым человеком».

По ошибке пропустила две страницы дневника. Возможно, я придумаю, как их использовать, чтобы не писать задом наперед, но мне скоро идти в дом, а сегодня прекрасный вечер, и я бы предпочла остаться здесь, чтобы писать дальше и опробовать свое новое перо.

Насколько мне известно, никто из поистине интересных людей не умер. А что касается усмирения собственной болтливости, то я, по правде говоря, почти ни с кем не разговариваю, разве что посредством персонажей романа.

Теперь о Бернарде Холланде, раз уж я его упомянула. Вот только я не помню ни нашей первой встречи, ни даже второй. По-моему, я впервые услышала о нем, когда мне было лет десять, а он как раз обручился с Хелен Дакворт[921]. Стелла[922] сказала матери: «А они знают, что у него на уме?» – слова, заставившие меня предположить, что в этом молодом человеке было нечто темное или странное; что-то, что показалось Стелле несовместимым с деревенской жизнью и консерватизмом ее тети и дяди Дакворт. Затем этот маленький огонек мысли, какой бы интересной она ни была, угас, и о Бернарде оставались только слухи, пока в 1902 или 1903 году Доротея[923] внезапно не пригласила меня погостить в Кентербери у каноника Холланда[924]; и там был Бернард, угрюмый; с огромными густыми бровями, почти соединившимися в одну; с впалыми щеками и недовольным видом; высоченный; и он был окутан той репутацией «яркого» и странного человека, появившейся у него еще много лет назад в Кембридже. «Бедный старина Бернард – он же гений», – сказал мне однажды Гарри Стивен. Это заинтересовало меня, ведь я тут же приписала Холланду воображение – качество, которым я больше всего восхищалась и которого мне ужасно не хватало в отце и его друзьях-агностиках. Бернард редактировал письма своей матери[925], и они мне понравились в каком-то сентиментальном смысле, но я увидела в них и нечто образное, красочное, задумчивое, интимное, – несвойственное ни одному другому члену семьи Стивен. Поэтому я с интересом наблюдала за Бернардом в комнате с низким потолком где-то в соборе и даже надеялась, что он сочтет меня умной, с богатым воображением или кем-то в этом роде. Но я сомневаюсь, что он вообще заметил меня рядом с Доротеей. Он был загадочен и увлечен политикой, делами кабинета министров; Литтелтоны[926] были о нем высокого мнения, да и сам Бернард, вероятно, смутно понимал, что он гораздо способнее и умнее их; но он был слишком гениален, странен и индивидуален, как говорили люди, чтобы делать хоть что-то для себя. А Хелен казалась очень женственной версией Бернарда – отстраненная с затуманенным взором, розовощекая, восторженная, религиозная девушка, показавшаяся мне героиней романа Шарлотты Янг[927]. Нас водили к сестре Мэри Сивиллы, которая, прижимая к себе чашку с чаем, говорила, будто в грозу она всякий раз представляет, что молния кого-то убила. У нее было много подобных фантазий. Да и Бернард витал в мыслях, отчужденный, интеллектуальный, молчаливый; возможно, искренний, но никогда ничего толком не говоривший. Хелен играла маленькие меланхоличные обрывки из Бетховена, которые меня тронули, но Бернард рявкнул: «Что это? Гилберт и Салливан[928]?» – дабы унизить ее сентиментальность, я полагаю. А потом, когда зашел разговор о том, чтобы вместе ехать обратно на поезде, он пресек его, сказав, что ему нужно побыть одному и поработать. Полагаю, я не произвела на Бернарда никакого впечатления; да и у меня о нем сложилось неоднозначное мнение. Его мрачность показалась мне напускной, если только он действительно не был человеком с богатым воображением. Я прочитала анонимно выпущенную им книгу о том, как стать римским католиком[929], и уловила слабое соблазнительное дуновение воображаемого мира, в котором люди очень талантливы и думают о своих душах; этакий полумир; быть может, слишком простой, правдоподобный и унылый, но все же привлекательный и незнакомый. А потом я снова встретила Бернарда у Оттолин, но была старше и запомнила его лучше. Он все еще был язвительным и замкнутым, но уже не таким худым и молчаливым. Даже я заметила, что он флиртовал с Оттолин и стал одним из тех «ярких молодых людей», которые очень блистательны на званых ужинах, как, например, Герберт Пол[930]. Они приходят без жен, которые обычно глухи или безумны; влияют на политику; выпускают анонимные статьи; флиртуют с титулованными дамами. Оттолин рассказала мне, что после очередного званого ужина Бернард написал ей сонет. А потом Бернард стал римским католиком. Он написал обширную биографию герцога Девонширского[931] и огромную историю семьи Холланд, но больше ничего не вырвалось из его мрачности, воображения и гениальности, а когда он умер год или два назад, то даже его друзья не написали о нем в «Times».

22 августа, четверг.

Есть полчаса до ужина, которые можно скоротать писаниной.

Во время прогулки мне пришло в голову начать рассказ с начала: я встаю в половине восьмого и выхожу в сад. Сегодня было туманно, и мне снилась Эдит Ситуэлл. Я умываюсь и спускаюсь к завтраку, стол накрыт клетчатой скатертью. Если везет, нахожу интересное письмо; сегодня его не было. Потом принимаю ванну, переодеваюсь, прихожу сюда и пишу или редактирую в течение трех часов с перерывом в одиннадцать, чтобы выпить молока с Леонардом и, возможно, почитать газету. Иду на ланч – сегодня биточки и шоколадный заварной крем. После этого немного читаю и курю, а около двух переобуваюсь в ботинки на толстой подошве и вывожу Пинкер на прогулку. Сегодня днем мы гуляли по холму Эшема, присели передохнуть на пару минут, а потом пошли обратно домой вдоль реки. Чай примерно в четыре; потом я иду сюда и пишу несколько писем, когда приносят почту – сегодня очередное приглашение на лекцию; затем читаю одну книгу «Прелюдии»[932]. Скоро прозвенит звонок на ужин, потом мы послушаем музыку, я выкурю сигару, затем почитаем – сегодня вечером это будет Лафонтен[933] и, возможно, газеты – и ляжем спать. А сейчас я скопирую сюда несколько строк, которые хочу запомнить.

Для многих эта тема слишком бедной

Покажется, ненужной и пустой,

Но не для тех, кто знает, на каких

Причудливых опорах наша жизнь

И мысль сама стоит. Есть темы выше,

Заносчивей, но, думая о них,

Я ощущаю, что воображенье

Во мне слабеет.

Это из седьмой книги «Прелюдии» – отличная цитата, я думаю.

Но этот набросок моего дня нужно оживить разными красками. Сегодня на прогулке было пасмурно и ветрено; вчера ясно и просторно; желтая пшеница в лучах солнца; жара в долине. Два дня сильно отличаются друг от друга, но оба, пожалуй, одни из самых счастливых в моей жизни; я имею в виду – среди счастливых неотличимых дней, спелых, сладких и здоровых; хлеб насущный; ибо ничего странного или будоражащего не произошло; просто складный и гармоничный, образцовый день прекрасной жизни загородом; хотела бы я иметь больше таких дней – месяцами жила бы только так.

Теперь, когда моя с трудом продвигающаяся и огорчающая меня книга, а также мелкие статьи вылетели из головы, мозг, похоже, наполняется, расширяется и становится физически легким и умиротворенным. Я начинаю чувствовать, что он потихоньку успокаивается после всех этих напряжений и расслаблений с тех пор, как мы приехали сюда. Расширяется его бессознательная часть, а во время прогулки я уже замечаю красную пшеницу, синеву неба над равниной и бесконечное множество вещей, поскольку не думаю ни о чем особенном. Время от времени я чувствую, как мой разум обретает форму, словно облако в лучах солнца, когда возникает какая-то идея, план или образ, но все они уплывают за горизонт, как облака, и тогда я спокойно жду, пока сформируется новая идея – неважно, какая именно.

Вспомнила одну сцену: Фил Берн-Джонс[934] в вечернем костюме сидел на площади Св. Марка [Венеция] августовским вечером 1912 года, когда у нас был медовый месяц. Он выглядел рассеянным и одиноким, как постаревший и ставший довольно раздражительным Пьеро. Он накинул светлый плащ и просто сидел – его глуповатое напряженное бледное лицо выглядело застывшим, постаревшим, несчастным и разочарованным – один за мраморным столиком, тогда как все остальные вокруг гуляли и болтали, рядом играл оркестр, а у него не было спутницы – ни одной из его умных дам, с которой он мог поговорить своим громким голосом; кому он мог бы делать комплименты, используя слова «дорогая» и «ненаглядная» и переходя на модный в то время смех, который, полагаю, перенял у старика Джонса[935]. Фил был своего рода рассеянным дегенератом, тратившим тысячи фунтов на бледных женщин на лестнице[936], на любовные похождения, на предметы роскоши, на то, чтобы быть модным холостяком и покровителем Три[937], Тейлоров[938] и прочих юных модниц. Но в глубине души это был обыкновенный и очень робкий человек с ужасным художественным вкусом, зато умевший общаться с детьми. Лоуэлл[939] заметил это в Сент-Айвсе. И я до сих пор благодарна за те картины, которые он написал для нас. Он принадлежит к плеяде «ярких молодых людей» до пятидесяти, поскольку умер год или два назад[940].

Лучшая часть моей прогулки сегодня днем была, разумеется, на вершине холма, ведущего к Джаггс-Корнер[941].

Да, кстати, вот еще что – правда это было несколько дней назад. Я видела женщину в белом и ребенка в голубом, сидевших на фоне белоснежных облаков и голубого неба. Видела, как все холмы то погружаются в тень, то вновь заливаются светом. А сейчас…

2 сентября, понедельник.

Пишу сейчас в дневнике, потому что Лин[942] (да, так ее зовут) читает в саду, а у меня от разговоров отсох язык, и я никак не могу взяться за «Мотыльков» или хотя бы подлатать, наконец, свои старые статьи. Вчера был долгий и весьма утомительный день – тяжело разговаривать в саду с малознакомым человеком. Очень милая молодая женщина с той неотъемлемой наготой – не могу подобрать слово, – которая так часто свойственна молодым, не имеющим иллюзий на свой счет; честность, порожденная бедностью. Она живет в Лондоне на £200 [в год], которые получает за статьи, а у ее отца, пресвитерианского священника в Абердине, жалование в £600, а пенсия будет £400. А поскольку в семье 5 детей, ей никогда ничего не достанется. Все это порождает честность, ясность взгляда и строгость, которые я, пожалуй, предпочту пышному благополучию Дотти. Одним садовником, персидским горшком и т.д. больше или меньше – какая разница, ее жизнь пересыщена и праздна, а вот Лин знает каждую вещь в своей комнате, ведь она постоянно экономила, чтобы купить именно их. Ну а что сказать о ней? Ох, я слишком устала от разговоров и анализа.

Роман уже сложился бы в моей голове, позволь я своему разуму отдохнуть и побыть в состоянии покоя, моря без приливов и отливов, но я все время будоражу свой разум, подрывая его основы. Неважно, послезавтра я отправлюсь к Вите и начнется одиночество*. Буду размышлять целый месяц. У Лин есть определенный аскетизм. Она прямолинейна и рассудительна; открыто заявляет, что идет в туалет; но сексуально неразвита, я бы сказала; никогда не увлекалась молодыми людьми или вином; в ней есть нечто хладнокровное и разумное, несомненно, унаследованное от отца-теолога и связанное с ее шотландским фермерским происхождением. Она изучала английскую литературу и стала опытным критиком, что редкость среди молодых женщин. Она излагает свое мнение точно и методично, как иногда делает Джанет Воган. (Джанет, кстати, была здесь в конце прошлой недели). Этот тренированный ум – молодой и довольно странный, – кажется, он подавляет энтузиазм, возможно, слишком сильно. Странно видеть сплошную взвешенность и критику, не говоря уже о трезвости и проницательности слов из уст ее невинного круглого румяного личика с искренним взглядом этих голубых глаз. Она собиралась купить пудру для лица – пошла искать какую-то определенную марку, а вместо нее купила кактус. О, а еще она рассказала историю о мертвеце на пляже. Они с Энид Уэлсфорд[943] катались на машине, как-то вечером заехали в бухту, и Энид захотела пройтись по песку. В итоге Лин увидела на пляже пальто и пару ботинок – оказалось, это мертвец. Она развернулась и убежала, ничего не сказав Энид и не думая о том, что на него могут наткнуться дети; она была просто в ужасе, так как видела труп впервые. Я очень ярко представила себе эту сцену. Энид вернулась.

– Ты что-то увидела?

– Да, увидела.

Потом они сообщили жителям деревни. Мужчина был несчастлив в браке, все время выглядел подавленным и в итоге покончил с собой; они нашли его в тот же вечер – сапоги торчали из песка, а лицо, я полагаю, было совершенно изуродовано.

Только что прочла пару страниц записей Сэмюэла Батлера[944], чтобы избавиться от привкуса жизни Элис Мэйнелл[945]. Читатели, конечно, предпочитают блеск и вздор. И все же читать интересно; меня немного дразнит тугой бездыханный стиль Мэйнелл; но потом я думаю: «Что у них было такого, чего нет у нас?» – несомненно, некоторая учтивость и изящество. У них была вера, а у нас ее нет; она родила семерых детей, писала по пять абзацев в день для светских газет и т.д. и все время выглядела как распятая святая; а еще она была очень веселой и, похоже, остроумной, во всяком случае абсолютно погруженной в разного рода приключения и жизнь; ездила в Америку читать лекции, зарабатывала по £15 за каждую и отправляла эти деньги домой, чтобы помочь Уилфриду[946]. Но я не это хотела сказать. Когда читаешь биографию, невольно сравниваешь ее со своей жизнью. И делая это, я осознавала некоторую сладость и достоинство той жизни по сравнению с нынешней – даже с нашей текущей. Но на самом деле их жизнь была невыносимой, такой неискренней и такой изощренной; вот я и думаю, что это лишь словоблудие и лоск. Виола[947] не может перестать все подслащивать – в книге лишь две острые и потому запоминающиеся вещи: во-первых, ее мать не умела дружить и не вкладывалась в отношения. Старый Ковентри Пэтмор[948], которого она считала равным Шекспиру, выразил недовольство, что потерял первенство среди ее друзей и ушел; после этого она убежала в комнату, потому что ненавидела выражать свои чувства, а еще ненавидела длинные рассказы о болезни и смерти в биографиях; она отвернулась от сына, когда была при смерти, и позволила ему лишь поцеловать свою руку. Во-вторых, у Элис было странное восхищение Честертоном. «Будь я крупным мужчиной, походила бы на Честертона». То есть все ее взгляды своеобразны и странны, а ведь она педантично их придерживалась. Она выработала собственную манеру поведения. Было бы лучше и легче, если бы Виола перестала четко излагать факты и рассказала бы нам что-нибудь жизненное и понятное, вот только она не может отключить логику. Кэтрин Мэнсфилд описывает свой визит в их имение в Сассексе, женщин в сараях и коттеджах; дочерей, поющих длинные монотонные баллады, а затем – рискну предположить, ради контраста и эффекта неожиданности, – вдруг живенькие песни мюзик-холла, которым их научили братья. Кэтрин описала их как множество русалок Берн-Джонса с длинными густыми волосами, играющих на средневековых инструментах и распевающих старинные песни. Миссис М. сидела рядом. Я видела ее в 1910 (?) году у миссис Росс и слышала ее рассуждения о климате, а потом, в омнибусе, она и вовсе впала в исступление… Я тогда написала, что видеть поэтесс во плоти – сплошное разочарование[949]. Она ведь тоже писала стихи – поразительно, что два или три стихотворения переживут все, что когда-либо написал мой отец. Странно – очередное сравнение, вызванное прочтением биографии, – но я все время думала о том, как мало хорошего можно сказать обо мне.

* Это было оптимистичное предположение – не оправдалось.

4 сентября, среда.

Я только что вернулась из Лонг-Барна, то есть из Эшдаун-Фореста, откуда меня забрал Л.; съела сочную грушу, нагретую солнцем, и придумала следующее: выделить

Одинокий разум

в «Мотыльках в качестве персонажа. Не уверена, но это кажется вполне возможным. А мои заметки показывают, что я очень счастлива.

Смею предположить, что сегодня самый жаркий день в году – самый жаркий сентябрьский день за последние двадцать лет. Возможно, так напишут в завтрашних газетах. В саду Лонг-Барна и правда было слишком жарко. Дети капризничали: Найджел катался между клумбами на велосипеде, а Бен, растянувшись на лавочке, говорил рассудительным унылым тоном: «Найджел, ты нездоров – ты неважно выглядишь». Боски[950] отрицала это. «Мамочка, ему надо помыть ноги». Вита кричала (из окна): «Но он уже помыл». Бен: «Они опять грязные». Боски пришла с расписанием: «Автобус не подходит. У них не получится вернуться из Фэрлона раньше восьми». Вита: «Тогда позвони миссис Казалет[951] и скажи, что они не приедут. Пойду скажу им, что все отменяется». И она пошла в комнату Гарольда, где тот работал с мистером О’Коннором[952], и сказала. Найджел начал спорить. Но Вита проявила решимость и ушла. Все это происходило под палящим солнцем. В машине было очень жарко. Джордж[953] принес бутылку содовой воды. Мы пообедали под соснами в Эшдаун-Форресте и после этого растянулись во весь рост; я прикрыла лицо соломенной шляпой. Точно в четыре часа Л. встретил нас в Даддимансе[954] (нет, не то название), и мы сидели на колючих листьях падуба посреди вересковой пустоши, обсуждая с Витой письмо Гарольда. Он говорит, что ее стихи не стоит публиковать. Она очень спокойна, скромна и, кажется, не сильно переживает – менее обидчивой поэтессы просто не существует. Но тогда встает вопрос: разве настоящий поэт может быть непоколебим?[955]

Вита была почти такой же, как обычно: походка; шелковые чулки, рубашка и юбка; роскошная, легкая, витающая; пространно и безмятежно говорившая с итонским преподавателем, восхитительным молодым человеком с прямым носом и белоснежными зубами; он рано лег спать или просто ушел в свою комнату, оставив нас одних. Я заметила, что мальчики называли его сэром, кланялись, когда он входил, а затем целовали Виту – очень по-английски, по-летнему, аристократично, мило, естественно. Мне кажется, этим традициям уже сотни лет; по крайней мере, я помню не одно такое лето: белые фланелевые рубашки и теннис, матери, воспитатели, английские дома, ужины при свечах, на которые слетаются мотыльки, разговоры о теннисных турнирах и дамы, приглашающие на чай, – так было всю мою жизнь; очень приятно и естественно. А воспитатель – типичный наставник, шутливый, ласковый и строгий, – то удивлялся Найджелу, то умилялся им. «Вот он – настоящий Найджел», – сказал О’Коннор, когда Н. заявил, что будет рад, если прольет соус на брюки. Их жизнь словно ручей, ровно и беспрепятственно текущий в своих узких берегах. Такая жизнь нынче кажется нам совершенством. Она скучна, но вызывает умиление благодаря своей восхитительной полноте и универсальности.

Сегодня днем Нелли ходила за ежевикой, собрала примерно 7 фунтов [≈ 3,2 кг] и сделает варенье. Будем считать это благодарностью мне за то, что я терпела ее помощницу Лотти, а теперь-то у Нелли никого нет. Но мы склонны забывать подобные вещи.

16 сентября, понедельник.

Леонард на пикнике в Чарльстоне, а я здесь – «уставшая». Почему я устала? Потому что никогда не бываю одна. Начну жаловаться с этого. Усталость не столько физическая, сколько психологическая. Я напрягаюсь и трачу все силы на эссе и корректуру, а ведь где-то на задворках сознания еще формируется моя книга «Мотыльки». Да, но формируется она очень медленно, а я хочу не столько писать ее, сколько обдумывать, скажем, в течение двух-трех недель – погрузиться в нужный поток мыслей и со временем позволить ему выплеснуться на бумагу. Пожалуй, утром напишу несколько строк у окна. (В этот странный туманный вечер все уехали в какое-то прекрасное место – вероятно, в Херстмонсо[956], а когда пришло время уезжать, у меня было только одно желание – прогуляться по холмам в одиночестве.) Стоит погрузиться в поток мыслей, как всякий раз меня тут же выдергивают из него. У нас гостят Кейнсы; потом приехала Вита, потом Анжелика и Ева; потом мы ездили в Уэртинг[957]; а потом я почувствовала пульсацию в голове – и вот я здесь; не пишу – это неважно, – но и не думаю, не чувствую, не созерцаю – наслаждаюсь одиночеством в течение дня – в это мгновение стеклянная дверь открылась и вошел Л.; они не поехали ни в Херстмонсо, ни куда-либо еще. Здесь был Спротт[958] и какой-то шахтер, так что я ничего не пропустила – первая эгоистичная радость.

На самом деле это предвкушение книги – особое состояние творящей души – очень странное и малопонятное.

Вот еще одно наблюдение: ничто так не утомляет, как смена обстановки. Час общения с матерью Л. выматывает меня сильнее, чем шесть часов без нее или шесть с дней с Витой. (Несса не в счет.) Полная перестройка на другой лад ломает весь внутренний механизм, постоянно приходится перестраивается, и, что еще хуже, я не могла выкинуть поездку в Уэртинг из головы, считая дни и ощущая тяжесть бремени. Да и присутствие Нелли в машине тоже оказывает психологическое давление – создает определенную атмосферу, от которой никуда не деться. Все это не имело бы никакого значения, работай мой двигатель в полную силу – помню, с какой легкостью я отмахивалась от любых помех, когда писала «Орландо», – но сейчас мне как будто вставляют палки в колеса и не дают тронуться с места. А еще мне уже 47 лет, и дряхлость будет только усиливаться. Начнем со зрения. Кажется, еще в прошлом году я могла обходиться без очков – например, брала газету и читала ее в метро, – но постепенно выяснилось, что и в постели нужны очки, а иначе я не вижу ни строчки (если только не держать книгу под очень странным углом). Мои новые очки намного сильнее старых, а когда я снимаю их, то на мгновение даже слепну. Какие еще недуги? Слышу я, кажется, превосходно; хожу тоже вроде бы как раньше. Но ведь уклад жизни все равно меняется? Не будет ли с годами труднее и опаснее? Очевидно, это можно пережить, если сохранять здравомыслие; старение – естественный процесс; можно лежать и читать здесь; способности никуда не денутся; надо меньше беспокоиться – я написала несколько интересных книг, зарабатываю на жизнь и могу позволить себе отпуск. Да уж! Беспокоиться точно не о чем, а эти временные спады – у меня их было много – наиболее полезны для творчества – вспомнить хотя бы мое безумие в Хогарте и все эти мелкие приступы болезни – например, тот, который предшествовал написанию романа «На маяк». Шесть недель в постели превратили бы «Мотыльков» в шедевр. Но я изменю название. Внезапно поняла, что днем мотыльки не летают. Да и горящей свечи у меня там не будет. В общем, структуру книги еще только предстоит продумать – всему свое время.

На этом пока точка.

21 сентября, суббота.

Сегодня, кажется, Анжелика впервые идет в школу[959]; рискну предположить, что в душе Несса страдает. Это чувство – когда твой младший ребенок идет в школу – мне никогда не познать; итог двадцати с лишним лет жизни Нессы, во многом посвященной детям; большой отрезок; даже представить себе не могу, насколько ее жизнь полнее моей – взять хотя бы все моменты близости, ссоры, счастье, волнения и перемены по мере их взросления. А теперь, пускай и с гордо поднятой головой, она прощается с этой эпохой в одиночестве в студии, возвращаясь, вероятно, с печалью к той жизни, которая когда-то ей нравилась больше всего, – к жизни необремененной художницы. Вот так мы с ней и выстроили свои жизни, движимые какой-то странной силой. Что касается меня, то я часто вспоминаю наши прекрасные долгие осенние прогулки, которыми мы заканчивали летние каникулы, обсуждая планы на будущее – «осенние планы», как мы их тогда называли. Они всегда касались живописи и писательства, а еще того, как лучше вести светскую жизнь и быт. Мы часто думали о переезде, чтобы было куда приводить гостей. Планы всегда ассоциировались с осенью, с листопадом, с выцветанием природы и ветром, с предвкушением горящих фонарей и нового сезона активности – октября, рассвета светской жизни. Сидела я в ожидании чая, ностальгировала по прошлому, как старуха, и тогда сказала себе, что мне нужно много всего записать в дневник.

Только что произошла одна из тех любопытных ситуаций, которые сваливаются как снег на голову. Энни [Томсетт], большеглазая и печальная молодая женщина, попросила нас купить ей коттедж и фактически позволить стать нашей постоянной прислугой здесь. Ее с ребенком выселяют через две недели, чтобы освободить жилье для двух старых дев-собачниц. Гуманность подсказывает нам купить ей коттедж и не брать арендную плату – пускай отрабатывает. Еще £350, опять ремонт, опять статьи. Полагаю, из Энни бы вышла идеальная прислуга и отличная помощница; можно будет приезжать сюда в любое время, а бедняжку Нелли оставить в Лондоне – сегодня она опять жаловалась, на этот раз Леонарду, из-за его ведерка для угля. Ощущение, будто мы только и занимаемся бытовыми вопросами. А еще мне придется уволить высокого и тощего беднягу Бартоломью. Надо хорошенько все взвесить – тем временем Энни уперлась в эту ужасающе высокую черную тюремную стену нищеты – ей приходится жить с ребенком на 15 шиллингов в неделю.

Эти размышления многократно разветвляются во все стороны, но приводят меня к тому, что я еще собиралась написать о Питере[960] и своем будущем, однако сейчас время чая, а потом я хочу побродить по склонам или вдоль реки, чтобы привести мысли в порядок.

Молю Бога, чтобы никто не пришел на чай. Но в Чарльстоне сейчас Литтон, Энтони Блант[961] и Питер. Молю Бога, чтобы эти восхитительные божественные люди не явились и не заставили меня опять напрягать глаза и разум. Я хочу поплавать в темно-зеленых глубинах мыслей. Кстати, вчера вечером в «Evening Standard» Джеймс Лейвер[962] назвал меня великой писательницей: «Не стоит пытаться оценить величие мисс Вирджинии Вулф» – ха! Надеюсь, это прочтет Арнольд Беннет.

22 сентября, воскресенье.

Сейчас десять минут одиннадцатого, и я не собираюсь писать роман. Я вообще решила временно свернуть свою художественную деятельность. Чуть что – появляется головная боль; «Мотыльки» кажутся непомерным грузом, который я пока не могу поднять. И все же мозг так странно устроен, что в столь ранний час я, например, никогда не могу просто читать или писать письма. Подобные занятия кажутся слишком легкими и поверхностными, поэтому, хотя я должна написать несколько писем – Дотти, Джеральду Бреннану и раздражительному Эдди, – займусь пока дневником. Прекрасное сентябрьское утро; воркуют грачи; тени на террасе очень длинные и тонкие. Тело словно сдулось. Оно будто истончается к зиме, становясь бледным и пустым, как старческие глаза. Лето было изнурительным и напряженным. Из-за поездок в Лондон и Уэртинг, а еще из-за гостей жизнь здесь так и не устаканилась; чувствую, что хотела бы остаться и какое-то время избегать Лондона. Автомобиль делает нас слишком мобильными. Но если подумать, это лучшее лето за все время. Никогда еще сад не был так прекрасен – даже сейчас он весь пылает, ослепляя глаза красными, розовыми, пурпурными и сиреневыми цветами: пышные гвоздики; горящие, словно лампы, розы. Мы часто выходим куда-нибудь после ужина, чтобы насладиться видами, но я люблю и гостиную. Мне нравится мой половик, ковер, мои расписные балки. И по какой-то странной причине прогулки (по холмам за Телскомбом[963]) в этом году казались мне приятнее, чем когда-либо. Отчасти это, наверное, из-за погоды: день за днем у нас было теплое солнце; голубое безоблачное небо; закат ясный без полос и разводов на западе. Лежа здесь, я видела восход, а однажды ночью луна сияла как осколок зеркала; сверкали и пульсировали звезды; и у меня было странное ощущение, будто я очень молода, путешествую за границей и вижу листву из окна поезда в Италии – не могу сейчас разобраться в этом чувстве. Все казалось волнительным приключением.

Что касается Питера – как же он прав, как очарователен, как хорош! Но, черт возьми, какой неинтересный с точки зрения интеллекта ум! Не могу толком объяснить, но после встреч с ним не остается ни интересных воспоминаний, ни идей. Бесконечные сравнения, постоянное цитирование; он смотрит на жизнь с энтузиазмом, но через призму книг. А еще Питера тянет совокупляться, поэтому все его рассказы неизбежно вертятся вокруг этой увлекательной темы – совокупление и Кингс-колледж Кембриджа. Он прошел войну, четыре года сражений, крови и ран, и все же его разум сохраняет девственную чистоту; в 36 лет он упрям как студент. Полагаю, в нем просто мало чего намешано: отец – школьный учитель, мать – домохозяйка; жизнь в пригороде, стипендии и т.д. А затем, выйдя из своей скорлупы, он сознательно поклялся стать язычником; индивидуальностью; наслаждаться жизнью, а в свободное время исследовать собственные ощущения. Отсюда повторы, эгоизм, отсутствие глубины, или бесхарактерность, но это чувствуется в разы сильнее, когда читаешь Питера, чем когда слушаешь. В разговоре его обаяние и любезность, его честность и яркость делают Питера очень милым, приятным, восхитительным, запоминающимся (да, но не интересным) человеком. Он женится и станет профессором английской литературы в Кембридже.

25 сентября, среда.

Но больше всего меня, конечно, интересует новая керосиновая плита[964]. Мы обнаружили доставку прошлым вечером, когда вернулись из Уэртинга. Сейчас мой ужин готовится в стеклянной посуде; надеюсь, получится без лишнего запаха, отходов и проблем; есть регулировка пламени и термометр. Теперь я чувствую себя более свободной и независимой, а ведь я всю жизнь борюсь именно за это, – смогу приехать сюда с куском мяса в пакете и жить самостоятельно. Мысленно перебираю блюда, которые смогу приготовить, – тушеное мясо, соусы. Авантюрные странные блюда с добавлением вина. Конечно, Леонард остудит мой энтузиазм, а мне надо быть осторожной и не вести себя как озорной ребенок. Нелли уезжает в пятницу, так что у меня будет целая неделя, чтобы поэкспериментировать и стать независимой.

Вчера утром я возобновила работу над «Мотыльками», но название надо менять. И сразу несколько проблем требуют решения. Но кто об этом думает? И существую ли я вне мыслительного процесса? Нужен какой-то новый прием, который не будет трюкачеством.

Вчера начали строить теплицу. Поливаем землю деньгами. На следующей неделе начнут возводить мою комнату. Мне кажется абсурдным ожидать от слуг доброго нрава или великодушия, особенно если учесть, в каких тесных комнатушках они живут и сколько у них работы.

А теперь о миссис Вулф (я хочу сказать, что отметила пару вещей, бог знает почему, но всегда кажется, будто причина есть). В ней появились неведомые прежде очарование и достоинство, но теперь ее старость сводит на нет все веселые и сентиментальные разговоры – она становится на удивление более человечной и мудрой, как и подобает старухам; они так сговорчивы, так погружены в жизнь, что кажутся философами и более искусными в искусстве жить, чем люди поумнее. Так много всего произошло на ее глазах: болезни, роды, ссоры, неприятности, – но ничто особо не удивляет и не расстраивает миссис Вулф. Правда, она раздражительна и нудна, как ребенок, зато потеряла интерес к показухе, помпезности и респектабельности, как будто смыла с себя все наносное и просто нежиться на пляже, – во многих отношениях довольно завидная старость, хотя и невыносимая тоже. При любом удобном случае она ворчала на Пинки, которая съела весь наш суп. Потом она долго рассказывала о своих кухарках и о том, как учила их готовить, когда была богата. «Теперь вы бедная и простая, – написала одна из них, – и это после всех моих страданий». Тут она вздохнула, чуть не заплакала, но быстро отвлеклась и протянула мне банку ирисок.

Теперь надо пойти на кухню и проверить, как там мой окорок.

2 октября, среда.

Мы только что были в коттедже Энни – такие вот дела. Выходит, у нас есть еще один приличного размера дом, хотя договоренность с Энни кажется очередным благом, которыми время от времени, с прошлого августа, одаривает нас жизнь. Она будет заниматься готовкой; моя керосиновая плита позволяет получить горячую пищу в любое время суток. Я ошеломлена конференцией в Брайтоне[965], где слушала выступление Хендерсона[966] и видела, как он медленно краснел, словно омар в кипятке; мы поехали туда в понедельник (сколько же дней размышлений упущено! – надо все бросить) и слушали хорошие, очень интересные дебаты. Толпа присутствующих издает необычайный шум, похожий на блеяние, а не на обычные голоса, и я подумала, что политика является теперь не делом великих аристократов, не таинством и дипломатией, а торжеством здравого смысла, исходящего от обычных деловых мужчин и женщин, – не очень-то благородное, зато честное обсуждение, как и положено в бизнесе.

За окном темнеет; я слышу, как деревенские мальчишки пинают футбольный мяч, и все те размышления, комментарии, которые пришли мне в голову на прогулке, угасли. Атмосфера, зима, перемены, скорый отъезд в Лондон развеивают все мои жалкие попытки сосредоточиться. И все же в последние дни я, кажется, преуспела и начала писать роман, но с той же скоростью, с какой работала над «Комнатой Джейкоба» и «Миссис Дэллоуэй» – максимум страница в день, – а потом я долго сижу и посасываю ручку. Американцы шлют письма, телеграфируют с просьбой написать статью. Пойду, пожалуй, почитаю «Федру[967]». Леонард на сильном холодном ветру моет машину.

Леонард собрал вещи и уехал в Лондон в четверг, 3 октября, оставив Вирджинию в Монкс-хаусе. Он вернулся в субботу, когда Лидия и Мейнард Кейнс пришли на чай. Вулфы вернулись на Тависток-сквер в воскресенье днем, 6 октября.

11 октября, пятница.

Ухватилась за идею писать здесь, лишь бы не писать «Волны», или «Мотыльков», или как там это будет называться. Порой кажется, будто я уже научилась писать быстро, а на самом деле нет. И что странно, я не пишу с упоением или удовольствием – все из-за плохой концентрации. Я не разматываю сюжет, а склеиваю его. Кроме того, никогда в жизни я не бралась за столь расплывчатую и все же замысловатую задумку; всякий раз, когда я вношу какую-то деталь, мне нужно состыковать ее с дюжиной других. И я бы могла легко идти вперед, но все время останавливаюсь, чтобы оценить эффект написанного в целом. В частности, не вкралась ли в мою конструкцию какая-нибудь фундаментальная ошибка?! Меня не вполне устраивает мой метод – брать один предмет в комнате и с помощью него рассказывать о других вещах. Но в данный момент я не могу придумать ничего, что позволяло бы мне ближе подобраться к первоначальному замыслу, а ведь именно это и есть залог движения вперед.

Вот почему эти октябрьские дни, наверное, кажутся мне немного напряженными и окруженными тишиной. Сама не вполне понимаю, что я имею в виду под последним словосочетанием, ведь я не перестала видеться с людьми: с Нессой и Роджером, с Джефферсом[968] и Чарльзом Бакстоном[969], – планирую встретиться с лордом Дэвидом и Элиотами; ох, чуть не забыла Виту, которая тоже приезжала. Нет, дело вовсе не в физической тишине, а в каком-то внутреннем одиночестве – интересно было бы его проанализировать, если, конечно, получится. Приведу пример: сегодня я шла по Бедфорд-Плейс – это прямая улица с разными пансионами, – и говорила себе примерно следующее: «Как же я страдаю! Никто не знает, как плохо мне, идущей по этой улице и поглощенной своими муками, и точно так же, как после смерти Тоби, я вынуждена справляться в одиночку. Но тогда мне пришлось сражаться с дьяволом, а теперь нет ничего». И когда я захожу в дом, внутри так тихо; шестеренки в голове не стучат, и все же я пишу; о да, мы процветаем, а впереди то, что я люблю больше всего – перемены. Кстати, в тот последний вечер в Родмелле, когда Леонард против своей воли вернулся за мной, приехали Кейнсы. Мейнард и Хьюберт отказываются от «Nation», и мы, без сомнения, поступим так же[970]. И вот уже осень; зажигаются огни; Несса на Фицрой-стрит, в большой сыроватой комнате с газовыми лампами и кучей неразобранных тарелок и стаканов на полу; спрос на книги «Hogarth Press» растет; известность стала постоянной, а я никогда прежде не была такой богатой, купила сегодня пару сережек; и при всем при этом где-то внутри меня царит пустота и тишина. Вообще-то я не очень переживаю, ведь мне нравится метаться из стороны в сторону и то, что меня подстегивает так называемая реальность. Если бы я никогда не ощущала этого необычайного всепоглощающего напряжения от волнения, отдыха, счастья, дискомфорта, я бы превратилась в молчаливую и на все согласную куклу. Вот с чем нужно бороться, и, просыпаясь рано утром, я говорю себе: «Борись, борись!». Если бы я могла уловить это чувство, я бы так и сделала, – ощущение того, как звучит реальный мир, когда тишина и одиночество выхватывают тебя из него; ощущение, которое приходит ко мне, когда все вокруг кажется приключением; ощущение странной свободы, денег и возможности делать что хочется. Я иду за билетами в театр («Матриарх[971]»), просматриваю список дешевых экскурсий и сразу же принимаю решение поехать завтра в Стратфорд-апон-Эйвон[972] на ярмарку – почему бы и нет? – или в Ирландию, или в Эдинбург на неделю. Вряд ли, конечно. Но все возможно. И этот диковинный скакун – жизнь как она есть. Получилось ли передать то, что я хотела сказать? На самом деле я еще даже не пыталась прикоснуться к пустоте.

Странно, но я вдруг подумала, что скучаю по Клайву. Кстати, мне пришло в голову, что Артур Стадд[973] был еще одним «ярким молодым человеком». Но в нем, по сравнению с Бернаром[974] и Жоффруа[975], было нечто невинное; он говорил в нос, и у него был мягкий гортанный голос, и лысый лоб, и довольно красивые карие глаза, как у собаки – в чем-то он действительно напоминал пса. Он путешествовал, был знаменит и богат; у него была тучная мать, которую он недолюбливал, чем завоевал симпатию моей матери. У него были толстые красные руки, а рисовал он в манере Уистлера[976], жестикулируя над холстом и создавая небольшой приятный мелодичный натюрморт, которым, как ни странно, в очередной раз оставался доволен. «Быть художником» вошло у него в привычку, как хобби. Он жил в прекрасных комнатах на Чейн-Уок[977]; в них висели картины с бледными девушками, розовыми облаками, реками и фейерверками, в том числе авторства Уистлера. Он уехал на Самоа, возможно, писать портрет Уистлеров, и вернулся, когда Стелла [Дакворт] умерла, и, думаю, очень горевал по ней. Он любил ее в своей неуклюжей бесплодной манере. Потом он написал небольшие стихи об Итонском колледже, который любил, и надеялся быть похороненным там. Но почему такого выдающегося человека заботит, где его похоронят? В нем была какая-то неумелость – он ничего толком не умел, – но для нас, детей, была также романтика; он совершал экстравагантные, невообразимые поступки – например, брал такси и вдруг вез нас играть в крикет на стадионе «Lord’s» – это я помню. Полагаю, он был цветом Итона и 1890-х, искусства, Парижа, среды художников и Челси. Однажды он прислал мне открытку из Сент-Айвса и стихотворение об Итоне, а потом – потом вдруг грянула война. Будучи бесконечно добрым, щедрым и неумелым человеком, он пытался сделать и, несомненно, сделал много полезного для беженцев и умер, насколько мне известно, богатым холостяком, которому, кажется, было немногим больше пятидесяти. Еще один «молодой человек» – не совсем яркий, но близкий по духу в моих воспоминаниях, скромный, свежий, непредсказуемый и всегда очень гнусавый.

13 октября, воскресенье.

Мне пришел в голову вопрос: «Как хорошо я могу представить себе жизнь Нессы теперь, когда Анжелика в школе?» Можно ли вообразить чужую жизнь? Разве что чуть-чуть. Этим тихим пасмурным утром Джулиан вез ее из Кембриджа. За городом солнечно и туманно. Она села в машину на Кингс-Парад[978], где стоят продавцы газет, а молодые люди спешат, полагаю, на завтрак. Потом они едут, руководствуясь бумажной картой; Джулиан напряжен, смотрит сквозь очки. Возможен достаточно интимный разговор, о чем я, впрочем, никогда не узнаю, а может, он просто ворчит и недоговаривает, хотя Несса все понимает. Она очень взволнована и в то же время практична. Джулиан тоже взволнован. Им обоим не терпится увидеть Анжелику. Какой будет эта встреча? Она спустится вприпрыжку по лестнице и забежит в каминную комнату для встреч. «Взлетит в объятия Нессы». Несса обнимет ее крепко-крепко, чтобы снова ощутить тело своей дочери. Джулиан назовет ее «дорогуша». Они вместе выйдут в парк. Анжелика с удовольствием похвастается знанием правил, дорожек и лучших мест, где можно посидеть; другие девочки будут улыбаться, когда она станет их называть: «Это Клаудия, а это Энни. Вот мисс Колли, а вот миссис Кертис». И все это время они будут ощущать комфорт и волнение от того, что они вместе – от того, что они только начали проводить время вместе. Несса затронет много тем: счастье, учебу, симпатии, одиночество, перемены в жизни. Они будут очень гордиться друг другом, но отстраняться. Джулиан будет оглядываться по сторонам сквозь свои очки и, рискну предположить, не найдет никого лучше Нессы и Анжелики; простой неотесанный парень, которого я, возможно, даже не узнала бы сейчас. Ибо – как я собираюсь сказать Нессе в среду – ты ревнивая женщина, которая не хочет, чтобы я узнавала ее сыновей; всегда отдаешь, но ничего не берешь взамен; боишься дающих. Что же она ответит?

Леонард продолжает перекладывать яблоки, и поэтому я не могу писать ничего, кроме дневника – как же приятно его так называть. Жаль, кстати, что я не могу писать более лаконично и с меньшим количеством причастий настоящего времени. Моя беспечность шокирует меня. Природа мстит и не дает мне писать сейчас больше часа.

23 октября, среда.

Так и есть – я пишу всего час, потом откидываюсь назад, чувствуя, что больше не выдерживаю напряжения, потом печатаю на машинке и заканчиваю к полудню. Хочу резюмировать здесь свои ощущения перед публикацией [24 октября] «Своей комнаты». Немного страшно, что Морган не будет ее рецензировать*. Начинаю подозревать, что у книги резкий феминистский тон, который не понравится моим близким друзьям. Итак, я прогнозирую исключительно уклончиво-шутливую критику от Литтона, Роджера и Моргана – и больше ничего; пресса проявит благосклонность, назовет книгу очаровательной и энергичной; на меня как на феминистку посыплются упреки, будут намекать, что я сапфистка; Сивилла пригласит меня на обед; я получу много писем от молодых женщин. Боюсь, книгу не воспримут всерьез. Скажут: «Миссис Вулф настолько опытный писатель, что все ее тексты читаются легко … чисто женская логика… эту книгу полезно читать девушкам». Пожалуй, мне почти все равно. «Мотыльки» – правда, я подумываю назвать роман «Волны», – идут с трудом, но у меня хотя бы есть на что переключиться, если в голову придут другие идеи. «Это пустяк, – скажу я, –да, но писался он с пылом и идеей».

Вчера вечером мы ужинали с Веббами, и я пригласила Эдди и Дотти на чай. Что касается этих продуманных званых ужинов, то непринужденно поболтать мне удалось лишь с одним человеком – с Хью Макмилланом[979] – о Бакенах[980] и его собственной карьере; Веббы дружелюбны, но их мнение касательно Кении непоколебимо[981]; мы сидели в двух комнатах арендованного дома (в столовой за ширмой стоял латунный каркас кровати), ели говяжьи стейки с кровью, и нам предлагали виски. Все та же просвещенная, обезличенная, прекрасно управляемая публика. «Мой малыш получит свою игрушку» – в детали лучше не вдаваться – «вот что говорит жена о моем пребывании в кабинете министров». Нет у них никаких иллюзий. Я даже сравнила их с Л. и собой и почувствовала (именно по этой причине) пафос, символичность бездетной пары, которая едина и что-то отстаивает.

Что касается встречи с Эдди и Дотти, то рассказать особо нечего; запомнилась лишь одна случайная фраза – Эдди влюблен в двух людей сразу; скучный рациональный рассказ Дотти о том, что она помогает какому-то зануде; Эдди хочет, чтобы я прочла его дневник, но какой-то неназванный друг возражает, и он быстро согласился, хотя ему было бы приятно узнать мое мнение. Все полтора часа прошли в таком же духе. Дотти сожалела, что Вита слишком рано прославилась. И все же я уверена, что она ее любит; предана ей; странные мысли населяют головы других людей…

Я очень осторожно и осмотрительно снова возвращаюсь к чтению и размышлениям. После возвращения в Лондон я уже успела прочесть «Вирджинию Уотер[982]» (сладкий белый виноград) и «Бога[983]» – все основано, завязано и рассказано на одном довольно банальном психологическом примере; но автор не поэт и не может сформировать у читателя образы; все его предложения подобны стальным линиям на гравюре. Я читаю Расина, купила Лафонтена и таким образом намереваюсь подойти к французской литературе сбоку, кружа и размышляя…

* Он написал мне вчера, что ему очень понравилось (3 декабря).

2 ноября, суббота.

Прошло ровно 10 дней, прежде чем появились новости касательно книги – сегодня суббота, 2 ноября, и продано примерно 100 экземпляров «Своей комнаты», да и то в основном благодаря эпатажной радиопередаче Виты[984]. Но я не помню, что еще собиралась сказать; я как Ренар[985] – человек, который пишет в дневнике только то, что приходит в голову.

Прошлой ночью мне приснилось, что я умру через полгода от болезни сердца. После недолгих уговоров Леонард сообщил мне правду. Все мои инстинкты были типичными, но, как это часто случается во сне, гиперболизированными и резкими, а потому они казались подлинными и создавали невероятные всепоглощающие переживания. Сначала облегчение – хорошо, что жизнь кончается (я лежала в постели); потом ужас; потом желание жить; потом страх безумия; потом (нет, это пришло раньше) сожаление о том, что я не допишу книгу; потом яркие образы моих друзей, опечаленных горем; потом ощущение смерти и принятие ее в этом возрасте; потом я сказала Л., что он должен жениться снова; увидела нашу совместную жизнь; осознала неизбежность смерти, тогда как все остальные продолжат жить. Затем я проснулась, как будто всплыла на поверхность, а все эти мысли бултыхались вокруг меня, и обнаружила, что продала огромное количество экземпляров своей книги, а еще получила приглашение на обед от мадам Каллас[986] – странное ощущение смешения этих двух состояний, жизни и смерти, когда я завтракала, чувствуя сонливость и тяжесть.

5 ноября, вторник.

Ох, пока со «Своей комнатой» все хорошо; полагаю, книга продается, а я получаю неожиданные письма. Однако меня больше волнуют мои «Волны». Я только что отпечатала фрагмент, который написала утром, но не уверена в нем. Что-то в этой книге есть (то же самое я чувствовала при написании «Миссис Дэллоуэй»), но я не могу нащупать, что именно; ничего похожего на скорость и уверенность романа «На маяк»; а «Орландо» – просто детская забава. Может, в моем методе есть какая-то фальшь? Уловка? Может, интересные моменты не имеют под собой основы? Я нахожусь в странном состоянии; чувствую раскол; вот он – интересный момент, а достаточно прочного фундамента для него нет. Может, при повторном прочтении меня озарит – найду решение. Я убеждена, что права, когда ищу способ противопоставить своих персонажей времени и морю – но как же трудно погрузиться в это без остатка и перестать сомневаться! Вчера у меня была уверенность, а сегодня от нее не осталось и следа. И все же за последний месяц я написала 66 страниц.

Вчера приходила Сивилла, и я сказала ей, что она похожа на птицу с дохлой мышью, зажатой в когтях, а мышь – это жизнь. Она согласилась. Сказала, что ей пришлось пережить неприятную ситуацию; сегодня утром она собиралась ехать в Париж и обещала рассказать детали позже*. Затем она сдержанно пожаловалась на свою участь, на то, что так поздно повзрослела и только сейчас начала понимать свои желания. Я так понимаю, что она хочет близости, простоты и дружбы, а уже поздновато требовать их от жизни, да и как ей получить желаемое, когда в год уходит £20 000. Вот почему Артур не может сейчас уйти на пенсию; приходится сидеть и ждать у моря погоды; в данный момент она не властна над своей жизнью; выходит, мышь не дохлая, а в предсмертной агонии. Сивилла выглядела изможденной и осунувшейся – в одночасье она показалась мне старухой. Ее взгляд был полон трагизма.

А сегодня на чай пришел Стивен Теннант[987] и Артур Уэйли. В воскресенье мы были в Родмелле; кирпичные стены моей комнаты выросли еще на три фута [≈ 0,9 м], и в них уже есть окна – скорее бельмо на глазу, ведь рамы обрезают вид на крышу гаража и холмы, а они, похоже, нравились мне сильнее, чем я думала. Строители пробили небольшое отверстие, чтобы сделать проход в дом, так что скоро все будет готово. Вещи ломаются и ремонтируются, исчезают и снова появляются. Однако моя радость сменилась яростью, когда я поняла, что пропустила распродажу мебели в Саутхизе, а ведь могла бы, смею думать, прекрасно обставить свою комнату фунтов за двадцать. Такова жизнь – да, такова (удобная фраза). Меня постоянно зовут читать лекции; Л. скоро будет свободен. Райт[988] вступает в должность и уже сейчас принимает решения. Я постоянно говорю: «Мы всего добьемся, когда ты уйдешь из “Nation”». И все же, как видите, покупка керосиновой плиты и наем Энни сделали меня более независимой. Поворотный момент случится 1 января. Мы посвятили газете «Nation» семь лет своей жизни, но она так и не стала нашей плотью и кровью, как я когда-то надеялась. Милая газетенка; ни то ни се; вечное занудство Хьюберта и Гарольда; первый добр, но некомпетентен; второй профессионален, вот только сад красных яблок Истины мне дороже, чем опилки благовидности, респектабельности, сомнений и компромиссов.

* Неприятная ситуация заключалась в том, что она лишилась своих сбережений в Америке – говорят, £50 000. Теперь она зовет людей только на чай.

17 ноября, воскресенье.

Ужасный день. Да, я чувствую себя плохо, меня трясет; не могу ни на чем сосредоточиться; сильное возбуждение; пытаюсь читать Морона – писать – губы артикулируют слова; начинаю бормотать под нос длинный телефонный разговор с Витой о Дотти и о мисс Мэтисон; говорю по ролям. Ловлю себя на том, что снова и снова повторяю вслух одно и то же, например: «Хочу знать, не собираешься ли ты подать в отставку в свете того, что случилось прошлым утром?… Ну раз ты не отвечаешь, боюсь, мне придется уволить тебя самой… Но я хочу объясниться. После того, как ты выгнала меня из своей комнаты, я подошла к мистеру Вулфу и сказала, что больше не могу держать тебя в качестве служанки. Но я не торопилась с решением. Я думала об этом с июня. Я пыталась не заказывать лишний раз ужин, дабы избежать сцен. Но в Родмелле было тяжелее всего. А теперь еще и это. Боюсь, мы не можем так жить. Сегодня 17 ноября. Я ожидаю, что ты уедешь 18 декабря». Да, это то, что я должна сказать Нелли завтра в 9:30, а потом пойду к миссис Хант [в агентство по найму], и меня почти трясет от нервного предвкушения, пока я пишу. Но это надо сделать.

18 ноября, понедельник.

Что ж, все кончено; прошло гораздо лучше, чем я ожидала – по крайней мере на данный момент. На мой вопрос «не собираешься ли ты подать в отставку?» она ответила: «Я уже вас уведомила…». Я попыталась продолжить спор, но остановилась. «Полагаю, ты хочешь уйти в конце своего рабочего месяца – 12 декабря». «Поскольку мы отказали ей в дополнительных часах работы, когда она была больна, – да». Но это было сказано без особой уверенности. Я хотела уточнить дату, взглянув на календарь (но не смогла ничего разглядеть, так как стала плохо видеть), а затем максимально спокойно ушла – боюсь, у нее не больше намерений уехать 12 декабря, чем у меня отплыть на корабле в Сибирь. Будь как будет. Мой разум словно десна, из которой вырвали больной зуб. Я отдыхаю, читая старика Биррелла[989], и надеюсь, что на неделю-другую пыль уляжется. На мою крышу кладут черепицу из Хоршама[990] – так пишет Перси сегодня утром, а это значит, что мои помещения почти готовы. К тому же у меня теперь есть дополнительная комната, которая предназначалась для Нелли; а здесь и сейчас нет никаких слуг – слава богу – придут два друга: один днем, другой вечером. Больше никаких блумсберийских сплетен; никаких Лотти, внезапно врывающихся в комнату; никакого страха перед тем, чтобы приглашать людей на обед, чай или ужин; больше никаких болей в спине, опухших лодыжек, взлетов и падений страсти и потока чувств. Таким образом, с керосиновой плитой, Энни, отказом от «Nation», новыми комнатами и слугами, следующий год будет одним из самых интересных – большой шаг на пути к свободе, которая является идеальным состоянием души. Однако не надо думать, что я остро страдаю от состояния зависимости. Горжусь лишь тем, что, стоит мне почувствовать оковы и цепи, я тут же их сбрасываю; например, я покинула Фицрой-сквер, Хогарт-хаус – собиралась добавить и Гайд-Парк-Гейт, чтобы закончить список, но я и правда считаю себя своего рода борцом, пускай и не таким доблестным, как Несса, зато упорным и смелым.

25 ноября, понедельник.

От безделья хочу добавить (не подправить ли мне «На маяк»?[991]): проблема с Нелли заключается в том, чтобы не купиться на извинения. Ее решимость ослабла, и теперь она всеми силами пытается подловить на слабости нас. Сегодня утром она поздравила Л. с днем рождения. А в пятницу подошла ко мне и спросила, почему я молчу. Я с трудом заставила себя быть жесткой, сказав, что после ее выходки общение невозможно. Миссис Хант обещает множество кандидатур на должность приходящей прислуги, поэтому для меня жребий брошен. Я не сомневаюсь, что будут новые трудности, но старые – нет, никогда, ни за что.

Я выступила на радио и излила свою ярость, горячую как лава, на Виту. Она казалась невинной – я имею в виду свою фразу Хильде Мэтисон о том, что легко могу покромсать своего Браммелла[992] на кусочки. А потом я заговорила о друзьях Виты и сказала, что они виноваты в моем отчуждении. Я не могу допустить, чтобы кто-то писал: «Замечательные подруги Виты: Дотти, Хильда и Вирджиния». Мне противен имидж глупой школьницы. Большую часть времени она сидела молча или подтверждала мою правоту. Самое главное – комфорт. Она не может остановить то, что начала. Потом мы поспешили в Родмелл, где крыша уже готова, а пол застелен досками. У меня будет прекрасная, чудесная спальня, о которой я всегда мечтала.

30 ноября, суббота.

Я пишу эту страницу бесчестно, чуть только закончив утреннюю работу. Начала вторую часть «Волн» – не знаю, ой не знаю. Мне кажется, что я лишь накапливаю заметки для книги – одному Богу известно, возьмусь ли я когда-нибудь за нее всерьез. Возможно, в настроении получше я смогу собрать все воедино – в Родмелле, в моей новой комнате. Чтение романа «На маяк» не облегчает процесс написания «Волн», равно как и предстоящие беседы с Нелли и новыми слугами. Вчера вечером у нас была вечеринка – ужин на Ред-Лайон-сквер с Джулианом и Рэйчел [Маккарти], Лин [Ньюмен], Хоуп, Пломером, Брайаном Ховардом[993] и Нессой, присоединившейся чуть позже. Слишком много людей, как сказал Леонард. Ну не знаю. Мне не нравится Б. Ховард, его декадентство, выпученные глаза, расстегнутый жилет и галстук на выпуск. Леонард назвал его пройдохой. Пломер же, очень упитанный и энергичный, только что вернулся из Бейсуотера, где произошло убийство, подробности которого – о том, как он, надо думать, отчищал ковер от мозгового вещества, – узнать не удалось. В прошлое воскресенье в четыре часа утра на молодую спящую еврейку напал сумасшедший муж с бритвой. Сначала он запер дверь, так что она стучалась и брыкалась, пока ее полосовали бритвой; наконец она вырвалась из комнаты – голова держалась чуть ли не на одной только коже – и умерла на лестничной площадке. Не будь Уильям в отъезде в те выходные, индеец пришел бы к нему и, уверен он, убил бы и его тоже. «Но мне уготована другая судьба», – сказал он как романист, а дамы-экстрасенсы, которые наводнили дом, словно мерзкие жуки или тараканы, отвращают его своим поведением. Они проводят спиритические сеансы и слышат голос миссис Фрип (ее не так зовут)[994]. Одна из них, очень толстая и кудрявая, говорит: «И все это уже случалось миллион лет назад». Отвратительно, как сказал Уильям. Его глаза, зеркало души, горят и выпучены.

Хоуп, говорят, тайком приняла католичество. Она определенно очень располнела – даже слишком для умной женщины средних лет, – и поэтому я склонна думать, что слухи правдивы. Она сидела в темном углу. Странно видеть, как красота – в ней была какая-то индивидуальность и элегантность – гаснет, словно догорающая свеча. Джулиан, например, едва ли может представить себе, что Хоуп когда-то была молодой и привлекательной женщиной. Хотя она все еще бодра духом. А вот у Лин энергии меньше, чем хотелось бы. Все силы без остатка уходят на написание рецензий. А ее «добродетельность» – ведение домашнего хозяйства и уход за больной сестрой – отвлекает от работы. Она сказала, что, будь у нее £100 [в год], купила бы медицинскую страховку, ведь болезнь лишает работоспособности; на этой неделе ни она, ни ее сестра не заработали ни пенни. Трудно закалять характер, когда нет прочного фундамента; она раздражительна и тревожна.

Разумеется, это правда, что если человек о чем-то пишет, то с этим уже покончено.

[Позже] Сегодня все еще суббота, 30 ноября, и мы отправились в Гринвич, оставив Нессу и Дункана расписывать плитку для Дотти в сарае мистера Джеймса[995]. Мистер Джеймс – один из подмастерьев [Уильяма] Морриса, и у него есть мастерская по изготовлению плитки возле реки. Он носит полосатые брюки и гетры и может просидеть всю ночь, балуя себя чаем, пока обжигается плитка. Время от времени он вынимает ее и проверяет. У него есть три печи, самая дорогая из которых стоит £300, а рядом с домом проходит туннель Ротерхит. Мы с Леонардом прошлись вдоль берега (я размышляла о давлении серой воды и об абсурдной напыщенности мальчишек и их нянек неподалеку), а потом направились в Гринвич и миновали то место, где я гуляла год или два назад в состоянии гнева. В стеклянной будке сидел мужчина в майке. Как это странно – сидеть и ничего не делать! Увидели желто-розовую больницу, а потом пошел дождь, и мы вернулись, обсудили с мистером Джеймсом плитку, а затем поехали через Ист-Энд в гараж. Я купила две пышки за пенни, и мы вернулись домой. Дункан начал рассказывать мне историю о том, что критики ненавидят Роджера и поэтому предпочитают игнорировать остальных лондонских художников. Говорят, именно поэтому Кит Бейнс[996] не может продать ни одной картины. И вот Несса устраивает завтра чаепитие, чтобы обсудить данный вопрос с Портером[997] и Китом Бейнсом. Она даже купила несколько тортов. Еще они зовут Ангуса на ужин, а меня, слава богу, нет[998].

8 декабря, воскресенье.

Боже мой, в прошлый понедельник я по совету Л. спросила Нелли, хочет ли она уйти, и вот (как я и предсказывала) она разумно ответила «нет»; я предложила несколько вариантов; мы достигли компромисса; мало эмоций, скорее усталость и разочарование с моей стороны; хотим нанять миссис Мэнсфилд на месяц – (тут зашел Леонард, чтобы посоветоваться насчет электричества и новой раковины; за окном ревет ветер), – но если результаты испытательного срока окажутся неудовлетворительными, то мы без разговоров расстанемся с ней навсегда[999].

Только что вернулись из Родмелла. Крыша готова, полы настелены, окна вставлены; из них открывается прекрасный, почти необъятный вид на заливные луга. Но уже в полдень потемнело, налетел шквалистый ветер с дождем, а в пятницу разразилась буря, сильнее которой я никогда прежде не видела. За окном все кружилось, гремел гром, сверкали зигзаги молний, град барабанил по железной крыше сарая, и стоял такой неистовый шум, что заснуть было невозможно. Около часа я поднялась к Л. и смотрела на деревенские окна, в которых горел свет, и вдруг представила, немного испугавшись, что было бы, окажись я на улице одна. А вдруг рухнет дерево или сорвет крышу? Не в такой уж мы и безопасности под своим шифером, но все равно лучше, чем, например, оказаться посреди моря в шторм. В ту ночь мне снилось нечто размытое, продолговатое, искаженное. В церковном дворе упало дерево. Сегодня мы видели поваленные стволы на всем пути в Лондон. Странное чувство общности вызвал этот шторм. В Чейли[1000] погиб в мужчина, спавший в сарае; женщина в Истборне[1001]; мальчик в Уэртинге. Однако разум был очень спокоен и счастлив. Я читала, перечитывала и даже закончила толстенную рукопись; большая часть материала на грани и требует размышлений. Теперь, когда груз с плеч упал, я могу приступить к чтению елизаветинцев[1002] – мелких неизвестных писателей, о которых я, такая невежда, никогда даже не слышала: Паттенхэма[1003], Вебба[1004], Харви[1005]. Эта мысль наполняет меня радостью – я не преувеличиваю. Читать с пером в руке, совершать открытия, набрасываться, строить теории, вступать на неизведанные земли – по-прежнему одно из моих самых волнительных увлечений. Вот только Л. сортирует яблоки, и этот шум мне мешает; забыла, что хотела сказать.

В общем я перестала писать, и никакой трагедии не случилось, зато составила список поэтов елизаветинской эпохи.

С превеликой радостью отказалась писать про Роду Броутон[1006] и Уиду[1007] для Де Ла Мара. Этот источник, каким бы мощным он ни был, очень быстро – «Джеральдина и Джейн» тому свидетельство – пересох. Я хочу писать критику. Да, у меня уже есть парочка смутных идей. Сначала я полюбила прозаиков-елизаветинцев, особенно меня поразил и взбудоражил Хаклюйт[1008], книгу которого отец принес как-то раз домой – я вспоминаю об этом с теплотой – представляю папу, который рыскал по библиотеке и думал, что бы дать почитать своей дочери, обитающей на Гайд-Парк-Гейт. Кажется, ему тогда было 65, а мне 15–16, и я, сама не знаю почему, пришла в восторг, пускай и без особого интереса к содержанию, от вида больших желтых страниц, которые меня завораживали. Я читала запоем и мечтала о невероятных путешествиях, а еще, разумеется, подражала стилю елизаветинцев в своих тетрадях. В то время я сочиняла длинное яркое эссе о христианской религии (кажется, под названием «Religio Laici[1009]»), в котором доказывала, что человек нуждается в Боге, но описывала скорее то, как Бог менялся; я также написала историю Женщин и своей собственной семьи – все это было очень многословным и в елизаветинском стиле[1010].

10 декабря, вторник.

Вчера был плохой день, потому что я обедала с Витой, чувствовала ненависть и потеряла одну из своих зеленых кожаных перчаток. Мы пили чай с матерью Леонарда, которая переехала в новое место и поразила нас своей историей о недавнем происшествии. В пятницу в отель ударила молния; дымовая труба рухнула; ее комната заполнилась искрами и сажей; в итоге она переехала и теперь драматизирует, потрясенная, но оживленная и втайне довольная тем, что снова оказалась в центре внимания. Она, как обычно, сохраняет спокойствие, но говорит, что «сильно переживала все это» и спешно раздавала рабочим, которые чинили крышу, фунты табака. «Какое право, сказала я себе, мы имеем спокойно сидеть и смотреть, как эти бедняги таскают кирпичи. Ужасная жизнь – таскать кирпичи на крышу в такую непогоду, а я-то сижу в тепле и комфорте» (в розовой спальне отеля). Гарольд[1011] говорит, что фунты табака – всего лишь плод ее богатого воображения, но в любом случае мы не в силах исправить социальное неравенство.

Думаю, доказательством напряженности нашей жизни является, то, что я не сказала ни слова – или говорила? – о нашем судебном процессе против отеля и джазового оркестра[1012]. Рэйчел [Маккарти], Уильям Пломер и мы идем в суд в пятницу. Почему факты столь невыносимо скучны? Мне понравился офис «Scadding & Bodkin[1013]» и клятва «говорить правду, только правду и ничего кроме правды», но Рэйчел и Уильям, похоже, получают гораздо больше удовольствия от всего этого, чем я. Неожиданно. Рейчел расскажет о суде своим друзьям – да и мне тоже следовало бы. Ужасно, что так много дней попросту вычеркнуты из жизни. Величайшее счастье – спокойный вечер, чтобы почитать елизаветинцев. Чарли Сэнгер очень болен – я представляю его лежащим, изможденным, измотанным, несчастным, хотя на самом деле он, словно старинная золотая запонка, очень милый, настоящий, приятный, благородный, но все же, думаю, измученный разочарованный человек; нет у него подлинного счастья; только совесть; да еще Дора.

12 декабря, четверг.

Только что вернулись из Родмелла, где пришлось слушать болтовню мистера Филкокса [владелец «Philcox»] («мы с женой ездили в Америку – не люблю Америку – за завтрак надо доплачивать – двухместный номер стоит 24 доллара»). Хочу быстренько набросать свои показания для завтрашнего заседания, хотя Притчард говорит, что его отложат, поскольку отель не может найти свидетелей. Вот что я собираюсь рассказать (помимо жалоб на шум насоса) об этой осени:

«Мы вернулись в начале октября, и музыка была очень неприятной. Мой муж написал владельцу, который ответил и заверил его, что все будет улажено. На следующий вечер музыка была настолько громкой, что муж позвонил в отель, но там сказали, что ничего сделать не могут. Потом стало тише, и мы терпели до конца ноября, но однажды просто не смогли находиться дома. Вечеринка 29–30 ноября была невыносимой и стала последней каплей». (Дело улажено; издержки оплачены примерно 15 января).

Как же легко от меня ускользают факты!

14 декабря, суббота.

Нет, я слишком устала, чтобы писать; все время спешка, судебный процесс и т.д.; у меня болел зуб, поэтому я отдыхаю, надеясь, что в голове созреют хоть какие-то идеи. Кстати, продажи «Своей комнаты» беспрецедентны – они превзошли «Орландо»; ощущение, будто мы превратились в конвейер; заказы на 100 экземпляров воспринимаются так же спокойно, как раньше – на 12 штук. Мы продали примерно 5500 книг и заработали денег на год вперед.

Если бы мы с Литтоном поженились, я бы никогда ничего не написала. Эта мысль пришла мне в голову за ужином на днях. Он сковывает и любопытным образом подавляет людей. Конечно, Л. порой суров, но он побуждает к действию. С ним возможно все. Литтон же вялый и пожухлый, как мокрый осенний лист. Одинокий и стареющий, он сравнивает себя с Клайвом. Наше дело отложено до следующего четверга и, вероятно, будет улажено раньше – по соглашению сторон. Вчера в отеле заколотили несколько окон – распоряжение суда оказывает мгновенный эффект. Закон звучит уныло, но впечатляет своей силой. Мы встретились с мистером Престоном[1014] в 10 часов утра; он был в черной мантии с грязно-белой лентой; самоуверенный светловолосый вежливый человек. «Ну вы и задира!» Я слышала, как ему это сказал другой королевский адвокат. Восхитительная мужественная атмосфера – они словно школьники с грузом ответственности, все такие грозные и решительные под своими кудрявыми серыми париками. Затем вошел судья (Фарвелл[1015]). Мы встали. Он поклонился. Он выглядел богоподобно мудрым, величественным, печальным; парик закрывал его лоб и подчеркивал глубокие задумчивые глаза на бледном изможденном лице; он был так сосредоточен, что говорил односложно, не позволяя себе открывать рот без крайней нужды; просто кивал. На все про все ушло, кажется, минут десять. Я чувствовала напряжение – этот человек просидел под своим навесом в маленьком переполненном зале и почти все время молчал до четырех часов дня.

15 декабря, воскресенье.

Зубная боль уменьшилась, но я не могу назвать себя бодрой; мысли праздные, голова тяжелая, концентрации нет – слишком много дел на Тависток-сквер в последние дни. Вчера вечером мы с Энн[1016] ходили на «Календарь» (Эдгара Уоллеса[1017]); были радостные возгласы – величественная золотая королева[1018] кланялась зрителям со своего небольшого балкона. А еще, когда зажегся свет, появился король [Георг V], красный, раздраженный, с трясущимися руками; ухоженный, широколицый, грузный, с белым цветком в петлице, недовольный необходимостью сидеть на виду между актами – таков его долг; а потом ему явно не очень понравились мелкие замечания королевы, велевшей свести свою активность к минимуму. Однажды рядом с королевой сидела герцогиня Йоркская[1019] – простая и болтливая, миниатюрная милая круглолицая девушка в розовом; на ее запястье и платье сверкали бриллианты. Королева и вовсе словно освещенная сверкающими бриллиантами улица. Она напомнила мне украшенную для прохожих витрину – мол, вот какие у нас есть товары. Не впечатляет; ни романтики, ни тайны; просто лучшие выставочные образцы. И все же король, осмелюсь предположить, потомок Хенгиста[1020]; этот грузный ворчливый человек наводит на мысль о Елизавете и остальных [«Елизавета и Эссекс»]; его лицо навсегда останется в нашей истории. Он достал очки из ярко-красного футляра.

Я подумала (как это часто со мной бывает) о множестве комментариев, которые нужно записать. Остановлюсь на одном. Если бы я читала этот дневник как книгу, которая случайно попала мне в руки, думаю, я бы вцепилась в портрет Нелли и, возможно, сочинила бы целую историю только про нее – было бы забавно. Характер Нелли; наши попытки избавиться от нее; примирения.

Вулфы приехали в Родмелл на двухнедельные рождественские каникулы в субботу, 22 декабря. Шел проливной дождь; Беллы были в Синде (Уилтшир); Леонард подрезал фруктовые деревья.

26 декабря, четверг.

[Родмелл] И вот я сижу в своей новой комнате – спальне, а не гостиной, с занавесками, столиком, камином, – из окон которой видно то сияние солнца над ручьями, то грозу над церковью. На Рождество была ненастная непогода, а сегодня – безоблачный день подарков[1021]; мы оба очень счастливы – если бы только не проклятый Бинг-Стэмпер со своим правом эксплуатировать и продавать холмы синдикату. Об этом его намерении мы узнали от Перси, и я готова протестовать; действительно, надо написать Оттолин и узнать у нее имя того коротышки, который занимается охраной холмов. Это место всегда под угрозой – так было и, возможно, будет всегда[1022]. Вырубка деревьев и уничтожение холмов – величайшее, на мой взгляд, беззаконие; примерно то же самое миссис Коул[1023] думала про армян. Меня это невероятно успокаивает – две недели в одиночестве; позволить себе такое чаще просто невозможно. Нас безжалостно осаждали гости: Морган, Роджер, Адриан. Теперь же мы решили уединиться – это и правда кажется возможным. Энни мне очень симпатизирует; у нас постоянно печется вкусный хлеб. Жизнь течет увлекательно, просто, быстро и эффективно – вот только с «Волнами» одни проблемы. Я пишу две страницы откровенной чепухи, напрягаюсь; делаю разные варианты одного и того же предложения; иду на компромиссы; стреляю мимо цели; хватаюсь за возможности; в итоге мои записи напоминают бред сумасшедшего. Потом я перечитываю и вдохновляюсь, делаю пометки карандашом и придаю тексту хоть какой-то смысл. И все же я неудовлетворена. Мне кажется, что чего-то не хватает. Не хочу ничем жертвовать ради благовидности текста. Доверяю своей интуиции. Мне все равно, если большую часть придется вычеркнуть. Оставшийся текст будет иметь смысл. Сейчас я планирую писать наскоком – о Лондоне, диалоги – и безжалостно рваться вперед, а потом, если из этого ничего не выйдет, я буду знать, что хотя бы все перепробовала. Мне бы хотелось получать больше удовольствия от процесса и результата. Но я не думаю об этом целыми днями, как это было с «Маяком» и «Орландо».

Перед моим отъездом на чай приходил Клайв; мы просидели вдвоем час или два. Клайв спросил, передали ли мне, что он раскритиковал «Свою комнату». Я ответила «нет». Он был немного раздражен и говорил, что у меня даже шутки морализаторские. «Куда ни глянь, одни женщины» – их слишком много – идей мало – ничто не сравнится с «Орландо». А затем, сам себе противореча, он хвалил «Орландо» в сравнении с «Маяком», хотя раньше утверждал обратное. Но его критика основана на теории, что я не чувствую гендерные различия, как будто в моей палитре не хватает цвета, скажем пурпурного, и поэтому мне лучше писать книги вроде «Орландо», а не «На маяк». Признаюсь, есть в его словах доля правды – особенно в том, что мои монологи, потоки мыслей, лучше описаний внешности персонажей. Но Клайв, как всегда, быстро завел свою обычную шарманку – мол, хватит с него любви, а если любовь потерпела неудачу, то и с жизнью покончено. Разумеется, мы добрались до темы Мэри, и он опять настаивал, что не мог поступить иначе, и никто бы не смог, а еще, оказывается, угрожал ей уехать во Францию к другой возлюбленной, вернее, к даме, которая любит его. Но любит ли? Возьмет ли его с собой в Египет? Все в жизни Клайва в каком-то подвешенном состоянии – нереальное. Все завязано на Мэри, и ничего другого не осталось. А я постоянно думаю: «Сколько же в нем жизни, возбуждения, слов и веселья! Как же долго мы знакомы…». И вдруг появляется образ Тоби – этот странный призрак. Порой я думаю о смерти как об окончании экскурсии, на которую я отправилась, когда он умер. Как будто я должна остановиться и сказать: «А вот и ты». И все же Тоби теперь кажется мне каким-то чужим. Те письма, которые читал Клайв, сделали его странным и потусторонним[1024].

Даже в моей идеальной комнате мерцают лампы и слышен лай собаки. Пойду к Леонарду, почитаю елизаветинцев и поставлю в духовку нашу стеклянную форму для запекания.

28 декабря, суббота.

Бернард Шоу сказал недавно вечером у Кейнсов – Кейнсы только что уничтожили мою идеальную двухнедельную тишину, приехав на своем «Rolls-Royce», а Л. уговорил их остаться и, думаю, склонен считать мое сопротивление этому абсурдным, хотя сам недавно был недоволен приездом Клайва, – короче говоря, Бернард Шоу сказал мне[1025]:

– Я никогда не писал ничего, кроме стихов. Один человек выпустил книгу о том, что от пары слов зависит ритм целого акта пьесы “Врач перед дилеммой[1026]”. Мой ритм настолько жесткий, что когда на днях мне нужно было скопировать страницу из Уэллса в разгар собственного сочинительства, я просто не смог – перо не слушалось. Я хотел выработать свой неутомимый ритм, но до того момента просто не понимал, насколько он уже силен. “Дом, где разбиваются сердца” – моя лучшая пьеса. Я написал ее после того, как гостил с вами у Веббов в Сассексе – возможно, меня вдохновили именно вы[1027]… А Лидия ведет себя так, словно она не Леди, а сама королева Виктория[1028]… Нет, я никогда не встречался со Стивенсоном[1029] – миссис Стивенсон[1030] думала, что у меня простуда.

– Вы ведь пишете на ирландском, мистер Шоу. Как и мистер Мур.

– Мур – странный человек с задатками таланта, который он развивает с величайшим терпением. В былые времена мы часто смеялись над ним. Он вечно рассказывал истории о себе и одной даме – знатной даме, которая постоянно бросала что-то ему в голову, но промахивалась. И он говорил: “Подождите-подождите, сейчас будет самое интересное”. Он был невероятно сдержанным человеком, но для нас – просто посмешищем. А однажды Золя[1031] сказал мне: “Я открыл для себя великого английского романиста”. “Кого же?” – спросил я. “Его зовут Джордж Мур”. И я расхохотался – не наш ли это маленький Джордж Мур с его рассказами о самом себе. Ну да – именно он. Понимаете, в чем мораль? Не стоит слишком поспешно судить о своих друзьях.

– Но все его истории автобиографичны, – сказала я.

– Да, все они о Джордже Муре и даме, которая что-то швыряет ему в голову, – он [Золя] писал о жизни Мура и просил меня рассказать о его молодости. Я коллекционирую свои произведения. Обнаружил, что написал кучу всего о театре. Не знаю, что с этим делать. Жена велит все выбросить. Но я считаю, что мои тексты дают интересное представление о том времени. Мне стыдно думать, что я когда-то писал так плохо. В собрании сочинений всего 21 том. В Америке оно будет продаваться в разных переплетах, в кожаных и самых дешевых; тираж уже развозят по всем книготорговцам. Я далеко не скромный человек, но даже мне стыдно перед издателями за свои книги. Говорят, они должны быть в каждом доме и т.д. Я обычно говорю, что среди дюжины людей всегда найдутся три женщины, которые не уступают мужчинам в интеллекте. Я всегда советую им идти во власть и не бояться выборов. Настаивать на представительстве. Сейчас женщины с гораздо большим энтузиазмом занимаются бизнесом, нежели мужчины. И добиваются результатов. Мужчины же сплетничают в клубах.

– О, но вы ведь сделали для нас больше, чем кто бы то ни было, мистер Шоу. Мое поколение и поколение Фрэнсиса Биррелла (он сидел сзади) – может, мы и хорошие люди, но благодаря вам мы стали теми, кто мы есть.

– Мы стали счастливее, – добавил Фрэнсис.

Потом пришли Лидия с миссис Шоу[1032], и разговор прервался.

1930

Вирджиния продолжает Дневник XIX (в Родмелле).

4 января, суббота.

Наступил новый год, и я продолжу писать в той же тетради – из соображений экономии. У меня отпуск; это прекрасно; я человек привычки и заметила, что мне сподручнее гулять после обеда, чем до него. Бездельничать я не буду, собираюсь написать несколько писем и размышляю над ранними работами мисс Исдейл[1033].

Нам пришла в голову идея перебраться сюда уже в апреле, и одно только это преображает пейзаж за окном. Он кажется привычным, неким символом спокойствия, хотя раньше я воспринимала его как интерлюдию, передышку. Для «Портрета Нелли», если бы я взялась писать такой рассказ на основе своих дневников, хочу отметить, что свое письмо мне она начала словами «Дорогая мадам», а это, как по мне и мнению Карлайла[1034] «говорит о многом». Но я замечаю лишь мелкие детали, а вдаваться в подробности почему-то не хочется.

Вита вчера принесла аквариум из зеленого стекла, а в воде распускаются японские цветы. При виде такой красоты мой разум тоже расцвел, а вот появление Кейнсов заставило его увянуть[1035]. И мы впустую потратили наш прекрасный день, разговаривая в их уродливой комнате, хотя собирались поехать в Рай[1036]. Но я не имею в виду, что они уродливы, ведь это было бы кощунством. Вечное принижение человеческой природы и преклонение перед одиночеством вызывает у людей подозрение. Но я действительно чувствую себя приколотой к доске бабочкой; единственный прекрасный день – а я жалуюсь на общество. Сегодня мы ужинаем в Чарльстоне, а завтра едем домой, к шуму насоса и танцевальной музыки; к Брейтуэйту, Голди, Оттолин, Спротту и так далее, чтобы «увидеться» и «себя показать». Хотя я не против музыки – немного оперы мне бы не помешало. А теперь я должна ответить на письма, чтобы не заниматься этим в Лондоне.

Вулфы вернулись на Тависток-сквер 5 января.

9 января, четверг.

Просто хочу отметить, что на следующей неделе я постараюсь не видеться с людьми, за исключением ужина у Буги Харриса, где встречусь с премьер-министром, и вечеринки в честь Анжелики[1037]. Посмотрим, смогу ли я избегать людей 7 дней подряд. Вся текущая неделя была расписана, и я добросовестно выполняла свои обещания, встречаясь с Брейтуэйтом и мисс Мэттьюс[1038], с Дотти, Оттолин, Голди, Спроттом, Квентином, с мисс Мэтисон и Пломером вчера вечером; сегодня чай с Эдди, завтра приедет Вита, в субботу Квентин, а потом, в воскресенье, надеюсь, никого не будет[1039].

12 января, воскресенье.

Сегодня воскресенье. Я только что воскликнула: «Не могу думать ни о чем другом». Благодаря упорству и трудолюбию, я теперь едва ли могу перестать работать над «Волнами». Осознание этого остро пришло примерно неделю назад, когда я начала писать «призрачную вечеринку»; теперь мне кажется, что после шести месяцев проволочек я готова броситься вперед и все закончить, но по-прежнему нет ни малейшей уверенности в форме произведения. Многое придется отбросить, главное – писать быстро, не терять настроя и по возможности не прерываться, пока все не будет готово. И тогда – отдых. Затем редактура.

Что касается недели одиночества, сейчас я собираюсь навестить мать Л., а после ужина – к Фраям. Завтра – чай с Марджори Стрэйчи; Дункан, кажется, придет во вторник; Вита в пятницу; Анжелика в субботу; Буги Харрис в среду; остается только один день – четверг, – и все.

16 января, четверг.

Страница реальной жизни. Вчерашний вечер у Буги Харриса. Я вошла в своем красном пальто. В овальной комнате с расписным потолком и книгами, «которые мне подарил Хорн[1040], в том числе первое издание Данте с автографом Бена Джонсона, – леди Лондондерри[1041] опоздает, но мы не будем ждать», – сидела, среди прочих гостей, сильно накрашенная румяная женщина (миссис Грэм Мюррей [неизвестная]). Я уже и забыла о премьер-министре – невыразительный человек с разочарованным взглядом; довольно грузный; представитель среднего класса; не сын народа; осунувшийся; ворчливый; самодовольный; в черном жилете; и, как по мне, достаточно посредственный. Леди Л. пришла очень поздно, одетая в рубиновое бархатное платье с разрезом до середины спины; маленькая; суетливая; резкая; современная, энергичная. Все пошли ужинать, а я без очков не смогла прочесть имя сэра Роберта Ванситтарта[1042] на карточке, так что мне пришлось метаться в поисках своего места. Неважно. За столом все называли друг друга Ван, Буги, Рамси, Эди; обсуждали управление Англией; мазер[1043] в руках Роджера привлек внимание Рамси и даже на пару минут вывел его из себя; он взял его, внимательно осмотрел, положив свой потертый футляр для очков на стол, и заявил, что никогда не подписывал никаких разрешений на продажу мазеров в Америку; потом он заговорил тет-а-тет с дамами по соседству, бормоча что-то невнятное. Мы пошли наверх, а леди Л. бежала впереди, открывая двери и заводя нас в маленькие комнатки, чтобы показать то майолику[1044], то алтарные картины[1045]. Затем, когда мы сидели вокруг камина, она, словно лихая наездница или бравый полководец, оседлала тему и пустилась рассказывать истории о стариках, которые перенесли операции, потом сошли с ума и оставили свои финансы в полном беспорядке, а наследников – без денег. Ее собственный отец выжил из ума за два года, а Фаркуар[1046] навел хаос в фонде Либеральной партии, составив завещание в пользу Файф[1047], – все говорилось прямо, без стеснения и прикрас; болтовня прекрасно осведомленной, не вздорной, упитанной, спортивной женщины, преодолевающей на своей лошади любые препятствия. Мы обсудили контроль рождаемости. «Дорогая Эди, мне, конечно, тебя не переубедить, но когда ты увидишь всех этих шахтеров с их чумазыми отпрысками… Восемь человек в комнате. Одна кровать на всех. Чего от них ожидать? Эти приверженцы традиций, необразованные люди, они говорят со мной без обиняков. Другой жизни не знают. А что бы вы делали? Что бы мы делали, если бы жили так? Но мы же не звери. Мы умеем контролировать себя. Вот почему я ненавижу сухой закон».

Разговор стремительно донесся до Веббов (Беатриса подскочила рядом со мной, словно змеей ужаленная): «У людей нашего и вашего классов нет ничего общего. В чем разница между нами? Ох уж эти ваши образованные люди! К примеру, Йейтс и леди Грегори[1048], несмотря на их интеллект, в комитете без надобности. Они ни на что не способны».

Леди Л. может делать все что пожелает. Она напоминала полотно раннего викторианского периода – я сразу подумала о Лоуренсе[1049]; маленькое, аккуратное, с правильными чертами лицо, здоровое, не накрашенное, очень румяное; на запястьях – жемчуга. Женщина рядом была аляповатой, словно поваленное миндальное дерево. Все комнаты заставлены шкафами и сундуками, завешаны картинами. «Я никогда не плачу больше £10 – всегда все ищу у старьевщиков». У Буги остекленевший взгляд пресыщенного холостяка. Очевидно, это один из тех пожилых благоустроенных людей со вкусом и досугом, превращающих светскую жизнь в профессию; абсолютно инстинктивный сноб. У него обширные связи; он обедает с лордом Ласселлсом; всему знает цену; ему нечего рассказать; опытный; угрюмый; сведущий; непривлекательный со всеми своими разговорами о лордах и леди; приверженец знатных домов и аристократов; у него какой-то пресыщенный взгляд эксперта, который многое повидал и которому всегда все удавалось. В этом доме душно и чересчур опрятно; много церковных предметов. Он слоняется по дому, сытый, не интересующийся ничем, кроме магазинов старья; думаю, он чувствует себя на вершине собственного мира. Полагаю, его разум, в центре которого алтарь, плох, слишком спокоен и озабочен материальным. Осмелюсь сказать, что Буги никогда не стремился к чему-то возвышенному и поэтому свил себе гнездо. Роджер говорит, что у него есть «чутье», – тот самый Роджер, который выглядит как рыщущий по помойкам бедняк, а живет среди консервных банок из-под сардин и потертого линолеума. Да, но дом Роджера кажется живым, в нем хозяйничает живой человек. Почему интересные люди никогда не зацикливаются на предметах (красивых) и герцогинях (желанных)? Я попыталась, сидя на бесценном диване, купленном в Уайтчепеле[1050] за £10 – «я никогда не плачу больше», – проанализировать свои ощущения. Дамы демонстрировали прекрасное понимание того, что сколько стоит. Рамси метался между ними, словно рыба, выброшенная на сушу. У меня сложилось впечатление, будто они не оценили высоко его общество, а скорее восприняли как обыденность. Леди Л. провела с ним наедине в темной комнате целый час. Потерпев, по-видимому, неудачу, она записывала свои претензии, чтобы вручить ему.

Во время представления, когда мы смотрели танец леди в блестящем платье, Анжелика сказала: «Я никогда не смогу так танцевать, но, возможно, смогу рисовать так, как она танцует»[1051].

26 января, воскресенье.

Мне 48 лет; мы были в Родмелле; опять дождливо и ветрено, но в день моего рождения мы гуляли среди холмов, похожих на сложенные крылья серых птиц; увидели одну лису, очень худую, с вытянутым хвостом, потом вторую, которая лаяла на ярко светящее над головой солнце; она легко перепрыгнула через забор и скрылась в зарослях утесника – очень редкое зрелище. Сколько, интересно, лис в Англии? По ночам я читаю биографию лорда Чаплина[1052]. Писать в новой комнате пока некомфортно, ибо стол не той высоты и мне приходится сутулиться, чтобы кровь приливала к рукам и они не мерзли. Все должно быть именно так, как я привыкла.

Я забыла сказать, что, составляя финансовый отчет за полугодие, мы обнаружили, что в прошлом году я заработала примерно £3020 – зарплата госслужащего; вот так сюрприз, ведь я много лет довольствовалась суммой в £200. Но мне кажется, что будет спад. Едва ли продажи «Волн» превысят 2000 экземпляров*. Я прочно застряла в этой книге – то есть приклеилась к ней, как муха к липкой ленте. Иногда я теряю мысль, но все равно продолжаю; потом снова чувствую, что, приложив массу усилий, словно продираясь через заросли, я добралась до сути. Возможно, теперь я могу писать прямо и развернуто, и мне не нужно постоянно подводить черту, чтобы придать своей книге правильную форму. Но как собрать и спрессовать все это воедино – я не знаю; и концовку я пока тоже не представляю – это может быть длинный разговор. Интерлюдии очень трудны, но я думаю, что они необходимы в качестве мостиков и одновременно фона – море; бесчувственная природа; не уверена. Но когда я чувствую эту внезапную легкость написания, мне кажется, что все правильно; в любом случае ни один другой художественный прием не подходит мне сейчас больше, нежели повторение.

Лорд Бакмастер[1053] сидел рядом со мной. Я разговаривала с Дезмондом об Ирен [Ноэль]. Вдруг Этель наклонилась ко мне и спросила: «А вы когда-нибудь встречали лорда Теннисона[1054]?». И мой вечер был испорчен. Типично для подобных вечеринок.

* За три недели мы продали примерно 6500 экземпляров – 30 октября 1931 года. Но на этом я, пожалуй, остановлюсь.

10 февраля, понедельник.

Чарли Сэнгер умер вчера[1055], в очень похожий холодный день, когда мы ехали на машине сюда. Порой я остро чувствую сожаление. Жалею, что мы не поужинали. Я буду скучать по его верности, неоригинальности, романтичности, сильной привязанности. Мы познакомились с ним, когда умер Тоби; он всегда тепло пожимал мне руку; сидел искрящийся, сверкающий, словно эльф; он был очень отзывчивым и очень серьезным – в хорошем смысле. Думаю, у него были суровые взгляды; он считал жизнь тяжелой и предполагал, что у других она будет такой же. Да, у меня к нему особое отношение, если не сказать больше. Я опечалена – ощущение, что другого такого, как он, нет и не будет. (Не могу проанализировать – у меня, похоже, поднялась температура, и я не уверена, грипп ли это. Сообщить ли мне Леонарду, который недавно переболел? Отложить ли встречу с Этель Смит[1056] и Нессой? Лечь ли в постель? Что разумнее всего сделать?)

16 февраля, воскресенье.

Провалялась неделю в постели. Сегодня уже сижу, но пребываю в состоянии нервного возбуждения. Чувствую себя хуже обычного, иногда порываюсь писать, потом дремлю. Сегодня ясный холодный день, но если моя энергия и чувство долга возобладают, то я поеду в Хампстед[1057]. И все же сомневаюсь, что могу писать целенаправленно. В голове все плывет. Слишком сильно отвлечена физиологией и выбита из колеи жизни, чтобы вернуться к сочинительству. Раз или два ощутила странное шуршание крыльев в голове, часто возникающее у меня во время болезни, – примерно в это же время года я лежала в постели и сочиняла «Свою комнату» (два дня назад продажи составили 10 тысяч экземпляров). Останься я в кровати еще недели на две (нет шансов), «Волны», наверное, сложились бы целиком. Или, возможно, я бы придумала что-то еще. К тому же я, видимо, буду настаивать на поездке в Кассис, но для этого, боюсь, потребуется больше решимости, чем есть у меня сейчас, и в итоге мы останемся дома. Пинкер ходит по комнате, выискивая солнечное местечко, – первый признак весны. Я верю, что мои болезни – как бы лучше выразиться? – отчасти загадочны и необъяснимы. Что-то происходит в голове. Мозг отказывается продолжать регистрировать впечатления. Закрывается. Окукливается. Я лежу в полном оцепенении, часто испытывая острую физическую боль, как в прошлом году, хотя в этом – преимущественно дискомфорт. И вдруг что-то происходит. Дня два назад здесь была Вита, и после ее ухода я почувствовала вкус вечера – приближение весны: серебристый свет сливается со светом рано зажженных ламп; по улицам мчатся такси; возникло потрясающее ощущение начала жизни, первостепенное для меня, но не поддающееся описанию (продолжаю сочинять сцену в Хэмптон-корте для «Волн» – господи, я буду очень удивлена, если смогу закончить книгу! Пока это просто разрозненные фрагменты.) Итак, повторюсь, между длинными паузами (поскольку у меня все плывет в голове, и я пишу скорее для того, чтобы успокоиться, нежели сказать нечто дельное) я ощутила начало весны; жизнь у Виты такая наполненная и яркая; все двери открываются; а во мне, кажется, машет крылышками мотылек. Мой роман как будто бы складывается сам собой; бурлят идеи, хотя я часто не успеваю запомнить их или записать. На этой стадии гнаться за ними бесполезно. Сильно сомневаюсь, что смогу заполнить этого белого монстра [чистую тетрадь?]. Хотелось бы лечь и поспать, но мне стыдно. Леонард всего за день справился со своим гриппом и вернулся к работе, пускай и не чувствовал себя до конца здоровым. Я же бездельничаю, не одеваюсь, а ведь завтра приедет Элли [Рендел]. Но я уже объяснила, как работает мой разум в таких ситуациях. Безделье для меня обычно самый плодотворный период.

Я читаю «Байрона» Моруа, что отсылает меня к «Чайльд-Гарольду» и заставляет думать[1058]. Какая странная смесь: слабая сентиментальная миссис Хеманс и напористая, безудержная энергия. Как они сочетаются? Описания в «Чайльд-Гарольде» порой и правда прекрасны; как у великого поэта.

У Байрона три составляющие:

1) Романтичная темноволосая леди, поющая романсы под гитару.

Тамбурджи, тамбурджи! Ты будишь страну,

Ты, радуя храбрых, пророчишь войну,

…

Косматая шапка, рубаха как снег.

Кто может сдержать сулиота набег? –

какая-то искусственность; позерство; глупость.

2) Энергичная риторика, как в его прозе и так же хороша.

Рабы, рабы! Иль вами позабыт

Закон, известный каждому народу?

Вас не спасут ни галл, ни московит,

Не ради вас готовят их к походу…

3) То, что кажется мне истиной и почти поэзией.

Природа-мать, тебе подобных нет,

Ты жизнь творишь, ты создаешь светила.

Я приникал к тебе на утре лет,

Меня, как сына, грудью ты вскормила

И не отвергла, пусть не полюбила.

Ты мне роднее в дикости своей,

Где власть людей твой лик не осквернила.

Люблю твою улыбку с детских дней,

Люблю спокойствие – но гнев еще сильней.

4) И, разумеется, есть чистая сатира, как, например, в описании воскресного Лондона.

5) И, наконец (получается уже больше трех), неизбежная, наполовину притворная, наполовину подлинная трагическая нота – рефрен[1059] о смерти и потере друзей.

Хоть все похитил дней круговорот –

Друзей, родных, тебя, кто мир вместила!

О, смерть! Как точен стрел ее полет!

Все, чем я жил, чудовищная сила

Внезапно унесла, навеки поглотила.

Это, по-моему, и есть суть Байрона – то, что делает его поэзию фальшивой, пресной, но очень переменчивой, богатой и более размашистой, чем у других поэтов, – вот бы он еще умел привести этот хаос в порядок. Байрон мог бы быть романистом. Странно, однако, читать его прозу в письмах, чувствовать искреннюю любовь к Афинам и сравнивать это с банальностью его стихов. (Есть даже глумление над Акрополем.) Впрочем, и это в те времена могло быть позерством. Правда, вероятно, в том, что, если в вас заключено такое напряжение, ваши чувства не соответствуют общечеловеческим; невозможно не притворяться и не бравировать – иначе никак. Однажды он написал в гостевой книге, что ему 100 лет. И это правда, если мерить жизнь чувствами.

17 февраля, воскресенье.

Опять поднялась температура; потом опустилась, а теперь…

20 февраля, четверг.

Я должна собраться с мыслями, если получится. Может, написать о ком-нибудь скетч?!

Сноу[1060]:

Она вошла, закутанная в темную шубу; сняв ее, она предстала перед нами в невзрачном сером трикотажном платье с голубыми полосками. Глаза у нее тоже голубые, но с мучительным голодным взглядом, как у кошки, которая забралась на каминную полку и смотрит вниз на собаку. У нее бледное и очень маленькое лицо; в нем и правда сохранилась какая-то удивительная невинность, из-за которой трудно поверить, что ей 50 лет, но кожа на шее дряблая и есть типичные для среднего возраста морщины. Сохранившаяся свежесть, по-видимому, указывает на отсутствие опыта – как будто жизнь поместила ее в холодильник. Мы беседовали; она принесла мне посылку с книгой от Этель Смит и письмом, которое я прочла вслух, чтобы скрыть смущение, вероятно, возникшее у нее в любом случае. Вот ее комментарий: «Как же все это далеко от Челтнема!». Потом мы продолжили разговор, но ее голодный и страдальческий вид никуда не делись, равно как и не изменился душевный настрой. Казалось, она хотела сказать: «Я все пропустила. У Ванессы и Вирджинии жизнь полна романов, мужей и выставок. Мне уже пятьдесят – время пролетело незаметно». Я поняла это по ее шутливой настойчивости, с которой она все время говорила о себе. По ее словам, климат в Челтнеме такой сонный, что она часто не может рисовать; после обеда они включают граммофон; а еще она почти каждый день ездит к своей матери в Брокхэмптон[1061], где ей нравится встречать деревенских жителей. Жены фермеров жмут ей руку. После смерти матери – ей всего 80 лет, и она тверда как скала – они с Лили, которая занимается политикой, но, разумеется, не все время, собираются переехать в Харрогит[1062], где не такой сонный климат и больше знакомых. Ничто надолго не отвлекало ее от главной заботы: «я только начала жить, как жизнь уже закончилась». Даже разговор об одежде сводился к этой теме. Одна портниха сказала ей, что человек получает больше удовольствия от жизни, если он хорошо одет. Тогда она решила последовать совету и потратила £8,8 в магазине «Pomeroy’s» на Олд-Берлингтон-стрит. Но и это лишь вызвало дополнительное беспокойство. На самом деле у меня возникло невероятно мрачное впечатление от ее страданий, которые, правда, слишком ничтожны и мелочны, чтобы называть их таким громким словом, – скорее это фрустрация; ощущение, что ты «пустое место»; наблюдение за тем, как жизнь проходит мимо; «еще я очень ленива – да, вот в чем дело – я утопаю в комфорте». Я бы назвала это погружением в отчаяние. «Чем три одинокие женщины могут заниматься в деревне?» Боже, какое счастье иметь решительность и мотивацию, которые достаточно сильны, чтобы вести меня по жизни вперед с самого рождения! Занятие ерундой, бездействие и отсутствие интереса к чему-либо – это постоянное избегание жизни, шутливое отношение ко всему и обесценивание – вот что все портит! Хотя если нет особо денег, внешности и таланта, а есть только понимание, что у других всего этого больше, особенно когда она сравнивает свои бледненькие натюрморты с превосходными картинами Маргарет Гир[1063] из Котсуолдской школы, – что тут поделаешь? Как бороться? Как оседлать жизнь и вцепиться ей в загривок? Остается только отшучиваться, стискивать зубы, становиться эгоисткой, оправдываться, извиняться и жаловаться. Особенно жалким мне показалось то, что примерно в 17:30 она начала теребить свои перчатки (ибо никогда не говорит прямо и смело) и долго подводила к тому, что ей пора.

– Но куда? – спросила я.

– В Политехнический институт[1064], на лекцию о французской литературе.

– Но зачем?

– Да ведь в Челтнеме не услышишь французскую речь.

– Ох, милочка, я же могу рассказать тебе о французской литературе все что нужно, – сказала я.

Она долго колебалась, не зная уйти или остаться. А когда я спросила, какие у нее планы на вечер, она, хихикнув, ответила:

– Что ж, это зависит от того, сколько продлится лекция.

– Ты не хочешь пойти на спектакль?

– Нет, думаю, я просто перекушу в отеле “Temperance”.

– Господи боже, – повторяла я.

И дело вовсе не в том, что она какая-то глупая или ничего не замечает – нет, она знает, что есть друзья, которые, словно верные псы, выгнут спины и протянут ей лапы, пускай очень неловко и неохотно.

21 февраля, пятница.

Нет более контрастных, противоположных друг другу женщин, чем Марджери Сноуден и Этель Смит. Вчера я лежала здесь, когда в четыре часа раздался звонок, затем послышались быстрые шаги вверх по лестнице, и в комнату влетела грубоватая пожилая женщина, напоминающая военного (старше, чем я ожидала), немного необузданная и резкая, в шляпе-треуголке и сшитом на заказ костюме.

– Дайте-ка я на вас посмотрю.

– Я, кстати, принесла тетрадь и карандаш – хочу задать несколько вопросов, – сказала она уже после приветствия.

Тут раздался звон колокольчика. Я пошла посмотреть. Потом мы сели пить чай.

– Сначала я хочу ознакомиться с генеалогией семьи вашей матери. Старик Пэттл[1065] – у вас есть его фотография? Нет? Ну а имена его дочерей?

Это продолжалось до самого чая. Потом, когда Этель села на диван и вытянула ноги, положив их на собачью лежанку, мы без умолку болтали до семи, пока не пришел Л. Она говорила значительно больше, чем я. (Еще на лестнице, когда мы шли пить чай, я попросила называть меня Вирджинией; примерно через 10 минут после чая она попросила называть ее Этель; вот так просто разумно и быстро, всего за 15 минут, была заложена основа нашей нерушимой дружбы.) И мы пустились в разговоры, в частности о музыке: «Говорят, я эгоистка. Я борец. Я сочувствую аутсайдерам. Я позвонила Хью Аллену[1066] и предложила пообедать. Дорогой сэр Хью – “дорогая Этель” – есть то, чего вы не знаете о представителях своего пола. Поверьте, мне нужно приезжать в Лондон, приставать к людям и добиваться своего – в конце концов, мне обещают 14 женщин в оркестре. Я приезжаю и обнаруживаю двух. И опять берусь за телефон». У нее на виске пульсирует вена, похожая на большого червя. Щеки краснеют. Выцветшие глаза вспыхивают. У нее широкий округлый лоб. Говорили об одежде. Я собираюсь в Бат послушать пьесы дорогого Мориса Бэринга, а потом мы поедем (тут вошла Элли) в Роттингдин[1067]. И я должна переодеться в вечернее платье. Вот что меня беспокоит. Мне комфортно только в этом – есть еще один наряд, который я надеваю, когда иду слушать оркестр. А потом мне надо собирать вещи (передо мной лежит ананас от матери Леонарда, который ждет снаружи). «Моя горничная? Она самая обычная ирландка. “Доктор (она меня так называет), миссис Вулф не хочет вас видеть. Пришла телеграмма о переносе встречи”. Но вот я здесь. И разве это не свидетельствует о том, что мой аппетит к жизни все еще велик? Десять дней подряд я не думала ни о чем, кроме нашей встречи. И вот наконец между нами складывается дружба». Она настолько искренна и резка, но при этом разборчива – проницательно судит о Вите и ее второсортных подружках (об Энид Бэгнольд[1068], например), – что разговор выходит довольно откровенным, как мне кажется, а не превращается в обычную болтовню. Мне нравится слушать то, что она говорит о музыке. Она написала пьесу по мотивам «Тюрьмы» Брюстера[1069] и с удовольствием займется ее оркестровкой этим летом. Говорит, что написание музыки и романа – это почти одно и то же. Скажем, человек думает о море, и ему на ум приходят нужные фразы. А оркестровка – это краски. И нужно быть очень осторожным со своей «техникой». Она планирует рапсодии о «Своей комнате», о мисс Уильямсон[1070], о концовке какой-то книги Мориса Бэринга. «Я – голос улицы. Я принадлежу к толпе. Я говорю, что народ прав». В ней есть нечто прекрасное, надежное и опытное, помимо разглагольствований, буйства и эгоизма, но я, к слову, не уверена, что она такая уж эгоистка, какой ее считают другие. Она говорит, что у нее никогда не было никого, кто бы восхищался ею, и поэтому она до конца своих дней сможет писать хорошую музыку. Из-за своей страсти к спортивным состязаниям она вынуждена жить в деревне. Играет в гольф, ездит на велосипеде; два года назад ей пришлось бросить охоту. Тогда она сломала руку и впала в отчаяние, думая, что жизнь кончена, если и от состязаний придется отказаться. «Я очень сильная», – говорила она и доказала это тем, что проболтала до 19:30, а затем, съев печенье и выпив стакан вермута, отправилась ужинать макаронами в Уокинг[1071], куда добралась только в девять вечера.

«Я тебе все расскажу», – ухмыльнувшись, сказала она своей горничной, которая спросила, хорошая ли я женщина. Да, Этель – прелестное пожилое создание. Она произносит слово «меренга» на французский манер и с сильным акцентом.

22 февраля, суббота.

Я подумывала написать очерк о Джордже – сэре Джордже Дакворте[1072], как он представился Нелли, – и о Литтоне – оба неожиданно явились вчера в гости, – но я не собираюсь идти в кабинет до понедельника и поэтому буду по-дилетантски возиться с пером здесь, однако минут десять назад мне пришла в голову идея своего рода газеты, и я хочу изложить ее, прежде чем обсуждать с Л. Я представляю себе один широкоформатный лист с двумя или, если печатать с двух сторон, четырьмя тысячами слов. Искусство, политика, литература, музыка и время от времени, нерегулярно, эссе; рассылка по подписке за 6 пенсов. Иногда только скопированный материал. Это должно быть высказывание о жизни, когда есть что сказать, а не обычная журналистика. Затрат на производство почти не потребуется. В издании должна быть пружинистость и актуальность, которых не хватает обычным газетам. Иногда только фотография. Держать руку на пульсе издания будем лишь мы с Л., чтобы добиться определенного и единого стиля. При необходимости можно сделать перерыв на месяц. Никакого бремени регулярности*. Нужно будет разослать циркуляр, подписанный Л. и мной. Привлечь на свою сторону молодых авторов. Никаких анонимных статей. Все очень скромно и неброско. «Новости Хогарта. Таблоид» – название можно придумать позже. Вообще-то я хотела написать о Скотте[1073] на этой неделе, но не могу, поскольку Ричмонд уже прислал книгу. Л. писал бы о политике. Роджер – об искусстве. Молодым можно дать больше свободы. А если сократить расходы, авторы смогут не только сделать себе имя, но и получать по £5 или около того. Но это не должны быть эссе – всегда нужна актуальность.

* А в июне мне предложили стать редактором ежеквартального издания; мистер Ботт из «Graphic[1074]» и мистер Тернер из книжного клуба; Л. сейчас пишет отказ (30 июня)[1075].

Этого достаточно, чтобы обсудить с Л. после обеда – сегодня хороший ясный день, и мы, возможно, поедем в Ричмонд, чтобы размять ноги на прогулке, – а пока я, словно прилежная ученица художественной школы, хочу сделать набросок портрета сэра Джорджа. Начнем с его второго подбородка – тончайшей полупрозрачной плоти, которую хочется отрезать, когда она, бесконечно нежная, выпирает поверх воротника. В остальном же Джордж тугой как барабан. Когда он садится, есть ощущение, что его брюки треснут. Вот почему он медленно опускается в кресло и с трудом поднимается. Тем не менее между нами начинает зарождаться какое-то чувство. Он говорит о матери. Рискну предположить, что Джордж видит во мне некоторое смутное сходство с ней – ну хорошо, значит, он сейчас не в том состоянии, чтобы причинить мне вред. Его условности забавляют. Полагаю, эта семейная привязанность является своего рода защитным механизмом. Джордж сохраняет частичку того, что есть во мне – мое забытое прошлое, моя «Я», – чтобы в случае его смерти я тоже почувствовала в себе какую-то утрату. Он бесконечно самодоволен. Все истории от начала и до конца посвящены его прочной самооценке. Я спрашиваю, что там со свиньями (в Честерфилде), а он отвечает, что у жены пастуха были очень долгие роды. Маргарет сильно переживала. В Далингридже не спали всю ночь. Им даже пришлось позвонить врачу среди ночи, чтобы тот приехал. Мать женщины спала в их особняке – вот так, очень долго и самодовольно, он пел дифирамбы самому себе, хозяину и хозяйке, в доброте которых я и не сомневаюсь. Мимоходом он рассыпается в мелких комплиментах и мне, а потом вдруг говорит, что ему предложили стать шерифом [графства]. Интересуется, зарабатываю ли я баснословные суммы; хихикает – на щеках появляются ямочки – и уважает меня за то, что я получила приглашение на вечеринку от самого лорд-мэра. Подшучивает над Эдди Маршем за то, что он любит общество аристократов. Осуждает наготу на картинах Нессы; щебечет, фыркает, угощает меня черепаховым супом и дает советы по его приготовлению, а потом уходит, чтобы встретиться с Генри[1076] и вернуться в Далингридж, к пастуху и свиньям* – какая-то кровосмесительная порода, – к кухарке Джанет и к Бронни[1077], приехавшему в свой увольнительный с флота. Что ж, его жизнь действительно довольна сносна; уровень напряженности средний. Мир создан для него.

* См. сегодняшнюю статью Джорджа Дакворта о свиньях в «Times». «Свиньи – самые умные животные. У меня есть небольшое стадо белых породистых свиней»[1078].

После ужина пришел Литтон. Очень яркий, начищенный, легкий и даже душевный. Леонард скручивал сигареты. Я лежала на диване, обложившись подушками. Литтону прислали книгу о Колумбе[1079], и он рассказал нам историю, превратив ее в собственный забавный фантастический сюжет. Колумб – безумный религиозный фанатик, который поплыл на запад после того, как прочел пророчество Исаии[1080]; его команда – выпущенные из тюрем преступники; они прибыли на Кубу, где Колумб заставил их подписать заявление, что это Индия, ибо земля была слишком большой для острова; они набрали золота и драгоценных камней, вернулись в Испанию, а король с королевой даже привстали, когда он вошел. Вся эта рассказанная со смаком история была пропитана выдумками Литтона, ощущением нелепости и драматизма. Потом мы мило поболтали о Дэди, Кембридже, Чарли [Сэнгере] и т.д. У Литтона новый граммофон. Он редактирует Гревилла[1081]. Литтон тоже очень доволен жизнью, но не так, как Джордж; он процветает; покупает книги; симпатизирует нам; собирается в Кембридж на эти выходные. Странно, как плохо запоминаются разговоры. Я все время думаю о новой газете.

1 марта, суббота.

А потом я пошла на прогулку (по округе Хампстеда) и заработала головную боль, так что слегла вплоть до сегодняшнего дня, субботы, когда мы собираемся отправиться – тысяча благодарностей Богу – в Родмелл и там отдохнуть. У меня уже три, теперь четыре недели писательского простоя. Хотя я все равно не уверена, что могу сейчас продуктивно работать над «Волнами». Роман вытянул слишком много сил и мыслей – никакая другая книга не истощала меня так сильно. Будь у меня больше мудрости, я бы, конечно, побездельничала пару недель в Родмелле, а не писала. Просмотрю на днях в своей солнечной комнате то, что уже сделано.

Как-то вечером я испытала странное чувство абсолютного покоя и удовлетворения. Все штыки, которыми меня кололи, исчезли. И я (признаюсь, целый час) лежала счастливая. Странное состояние. Ни тревог, ни волнений, ничего. Никаких гостей. Никаких дел. Напряжение спало. Великолепное парение с [неразборчивое слово] по своим владениям (пытаюсь процитировать – кажется, Шелли, – но получается ерунда). Такое состояние у меня бывает крайне редко. Не помню другого случая. Может, в Родмелле. Все отключается. Это зависит от того, насколько долго и сильно я была погружена в лондонскую суматоху. Не надо больше встречаться с Сивиллой, Этель или кем-то еще – какое облегчение! Теперь у меня есть возможность поразмышлять в тишине. Вчера мне предложили £2000 за то, чтобы я написала биографию Босуэлла для «Doran/Heinemann». Сейчас Л. пишет за меня вежливый отказ[1082]. Я заработала себе свободу. Странно думать, что, отказавшись от этого предложения, я плачу за возможность поехать в Родмелл и думать исключительно о «Волнах». Прими я предложение – смогла бы купить дом, мебель и поехать в Италию, но оно того не стоит. Вчера мы смотрели дом на Гордон-сквер 57, который, возможно, возьмем. Но я боюсь шума и его размеров – не знаю. Зато вид прекрасный.

3 марта, понедельник.

Снова Родмелл. Снова моя новая спальня. Дети играют в школе. Насыщенный жемчужно-серо-голубой день; по окнам стучит дождь. Умей термометр отображать уровень здоровья, я бы отметила подъем на 10 градусов со вчерашнего дня, когда я лежала, бормоча что-то про сюжет «Додо[1083]», которого ему явно не хватает; теперь сижу, но нет сил спуститься за рукописью, чтобы прочесть ее. Хотя во мне все равно начинает просыпаться интерес к жизни. Таков эффект проведенных здесь суток и одной получасовой прогулки по долине. Солнце пульсирует из-за облаков. Птицы летают огромными стаями, а лопоухие поезда[1084], как обычно, несутся вдоль подножия горы Каберн[1085].

Молли Гамильтон[1086] написала чертовски плохой роман. У нее хватило ума придумать способ рассказать историю, но в итоге она соорудила унылейшее, невероятно запутанное нечто. Пытаясь прочесть страницу внимательно, я поражаюсь тому, как плох ее английский. Это все равно что слушать болтовню кухарок и судомоек; она едва выговаривает слова и, как мне кажется, пишет в блокноте, возможно, в Палате общин или в метро. Эмоции вязкие и противоречивые, как у второсортных художниц или прыщавых юношей; не знаю, как она, не имея таланта и давя на все педали сразу, умудряется передать ощущение этой второсортности; никакого остроумия или точности; ни одного самостоятельного слова, будто все они валятся друг на друга. Боже, что за стиль! Что за ум! У Молли есть энергия и даже некоторые способности, главным образом проявляющиеся в методе, но все это свалено в кучу и неразличимо. Теперь, по-прежнему вялая и плохо соображающая, я должна прочесть «Морской воздух» – хорошую рукопись[1087].

11 марта, вторник.

все потому, что сегодня днем мне нужно купить себе платье, а я не знаю, чего хочу, не могу читать. Я писала довольно много, но эта книга «Волны» слишком сложна; не могу работать над ней после полудня, и теперь буду писать дневник в течение двадцати минут.

Мое впечатление от Маргарет и Лилиан в Монкс-хаусе таково: огромные, мешковатые серые пальто; растрепанные пряди волос; самодельные хлипкие шляпы; плотные шерстяные чулки; черные туфли, много одежек и все без застежек, потертые сумки, бесформенность, поношенность, убогость и невыразимая серость. Трагедия во плоти. Маргарет явно заслужила лучшей участи, чем этот растрепанный и ничем не примечательный вид под конец своей жизни. Они, как обычно, снимают жилье. И, как обычно, у них замечательная домовладелица – христианка-ученая[1088]; они почему-то лишены социальной жизни, отвергнуты; все время, наверное, вяжут и курят в гостиной-столовой, где вечно стоит ваза с апельсинами и бананами. Хотя сомневаюсь, что им хватает еды. Они показались мне дряблыми, истощенными, превратившимися в бесцветные куски плоти, утратившими всякий контакт с зеркалами. Мы показали им сад, напоили чаем (сомневаюсь, что за последние 6 недель Лилиан доводилось есть пирожные с глазурью), а потом – ох уж это мрачное впечатление от людей, оказавшихся на мели, желающих подзарядиться энергией, плывущих по течению и закутанных в колючую шерсть. (Странно то, насколько доминирует визуальное впечатление.) В глазах Маргарет то и дело вспыхивают голубые искорки; а еще она пять недель не выходила из дома из-за восточного ветра. Пока М. сидела в помещении с апельсинами и сигаретами, ее разум размягчился и сморщился. Лилиан почти оглохла, бормочет и мямлит, внятно говорила лишь один раз, когда мы обсуждали политику. Что-то в Маргарет притупилось, заржавело, износилось намного раньше положенного. Неужели старость всегда так бесформенна? Единственный выход – работать головой. Думаю, в старости я сяду писать историю английской литературы. И буду гулять, покупать новую одежду, ухаживать за волосами и заставлять себя ужинать вне дома. Возможно, жизнь становится слишком однообразной, и тогда человек опускает руки; радуется, что его возят на автомобиле. У М. есть свои трагедии в прошлом. Сейчас она вызывает жалость – соглашается и мямлит в тех вопросах, в которых раньше была бескомпромиссной и суровой. Джанет, по ее словам, постоянно пишет свои заметки; сестры постоянно ухаживают за ней[1089]; Эмфи на днях еле вырвала их белую собачонку из лап дикой стаи борзых, но та была изранена и умерла на руках. Подобные приключения почему-то выпадают только на долю пожилых незамужних женщин, на которых они производят чрезмерно сильное, очень болезненное впечатление – настолько они беззащитны и неспособны вырваться из того, что их окружает. Сейчас мне не хватает красок и сил, чтобы точно передать свои ощущения. Перед глазами стоят их плотные чулки и серые мохнатые шали.

17 марта, понедельник.

Проверка книги (с точки зрения писателя) заключается в том, чтобы понять, создано ли пространство, в котором совершенно свободно можно говорить то, что задумано. Сегодня утром я вполне естественно могла бы повторить слова Роды [персонаж «Волн»]. Это доказывает, что книга живая, ибо она не изуродовала мои слова, а вместила их целиком и полностью, в первозданном виде.

28 марта, пятница.

Что ж, эта книга – нечто очень странное. Я была в сильном возбуждении в тот день, когда сказала, что «дети не идут ни в какое сравнение с ней»; когда сидела и просматривала роман целиком; когда спорила с Л. (из-за Этель Смит) и победила; когда чувствовала давление формы – великолепие и величие, – как, наверное, никогда прежде. Но я не буду гнаться за возбуждением. Продолжу писать, и мне кажется, что это одна из самых сложных и трудных моих книг. Просто не представляю, как ее закончить, если не грандиозным разговором, в котором каждая жизнь должна иметь свой голос – мозаика – … – я правда не знаю. Трудность, похоже, в сильном давлении. Я еще не выработала подходящий тон. И все же мне кажется, что в книге что-то есть; я продолжу упорно работать, а потом буду переписывать, читая себе вслух каждую строчку, будто это стихи. Текст выдержит расширение. Сейчас он слишком ужат, на мой взгляд. В книге – какой бы она в итоге ни вышла – есть большая и перспективная тема, которой в «Орландо», думается, не было. В любом случае я преодолела очередное препятствие.

Вернулась домой после чаепития с Нессой и Анжеликой. Прекрасный весенний день. Прогулялась по Оксфорд-стрит. Автобусы ходят с опозданием. Люди дерутся и борются за места. Толкаются на тротуаре. Старушки с непокрытой головой; автомобильная авария и т.д. Гулять в одиночестве по Лондону – величайший отдых.

1 апреля, вторник.

А сейчас, в этот впечатляющий, удивительно волнительный теплый вечер, мы должны пойти на ужин с Рэймондом. Я сижу у открытого окна и слышу жужжание, а вижу открытое желтое окно отеля; шла пешком с Лестер-сквер[1090]. Какие странные воспоминания навевает этот вечер, думаю я. Смутные ощущения мягкого и даже мистического вечера; не лихорадочного и не тревожного, нет; у моря, голубого и нежного. Я заглянула к портнихе. Беззубой. Она строчила. Сказала мне, будто подруге: «Миссис Вулф, мы переезжаем. Надеюсь, вы не будете возражать, если я не возьмусь за прострочку, поскольку у меня уже болят глаза». Что бы ни сказали сегодня вечером – все звучит нежно и радостно, кажется мягким приливом. Разумеется, я не могу описать как следует.

Несса сейчас в Чарльстоне. Они откроют окна; возможно, даже посидят у пруда. Она подумает: «Вот результат моей многолетней работы в безвестности – мои сыновья и дочь». И будет совершенно довольна (как я полагаю) Квентином, который принесет воды в бутылках, и чрезмерно добродушным Клайвом. Они будут думать о Лондоне с неприязнью. И все же вечер интересный; я собираюсь потягивать вино у Рэймонда и пытаться выведать что-нибудь у Литтона. Надо идти переодеваться.

4 апреля, пятница.

Я пытаюсь набросать последнюю главу – безуспешно; поэтому потрачу 10 минут, чтобы записать свои впечатления от вечера у Рэймонда. В основном об обществе содомитов. Лицо Литтона озарилось любовью и восторгом, когда я оставила очаровательных дам со всеми их дарованиями ради мистера Уильямсона [неизвестный] из Оксфорда, блестящего и красивого, но никому неизвестного. Рэймонд сел на подлокотник кресла Литтона. Морган вернулся с «Мелеагра[1091]». А я пошла посмотреть на Ронни [неизвестный] за кулисами. В шортах он выглядел очень мило. Эдди вернулся с последней постановки Кокрана[1092]. Ему пришлось стоять, и он был (на ум приходят фразы для «Волн») раздражен (юмор – вот чего ему не хватает). «По крайней мере, – сказал он, – Энсор (я забыла, кто это) очень симпатично смотрелся в белом костюме, а все остальное просто отвратительно». В этот момент остальные содомиты навострили уши и стали вести себя как-то глупо. Я имею в виду, что они начали хихикать и ворковать. Атмосфера была совершенно уединенной, интимной и сосредоточенной на одной теме. Рэймонд пару раз грубо рявкнул (во всяком случае, тон у него был неподобающим), учуяв насмешку в моих комментариях. Он рассказывал, как сильно Жербо[1093] ненавидел женщин; потом возразил и велел мне не верить всему, что говорят о Д’Аннунцио[1094] и Дузе[1095] – мол, есть и другая версия, что она сама с ним плохо обращалась. Получился бурный и бесцеремонный спор. Рассматривали фотографию Стивена Теннанта (Зигфрид Сассун ходит к той же портнихе), позирующего в кителе, а еще снимок маленьких мальчиков в частной школе. Морган, обсуждавший красоту пасынка Хилтона Янга[1096], казался незнакомцем. «Его катание на коньках великолепно» (затем он вполголоса осуждал поведение какой-то женщины). Все это вызвало у меня ощущение звона, интима, хихиканья. Как будто я зашла в мужской туалет.

9 апреля, среда.

Сейчас мне кажется (в контексте «Волн»), что я умею несколькими штрихами передать основные черты характера персонажа. Это нужно делать смело, почти карикатурно. Похоже, вчера я приступила к концовке. Как и все части этой книги, она пишется урывками. Меня такое совершенно не устраивает и тянет назад. Надеюсь, финал придаст роману солидности, но мне приходится уделять внимание каждому предложению. Отказ от стилистики «Орландо» и «Маяка» в значительной степени обусловлен чрезвычайной сложностью формы, больше напоминающей «Комнату Джейкоба». Думаю, я сделала огромный шаг вперед, но из-за этого кое-где может не хватить огня. Мне кажется, что я стоически придерживаюсь первоначального замысла. Боюсь, переписывать придется так основательно, что его будет не узнать. Роман обречен на несовершенство. Но, полагаю, мне удалось возвести себе своего рода памятник на фоне неба.

11 апреля, пятница.

Вчера мы прогулялись с мистером Джонсоном по оранжереям Уоддесдона[1097]. На песке были прочерчены разделительные красные линии. Сотни цикламенов. Ряды азалий словно военные на параде. Гвоздики, распустившиеся и только зацветающие. Виноградные лозы, которые прореживали трудолюбивые садовники. Все деревья моложе сорока лет, но уже идеально облагороженные. Фиговое дерево с тысячей тонких ровных ветвей. Статуи завернуты в простыни, словно мертвые лошади. Все мертво. Сделано, посажено, установлено в 1880 году или около того. Один цветок доставил бы мне больше удовольствия, чем эти ряды и кусты. Жара, аккуратность, точность, организованность. Мистер Джонсон похож на нектарин, твердый, красный и спелый. Он научился всему у мисс Элис[1098], а восхищение воспринимает как часть своей зарплаты. Он называл нас господами.

13 апреля, воскресенье.

Едва закончив писать, я взялась за Шекспира, хотя головой до сих пор в романе, а разум раскален докрасна. Это поразительно. Никогда прежде не замечала, насколько велики его размах, скорость и сила слов, пока не сравнила со своими собственными и не поняла, насколько Шекспир превосходит меня во всем, хотя поначалу кажется, что мы не уступаем друг другу, но потом он вырывается вперед и делает то, чего я не могу представить себе даже в самых дерзких мечтах и буйных фантазиях. Даже малоизвестные плохонькие пьесы Шекспира обладают гораздо большей скоростью, чем пьесы любого другого писателя; слова несутся так, что за ними не поспеть. Например: «Вновь заблистали слезы, как роса медовая на лилии увядшей» (случайная цитата, попавшаяся на глаза)[1099]. Очевидно, гибкость его ума была столь совершенной, что он легко сочинял подобные фразы, которые лились из него жемчужным дождем. Зачем тогда кому-то вообще пытаться писать?! Это даже не «писательство». Я почти готова заявить, что Шекспир превзошел литературу, если бы только понимала, что это значит.

Вообще-то я собиралась писать об оранжереях Уоддесдона. Там были ряды гортензий, в основном темно-синих. «Однажды, – сказал мистер Джонсон, – сюда приезжал лорд Китченер[1100] и спрашивал, как мы добились такого цвета… Я ответил, что все дело в почве. Он согласился, но сказал, что порой лепестки все равно немного розовеют. Мисс Элис такого не допускала. Появись хоть капля розового, она бы все забраковала». Потом он показал нам гортензию с лепестками металлического цвета. «Мисс Элис они бы не понравились». Меня поразило их помешательство и то, как легко зациклиться на синеве гортензий и загипнотизировать мистера Джонсона, чтобы он думал только об этом. Он приходил к ней каждый вечер, потому что мисс Элис почти ни с кем не виделась, и они по два часа разговаривали о растениях и политике. Как же легко сойти с ума от синих гортензий и не думать ни о чем другом!

На Пасху Вулфы поехали на машине в Родмелл 16 апреля и не возвращались в Лондон до 27-го.

23 апреля, среда.

Сегодня очень важное утро в истории «Волн», поскольку я, как мне кажется, повернула за угол и вышла на финишную прямую. Как и Бернард. Сейчас он будет идти вперед, затем встанет у двери, и тогда – последний образ волн. Мы в Родмелле, и я, надеюсь, пробуду здесь еще день или два, чтобы не выпасть из потока и довести дело до конца. Боже, потом отдых; потом статья; а потом уже отвратительный процесс перекраивания и формовки. Хотя и в этом есть свои радости.

26 апреля, суббота.

Не получая писем в течение трех дней, я чувствую себя сдувшейся. Тот полупрозрачный воздушный шарик, который был наполнен славой, лопнул, и я стала просто куском резины. Это очень благотворное состояние, но скучное, хотя и не такое уж неприятное, и все же пресное.

27 апреля, воскресенье.

Странное дело – вернуться и обнаружить в доме Лотти (ее чемодан под кухонным столом), которую Карин уволила за воровство. Она уехала с полисменом в участок. Сегодня будет ночевать здесь. А мне надо встретиться с Карин.

29 апреля, вторник.

Я только что закончила – вот этим самым пером, полным чернил, – последнее предложение «Волн». Думаю, это важная информация. Кстати, во время написания последних страниц я испытывала величайшее напряжение ума, как никогда раньше; думаю, они не так уж плохи, как обычно. Я считаю, что мне удалось строго и смиренно следовать плану. Буду много себя хвалить, хотя я никогда не писала книгу, в которой столько дыр и заплаток; которая нуждалась бы не столько в переписывании, сколько в основательной перекройке. Есть подозрение, что структура неверна. Неважно. Я бы могла заняться чем-то легким и непринужденным, а это, кстати, достижение после того приступа, который был у меня тем ужасным летом – три недели в Родмелле – после завершения романа «На маяк». (Это напоминает, что я должна поскорее занять свой разум чем-то другим, а иначе он станет вялым и несчастным, – чем-то образным и по возможности легким, ибо я быстро устану от Хэзлитта[1101], стоит мне только выдохнуть и хорошенько отдохнуть… И я с удовольствием ощущаю формирование разных идей где-то на задворках сознания; может, написать биографию Дункана?! Нет, что-то о ярких холстах в студии, но это подождет.)

Надо сбегать наверх, поделиться с Леонардом и спросить о Лотти, которая ищет себе место; кстати, попробовав приготовленную вчера бурду, я теперь побаиваюсь ее выкрутасов.

(После полудня.) Прогуливаясь по Саутгемптон-роу, я подумала: «Вот, я подарила себе новую книгу».

1 мая, четверг.

Я совершенно испортила себе утро. Ну правда. Мне прислали книгу из «Times», как будто на небесах прознали о моей свободе, и я, опьяненная ею, бросилась к телефону и сообщила Ван Дорен, что буду писать о Скотте[1102]. А теперь, прочитав Скотта, или, вернее, дерзкого, наглого редактора, которого Хью нанял, чтобы тот делал статьи посочнее, я уже не хочу и не могу писать, ибо впала в ярость, пока читала, и написала Ричмонду отказ – впустую потратила этот чудесный первый день мая, когда на голубом небосклоне за окном сияет золотистое солнце; теперь в голове сплошная путаница; не могу ни читать, ни писать, ни думать. Конечно, я хочу вернуться к «Волнам». Чистая правда. Эта книга не просто отличается от всех остальных моих работ – я переписываю, создаю ее заново с той же страстью, с какой сочиняла. Начинаю понимать, что было у меня на уме, и хочу отсечь массу лишнего, очистить, заострить и натереть до блеска некоторые фразы. Одна волна за другой. Ничего лишнего. Вот так. А в воскресенье мы едем в тур по Девону и Корнуоллу, что означает неделю отдыха, после которой я, возможно, заставлю свои мозги поработать над критикой месяц-другой. К чему это может привести? К рассказу? Нет, не сейчас. Может, к биографии сводной сестры мисс Берни[1103], [текст обрывается]

В воскресенье 4 мая Вулфы отправились в недельный тур на автомобиле по Юго-Западной Англии, развозя книги “Hogarth Press” в Бат, Бристоль, Эксетер, Труро, Пензанс и останавливаясь в отелях. 7 мая они пообедали в Сент-Айвсе, а затем отправились домой, проехав через Эксетер, Шафтсбери, Солсбери и Винчестер в Льюис, где провели две ночи в Монкс-хаусе. 21 мая они вернулись в Лондон.

18 мая, воскресенье.

Самое главное сейчас – жить энергично, мастерски, безрассудно. Отдаваться каждому дню целиком, без остатка. Сильно сократить время работы. Почувствовать, как дни, словно волны, набегают один на другой. Не тратить время впустую, особенно на размышления о том о сем. Делать все что хочется и лишний раз не думать: легко и беззаботно съездить на вручение Готорнденской премии, в магазин за пальто, в Лонг-Барн, в школу Анжелики; наскоком расправиться с утренней работой (сегодня Хэзлитт), а потом отправиться на поиски приключений[1104]. Когда путь расчищен, легко пойти в магазин и купить письменный стол, книжный шкаф. Никаких больше сомнений и сожалений. Теперь, когда мне 48 лет, я думаю, что правильно относиться к жизни именно так и делать ее с годами более важной и яркой.

Все, конечно, хорошо, но что, если Нелли придется делать операцию на почках?[1105] Всерьез и навсегда из моей жизни вылетело целых две недели, ведь мне пришлось поездить по округе; встретиться с Элли; купить еду; договориться с Топлин[1106] и больницей, ехать туда на машине скорой помощи. Чтобы работать, мой разум должен быть сконцентрирован на деле и не занят ничем другим, а он разрывался между множеством задач. С большим трудом мне удалось написать о Женской гильдии[1107]. И я подумываю продолжить работу над «Волнами». Я отдыхаю от своей книги уже более шести недель. Только вот утро опять испорчено, поскольку я сижу в ожидании поденщины, которой все нет. А на чай к нам придут Лин [Ньюмен] и сэр Р. Сторрз[1108].

23 мая Вирджиния осталась на ночь в Лонг-Барне, после того как они с Витой Сэквилл-Уэст осмотрели ее будущий дом, запущенное поместье Сисингхерст. На следующий день Леонард отвез жену, Ванессу и Дункана навестить Анжелику в ее школе под Колчестером. 28 мая Нелли Боксолл попала в больницу, а 3 июня ее прооперировали. 29 мая в “Hogarth Press” установили новый печатный станок; старый был подарен Вите. С 5 по 20 июня Вулфы были в Родмелле. 2 июня они ходили посмотреть на Поля Робсона[1109], Сибил Торндайк[1110] и Пегги Эшкрофт[1111] в постановке “Отелло” на сцене театра “Savoy”.

15 июня, воскресенье.

Сколько же пропусков! Ни слова о нашем турне по Западной Англии; об операции Нелли; о Топлин, которая потеряла мой ключ, разбила бокалы и готовила без вдохновения, как повариха, годами не подходившая к плите; ничего о божественном отдыхе тихими вечерами без слуг; о том, как мы ужинаем в «Cock Club[1112]», удивляясь, «неужели так можно жить?», и как я позвонила миссис Уолтер[1113], а ведь этот рискованный эксперимент начнется уже завтра. У Леонарда не бывает кризисов. Я имею в виду, что он всегда перестраховывается и предвидит препятствия. А еще у него есть склонность к филантропии, вызывающая у меня недоверие. Похоже, он благосклонен к иждивенцам. Я слишком тороплюсь, чтобы писать обо всем подробно. Во всяком случае, миссис У. – американка, которая ищет работу, а в прошлом журналистка и интеллектуалка вроде мисс [Элис] Ричи или Лин Ньюмен, – уже завтра заступает на службу. Я буду отдавать ей приказы, а она, надеюсь, сможет выносить мусор. Получится ли? И как долго продлится? Так или иначе – как же часто я начинаю предложение этими словами – интересный опыт.

16 июня, понедельник.

Миссис Уолтер уже здесь. И она спрашивает: «Чего вы ждете от поденщицы?». Мы купили новые веники и прочее. В каком-то смысле она не новичок; выглядит старой и морщинистой; нет, моложе меня, но лицо, как мне кажется, грубее; а еще я воздерживаюсь от того, чтобы сразу раскусить ее и все понять. Интересно по-новому взглянуть на ведение домашнего хозяйства. Мои романы стали для меня идолом. Могу ли я довольствоваться малым? Сколько мне нужно пинт[1114]? Сколько фунтов масла? Ох, вот было бы здорово избавиться от слуг, ведь все, что они вызывают: доверие, подозрительность, доброжелательность, благодарность, филантропия, – просто ужасно.

Нелли будет у нас на попечении; ее могут выписать из больницы в любой момент. Забавно наблюдать за нашим с Л. конфликтом. Я выступаю (украдкой) за миссис Уолтер, а он (тоже украдкой) – за Нелли. Если счета растут, он втайне радуется. Если еда вкусна, я втайне порицаю стряпню Нелли. Странно, что я никак не могу выбросить из головы эти старые сцены; как же я не хочу, чтобы она возвращалась. Тишина так приятна, да и отсутствие представителей низших слоев общества тоже. С ужасом думаю о том, чтобы снова взять ее на работу. И все-таки Нелли услужлива, дружелюбна, хотя я никак не могу заставить себя говорить с ней так, как следовало бы. Перед глазами все время всплывает сцена, когда она заявляет: «Покиньте мою комнату».

Но довольно! – полезная фраза.

Не знаю почему, но я скуплюсь писать в дневнике. Лето в самом разгаре. Его составные элементы в этом году – Несса и Дункан, Этель Смит, Вита и переписывание «Волн». Мы весьма процветаем. Подводя итоги полугодия, мы обнаружили, что каждый из нас заработал по £425, а значит, в следующем году все явно будет прекрасно благодаря гигантским продажам «Эдвардианцев» – уже почти 20 тысяч экземпляров[1115]. А ведь книга не слишком-то хороша. У нас бывает Этель Смит; например, она заглянула вчера, когда я все утро так методично набирала шрифтом «О болезни»[1116]. Я услышала звонок, поднялась и увидела старушку в белом пальто из альпаки; усадила и освободила ее от картонных коробок, полных белых гвоздик; и посмотрела на ее довольно величественное лицо старого полковника (опоясанное неуместным ожерельем, поскольку она собиралась на обед с Бичемом[1117]). Обычно я получаю от нее по два письма в день. Рискну предположить, что старое пламя сапфизма разгорается в ней в последний раз. В пору своего расцвета Этель, должно быть, была грозной, безжалостной, цепкой, требовательной, молниеносной, уверенной в себе; в ней было что-то от прямоты и целеустремленности гения, хотя говорят, что она пишет музыку как старый и педантичный немецкий учитель музыки. А вот стиль написания мемуаров делает ей честь – Этель действительно вела бурную жизнь и накопила поразительное количество наблюдений, которые она вставляет в разговор так, что практически сводит Л. с ума. «Одна ее речь на днях, – говорит он, – длилась 20 минут без перерыва». Мы отправились на пикник в Кенвуд с Нессой и Дунканом. Их демонстративная глупость рассмешила меня и Этель Смит, а еще разозлила Эдди. Затем мы сидели в гараже, тяжело вздыхая, поглядывая друг на друга и куря. Потом мы застряли на Гауэр-стрит. Наступила ночь, поднялся ветер. Пошел дождь. С трудом добрались до Хампстеда. Дом был как будто мертвый; рододендроны поблекли. «Где бы нам поужинать?» «Лучше вернуться на Фицрой-стрит», что мы и сделали, поужинав сэндвичами и клубникой около десяти вечера в приподнятом настроении. Она [Этель] диковатая старушка – о такой энергичности и жизнестойкости Маргарет может только мечтать.

6 июля, воскресенье.

По правде говоря, у меня есть 15 минут до того, как надо будет идти на неприятный и изысканный, а также довольно дорогой обед миссис Уолтер. Я хочу сказать, что слегка раздражена из-за Маргарет и мистера Биррелла. Речь о двух моих жестах доброй воли: статья о Женской гильдии и статья о Б.[1118] Ни один из них не поблагодарил меня. М. прислала открытку. А ведь я потратила на статьи две или даже три недели напряженной работы. И вот мораль: никогда не облекайте свою доброту в письменную форму. Никогда не соглашайтесь использовать свой творческий талант в знак дружбы. Вот почему я отказываюсь писать о Морисе Бэринге, как он того желает.

В прошлый четверг мы зашли в гостиную Этель и увидели стоявших в ряд у окна герцогиню Сермонетскую[1119], М. Бэринга и Джойс Уитеред[1120]. Хочу ли я рассказать эту историю? Когда мы подошли к Джойс – Этель бегала сломя голову за своей большой пушистой собакой, – я сказала: «Это похоже на вечеринку из книги, как у Джейн Остин в Бокс-Хилл[1121]». Там были пространство, формальность и определенность, которые превращали вечеринку в настоящее действо с затянутыми сценами, напряженными моментами, провалами и подъемами. Мы все были вовлечены и втянуты то в одно, то в другое. Дом Этель превзошел мои ожидания. Да и в самой Этель больше красоты и даже опрятности, чем могло показаться при виде ее пальто из альпаки. Вдоль забора красовались алые и розовые розы. На клумбах цвели пышные цветы. Все сияло и пестрело красками. Стены у Этель белые и грубые, неотделанные; ничего дороже пары фунтов – много старой школьной мебели, которая приглянулась ей благодаря сильному эгоистическому воображению. «Тут я сидела, когда Мэри[1122] играла на фортепиано… И я сказала ей: “Не могла бы ты играть соль-диез вместо соль”… Вот кровать – Вирджиния, это будет твоя комната, когда ты приедешь погостить, – на которой Сарджент[1123] спал поперек (ибо это старая железная кровать). А вот мои отец и мать – она была художницей…».

Однако у меня сложилось впечатление, что Этель – очень искренний, немного ветреный человек, свободный, невероятно заряженный энергией, с сильным характером – никаких препятствий и запретов – она максимально легко и непринужденно общалась с Морисом.

– Я знаком с вашим племянником, Этель, с тем, у которого двойное имя.

– Ну, вы бы тоже могли иметь двойное.

Нет, не могу передать ее величие, размах личности, непринужденность, хорошее воспитание и характер. Она, как ни странно, гораздо более искусна как хозяйка, чем как гостья; не слишком много болтает; проницательна и проворна; обладает восхитительной легкостью собирать, вызывать из небытия таких людей, как леди Бальфур[1124] и миссис Литтелтон[1125], своих соседок. Они сидели на диване, пока я, потягивая шампанское, быстро и яростно беседовала с Морисом Б., который покраснел как рак, трясся и лепетал о своих книгах. «Мне помогали пять человек, которые, правда, все уже умерли». У него есть свои сожаления – не знаю какие; рискну предположить, что он был дамским угодником.

Вулфы отправились в Родмелл на летние каникулы 21 июля.

21 июля, понедельник.

Снова ездила в Уокинг во вторник (пишу, пока жду Виту в этот очень холодный сырой день. Она собирается отвезти нас на поиски гардероба. Я подумываю купить позолоченный шкаф. На улице не так уж сыро, а я довольно расстроена из-за того, что объединяю две статьи в одну и все такое[1126]. А еще я не ужинаю дома…)

23 июля, среда.

Эдит Ситуэлл сильно располнела, густо пудрится, красит ногти серебристым лаком, носит тюрбан и похожа на слона из слоновой кости, на императора Гелиогабала[1127]. Я никогда не видела столь радикальных перемен. Она зрелая и величественная. Монументальная. Ее пальцы словно древние белые кораллы. Она совершенно невозмутима. Там было очень много людей – Эдит председательствовала[1128]. Но, несмотря на внешнее спокойствие, в глазах ее читалась насмешка, и она постоянно окидывала гостей взглядом. Будто старая императрица вспоминала времена своего распутства. Мы все сидели у ее ног, обутых в милые черные туфельки – единственное напоминание о былой стройности и изящности. Кого она мне напомнила? Папу Римского в ночном колпаке? Нет – кого-то с императорским величием. Мы почти не разговаривали друг с другом, и я бы даже подумала, что попала туда по ошибке, если бы она очень ласково не спросила, можно ли ей прийти в гости и пообщаться со мной наедине. Ее гостиная была переполнена всякими странными личностями: некоронованный король Барселоны[1129]; партнер Джеральда[1130]; Осберт; леди Лавери[1131] и т.д. Леди Л. обсуждала авиакатастрофу[1132]. Она сказала, что le Bon Dieu[1133] забрал их всех в нужное время. Все они погибли. Когда-то и она хотела умереть… Погибли лорд Дафферин[1134], леди Эднам[1135] и др. Мы ездили с Витой в Темпл, и я купила «Standard» на входе[1136].

– Титулованные жертвы, – сказала она.

– Хорошо, что не Гарольд, – ответила я.

Я зачитала имена леди Эднам, маркиза Дюссера (так его назвали), а затем увидела в срочных новостях[1137] имя лорда Дафферина.

– Какая леди Эднам? Дафферин? – вскрикнула Вита.

На тротуаре перед их домом стоял Гарольд.

– Да, та самая леди Эднам, – подтвердил он.

– И Фредди тоже, – закричала (нет, сказала спокойно) Вита.

– Боже! – сказал Гарольд, читая срочные новости.

– Что же нам теперь делать? Я не могу выйти в эфир, – сказала Вита.

– Я должен сообщить своей матери, – ответил Гарольд. – Но сначала просмотрю газету. Боже правый, это и правда Дафферин и леди Эднам.

– Это леди Карнок[1138]? Дорогая, у меня ужасные новости. Вы читали газеты? Фредди разбился. Пишут, что он мертв. Можешь сообщить тете Лэй?

– Гарольд, что сказала твоя мать?

– Просто “Ох!”.

– Мы сейчас не можем идти на ужин к леди Кунард.

– Нет, дорогая, боюсь, мы должны. Нужно пойти и увидеться…

Все это, надо сказать, напоминало сцену из пьесы. Газетные новости, телефонные звонки… Исключительная простота и хладнокровие: Боски печатает; мужчина начищает обувь; Гарольд говорит по телефону, словно герой на сцене. И вот они поехали тем сырым серым вечером к леди Кунард; ужин на 30 человек в 21:00; я не пошла (слышала, что все гости ждали меня полчаса[1139]).

26 июля, суббота.

Недавно вернулась после ночевки в Лонг-Барне, где как раз и узнала, что меня полчаса прождали на вечеринке Эмеральд – все были в дурном настроении из-за гибели своих друзей. Говорят, леди Э. и леди С.[1140] усыпали Кент драгоценностями на сумму £62 000. Когда я узнала об этих бриллиантах на шляпах и шеях, моя жалость к ним уменьшилась – такой вот у меня гуманизм. Жемчужные подвески мне нравятся куда больше.

У меня есть 15 (нет, 12) минут до обеда, и я вся трепещу от возвращения домой к Л., к двум тритонам в ванной, к письмам (и цветам от Этель), книгам и т.д. Как приятно возвращаться домой, а эти образы, выбранные из массы других, заставляют меня немного удивляться собственному счастью. Осмелюсь заявить, что лишь очень немногие женщины счастливее меня – не то чтобы я была постоянна хоть в чем-то, но чувствую, что испила большую чашу человеческой жизни и обнаружила в ней большой процент шампанского. Мой брак отнюдь не скучен – совсем нет.

Мне понравилось бродить по новым полям[1141] Виты и разговаривать с миссис Пейдж [служанка] о сенокосе; потом шампанское на ужин – экстравагантность Гарольда; сон в гостиной; камин; собаки; аэропланы ночью; снова собаки; завтрак в постель, грибы и персики; горячая ванна; и вот я дома с тритонами и Леонардом. Клайв приедет к чаю. Возможно, мы сходим на спектакль[1142]. А я, похоже, готова взять новую образованную женщину в служанки. Это пришло мне в голову после дня, проведенного с Нелли, Лотти и миссис Мэнсфилд. Их шутки, присутствие, фамильярность наводят на одни и те же мысли.

Проходя мимо пивной в этот воскресный [субботний] полдень, я услышала за дверью точно такой же гул голосов, какой бывает на вечеринках. Ох уж эти люди в пабе – первой моей реакцией было осуждение. Но потом я подумала и поняла, что не вижу большой разницы между забегаловкой «Marchmont Arms» и Аргайл-хаусом или Альберт-роуд 3 [дом Мэри Хатчинсон], если уж на то пошло, за исключением того, что мы пьем шампанское и надеваем атласные платья, а я сижу между лордом Гейджем и Бернсторфом[1143].

28 июля, понедельник.

Сегодня утром состоялся странный, безрезультатный, но, возможно, потенциально плодотворный разговор с миссис Уолтер. Думаю, она не прочь остаться, если мы сможем предложить зарплату побольше. Правда в том, что у ее мужа есть любовницы, мимолетные романы. И она явно хочет полностью посвятить себя нам – кому угодно, лишь бы не подавать мужу кофе. Но обдумать это она собирается в августе, когда поедет в Италию вместе с Карлом. Я надеюсь (втайне), что мы сделаем перерыв с Нелли и возьмем ее – большой риск; забавно, но при мысли о переменах я чувствую себя лет на десять моложе. Как бы то ни было, постоянное облегчение от отсутствия Нелли, похоже, доказывает, что наша система ошибочна – впрочем, я всегда это утверждала. Комнаты без слуг; спокойствие; никаких склок или снисходительных разговоров. Есть и другие минусы, которые приходят на ум, но любые эксперименты, безусловно, стоят того.

6 августа, среда.

Пишу в Родмелле – о да, а еще это самое лучшее, самое свободное, самое комфортное лето, которое у нас когда-либо было. Представьте себе отекшие в обуви ноги и чувство, когда снимаешь их, – вот каково мне с милой светлой Энни вместо бедняжки Нелли. Льет дождь – вы только посмотрите (как постоянно говорят персонажи «Волн») на него. Мой ужин готовится. У меня так много комнат, где можно посидеть, что я не знаю, какую выбрать. И новые стулья. Везде уют и какие-то зачатки красоты. Но именно свобода от слуг является основой, фундаментом этих улучшений. После обеда мы остаемся одни до самого завтрака. Спускаясь по склонам, я говорю себе: «Больше никогда и ни за что, чего бы это ни стоило, я не суну голову в эту петлю».

Я гуляю, читаю, пишу без страхов и стеснения. Пеку хлеб. Готовлю грибы. Могу зайти в кухню в любой момент. У меня хватает сил не только на чтение. Почему мы так долго терпели эти неудобства, это присутствие слуг, вечно ворчащих и так или иначе (да, несправедливо) отличающихся от нас, нуждающихся в [текст обрывается]

20 августа, среда.

Вчера вечером была вечеринка в честь дня рождения Квентина. «Еще один день рождения Квентина позади», – сказал Мейнард у ворот после фейерверка, возможно, подсчитывая оставшиеся годы. Шутихи с ревом взмыли ввысь и рассыпали свои золотые зерна. Это старая фраза, но я всегда думаю о зерне, когда вижу салют. Не могу подобрать других образов. Ивы над прудом были окрашены в серый. Костер трепыхался как ветви деревьев на ветру. Несса, одетая в красное, накинула на него защитный экран. Анжелика, бормоча и извиваясь, словно старая крикливая ведьма, танцевала вокруг огня. «Детство – воистину детство», – сказала Лидия. В какой-то момент все говорили как в чеховских пьесах.

Я пишу, пока варится картошка. День был жаркий, тяжелый, уродливый, спокойный, неприятный; собаки лаяли по всей деревне, подначивая друг друга. Мужчины стучали молотками по крыше. Меня гоняли туда-обратно. Я задремала здесь над статьей Вернон Ли, которую Этель прислала мне в очередном письме. Эти письма и правда приходят каждый день, ведь нам так много всего нужно успеть. Времени мало. «Я бы хотела увидеть Италию перед смертью», – пишет она сегодня. Стоит ли мне усмирить ее и умерить количество писем? Думаю, нет. Если и пускаться во все тяжкие, то целиком. А она такая смелая, такая удивительно проницательная, что с моей стороны было бы просто трусостью отстраняться из-за страха насмешек (все еще стук молотков, уже 18:45). Так что я позволяю этому старому костру разгореться докрасна, а защитный экран, быть может, накину на него завтра. Это очень счастливое, свободное, а для меня лично еще и порой возвышенное лето. Да, думаю, я всерьез настроена против возвращения Нелли, но не позволяйте мне расчесывать эту болячку. Есть ощущение, что я сейчас плыву по течению «Волн». Наслаждаюсь прогулками. Как чудесно было вчера прогуляться за холмы! Как странно, что за 20 лет я ни разу толком не была на той стороне, в болотистой местности за Саттон-хаусом. Нашла дорогу, по которой можно дойти до Льюиса. Упала и подвернула лодыжку. Увидела большое разнообразие серых и золотистых красок, сменяющих друг друга. Я была невероятно счастлива. Больше всего мне нравится тихое, глубокое, неторопливое счастье. Однажды я пошла в Фирл, попала под дождь и нашла перочинный нож с четырьмя лезвиями.

«Волны», как мне кажется, распадаются (я на сотой странице) на серию драматических солилоквиев. Суть в том, чтобы они однородно накатывали и откатывались в ритме волн. Можно ли читать их друг за другом? Понятия не имею. Полагаю, это величайшая возможность, которую я когда-либо открывала для самой себя, но поскольку задача невероятно трудна, то меня, боюсь, ждет полнейший провал. И все же я уважаю себя за то, что написала эту книгу – да! – даже несмотря на то, что она выставляет напоказ мои врожденные недостатки.

Джанет Воган обручилась, а Джеральд Бреннан женился[1144].

Барбара [Багеналь] выглядела вчера вечером постаревшей, не в своей тарелке, раздражительной, очень красной и носатой.

Джулиан молчалив. У Клайва, похоже, новый виток жизни, в котором нет места нашей с ним близости. Я пишу эти заметки, тщетно ожидая, что вспомню ту очень интересную мысль, которая вертелась у меня на языке; боюсь, она ускользнула навсегда, сколько ни жди. Когда записываешь подобные мелочи, на ум порой приходит нечто глубокое. Я читаю Данте и опять не знаю, зачем после этого вообще писать; он тоже превзошел литературу, как я недавно сказала про Шекспира. После своего текста я полчаса читала «Ад» и думала, что самое время бросить рукопись в печь, вот только у меня ее здесь нет. Теперь пойду сделаю картофельное пюре. Л. постелил мне ковер.

25 августа, понедельник.

Этель приехала с ночевкой в пятницу, и, чтобы заглушить сенокос Перси, я буду писать здесь, ибо погружение в писательство – это защита, а собаки и рабочие сегодня особенно громки. Они мешают мне, решившей прерваться с «Волнами», переписывать Хэзлитта, но в остальном я счастлива; сегодня был жаркий день, и мы ездили в Льюис, и часть пути домой я прошла пешком. Это единственный по-настоящему жаркий день за все наше время здесь. Но я бы хотела, если смогу, описать Этель. Позвольте хоть вкратце рассказать об этой любопытной противоестественной дружбе. Я говорю «противоестественная», поскольку она очень стара и все это нелепо. У нее огромная голова. «Тут музыка», – сказала Этель, постукивая себя по вискам. Это путь к безумию – думать о том, что говорил Вальтер[1145], Вах[1146] или кто-то еще; Этель, как мне кажется, не может перестать повторять избитые комплименты, которые она шепчет сама себе по ночам. Боюсь, Этель не может пережить то, как дурно с ней обращались. Этот рефрен тем более заметен, что он контрастирует с ее обычным великодушием, здравым смыслом, уравновешенностью и проницательностью. Невзирая на разговоры о собственной музыке и заговорах против нее – пресса полна решимости уничтожить Этель, хотя на ее концертах всегда аншлаг, – она замечательная гостья. И даже лучше. С ней я испытываю странные эмоциональные качели и обманы восприятия. Лежа в кресле при свете камина, она выглядела 18-летней энергичной красивой женщиной. Внезапно это исчезает, и появляется старый, избитый волнами утес – доброе морщинистое лицо, которое заставляет уважать человеческую природу или, вернее, чувствовать ее неукротимость и упорство. Потом Этель становится вполне земной; я имею в виду, что мне это нравится; она непринужденная, ветреная, загорелая, приспособленная к этому образу жизни; живущая в разных обществах; решительно и беспрепятственно идущая в блузке и галстуке к своим целям; тут я внезапно понимаю ее комплименты в мой адрес. Но ей уже за семьдесят. (Ох уж эти собаки – ох уж этот Перси! – такой прекрасный мог быть вечер – куда же деться от этого шума?) Порой она поразительно проницательна. У нее молниеносная скорость восприятия, которую я сравниваю со своей собственной. Но Этель более постоянна и надежна; лучше придерживается фактов, чем я. Она может описать ситуацию одним словом. Я рассказала ей о Маргарет и моих трудностях с газетой. Ни одна 30-летняя женщина не смогла бы так быстро понять и обобщить суть сказанного парой слов (ее недостаток как собеседника – рассеянность). В разговоре было несколько особенно интересных моментов. Например, о ревности.

– Знаешь, Вирджиния, мне не нравится, что тобой увлекаются другие женщины.

– Тогда ты, должно быть, влюблена в меня, Этель.

– Я никогда никого так сильно не любила. (Есть ли в этом что-то старческое? Не знаю.) С тех пор как я увидела тебя, я больше ни о ком не думаю… Я не хотела тебе говорить.

– Но я хочу привязанности.

– Ты можешь воспользоваться этим.

– Нет.

Вот такое примерно у Этель состояние. Но что мне действительно нравится, так это не любовь, ибо ее трудно выразить внятно: в ней очень много аспектов; Этель преувеличивает, а я чувствительна к преувеличениям, – нравится мне монументальность древней скалы, а еще ее улыбка, очень широкая и доброжелательная. Но боже мой – я не влюблена в Этель. Ах да, мне очень интересен ее опыт.

28 августа, четверг.

Сегодня самый жаркий день – примерно так же было и в прошлом году, когда я ездила в Лонг-Барн, где познакомилась с преподавателем из Итона, приятным молодым человеком с голубыми глазами, белыми зубами и прямым носом – теперь он лежит на дне ущелья в Швейцарии, лежит раздавленный рядом со своей Мэри Ирвинг в этот очень жаркий вечер; два тела навеки вместе[1147]. Я представляю тающие ледники; капающую на них воду; голубой и зеленый свет, а порой и полную черноту; ничто вокруг них не шевелится. Замерзшие, рядом друг с другом, в своих твидовых костюмах и обуви с шипами, они просто лежат там. А я пишу здесь в своей пристройке, глядя на уборку урожая в полях.

Полагаю, они чувствовали себя закрученными вихрем, бессильными, бесполезными, шокированными потерей контроля.

«Очень бурное лето» – так я сказала Джейни Бюсси, Джулиану и Квентину на террасе в прошлое воскресенье.

Сегодня достроили церковь и убрали строительные леса. Я с определенным интересом и восхищением читаю Р. Леманн[1148] – у нее ясный и жесткий ум, время от времени пытающийся обуздать поэзию, но я, как обычно, потрясена механистичностью художественной литературы; замах на фунт – удар на пенни. И все же я не вижу другого применения ее таланту. Все эти книги ничего не значат – они вспыхивают ярким светом тут и там, но и только. Однако у нее, как мне кажется, есть то, чего не хватает мне, – умение рассказывать историю, развивать сюжет, прописывать персонажей и так далее.

Сегодня Энни предложила мне пресс-папье фирмы «Strachan» [?] из Шотландии в обмен на то, что мы оплатим ее поход к окулисту.

2 сентября, вторник.

Я шла по тропинке с Лидией. «Если это не прекратится, – сказала я, имея в виду горький привкус во рту и давление, будто мне на голову надели металлическую звенящую клетку, – значит, я больна; да, весьма вероятно, я разбита, больна, мертва. Черт побери!». Тут я упала, сказав: «Как странно – цветы». Смутно чувствовала и понимала, что Мейнард внес меня в гостиную; видела перепуганного Л.; сказала, что пойду наверх; сердце выпрыгивало из груди; боль; дома стало хуже; силы покинули меня, как при анестезии газом [эфиром]; я потеряла сознание; потом открыла глаза, увидела стену и все остальное; снова увидела жизнь. «Странно!» – сказала я, лежа в гостиной и постепенно приходя в себя. В 11 часов вечера смогла доползти до кровати. Сегодня, во вторник, я в пристройке; придет Этель – величественная старуха!

Однако это столкновение со смертью было поучительным и странным. Проснись я перед каким-нибудь божеством – сжала бы кулаки и пришла в ярость. «Я вообще не хочу здесь быть!» – вот что пришлось бы воскликнуть. Интересно, так ли чувствуют себя люди, умершие насильственной смертью. Если да, то представьте только, что творится на небесах во время войны.

Думаю, можно было бы написать фантазию под названием «Размышления при виде паука-долгоножки». Один только что прополз (я пришла из пристройки в дом, потревожив тем самым Л. и Энни) по новым брошюрам, на которых я должна расписаться 600 раз[1149]. Это место – единственное, куда падает солнечный свет, – должно быть, понравилось ему. Да, но люди не любят долгоножек, ведь они вредят растениям. Люди посягают на их очень немногие удовольствия. Как люди относятся к насекомым?

На меня вдруг нахлынули воспоминания о том, как во время других болезней я тайком от сиделки взяла и спрятала лист бумаги – мое желание писать было огромно.

Пожалуй, я использую эти последние страницы, чтобы подвести итог нашим делам. Набросаю эскиз.

Если оставить в стороне тему Нелли, которая мне порядком надоела, то сейчас мы гораздо свободнее и богаче, чем когда-либо. В течение многих лет у меня не было ни лишнего фунта, ни удобной кровати, ни мягкого стула. Сегодня утром Хаммонд [мебельщик из Льюиса] доставил четыре идеальных кресла – можно не переживать.

Я редко вижусь с Литтоном, это правда. Причина в том, что мы, полагаю, не вписываемся в его вечеринки, а он – в наши, хотя при личных встречах все как обычно. Но что значат друзья, с которыми видишься только восемь раз в год? Мои отношения с Морганом традиционно носят нерегулярный характер. Мы все прекрасно понимаем жизнь и редко делаем то, чего не хотим. Мои отношения с Беллами свежи, плодовиты, интимны. Джулиан и Квентин сильно меняются. В этом году К. потрепанный, непринужденный, естественный и одаренный; в прошлом году он был щеголеватым, привередливым и жеманным. «Chatto & Windus» публикуют Джулиана[1150]. Что касается Нессы и Дункана, ничто, как по мне, не может разрушить их свободные отношения, ибо они богемны. Мое стремление в этом направлении усиливается – несмотря на громкую славу (она утихла после 15 июля; сейчас у меня фаза безвестности; я не писатель; я ничто; но я вполне довольна), меня все больше и больше привлекает раскованность, свобода, возможность ужинать в любой комнате. Этот ритм (я всегда говорю, что пишу «Волны» в соответствии с ритмом, а не с сюжетом) гармонирует с ритмом жизни художников. Таким образом, легкость, потрепанность и удовольствие мне обеспечены. С Адрианом я не вижусь. С Мейнардом общаюсь постоянно. Саксон давно пропал. Меня слегка отталкивает отсутствие у него великодушия, и все же я не прочь ему написать. Возможно, так и сделаю. Джордж Дакворт, чувствуя дыхание смерти, приглашает Нессу на обед; хочет вновь ощутить прежние сентиментальные чувства. В конце концов, мы с Нессой – его единственные живые родственницы. Странный крик прилетающих грачей. Рискну предположить, что прелести снобизма с годами сходят на нет – мы сделали – нет, – «мы добились успеха» – вот его стандартная фраза.

Моему эскизу не хватает объема. Есть Вита. Она вернулась из своего итальянского турне и была здесь на днях с двумя сыновьями; пыльная машина; пляжная обувь, флорентийские подсвечники, романы и т.д. – много чем еще были завалены сиденья. Я представляю своих друзей фарами. Одни подсвечивают мне поле, другие – холм. С их помощью я расширяю свои горизонты.

Далее Вирджиния начинает новую тетрадь (Дневник XX). Титульный лист подписан:

Монкс-хаус

Родмелл

8 сентября, понедельник.

Знаменую свое возвращение к жизни, то есть к писательству, тем, что начинаю новую тетрадь, как раз в день рождения Тоби. Ему бы сегодня исполнилось, кажется, 50 лет.

После приезда сюда у меня, как обычно, – ох уж это «как обычно», – разболелась голова, и я лежала совершенно без сил, словно выжатый лимон, на своей кровати в гостиной вплоть до вчерашнего дня. Теперь я снова на ногах и работаю; в голове у меня только одно – картина того, как я бросила вызов смерти в саду.

Однако фраза, которой я должна была начать новый дневник, такова: «Никто никогда не работал так усердно, как я». Я воскликнула это только что, наспех пробежавшись по своей 14-страничной статье о Хэзлитте. Было время, когда я писала подобные вещи за день. А теперь, отчасти потому что делаю их для Америки и стараюсь готовить материал заранее, я трачу на статьи смехотворно много времени и нервов. По-моему, я начала читать Хэзлитта еще в январе, но до сих пор не уверена, что поразила цель – схватила ту самую суть, которая и есть объект критики. Разумеется, это сложно сделать в любом эссе, ведь целей много, а писать надо коротко и общо. Неважно, отправлю текст сегодня, но у меня, как ни странно, действительно разгорелся аппетит к критике. У меня есть к ней способности, но было бы и желание, если бы только не монотонность работы, шлифовка фраз, пытка…

Вита приезжает завтра; в среду мы едем в Сисингхерст; в четверг накинусь на «Волны». Итак, болезнь привела к двухнедельному перерыву, но, как я часто думаю, периоды тишины, раздумий и составления большего количества планов, чем получится реализовать, плодотворны. Я перенапрягла свой разум.

В любом случае это самое счастливое лето с тех пор, как у нас появился Монкс-хаус; самое приятное. По словам Перси, приводившего в порядок могилу Хоксфорда, какой-то конезаводчик купил ферму Бинг-Стэмпера, и теперь в нас снова трепещет надежда, что земля по-прежнему будет покрыта травой, а не застроена. Энни ежедневно удивляет нас своей любезностью, ловкостью и сочувствием – самый убедительный, как по мне, аргумент в пользу приходящих слуг. Вчера я дала объявление в «Time & Tide[1151]» – но тсс-с-с! Необходима строгая секретность. Погода стоит сентябрьская, яркая, солнечная, прохладная. У нас есть план превратить мою спальню в гостиную – ради вида из окна. Прятать его изо дня в день – сущее преступление, а пожилым людям нельзя тратить время впустую. Да, я бы не прочь прожить еще одну жизнь – более активную. Так я думала, глядя на гору Каберн и представляя себе чувства взбирающегося на нее сильного молодого человека, у которого есть и жена, и дети, и карьера в Лондоне… Думаю, он был бы политиком, вероятно, индийским госслужащим. Точно не писателем. Такие истории приходят в голову сами собой. Вот еще кое-что: «В 50 лет Пристли скажет: “Почему интеллектуалы мной не восхищаются? Это неправда, что я пишу только ради денег”». Он будет невероятно богат, но комплексы никуда не денутся – по крайней мере, я надеюсь на это. И все же я не читала и, смею надеяться, никогда не прочту ни одной книги Пристли[1152]. А еще (тешу самолюбие) мне пришло письма от мистера Спендера[1153], в котором говорится, что моя похвала ему важнее, чем похвала любого критика, и он шлет свои стихи. Кстати, я придумала кличку для Беннета и Пристли – «торговцы письмами».

24 сентября, среда.

Я снова встала на ноги и хотела бы сказать, что роман послужил мне опорой, но боже мой – как много было людей, которые пытались выбить почву из-под ног! Кажется, именно в тот день, когда я сделала последнюю заметку – да, Л. и Перси как раз переставляли мебель в гостиной, – в окне показались Мэри и Барбара [Хатчинсон], напоминающие маленькие пузырьки с лекарствами. Как же я рассердилась! Потом были Элис Ричи, Вулфы, Морган, вечеринка в Чарльстоне, Лондон, а еще две занятные женщины, мисс Ибботсон и миссис Старр[1154].

– Я двоюродная сестра Флоренс Найтингейл, – сказала миссис Старр.

Когда я ответила, что тоже состою с ней в родстве, ее глаза забегали еще сильнее.

– Я не умею готовить омлеты, – заявила мисс Ибботсон, жалобно и в то же время раздраженно обращаясь к миссис Старр.

– Да уж, подавать горелое никуда не годится, – сказала миссис Старр.

– Полагаю, вы мне поможете, – ответила мисс Ибботсон, которая, кстати, обанкротилась. – Нищим выбирать не приходится, – сказала она, – вот почему я снова ищу работу.

Когда-то мисс Ибботсон владела двумя автомобилями и сдавала их в прокат в Лондоне, но не выдержала конкуренции с мужчинами и к тому же заболела. Она и сейчас выглядит очень худой, изможденной; на ней был маленький вельветовый жакет и довольно грязная белая рубашка; красный карманный платок; плотные штопаные чулки и массивные туфли. Миссис Старр была одета в голубое шелковое платье и соломенную шляпу. Она упрекнула мисс И. за неуверенность в себе.

– Будь у меня испытательный срок, – повторяла мисс И.

– Вы очень быстро освоитесь, – отрезала миссис С.

– Я не сильна в готовке, – сказала мисс И., – и предпочла бы убираться.

– Нет, уборкой займусь я, – ответила миссис С., – а вы – кухней.

Обмен замечаниями свидетельствовал о том, что это явно не первый их спор, но я понятия не имею, как и почему миссис С., такая лаконичная и хитрая, умудрилась сработаться с мисс И., такой безумной, с большими голубыми глазами и пристальным взглядом.

Их окутывала неописуемая аура гнусности, нестабильности, мнительности, непостоянства. Думаю, они поняли, что мы их в миг раскусили и что это место не для них.

– Мы питаемся салатом, – сказала миссис С., – хотя я не вегетарианка.

И, разумеется, в их коричневой холщовой сумке, которую они отставили, нашлось несколько листьев салата, завернутых в бумагу.

Мисс Риветт-Карнак – отпрыск знатной индийской семьи, которая позволила ей жить в Уимблдоне с матерью на фунт в неделю[1155]. Она прошла через многое: общественную работу, общежития, управление клубами. Ей около тридцати пяти; идеальная леди, достаточная легкомысленная, чтобы не быть зазнайкой; ее заботит лишь кров, зарплата и немного свободного времени для себя. Она может нам подойти и даже превзойти миссис Уолтер. Боже, на ее долю и правда выпало много страданий. Возможно, она мстительная, язвительная, измученная, мечтающая, изголодавшаяся по счастью.

«Можно ли как-то снизить нашу популярность?» – спрашиваем мы себя. Если я, например, покрашу волосы Леонарду, вынудит ли это его мать, Беллу[1156], Тома[1157], Гарольда [Вулфа], Дороти Бюсси, Элли Рендел и Кэ Кокс перестать ездить к нам в гости?

Когда я вчера предложила мисс Риветт-Карнак £50, это казалось пустяком, ведь мне платят столько за 2000 слов. Однако пять лет назад £50 были солидной суммой. Как же обесценились для меня деньги! Их девальвация – один из самых любопытных феноменов моего сознания.

Прекрасный сентябрьский день после нескольких дней очень неприятной ноябрьской погоды; ласточки носятся над полем; Перси спрашивает, будет ли завтра так же; если да, он подстрижет газон. Есть подозрение, что пчелы продолжают трудиться. Возможно, сегодня вечером мы с Л. будем собирать мед. Л. и Перси, словно Трим и дядя Тоби[1158], весь день чинили забор, а я гуляла по холмам. Несмотря на то что у нас идеальный участок, я все еще делаю вид, вернее, воображаю, будто дома вдалеке – это стога сена.

Я читаю Данте и в данный период жизни предпочитаю растягивать процесс. На одно произведение уходит неделя. Я не тороплюсь.

Наши друзья не оставляют нас в покое. Том Элиот, например, спрашивает: «Когда вы вернетесь?». А вот мисс Бартлетт [неизвестная]: «Можно ли нам прийти на чай?». Такими темпами от моей двухмесячной передышки ничего не останется. Думаю, следующий август я проведу в Нортумберленде[1159].

29 сентября, понедельник.

Таким образом, все последние дни были полностью испорчены стараниями и рвением наших друзей. Когда приходится накрывать стол, собирать свежие цветы, расставлять стулья и принаряжаться к приходу гостей в час или в четыре, все остальные части дни оказываются испорчены. Пожалуй, семья Л. была особенно активна. Все так напряженно, так нереально; мои слова сильно расходятся с чувствами; их стандарты отличаются от моих как небо и земля; я постоянно напрягаюсь, пытаясь угостить подходящими пирожными, подобрать подходящие шутки, проявить заботу и внимание. Разумеется, все часто идет не по плану, как, например, в пятницу. Гарольд, который мне наиболее симпатичен, поведал историю о нравах Вулфов – о том, как Филипп в ярости выломал дверь в спальню служанки, потому что по ее вине в постели жены протекла грелка и она отказалась идти менять белье. Миссис Вулф – самая тщеславная из женщин; старушка, которая сбивает с толку своими эмоциями, эгоизмом и самомнением, – приняла это на свой счет; начала раздраженно и язвительно отстаивать свои методы воспитания; и в очередной раз хвалила саму себя за то, как замечательно она управлялась со столькими детьми, когда их семья осталась без отца и без гроша в кармане. В такие моменты она, естественно, требует признания своих достоинств и не успокаивается до тех пор, пока я не изумлюсь, не воскликну что-нибудь о ее поразительном бескорыстии и мужестве и не признаю, что нрав Вулфов – это всего-навсего признак их интеллекта. Тут уж я не могу не заметить, насколько они все омерзительны и надоедливы – неисправимый средний класс. Мое эстетическое чувство протестует сильнее всего: как же они порочат мой дом и сад; как же от них несет Эрлс-Кортом и гостиницами; как ужасно неуместно, дурно, по городским меркам нарядно и безвкусно они смотрятся на террасе, среди яблонь, овощей и цветов! Но вот я прикована к ним так же крепко, как Прометей к своей скале, чтобы мой день, пятницу 26 сентября 1930 года, разнесли на куски, изуродовали, опорочили и опошлили. А самое неприятное в этом то, что нет никакого выхода – способа заставить старую миссис Вулф потупить взгляд и почувствовать, что ей не рады; она, столь «болезненно чувствительная», так любит пирожные, так неспособна организовать свой досуг, так совершенно безразлична к моим чувствам или друзьям. Она высасывает все силы, словно вампир, и требует невероятного внимания, сочувствия с моей стороны, а сама сидит у камина в своих потрепанных мехах, уродливом чепце и больших сапогах, с обвисшими щеками, красным носом и дешевыми серьгами, со своими рассказами об Уэртинге; об очаровательном докторе Ватсоне и других милых людях; о том, что она будет ездить в Уэртинг каждый год и приходить к нам на чай. Господи боже! Сколько же девичьих судеб поломано такими вот женщинами! Как огромна их фальшь, пронизывающая всю жизнь, словно сеть! Какая же гниль скрывается под всей их внешней приторностью – словно сгнившая изнутри груша!

И все же у меня нет причин называть себя человеком, подвергшимся жестокому обращению. Да, потому что я вижу дальше своего носа. Но позвольте отметить, что старость будет сносной, только если есть прочный фундамент, а не одни лишь сплетни, пирожные и претензии на сочувствие. Даже представить себе не могу, что хоть на один день стану подобным бременем для Квентина, Джулиана и Анжелики! Уж лучше пойду в Британский музей (это один из тех визуальных образов, которые не имеют смысла при прочтении, зато абсолютно точно передают мое состояние).

Родмелл полон происшествий, драм и, как мне порой кажется на равнине по пути домой, красоты и величия. Эпилептик мистер Фирс умер в четверг. Он был заперт в своей комнате в течение нескольких недель, а потом сбежал в Саутхиз и явился к Томасам, чтобы пожаловаться священнику[1160]. Одной из претензий было то, что миссис Дедман[1161] якобы украла часть его сада, и ходят слухи, в которые я охотно верю, будто это не выдумка. Вот она стоит посреди улицы – зловещая, мрачная, хищная, хваткая, недовольная. Потом в окно стучит врач; кому-то на улице стало плохо, и его занесли в дом. Это была мать миссис Эмери[1162], заводчицы собак. Сейчас она, возможно, лежит при смерти, а ее мужа надо прокатить на машине, пока хоронят мистера Фирса, чтобы отвлечь от мыслей о смерти. Отвратительный день, холодный и промозглый; опадают листья и яблоки; цветы поникли из-за дождей; гора Каберн скрылась в тумане. Однако я все неплохо описала и действительно не могу назвать себя жертвой дурного обращения.

Великая дипломатическая игра с Нелли началась. Я сказала доктору Макглашэну, что мы готовы платить ей зарплату, но не возьмем к себе, пока она не поправится[1163].

1 октября Вулфы отправились на семейный обед в Чарльстон, куда приехал Джордж Дакворт вместе с женой и сыном. 4 октября Вулфы вернулись на Тависток-сквер.

11 октября, суббота.

Под окном только что проехало несколько грузовиков с пятьюдесятью гробами, слегка прикрытыми государственными флагами – неподобающий покров – и утыканными красно-желтыми венками. Впечатляющим был только ритмичный медленный марш гвардейцев в хвосте колонны; некрасивые (в оспинах) лица людей; бедные артиллеристы скучают и смотрят по сторонам; от толпы дурно пахнет; в свете солнца вся картина напоминает праздничный торт; самое важное скрыто в гробах. Одна кость и обугленная рука сделали бы то, на что не способна ни одна церемония, – надавить на больную точку и вызвать хоть какие-то чувства. Речь о похоронах сорока восьми героев дирижабля R101 сегодня утром[1164]. Но почему «героев»? Изворотливый и неприятный человек, лорд Томсон[1165], говорят, отправился в увеселительное путешествие с другими известными людьми и имел несчастье сгореть в Бове. А раз так, у нас есть все основания сказать: «Боже правый, это ужасно, вот невезение, но с какой стати витрины всех магазинов на Оксфорд-стрит и Саутгемптон-роу должны быть увешаны исключительно черными платьями или лентами? Почему вся нация обязана думать только об этом? Почему люди должны заполонить улицы и пройти парадом через Вестминстер-холл? Почему все газеты должны быть переполнены благородством, слезами и восхвалением? Почему немцам надо заглушить радиовещание, французам – объявить день траура, а футболистам – остановить матч ради минуты молчания? С какой стати это должно затрагивать и меня, и Леонарда и мисс Стракан[1166]».

15 октября, среда.

Я говорю себе: «Нет, не могу больше написать ни слова. Отдамся течению; поеду к Роджеру во Францию, буду сидеть на улице и пить кофе, увижу южные холмы; предамся мечтам; освобожу свой разум от железной клетки и позволю ему наслаждаться этим прекрасным октябрем». Я говорю все это уверенно, но сделаю ли? Возможно, придется прозябать здесь, пока источник во мне снова не забьет ключом. Боже, боже, боже – апатия души. Как редко ты теперь приходишь, дух восторга. Ты прячешься там, за окнами отеля и серыми облаками. (Я пишу это стальным пером, которое макаю в чернила, – использую по полной, пока не наступил тот день, когда мои немецкие ручки исчезнут из продажи.) Удручает, что октябрь выдался таким унылым. Склонна думать, что в прошлом году он был точно таким же. Мне нужно одиночество. Мне нужно пространство. Мне нужен воздух. Мне нужны пустые поля вокруг и звук моих шагов по дорожкам, и сон, и вегетативный образ жизни. Мой мозг слишком напряжен; он все время работает, выдает статью о Кристине Россетти[1167] и спешит накинуться то на одно, то другое.

Мисс Риветт принята на работу. И готовит она как истинная леди. Приносит легкие, приготовленные на скорую руку блюда. Сегодня только второй день, а Энни, бесконечно счастливая, болтливая и мечтающая остаться, говорит: «Как же мне теперь вытерпеть Родмелл!». Внутри я чувствую себя какой-то зажатой – Энни уезжает сегодня. Любопытная маленькая интерлюдия. Увы, на прошлой неделе один раз приезжала Нелли, явно поправившаяся, очень похожая на старую надежную служанку, но, как мне показалось, немного подозрительная. Почему я не приняла ее с распростертыми объятиями, ведь она проработала у нас 15 лет? – вот о чем, полагаю, думала Нелли. Но мы сдержались; она уезжает в Колчестер[1168] на 10 дней, а потом – о боже, повторяю я, о боже! Несса и Дункан в Кассисе – перед глазами опять возникают восхитительные образы Франции: я гуляю среди виноградников, а из глаз текут слезы счастья. Люди вокруг продолжают суетиться; вчера вечером ужинала с Рэймондом, с потрепанным и уставшим Рэймондом, который мне нравится больше суетливого Рэймонда. Мало вина и т.д. Он отказался от вечеринок и принимает близко к сердцу Уиндема Льюиса – «шляпника средних лет», как сказал сам Льюис в той брошюре, которая похожа на болтовню, злобу и пререкания горничной, которой указали на дверь[1169].

18 октября, суббота.

Ну вот, после двух дней в Родмелле надо мной, похоже, витает дух восторга, несмотря на Этель Смит и Эмми Фишер[1170]. Два дразнящих и мучительных письма от них были, разумеется, пересланы из Лондона. Кстати, мы прогулялись в Льюис через поля – да, достигли цели и вышли возле туннеля; я лет двадцать хотела пройтись по этому маршруту и всегда откладывала. Сейчас я дома; обнаружила еще одно письмо от Этель, эмоциональное и полное раскаяния, а также новое издание[1171] «Джонсона» от Тома и очень много цветов.

22 октября, среда.

Под предлогом головной боли я только что вернулась – для этих поездок должно быть отдельное название – из Хэмптон-корта. Моя печаль из-за сухих и желтых листьев[1172], и приходящих кораблей, и мест, где меня нет, побудила меня взять выходной; по правда говоря, я планировала отдохнуть два дня, но не вышло; сейчас идет дождь, а мне надо растопить камин.

Моя печаль – печаль Леонарда. Риветт не умеет готовить. Бедняжка! Подавленная ощущением несложившейся жизни, ползущая со сломанными крыльями, пустая, оправдывающаяся, неуверенная в себе, она подает постные безвкусные блюда и нервно пытается соединить тапиоку[1173] с апельсином. Увы, ничего не получится – ей придется уйти. Подумываю оставить у нас Энни навсегда. Пустяки, конечно, но печаль настоящая. Коричневая подошва вместо мяса, коричневый соус и больше ничего. А когда я шучу, она смеется, как смеялась однажды на теннисном корте с каким-то подчиненным, я полагаю, – притворно. Она бесхребетна и раздавлена, а что же, интересно, будет с ней дальше? И как мне аккуратно убрать ее со своей кухни? Да, у нас и особенно у нее был шанс начать все сначала, попробовать что-то новое. А когда я скажу «нет, ты не умеешь готовить», ее надежда рухнет и разобьется вдребезги. Я ненавижу указывать людям на дверь. Вчера у нас снова была Нелли, настороженная и подозрительная, хотя, полагаю, до сих пор искренне верящая, что вернется к своим [обязанностям?]. Слава богу, идет дождь, и теперь я могу легко взять себя в руки. Наступает зима; задерни шторы, разожги камин и приступай к работе.

23 октября, четверг.

Уже привычный эксперимент – новая ручка и чернила. «Боюсь, мэм, – сказал молодой консультант в «Partridge & Cooper[1174], – “Пенкалы[1175]” вышли из оборота». Голос в телефонной трубке сказал, что им конец. Сегодня днем я ходила по рынку в Фаррингдоне[1176] в поисках торговца канцелярскими товарами. Видела серые башни, вероятно, Смитфилда[1177]. Я чуть было не зашла в собор Святого Павла посмотреть на доктора Донна, теперь уже открытого для публики[1178], но, поскольку, как я говорю самой себе, у меня мало времени, я пошла дальше, вниз по Стрэнду.

Этель приехала вчера вечером, довольно неопрятная, в старом плотном хлопчатобумажном пальто и треугольной шляпе, которой владелец отеля в Бате придал форму с помощью нескольких булавок. Что ж, Этель умеет привлечь мое внимание, в данном случае тем, что, помимо всего прочего, множества разных вещей, она, если я не против, хочет завещать мне некоторые из своих писем – письма Мэгги Бенсон, миссис Бенсон и леди Понсонби[1179].

– Хочешь, я что-нибудь напишу о тебе? – спросила я.

– О да! Как было бы забавно!

– Но я должна немного поэкспериментировать.

– О, как здорово! Уверена, мне очень понравится.

– Но я должна все завуалировать.

– Разумеется, хотя в любом случае можно все порвать. Делай так, как тебе удобно. Письма Г.Б. [Генри Брюстера] я, например, оставлю Морису Бэрингу, но они ему не нужны. Он их порвет.

Таким образом, я в какой-то степени стала литературной душеприказчицей Этель – должность, о которой я всегда подспудно мечтала; именно поэтому мне сейчас хочется сделать несколько заметок для ее будущего портрета. Нужно будет как-то передать ее невероятное рвение. Этель рассказывала мне, как она читает книги о путешествиях, а ее выразительные голубые глаза прямо-таки блестели. Она говорила не о себе или своей музыке, а просто о целеустремленных людях и их приключениях. Щеки ее горели. Но сейчас Этель выглядит постаревшей; говорит, что была очень смелой женщиной. Я обожаю это качество. И у меня оно тоже есть. «Один из самых смелых поступков в моей жизни – сообщать людям свой возраст*. Я очень жизнерадостная и все такое – людям кажется, будто я на 20–30 лет моложе. Что ж (типичное слово, обозначающее важность; паузу; новый абзац; кочку на ровном месте), когда мне хотелось донести до людей то, как долго я добивалась признания, которое, кстати, так и не получила; я злилась, но переступала через себя и делала это – сообщала им свой возраст, чтобы они не могли вечно повторять одно и то же: “Но она ведь своего добилась – ее же признали”». И хотя я могу ошибаться, это, кажется, было сказано в контексте Юбилейного концерта в Берлине, на котором леди Джонс вела себя просто ужасно[1180]. В этот холодный пасмурный день Этель, наверное, уже в поезде или на корабле, на пути в Белфаст, где она будет дирижировать оркестром, исполняющим ее «Морские песни[1181]» (одно из моих любимых произведений Этель), а затем немедленно вернется через Северный пролив[1182] в Уокинг, где продолжит писать о Г.Б. – об этом вечно маячащем позади нее, словно призрак, персонаже, который ведет очень странную жизнь. Когда я спрашиваю о нем Логана, Оттолин и других, они восклицают «ох уж этот petit-maitre[1183]» и называют его салонным философом; Логан добавляет к этому «сын дантиста», а Оттолин и вовсе заявляет: «Он пытался закрутить со мной роман, и я сочла его невыносимым». Этот человек доминировал в жизни Этель – фантом, преследующий и ее, и Логана. Как же странно описывать жизнь женщины – чем я, возможно, когда-нибудь и займусь, – прошлое которой столь туманно. А ведь я появилась в ее жизни именно тогда, когда мне суждено слушать только о прошлом. Все для нее осталось в прошлом. Этель не хочет жить еще лет семь; ясно дает понять, что теперь, когда ее последние бесплодные годы увенчались нашим знакомством, она должна спеть свою лебединую песню. Все ее годы страстных желаний и устремлений позади. Но я сомневаюсь, ибо это прекрасное и любопытное зрелище – видеть, как пожилая женщина собирает весь накопленный жизненный опыт и воспевает свою любовь к Г.Б. в лебединой песне (люди, правда, считают эту песню уродливой и говорят, что ее музыкальный гений – очередное заблуждение и что вся жизнь Этель зиждилась на иллюзиях, но, общаясь с ней, я прихожу к выводу, что это явно не так). Теперь мне надо написать письмо настоящей Этель – сменить угол зрения, так сказать.

* В этом она копирует миссис Панкхерст[1184].

27 октября, понедельник.

Как же неуютно в моей комнате – весь стол завален бумагами и т.д. Сейчас я снова перелопачиваю «Волны», и у меня, пожалуй, есть часа полтора, которые можно распределить между Данте, рукописью и написанием дневника другим пером. Вчера мы ездили в Уорлингем[1185] и сидели у гравийного карьера, как на картине Сезанна. Я провела такое сравнение, жалея себя, что я не во Франции. Мы прогулялись по конной тропе, видели старые тихие фермы, кроликов, холмы – словно по волшебству все сохранено в таком виде, как было в Кройдоне[1186]. Никогда еще разница между Лондоном и деревней не казалась настолько огромной. Вернулись домой, приготовили ужин; я почитала рукопись, хотя на прошлой неделе мы без особой на то причины и единогласно решили закрыть издательство. Да, пора положить этому конец. То есть мы, конечно, продолжим печатать меня, Л. и, быть может, Дотти, а еще закончим начатое. Короче говоря, в октябре следующего года издательство станет таким, каким оно было во времена Хогарт-хауса – странное решение, особенно если учесть, что сейчас мы финансово успешны. «Но что такое деньги, когда продаешь свободу?!» – говорим мы. И какой вообще смысл издавать эти посредственные романы и брошюры, от которых нет ни пользы, ни вреда?! В общем, прогуливаясь по площади после обеда, мы как бы невзначай приняли это решение и таким образом сбросили с плеч еще одну ношу. Именно это я и называю «быть у руля», а не просто плыть по течению.

2 ноября, воскресенье.

А сегодня вечером предстоит отправить последнее письмо Нелли; оно лежит в моей красной сумке, но я не хочу перечитывать то, что мне пришлось написать. Впрочем, я не ожидаю особых возражений. Во-первых, мы подводили Нелли к тому, что готовы обойтись без нее; во-вторых, после той пресловутой сцены в прошлом ноябре она, думаю, поняла, что все изменилось. Как бы то ни было, прошедшие 5 месяцев показали, что нам свободнее, легче и даже комфортнее без Нелли, несмотря на все ее благодушие, здравый смысл и любезность, которые теперь, после того как я уже написала письмо, видятся мне в истинном свете. Однако я в смятении, в подвешенном состоянии, ибо не уверена, подходит ли нам Энни; сомневаюсь, не аукнется ли нам это в ближайшем будущем. Ох, никогда больше не опускаться до сцен со слугами – вот моя цель. Сразу вспоминается, как мы гуляли по площади, обдумывая ультиматумы Нелли. Сколько же часов мы потратили и еще потратим на нее! Однако перерыв пошел мне на пользу – я как будто на 10 лет помолодела. Ох, но ведь все равно придется увидеться с ней…

5 ноября, среда.

Вот еще одна заметка о Нелли, поскольку она странный элемент нашей жизни, пускай и оставшийся в прошлом; ох уж эта психология слуг и т.д. На мое длинное, подробное и ласковое письмо она ответила одной фразой: «Мистер и миссис Вулф, спасибо за чек. Искренне ваша».

Однако вчера вечером в телефонной трубке раздался озлобленный, испуганный, сердитый голос – это описание мисс Риветт, – который, как оказалось, принадлежал Нелли. Она хотела поговорить со мной, но я, к счастью, была не дома или слишком далеко от телефона. Мы предполагаем, что после своего сухого ответа она решила посоветоваться с Лотти, возможно, встретилась с миссис Хант, и по какой-то причине они решили со мной побеседовать. Похоже, теперь Нелли передумала. Чувство свободы растет и крепнет. Письмо отправлено, шок прошел. Я захожу в дом, пустой и тихий, и радуюсь.

Однако это не совсем правда, если говорить о последних днях. В понедельник на чай приходили Этель, Лин [Ньюмен] и Хью Уолпол; на ужин – Вита, Клайв и Хильда Мэтисон; позже – опять Хью со своей жалкой, мучительной, закрученной, нелепой, болезненной историей о самом себе в исполнении Уилли Моэма[1187]. Слушать все это было жуткой пыткой; Хью представили публике как лицемерного и процветающего толстокожего популярного писателя, который читает лекции молодым романистам и заставляет их продавать свои книги; как человека с загребущими руками и бесчувственного во всех отношениях. «Но, – сказал Хью, снова и снова наступая на одни и те же грабли, – я не против. Меня беспокоит лишь то, что он публично рассказал некоторые вещи, о которых знали только мы с ним. Вот с чем я не готов смириться. Например, я не могу раскрыть вам весь смысл его слов о том, что я был как мужчина, влюбленный в герцогиню», – (имеется в виду, что Хью влюблен в оперного певца[1188]). «Вирджиния, вам это интересно?» – спросил он уже за полночь, когда остались только мы с Витой. Я ответила, что вполне. «В своем письме он удивлялся моей острой реакции. Сказал, что не думал обо мне, когда писал. Вот только это письмо чуть ли не хуже самой книги».

Клайв сидит дома, он ослеп на один глаз и очень нуждается в компании. Бог знает почему, Клайв показался мне восхитительным и весьма трогательным; он твердо решил не быть обузой для своих друзей, но при этом очень благодарен за нашу доброту (надо пригласить его в гости сегодня вечером). Без своей Мэри он стал таким милым и как будто бы даже привык к неизбежному одиночеству, хотя сейчас у него есть Джоан. Не имея возможности ни читать, ни писать, он нанял себе помощницу. Говорит, что по вечерам особенно тяжело. Несса в свойственной ей манере пишет из Кассиса, что ее это мало волнует и что очки, «которые мы все вообще-то носим», исправят ситуацию.

Вышли стихи Джулиана, и я почувствовала облегчение. Но почему? Тщеславие критика? Ревность к славе? Приятно было услышать согласие Виты со мной в том, что при всем его восхитительном здравомыслии, при всей наблюдательности и любви к сельской жизни он не поэт. Люди, которые обращаются со словами так, как Джулиан, скорее огорчают меня – пытаюсь хоть как-то избавиться от тщеславия и ревности. Что бы там ни говорил Банни – здравомыслия и Кембриджа недостаточно для поэта.

8 ноября, суббота.

На прощание я, немного волнуясь, пожала ему руку и подумала: «Вот каково это – обменяться рукопожатием со знаменитостью», – я имею в виду Йейтса вчера вечером у Оттолин. Он родился в 1865 году, так что ему сейчас 65 лет, а мне 48, и поэтому у него есть все основания быть гораздо более жизнелюбивым, гибким, энергичным, в целом более опытным и щедрым. Все это разом произвело на меня сильное впечатление. Йейтс очень располнел (последний раз мы виделись – он тогда даже не слышал обо мне, а я была слегка смущена стараниями Оттолин обратить на меня его внимание, – в 1907 или 1908 году, полагаю, за ужином на Гордон-сквер 46)[1189]. Он широкоплеч и тучен, как солидный дубовый шкаф. Лицо слишком круглое, но в профиль у него вытянутый лоб под копной каштановых волос с сединой; глаза светлые, взгляд прямой, но скрытый за стеклами очков; вблизи у Йейтса бдительный и в то же время удивленный вид, характерный для его ранних портретов. Войдя, я прервала длинный рассказ о сне Де Ла Мара, в котором он встретил Наполеона[1190] с рубиновыми глазами и т.д. Йейтс был так увлечен и даже разгорячен разговором, что немного покраснел и запинался; цветные сны редки и значат – я забыла, что они значат. Де Ла Мар рассказал еще один очень загадочный сон о книге с кругами внутри: внешнее кольцо черное, внутреннее синее и так далее. Йейтс сразу же назвал это сном про какое-то особенно состояние души – я забыла про какое. Тагор[1191] сказал Йейтсу, что однажды в юности ему приснился сон, и что если увидеть его еще раз, то сон станет постоянным. В общем, они говорили о сновидениях и состояниях души так, как другие люди рассуждают о Бивербруке[1192] и свободной торговле, – словно это общеизвестные вещи. Йейтс был настолько близок мне по духу, что я сразу поняла: он выработал целую психологическую концепцию, которую я от волнения и невежества понять почти не способна. Де Ла Мар в тот день побывал в Национальной галерее и не получил никакого удовольствия от картин. Я сказала, что спады и подъемы состояний сознания делают всю критику нестабильной. Он ответил, что всегда надо искать плюсы. Йейтс сказал, что ни Рембрандт[1193], ни Эль Греко[1194] ничего ему не дают. Затем он объяснил наше удовольствие от картин и других произведений искусства сложной метафорой, сформулированной в рамках его психологической концепции, о сочетании несочетаемого, прямо как в нашем сознании, и о том, что самое интересное возникает на границах одного с другим, – сейчас я уже не могу воспроизвести суть. Затем, обсуждая стихи, которые хочется перечитывать снова и снова, я назвала «Люсидас[1195]», но Де Ла Мар возразил. Стихи Мильтона не отзываются у него в душе. Жимолость Мильтона или Ева[1196] чужды ему. Йейтс заявил, что тоже не смог получить удовольствия от Мильтона – мол, это слишком латинизированная поэзия (кто-то однажды сказал, что Мильтон нанес вред английскому языку, местами непоправимый). Очевидно, это связано с космологией, в которой латиняне и римляне играют определенную роль. В итоге разговор переключился на современную поэзию и вопрос о лопате. Йейтс сказал, что «мы», имея в виду себя и Де Ла Мара, пишем стихи «в миниатюре», поскольку находимся в конце эпохи. Тут опять была представлена целая концепция, из которой я мало что поняла. Йейтс объяснял, что лопату всячески воспевали в стихах веков тридцать, а паровой каток – нет. Великая эпоха поэзии, эпоха Шекспира, была субъективной, а наша объективна; цивилизациям приходит конец, когда они становятся объективированными. Поэты могут писать только тогда, когда у них есть символы. А у паровых катков нет никакого символизма – быть может, он появится через 30 поколений. Йейтс и Де Ла Мар могут писать лишь короткие стихи у камина. Большинство эмоций не даются их перу. «Все отдано на откуп романистам», – сказала я, но как же грубы и нелепы были мои собственные теории по сравнению с его. Я и правда получила потрясающее представление о сложности искусства, его значении, серьезности и важности, всецело захватившего этого крупного активного человека с огромным жизненным потенциалом. О чем его ни спроси, он постоянно фонтанирует идеями. Еще меня поразила его прямота и резкость. Никакой банальности и витания в облаках. На все письма, по его словам, надо отвечать. Казалось, он обитает в густых непроходимых колючих зарослях, откуда порой выходит и куда в любой момент может снова спрятаться. И каждая мысль была для него важна. Например, он говорил о необходимости трагедии. Нужно пытаться сделать невозможное, ибо это возможно. Все творения – результат конфликта. Джеймс Стивенс[1197] – Йейтс восхищается некоторыми его стихами, а я их никогда не читала – был в детстве настолько беден, что подбирал и ел брошенный уткам хлеб. Трагедия показывает изнанку души (это относится к другой теории о душе и ее прообразе – кажется, он писал о ней в стихах). Йейтс сказал, что Том очень ловко использует мифологемы – например, Короля-Рыбака[1198] в «Бесплодной земле», – а без них, по его мнению, никуда. Эзра Паунд[1199] прекрасно пишет, когда использует этот прием, но потом он вдруг говорит нечто обыденное и ломает весь ритм. Я сказала, что наш разговор получился слишком коротким, не из легких и не на равных. Йейтс рассказывал о людях, с которыми знакомился в поездах. Мне нравились его переходы на диалект и юмор. С мужчинами он, пожалуй, грубоват. Он жил у Мейсфилда, который на 30-летие их дружбы заставил молодых женщин декламировать стихи Йейтса в Боарс-Хилл[1200]. Их голоса оказались слишком тихими для театра, но Йейтс все равно был очень тронут. Джудит М.[1201] мила и добра, но некрасива, поэтому ей придется выйти замуж за того, кто позовет, а не по любви. А вот миссис М.[1202] казалась Йейтсу простой и нравилась ему больше. В общем, Йейтса я бы описала как глубокого, очень доброго, пылкого в свои 65 лет и уже не такого робкого, как раньше, человека, имеющего в своем распоряжении ряд собственных философских, поэтических и гуманитарных концепций. Отсюда, несомненно, его учтивость и великодушие. Сравните Йейтса, например, с Томом, который приходил к нам на чай накануне и который, насколько я в этом понимаю, тоже очень хороший поэт. Бедняга Том – само воплощение подозрительности, нерешительности и сдержанности. Его лицо стало массивнее, толще и бледнее. В нем появилось что-то мрачное и зловещее. Опять эта Вивьен! Страдал ли хоть кто-нибудь так, как она, с самого рождения. Тащить ее на себе, кусающуюся, извивающуюся, беснующуюся, царапающуюся, нездоровую, напудренную, безумную, но до безумия вменяемую, читающую его письма, набрасывающуюся на нас, выплескивающую свои сомнения и переживания…

– Ваша собака пытается напугать меня?… У вас гости?… Да, мы снова переехали. Скажите, миссис Вулф, почему мы так часто переезжаем? Случайность?… Вот что я хочу знать… – (все у нее подозрительно, загадочно, со скрытым смыслом).

– Попробуйте немного нашего меда, – говорю я. – А у вас есть пчелы?

(Сказав это, я поняла, что делаю только хуже).

– Нет. Только шершни.

– Но где?

– Под кроватью.

И все в таком духе, пока через полчаса мы, измотанные болтовней, не провожаем их взглядом. Вивьен заметила, что я намекаю гостям на дверь. Такая вот хитрюга повисла камнем на шее Тома.

Если подумать, то Йейтс и Де Ла Мар слишком много говорят о снах, чтобы оставаться интересными. Именно это делает рассказы Де Ла Мара (которые мне одолжила Оттолин) расхлябанными.

11 ноября, вторник.

А что будет дальше, когда я закончу «Волны»? Может, какая-нибудь книга с критикой – миссис Стайлс [поденщица] зашла забрать макулатуру, – но я недовольна своими умными концовками. Я должна отстраниться и посмотреть на все это со стороны. Таков процесс.

Чтобы придать дневнику целостность, я решила каждый день копировать сюда заголовки газет. Вот только я их не запоминаю.

Мистер Скаллин[1203] и лейбористы. День перемирия. Убийство в полыхающем автомобиле. Очередная экспедиция принца Уэльского.[1204]

Уильям Пломер вернулся[1205]. В четверг приехала Несса, готовая, как хорошая жена, сидеть с Клайвом и читать ему. Роджер тоже вернулся. А я взываю к одиночеству и поглядываю в сторону Родмелла. Погода по-прежнему ясная и приятная. Я иду к дантисту, и Леонард тоже. Риветт – нервная, но чистоплотная кухарка. Нелли снова обратилась к доктору Макглашэну. Мы ждем развития событий.

Как-то вечером, сидя на полу рядом со мной, Вита сгорала от ревности к Этель. Она восхваляла ее то с пылом, то с горечью. В ней есть вся та безоглядность, которую я, живущая в век утонченности и сдержанности, напрочь утратила. Она очень требовательна к людям и тянет меня туда, где я вынуждена сдерживаться. Недавно здесь был Хью [Уолпол], и он как бы невзначай сказал, что познакомился с Этель за чаем. Виту охватила такая мука, что она замолчала. А я ничего не заметила и, как обычно, глупо пошутила. Вита восприняла это всерьез и принесла мне мое же письмо, чтобы я его прочла.

12 ноября, среда.

В голове, увы, пустота – не могу работать над солилоквием Бернарда сегодня утром. Любая мелочь выбивает меня из колеи. Этой мелочью, вдобавок к обычным вещам вроде магазинов, звонков, дантиста и т.д., стал Клайв. В общем, писать я не могу. А вчера мы просидели целый вечер, слащавый и пафосный, у Хоуп [Миррлиз]. Она свободна от всех ограничений [неразборчивое слово], не так ли? Она как болтливая возбужденная школьница – первая наша встреча после смерти Джейн [Харрисон]. Миссис Планкет Грин[1206] (последний раз мы виделись лет двадцать назад на званом ужине у Сэвиджа[1207]) теперь седая и поникшая; с самой странной птичьей формой головы и глаз, которую я когда-либо видела, – она постоянно вытягивает шею, крутит головой и двигается точь-в-точь как диковинная птица. Римская католичка; не очень приятная и умная женщина, если только вы не помните ее 20 лет назад; есть в ней какая-то излишняя вкрадчивость.

[Тот же день] А вчера вечером у меня состоялся разговор с Нелли. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, чтобы посидеть часок в тишине и, возможно, почитать стихи Дотти, я услышала звонок в дверь, посмотрела вниз и увидела Нелли. В итоге мы проговорили часа два. Странная, извилистая, противоречивая, в общем-то нежная и даже интимная беседа. Ей важно доказать свою тяжелую участь и остаться абсолютно невиновной в глазах клики[1208] слуг. Мы якобы плохо к ней относились и уволили по причине плохого здоровья. Как по мне, это было скорее оправданием, почти шуткой, чем правдой.

– Все равно не могу понять, почему вы не хотите взять меня обратно…

– Нелли, но ведь за последние 6 лет ты грозилась уволиться раз десять, если не больше…

– Но я всегда брала свои слова назад.

– Да, но подобные вещи действуют на нервы.

– О, мэм, я никогда не хотела надоедать вам – можем закончить разговор, если вас это утомляет, – но вы не оказали мне никакой помощи. А Грейс [Герман] вот получает все, что захочет…

– Ну, – сказала я, – все дело в выслуге лет, однако, Нелли, ты забываешь, что мы тоже были добры к тебе все эти годы. А еще я была три года больна.

– Я никогда не полюблю ни одну другую хозяйку так, как вас…

И так далее и тому подобное – опять все эти старые песни, одни очень трогательные, другие жалкие, третьи (рада признаться) чересчур иррационально-истеричные, с любопытным бессмысленным рефреном старых обид, которые раньше сводили меня с ума. Правда, которую я так никогда не смогла и не смогу сказать Нелли, в том, что подобная зависимость и близость в сочетании с ее требовательностью, ревностью и бесконечной мелочностью изматывает, ведь это постоянное эмоциональное напряжение.

– А потом еще сплетни. Не буду говорить, как я узнала, но я слышала… Слышала, как ты говорила…

И вот, наконец, после всех этих разнообразных чувств у меня осталось только одна мысль: «Нет, я больше не могу позволить тебе жить здесь. Любой ценой я должна освободиться от твоего контроля, от этой жареной на жирных сковородах еды». Ничего из этого нельзя, разумеется, было сказать вслух, да и разговор получился не таким бурным, как я ожидала, хотя острые моменты все равно случались. Думаю, бедняжка Нелли ищет себе место, собирает вещи, идет в агентство на найму – да, спустя 15 лет.

[Добавлено позже] В итоге я позволила ей вернуться на 3 месяца, с 1 января. Ну и как мне вообще оправдаться перед самой собой.

23 ноября, воскресенье.

Вчера Этель удивлялась собственной «гениальности». «Не понимаю, как так вышло», – сказала она, надев по ошибке мою шляпу и позвав меня посмотреть на то, как эта ореховая скорлупа смотрится поверх ее гигантского лба.

Вот еще одно наблюдение, основанное на вечеринках у Рондды[1209] и обедах с Гарольдом [Николсоном]: будь у меня хорошая одежда, я бы могла обедать и ужинать с людьми хоть каждый день и не чувствовать вообще никакого стеснения. В нем не было бы смысла.

30 ноября, воскресенье.

«О, в моей жизни было столько несчастий, – сказала Мэри [Хатчинсон], всхлипывая, – так много тягот и опасностей. Как же я тебе завидую!».

2 декабря, вторник.

Нет, ну не дается мне сегодня утром один очень трудный кусок «Волн» (о том, как жизни героев сияют на фоне дворца), а все из-за вечеринки Арнольда Беннетта* и Этель[1210]. С трудом подбираю одно слово за другим. По моим ощущениям, я провела часа два наедине с Б. в маленькой задней комнате Этель. И эта встреча, я уверена, подстроена самим Б., чтобы «наладить хорошие отношения с миссис Вулф», хотя, видит бог, мне совершенно безразлично, в каких мы с ним отношениях. Я говорю за него, ведь сам он мало что говорит. Он замолкает; закрывает глаза; откидывается назад. А я все жду. Наконец он тихо и без всякого волнения произносит: «Ну же». Однако привычки вечно ведут к невыносимо скучным рассуждениям. Мне и правда нравится этот старик. И я, как писатель, стараюсь отыскать признаки гениальности в его дымчато-карих глазах; я, как мне кажется вижу в них определенную чувственность и силу, но, боже мой, потом он закудахтал: «Какой я дурачок – просто ребенок, по сравнению с Дезмондом Маккарти, – как неловко – зачем я критиковал профессоров?». Его невинность очаровательна, но было бы еще лучше, почувствуй я в нем «талантливого писателя», каким он себя, видимо, считает. Он сказал, что «Жена комедианта» Джорджа Мура вдохновила его на «Пять городов» и научила видеть суть; он глубоко восхищается Д.М., но презирает его за хвастовство своими успехами в постели. «Он рассказал мне, что однажды к нему пришла познакомиться молодая девушка и он попросил ее, расположившуюся на диване, раздеться. Говорит, она сняла с себя все и позволила ему любоваться. Сейчас я в это, конечно, не верю… Но он выдающийся писатель, который живет ради слов. А теперь он заболел. Стал ужасным занудой – рассказывает одни и те же истории снова и снова. Скоро и про меня будут говорить: “Он мертв”». Я опрометчиво спросила: «О ваших книгах?». «Нет, обо мне», – ответил он, по-видимому, считая, в отличие от меня, что его книги проживут дольше.

– Иначе жить невозможно, – сказал он (имея виду непрерывное писательство, один роман за другим, по тысяче слов в день). – Я не хочу ничего другого. И думаю лишь о писательстве. Некоторым уже надоело бы.

– Полагаю, у вас есть любая одежда, какая заблагорассудится, – сказала я, – и ванны, и кровати, и яхта.

– О да, у меня одежда лучшего покроя.

Наконец я вовлекла в разговор лорда Дэвида [Сесила]. И мы насмехались над стариком, считая себя утонченными. Он возмутился, что ворота «Этфилда[1211]» закрыты – «закрыты от жизни».

– По четвергам они открыты, – сказал лорд Д.

– А я не хочу ходить по четвергам, – ответил Б.

– Но вы нарочно глотаете букву “х”, – сказала я, – показывая тем самым, что в вас больше “жизни”, чем в нас»[1212].

– Я иногда поддразниваю, – ответил Б., – но не считаю, что во мне больше жизни, чем в вас. А теперь пора домой. Завтра утром мне писать тысячу слов.

Это лишь краткое описание концовки вечера, но после вчерашнего я в таком состоянии, что едва вожу пером по бумаге.

Вопрос: почему Дезмонду нравится общаться с лордом Эшером[1213]?

Размышление: плохо, наверное, просматривать газетные статьи и рецензии в попытке отыскать там свое имя. И все же я часто делаю это.

Намерение: сказать однажды Этель: «Как ты можешь придавать такое значение всему, что делаешь, и при этом называть себя христианкой» (навеяно утренним письмом, текст которого вращается вокруг «Тюрьмы[1214]»).

* Вскоре после этого он уехал во Францию, выпил стакан воды и умер от тифа (30 марта, день похорон).

4 декабря, четверг.

Одно слегка пренебрежительное слово в сегодняшнем номере ЛПТ заставило меня решиться, во-первых, все переделать в «Волнах»; во-вторых, повернуться к публике спиной, – и все это, повторюсь, из-за одного только пренебрежительного слова[1215].

12 декабря, пятница.

Думаю, это последняя передышка, которую я даю себе, прежде чем приступить к последнему витку работ над «Волнами». У меня была неделя отдыха, хотя я все же набросала три небольших скетча, но в остальном бездельничала, ходила по утрам за покупками, а сегодня утром раскладывала вещи на своем новеньком столе и занималась всякой другой ерундой. Думаю, я перевела дух, но должна отдохнуть еще недели три-четыре. Затем, полагаю, я разом сделаю все описания моря – интерлюдии, – чтобы они скрепляли книгу воедино, а потом, о боже, кое-что придется переписать, потом вычитать, потом отправить Мейбл, потом перепечатать и только тогда отдать Леонарду – скорее всего, он получит рукопись где-то в конце марта. Потом перерыв, потом печать в типографии, вероятно, в июне[1216].

Тем временем мы ужинаем с Мэри в воскресенье, чтобы встретиться с мистером Хартом Дэвисом[1217], который претендует на работу в издательстве. Но в каком качестве? Два дня назад мы посмотрели дом 25 на Тависток-сквер, который можно приобрести, если мы решим съехать и сдавать в аренду это жилье. Но и там есть свои проблемы: здание отеля неподалеку, комнат меньше, расходы больше.

Газетные заголовки. Испанская революция. Скандал на русском лесозаводе. Прорыв водопровода на Кембридж-Серкус.[1218]

16 декабря, вторник.

Я больше никогда не буду ужинать. Сожгу свое вечернее платье. Я закрыла за собой дверь, и больше ничего за пределами этой комнаты не существует для меня. Я взяла очередной барьер, и больше мне никогда не придется ужинать с Коулфакс, Этель и Мэри.

Эти размышления прочно засели у меня в голове вчера вечером в Аргайл-хаусе. Та же вечеринка, те же платья, та же еда. Ради разговора с сэром Артуром [Коулфаксом] о «Письмах королевы Виктории[1219]», билле о красителях[1220] и не помню о чем еще я пожертвовала вечером наедине с Витой или с самой собой – короче говоря, удовольствием. Вечно так получается. Лорд и леди Эшер[1221], Арнольд Беннетт, старик Биррелл. Вымученные, пресные, стерильные, инфантильные разговоры. А ведь я даже идти не хотела. В общем, барьер не просто взят, а уничтожен. Зачем перепрыгивать?

18 декабря, четверг.

Испания наносит удар[1222]. Болезнь Р. Пуанкаре[1223]. Самоубийство Питера Уорлока[1224]. Билль о красителях.

Вчера вечером заходили Лорд Дэвид, Литтон и Клайв. Рассказала им, как я сожгла свое вечернее платье в газовом камине; сошлись на том, что вечеринки – это глупость. Клайв особенно категоричен. Говорили о загадке Вселенной (о книге Джинса[1225]): будет ли она разгадана; явно не нами; внезапно перешли к теме ритма в прозе, новому сборнику эссе Литтона и его названию[1226]; обсуждали жизнь за границей; Клайв говорит, что мы (Л. и я) провинциалы. Я сказала, что за границей меньше грязи и в волосах не путаются светлячки; обсуждали «Бленхейм[1227]»: Литтон против, Клайв за; я сказала, что не чувствуется личность; тетка[1228] лорда Дэвида вечно прерывает повествование о жизни лорда Солсбери[1229] своими размышлениями; понимает причины безумия; Сесилы не любят собак; обсуждали «Королеву Викторию», «Горький чай[1230]», «Льва в ярости» [неизвестная книга]; глаза Клайва; лорд Дэвид громко чихнул за столом; принесли мою сумку; туман весь день.

19 декабря, пятница.

Восстание в Испании. Простуда принца Уэльского. Карнера побеждает М. [1231]

«Вайолет[1232] очень обрадовала меня, – заявила Этель, – сказав именно то, что я хотела от нее услышать: “Я была поражена потрясающей силой и одновременно нежностью Вирджинии, а также ее носом”». Теперь мне все это не по душе – не хочу, чтобы Этель знала, что я люблю комплименты; мне не нравится, что они мне нравятся; не нравится, что миссис Вудхаус выдумывает их на ходу в телефонном разговоре.

20 декабря, суббота.

У.Г.Д. Дуглас[1233] утонул, шесть англичан пропали без вести. Новые правила дорожного движения[1234]. Лорд Уиллингдон[1235] назначен вице-королем Индии.

Кингсли Мартин[1236] обедал с нами (уминая индейку с той же скоростью, с какой уборщица сметает пыль) и сказал, что «Nation» и «New Statesman» объединяются, а он будет редактором (но это секрет, как и прочая ерунда); спросил, хочет ли Л. быть литературным редактором. Нет, Л. отказался.

22 декабря, понедельник.

Ужасная смерть Дугласа. Индийская конференция[1237]. Туман. Переменная облачность. Ожидается похолодание.

Вчера вечером, пока я слушала квартет Бетховена, мне пришло в голову объединить все разрозненные фрагменты в финальную речь Бернарда и закончить ее словами «О одиночество». Таким образом, он объединит все сцены и будет говорить без перерывов. А еще я покажу, что доминирует тема усилий и напряжения, а не волн, тема личности и сопротивления, но не уверена, сработает ли этот прием в художественном смысле, поскольку с точки зрения пропорций финал, вероятно, потребует образа волн в самом конце.

23 декабря, вторник.

Хочу набросать несколько слов о том, как меня ограбили. В универмаге «Marshall & Snelgrove[1238]» я положила сумку под пальто. В какой-то момент я повернулась и почувствовала, до того как увидела воочию, что сумки больше нет. Я оказалась права. Потом начались бесполезные расспросы и выяснения. Затем пришел детектив. Он остановил почтенную пожилую женщину, которая, судя по всему, была обычной покупательницей. Они обменялись парой фраз: «видели ли вы что-нибудь необычное?» – «нет, только новую продавщицу, а еще молодую женщину в коричневой шубе». Я же тем временем посыпала голову пеплом: «О чем я только думала, оставляя сумку без присмотра, – как глупо!». Меня как будто сделали частью преступного мира. Я представила себе, как смуглая молодая женщина следит за мной и в нужный момент ворует сумку. В один миг пропали мои шесть фунтов и две броши. «Они обычно выбрасывают сами сумки, – сказал детектив. – Эти ужасные преступницы часто орудуют здесь, но все-таки реже, чем в других магазинах на Оксфорд-стрит». Волнение, сожаление, унижение, любопытство, какое-то разочарование, глупость, раздраженность этим преступным миром – туманный вечер – возвращаюсь домой без гроша в кармане – думаю о своей зеленой сумке – представляю, как женщина роется в ней; ее дом; ее мужа… А теперь через туман мы едем в Родмелл[1239].

Записи с 27 декабря по 2 января 1931 года сделаны в Родмелле.

27 декабря, суббота.

Но что толку говорить о финальной речи Бернарда? Мы приехали во вторник, а на следующий день моя простуда переросла в грипп, и я слегла в постель с температурой, не имея сил ни думать, ни, как следует из пропусков, складывать буквы в слова. Смею надеяться, что дня через два я поправлюсь, а иначе губчатое вещество, спрятанное в черепе, иссохнет, но две драгоценные недели вдохновения и сосредоточенности на романе все равно потрачены впустую, а мне еще предстоит вернуться к шуму и Нелли, ничего толком не сделав. Утешаю себя тем, что в голове могут возникнуть новые идеи. Тем временем идет дождь; ребенок Энни [Томсетт] заболел; соседские собаки бесконечно тявкают; все краски потускнели, а пульс жизни стал ниже. Я вяло листаю книгу за книгой: «Экскурсию[1240]» Дефо; автобиографию Роуэна[1241]; мемуары Бенсона[1242]; [Джеймса] Джинса; ничего особенного. Застрелившийся пастор, Скиннер[1243], появляется как кровавое солнце сквозь туман; эту книгу, наверное, стоит перечитать на свежую голову. Он застрелился в буковой роще за домом; всю жизнь потратил на раскопки в поисках Камулодуна[1244]; скандалил; препирался; и все же любил своих сыновей, но в итоге выгнал их из дома – ясная суровая картина судьбы одного человека, озлобленного, несчастного, сражающегося, нестерпимо страдающего. Читала письма королевы Виктории и задавалась вопросом, что было бы, родись королевой Эллен Терри[1245]. Катастрофа для Империи? Королева Виктория совершенно неэстетична; своего рода прусская компетентность и вера в собственное предназначение; материалистка; жестокость к Гладстону[1246] – отношение хозяйки к бесчестному лакею. Она была себе на уме. Вот только ум у нее заурядный, и лишь унаследованная сила вместе с приобретенной властью придавали ему весомости.

29 декабря, понедельник.

Очередная попытка набить руку (я до сих пор в постели). Скиннер учился на барристера, но, к сожалению, стал священнослужителем. А еще, к сожалению, его жена[1247] умерла от чахотки, оставив Скиннеру троих детей. Интерес представляла только Лора, которая унаследовала от отца любовь к коллекционированию и составлению таблиц, а от матери – чахотку, поэтому она рано умерла, не успев упорядочить свою коллекцию ракушек, занимавшую несколько шкафов. Остальные дети ничего из себя не представляли.

Скиннер был настоятелем Камертона в Сомерсете много лет подряд и не проявлял никакого интереса к душам живых. Умный, честный, совестливый человек, он исполнял свой долг перед паствой, постоянно поучая ее. Странно, конечно, что Скиннер считал всех прихожан плохими, но для него это было сущей правдой. В деревне строили угольную шахту. Возможно, рабочие обладали необузданным нравом и не славились моральными качествами. Во всяком случае, ни в одной английской деревне, кажется, не было столько наглых, злых и неблагодарных жителей. Скиннер постоянно сравнивал их с римлянами. Он тешил себя лишь мечтой о том, чтобы вернуться во времена Камулодуна и забыть 1828 год. Но, будучи сторонником строгой дисциплины, Скиннер мучился от необходимости обличать живых. Совесть не позволяла ему закрывать глаза на страдания полоумной миссис Гулд, на беззаконие в отношении слабоумных нищих в работном доме[1248]; к тому же он должен был постоянно обходить больных и умирающих, ведь несчастные случаи среди шахтеров случались очень часто. Он всегда был на стороне страждущих, но никогда – на стороне счастливых. Он считал себя одним из тех, с кем обходились хуже некуда, и воображал, будто все относятся к нему с презрением и злобой. Миссис Джаретт, жена сквайра, была отъявленной лицемеркой. За всей ее добротой скрывался обман. Иногда Скиннера приглашали на бал – званый ужин с французскими блюдами. Даже высшему обществу он предпочитал одиночество. Вечно придирчивый, Скиннер находил недостатки в еде, в нарядах, во всех удовольствиях, за исключением писательства, – он постоянно сочинял длинные очерки о достопримечательностях, составлял каталоги древностей и особенно много времени посвящал своему великому труду по этимологии. Но и это вызывало лишь насмешки. На церковном обеде его попросили объяснить происхождение фамилии Бамстед; он искренне ответил и тут же заподозрил, что над ним просто посмеялись. Минутная радость часто сменялась подозрениями. Пожалуй, единственное неподдельное удовольствие он получал от визитов в Стоурхед[1249], резиденцию [пропуск в рукописи], где на день-два останавливалась группа антикваров, предававшихся размышлениям о римлянах и бриттах[1250], о селениях и руинах городов. Наслаждаясь одиночеством в роскошной библиотеке поместья, он получал также изысканное удовольствие от копирования цитат из – кого бы привести в пример? – Птолемея[1251] и Теофраста[1252], а добрый епископ Бата и Уэллса, несмотря на некоторые подозрения, осчастливил его приглашением провести выходные в Уэллсе. А больше Скиннер ничего себе не позволял. Домашняя жизнь в Камертоне становилась все более и более жалкой, унизительной, неуютной и в итоге аскетичной. Грубые крестьяне и фермеры высмеивали и оскорбляли Скиннера, говорили ему в лицо, что он сумасшедший, однако ничуть не лучше обращались с ним и родственники, плоть от плоти, в его собственном доме. Имели место ужасные сцены с участием сыновей. Однажды Джозеф сказал отцу, что тот выставляет себя на посмешище своей писаниной и просто свихнулся. Попытки отучить сына пить сидр – эта привычка ужасно раздражала Скиннера – заканчивались яростными перебранками. Сыновей постоянно отправляли погостить к бабушке в Бат[1253]. Скиннер говорил, что всему виной, разумеется, был его вспыльчивый нрав, но и дети якобы постоянно выводили отца из себя. Слуги разбежались, потому что он не отпускал их прогуляться после ужина. Фермеры проклинали его за то, что он подозревал их в недоплате десятины; Скиннер нервно, раздраженно и неумело пытался взыскать причитающееся ему количество овец и сена, но ничего не понимал ни в сельском хозяйстве, ни в деревенской жизни. Скиннер знал лишь то, что Камертон был Камулодуном, но эта его навязчивая идея заставила даже добродушного баронета заявить, что он перегнул палку. В итоге ему оставалось лишь писать, писать и писать. Только чистые страницы дневника не насмехались над Скиннером, не оскорбляли в лицо, не плели интриг и заговоров, ни обзывали сумасшедшим. Восемьдесят четыре тома каталогов древностей, ежедневных жалоб и дневниковых записей были исписаны и убраны в несколько больших железных сундуков, которые он завещал Британскому музею. В итоге доверенным лицом Скиннера стало будущее: он велел обнародовать эти 84 тома через 50 лет после его смерти – подарить тем, кто поймет сей великий вклад в этимологию и примет его сторону в конфликтах с церковной старостой, миссис Джаретт, Оуэном, служанкой и всеми остальными представителями той неблагодарной, вечно злобной паствы. Тогда, думал он, ему воздадут должное. Несомненно, эта тайная уверенность поддерживала Скиннера на протяжении всех жизненных невзгод, ибо несчастный человек не был слеп к своим неудачам. Его главное страдание, должно быть, происходило из борьбы любви и раздражения. Он и правда любил своих сыновей, но на деле гнал их. Они заболевали, и тогда Скиннер становился добрым и заботливым. Но как, спрашивается, несчастный Оуэн должен был терпеть присутствие невыносимого отца – эгоистичного, требовательного, угрюмого, но преданного отца?! Даже его привязанность причиняла боль. И вдруг этот дневник, написанный корявым, неразборчивым почерком, обрывается. Брат Скиннера, чьей задачей была расшифровка, умер.

Скиннер продолжал писать, но никто не мог разобрать его почерк. Возможно, осознание того, что даже этот доверенный человек подвел его, определило судьбу Скиннера. Во всяком случае, семь лет спустя он вышел однажды декабрьским утром в буковую рощу и застрелился. Его труп, изувеченный, покрытый шрамами и с застывшим недовольством на лице, нашли и похоронили в могиле его жены и Лоры [дочери].

Теперь, когда мой небольшой рассказ закончен – боже, как трудно писать в постели, – сообщаю, что мозги вроде бы работают, и если я смогу вставать, двигаться и при этом не испытывать головной боли, то через три дня, осмелюсь предположить, начну осторожно браться за «Волны». Здесь у меня нет таких соблазнов, как в Лондоне. Ничего нормального тоже нет, но быть нормальным – это, пожалуй, фетиш. Вся «Миссис Дэллоуэй» написана мною с температурой, кажется, 99F [≈ 37,2С]. Как же трудно, однако, настроиться на нужный лад – какой странный требуется баланс! Этот скетч о Скиннере непоследователен, но я хотя бы не путалась в словах. Могу дать волю мыслям, и не так уж, судя по всему, меня утомило проделанное упражнение.

Идет дождь. Несса сегодня приедет из Синда [Уилтшир]. Вита выступает на радио. Эти сонные голоса, то объявляющие Баха, то сообщающие прогноз погоды, как нельзя кстати.

30 декабря, вторник.

Чего не хватает роману, так это целостности, но он, по-моему, все равно довольно хорош (обсуждаю «Волны» сама с собой у камина). А что, если смогу соединить все сцены воедино? Главным образом, с помощью ритма. Чтобы избежать разрывов и чтобы кровь бурлила от начала до конца, мне не нужны паузы в виде интерлюдий, не нужны главы; если и будет какое-то достижение, то это оно; насыщенная неделимая целостность; смена сцен, настроений, лиц без единого провисания. Роману требуется сейчас только одно – переработка с напором и на одном дыхании. А у меня опять поднимается температура (99F).

Но я все равно ездила в Льюис, а на чай приходили Кейнсы; стоит мне оказаться в седле, как весь мир обретает форму; именно писательство дарует мне чувство пропорции.

Приложение 1:

Биографические очерки

БЕЛЛ, Артур Клайв Хьюард (1881–1964) – арт-критик. В 1907 году он женился на Ванессе Стивен и, как зять, играл заметную роль в жизни ВВ. В Тринити-колледже Кембриджа он дружил с братом Вирджинии – Тоби Стивеном. С 1914 года брак Клайва был делом удобства и дружбы; вот уже несколько лет важнейшее место в его сердце занимала Мэри Хатчинсон.

БЕЛЛ, Ванесса (Несса), урожденная Стивен (1879–1961), – художница, старшая сестра ВВ и наиболее важный (после ЛВ) человек в ее жизни. В 1907 году она вышла замуж за Клайва Белла и родила ему двоих детей. Еще до начала Первой мировой войны Ванесса ушла от мужа и жила с гомосексуальным художником Дунканом Грантом и его любовником Дэвидом Гарнеттом, поддерживая дружеские отношения с Клайвом. В 1918 году Ванесса родила от Дункана дочь Анжелику, ставшую впоследствии женой Дэвида.

БИРРЕЛЛ, Фрэнсис (Фрэнки) Фредерик Локер (1889–1935) – старший сын Августина Биррелла; выпускник Итона и Тринити-колледжа Кембриджа; литературный критик, писатель и книготорговец, открывший после войны книжный магазин «Birrell & Garnett» вместе со своим сослуживцем Дэвидом (Банни) Гарнеттом.

ГРАНТ, Дункан (1885–1978) – художник, единственный ребенок майора Бартла Гранта, сестрой которого была леди Стрэйчи. Большую часть детства и юности Дункан провел в семье Стрэйчи. ВВ, вероятно, познакомилась с ним в Париже в 1907 году. Когда ВВ и ее брат Адриан жили на Фицрой-сквер, Дункан стал их соседом, а в 1911 году – жильцом их дома на Брунсвик-сквер. Несмотря на свою гомосексуальность, перед Первой мировой войной Дункан сошелся с Ванессой Белл, которая родила от него дочь Анжелику. Дункан с Ванессой оставались компаньонами вплоть до ее смерти в 1961 году.

КЕЙНС, Джон Мейнард (1883–1946) – экономист, основатель кейнсианского направления в экономической теории, выпускник Итона и Кингс-колледжа Кембриджа, член общества «Апостолов». В 1911 году вместе с Дунканом Грантом и ЛВ он стал одним из самых близких друзей Адриана и Вирджинии, поселившись в их доме на Брунсвик-сквер 38. В 1923 году Кейнс стал председателем нового правления N&A и назначил ЛВ литературным редактором. В 1925 году Кейнс женился на русской балерине Лидии Лопуховой.

КЭРРИНГТОН, Дора де Хоутон (1893–1932) – художница, известная как просто Кэррингтон. До войны она училась в школе изящных искусств Слейд вместе с Барбарой Багеналь, Дороти Бретт и Марком Гертлером, страстно любившим Кэррингтон и впавшим в отчаяние из-за ее уклончивости и (непостижимой для него) преданности Литтону Стрэйчи. В 1917 году эта связь приняла форму сожительства в Милл-хаусе в Тидмарше, где Кэррингтон выступала в роли хозяйки и экономки дома Литтона, а он был кем-то вроде гения-наставника и отзывчивого друга. После войны эта «семья» расширилась за счет Ральфа Партриджа, любившего Кэррингтон и привлекавшего своей мужественностью Литтона.

ЛОПУХОВА, Лидия Васильевна (1892–1981) – русская балерина. Она приезжала в Лондон с труппой Дягилева в 1918–1919 гг. и снова в 1921 году, когда Кейнс влюбился в нее и уговорил жить на Гордон-сквер вместе с его друзьями.

МАККАРТИ, Мэри (Молли) (1882–1953) – писательница, жена Дезмонда. Как и ВВ, она была племянницей по браку «тети Энни» – леди Энн Теккерей Ричи. В 1924 году он опубликовала «Детство XIX века» – книгу, составленную из серии статей, опубликованных в N&A в 1923–1924 гг.

МАККАРТИ, Чарльз Отто Дезмонд (1877–1952) – писатель и выдающийся литературный критик своего времени, выпускник Тринити-колледжа Кембриджа, член общества «Апостолов». В 1920 году Дезмонд стал литературным редактором газеты «New Statesman», в которой до этого он работал театральным критиком, а также вел (под псевдонимом «Приветливый ястреб») свою еженедельную колонку «Книги в целом».

МОРРЕЛЛ, Оттолин Виолет Анна (1873–1938) – аристократка и меценатка, сыгравшая важную роль в английской литературной жизни начала XX века. Она была известной покровительницей художников и писателей, особенно отказников по соображениям совести, а также хозяйкой, принимавшей гостей в доме 44 по Бедфорд-сквер, Блумсбери, а с июня 1915 года – в поместье Гарсингтон.

МОРТИМЕР, Чарльз Рэймонд Белл (1895–1980) – писатель, литературный редактор и критик; выпускник Оксфорда. Он был другом Виты Сэквилл-Уэст и много лет состоял в отношениях с ее мужем.

НИКОЛСОН, Гарольд Джордж (1886–1968) – дипломат, политик, историк; муж Виты Сэквилл-Уэст. У них был открытый брак и романы с людьми своего пола. В 1925 году Гарольда направили в британское посольство в Тегеране, а в 1927 году перевели в Берлин.

СИДНИ-ТЕРНЕР, Саксон Арнольд (1880–1962) – современник и близкий друг Тоби Стивена, ЛВ и Литтона Стрэйчи в Тринити-колледже Кембриджа, член общества «Апостолов». Будучи всю жизнь поклонником оперы, особенно Вагнера, он сопровождал ВВ и ее брата Адриана в Маркграфский театр Байройта в 1909 году. По окончании Кембриджа он поступил на госслужбу и вплоть до выхода на пенсию работал в Казначействе. Его своеобразный и эксцентричный характер подробно описан в книге ЛВ-I, а ВВ написала о нем эссе (неопубликованное) под названием «Один из наших великих людей».

СТИВЕН, Адриан Лесли (1883–1948) – младший брат ВВ, с которым она жила по адресу Фицрой-сквер 29 после замужества Ванессы в 1907 году, а затем на Брунсвик-сквер 28 в 1911 году до своей собственной свадьбы. В Тринити-колледже Кембриджа (1902–1905) Адриан получил степень в области права и истории, но оставался без профессии или призвания до тех пор, пока пять лет спустя после его женитьбы в 1914 году на Карин Костелло они вместе не стали студентами-медиками, чтобы выучиться на психоаналитиков.

СТИВЕН, Карин, урожденная Костелло (1889–1952), с отличием окончила философский факультет Ньюнем-колледжа Кембриджа. В 1914 году она вышла замуж за Адриана Стивена и вместе с ним в 1919 году стала студенткой медицинского факультета. Карин была падчерицей Бернарда Беренсона, племянницей Логана Пирсолла Смита и Элис Рассел (первой жены Бертрана Рассела); ее сестра Рэй вышла замуж за Оливера Стрэйчи.

СТРЭЙЧИ, Джайлс Литтон (1880–1932) – писатель, биограф и литературный критик, друг Тоби Стивена и ЛВ, с которыми он познакомился в Тринити-колледже Кембриджа, член общества «Апостолов». После смерти брата Вирджинии (Тоби) в 1906 году он стал ее близким другом, а в 1909 году недолго раздумывал над тем, чтобы жениться на ней. С 1924 года он жил в Хэм-Спрей-хаусе в Уилтшире вместе с Кэррингтон и ее мужем Ральфом Партриджем.

СТРЭЙЧИ, Джеймс Бомонт (1887–1967) – младший из десяти детей сэра Ричарда и леди Стрэйчи; выпускник Тринити-колледжа Кембриджа; психоаналитик и вместе со своей женой Аликс Саргант-Флоренс переводчик Зигмунда Фрейда на английский язык.

СЭКВИЛЛ-УЭСТ, Виктория (Вита) Мэри (1892–1962) – писательница и поэтесса, дочь 3-го барона Сэквилла. В 1913 году она вышла замуж за Гарольда Николсона. ВВ познакомилась с Витой на ужине у Клайва Белла в декабре 1922 года. С 1924 года издательство «Hogarth Press» опубликовало тринадцать ее книг, включая роман-бестселлер «Эдвардианцы» (1930).

ФОРСТЕР, Эдвард Морган (1879–1970) – романист, выпускник Кингс-колледжа Кембриджа, член общества «Апостолов». Живя по большей части с матерью Суррее, он редко бывал в группе «Блумсбери». Форстер путешествовал по Италии и Греции и провел полгода в Индии (1912/13). С 1915 года и до конца войны он занимал должность в Красном Кресте в Александрии. Все его романы, кроме «Поездки в Индию» (1924) и «Мориса» (1971), были опубликованы к 1910 году.

ФРАЙ, Роджер Элиот (1866–1934) – художник и арт-критик, введший в обиход понятие постимпрессионизма. Он получил диплом с отличием по естественным наукам в Кингс-колледже Кембриджа, где был членом общества «Апостолов». Потом Роджер оставил науку ради изучения искусства. В 1896 году он женился, но у его жены развилось психическое расстройство, и в 1910 году ее отправили в лечебницу, где она жила до конца своих дней. В том же году произошло знакомство Роджера с Ванессой и Клайвом Беллом, переросшее в тесную дружбу. Они и их окружение стали горячими поклонниками усилий Фрая по распространению постимпрессионизма в Лондоне и открытию мастерской «Omega». Он влюбился в Ванессу, но их какое-то время взаимная любовь переросла в дружбу на всю жизнь. Книга ВВ «Роджер Фрай: биография» вышла в 1940 году.

ХАТЧИНСОН, Мэри, урожденная Барнс (1889–1977), – писательница, светская львица, модель, двоюродная сестра Литтона Стрэйчи. В 1910 году Мэри вышла замуж за барристера Сент-Джона Хатчинсона. Примерно с 1914 года она была самым важным человеком в жизни Клайва Белла.

ЭЛИОТ, Томас Стернз (1888–1965) – американо-британский поэт, получивший образование в Гарварде и Оксфорде. В 1915 году он женился Вивьен Хейвуд и зарабатывал на жизнь работой в банке «Lloyds Bank» с 1917 по 1925 г. В 1917 году он также стал помощником редактора журнала «Egoist» и опубликовал свой первый сборник стихов «Пруфрок и другие наблюдения». ВВ познакомилась с Элиотом в ноябре 1918 года, и через шесть месяцев издательство «Hogarth Press» опубликовало его «Стихи» (1919), а затем «Бесплодную землю» (1923) и сборник эссе «Памяти Джона Драйдена» (1924).

Приложение 2:

Вирджиния Вулф и

то противоестественное флорентийское общество

В апреле 1909 года Вирджиния Вулф ездила с Ванессой и Клайвом Беллом во Флоренцию. Тетрадь с записями ее впечатлений от этой и других зарубежных поездок долгое время считалась утерянной, а затем нашлась и была включена в книгу ранних дневников (см. ВВ-Д-0). Данная выдержка проливает свет на размышления и воспоминания Вирджинии, связанные со смертью Джеффри Скотта (см. 21 августа 1929 г.) и с биографией Элис Мэйнелл (см. 2 сентября 1929 г.).

Сегодня у нас был еще один опыт общения. Мы обедали с искусствоведом [Бернардом Беренсоном] и его женой, а чай пили с миссис Росс. На случай, если мне не хватит времени (вот-вот догорит свеча и кончатся чернила), я, пожалуй, начну с чаепития. Самое худшее в почтенных пожилых дамах, которые имеют многочисленные связи и живут независимой от мужчин жизнью, заключается в том, что с возрастом они становятся грубыми и властными, а ума быть помягче не хватает. Миссис Росс живет на большой вилле; она дочь знатных родителей, подруга писателей и известная поклонница деревенского образа жизни. Она распродает картины, которые висели у нее на стенах много лет. Она категорична, напориста, устремляет прямо на вас решительный взгляд своих серых глаз, будто оказывает большую честь, уделяя вам внимания даже на миг. Такие старухи любят мужское общество и придерживаются множества неразумных традиций. Я сразу подумала о том, что она гордится своим происхождением, но, несомненно, обнаружила и другую гордость, свойственную тем, кто жил среди выдающихся умов своего времени. Одно слово о семье – и шестеренки в ее голове тотчас приходят в движение.

Не знаю почему, но этот тип… мало мне интересен. У молодой женщины может быть только одна позиция: лучше просто позволить им вести себя по-королевски, по-матерински. Она приглашает вас присесть рядом, на мгновение кладет свою руку на вашу, а в следующий момент просит освободить место для какого-нибудь слабохарактерного юноши. Они живут у нее месяцами – больше всего ей нравятся статные и сильные, но ради секса она готова потерпеть и слабых. Она вела смелую жизнь, сама со всем управляясь, но англичанка, которая командует крестьянами, склонна к властолюбию. Хотя в силе духа сомневаться не приходится – на многих портретах запечатлено ее неукротимое лицо, которое в молодости и среднем возрасте было точно таким же, как и сейчас, когда оно постарело. Доказательством ее силы стала гостиная, заполненная людьми. Казалось, ей доставляло удовольствие бесцеремонно проталкиваться между ними. Гостям предлагали полюбоваться садом, всем молодым людям велели подать торт. Среди гостей была худощавая, изможденная женщина, похожая на загнанного кролика, – будто от боли стиснутый рот и жалобный взгляд. Это была миссис Мэйнелл – писательница, которая почему-то вызывала неприязнь к женщинам, которые пишут. Она вцепилась в подлокотник кресла и явно чувствовала себя не в своей тарелке.

Это была неподходящая атмосфера для целомудренного самовыражения – не за что уцепиться. Она шла странной пружинистой походкой, которая при ее худощавом, костлявом теле, к тому же обтянутым черным бархатом, выглядела неуместно. Когда-то она, несомненно, была поэтессой и бродила по полям Парнаса. Грустно думать, что стихи написала не просто миссис Мэйнелл, а тощая и совершенно невзрачная женщина, пытающаяся хоть как-то соответствовать моде. Неужели миссис Браунинг[1254] выглядела так же? На что эта бедняжка была бы способна, будь у нее талант Сапфо? Эти сборища просто ужасны. Возможно, я подтвердила свою теорию: писатель должен быть горнилом, из которого выходят его слова, а сдержанные, робкие и благопристойные люди никогда не выковывают правды. Бедняжка выглядела испуганной, как будто ее низвергли на Землю за проступок. У нее простая и симпатичная дочь. Вино и дальше будет разбавляться водой.

Примечания

1

Нелли Боксолл и ее подруга Лотти Хоуп пришли по рекомендации Роджера Фрая (см. Приложение 1) и начали работать у Вулфов кухаркой и горничной соответственно 1 февраля 1916 года. В 1924 году Нелли переехала вместе с Вулфами на Тависток-сквер в Блумсбери, а Лотти стала работать на Адриана Стивена (см. Приложение 1), который жил по соседству на Гордон-сквер.

2

Вирджиния Вулф (здесь и далее В. или ВВ) ужинала у Мэри Хатчинсон (см. Приложение 1) и ее мужа Сент-Джона. В 1924 году Хатчинсоны переехали из Ривер-хауса в Хаммерсмите на Принц-Альберт-роуд 3 в Риджентс-парке. У них было двое детей: Барбара (1911–1989) и Джереми (1915–2017).

3

Сэр Лесли Стивен (1832–1904) – историк, писатель, критик, отец ВВ. Вирджиния уже упоминала образ Старика (см. ВВ-Д-II, 17 октября 1924 г.), который перерастет в задумку романа «На маяк».

4

Джон Мильтон (1608–1674) – английский поэт, политический деятель и мыслитель, автор политических памфлетов и религиозных трактатов. Образ «профессора Брайели, специалиста по Мильтону» вошел в роман «Миссис Дэллоуэй».

5

Статья ВВ «Заметки к пьесам елизаветинской эпохи» вышла в ЛПТ от 5 марта 1925 года.

6

Литтон Стрэйчи, см. Приложение 1.

7

Сэмюэл Ричардсон (1689–1761) – английский писатель-сентименталист.

8

Ангус Генри Дэвидсон (1900–?) – выпускник Магдален-колледжа Кембриджа, писавший художественную критику для «Nation & Athenaeum» (здесь и далее N&A). Он пришел работать в «Hogarth Press» в декабре 1924 года в качестве преемника Д.Х.В. Райландса (см. 8 апреля 1925 г.) и оставался там до конца 1927 года.

9

Simpkin, Marshall, Hamilton Kent & Co» – фирма, основанная в 1819 году и занимавшаяся оптовой книготорговлей; крупнейший дистрибьютор книг в свое время. Компания обанкротилась в 1954 году.

10

Здесь и далее Л. или ЛВ – Леонард Вулф (1880–1969) – политический теоретик, писатель, издатель, муж ВВ. Офис «Nation», где работал ЛВ, находился на Грейт-Джеймс-стрит 38.

11

Нэнси Кунард (1896–1965) – экстравагантная, капризная британская писательница, наследница и политическая активистка; дочь леди Кунард. Ее поэма «Параллакс» как раз готовилась к публикации издательством «Hogarth Press» в апреле 1925 года.

12

Американская часовая компания, основанная в 1890 году.

13

Имеется в виду типография издательства «R. & R. Clark of Edinburgh».

14

Набор оттисков напечатанного материала на больших листах бумаги без разделения на отдельные страницы для проверки и правки.

15

Нью-йоркское издательство «Harcourt, Brace, & Co», публиковавшее ВВ в Америке.

16

Дневниковая запись следует за одностраничным, сильно переработанным черновиком заключительного абзаца (о сэре Томасе Брауне) статьи «Елизаветинский сундук», вошедшей в сборник «Обыкновенный читатель». Он был опубликован 23 апреля 1925 года.

17

«Параллакс» Нэнси Кунард и «Поэмы и басни» Роберта Тревельяна были напечатаны вручную в «Hogarth Press» и опубликованы в апреле 1925 года. ВВ, вероятно, заразилась гриппом от ЛВ, который заболел 11–13 марта.

18

Квентин Клодиан Стивен Белл (1910–1996) – историк искусства и писатель. Вслед за своим старшим братом Джулианом Квентин поступил в школу Лейтон Парк недалеко от Рединга в графстве Беркшир; это был его второй семестр.

19

Джулиан Хьюард Белл (1908–1937) – английский поэт, сын Клайва и Ванессы Белл. Погиб во время гражданской войны в Испании.

20

Некий Т.К. Элиот (?–1969), преподаватель французского.

21

Скотт Годдард (1895–1965) – преподаватель музыки, а позже музыкальный критик.

22

Город и коммуна на юго-востоке Франции.

23

Статья ВВ «Американская проза» вышла в нью-йоркском журнале «Saturday Review of Literature» от 1 августа 1925 года.

24

Анжелика Ванесса Белл (1918–2012) – младший ребенок Ванессы, писательница и художница, впоследствии жена Дэвида Гарнетта – любовника Дункана Гранта. История несчастного случая с Анжеликой была описана ранее в дневнике (см. ВВ-Д-II, 5 апреля 1924 г.).

25

О Ванессе Белл и Дункане Гранте см. в Приложении 1. «Новое жилье» Ванессы находилось в доме 37 по Гордон-сквер.

26

Жак Пьер Поль Равера (1885–1925) – французский художник, получивший образование в Бедалесе (школа в Хэмпшире), Сорбонне и Эммануэль-колледже Кембриджа; один из группы друзей, которых ВВ называла «неоязычниками». В 1911 году он женился на одной из соратниц – Гвендолен Мэри Дарвин (1885–1957). Супруги Равера жили в Вансе на юго-востоке Франции. Все больше страдая от рассеянного склероза, Жак диктовал свои письма жене. Примерно за месяц до смерти Жака, случившейся 7 марта 1925 года, ВВ отправила ему предварительные гранки «Миссис Дэллоуэй», и он ответил: «Этого оказалось почти достаточно, чтобы мне захотелось пожить еще немного ради таких писем и таких книг… Я польщен, а вы знаете, насколько это важное для человека ощущение, и горд, и доволен…».

27

Валентин Луи Жорж Эжен Марсель Пруст (1871–1922) – французский писатель, романист и поэт, представитель модернизма в литературе.

28

Саморассасывающийся хирургический шовный материал из высушенных и скрученных кишок рогатого скота; кроме того, его используют для струн музыкальных инструментов.

29

Некая Беатрис Изабель Хоу (1900–?), позже миссис Марк Лаббок, – автор книги «Фея, запрыгнувшая мне на колени» (1927). Дункан Грант написал ее портрет в 1926 году.

30

Джулия Фрэнсис Стрэйчи (1901–1979) – падчерица Рэй; единственный ребенок Оливера Стрэйчи и его первой жены Руби Майер, с которой он развелся в 1908 году. Воспитанная в основном в домах благонамеренных родственников и в Бедалесе, она в 1924 году делила квартиру в Челси с другой молодой женщиной и пыталась зарабатывать на жизнь. Ей предстояло стать необычной, но не очень плодотворной писательницей.

31

Джордж Хамфри Вулферстан («Дэди») Райландс (1902–1999) – театральный режиссер, выпускник Итона и Кингс-колледжа Кембриджа. На первом курсе он сыграл роль Электры в постановке трилогии «Орестея» Эсхила; Райландс был энергичным и талантливым участником многих театральных постановок университета. Став членом общества «Апостолов», он привлек внимание как Мейнарда Кейнса, так и Литтона Стрэйчи. Всю вторую половину 1924 года Дэди проработал в издательстве «Hogarth Press», а затем уехал в Кембридж писать диссертацию. Его поэма «Шерсть и тафта», посвященная ВВ, была выпущена издательством Вулфов декабре 1925 года.

32

Мишель де Монтень (1533–1592) – французский писатель и философ. См. «Монтень» из сборника «Обыкновенный читатель»: «Впрочем, хватит о смерти: жизнь – вот что главное» (в пер. Н.И. Рейнгольд). ВВ написала Гвен Равера в тот же день (см. ВВ-П-III, № 1547).

33

Французский портовый город на Лазурном берегу.

34

Левкой, или Маттиола, – род однолетних и многолетних травянистых растений семейства Крестоцветные.

35

В пер. с фр.: «Золушка».

36

Хью Скелтон Андерсон (1900–1925) – выпускник Нью-колледжа Оксфорда, умерший от менингита 15 июля 1925 года. Позже ВВ упоминает его еще один раз (см. 19 июля 1925 г.).

37

Джордж Гарроу Томлин (1898–1931) – старший брат Стивена Томлина (см. 27 марта 1926 г.). Остальные гости отеля не идентифицированы.

38

Вероятно, это отсылка к пьесе Уильяма Шекспира «Отелло» (акт II, сцена 1): «Умереть сейчас я счел бы высшим счастьем…» (в пер. М. Лозинского).

39

Ринггольд (Ринг) Уилмер Ларднер (1885–1933) – американский писатель, фельетонист, спортивный обозреватель, автор коротких рассказов и повестей. ВВ обсуждала его работы в своем эссе «Американская проза» (см. 8 апреля 1925 г.).

40

В этот период ВВ написала несколько рассказов, связанных с «социальным сознанием, сознанием человека в платье и т.д.» (см. 27 апреля 1925 г.), семь из которых были выпущены в виде сборника «Вечеринка миссис Дэллоуэй» (1973) под редакцией Стеллы Макникол. Рукописи и машинописные версии этих рассказов сейчас находятся в коллекции Бергов.

41

Дороти Тодд (1883–1966) стала редактором британского «Vogue» в 1922 году; ее идея заключалась в том, что журнал должен не только быть самым авторитетным изданием в области высокой моды, но и стимулировать искусство в целом, и с этой целью она искала и активно привлекала к работе авангардистов из Франции и Англии. Эта политика, хотя и привела к созданию очень сложной и живой продукции, не принесла коммерческого успеха, которого требовали американские владельцы; контракт с ней был расторгнут в 1926 году.

42

Леди Сивилла Софи Джулия Коулфакс (1874–1950) – английская светская львица, декоратор интерьеров и «коллекционер интересных людей», которых она и ее муж сэр Артур развлекали в своем доме Аргайл-хаус в Челси.

43

Достопочтенный Филипп Чарльз Томсон Ричи (1899–1927) – старший сын 1-го барона Ричи Дандийского. В 1924 году он закончил Оксфорд, стал барристером, а также новой любовью Литтона Стрэйчи.

44

Смысл не до конца ясен. В большинстве случаев под «полковником Клайва» подразумевается его старший брат подполковник Уильям Кори Белл (1875–1961), ЧП от юнионистов в Девайзесе (город в Уилтшире) в 1918–1923 гг., чьи взгляды на содомию были, вероятно, более категоричными, чем у Вирджинии. Однако Клайв Белл недавно опубликовал статью под названием «Теория полковника» (N&A от 7 марта 1925 года), в которой обсуждалась книга Эйлмера Мода «Толстой об искусстве» и упоминался Толстой как «отставной полковник – или он был лейтенантом?». Трудно понять, какого именно полковника имела в виду ВВ, но она, вероятно, критиковала не мужскую гомосексуальность саму по себе, а своих современников, способствующих существованию системы поощрений, ориентированной на мужчин.

45

Великая пятница – пятница Страстной недели, которая посвящена воспоминанию осуждения на смерть, крестных страданий и смерть Иисуса Христа.

46

Вулфы отправились на машине в Сассекс с Клайвом Беллом и Дунканом Грантом и пробыли в Родмелле с Великого четверга по Пасхальный понедельник, 9–13 апреля.

47

Макс Бирбом (1872–1956) – английский писатель, художник-карикатурист, книжный иллюстратор. 18 апреля Вулфы ходили на открытие выставки новых карикатур Бирбома в Лестерских галереях – музей, существовавший в Лондоне с 1902 по 1977 г. Выставка включала серию «Старый и молодой Я», а также огромное количество политических карикатур.

48

Бернадетт Мерфи пришла работать секретарем в «Hogarth Press» 4 февраля 1925 года.

49

Марджори Томсон (около 1900–1931) была студенткой Лондонской школы экономикой. Она жила с Сирилом Джудом – госслужащим из Министерства труда. Он был женат и имел трех детей, но Марджори использовала его фамилию и якобы собиралась за Джуда замуж. Она проработала в «Hogarth Press» с января 1923 по февраль 1925 года.

50

Томас Хамфри Маршалл (1893–1981) – английский экономист и социолог; старший брат Фрэнсис Маршалл (см. 30 апреля 1926 г.). Его семья жила на Брунсвик-сквер и была знакома со Стивенами. Желая работать в Министерстве иностранных дел, он поехал учиться в Германию, когда началась война, и провел там четыре года интерном. Позже он закончил Тринити-колледж Кембриджа и стал преподавать в Лондонской школе экономики.

51

Гинея – английская, затем британская золотая монета, имевшая хождение с 1663 по 1813 г., когда была заменена совереном. До перехода в 1971 году на десятичную денежную систему одна гинея равнялась фунту с шиллингом.

52

Памфлет ЛВ «Страх и политика: дебаты в зоопарке» был выпущен издательством «Hogarth Press» в июле 1925 года.

53

Эдвард Ричард Бакстон Шанкс (1892–1953) – английский писатель и поэт, выпускник Тринити-колледжа Кембриджа, первый лауреат (1919) Готорнденской литературной премии за сборник стихов «Королева Китая». В 1919–1922 гг. он работал помощником редактора журнала Д.К. Сквайра «London Mercury». В 1921 году Шанкс и его жена заняли коттедж «Charnes», отделенный от Монкс-хауса лишь церковной дорожкой (см. ВВ-Д-II). Его брак оказался неудачным, и в 1926 году Шанкс женился снова.

54

Издательство «Hogarth Press» выпустило сборник ВВ «Обыкновенный читатель» 23 апреля тиражом в 1250 экземпляров.

55

Морис Адамс Бэк (1886–1960) и его партнерша Хелен Макгрегор являлись в то время ведущими фотографами журнала «Vogue». Их студия была построена в 1861 году как пристройка к задней части дома 29 по Уэльбек-стрит Томасом Вулнером. Бэк и Макгрегор фотографировали ВВ в 1924 году, и один из снимков появился в майском номере «Vogue» того же года. Портрет с нынешней съемки должен был появиться в майском номере 1926 года.

56

Томас Вулнер (1825–1892) – английский поэт и скульптор-прерафаэлит. В 1860-х он просил разрешения сделать бюст Джулии Джексон, матери ВВ, к которой питал «нечто большее, чем художественное восхищение», и которой предложил руку и сердце; обе просьбы были отклонены (см. Лесли Стивен «Книга мавзолея» (1977) под редакцией Алана Белла).

57

Мадж Гарленд (1898–1990) – влиятельная фигура в британской модной индустрии. В 1925 году она работала модным редактором журнала «Vogue» под началом Дороти Тодд.

58

Возможно, имеются в виду Сивиллы – в античной культуре прорицательницы, экстатически предрекавшие будущее, зачастую бедствия.

59

Роберт Грейвс (1895–1985) – поэт, романист и литературный критик, который сразу после школы пошел в армию в 1914 году, а после войны поступил в Оксфорд. В 1918 году он женился на 18-летней Нэнси, дочери художника Уильяма Николсона. Информация о предках и образе жизни Грейвса, кратко изложенная здесь ВВ, подробно освещена в его автобиографии «Прощай, все это» (1929). Всего Вулфы опубликовали шесть книг Грейвса.

60

Перси Биш Шелли (1792–1822) – английский писатель, поэт и эссеист, муж Мэри Шелли, автора книги «Франкенштейн, или Современный Прометей».

61

Джордж Бернард Шоу (1856–1950) – выдающийся драматург и романист, лауреат Нобелевской премии по литературе (1925) и один из наиболее известных ирландских литературных деятелей. Его пьеса «Цезарь и Клеопатра», впервые поставленная в 1899 году, шла в Кингсвей-холле с Седриком Хардвиком и Гвен Франкон Дэвис в главных ролях. Вулфы ходили на спектакль в четверг вечером 23 апреля, то есть ВВ ошиблась, сказав, что визит Грейвса был в пятницу.

62

Энни (Нэнси) Мэри Прайд Николсон (1899–1977) – художница и дизайнер тканей.

63

Леопольд фон Ранке (1795–1886) – официальный историограф Пруссии, который разработал методологию современно историографии, «отец научной истории». Мать Роберта Грейвса была его внучатой племянницей.

64

Церемониальное неметропольное графство на юге Англии.

65

Небольшой торговый город в районе Эппинг-Форест в графстве Эссекс. Об этой прогулке ЛВ в своих записях отметил: «Поехали на поезде в Лоутон, прогулялись по Эппинг-Форесту, Хай-Бич и Чингфорду, а вернулись на автобусе».

66

Джордж Огастес Мур (1852–1933) – ирландский поэт, прозаик, драматург и критик (не путать с философом Джорджем Эдвардом Муром). ВВ, вероятно, читала сборник мемуаров Мура «Приветствую и прощаюсь», а ее рецензия под названием «Джордж Мур» вышла в журнале «Vogue» в начале июня 1925 года.

67

«Небеса ниспослали» Тому (Т.С. Элиоту, см. Приложение 1) через несколько доброжелательных посредников назначение в редакционный совет издательства «Faber & Gwyer» (позже «Faber & Faber»); Элиот занял эту должность в ноябре 1925 года и работал в издательстве до конца своей жизни. Литературный ежеквартальный журнал «Criterion», созданный и редактируемый Элиотом с 1922 года, финансировался леди Ротермир (1874–1937) – женой владельца газет Гарольда Хармсворта, 1-го виконта Ротермира (см. 16 июня 1929 г.). Теперь же издательство Faber & Gwyer» взяло на себя ответственность (сначала частично, а затем полностью) за журнал, и он продолжил выходить под названиями «New Criterion», затем «Monthly Criterion» и снова «Criterion», вплоть до роспуска редакции в 1939 году. Элиоты собирались переехать в дом 57 по Честер-Террас, недалеко от Слоун-сквер.

68

Вивьен Хейвуд Элиот (1888–1947) – первая жена Т.С. Элиота, за которого она вышла замуж в 1915 году, будучи привлекательной и энергичной девушкой. Она страдала психическим расстройством, и это отразилось на ее внешности. Брак оказался неудачным и был расторгнут в 1933 году.

69

Очерки Вивьен Элиот, писавшей под псевдонимами Фейрон Моррис и Фанни Марлоу, выходили в каждом ежеквартальном номере журнала «Criterion» с октября 1924 по июль 1925 года. Доктор Мартин был врачом из Фрайбурга и психоаналитиком-любителем, которым восхищалась леди Оттолин Моррелл (см. Приложение 1). 22 мая 1924 года Т.С. Элиот прислал ВВ письмо с хвалебным отзывом о докторе Мартине, который очень помог Вивьен и «фактически добился кардинального прогресса в лечении ее тяжелой болезни»; 10 июля 1925 года Элиот написал ЛВ, что хочет рассмотреть возможность подать на доктора Мартина в суд, если это не повлечет за собой необходимости ехать в Германию.

70

О Мейнарде Кейнсе, Лидии Лопуховой, Рэймонде Мортимере см. в Приложении 1.

71

ВВ действительно написала Гвен Равера (мм. ВВ-П-III, № 1550).

72

Голсуорси (Голди) Лавс Дикинсон (1862–1932) – выпускник Кингс-колледжа Кембриджа, член общества «Апостолов»; политолог и философ, преподаватель, писатель. Во время войны он активно работал над созданием Лиги Наций и в 1917 году вместе с другими единомышленниками опубликовал «Предложения по предотвращению будущих войн». В 1920 году он уволился с должности лектора по политологии.

73

Джон Деви Хейворд (1905–1965) – английский редактор, критик и библиофил. В 1925 году он заканчивал обучение в Кембридже и уже страдал от мышечной дистрофии.

74

Иллюстрированный еженедельник, посвященный английской загородной жизни, архитектуре и декору. В номере от 2 мая 1925 года вышла анонимная рецензия под названием «Что читает “Обыкновенный читатель”?».

75

Лондонская вечерняя газета, издававшаяся с 1788 по 1960 г. В номере от 1 мая 1925 года вышла рецензия Горация Торогуда; о дизайне обложки он написал, что «так плохо ее можно было сделать только нарочно».

76

3 мая 1925 года Джон Рэндалл праздновал пятидесятилетие своей работы корректором в издании N&A; окончательно он вышел на пенсию в январе 1926 года, когда ЛВ от имени всех коллег подарил ему барометр.

77

Джоан Пернель Стрэйчи (1876–1951) – четвертая из пяти сестер Литтона, языковед, преподавательница французского языка, директриса Ньюнем-колледжа Кембриджа.

78

Ричард Беван Брейтуэйт (1900–1990) – философ-моралист, выпускник Кингс-колледжа, член общества «Апостолов» и интеллектуального круга Мейнарда Кейнса в Кембридже.

79

Джордж Деруэнт Томсон (1903–1987) – британский историк, филолог-классик (эллинист) профессор греческого языка Бирмингемского университета; выпускник Кингс-колледжа Кембриджа, член общества «Апостолов».

80

Пока ЛВ ужинал со своими братьями-апостолами, ВВ отправилась на ужин с директрисой Ньюнем-колледжа Пернель; по пути она проходила мимо Ньюнем-Грейнджа, дома Дарвинов у реки. Томсона и Брейтуэйта ВВ, вероятно, видела на следующий день, поскольку с одним из них ЛВ завтракал, а с другим обедал.

81

Руперт Брук (1887–1915) – английский поэт, известный своими идеалистическими военными сонетами, написанными в период Первой мировой войны. В 1915 году он вошел в состав Средиземноморских экспедиционных сил, чтобы принять участие в Дарданелльской кампании. В апреле того же года Руперт умер от сепсиса на французском плавучем госпитале в Эгейском море.

82

Хелен Элизабет Палмер (1887–1954), овдовевшая сестра давнего поклонника ВВ Уолтера Лэмба (см. ВВ-Д-I, ВВ-Д-II, преподавала в Ньюнем-колледже.

83

Эмма Маргарет (Марго) Асквит (1864–1945) – светская львица, писательница, вторая жена Герберта Генри Асквита. Как женщина недисциплинированного ума, необузданной откровенности, большой жизненной силы и ярких эмоций, она была обузой для политики, но оказывала стимулирующее влияние на общество. Рецензия ВВ (под названием «Цыганка или гувернантка?») на ее книгу «Места и люди» вышла в N&A от 16 мая 1925 года.

84

Иоганн Себастьян Бах (1685–1750) – немецкий композитор, органист, педагог.

85

Кэтрин Стивен (1856–1924) – библиотекарь, а затем директриса Ньюнем-колледжа Кембриджа. Выйдя на пенсию, она жила на Розари-Гарденс 4 в Южном Кенсингтоне. См. ВВ-Д-II, 19 февраля 1924 г.: «…а там на полке в ряд стояли все ее дневники с 1 января 1877 года. … в свой последний день она намерена сказать служанке: “Принеси мои дневники, которые ты найдешь в шкафу, а теперь брось их в огонь”».

86

«Chiswick Empire» – снесенный в 1959 году театр, находившийся возле парка Тернем-Грин в лондонском предместье Чизик. Кембриджская любительская драматическая труппа представила 9 мая пьесы Еврипида «Елена» и «Циклоп» в версиях Д.Т. Шеппарда, который выступил с вступительным словом «Еврипид и комедия».

87

Эми Роберта (Берта, Салли) Рак (1878–1978) – плодовитая валлийская писательница, выпустившая больше 90 любовных романов. С 1909 до 1918 года, когда ее муж сменил фамилию и она стала Эми Оливер, ее звали миссис Оливер Онион. В своем письме Квентину Беллу Берта Рак ошибочно вспоминает, что они с ВВ и Лидией ходили на пьесу Аристофана «Лягушки» (см. КБ-II). Кроме того, ВВ убивает «Берту Рук» в «Комнате Джейкоба».

88

Джулиан Тоби Стивен (1880–1906) – брат Ванессы Белл и Вирджинии Вулф, умерший от брюшного тифа, которым он заразился в Греции.

89

Рецензия Г.Л. Дикинсона «Миссис Вулф как критик» вышла в ЛПТ от 7 мая 1925 года, а ВВ цитирует его письмо от той же даты.

90

Чарльз Перси Сэнгер (1871–1930) – барристер, друг и современник Бертрана Рассела и Роберта Тревельяна в Тринити-колледже Кембриджа, член общества «Апостолов». Анна Доротея (Дора) Сэнгер (1865–1955) – его жена. Она была высокодуховной женщиной и активным филантропом, страдала от тяжелого артрита. ВВ считала ее черствой.

91

Эдвард Морган Форстер, см. Приложение 1.

92

Дональд Клиффорд Брейс (1881–1955) – американский издатель и основатель «Harcourt, Brace, & Co.».

93

Роман «Миссис Дэллоуэй» был выпущен издательством «Hogarth Press» 14 мая 1925 года.

94

Ежедневная леволиберальная газета в Великобритании, основанная в Манчестере в 1882 году. В 1959 году она сменила название на «Guardian» и выходит по сей день.

95

Хью И’Энсон Фоссетт (1895–1965) – английский писатель, литературный критик и биограф, поэт и религиозный автор. Его рецензия (под названием «Мастерство Вирджинии Вулф») вышла «Manchester Guardian» от 14 мая 1925 года.

96

Цитата из стихотворения Уильяма Купера «Смытый за борт» (в пер. Г. Кружкова).

97

Дезмонд Маккарти, см. Приложение 1.

98

Норман Маклин Лейс (1875–1944) – британский африканист, критик империализма и колониализма. Вулфы издали его книгу «Кения» с предисловием Гилберта Мюррея.

99

Сидни Холдейн Оливье, 1-й барон Оливье (1859–1943) – британский государственный деятель, колониальный администратор и фабианский социалист. В итоге издательство «Hogarth Press» выпустило четыре его книги.

100

Джеймс Стрэйчи, см. Приложение 1.

101

Кэтлин Иннес (1883–1967) – британская квакерша, писательница, пацифистка и педагог. В данном случае ВВ имеет в виду ее книгу «История Лиги Наций для молодежи», выпущенная издательством «Hogarth Press» в апреле 1925 года.

102

Майкл Дезмонд Маккарти (1907–1973) – старший сын Молли и Дезмонда; фермер.

103

Дермод де ла Шеваллери Маккарти (1911–1986) – младший сын Молли и Дезмонда; педиатр; автор ряда исследований распространенных нарушений в детском возрасте и роста у детей из неблагополучных семей.

104

Рэйчел Маккарти (1909–1982) – дочь Молли и Дезмонда, вышедшая замуж за лорда Дэвида (Гаскойн-Сесила) и выпустившая роман.

105

Альфред Эдвард Хаусман (1859–1936) – один из самых популярных поэтов-эдвардианцев, профессор латыни в Кембридже с 1911 по 1936 г. Прежде чем стать академиком и публиковать стихи, он 10 лет проработал в патентном бюро.

106

Биржа, на которой торгуют зерном. Это можно интерпретировать как способ Дезмонда выразить свою надежду на то, что его сын Майкл, мечтавший стать фермером, займется чем-то более полезным и прибыльным, например культивацией и продажей пшеницы, а не будет страдать от финансовых и этических проблем и переживаний, став писателем.

107

Джеффри Скотт (1884–1929) – английский ученый и поэт, известный как историк архитектуры, автор книги «Архитектура гуманизма» (1914). Закончив Оксфорд, он работал в Италии помощником Бернарда Беренсона, архитектором и дипломатом.

108

Джон Донн (1572–1631) – английский поэт и проповедник, настоятель лондонского собора Святого Павла, крупнейший представитель литературы английского барокко. Джеффри Скотт никогда не писал о Донне, а к намерениям Дезмонда в этом отношении ВВ апеллирует 21 мая 1912 года: «… мы взялись за историю жизни Донна. Поскольку огромная часть истории Англии так или иначе становится доступной, книга произведет фурор» (см. ВВ-П-I, № 617). Эссе Дезмонда о Донне было переиздано в его книге «Критика (1932) – «подборка из подборки, сделанной для меня на основе многолетней литературной журналистики». ВВ просмотрела статьи Дезмонда (см. 15 мая и 1 июня 1925 г., а также ВВ-П-III, № 1553), чтобы побудить его сделать из них книгу, но ее усилия не принесли плодов.

109

Рецензия «Приветливого Ястреба» (Дезмонда), в которой он назвал «Обыкновенного читателя» «самой необычной книгой», вышла «New Statesman» от 30 мая 1925 года.

110

Псевдоним английской писательницы Вайолет Пейджет (1856–1935), которая, родившись во Франции и живя в основном во Флоренции, выпустила более тридцати томов исторических произведений, путевых очерков и художественных произведений, включая новаторские «Исследования XVIII века в Италии». ВВ, вероятно, познакомилась с ней во Флоренции в 1909 году. Две рецензии ВВ на ее книги («Сентиментальный путешественник», «Искусство и жизнь») выходили в ЛПТ в 1908–1909 гг.

111

Лилли Лэнгтри, урожденная Эмили Шарлотта ле Бретон (1853–1929), – британская актриса и «светская львица», известная своими романами, в том числе с принцем Уэльским.

112

Жанна Мари Лэнгтри Малькольм (1881–1964) – незаконнорожденная дочь Лилли Лэнгтри и Людвига Александр Баттенберга, первого немецкого принца из дома Баттенберг.

113

Логан Пирсолл Смит (1865–1946) – британский эссеист и критик американского происхождения, выпускник Гарварда и Оксфорда, известный своими афоризмами и эпиграммами.

114

Леди Оттолин Моррелл, см. Приложение 1. В 1925 году она подумывала о переезде из Гарсингтона в Челси, а Логан винил ее в разводе сестры с Расселом, с которым у Оттолин когда-то был долгий и бурный роман.

115

Элис Рассел, урожденная Пирсолл Смит (1867–1950), – сестра Логана и первая жена Бертрана Рассела. После развода Элис жила вместе с братом на Сент-Леонардс-Террас в Челси, а Бертран Рассел со своей новой женой Дорой – неподалеку, на Сидни-стрит.

116

Дора Рассел, урожденная Блэк (1894–1986), – британская писательница, феминистка и социалистка, вторая жена Бертрана Рассела.

117

Бертран (Берти) Артур Уильям Рассел, 3-й граф Рассел (1872–1970) – философ, логик, математик и общественный деятель, известный своими работами в защиту пацифизма, атеизма, а также либерализма и левых политических движений. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1950).

118

Рэйчел Литвин (1890–1977) – актриса, которая позже стала художницей. В воскресенье 10 мая Вулфы ходили на спектакль, поставленный обществом «Феникс» в театре «Adelphi», по пьесе Томаса Отуэя «Сирота». Рэй Литвин играла главную роль – Монимию, сироту.

119

Диссертация Дэди Райландса была в итоге напечатана издательством «Hogarth Press» в мае 1928 года в качестве первой части его книги «Слова и поэзия».

120

Британская ежедневная газета-таблоид, выходящая с 1869 года. Рецензия на «Миссис Дэллоуэй» вышла в номере от 14 мая 1925 года. Рецензент написал, что книга «не очень-то его заинтересовала», но предположил, что «читатели с чрезвычайно гибким умом могут счесть историю последовательной».

121

Шотландская ежедневная газета-таблоид, выходящая с 1817 года. В своей рецензии, также от 14 мая, критик предупредил, что «никому, кроме психически здоровых людей, этот роман читать нельзя», и заключил: «Можно, конечно, сказать, что такова жизнь, но искусство ли это?!».

122

Район Кенсингтона в Западном Лондоне.

123

Ресторан, который находился на Грейт-Квин-стрит, как и офис издания «New Statesman», литературным редактором которого был Дезмонд Маккарти.

124

Из «Vogue» прислали снимки, сделанные Бэк и Макгрегор (см. 27 апреля 1925 г.). Фотографий ВВ не было ни в «T.P.’s Weekly» (малоизвестное издание), ни в «Morning Post».

125

Старейшая в мире воскресная газета, выходящая в Англии с 1791 года. Анонимный рецензент в номере от 17 мая 1925 года писал: «Немногие книги… могут доставить более глубокое наслаждение своим широким размахом и тонким критическим умом автора, чем том миссис Вулф».

126

В своих записях от 19 февраля 1920 года ЛВ отметил: «Поезд в Эпсом. Прогулялись по Банстеду. Автобус в Саттон. Выступление в школе для взрослых. Автобус домой». Вероятно, ЛВ выступал в Саттон-колледже.

127

Один из 32 лондонских боро. Лавендер-Хилл – крупная улица в Ламбете.

128

Имеется в виду дорожное покрытие из вулканических шлаков или колотого кирпича.

129

Ламбетский дворец (с обширным парком) – лондонская резиденция архиепископов Кентерберийских примерно с 1200 года.

130

Памятник, считающийся надгробным, но находящийся там, где нет останков покойного, своего рода символическая могила. 11 ноября 1920 года король Георг V открыл Кенотаф в Уайтхолле (мемориал в ознаменование окончания Первой мировой войны), после чего состоялась церемония погребения неизвестного солдата в Вестминстерском аббатстве. Раньше у мужчин был обычай снимать шляпу у Кенотафа в знак уважения к павшим.

131

Маргарет Кэролайн Ллевелин Дэвис (1861–1944) – генеральный секретарь Кооперативной женской гильдии с 1899 по 1921 г. Она оказывала сильное влияние на направление политической мысли и деятельности ЛВ после его женитьбы на ВВ и была верным другом для обоих. Маргарет жила в Хампстеде и переехала на другую улицу из дома, который она когда-то делила со своим отцом, умершим в 1916 году.

132

Лилиан Харрис (1866–1949) – подруга и компаньонка Маргарет Ллевелин Дэвис, помощница секретаря Кооперативной женской гильдии с 1901 по 1921 г.

133

Этель Мэй Делл Сэвидж (1881–1939) – британская писательница, автор более тридцати любовных романов, писавшая под псевдонимом Этель М. Делл.

134

Чарльз Джон Хаффем Диккенс (1812–1870) – английский писатель, стенограф, репортер; классик мировой литературы, один из крупнейших прозаиков XIX века.

135

Эдит (1887–1964), Осберт (1892–1969) и Сачеверелл (1897–1988) – трое детей эксцентричного сэра Джорджа Ситуэлла (1860–1943), писателя и консервативного политика. Они начали заявлять о себе в литературных кругах и вносить свой вклад в издание «Wheels» – ежегодную антологию анти-георгианской поэзии. ВВ была у Ситуэллов (без ЛВ, который обед со своей матерью) на званом ужине на Карлайл-сквер 2 в Челси. После постановки «Фасада» (см. ВВ-Д-II, 13 июня 1923 г.) Ситуэллы стали известны и пользовались в прессе репутацией эксцентриков и позеров. В конце 1925 года Вулфы опубликовали эссе Эдит Ситуэлл «Поэзия и критика».

136

Евфимия Кейс – младшая сестра Джанет (см. 13 сентября 1926 г.).

137

Фрэнсис Биррелл, см. Приложение 1.

138

Артур Дэвид Уэйли (1889–1966) – английский востоковед и переводчик. К 1925 году он уже успел опубликовать несколько переводов, но до сих пор работал в Британском музее.

139

Чарльз Хэнсон Таун (1877–1949) – американский романист и редактор, который в 1925 году посетил Англию в качестве литературного агента с целью познакомиться с «новыми, восходящими писателями». В своей книге «Пока все хорошо» (1945) Таун рассказал об ужине с Сомерсетом Моэмом, который «спросил меня, с кем бы из писателей я хотел встретиться больше всего. Я назвал Арнольда Беннета и Герберта Уэллса, и они оба пришли. А щедрым бонусом стала эта замечательная писательница Вирджиния Вулф». Нет никаких сведений о том, что ВВ когда-либо встречалась с Сомерсетом Моэмом, так что Таун, вероятно, перепутал разные случаи.

140

Джеймс Рамси Макдональд (1866–1937) – государственный деятель, дважды премьер-министр Великобритании (1921–1931 и 1931–1935 гг.). В конце 1918 года он потерял место ЧП из-за своего непопулярного пацифистского отношения к войне.

141

Термин, описывающий любой государственный праздник в Великобритании и странах Содружества.

142

Вита Сэквилл-Уэст, см. Приложение 1.

143

Флоренс Эмили Харди, урожденная Дагдейл (1879–1937), – учительница английского языка и детская писательница, вторая жена Томаса Харди. Ее письмо от 31 мая 1925 года содержало также стихотворение мужа «На Оксфорд-стрит», опубликованное в N&A от 13 июня 1925 года.

144

Томас Харди (1840–1928) – крупнейший английский писатель и поэт поздней викторианской эпохи.

145

Издательство Кристиана Бернхарда Таухница (1816–1895), печатавшее англоязычные книги в мягком переплете огромного числа британских и американских авторов. И «Миссис Дэллоуэй», и «Орландо» были выпущены издательством «Tauchnitz» в 1929 году.

146

Элис Луиза Джонс (1878–1970) была секретарем Филиппа Моррелла во время войны, а после нее устроилась секретарем редактора N&A. Ее сестра не заменила Бернадетт Мерфи в «Hogarth Press».

147

Джулиан Моррелл (1906–1989) – дочь и единственный ребенок Филиппа и Оттолин.

148

Филипп Эдвард Моррелл (1870–1943) – либеральный политик, ЧП с 1906 по 1918 г. В 1902 году он женился на леди Оттолин Виолет Анне Кавендиш-Бентинк.

149

Роберт Гаторн-Харди (1902–1973) – британский поэт, прозаик, ботаник и садовод; выпускник Итона и Оксфорда; третий сын 3-го графа Крэнбрука. Он был близким другом, а впоследствии и редактором мемуаров леди Оттолин Моррелл.

150

Сильвия Нора Таунсенд Уорнер (1893–1978) – английская писательница, поэтесса и музыковед. Ужин проходил у Мейнарда Кейнса (Гордон-сквер 46), а Сильвия Уорнер как раз опубликовала свой первый сборник стихов «Шпалера».

151

Независимое издательство, существовавшее в Лондоне с 1855 по 1987 г.

152

Сидни Д. Леб (1876–1964) – биржевой маклер и ярый поклонник Вагнера. ВВ упоминала о нем и его «коллекции оперных фотографий» в письме Литтону Стрэйчи от 4 июня 1909 года (см. ВВ-П-I, № 492). В 1913 году он женился на Матильде (1881–1978) – дочери великого дирижера Ханса Рихтера.

153

См. 29 апреля и 14 сентября 1925 г.

154

Элизабет, принцесса Бибеско, Асквит (1897–1945) – светская львица, актриса и писательница, дочь Герберта Асквита, премьер-министра Великобритании, жена Антуана Бибеско, румынского принца и дипломата. К 1925 году она уже успела опубликовать четыре книги.

155

Вольфганг Амадей Моцарт (1756–1791) – выдающийся австрийский композитор. Квинтет Моцарта исполнялся в Эолиан-холле в четверг 4 июня.

156

Генри Герберт Асквит, 1-й граф Оксфорд и Асквит (1852–1928) – государственный деятель, премьер-министр Великобритании от Либеральной партии с 1908 по 1916 г.

157

Флора Макдональд Мэйр (1872–1932) – писательница, сестра Робина Мэйра. В мае 1924 года издательство «Hogarth Press» выпустило ее роман «Дочь пастора».

158

Кэтрин Лиф – единственная дочь Уолтера и Шарлотты Лиф (см. 9 апреля 1926 г.).

159

Вулфы провели выходные в Эссексе с Адрианом и Карин Стивен (см. Приложение 1) в их коттедже, который когда-то был постоялым двором.

160

Ирен Ноэль (1879–1956) – дочь и наследница Фрэнка Ноэля из Ахметаги, которого Стивены посетили во время их путешествия в Грецию в 1906 году. В 1915 году вышла замуж за Филиппа Бейкера и взяла двойную фамилию. Их сын Фрэнсис Ноэль-Бейкер родился в январе 1920 года. Еще до замужества Ирен и Дезмонда, по-видимому, связывали некоторые отношения (см. ВВ-Д-I, 27 января 1918 г.).

161

Филипп Ноэль-Бейкер (1889–1982) – выпускник Кингс-колледжа Кембриджа и атлет, участвовавший в трех олимпийских играх; британский пацифист и дипломат; лауреат Нобелевской премии мира (1959) за деятельность по стимулированию разоружения. После Первой мировой войны Филипп принимал активное участие в создании Лиги Наций, а с 1924 по 1929 г. являлся профессором международных отношений в Лондонском университете. Его политическая карьера в Лейбористской партии началась в 1924 году, а пять лет спустя он был избран ЧП Ковентри и работал личным парламентским секретарем министра иностранных дел Артура Хендерсона.

162

Молли Маккарти, см. Приложение 1.

163

Миссис Картрайт заменила Бернадетт Мерфи в июле и работала в «Hogarth Press» до 31 марта 1930 года.

164

Фрэнк Лоуренс («Питер») Лукас (1894–1967) – английский ученый-классик, выпускник Тринити-колледжа Кембриджа, член общества «Апостолов», литературовед, поэт, писатель, драматург, политический полемист. Его обучение в бакалавриате было прервано четырехлетней службой в армии, но по окончании учебы в 1920 году он получил должность в Кингс-колледже. В феврале 1921 года он женился на писательнице Э.К.Б. Джонс.

165

Эйлин Эдна Ле Пер Пауэр (1889–1940) – британский историк экономики и средневековья. В 1925 году она читала курс истории экономики в Лондонском университете.

166

Оливер Стрэйчи (1874–1960) – госслужащий, работавший шифровальщиком в Министерстве иностранных дел, брат Литтона. Одно время он надеялся стать музыкантом. Нол – уменьшительно-ласкательное от имен Олив, Оливия, Оливер.

167

Рэй Стрэйчи (1887–1940) – феминистка, политик, математик, инженер и писательница, борец за права женщин; старшая сестра Карин Стивен и жена Оливера Стрэйчи.

168

«Отвратительная вечеринка» проходила в доме Этель Сэндс (Вейл 15, Челси), который Оттолин ненадолго арендовала, чтобы вывести свою дочь Джулиан в свет. Вестибюль был оформлен русским мозаичистом Борисом фон Анрепом (1883–1969), чья вторая жена Хелен, урожденная Мейтланд (1885–1965), красивая и проницательная наполовину американка, получившая образование оперной певицы в Европе, тяготела к богемному кругу художника Огастеса Джона. Она вышла замуж за Анрепа в 1917 году и вскоре оставила его ради Роджера Фрая. ВВ упоминает эту свою необщительность на прошедшей вечеринке в двух письмах (см. ВВ-П-III, № 1560, 1561).

169

Уолтер Джеймс Редферн Тернер (1884–1946) – поэт и журналист. Он родился и получил образование в Австралии, путешествовал по Европе, а во время войны служил в артиллерии; его стихи были включены в третий том «Георгианской поэзии»). В 1920 году он был музыкальным критиком газеты «New Statesman», театральным – «London Mercury», а вскоре стал литературным редактором издания «Daily Herald».

170

Клиффорд Генри Бенн Китчин (1895–1967) – британский писатель. В апреле 1925 года Вулфы как раз выпустили его книгу «Развевающиеся вымпелы».

171

Эдвард Фитцджеральд Бренан (1894–1987) – британский писатель, который большую часть своей жизни провел в Испании. Отец готовил его к военной карьере, но Бренан увлекся книгами и поэзией, сбежав с другом в Китай. Однако он прослужил офицером всю Первую мировую войну, во время которой сдружился с Ральфом Партриджем, а затем и с Кэррингтон, которой он был одержим в течение многих лет. В 1920 году Бренан уехать жить один и писать в отдаленном районе Испании; Вулфы познакомились с ним в Тидмарше в мае 1922 года (см. его автобиографические работы: «Своя жизнь», «Личные записи: 1920–1972» и «К югу от Гренады»; в последней можно прочесть о визите Вулфов в 1923 году). В 1925 году он временно жил в Уилтшире, продолжая свой мучительный роман с Кэррингтон и свои литературные изыскания. Письмо Бренана Вирджинии о ее романах хранится в библиотеке университета Сассекса. ВВ действительно ответила ему (см. ВВ-П-III, № 1560).

172

Рецензия ВВ на перевод Артура Уэйли первого тома «Повести о Гэндзи» Мурасаки Сикибу, вышла в июньском номере «Vogue» 1925 года.

173

В своем обращении к обществу «Апостолов», действующим президентом которого он являлся, ЛВ упомянул случай в Кембридже, когда «все мы, кроме Голди, согласились, что пережили невероятные мучения, связанные с Обществом», и с учетом этого выбрал в качестве темы «связь между реальностью, счастьем и несчастьем».

174

Рецензия ВВ (под названием «Дэвид Копперфилд») на «Путешественника не по коммерческим делам», сборник литературных зарисовок и воспоминаний Чарльза Диккенса, вышла в N&A от 22 августа 1925 года.

175

«Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» – юмористический и самый известный роман Лоренса Стерна, опубликованный в девяти томах.

176

Кэтрин (Китти) Лашингтон (1867–1922). Ее родители были близкими друзьями семьи ВВ. В 1890 году она вышла замуж за Леопольда Макса (1864–1932) – политического писателя, владельца и редактора консервативной газеты «National Review». В какой-то степени Китти послужила прообразом для Клариссы Дэллоуэй.

177

Джонатан Свифт (1667–1745) – англо-ирландский писатель-сатирик, публицист, философ, поэт и общественный деятель, священник, декан собора Св. Патрика. Статья ВВ под названием «Свифтовский “Дневник для Стеллы”» вышла в ЛПТ от 24 сентября 1925 года.

178

Сэр Брюс Литтелтон Ричмонд (1871–1964) – журналист, редактор ЛПТ с его основания в 1902 году и до выхода на пенсию 35 лет спустя, самый верный покровитель ВВ. В 1913 году Брюс женился на Елене Рэтбоун, и с тех пор они жили в Кенсингтоне.

179

Один из старейших и наиболее респектабельных журналов США, основанный в 1857 году. Никаких статей ВВ в нем не появлялось до ноября 1927 года.

180

Мари-Анри Бейль (1783–1842) – французский писатель, один из основоположников психологического романа, публиковавший свои работы под псевдонимом Стендаль. Статья ВВ «Стендаль» выходила в N&A от 5 июля 1924 года.

181

Джон (Джек) Уоллер Хиллз (1867–1938) – выпускник Итона и Баллиол-колледжа Оксфорда, солиситор. В 1897 году он женился на сводной сестре ВВ Стелле Дакворт, которая скончалась три месяца спустя от перитонита. После этого Джек и Ванесса неосмотрительно влюбились друг в друга. Именно он побудил детей Стивен, собиравших жуков, всерьез увлечься лепидоптерологией (см. КБ-I); кроме того, Джек был заядлым рыбаком.

182

Вечеринка проходила в лондонском доме Роджера Фрая по адресу Далмени-авеню 9.

183

Кристабель (Крисси) Мэри Мелвилл Макнатен (1890–1974) – меценатка, жена 2-го барона Аберконуэя.

184

Подобные автобиографические откровения, которыми Джек Хиллз решил поделиться, можно найти в его книгах «Лето на испытании» (1924) и «Моя спортивная жизнь» (1936). Осиротевшие Ванесса и Вирджинии познакомились с его матерью, когда после смерти Стеллы в 1897 году они гостили в доме семьи Хиллз, в замке Корби, недалеко от Карлайла. Впечатления ВВ об этом периоде см. в книгах КБ-I и ВВ-Д-0 (1897 г.).

185

Завеса забвения приподнята в книге КБ-II, где подробно изложена хронология событий.

186

Ольга (Огги) Линн (1882–1961) – певица и преподавательница музыки. Эту сцену на вечеринке леди Коулфакс, состоявшейся, вероятно, 1 июля в Аргайл-хаусе, Ольга Линн, любимица публики, сама описывает в своих мемуарах «Огги» (1955); ее гнев был вызвал появлением Марго Асквит (леди Оксфорд), которая устроила такой переполох, что певице пришлось прервать выступление. ЛВ в своей автобиографии (см. ЛВ-IV) излагает несколько иную версию того же события.

187

Артур Джеймс Бальфур, 1-й граф Бальфур (1848–1930) – государственный деятель, премьер-министр Великобритании от консерваторов (1902–1905), министр иностранных дел (1916–1919) в коалиционном правительстве Ллойда Джорджа.

188

Сент-Джон (Джек) Хатчинсон (1884–1942) – выпускник Винчестерского колледжа (частная школа) и Магдален-колледжа Оксфорда, барристер, политик Либеральной партии, прогрессивный член Совета Лондонского графства в 1912–1916 гг., юрисконсульт Министерства реконструкции в 1918 году. В 1910 году он женился на Мэри, двоюродной сестре Литтона. Хатчинсоны были гораздо более модными, чем Вулфы, а в мире искусства они дружили как с авангардом, так и со старшим поколением – в частности, с Джорджем Муром (см. 29 апреля 1925 г.) и его друзьями из Нового английского художественного клуба.

189

Эдвард Чарльз Сэквилл-Уэст, 5-й барон Сэквилл (1901–1965) – выпускник Оксфорда, музыкальный критик и писатель; единственный сын и наследник 4-го барона Сэквилла; двоюродный брат Виты.

190

Джеймс Чинг (1900–1962) – пианист, композитор и преподаватель. В 1925 году он был еще начинающим классическим музыкантом, который планировал дать осенью три публичных концерта в Уигмор-холле.

191

Хью Скелтон Андерсон (см. 8 апреля 1925 г.) был гостем отеля «Cendrillon», когда там останавливались Вулфы. ВВ упоминает его в письме сестре (см. ВВ-П-III, № 1546).

192

«Calendar of Modern Letters» – британский литературный журнал, существовавший лишь с марта 1925 года по июль 1927 года. В июльском номере 1925 года Д.Ф. Холмс написал, что «несмотря на свой чистый и блестящий импрессионизм» роман «Миссис Дэллоуэй» «сентиментален по замыслу и фактуре и, соответственно, эстетически бесполезен».

193

Памфлет Джона Мейнарда Кейнса «Экономические последствия мистера Черчилля» был выпущен издательством «Hogarth Press» в июле 1925 года тиражом 7000 экземпляров.

194

Сэр Джордж Перегрин Янг, 4-й баронет (1872–1952) – писатель, дипломат и президент Кембриджского союза (студенческого дискуссионного клуба). Рыболовное хозяйство «Formosa» на Темзе недалеко от Кукхема, принадлежало Янгам, старым друзьям Стивенов.

195

Скромный в то время лондонский ресторан, располагавшийся на Шарлотт-стрит 30.

196

Энн Уоткинс была литературным агентом из Нью-Йорка.

197

Кэтрин (Кэ) Лэрд Кокс (1887–1938) – выпускница Ньюнем-колледжа Кембриджа. Добрая, надежная и авторитетная женщина, она была хорошим другом для Вулфов, особенно во время длительных периодов болезни ВВ. Смерть поэта Руперта Брука в 1915 году усилила боль Кэтрин от их неразрешенного любовного романа, но в 1918 году она вышла замуж за Уильяма Эдварда Арнольд-Форстера.

198

Генри Лэмб (1883–1960) – младший брат Уолтера Лэмба. В 1905 году он бросил изучение медицины и занялся живописью. До войны, во время которой Генри служил в Медицинской службе Вооруженных сил Великобритании и был официальным военным художником, ему покровительствовала Оттолин Моррелл, и в течение нескольких лет он был объектом симпатий Литтона Стрэйчи. В 1911–1912 гг. Генри, известный донжуан, добился любви Кэ Кокс, что вызвало приступ ревности у Руперта Брука и привело его к нервному срыву.

199

Этель Энн Присцилла Гренфелл, баронесса Десборо (1867–1952) – аристократка.

200

Не до конца ясно, что имеет в виду ВВ, поскольку эссе с таким названием было выпущено в 1924 году, а позже переработано и включено в сборник «Обыкновенный читатель». Возможно, она хотела расширить и дополнить его.

201

Роберт (Боб) Калверли Тревельян (1872–1951) – английский поэт и переводчик, выпускник Кембриджа и член общества «Апостолов»; старый друг Вулфов.

202

Джеффри Лэнгдон Кейнс (1887–1982) – хирург и библиограф, младший брат Мейнарда.

203

Мейнард Кейнс и Лидия Лопухова поженились в регистрационное бюро Сент-Панкрас (там же, где и Леонард с Вирджинией) 4 августа 1925 года.

204

Бонами Добри (1891–1974) – британский ученый и профессор литературы в Университете Лидса с 1936 по 1955 г. Вулфы публиковали статьи Добри в своей серии «Hogarth Essays», но не печатали никакие его романы до 1932 года.

205

Елена Элизабет Рэтбоун (1878–1964) – жена Брюса Ричмонда. В юности она принадлежала к светскому кругу Даквортов и Стивенов. Ею восхищался старший брат ВВ, Тоби.

206

См. ВВ-Д-II, 31 января 1920 г. Брат ЛВ Эдгар и его жена жили на Кастелло-авеню 7.

207

Эндрю Марвелл (1621–1678) – английский поэт, представитель классицизма.

208

Роберт Геррик (1591–1674) – английский поэт, ученик и друга Бена Джонсона.

209

Кленнелл Анструтер Уилкинсон (1883–1936) – журналист и автор популярных биографий; выпускник Кембриджа; друг, сокурсник и шурин Д.К. Сквайра, редактора «London Mercury». Сквайр и его приспешники внесли значительный и, по мнению ВВ, печальный вклад в общественную жизнь Родмелла.

210

В своем ответе (от 8 сентября; см. ВВ-П-III, № 1577) на просьбу Элиота, ошибочно датированном 3 сентября, ВВ пишет о необходимости переиздания «Бесплодной земли» (1923), выпущенной «Hogarth Press». 10 сентября в ЛПТ появилось объявление издательства «Faber & Gwyer» о предстоящей публикации сборника стихов Т.С. Элиота, «включающего распроданную “Бесплодную землю” и другие недоступные или ранее не опубликованные произведения». Параллель с Джеком Хатчинсоном и миссис Элиот осталась без объяснений.

211

Так ВВ и ЛВ называли мир журналистики и пропаганды, а также использовали это слово в качестве эквивалента «Груб-стрит» (пристанище литературных писак), но с намеком на социальную неполноценность.

212

Исторический район Лондона. О визите ВВ в Гринвич см. 27 марта 1926 года.

213

Кенвуд-хаус – резиденция Уильяма Мюррея, 1-го графа Мэнсфилда (1705–1793), расположенная в лондонском районе Хампстед на северо-западе Камдена. С 1928 года – общественный художественный музей.

214

Район Лондона, часть административного боро Хаунслоу.

215

Популярная сеть чайных комнат компании «Aerated Bread Company» (A.B.C.).

216

Джеральд Хью Тиритт-Уилсон, 14-й барон Бернерс (1883–1950) – британский композитор, художник и писатель, унаследовавший титул от своего дяди в 1918 году. ВВ познакомилась с ним в 1924 году.

217

«Высококлассный граммофон», производившийся фирмой «Alfred Graham & Co» их Южного Лондона. Примерно в это время ЛВ начал рецензировать грампластинки для N&A.

218

ВВ вышивала крестиком чехол для кресла по эскизу Ванессы Белл (см. ВВ-П-III, № 1576).

219

Герберт Эдвард Рид (1893–1968) – поэт, литературный и художественный критик, педагог, крупнейший организатор и авторитет художественной жизни Англии 1920-х − 1950-х годов. В 1925 году он работал помощником хранителя музея Виктории и Альберта.

220

Герберт Альберт Лоуренс Фишер (1865–1940) – двоюродный брат ВВ, историк, педагог и либеральный политик. В 1914 году он стал вице-канцлером Шеффилдского университета. В конце 1916 года премьер-министр Великобритании назначил его министром образования, и эту должность Герберт Фишер занимал вплоть до роспуска коалиционного правительства в октябре 1922 года. В 1925 году его назначили директором Нью-колледжа Оксфорда.

221

«Библиотека современных знаний домашнего университета» – серия научно-популярных книг первой половины XX века, состоявшая из более чем 200 томов.

222

В начале сентября Кейны отправились в Россию, чтобы Мейнард принял участие в праздновании 200-летия Академии наук в Ленинграде в качестве официального представителя Кембриджа. Кроме того, они навестили родителей Лидии. Свою реакцию на советский режим он изложил в трех статьях для N&A, выпущенных издательством «Hogarth Press» в виде брошюры под названием «Впечатление о советской России» в декабре 1925 года.

223

Поль Сезанн (1839–1906) – французский живописец-постимпрессионист.

224

Анри Эмиль Бенуа Матисс (1869–1954) – французский живописец, гравер и скульптор.

225

Михаил Иванович Калинин (1875–1946) – российский революционный, советский государственный и партийный деятель.

226

Григорий Евсеевич Зиновьев (1883–1936) – русский революционер, советский политический и государственный деятель, расстрелянный 25 августа 1936 года.

227

В конце лета 1924 года Литтон Стрэйчи, Кэррингтон и Ральф Партридж переехали из Тидмарша в Хэм-Спрей-хаус (Хангефорд). Осенью 1925 года Литтон остановился сначала в Чарльстоне, а затем у Кейнсов в Айфорде, откуда и приехал к Вулфам.

228

Дэвид (Банни) Гарнетт (1892–1981) – писатель и издатель, изначально учившийся на натуралиста. Он служил во Франции в квакерском отряде помощи, в 1917 году они с Дунканом Грантом жили на ферме Чарльстон и, будучи пацифистами, вместо военной службы работали на ферме Ньюхаус, занимаясь пчеловодством. Летом 1924 года он отказался от партнерства в книжном магазине, который открыл в 1919 году вместе с Фрэнсисом Бирреллом, чтобы посвятить себя писательству и сельской жизни. В 1925 году Банни выпустил третий роман «Возвращение моряка», а его второй, «Человек в зоологическом саду» вышел на год раньше. Дэвид был дважды женат, в том числе на дочери Ванессы Белл, Анжелике.

229

В 1923 году Вулфы опубликовали первую книгу Герберта Рида (см. 14 сентября 1925 г.) «Мутации феникса», а в октябре 1925 года выпустили «В уединении»; его первой книгой для «Faber & Gwyer» должен был стать сборник «Разум и романтизм. Очерки литературной критики» (1926).

230

Деревня и гражданский приход в Эссексе.

231

Операция была призвана облегчить глухоту Карин Стивен. Роман ее служанки Лотти (см. ВВ-П-III, №1590) также был неудачным.

232

Фрэнсис Элинор Рендел (1885–1942) – дочь старшей сестры Литтона, Элинор. Она изучала историю и экономику в Ньюнем-колледже Кембриджа и до 1912 года работала в Национальном союзе женских суфражистских обществ; затем она выучилась на врача и после военной службы в Румынии и на Балканах стала врачом общей практики в Лондоне. ВВ доктор Рендел начала лечить, когда Вулфы переехали на Тависток-сквер в 1924 году.

233

Маргарет (Мадж) Воган (1869–1925) – третья дочь писателя Джона Эддингтона Саймондса. В 1898 году она вышла замуж за кузена ВВ, Уильяма Вогана. Ее похоронили на кладбище Хайгейт 7 ноября после службы в часовне школы Рагби накануне. В юности ВВ почитала Мадж; она была первой женщиной, «пленившей ее сердце» (см. КБ-I).

234

В 1913 году Вита Сэквилл-Уэст вышла замуж за Гарольда Джорджа Николсона (см. Приложение 1), дипломата по профессии. С 1920 года он работал в Министерстве иностранных дел в Лондоне, а теперь был назначен советником британского посольства в Тегеране. Вита, испытывавшая ужас перед ограничениями и формальностями жизни дипломатов, осталась в Лонг-Барне, их загородном доме в Кенте, но присоединилась к мужу в Персии на два месяца весной 1926 года, а затем снова в 1927 году.

235

Жан Ипполит Маршан (1883–1940) – французский живописец, художник-монументалист, чьи работы были представлены на Второй выставке постимпрессионистов в Лондоне в 1912 году, где им очень восхищались. Он был приятелем супругов Равера.

236

Статья Э.М. Форстера «Романы Вирджинии Вулф» вышла апрельском номере «New Criterion» 1926 года.

237

ЛВ и Дэди Райландс планировали выпуск серии книг под названием «Лекции по литературе от “Hogarth Press”»; ВВ должна была внести свой вклад в виде тома о художественной литературе. Она несколько раз упоминает это в своем дневнике с настоящего момента по сентябрь 1928 года, а также в письмах 1927 года. Книга ВВ так и не вышла в серии, но в итоге была опубликована в виде трех статей под названием «Фазы художественной литературы» в нью-йоркском журнале «Bookman» в 1929 году.

238

Елизавета I (1533–1603) – королева Англии и Ирландии с 1558 года и до своей смерти.

239

Цитата из стихотворения Перси Шелли «Стансы, написанные в унынии вблизи Неаполя» (в пер. Вильгельма Левика).

240

В ответ на письмо Т.С. Элиота с просьбой писать для его нового журнала ВВ отправила ему свою статью «О болезни» 14 ноября. Открытка Элиота, из которой следует, что «он не в восторге», не сохранилась, но статья вышла в январском номере «New Criterion» 1926 года.

241

ЛВ был редактором ежемесячного издания «International Review» с момента его основания в 1919 году и до слияния с «Contemporary Review» в конце 1925 года.

242

Реджинальд (Ральф) Шерринг Партридж (1894–1960) – выпускник Оксфорда, дослужившийся во время войны до звания майора. Летом 1918 года он познакомился с Дорой Кэррингтон и с Литтоном. Любовь к Доре втянула Ральфа в очень тесный тройственный союз. С октября 1920 по март 1923 года Ральф работал в «Hogarth Press», но его характер и поведение были для Вулфов источником постоянного раздражения (см. ВВ-Д-II).

243

Кэтрин Мэнсфилд (1888–1923) – английская писательница родом из Новой Зеландии, умершая от туберкулеза. Узнав о смерти подруги, ВВ написала: «Затем, как это обычно бывает со мной, я начала видеть зрительные образы, один за другим, и во всех них Кэтрин надевала белый венок и покидала нас – призванная, достойная, избранная» (см. ВВ-Д-II, 16 января 1923 г.).

244

ЛВ был очень заинтересован тем, что он называл «странной психологией “глупцов”» – типа, описанного Толстым в автобиографии и изображенного Достоевским в «Идиоте». По мнению ЛВ, “глупцы” «абсурдны в обычной жизни и по меркам разумных практичных людей»; они «ужасно просты и в то же время катастрофически сложны» (см. ЛВ-I, ЛВ-III).

245

Роман Э.М. Форстера «Поездка в Индию» вышел в 1924 году, но ВВ не публиковала никаких комментариев к нему до ноября 1927 года.

246

Роберт Сеймур Бриджес (1844–1930) – английский поэт, а с 1913 года поэт-лауреат; давний друг Роджера Фрая. ВВ встретится с ним в Гарсингтоне в 1926 году (см. 1 июля 1926 г.).

247

Даниель Дефо (1660–1731) – английский писатель и публицист, известный главным образом как автор «Робинзона Крузо».

248

Эмили Джейн Бронте (1818–1848) – английская писательница и поэтесса, средняя из трех сестер Бронте, автор романа «Грозовой перевал» и ряда стихотворений.

249

Леди Кромер, Кэтрин (Кэти) Тинн (1865–1933) – первая жена Ивлина Бэринга, 1-го графа Кромера. ВВ знала Кэтрин и ее сестру Беатрису Тинн еще со времен Гайд-Парк-Гейт.

250

Ивлин Бэринг, 1-й граф Кромер (1841–1917) – политический деятель, британский администратор и генконсул в Египте.

251

Ивлин Бэринг (1903–1973) – сын леди Кромер, выпускник Кембриджа, а впоследствии губернатор Южной Родезии, Верховный комиссар по Южной Африке и губернатор Кении.

252

Этель Сэндс (1873–1962) – художница американского происхождения, которая с детства жила в Англии. Она училась в Париже, работала с художником Уолтером Сикертом и была одной из основательниц Лондонской группы художников.

253

ВВ поехала в гости к Вите Сэквилл-Уэст в Лонг-Барн 17 декабря; по мнению, Найджела Николсона – сына Гарольда и Виты, редактора писем ВВ, – это было «начало их любовного романа» (см. ВВ-П-III). ЛВ присоединился к ним днем 19 декабря, а на следующий день Вита отвезла их обоих обратно в Лондон.

254

Город в западной части графства Кент.

255

Чатсуорт-хаус – один из самых пышных «домов-сокровищниц» Англии, на протяжении столетий служивший главной резиденцией герцогов Девонширских из семейства Кавендишей.

256

У Виты и Гарольда было двое детей: Бенедикт (1914–1978) и Найджел (1917–2004).

257

Путешествие Виты из Каира в Персию в марте следующего года описано в ее книге «Пассажир в Тегеран», опубликованной издательством «Hogarth Press» в 1926 году. ВВ, вероятно, прочла стихотворение Виты «На озере», опубликованное через несколько дней в N&A от 26 декабря 1925 года.

258

Тем не менее Вулфы опубликовали книгу Мэри Хатчинсон «Осколки» в июне 1927 года.

259

Э.М. Форстер отправил ВВ на прочтение свою статью о ней (см. 27 ноября 1925 г.).

260

Улица в лондонском районе Камден, полная в то время магазинчиков и суеты.

261

Эссе ВВ «О болезни» вышло в январском номере журнала Т.С. Элиота «New Criterion».

262

Мари Киффер (а не Кейлер) и Клод Дравэн опубликовали свой перевод двух отрывков «Комнаты Джейкоба» в мартовском номере 1927 года парижского издания «La Revue nouvelle» и в «La Revue politique et littéraire» от 6 августа 1927 года.

263

Маргарет Этель Пай (1882–1960) – художница и скульптор, косвенно связанная с группой людей, которых ВВ называла «неоязычниками».

264

Эссе ВВ «О болезни» было перепечатано (под названием «Болезнь: неизведанные глубины») в апрельском номере 1926 года нью-йоркского издания «Forum».

265

ВВ была включена в состав генерального комитета Английской ассоциации (основанной в 1906 году для изучения и продвижения английского языка и литературы) 28 января 1926 года. Хотя нет никаких записей о том, что она когда-либо посещала собрания, ее имя постоянно появлялось в списках вплоть до 1934 года.

266

Ежемесячный литературный журнал, выходивший в Нью-Йорке с 1840 по 1929 г. В февральском номере «Dial» вышел позитивный и довольно подробный обзор первых шести книг серии «Hogarth Essays».

267

Имеется в виду Уильям Кори Белл (см. 19 апреля 1925 г.).

268

Джон Миддлтон Марри (1889–1957) – второй муж Кэтрин Мэнсфилд, писатель, журналист, редактор, литературный критик, ведущее светило в том мире журналистики и пропаганды, который ВВ назвала «преисподней». Статья Марри под названием «Возрождение классики» вышла в «Adelphi» от 9 февраля 1926 года. В ней он пишет: «“Комната Джейкоба” миссис Вулф и “Бесплодная земля” мистера Элиота – книги, очевидно, одного порядка. Обе провальные… Через 10 лет никто не возьмет на себя труд (и немалый) прочесть хотя бы одно из этих произведений, если только в их авторах не произойдет каких-то революционных изменений – некоего освобождения и обретения настоящей спонтанности, – которые заставят потомков изучать пройденный писателями путь».

269

ВВ ссылается на древнегреческие и древнеримские мифы: Семела была сожжена огнем своего возлюбленного, бога Юпитера; любовники Венера и Марс были пойманы в сеть ревнивым мужем Вулканом и выставлены на посмешище созванным богам.

270

Рэймонд Мортимер собирался отправиться в Тегеран, чтобы присоединиться к Николсонам; Вита планировала вернуться в Англию 10 мая.

271

Рут Мэннинг-Сандерс (1886–1988) – английская поэтесса и писательница, известная серией детских книг, для которых она собирала и пересказывала сказки со всего мира. Вторая брошюра ее стихов была выпущена издательством «Hogarth Press» в июне 1926 года.

272

Дама Эмили Роза Маколей (1881–1958) – английская писательница, награжденная Орденом Британском империи.

273

Иоло Анейрин Уильямс (1890–1962) – английский писатель, журналист (литературный корреспондент «London Mercury» с 1920 по 1939 год) и политик Либеральной партии.

274

Сэр Джон Коллингс Сквайр (1884–1958) – писатель и поэт, наиболее известный как редактор литературного журнала «London Mercury» в послевоенный период, а также редактор и рецензент издания «New Statesman». У Сквайра был псевдоним «Solomon Eagle» (Eagle в пер. с англ. значит «орел»). Любопытно, что Дезмонд Маккарти, сменивший его на посту редактора, писал под псевдонимом «Affable Hawk» (в пер. с англ.: «Приветливый Ястреб»).

275

Район на западе Лондона.

276

Роза Маколей училась в Сомервиль-колледже Оксфорда, но ее отец Джордж, был выпускником Кембриджа и последние 10 лет своей жизни читал там лекции по английскому языку. Ее статья «Новый Лондон с 1914 года» вышла в «New York Times» в мае 1926 года.

277

Отец Гвен и четверо его братьев были сыновьями Чарльза Дарвина.

278

Джулия Принцеп Стивен, урожденная Джексон (1846–1895), – известная своей красотой и филантропией вторая жена Лесли Стивена, мать Вирджинии, Ванессы, Адриана и Тоби.

279

Один и королевских парков Лондона, разбитый в 1811 году между Вестминстером и Камденом. Речь идет о тех животных, которых публика могла видеть из парка через ограду, не платя за вход в зоопарк.

280

Беатриса (1858–1943) и ее муж Сидни Джеймс Вебб (1859–1947) – социальные реформаторы, столпы Фабианского общества, основатели Лондонской школы экономики и еженедельника «New Statesman». Книга Беатрисы «Мое ученичество», состоящая из выдержек из ее дневника с 1868 года до момента замужества в 1892 году и связующих, пояснительных отрывков, вышла в начале 1926 года.

281

ВВ перечитывала свой собственный дневник за 1923 год.

282

Эпикурейство – философское учение, исходящее из идей Эпикура. Согласно ему, высшим благом считается наслаждение жизнью, которое подразумевает отсутствие физической боли и тревог, а также избавление от страха перед смертью и богами.

283

ВВ ужинала с Клайвом Беллом 25 февраля. Лорд Бернерс подробно рассказывает обо всем, что упоминает ВВ, в своей автобиографической книге «Первое детство» (1934).

284

Игорь Федорович Стравинский (1882–1971) – русский композитор.

285

Одновременное сочетание двух или более самостоятельных мелодических голосов.

286

Сэр Дональд Фрэнсис Тови (1875–1940) – английский музыковед, композитор, пианист, дирижер и педагог. С 1914 года он преподавал в Эдинбургском университете.

287

Эдвард Говард Марш (1872–1953) – британский переводчик, меценат, госслужащий, личный секретарь Уинстона Черчилля. Он был известным покровителем художников и поэтов, а также редактором пяти томов «Георгианской поэзии» (серия антологий, в которой представлены произведения английской поэтической школы, сформировавшейся в первые годы правления короля Георга V).

288

См. ВВ-П-III, № 1622.

289

Альберт Герберт Сидни Вулф (1879–1950) – старший брат Леонарда, биржевой брокер.

290

Альфреда (Фреда) Мейджор – жена Герберта. Вулфы ездили к ним в деревню Кукхем-Дин в воскресенье 28 февраля.

291

Неизвестно, о ком или о чем идет речь. Возможно, ВВ имеет в виду какую-то статую.

292

Город в районе Марлоу на юге английского графства Бакингемшир.

293

Анна Стюарт (1665–1714) – королева Англии, Шотландии и Ирландии с 1702 года.

294

Рэймонд Мортимер жил на Эндсли-плейс 6, между Гордон- и Тависток-сквер.

295

Книга леди Энн Теккерей Ричи (см. 25 июля 1926 г.), опубликованная 1873 году.

296

Первый роман Ф.Л. Лукаса (см. 14 июня 1925 г.) «Река течет» был выпущен издательством «Hogarth Press» в октябре 1926 года. Написанный в форме дневника, он, согласно рецензии в ЛПТ от 14 октября 1926 года, выдает «неопытность, которая не была столь очевидна в критике автора», но проливает «небезынтересный свет на Кембридж».

297

Уолтер Джон Де Ла Мар (1873–1956) – английский поэт, писатель и романист, наиболее известный работами в жанрах фантастики и детской литературы.

298

Т.С. Элиот прочел восемь лекций на тему «Метафизическая поэзия XVII века» в Тринити-колледже с 26 января по 9 марта 1926 года. (Они были опубликованы в виде книги только в 1990-х.) По словам Лукаса, лекции Элиота, который ему не нравился, произвели на Кембридж ужасное впечатление.

299

Артур Ли Болланд Эштон (1897–1983) – британский историк искусства, сотрудник, а с 1945 года директор Музея Виктории и Альберта.

300

Джеймс Джойс (1882–1941) – ирландский писатель и поэт, представитель модернизма.

301

На передовице ЛПТ от 4 марта 1926 года, в статье под названием «Английская проза», обсуждался «Оксфордский сборник английской прозы» (1925) под редакцией Артура Квиллер-Коуча. Цитаты, которые упоминает ВВ, были взяты из ее собственной «Миссис Дэллоуэй», из «Улисса» Джеймса Джойса и из «Королевы Виктории» Литтона Стрэйчи – единственного, кто был представлен в сборнике.

302

Перси Лаббок (1879–1965) – историк, эссеист, биограф и критик, выпускник Кингс-колледжа Кембриджа.

303

Питер Лукас оказался прав: Дэди Райландс получил стипендию Кингс-колледжа Кембриджа только в марте 1927 года.

304

Джордж Огастес Мур (см. 29 апреля 1925 г.) был другом Хатчинсонов, а ВВ, по-видимому, встретилась с ним впервые. Взгляды Мура на Томаса Харди и Энн Бронте, о которых далее идет речь, подробно изложены в его книге «Беседы на Эбери-стрит» (1924).

305

Генри Джеймс (1843–1916) – американский писатель, постоянно живший в Англии почти 40 лет, а за год до смерти принявший британское подданство.

306

Роман Джорджа Огастеса Мура, опубликованный в 1894 году.

307

«Тэсс из рода д’Эрбервиллей: чистая женщина, правдиво изображенная» – роман (1891) Томаса Харди.

308

Лев Николаевич Толстой (1828–1910) – один из наиболее известных русских писателей и мыслителей. Далее в тексте упоминается его роман «Война и мир».

309

Энн Бронте (1820–1849) – английская писательница и поэтесса, младшая из трех сестер; автор двух романов и ряда стихотворений.

310

Джозеф Конрад (1857–1924) – английский писатель польского происхождения, мастер морского романа.

311

Лорд Айвор Чарльз Спенсер-Черчилль (1898–1956) – младший сын 9-го герцога Мальборо и его первой жены Консуэло Вандербильт. Незаинтересованный в государственных делах, он посвятил свою жизнь изучению искусства и коллекционированию французской импрессионистской и постимпрессионистской живописи.

312

Герберт Фрэнк (Адриан) Бишоп (1898–1942) – ирландец, выпускник Итона и Кингс-колледжа Кембриджа, где он проявил себя как ученый, юморист и актер. После учебы он жил за границей, в Вене, Персии, Германии и Италии, где писал и преподавал до 1935 года.

313

Альберт Эйнштейн (1879–1955) – физик-теоретик, автор теории относительности, лауреат Нобелевской премии по физике (1921), общественный деятель-гуманист.

314

Томас Лав Пикок (1785–1866) – английский писатель-сатирик и поэт.

315

Филипп Сидни Вулф (1889–1965) – младший из пяти братьев ЛВ, служивший вместе с Сесилом, следующим по возрасту, в Королевском гусарском полку во время Первой мировой войны. Филипп был ранен, а его брат убит одним и тем же снарядом в битве при Камбре в ноябре 1917 года. Филипп вернулся из Индии, куда уехал в марте, и занял пост управляющего имением (Уоддесдон) Джеймса де Ротшильда, который был женат на кузине Вулфов.

316

Марджори («Бэбс») Лоундс – жена Филиппа Вулфа с 1922 года.

317

Чарльз Спенсер Чаплин (1889–1977) – американский и английский актер, кинорежиссер, сценарист, композитор, продюсер и монтажер, универсальный мастер кинематографа, создатель одного из самых знаменитых образов мирового кино – образа бродяги Чарли.

318

Эсме Говард (1863–1939) – британский дипломат, посол Великобритании в США.

319

Джон Калвин Кулидж-младший (1872–1933) – 30-й президент США от республиканцев.

320

Дуглас Элтон Томас Ульман Фэрбенкс-старший (1883–1939) – американский актер; одна из крупнейших звезд эпохи немого кино; основатель и первый президент Американской академии киноискусства.

321

Питер Энтони Коулфакс (1903–1979) – один из двух сыновей леди Коулфакс.

322

Небольшая узкая улица в нижней части Манхэттена в Нью-Йорке.

323

Хьюберт Дуглас Хендерсон (1890–1952) – выпускник Оксфорда, преподаватель экономики в Кембридже, редактор реформированной газеты «Nation & Athenaeum». В 1915 году он женился на Фейт Багеналь (см. 11 мая 1926 г.).

324

Мейнард Кейнс («Шеф») и Хьюберт Хендерсон отговорили ЛВ от намерения уйти с поста литературного редактора N&A – эту должность он занял в конце апреля 1923 года и оставил лишь в конце 1930 года.

325

Лондонское издательство, основанное Уильямом Генри Хайнеманном (1863–1920) – английским издателем еврейского происхождения.

326

«Jonathan Cape» – издательство, основанное в 1921 году Гербертом Джонатаном Кейпом (1879–1960), который возглавлял его до конца своей жизни.

327

Лондонская школа экономики и политических наук, основанная в 1895 году с целью «улучшения общества» Сидни и Беатрисой Вебб (см. 27 февраля 1926 г.). Один из самых престижных университетов мира.

328

Роберт Уилсон Линд (1879–1949) – ирландский писатель, журналист и литературный эссеист, с 1912 года редактор газеты «Daily News» и постоянный автор нескольких еженедельных журналов. Сильвия Линд (1888–1952) – его жена; поэтесса, эссеистка и писательница.

329

Джеральд Гоулд (1885–1936) – английский писатель, журналист и рецензент, эссеист и поэт. Барбара Бодичон Айртон-Гулд (1886–1950) – его жена; суфражистка и лейбористка; ЧП с 1945 по 1950 г. В 1920-х она была сотрудницей издания «Daily Herald».

330

Джеральд О’Донован (1871–1942) – ирландский писатель. Сначала он был католическим священником в графстве Голуэй, затем ушел в отставку, путешествовал, женился, публиковал романы и встретил Розу Маколей, когда они оба работали в Министерстве информации в конце войны. Их последующий тайный роман продолжался до самой его смерти.

331

Британская литературная премия, основанная в 1919 году.

332

Джон Мейсфилд (1878–1967) – английский поэт, писатель и журналист.

333

Джеффри Чосер (1345–1400) – средневековый английский поэт.

334

Уильям Александр Джерхарди (1895–1977) – английский писатель, родившийся в Петербурге, прославившийся романом «Полиглоты» о Гражданской войне в России и монографией о творчестве Чехова.

335

Антон Павлович Чехов (1860–1904) – русский писатель, драматург, публицист, врач.

336

Роджер Пакман Хинкс (1903–1963) – выпускник Вестминстерской школы и Тринити-колледжа Кембриджа. Он провел год в Британской школе в Риме, а в 1926 году был назначен помощником хранителя отдела греческих и римских древностей Британского музея (главного историко-археологического музея Англии и одного из крупнейших музеев мира).

337

Уолтер Ричард Сикерт (1860–1942) – великий английский художник переходного периода между импрессионизмом и модернизмом, отличавшийся эксцентричным характером. После смерти второй жены в 1920 году Сикерт страдал от депрессии и жил один в студии на Фицрой-стрит 15. Однако в 1924 году его избрали членом Королевской Академии художеств, чему Сикерт был очень рад, и в 1926 году он собирался жениться в третий раз.

338

«Philcox Bros Ltd» – строительная фирма, основанная в 1919 году и занимавшаяся перепланировкой Монкс-хауса. В то время их офис находился на Хай-стрит 155 в Льюисе.

339

Николай Андреевич Римский-Корсаков (1844–1908) – русский композитор, педагог, дирижер, общественный деятель, музыкальный критик, член «Могучей кучки». Концертное исполнение его оперы «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» должно было состояться в Королевском оперном театре Ковент-Гарден 30 марта.

340

Кристофер Рен (1632–1723) – английский архитектор и математик, который перестроил центр Лондона после Великого пожара 1666 года.

341

Джон Франклин (1786–1847) – английский мореплаватель, исследователь Арктики. Реликвии его последней экспедиции были выставлены в Военно-морском музее, который в 1926 году располагался в Королевском военно-морском колледже (бывшем госпитале).

342

Горацио Нельсон (1758–1805) – командующий британским флотом, смертельно раненый в Трафальгарском морском сражении (Трафальгар – мыс на испанском берегу). Вещи Нельсона были выставлены в том же музее, в Расписном зале.

343

Сэр Томас Мастермен Харди (1769–1839) – вице-адмирал Королевского ВМФ Великобритании. «Поцелуй меня, Харди», «Слава Богу, я выполнил свой долг», «Якорь, якорь» (сражение проходило во время шторма) – последние, по разным версиям, слова адмирала Нельсона.

344

Саксон (см. Приложение 1) хотел сделать из дневника своего прадеда (см. 20 мая 1926 г.) книгу и опубликовать ее в «Hogarth Press», но этого так и не произошло.

345

Стивен (Томми) Томлин (1901–1937) – младший сын судьи Высокого суда Томаса Томлина. Стивен бросил изучение права в Оксфорде, чтобы стать скульптором. Человек исключительного обаяния, юмора и сочувствия, он подружился с Банни Гарнеттом и с его друзьями из Блумсбери (см. автобиографию Дэвида Гарнетта «Знакомые лица»). ВВ познакомилась с ним в 1924 году и написала: «Есть, например, маленькое существо, напоминающее дрозда, по фамилии Томлин, и он хочет вылепить меня» (см. ВВ-Д-II, 21 декабря 1924 г.).

346

Вулфы пили чай с Лифами в здании Сассекс-Плейс в Риджентс-парке. Уолтер Лиф (1852–1927) – английский банкир; выпускник Кембриджа, член общества «Апостолов». В 1894 году он женился на Шарлотте (Лотте) Мэри (1867–1937) – второй дочери Джона Эддингтона Саймондса и сестре Мадж Воган (см. 27 ноября 1925 г.). Чарльз и Кэтрин (Китти), выпускница Ньюнем-колледжа Кембриджа, – дети Уолтера и Шарлотты Лиф.

347

Город в графстве Хартфордшир, к северо-западу от Лондона.

348

Деревня и гражданский приход в графстве Дорсет.

349

ВВ читала книгу Беатрисы Вебб «Мое ученичество» и, судя по всему, ссылается на третью главу «Выбор ремесла: религия человечества».

350

Сэр Уолтер Александр Рэлей (1861–1922) – ученый, поэт и писатель, профессор английской литературы в Оксфорде, а также наиболее влиятельная фигура в интеллектуальном развитии Литтона Стрэйчи до его поступления в Кембридж. Рецензия ВВ (под названием «Уолтер Рэлей») на двухтомник «Письма сэра Уолтера Рэлея» (1926) под редакцией леди Рэлей вышла в майском номере «Vogue» 1926 года.

351

Исполняя сыновий долг, ЛВ заехал вместе с матерью к своему брату Гарольду в Стейнсе, а затем отвез ее к другому брату, Гарольду, в Кукхем.

352

Город в графстве Дорсет, популярный среди англичан курорт на берегу Ла-Манша.

353

Район в центральной части южной Англии, расположенный на границе графств Дорсет, Хэмпшир и Уилтшир.

354

Город и гражданский приход в графстве Дорсет.

355

Прибрежный город и гражданский приход в графстве Дорсет.

356

Эквивалент проректора в российских вузах. Место провоста Кингс-колледжа освободилось в связи со смертью 7 апреля сэра Уолтера Дарнфорда. В итоге эту должность получил А.И. Брук, профессор богословия.

357

Клайв вернулся из Парижа, а Несса собиралась отправиться в Венецию вместе с Дунканом Грантом и Ангусом Дэвидсоном.

358

Фрэнсис Кэтрин Маршалл (1900–2004) – английская писательница, выпускница Бедалеса (школа в Хэмпшире) и Ньюнем-колледжа Кембриджа; жена Ральфа Партриджа после смерти Кэррингтон в 1932 году. В 1926 году Фрэнсис работала в книжном магазине «Birrell & Garnett». В течение недели Ральф жил с ней на Гордон-сквер 41, а на выходные возвращался в Хэм-Спрей-хаус, к Литтону Стрэйчи и жене.

359

Инес Дженкинс, урожденная Фергюсон (1895–?), – выпускница Оксфорда, генеральный секретарь Национальной федерации женских институтов (1919–1929). В конце войны у нее был роман с Оливером Стрэйчи, а в 1923 году Инес вышла замуж за другого человека.

360

Всеобщая забастовка, длившаяся 10 дней, с 4 по 13 мая. В конце июня 1925 года владельцы шахт объявили о намерении сократить заработную плату шахтеров и увеличить рабочее время с семи до восьми часов. В случае несогласия с требованиями предприниматели обещали в ночь на 1 августа объявить локаут. Правительство посчитало необходимым вмешаться в конфликт и 31 июля приняло решение предоставить шахтовладельцам крупную субсидию, что позволило поддерживать заработную плату на прежнем уровне до конца апреля 1926 года. В середине апреля владельцы шахт заявили о готовности прибегнуть к локауту 1 мая, если шахтеры не согласятся на порайонное заключение договоров о заработной плате, введение 8-часового рабочего дня и снижение заработной платы. 30 апреля правительство объявило о введении в стране чрезвычайного положения с 1 мая, что ставило вне закона любые забастовки и позволяло властям в случае необходимости использовать войска. Но 1 мая конференция исполкомов профсоюзов приняла решение о проведении общенациональной забастовки в поддержку шахтеров.

361

Крупная улица в центре Лондона.

362

Британская ежедневная газета, выходившая в Лондоне с 1912 по 1964 г. Никаких статей авторства ЛВ в это время не выходило.

363

Правительственная газета, выходившая в период забастовки под руководством Уинстона Черчилля.

364

Издание N&A не выходило до 15 мая, однако специальный номер, посвященный забастовке и состоявший из «симпозиума мнений» Мейнарда Кейнса, Гилберта Мюррея, Рэмзи Мюира и др., был подготовлен к публикации, но так и не выпущен (см. N&A от 15 мая, а также ВВ-П-III, № 1635).

365

Эдуард VIII (1894–1972) – король Великобритании, Ирландии и Британских заморских доминионов, император Индии на протяжении десяти месяцев: с 20 января по 11 декабря 1936 года. Принцем Уэльским он был с 6 мая 1910 года по 20 января 1936 года, а после отречения от престола стал герцогом Виндзорским.

366

Имеется в виду усеченная версия газеты, где все важные новости изложены тезисно.

367

Квартал в центральном Лондоне, к востоку от Гайд-парка.

368

Имеется в виду красный флаг – символ революционной борьбы, левого движения, социализма и коммунизма.

369

Джеймс Генри Томас (1874–1949) – железнодорожник, профсоюзный деятель и лейбористский политик, вовлеченный в скандал из-за утечки бюджетных денег.

370

Сэр Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль (1874–1965) – государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании в 1940–1945 и 1951–1955 гг., военнослужащий запаса, журналист, писатель, художник, почетный член Британской академии и лауреат Нобелевской премии по литературе (1953). В 1926 году он занимал пост Канцлера казначейства Великобритании.

371

Стэнли Болдуин (1867–1947) – британский политик-консерватор, трижды премьер-министр Великобритании в 1923–1924, 1924–1929 и 1935–1937 гг.

372

Сэр Питер Кортни Кеннелл (1905–1993) – английский биограф, историк литературы, редактор, эссеист, поэт и критик, ставший протеже Эдварда Марша и Ситуэллов. В 1925 году он был отчислен из Баллиол-колледжа Оксфорда, а после встречи с Вулфами действительно получил работу рецензента у Дезмонда Маккарти в «New Statesman».

373

Улица в центре Лондона.

374

Уильям Берчелл Притчард (?–1940) был старшим партнером фирмы солиситоров «Dollman & Pritchard», занимавшей первые два этажа дома Вулфов на Тависток-сквер 52. «Старая мисс Притчард» – его сестра, исполнявшая обязанности старшего клерка.

375

Район в южной части Лондона.

376

Роуз Талбот (позже миссис Шрагер) и миссис Браун работали клерками в офисе «Dollman & Pritchard».

377

Старое название члена консервативной партии в Англии.

378

Виола Три (1884–1938) – актриса, певица, драматург и писательница; старшая из трех дочерей великого актера сэра Герберта Бирбома Три. Ожидаемый успех ее мемуаров «Воздушные замки. История моих певческих дней», выпущенных издательством «Hogarth Press» в апреле 1926 года, не случился из-за всеобщей забастовки.

379

Район в Ист-Энде Лондона.

380

Имеется в виду спонсировавшийся газетным издательством книжный клуб «Times», который представлял собой несколько читальных залов в центре Лондона (Уигмор-стрит 42), где подписчики могли брать, читать и покупать книги.

381

Для поддержания порядка во время короткой, но ожесточенной забастовки угольщиков в Рурском регионе Германии в марте 1912 года использовались войска. Против отдельных бастующих было выдвинуто более 1500 обвинений, и значительная часть из них привела к тюремным срокам. Реакция усилилась, и в течение всего оставшегося года немецкие власти выступали против так называемого «красно-золотого интернационала» социалистов и евреев, а также проводили политику, враждебную организованной рабочей силе и, в частности, праву на пикетирование.

382

Уильям Питт-младший (1759–1806) – второй сын Уильяма Питта-старшего. На протяжении в общей сложности почти 20 лет он был премьер-министром Великобритании.

383

Уильям Питт-старший, 1-й граф Чатам (1708–1778) – британский государственный деятель, закончивший свою карьеру премьер-министром Великобритании.

384

Петиция с призывом к правительству «немедленно возобновить переговоры в соответствии с предложениями архиепископа…». ЛВ взял на себя организацию сбора подписей писателей и художников, c чем ему помогла группа активных молодых людей с велосипедами (см. ЛВ-IV).

385

Рэндалл Томас Дэвидсон (1848–1930) – 96-й архиепископ Кентерберийский. 9 мая по радио транслировали проповедь, в которой он цитировал Послание к Ефесянам (4:1): «…коль вы призваны Богом, так живите достойно, в согласии с вашим высоким призванием…».

386

Эдвард Грей, 1-й виконт Фаллодона (1862–1933) – либеральный государственный деятель и первое лицо британской внешней политики во время Первой мировой войны. Его речь также транслировали по радио в воскресенье вечером; в ней он призывал общественность помочь правительству, чтобы переговоры велись свободно, а не под давлением.

387

Руфус Дэниел Айзекс, 1-й маркиз Рединг (1860–1935) – британский юрист и государственный деятель. Он как раз только вернулся из Индии, где был генерал-губернатором.

388

У Г.Г. Асквита (см. 5 июня 1925 г.), по-прежнему лидера Либеральной партии, был дом (Уорф) на Темзе в деревне Саттон-Кортни, недалеко от Оксфорда.

389

Леди Уимборн, урожденная Элис Гросвенор (1880–1948), – жена Айвора Черчилля Геста (1-го виконта Уимборна). Подробный рассказ об ее участии в закулисных переговорах можно найти в третьей главе «Всеобщая забастовка» книги Осберта Ситуэлла «Смех в соседней комнате» (четвертый том его автобиографии «Левая рука, правая рука»).

390

Эдвард Хью Джон Нил Далтон (1887–1962) – экономист и политик-лейборист, выпускник Итона и Кингс-колледжа Кембриджа; в 1926 году он был ЧП от Пекхэма. Независимо от того, получил ли Далтон статью ЛВ вовремя, его единственное заявление перед Палатой общин 10 мая было следующим: «Заявление главы государственной церкви». Это восклицание он адресовал Уинстону Черчиллю, который пытался объяснить, почему мнение архиепископа Кентерберийского и других ведущих церковных деятелей о том, как урегулировать забастовку, не было опубликовано в правительственной «British Gazette».

391

Улица в центре Лондона; нарицательное обозначение британского правительства.

392

Джордж Пибоди Гуч (1873–1968) – английский историк, политик и журналист; редактор журнала «Contemporary Review», для которого ЛВ регулярно писал в 1920–1922 гг.

393

Католический журнал, выходивший в 1836–1969 гг. Молли Маккарти собирала материалы для своего сборника очерков «Борьба с Фитцджеральдом и другие статьи» (1930).

394

Джон Сент-Лоу Стрэйчи (1860–1927) – двоюродный брат Джеймса и Литтона, влиятельный владелец и редактор юнионистского еженедельника «Spectator» с 1898 по 1925 г.

395

Джон Голсуорси (1867–1933) – английский прозаик и драматург, автор цикла «Сага о Форсайтах», лауреат Нобелевской премии по литературе (1932). С 1918 года и до самой смерти он жил в Хампстеде. Согласно ЛВ (см. ЛВ-IV), Голсуорси был единственным, кто отказался подписать его петицию.

396

Томас де Квинси (1785–1859) – английский писатель, эссеист, автор знаменитой автобиографической книги «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум» (1822) о его склонности к наркотикам и алкоголю. Статья ВВ о де Квинси под названием «Страстная проза» вышла в ЛПТ от 16 сентября 1926 года.

397

6 мая сэр Джон Саймон, либеральный ЧП и бывший генеральный прокурор, заявил в Палате общин, что решение Генерального совета Британского конгресса тред-юнионов (профсоюзного центра) о проведении всеобщей забастовки было незаконным. Специальный выпуск N&A о забастовке, подготовленный в публикации, был отозван; он вышел в очень усеченном виде только 15 мая.

398

Хотя Риджентс-парк был под контролем правительства и закрыт, зоопарк продолжал работать, и в воскресенье днем его посетил премьер-министр.

399

Маргарет Хаттерсли Булли (1882–1960) арендовала жилье в Блумсбери на Тавинтон-стрит 19, возле книжного магазина «Birrell & Garnett». Находясь под сильным влиянием Роджера Фрая, она написала несколько книг об искусстве.

400

Уильям Мартин Конуэй, 1-й барон Конуэй из Аллингтона (1856–1937) – альпинист, арт-критик, историк искусства, коллекционер и политик-консерватор.

401

Ричард Фердинанд Кан, барон Кан Хампстедский (1905–1989) – английский экономист, известный как член кембриджского кружка Кейнса, в том числе благодаря концепции «макроэкономического мультипликатора», сформулированной в 1931 году и послужившей основой для мультипликатора инвестиций Кейнса.

402

Днем 10 мая товарный поезд врезался в заднюю часть остановившегося в городе Бишопс-Стортфорд пассажирского поезда, который следовал по маршруту Кембридж-Лондон. В итоге два вагона сошли с рельсов, один человек погиб, а другой получил перелом ноги.

403

По-видимому, один из основателей «Billing & Sons Ltd» – издательства, выпустившего в апреле 1926 года книгу Филиппа Ноэля-Бейкера «Разоружение».

404

Мистер Макдермотт был владельцем небольшого независимого издательства «Prompt Press», находившегося по соседству с Вулфами в Ричмонде. Он консультировал ЛВ по поводу открытия «Hogarth Press» и в 1921 году напечатал книгу ВВ «Понедельник ли, вторник» – настолько плохо, что Вулфы к нему больше не обращались.

405

Библиотека, располагавшаяся в районе Мэйфэйр по адресу Маунт-стрит 90 и в основном посвященная художественной литературе. ВВ записалась в нее в 1915 году.

406

Фейт Марион Джейн Хендерсон (1889–1979) – старшая сестра Николаса Багеналя (см. 10 сентября 1928 г.), выпускница Ньюнем-колледжа Кембриджа, жена кембриджского профессора экономики Хьюберта Хендерсона, редактора N&A.

407

Фирма «Bartholomew & Fletcher», офисы которой находились на Тоттенхэм-Корт-роуд 217–219, занималась изготовлением, обивкой и декорированием мебели.

408

Британский конгресс тред-юнионов – профсоюзный центр Великобритании. 12 мая Генеральный совет БКТ принял решение прекратить всеобщую забастовку и возобновить переговоры с правительством, но поручил аффилированным профсоюзам выпустить инструкции для своих членов.

409

Общего возобновления работы после решения Генерального совета БКТ прекратить забастовку не произошло. Кабинет министров отказался возобновить переговоры о зарплате шахтеров, пока все бастующие не вернутся на работу; шахтеры отказались участвовать в переговорах с правительством; БКТ выпустил меморандум, в котором говорилось, что он больше не поддерживает шахтеров; шахтеры отвергли меморандум. Железнодорожные профсоюзы решили продолжать забастовку до тех пор, пока работодатели не предоставят удовлетворительных гарантий относительно условий труда; железнодорожные компании посчитали, что их работники нарушили соглашения, и настаивали на заключении новых.

410

Джанет Мария Воган (1899–1993) – дочь Мадж (см. 27 ноября 1925 г.), физиолог и ученый. В 1926 году она заканчивала свое медицинское образование и активно участвовала в сборе подписей под петицией ЛВ.

411

Эмма («Жаба») Воган (1874–1960) – двоюродная сестра ВВ, младший ребенок Аделины (тети ВВ) и Генри Хелфорда Вогана; тетя Джанет.

412

Миссис Янг шила более роскошные (не повседневные) платья для ВВ и ее сестер, когда те были юными леди и жили в Кенсингтоне.

413

Джон Генри Монтегю Меннерс, 9-й герцог Ратленд (1886–1940) – британский пэр и эксперт по средневековому искусству. В 1916 году он женился на Кэтлин Теннант. Сама Виола Три вышла замуж еще в 1912 году за театрального критика Алана Парсонса.

414

Сэр Герберт Бирбом Три (1852–1917) – актер, режиссер, театральный педагог и импресарио. Он скоропостижно скончался после операции на разорванном сухожилии ноги.

415

Вита Сэквилл-Уэст, вернувшаяся из Персии 16 мая, закончила, но еще не опубликовала свою длинную поэму «Земля», над которой она работала с 1923 года.

416

Шэрон Тернер (1768–1847) – английский историк, прадед Саксона Сидни-Тернера.

417

Сэр Джордж Герберт Дакворт (1868–1934) – госслужащий, выпускник Итона и Тринити-колледжа Кембриджа, старший сводный брат ВВ. В 1904 году он женился на леди Маргарет Герберт (1870–1958), затем стал секретарем Королевской комиссии по историческим монументам, а во время Первой мировой войны был переведен в Министерство боеприпасов. Позже обе сестры, Ванесса Белл и Вирджиния Вулф, обвинили двух своих сводных братьев Даквортов (Джорджа и Джеральда) в сексуальном насилии над ними в течение многих лет в детстве и юности.

418

Леди Артур Рассел (1836–1910) – дальняя родственница матери ВВ. Джордж Дакворт был недолго помолвлен с ее дочерью Флорой (см. КБ-I). Леди Рассел жила на Одли-сквер 2, позади Парк-лэйн. ВВ описывала ее как «грубую, деспотичную старуху с кровожадным видом и манерами индюка» (см. ВВ «Моменты бытия»).

419

Дороти Вайолет Уэлсли, герцогиня Веллингтон (1889–1956) – писательница и поэтесса, литературный редактор и светская львица. Она была близкой подругой Виты, которая посвятила ей поэму «Земля». ВВ виделась с Дороти один раз, в июле 1922 года, в Ноул-хаусе.

420

Lord’s Cricket Ground – лондонский стадион для крикета, на котором проходят самые важные матчи Англии. ВВ и ЛВ ходили на матч Англии против сборной мира 5 июня.

421

Опера Моцарта «Дон Жуан» была исполнена в театре Ковент-Гарден 7 июня.

422

Хелен Хоуп Миррлиз (1887–1978) – британская романистка, поэтесса и переводчица. Вулфы напечатали ее поэму «Париж» в 1920 году; с тех пор Хоуп выпустила два романа и готовилась опубликовать третий.

423

Старейший литературный журнал США, выходящий с 1819 года. Статья ВВ «Как читать книги?» – переработанная версия лекции, которую она прочла 30 января в школе в графстве Кент, – вышла в октябрьском номере «Yale Review» 1926 года.

424

Прибрежные города в Восточном Сассексе.

425

Гертруда Стайн (1874–1946) – американская писательница, теоретик литературы. Вечеринка в ее честь состоялась 1 июня в Бейсуотере у Эдит Ситуэлл; Гертруду Стайн, которая с 1903 года жила в Париже, пригласили читать лекции в литературных обществах Кембриджа и Оксфорда. Ее выступление, озаглавленное «Композиция как объяснение», было опубликовано в серии «Hogarth Essays» в ноябре 1926 года.

426

Джоан Мэри Фрай (1862–1955) – вторая из шести незамужних сестер Роджера Фрая; квакерша, активистка за мир и социальные реформы.

427

Зигфрид Лорейн Сассун (1886–1967) – английский писатель и поэт, участник Первой мировой войны; литературный редактор социалистической газеты «Daily Herald». Сассун служил офицером на протяжении всей войны, опыт в которой побудил его на публичный протест против неэффективности ведения ее политиками с последующим затягиванием.

428

Предложение заключалось в том, чтобы Дороти Тодд (см. 19 апреля 1925 г.) написала автобиографию, но из этого ничего не вышло (см. ВВ-П-III, № 1644).

429

Герберт Джордж Уэллс (1866–1946) – английский писатель и публицист, представитель критического реализма.

430

Одетта Зоуи Кен (1888–1978) – голландская социалистка, журналистка и писательница, которая много путешествовала по Европе, включая Советской Союз. На протяжении нескольких лет Герберт Уэллс арендовал дом на юго-востоке Франции, в городе Грас, и там же собирался построить свой собственный. Женщину, с которой он делил жилье, Уэллс называл левантийкой (жительницей Восточного Средиземноморья), а не бразильянкой.

431

Французский ресторан, находившийся на Саутгемптон-стрит, недалеко от Стрэнда.

432

Королевский автомобильный клуб – частный общественно-спортивный клуб.

433

Сборник ЛВ «Очерки о литературе, истории, политике и т.д.», составленный из статей для N&A и «New Statesman», был выпущен издательством «Hogarth Press» в мае 1927 года.

434

Фрэнсис Джейн Хорнер (1854–1940) – британская хозяйка, покровительница искусств, бывшая соседка Вайолет Дикинсон. Ее мемуары «Воспоминания о времени» были опубликованы издательством «Heinemann» в 1933 году.

435

Квакеры – изначально протестантское христианское движение, возникшее в годы Английской революции (середина XVII века) в Англии и Уэльсе.

436

Эми Кэтрин (Джейн) Уэллс, урожденная Роббинс (1872–1927), – вторая жена Герберта Уэллса. В течение многих лет она мирилась с печально известными изменами мужа.

437

Во время и после войны ЛВ часто встречался с Гербертом Уэллсом в связи с делами Лиги Наций и книгой Уэллса «Очерки истории цивилизации» (см. ЛВ-III), но неясно, встречалась ли ВВ с ним и его женой до этого обеда у Кейнсов 1 июля.

438

Дороти Миллер Ричардсон (1873–1957) – британская писательница-модернистка и журналистка, пионер в использовании метода «поток сознания» для повествования, автор цикла «Паломничество», состоящего из 13 романов. Дороти Ричардсон была одноклассницей будущей миссис Уэллс, которая впоследствии и познакомила ее с Гербертом. У Дороти и Уэллса был роман, закончившийся выкидышем в 1907 году.

439

Алан Элсден Одл (1888–1947) – иллюстратор, муж Дороти Ричардсон. К моменту женитьбы (1917) он уже болел туберкулезом и страдал от алкоголизма, но сумел бросить пить.

440

Джеральд де л’Этан Дакворт (1870–1937) – младший из сводных братьев ВВ. В 1898 году после учебы в Кембридже он основал собственное издательство, а в 1915 году выпустил первый роман ВВ «По морю прочь». С 1915 по 1925 г. Дакворт опубликовал восемь томов цикла Дороти Ричардсон «Паломничество», и, хотя он начал терять на этом деньги, его издательство выпустило еще две книги (1927, 1931).

441

Роберт Бриджес жил в Чизвелл-хаусе в деревне Боарс-Хилл, недалеко от Оксфорда. Роджер Фрай сотрудничал с ним, одним из основателей Общества чистого английского языка, в подготовке двух трактатов об английском почерке и с этой целью собирался образцы почерка у своих друзей. Образец ВВ не вошел в финальный текст (см. РФ-П-II, № 575).

442

Хиткот Уильям Гаррод (1878–1960) – британский ученый-классик и литературовед. В 1926 году он был профессором поэзии в Оксфорде и в июле опубликовал книгу о Китсе.

443

Джон Китс (1795–1821) – поэт младшего поколения английских романтиков.

444

Франческо Петрарка (1304–1374) – итальянский поэт, один из величайших деятелей итальянского Проторенессанса. Итальянский сонет, или сонет Петрарки, был назван в его честь, но в действительности разработан плеядой поэтов эпохи Возрождения.

445

Жюль Мишле (1798–1874) – французский историк и публицист, представитель романтической историографии, автор глубоко субъективных трактатов об истории и обществе.

446

Джерард Мэнли Хопкинс (1844–1889) – английский поэт и католический священник. Роберт Бриджес, его современник и близкий друг, впервые опубликовал стихи Хопкинса в 1918 году. Бриджес собрал стихи, письма и бумаги Хопкинса, оставшиеся после его смерти.

447

Олдос Леонард Хаксли (1894–1963) – английский писатель, новеллист и философ, автор известного романа-антиутопии «О дивный новый мир».

448

Стихотворный размер античной эпической поэзии, шестистопный дактиль.

449

Филипп Боувери Бойер Николс (1894–1962) – дипломат, выпускник Итона и Оксфорда.

450

Филлис Мэри Спендер-Клей (1905–1972) – внучка американо-британского адвоката и политика, 1-го виконта Астора. В 1932 году она вышла замуж за Филиппа Николса.

451

На странице напротив этого последнего абзаца приведен список людей, озаглавленный «Кафе Тависток»: «1) Несса 2) Роджер 3) Джулиан 4) Дэди 5) Эдди 6) В. 7) Клайв 8) Рэймонд 9) Литтон». Это относится к постоянно возникавшей у ВВ идее социального проекта, который позже в 1926 году обретет форму «Бара Блумсбери» (см. ВВ-П-III, № 1677).

452

Герберт Уэллс и Дезмонд Маккарти обедали у Вулфов в пятницу 2 июля.

453

Давид Любин (1849–1919) – купец и земледелец. Пятая из шести частей книги Герберта Уэллса «Мир Вильяма Клиссольда» (готовилась к публикации осенью 1926 года) посвящена рассуждениям об «этом американском еврее-провидце Давиде Любине», сыгравшем ключевую роль в создании Международного института сельского хозяйства в 1905 году в Риме. Любин умер от испанского гриппа 1 января 1919 года, а «похоронная процессия прошла по улицам, которые были украшены флагами в честь визита президента Вильсона».

454

Томас Вудро Вильсон (1856–1924) – 28-й президент США (1913–1921), историк и политолог, лауреат Нобелевской премии мира (1919) за миротворческие усилия.

455

Ребекка Уэст (1892–1983) – британская писательница, журналистка, литературный критик, суфражистка. Будучи молодой радикалкой, она писала в воинствующий феминистский еженедельник «Freewoman»; в 1912 году ее враждебная рецензия на роман Уэллса привела к их встрече и роману, прекращенному по инициативе Ребекки только в 1923 году.

456

Город в Юго-Западной Англии, административный центр графства Дорсет.

457

Сэр Джеймс Мэтью Барри (1860–1937) – шотландский драматург и романист, автор цикла сказочных произведений о Питере Пэне. В июле 1917 года мистер и миссис Харди гостили у Джеймса Барри и наблюдали за прожекторами, сканирующими небо на предмет вражеских цепеллинов, из его квартиры с видом на Темзу в районе Адельфи.

458

Уильям Джеймс (1842–1910) – философ и психолог, старший брат Генри Джеймса. История Уэллса об осуждении с Генри непристойного поведения своего брата подробно рассказана в книге (1972) Леона Эделя «Генри Джеймс. Мастер: 1901–1916».

459

Гилберт Кит Честертон (1874–1936) – писатель, поэт, философ, драматург, журналист, оратор, христианский деятель, иллюстратор, биограф и искусствовед, часто называемый «принцем парадокса». Слоновья фигура Честертона и правда привлекала внимание прохожих.

460

Частный джентльменский клуб на южной стороне улицы Пэлл-Мэлл в центре Лондона.

461

Древний библейский обряд благословения младших лиц старшими.

462

Арнольд Беннетт (1867–1931) – писатель, журналист и драматург, литературный критик.

463

Вайолет Дикинсон (1865–1948) в течение многих лет была самой близкой подругой ВВ. Они познакомились в 1902 году, когда ВВ было 20 лет, а Вайолет – 37. Она не одобрила, когда в 1911 году ВВ поселилась со своими друзьями из «Блумсбери» в доме на Брунсвик-сквер 38, и с того момента их отношения стали более формальными. Вайолет жила со своим младшим братом Освальдом. ВВ все-таки написала ей 26 июля (см. ВВ-П-III, № 1658).

464

«Кларисса, или История молодой леди» – роман Сэмюэла Ричардсона в четырех томах, написанный в 1748 году. У ВВ было издание в восьми томах 1792 года.

465

Уильям Шекспир (1564–1616) – поэт и драматург, который считается величайшим поэтом Англии и одним из лучших драматургов мира.

466

«Suspiria de Profundis» (в пер. с лат.: «воздыхания из глубины») – одно из наиболее известных и выдающихся творений де Квинси.

467

Вулфы ездили в Дорчестер и обратно на поезде в пятницу 23 июля, чтобы выпить чаю с мистером и миссис Харди (см. 1 июня 1925 г.).

468

«Cornhill Magazine» – литературный журнал викторианской эпохи, выходивший с 1860 по 1975 г. Четвертый роман Томаса Харди, «Вдали от обезумевшей толпы», выходил по частям в этом журнале в 1874 году; Лесли Стивен в то время был его редактором. О своих отношениях с Лесли Стивеном Томас Харди рассказал в книге Ф.У. Мейтланда «Жизнь и письма Лесли Стивена», вышедшей в 1906 году.

469

Энн Изабелла Теккерей Ричи (1837–1919) – старшая из двух дочерей У.М. Теккерея (младшая была первой женой Лесли Стивена). В 1877 году Энн вышла замуж за своего троюродного брата, сэра Ричмонда Ричи (1854–1912), который был на 17 лет моложе ее; у них родилось двое детей, Хестер и Уильям. Леди Ричи была плодовитой писательницей и сама послужила прообразом для персонажа миссис Хилбери в романе ВВ «День и ночь», опубликованном в октябре 1919 года. После смерти мужа леди Ричи переехала из дома по адресу Сент-Джордж-стрит 109 в жилье поменьше в Челси. Последние три года жизни она провела в деревне Фрешуотер, в коттедже, которым владела с 1860-х. ВВ написала некролог для леди Ричи, вышедший в ЛПТ от 6 марта 1919 года.

470

В 1917 году рукопись Томаса Харди нашла вдова Реджинальда Джона Смита, зятя основателя журнала «Cornhill Magazine» и редактора этого издания с 1898 года. Она убедила Харди дописать недостающую страницу, переплела книгу в синий сафьян и отправила ее на аукцион Красного Креста, состоявшийся 22 апреля 1918 года.

471

Харли Грэнвилл-Баркер (1877–1946) – английский актер, режиссер, драматург, менеджер и критик; друг семьи Харди. Миссис Харди провела десять дней в лондонской лечебнице, где ее навещала ВВ (см. ВВ-Д-II, 17 октября 1924 г.).

472

«Династии» – эпическая драма в стихах и прозе о войне с Наполеоном в трех томах.

473

Судья Вернон Лашингтон (1832–1912) и его жена были близкими друзьями Лесли и Джулии Стивен в Кенсингтоне, а их дочери Кэтрин (Китти Макс), Маргарет и Сьюзан сыграли немаловажную роль в светской жизни детей Стивен.

474

Роман Томаса Харди, опубликованный в 1886 году. Сценическая адаптация романа, поставленная Джоном Дринкуотером, была показана в театре в Барнсе 8 сентября 1926 года.

475

Сборник рассказов Томаса Харди, впервые опубликованный в 1894 году.

476

Сборник Уолтера Де Ла Мара (см. 3 марта 1926 г.) «Знаток и другие рассказы» вышел весной 1926 года. ЛВ использовал его в качестве основы для своей еженедельной статьи «Мир книг» в N&A от 3 июля 1926 года.

477

Томас Эдвард Лоуренс (1888–1935) – британский археолог, путешественник, военный, шпион, писатель и дипломат. Лоуренс стал близким другом Харди за те два с половиной года, которые он провел в Бовингтоне (военная база в Дорсете), служа в Королевском танковом полку (под фамилией Шоу), а в свободное время испытывая новые модели мотоциклов. В 1925 году его взяли рядовым летчиком в Королевские военно-воздушные силы и направили в город Линкольн графства Линкольншир. В марте 1926 года Лоуренс сломал правую руку, но вскоре после этого приехал на своем мотоцикле навестить Харди.

478

Губерт фон Геркомер (1849–1914) – немецкий и английский художник, график, иллюстратор, писатель и постановщик. Он проиллюстрировал роман Томаса Харди «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» для газеты «Graphic» в 1891 году и подарил два оригинальных эскиза автору на Рождество в том же году. На рисунке «Возвращение Тэсс с танцев» изображена Тэсс, входящая в комнату, но это не гравюра, а картина, выполненная пером и акварелью.

479

Это был сборник «Две или три добродетели», вышедший в мае 1926 года; рассказ «Субботний вечер» заканчивается тем, что мужчина, а не женщина, выходит из комнаты.

480

Аристотель (384–322 до н.э.) – древнегреческий философ, воспитатель Александра Македонского. Неизвестно, о какой именно теории идет речь.

481

Эдмунд Чарльз Бланден (1896–1974) – поэт, писатель и критик; выпускник Оксфорда. В 1922 году он был удостоен Готорнденской премии за сборник стихов «Пастырь», а в 1924 году назначен профессором английского языка в Токийском университете.

482

Генри Рейнальд Гейдж, 6-й виконт Гейдж (1895–1982) – аристократ.

483

Морис Бэринг (1874–1945) – английский литератор, драматург, поэт, переводчик, публицист, писатель-путешественник и военный корреспондент. У ВВ было двухтомное американское издание (1924) романа «К» (Кларенс) с длинной подписью от автора.

484

Данте Алигьери (1265–1321) – итальянский поэт, мыслитель, богослов, один из основоположников литературного итальянского языка, автор «Божественной комедии».

485

Генри Хэвлок Эллис (1859–1939) – английский врач, стоявший у истоков сексологии. Его главная работа – 7-томная энциклопедия «Исследования по психологии пола».

486

Гектор Берлиоз (1803–1869) – французский композитор и дирижер.

487

Игра с битой и мячом, нечто среднее между английской лаптой и крикетом; национальный вид спорта Сассекса, официально признанный в начале 2008 года.

488

В пер. с нем.: «перелетная птица»; наименование различных немецких и немецкоязычных культурно-образовательных и туристических молодежных групп и клубов.

489

Деревня и гражданский приход в Восточном Сассексе. Вулфы ездили туда 31 июля.

490

Миссис Роуз Бартоломью готовила для Вулфов в Монкс-хаусе, когда они приезжали без Нелли; «она безумна, косоглаза и необыкновенно чиста душой» (см. ВВ-П-III, № 1462).

491

Сборник Томаса Харди «Мгновение видения и другие стихи» вышел в 1917 году.

492

Бывшая усадьба, деревня и гражданский приход в округе города Хоршам в Западном Сассексе. Там есть разрушенный средневековый замок.

493

Вид городского общественного транспорта, характерный для второй половины XIX века и представляющий собой многоместную повозку на конной тяге. Омнибус являлся предшественником автобуса, поскольку со временем лошадей заменили мотором.

494

Клара Энн Патер (1841–1910) – младшая из двух сестер известного эссеиста Уолтера Патера, ставшая первым преподавателем классики и впоследствии вице-президентом Сомервиль-колледжа Оксфорда. После смерти брата в 1894 году сестры переехали в Кенсингтон, где Клара давала ВВ уроки греческого языка. Ее вопрос послужил отправной точкой («У булавок Слейтера нет острия») рассказа ВВ «Моменты бытия», впервые опубликованного в январском номере нью-йоркского журнала «Forum» 1928 года.

495

В пер. с. лат.: «косвенная речь».

496

Элси Эллисон была женой Д.М. Эллисона (см. 25 сентября 1927 г.).

497

Город на южном побережье Англии в Восточном Сассексе.

498

Деревня и гражданский приход в округе Льюис в Восточном Сассексе.

499

Вулфы построили специальный «домик» (который ВВ использовала в качестве кабинета) у стены, примыкающей к церковному двору. Из него открывался вид на широкую долину Уз через прилегающую к ним полосу землю, переходящую в поле. ЛВ уже некоторое время пытался купить эту «террасу» и по возможности остальную часть поля; в 1928 году ему удалось (см. 8 августа 1928 г.).

500

Лесли Стюарт Джоуитт (1889–1970) – жена политика Уильяма Джоуитта, 1-го графа. Кристабель Макнатен (см. 27 июня 1925 г.) и Лесли Джоуитт служили украшением интеллигентного общества творческих людей, в который входили Клайв Белл и Мэри Хатчинсон. Последняя нравилась пожилым холостякам-художникам Генри Тонксу, Уилсону Стэру и их близкому другу Джорджу Огастесу Муру.

501

Ги де Мопассан (1850–1893) – крупнейший французский новеллист и поэт.

502

В августе и сентябре 1926 года в N&A печатался «Опросник по религиозным убеждениям», возникший из статьи ЛВ «Рационализм и религия», опубликованной 12 июня.

503

Дора Кэррингтон, см. Приложение 1.

504

Генри Тонкс (1862–1937) – английский художник-импрессионист и врач-хирург.

505

Филипп Уилсон Стэр (1860–1942) – английский художник.

506

Уилла Сиберт Кэсер (1873–1947) – американская писательница, удостоенная Пулитцеровской премии (1923). Никаких статей о ней ВВ не выпускала.

507

Томас Джеймс Кобден-Сандерсон (1840–1922) – английский художник, типограф и переплетчик. Рецензия ВВ (под названием «Космос») на «Дневники Томаса Джеймса Кобдена-Сандерсона: 1897–1922» вышла в N&A от 9 октября 1926 года.

508

Фелиция Доротея Хеманс (1793–1835) – английская поэтесса. Никаких статей о ней ВВ не выпускала.

509

Джанет Элизабет Кейс (1863–1937) – историк античности, преподавательница греческого языка и защитница прав женщин, пацифистка. С 1902 года Джанет в течение нескольких лет преподавала греческий язык ВВ и стала ее близкой подругой. Джанет жила со своей сестрой Эмфи в Хампстеде, но из-за слабого здоровья ей пришлось переехать в деревню.

510

Эдвин Мюир (1887–1959) – поэт, литературный критик и переводчик. ЛВ печатал его стихи в издательстве «Hogarth Press» в 1925 и 1926 годах, а также нанял Мюира в качестве рецензента N&A, где впервые была опубликована серия его статей, посвященных современным писателям; позже Вулфы выпустили их в виде книги под названием «Переход: эссе о современной литературе». Длинное эссе Мюира о ВВ вышло в N&A от 17 апреля 1926 года.

511

Деревня и гражданский приход в округе Льюис в Восточном Сассексе.

512

Имеется в виду книга «Архитектура гуманизма: исследование истории вкуса».

513

Джордж Вулф Планк (1883–1965) – квакер из Филадельфии, приехавший в Англию в мае 1914 года, оставшийся и принявший британское гражданство в 1926 года. Скромный, но искусный иллюстратор и гравер по дереву, он регулярно делал обложки для «Vogue». Именно он разработал обложку для поэмы Виты «Земля», вышедшей в сентябре 1926 года.

514

Гризель – сука фокстерьера, которую Вулфы завели летом 1922 года, – заболела экземой и была усыплена 4 декабря 1926 года.

515

Элизабет Майнерцхаген (1892–1948) – амбициозная, но не очень успешная актриса; одна из пяти сестер Бобо Мэйр (см. 12 февраля 1927 г.). Их мать была одной из девяти сестер Поттер (другая – Беатриса Вебб). Бетти Поттер – сценическое имя Элизабет. Несколько лет назад ВВ пыталась помочь Бетти, когда у той были мысли о суициде (см. ВВ-П-II, № 1235).

516

Освальд Иден Дикинсон (1868–1954) – младший из двух братьев Вайолет, работавший барристером, а в 1912 году ставший секретарем Совета по контролю психических расстройств и умственной отсталости при Министерстве внутренних дел. Он жил с сестрой.

517

Абель Шевалье (1868–1933) – французский критик английской литературы. 4 ноября он читал в Кингс-колледже на Стрэнде лекцию на тему «Некоторые тенденции современного французского романа», а председательствовал там Э.М. Форстер. Согласно записям ЛВ, в тот же день они «ужинали с Гербертом Уэллсом, Арнольдом Беннеттом и Бернардом Шоу».

518

Помимо романа «К» Морис Бэринг подарил ВВ следующие свои книги: «Стеклодув и другие истории» (1910), «Панч и Джуди и другие эссе» (1924), «Дафна Адин» (1926), «Кошачья колыбель» (1926). 2 октября Осберт Ситуэлл прислал ВВ свою книгу «Перед обстрелом» (1926) с подписью «Дорогой Вирджинии от автора с трепетом». Сачеверелл Ситуэлл подарил ВВ свою книгу «Все лето за день: автобиографическая фантазия» (1926).

519

Некогда находившийся на Трампингтон-стрит отель (теперь от него остался только фасад), в котором Вулфы останавливались 23–24 октября, когда после ужина с Мейнардом Кейнсом ЛВ читал доклад в Кембриджском обществе еретиков.

520

Сэр Эдмунд Уильям Госс (1849–1928) – английский писатель, поэт и критик.

521

Королевское литературное общество – престижная литературная организация.

522

Во второй половине дня 27 октября Вита Сэквилл-Уэст прочла лекцию в Королевском литературном обществе на тему «Некоторые тенденции современной английской поэзии. Свое выступление она закончила строками из стихотворения Т.С. Элиота «Полые люди».

523

Филипп Гедалла (1889–1948) – английский барристер, популярный в свое время историк, писатель-путешественник и биограф.

524

Джон Дринкуотер (1882–1937) – английский поэт и драматург.

525

Эллен Госс, урожденная Эппс (1850–1929), – художница.

526

ВВ и Вита ходили в театр в Барнсе 25 октября на премьеру постановки Комиссаржевского «Три сестры». У Дороти (Дотти) Уэлсли была квартира в Лондоне напротив Гайд-парка.

527

Мартин Секер (1882–1978) – лондонский книгоиздатель, выпускавший книги таких выдающихся авторов, как Д.Г. Лоуренс, Томас Манн, Генри Джеймс, Джордж Оруэлл и т.д.

528

Эмили Дульсибелла Иден (1832–1893) – мать Вайолет Дикинсон (см. 22 июля 1926 г.), третья дочь 3-го барона Окленда. Его дворец находился в Уэллсе, а не в Окленде.

529

Бишоп-Окленд – город в графстве Дарем.

530

Сэр Генри Артур Коулфакс (1866–1936) – выдающийся британский патентный юрист и политик Консервативный партии. Первоначально он изучал естественные науки в Оксфорде и Страсбурге, а затем уже стал специалистом в области патентного права.

531

Вайолет Дикинсон выздоравливала в своем доме на Манчестер-стрит после операции по удалению раковой опухоли.

532

О диссертации Д.Х.В. Райландса см. 14 мая 1925 г.

533

Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) – ирландский писатель, поэт и драматург. Его автобиографические работы «Грезы о детстве» и «Трепет вуали», впервые опубликованные в 1914 и 1922 годах соответственно, были выпущены издательством «Macmillan» в ноябре 1926 года в 6-томном собрании сочинений Йейтса. ЛВ обсуждал это издание в своей еженедельной статье «Мир книг» в N&A от 1 января 1927 года.

534

Лоренс Стерн (1713–1768) – английский писатель. Будучи священником, он также опубликовал многочисленные проповеди и принимал участие в местной политической жизни.

535

Уильям Эдвард Арнольд-Форстер (1886–1951) – английский писатель, художник, педагог и политик-лейборист, троюродный брат Олдоса Хаксли. По образованию и призванию художник, он, однако, много времени уделял Лиге Наций, а в 1926 году был назначен членом Консультативного комитета Лейбористской партии по международным делам, секретарем которого был ЛВ. Их обоих попросили выступить с докладом на собрании 19 января, и, предположительно, именно это они обсуждали, пока ВВ писала дневник.

536

Мервин Арнольд-Форстер (1888–1927) – младший брат Уильяма Арнольд-Форстера, воевавший в рядах Гренадерской гвардии. В конце 1927 года он должен был претендовать на должность управляющего издательством «Hogarth Press», но 6 мая умер от пневмонии и отсроченных последствий военной службы (см. 16 мая 1927 г.)

537

Американская ежедневная газета, выходившая с 1924 по 1966 г.

538

В начале января Дункан Грант поехал погостить к своей матери и тете в Кассис, где они сняли виллу «Les Mimosas»; по прибытии он слег с лихорадкой. Ангус Дэвидсон, который последовал за Дунканом в Прованс на зимние каникулы, нашел его очень больным и переполошил Ванессу, которая в любом случае планировала присоединиться к Дункану и провести с ним несколько месяцев, занимаясь живописью. Она уехала из Англии вместе с Анжеликой и ее няней Грейс Герман 22 января. К тому времени, как они добрались в Кассис, Дункан пошел на поправку, и Ванесса поселилась на соседней вилле.

539

На самом деле Вита уехала из Лондона в Персию в пятницу 28 января, проведя большую часть утра с ВВ; Ли Эштон и Дороти Уэлсли сопровождали ее в поездке.

540

Олив Элизабет Чок Рубенс (1885–1973) – жена Уолтера Эмиля Рубенса.

541

Лайонел Эдвард Сэквилл-Уэст, 3-й барон Сэквилл (1867–1928) – отец Виты, живший в Ноул-хаусе, одной из самых больших и прекрасных дворянских усадьб в Англии; добросовестный мировой судья и член совета графства Кент. В 1919 году леди Сэквилл навсегда покинула Ноул-хаус, когда Лайонел поселил в доме певицу Олив Рубенс и ее мужа Уолтера, но не дала мужу развод, чтобы тот не женился на миссис Рубенс.

542

Административный, промышленный и торговый центр графства Кент.

543

Вероятно, речь идет о портретах предков Виты, которыми был увешан Ноул-хаус.

544

Джон Драйден (1631–1700) – английский поэт, драматург, критик, баснописец, сделавший основным размером английской поэзии александрийский стих.

545

Чарльз Сэквилл, 6-й граф Дорсет и 1-й граф Мидлсекс (1643–1706) – английский поэт и придворный. В своей книге «Ноул и Сэквиллы» (1947) Вита описывает Драйдена как постоянного посетителя Ноул-хауса в качестве гостя 6-го графа Дорсета и упоминает локон «рыжевато-коричневых волос удивительной длины», вложенный в любовное письмо графине Фалмут.

546

Марджори (Гамбо) Стрэйчи (1882–1969) – учительница и писательница, младшая из пяти сестер Литтона.

547

Деревня в Хэмпшире. Неизвестно, что именно имеет в виду ВВ. В субботу вечером, 29 января, Вулфы приехали к Веббам в их дом в Суррее, который Беатриса описала в своих дневниках как коттедж с удобным кабинетом и восхитительной лоджией; там же она поделилась своими размышлениями о возобновлении отношений с «этой исключительно одаренной парой».

548

Георг Фридрих Гендель (1685–1759) – англо-немецкий композитор эпохи барокко.

549

Клайв объявил о своем решении порвать с Мэри Хатчинсон и уехать из Англии на несколько месяцев, чтобы написать книгу; он несколько раз менял свое решение, но в итоге 23 февраля отправился к Ванессе и Дункану в Кассис. Версия ВВ о том, как обстояли дела, полностью изложена в ее письмах Ванессе от 2–3 февраля (см. ВВ-П-III, № 1712 и № 1715).

550

Беатриса (Бобо) Майнерцхаген (1885–1971) – племянница Беатрисы Вебб, жена Роберта Мэйра. Бобо и Клайв были близкими друзьями и ужинали у Вулфов 9 февраля.

551

Статья ВВ «Романы Э.М. Форстера» вышла в ноябрьском номере «Atlantic Monthly», хотя она показала ему черновик еще в июне. В конце года ВВ также написала рецензию (под названием «Искусство вымысла») на «Аспекты романа» – опубликованный текст лекций, которые Э.М. Форстер читал в Кембридже. И хотя эта рецензия написана значительно позже, она вышла раньше статьи о романах в NYHT от 12 ноября 1927 года.

552

«Harper's Magazine» – американский ежемесячный журнал о литературе, политике, культуре, экономике и искусстве, выходящий с 1850 года.

553

Американский журнал, выходивший с 1886 по 1950 г.

554

Центральная часть романа «На маяк» под названием «Проходит время», переведенная другом Роджера Фрая, Шарлем Мороном, была опубликована в зимнем номере 1926 года парижского журнала «Commerce». Фрай написал своей жене: «По правде говоря, я думаю, что это произведение не относится к ее лучшим» (см. РФ-П-II, № 59). И английское, и американское издания романа вышли 5 мая 1927 года. Из этой дневниковой записи следует, что было напечатано несколько пробных оттисков (в типографии «R. & R. Clark of Edinburgh») и что по меньшей мере три экземпляра были отправлены в Америку. Между текстом английского и американского («Harcourt Brace») изданий имеются расхождения, особенно в части «Приходит время». Наиболее вероятно, что ВВ (в том числе под влиянием мнения Роджера) внесла правки, которые были отправлены только в местную типографию, но не в Америку. Таким образом, английское издание является окончательной редакцией романа.

555

Текст лекции, которую Уэллс собирался прочесть 15 марта 1927 года в Сорбонне, был выпущен издательством «Hogarth Press» в марте под названием «Пересмотр демократии».

556

Уильям Купер (1731–1800) – английский поэт.

557

ВВ уже опубликовала несколько биографических очерков (перепечатанных в «Обыкновенном читателе»), которые в итоге были собраны под названием «Забытая жизнь», но ее желание «представлять себя спасателем… спешащим на выручку какой-то забытой тени из прошлого» периодически давало о себе знать.

558

Ликвидация несостоявшегося фонда Элиота (см. ВВ-Д-II, 19 июля 1922 г.), попечителями которого были ВВ, леди Оттолин Моррелл и Ричард Олдингтон, затянулась и завершилась только в январе 1928 года. В 1926 году при содействии Кристабель Макнатен и леди Коулфакс возник план по сбору денег для вечно бедствующих Маккарти либо для погашения их долгов, либо на отпуск за границей. На долю ВВ выпала задача передать чек на £300 Молли Маккарти (см. ВВ-П-III, № 1736).

559

Сэмюэл Тейлор Кольридж (1772–1834) – английский поэт-романтик, критик и философ.

560

Портовый город в графстве Кент.

561

Элеонора Шарлотта Батлер (1739–1829) и Сара Понсонби (1755–1831) – ирландские женщины из высшего класса, жившие вместе как пара. Их отношения шокировали и восхищали современников. В 1780 году пара переехала в Лланголлен (Северный Уэллс), чтобы избежать социального давления традиционных браков.

562

Эдит Ситуэлл была старшим и явно нелюбимым ребенком сэра Джорджа и вспыльчивой леди Иды, которую он выбрал за ее выдающееся происхождение, невзирая на характер или чувства. После несчастного детства и юности Эдит удалось уехать из дома в 1914 году и поселиться в трехкомнатной квартире в Бейсуотере со своей бывшей гувернанткой.

563

Длинные и полные восторга письма сестры из Сицилии и Италии (см. ВВ-П-III, № 1748 и № 1750) Ванесса прочла Клайву и Дункану в Кассисе, а Клайв пересказал их содержание друзьям, которых встретил в Париже.

564

Анонимная рецензия на роман «На маяк» вышла в ЛПТ от 5 мая 1927 года.

565

Китти Лиф (см. 9 апреля 1926 г.) и журналист Дуглас Хэммилл Уэст, поженившиеся 23 января 1927 года. Они жили на Уолпол-стрит 23 в Челси.

566

Статья ВВ «Поэзия, проза и будущее» была прочитана в форме лекции в Оксфорде (см. 6 июня 1927 г.), опубликована в NYHT от 14 и 21 августа 1927 года, а после смерти писательницы выпущена под названием «Узкий мост искусства».

567

Сука кокер-спаниеля Вулфов.

568

Вильгельм Рихард Вагнер (1813–1883) – немецкий композитор и дирижер.

569

Письмо Ванессы к ВВ о романе «На маяк» приведено в Приложении к книге ВВ-П-III.

570

В своем письме ВВ от 14 мая 1927 года Оттолин Моррелл пишет: «Красота этого романа ошеломляет – особенно мне нравится часть “Проходит время”… Все эти страницы испещрены пометками, ведь они кажутся мне одними из самых прекрасных страниц в английской прозе».

571

Лорд Оливье (см. 14 мая 1925 г.) был большим поклонником книг ВВ, но его прозаичные комментарии по поводу романа «На маяк» рассердили ее (см. ВВ-П-III, № 1760).

572

ВВ пригласили выступить перед аудиторией старшекурсников в Оксфорде 18 мая, и она уговорила Виту Сэквилл-Уэст сопровождать ее (см. ВВ-П-III, № 1760). Темой выступления была «Поэзия, проза и будущее» (см. 5 мая 1927 г.).

573

Лора Райдинг Готтшальк (1901–1991) – американская писательница и поэтесса, которая приехала в Англию в декабре 1929 года и была связана с Робертом Грейвсом (см. 27 апреля 1925 г.). В октябре 1926 года Вулфы опубликовали сборник ее стихов «Близкий венок». Поэма «Вольтер, биографическая фантазия», написанная в 1921 году, была напечатана вручную на Тависток-сквер 52 и опубликована в ноябре 1927 года.

574

В своем письме ВВ от 5 июня 1927 года Э.М. Форстер пишет: «Это ужасно грустно, очень красиво…; роман гораздо чаще будоражит меня вопросами “почему”, чем все остальное, что вы написали… Я склонен считать его лучшим».

575

Элспет Шампкоммуналь (1888–1976) – британский модельер и первый редактор «Vogue» в Великобритании с 1916 по 1922 год, когда ее сменила Дороти Тодд; вдова французского художника (друга Роджера Фрая), погибшего в 1914 году на войне.

576

Портниха, которую Элспет Шампкоммуналь рекомендовала ВВ в 1926 году.

577

В понедельник 23 мая ВВ угощала чаем Т.С. Элиота, а на следующий день – после обеда с Клайвом Беллом, Дэди Райландсом и леди Вайолет Бонэм Картер, – Логана Пирсолла Смита, Фейт Хендерсон, Виту и Эдди Сэквилл-Уэста.

578

О последней большой любовной связи Литтона Стрэйчи с Роджером Сенхаусом можно прочесть в книге Майкла Холройда «Биография Литтона Стрэйчи».

579

Синтия Джебб, урожденная Нобл (1898–1990), – дочь аристократа Сакстона Нобла; известная хозяйка, устраивавшая приемы для дипломатов и деятелей искусства.

580

Оскар Браунинг (1837–1923) – британский педагог, историк и бонвиван; выпускник Кембриджа, член общества «Апостолов». ВВ рассказывает о нем в эссе «Своя комната».

581

Дуглас – младший брат Ангуса Дэвидсона, выпускник Кембриджа; художник. 24 мая, после обеда с Клайвом и чаепития ВВ, Вулфы, Литтон Стрэйчи и Синтия Нобл ужинали на Гордон-сквер 37 с Дэди Райландсом и Дугласом Дэвидсоном. Два дня спустя у ВВ разболелась голова, и она неделю пролежала в постели, прежде чем поехать в Родмелл 7 июня.

582

Элитный универмаг на Пикадилли, основанный в 1707 году.

583

Безголовая гипсовая копия античной статуи, стоявшей на стене в саду.

584

В письме ВВ от 3 мая Ванесса Белл описывает налет ночных мотыльков (см. КБ-II). ВВ была очарована этой идеей и обдумывала рассказ, который в итоге стал романом «Волны». Вслед за мужем ВВ вернулась в Лондон 14 июня, в ночь ужина «апостолов».

585

Людвиг ван Бетховен (1770–1827) – немецкий композитор, пианист и дирижер.

586

Днем в субботу 18 июня более шести тысяч членов Церковной мужской бригады (англиканская молодежная организация) прошли маршем из казарм Веллингтона и Челси на плац возле Мраморной арки, где их проинспектировал принц Уэльский.

587

Британская литературная премия, основанная в 1919 году. На церемонии, состоявшейся 16 июня в Эолиан-холле на Бонд-стрит, Джон Дринкуотер вручил Готорнденскую премию за лучшее литературное произведение 1926 года Вите Сэквилл-Уэст за ее поэму «Земля».

588

Английское нетитулованное дворянство.

589

Роберт Лоуренс Биньон (1869–1943) – английский поэт, драматург и искусствовед. Он и Д.К. Сквайр входили в отборочную комиссию Готорнденской премии.

590

Анонимная рецензия ВВ (под названием «Гувернантка с Даунинг-стрит») на книгу Марго Асквит «Светские проповеди» вышла в N&A от 30 июля 1927 года.

591

Уильям Хьюард Белл (1849–1927) – владелец угольной шахты и директор «Great Western Railway» (британская компания по эксплуатации поездов). Он умер в своем доме в Уилтшире 21 июня возрасте 78 лет.

592

Гарольд Николсон и Вита окончательно вернулись из Персии в начале мая, а Дункан и Ванесса – из Франции в начале июня.

593

Адриан Стивен учился на психоаналитика и завершил свое образование в 1926 году.

594

Сэр Гарри Лашингтон Стивен, 3-й баронет (1860–1945) – двоюродный брат ВВ, британский адвокат и судья Высокого суда Калькутты с 1901 по 1914 г.

595

ВВ действительно написала Этель Сэндс (см. ВВ-П-III, № 1778), но не пошла на балет.

596

Специальные поезда курсировали из Лондона в Северный Йоркшир, находившийся в зоне полного солнечного затмения 29 июня 1927 года – в Англии его можно было наблюдать впервые более чем за 200 лет. Плохая погода не позволила сделать это в Лондоне.

597

Город и община в графстве Хартфордшир.

598

Промышленный город в церемониальном графстве Кембриджшир.

599

Пейзажный парк на севере Лондона.

600

Сапфо (около 630–570 до н.э.) – древнегреческая поэтесса и музыкант.

601

Барон Фредерик Лейтон (1830–1896) – английский художник, яркий представитель викторианского академизма, в некоторых отношениях близкий к прерафаэлитам.

602

Деревня в графстве Уэст-Йоркшир, родина сестер Бронте.

603

Вулфы поехали в гости к Николсонам в Лонг-Барн в субботу 2 июля; ЛВ вернулся на Тависток-сквер в воскресенье вечером, а ВВ – в понедельник.

604

Вероятно, речь идет о растении чистец шерстистый, известный под разными названиями: «Одеяло спасителя», «Одеяло Иисуса», «заячьи» или «овечьи ушки».

605

Бернард Ричард Мейрион Дарвин (1876–1961) – внук известного натуралиста Чарльза Дарвина, женившийся в 1906 году на Элинор (Эйли), урожденной Монселл. В течение почти сорока лет он писал о гольфе для «Times» и опубликовал множество книг.

606

ВВ ошибочно датировала эту запись 10 июля. Она упоминает «вечеринку Клайва», которая была званым ужином 11 июля, поскольку накануне он навещал свою мать в Уилтшире.

607

Неизвестные люди, которых ВВ, по-видимому, хотела, нанять вместо Нелли.

608

В «Times» от 11 июля 1927 года сообщалось о сильных грозах с последующим наводнением и разрушениями в Лондоне.

609

Французская автомобилестроительная компания, основанная в 1899 году.

610

Фредерик Пейп – муж Луизы, няни Анжелики; профессиональный шофер, который научил Ванессу водить машину и пытался научить ВВ, хотя она быстро бросила это занятие. У ЛВ было 6 уроков вождения, и 31 июля он впервые сел за руль собственного автомобиля.

611

«Singer Motors Limited» – британская автомобилестроительная компания, изначально специализировавшаяся на производстве велосипедов. 15 июля 1927 года Вулфы приобрели подержанный автомобиль «Singer» за £275.

612

Небольшая деревня и гражданский приход в Восточном Сассексе.

613

Рыночный город и гражданский приход в Западном Сассексе.

614

Город в Юго-Восточной Англии, административный центр Западного Сассекса.

615

«История солдата», музыкальная пьеса (1918) с либретто Ш.Ф. Рамю и музыкой Игоря Стравинского, была поставлена в английском переводе Художественным театральным клубом. Лидия Лопухова исполнила роль принцессы. ЛВ один ужинал с Кейнсами, перед тем как пойти на премьеру.

616

На самом деле это было 13 июля.

617

Валери Тейлор (1902–1988) – английская актриса, закончившая Королевскую академию драматического искусства и впервые появившаяся на лондонской сцене в 1924 году.

618

Сэр Эрик Роберт Далримпл Маклаган (1879–1951) – музейный директор и искусствовед.

619

Королевские ботанические сады Кью – комплекс ботанических садов и оранжерей в юго-западной части Лондона между Ричмондом и районом Кью.

620

По-видимому, существовавший в то время ресторан. 21 июля Вулфы ездили на своей машине в Ричмонд-парк; ЛВ вернулся домой, оставив ВВ и Виту в Кью.

621

Э.Б.К. Джонс (1893–1966) – псевдоним писательницы Эмили Беатрикс Курсоллес («Топси») Джонс, чьи романы посвящены социальным и психологическим травмам Первой мировой войны, отношениям братьев и сестер многодетных семей, а также раскрепощенной интеллигенции среднего класса 1920-х годов.

622

Вероятно, книга Питера Лукаса «Трагедия и ее связь с “Поэтикой” Аристотеля», выпущенная издательством «Hogarth Press» в серии «Hogarth Essays» в конце 1927 года.

623

Джейн Остин (1775–1817) – английская писательница, провозвестница реализма в британской литературе.

624

Романы Эдвина Мюира (см. 13 сентября 1926 г.) «Марионетка» и Мэри Хатчинсон «Осколки» вышли в мае и июне 1927 года соответственно.

625

Мэри Фрэнсис Баттс (1890–1937) – английская писательница-модернистка, представительница богемы. Вероятно, ВВ отвергла ее роман «Вооруженный безумием».

626

Дорис Даглиш – по-видимому, малоизвестная писательница, которую ВВ несколько раз упоминает в своих письмах (см. ВВ-П-III).

627

Филипп Литтелл (1868–1943) – редактор журнала «New Republic» с 1914 по 1924 г.; ВВ отправляла ему свои статьи в Америку.

628

Люси Клиффорд (1846–1929) – писательница и жена знаменитого британского математика Уильяма Кингдона Клиффорда (1845–1879). После смерти мужа она осталась одна с двумя юными дочерями и сама зарабатывала на жизнь, сочиняя пьесы и романы.

629

Джордж Элиот (1819–1880) – псевдоним писательницы Мэри Энн Эванс.

630

Британский ежемесячный литературный журнал, выходивший с 1877 по 1968 г. Никаких статей Люси Клиффорд о Джордж Элиот в нем не было.

631

Коммуна в Нормандии на севере Франции.

632

Анна (Нэн) Хоуп Хадсон (1869–1957) – американская художница. Она познакомилась с Этель Сэндс в Париже в 1894 году, что положило начало их отношениям на всю жизнь.

633

Генри Ломас был дворецким Этель Сэндс и Нэн Хадсон в 1925–1934 гг.

634

Ванесса и Дункан остановились в Опгаре, получив заказ на роспись помещений.

635

Деревня в Восточном Сассексе, на южном побережье Англии.

636

Имеются в виду деньги свекра, унаследованные Ванессой после его смерти.

637

Самуил Соломонович Котелянский (1880–1955) – переводчик, издатель и литературовед. Будучи евреем, он приехал в Англию по гранту Киевского университета в 1910 году и никогда не возвращался в Россию. Котелянский был близким другом Кэтрин Мэнсфилд, через которую, вероятно, Вулфы и познакомились с ним, и они вместе перевели несколько работ русских писателей, выпущенных издательством «Hogarth Press».

638

«Статья Моргана меня очень обрадовала» (см. 21 декабря 1925 г.).

639

Это слова из письма матери к сыну (Бетти Фландерс к Джейкобу), и в них нет обращений.

640

Морреллы переехали из Гарсингтона на Гауэр-стрит 10 в мае 1927 года.

641

В своем письме от 27 мая Филипп Моррелл пишет: «… вчера я почувствовал, что после стольких лет молчания действительно начал разговаривать с вами, почти подружился – да; думаю, в жизни вы совершенно не похожи на писательницу, но всегда очаровательны».

642

Оливер Кромвель (1599–1658) – английский государственный, политический и военный деятель, полководец, руководитель Английской революции.

643

Первые строки стихотворения Перси Шелли «Дух счастья» (в пер. К.Д. Бальмонта).

644

Помимо их частых встреч с жителями Чарльстона, Вулфов навестил Роджер Фрай и три раза Вита, в том числе 27 августа, когда она привезла с собой Гарольда Николсона, Дороти Уэлсли и Рэймонда Мортимера; последний остался и провел в Монкс-хаусе две ночи. 31 августа они устроили пикник с чарльстонцами недалеко от Лоутон-Плейс (историческое здание), а затем поехали на машине к монастырю Мишельхэм. 2 сентября Вулфы и чарльстонцы ужинали у Кейнсов (см. ВВ-П-III, № 1807).

645

Достопримечательность, бывший августинский монастырь в Восточном Сассексе.

646

Джон Эверетт Милле (1829–1896) – крупный английский живописец-прерафаэлит.

647

Генри Мальтхаус был владельцем паба «Abergavenny Arms» в Родмелле; его сын Альберт Джон умер 28 августа 1927 года. Уильям Эйвери, могильщик, жил в деревне. ВВ в какой-то степени использует описанную здесь сцену в третьей части своего рассказа «Три картины».

648

Принцесса Анна Левенштейн-Вертхайм-Фройденберг (1864–1927) – английская светская львица, меценатка и энтузиастка авиации. Попытавшись совершить первый трансатлантический беспосадочный перелет в западном направлении (в итоге его совершил немецкий экипаж в апреле 1928 года), подполковник Ф.Ф.Р. Минчин и капитан Лесли Гамильтон с принцессой в качестве пассажира взлетели с аэродрома Упавон около Солсбери в среду, 31 августа, чтобы преодолеть 3600 миль до Оттавы на моноплане, который был замечен вечером того же дня в восьмистах милях от побережья Ирландии, и больше его не видели.

649

Элективный клуб, организованный Дэвидом Гарнеттом, Фрэнсисом Бирреллом и Стивеном Томлином, чтобы дать возможность разрозненным друзьям поддерживать связь.

650

Город и гражданский приход в округе Льюис в Восточном Сассексе.

651

8 сентября Вита и Гарольд Николсон приехали к Вулфам в Монкс-хаус на чай, после чего Гарольд и ЛВ вместе уехали в Лондон. На следующий день ВВ и Вита поехали посмотреть Лоутон-Плейс (башня-дом, историческое здание недалеко от Льюиса в Сассексе).

652

Филипп Ричи (см. 19 апреля 1925 г.) умер 13 сентября в возрасте двадцати восьми лет от септической пневмонии после удаления миндалин. (Несмотря на презрение ЛВ, в летние месяцы ВВ заказывала в Родмелл ультраконсервативную газету «Morning Post»).

653

Древний участок открытых пустошей на вершине песчаного хребта.

654

Грумбридж-Плейс – усадьба на границе Кента и Восточного Сассекса, построенная в XVII веке и скорее в стиле Иниго Джонса, чем Кристофера Рена (см. 27 марта 1926 г.).

655

Вероятно, Гарольд Эдвард Монро (1879–1932) – английский поэт, издатель и основатель книжного магазина поэзии в Лондоне, центра поэтических чтений и поддержки начинающих авторов. Дороти Уэлсли, которая сама была поэтессой и стремилась использовать часть своего немалого состояния для поддержки поэтов, стала (по договоренности с ЛВ, оставившим за собой определенное право голоса) спонсором и редактором первой серии «Hogarth Living Poets», в которой с 1928 по 1932 г. вышло 24 тома.

656

Морис Кув де Мюрвиль (1907–1999) – премьер-министр Франции (1968–1969). После окончания университета и до поступления на французскую государственную службу он провел шесть летних недель у Николсонов.

657

Э.М. Форстер провел выходные 10–12 сентября в Монкс-хаусе. О рецензиях ВВ на его работы см. 12 февраля 1927 г.

658

Эрнест Миллер Хемингуэй (1899–1961) – американский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1954). Рецензия ВВ (под названием «Эссе о критике») на сборник его рассказов «Мужчины без женщин» вышла в NYHT от 9 октября 1927 года.

659

Рецензия ВВ (под названием «Не один из нас») на книгу Уолтера Эдвина Пека «Шелли: его жизнь и творчество» вышла в NYHT от 23 октября 1927 года.

660

Рецензия ВВ (под названием «Новая биография») на книгу Гарольда Николсона «Некоторые люди» вышла в NYHT от 30 октября 1927 года.

661

Преподобный Джеймс Боуэн Хоксфорд был пастором Родмелла с 1897 года и до самой смерти в 1928 году. У него было две дочери: Олив и Боуэн.

662

Джеймс Мюррей Эллисон (1877–1929) – австралиец, который последовательно становился менеджером по рекламе изданий «Times», «Daily Telegraph» и компании «Allied Newspapers Ltd.». Он владел коттеджем Хилл-Фарм-хаус и большим участком земли в Родмелле, а во время войны получил контроль над еженедельником «Land and Water», который впоследствии был включен в состав издания «Field». Эллисон являлся другом Д.К. Сквайра и членом его литературно-крикетного кружка.

663

Капитан Эдвин Поулден Фентон Бинг-Стэмпер (1885–1939) – офицер Королевских уэльских фузилеров. Он жил в Нортис-хаусе недалеко от Родмелла и был одним из самых состоятельных землевладельцев в округе.

664

Фрэнсис Бинг Лукас (1882–1968) – внучка вице-адмирала Джорджа Бинга, 6-го виконта Торрингтона; она вышла замуж за капитана Стэмпера, но в 1927 году была его невестой.

665

Лампы «Алладин» и «Веритас» работали за счет горения испаряющегося с калильной сетки (мантии) парафинового масла, что давало гораздо более яркий свет, чем обычные фитильные лампы, хотя внезапное почернение мантии часто приводило осветительные приборы в негодность. В Монкс-хаусе имелись лампы «Алладин», но ВВ от них отказывалась.

666

Перси Бартоломью – муж Роуз (см. 31 июля 1926 г.), ставший в 1928 году садовником ЛВ.

667

Неизвестный житель Родмелла.

668

Деревня и гражданский приход в Западном Сассексе.

669

Жительница Родмелла. См. эссе ВВ «Старая миссис Грей» (1932).

670

Мэри Уильямина (1865–1963) и Джейн Хелен (1866–1946) Финдлейтер – сестры из Шотландии, по отдельности и совместно написавшие ряд популярных романов. Они прислали ВВ письмо с благодарностью, а ее ответ, датированный 2 октября 1927 года, был опубликован в книге Эйлин Маккензи «Сестры Финдлейтер» (1964).

671

Вайолет Трефузис, урожденная Кеппел (1894–1972), – английская светская львица и писательница, с которой у Виты, часто переодевавшейся мужчиной, был страстный и драматичный любовный роман в 1918–1921 гг. (см. Найджел Николсон «Портрет брака» (1973).

672

Генри Джордж Чарльз Ласселлс, 6-й граф Хэрвуд (1882–1947) – британский солдат и пэр, муж принцессы Марии, единственной дочери короля Георга V. Лорд Ласселлс ухаживал за Витой до того, как она обручилась с Гарольдом Николсоном в 1913 году.

673

О ссоре по поводу времени можно прочесть в книге Р.Б. Брейтуэйта (см. 4 мая 1925 г.) «Состояние религиозных верований», выпущенной издательством «Hogarth Press» в феврале 1926 года; она была основана на опроснике N&A (см. 5 сентября 1926 г.).

674

Стелла Доротея Гиббонс (1902–1989) – английская писательница, романистка, поэтесса, журналистка, наиболее известная своим весьма успешным первым романом «Неуютная ферма» (1932). Ее стихи не вошли в серию Дороти Уэлсли «Hogarth Living Poets».

675

Гарольд Николсон уехал из Лондона в Германию 25 октября, чтобы приступить к исполнению своих обязанностей первого секретаря британского посольства.

676

Жан Морис Эжен Клеман Кокто (1889–1963) – французский писатель, поэт, драматург, художник, сценарист и режиссер.

677

Ада Эстер Леверсон, урожденная Беддингтон (1862–1933), – британская писательница, известная своей дружбой с Оскаром Уайльдом.

678

Петр Аркадьевич Столыпин (1862–1911) – российский государственный деятель. Званый ужин у Клайва состоялся 20 октября. Гарольд Николсон пересказал историю покушения социалистов-революционеров на Столыпина, случившуюся в 1906 году, в книге (1920) о своем отце, 1-м бароне Карноке, который был британским послом в Петербурге. Отец послал Гарольда в Россию, чтобы тот увидел все происходящее своими глазами. В 1906 году Столыпин остался невредимым, а двое его детей были ранены.

679

Георг V (1865–1936) – король Великобритании и Ирландии с 6 мая 1910 года и до своей смерти. В 1917 году барон Карнок, отец Гарольда Николсона, работал помощником секретаря короля и, несомненно, послужил источником истории о реакции Георга V на антивоенный роман «Мистер Бритлинг пьет чашу до дна», в котором Уэллс писал о печальном зрелище борьбы Англии, лояльной «скучному и чуждому двору». «Может, я и скучен, – воскликнул король, – но будь я проклят, если я чужой» (см. Гарольд Николсон «Король Георг V»).

680

Томас Этельберт Пейдж (1850–1936) – британский ученый-классик и школьный учитель.

681

Миссис Уэллс (см. 1 июля 1926 г.) умерла 6 октября от рака и была кремирована в Голдерс-Грин (старейший крематорий Лондона) 10 октября. Она была известна как «Джейн», хотя ее звали Кэтрин (а не Кэролайн, как пишет ВВ).

682

В октябре 1895 года, после смерти жены, Лесли Стивен прочел лекцию на тему «Забытые добродетели»; позже она была опубликована во втором томе его книги «Социальные права и обязанности» (1896). Он заявил, что «намерен говорить о Джулии, не упоминая ее имени», а сам текст завершается словами: «…добро, сотворенное благородной жизнью и характером, может простираться далеко за пределы любого горизонта, на который только способно наше воображение».

683

Рой Кэмпбелл (1901–1957) – южноафриканский поэт и переводчик. Вита, ужиная наедине с ВВ на Тависток-сквер 10 ноября, рассказала ей о неприятностях своего романа с Мэри Маргарет Гарман Кэмпбелл (1898–1979), женой Роя с 1922 года. В начале 1927 года Кэмпбеллы приехали из Африки в Англию и жили в коттедже садовника в Лонг-Барне. Узнав о связи жены с Витой, Рой отреагировал бурно и весьма агрессивно. В 1931 году он выпустил крайне нелицеприятную сатиру на Николсонов (и «Блумсбери») под названием «Георгиада».

684

«Bourne & Hollingsworth» – крупный универмаг, существовавший и располагавшийся на углу Оксфорд- и Бернерс-стрит с 1894 по 1983 г.

685

Кокни – пренебрежительно-насмешливое прозвище уроженцев Лондона из средних и низших слоев населения, а также один из самых известных типов лондонского просторечия.

686

Рут Дрейпер (1884–1956) – знаменитая американская характерная актриса. В 1927 году она выступала с сольными номерами в театре «Criterion» на площади Пикадилли.

687

Генри («Буги») Харрис (около 1871–1950) – богатый знаток и коллекционер произведений искусства, живший на Бедфорд-сквер 9; выпускник Итона и Оксфорда; в 1917–1921 гг. секретарь британского представительства в Ватикане.

688

Глэдис Хендерсон Бивербрук (1885–1927) – жена 1-го барона Бивербрука (см. 8 ноября 1930 г.). Она скончалась от сердечного приступа 1 декабря.

689

Под эгидой Союза демократического контроля ЛВ читал цикл из шести лекций на тему «Империализм и проблема цивилизации»; первая лекция состоялась 11 октября.

690

Барбара Багеналь (1891–1984) – художница, связанная с членами группы «Блумсбери». Будучи очень красивой и добродушной, она привлекла внимание Саксона Сидни-Тернера, который был всю жизнь в нее безответно влюблен. Барбара недолго работала у Вулфов наборщицей текстов в «Hogarth Press», а в начале 1918 года вышла замуж за Николаса Багеналя (см. 10 сентября 1928 г.). Неизвестно, о каком рассказе идет речь.

691

Филипп Дормер Стэнхоуп, 4-й граф Честерфилд (1694–1773) – британский государственный деятель, дипломат и писать, автор «Писем к сыну». Рецензия ВВ (под названием «Английский аристократ») вышла в ЛПТ от 8 марта 1928 года, а в 1932 году вошла в сборник «Обыкновенный читатель. Серия 2») под названием «Письма лорда Честерфилда к сыну».

692

Фрэнсис Биррелл не сотрудничал с издательством; из серии «Hogarth Miscellany», или «Ежегодник», как ВВ называет ее других местах, ничего не вышло.

693

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф и поэт эпохи Просвещения, страдавший синдромом Туретта. После получения докторской степени в Оксфорде его стали называть «доктором Джонсоном».

694

«Всем вам, дамы» – стихотворение, написанное в 1665 году предком Виты, Чарльзом Сэквиллом (см. 23 января 1927 г.). ВВ не цитирует его в «Орландо».

695

Графство в центре Англии.

696

Фрэнки Биррелл и Дэди Райландс ужинали с Вулфами 21 декабря, а потом они все вместе отправились на вечеринку Кейнсов.

697

Этой зимней миграции, ставшей отныне регулярной для Ванессы Белл и Дункана Гранта, способствовало приобретение ими в Провансе «La Bergère» – небольшого дома, реконструированного подполковником А.С.Х. Тидом на участке своего «Шато де Фонкрезе». В 1928 году Ванесса и Дункан поехали туда с Анжеликой до конца мая. Клайв отвез Квентина в Мюнхен, где ему предстояло провести несколько месяцев в чужой семье, а затем вместе с Рэймондом Мортимером отправился в Дрезден, Берлин и Париж. В Лондон Клайв вернулся 10 февраля.

698

Томас Харди умер в своем доме 11 января 1928 года. В результате исторического компромисса между его собственным волеизъявлением и национальными традициями, сердце Харди захоронили в могиле его первой жены Эммы, а прах – в Уголке поэтов в Вестминстерском аббатстве; обе церемонии состоялись одновременно 16 января. То, что ВВ приняла за «гроб-переросток» под покрывалом, было носилками для урны с прахом.

699

Макс Бирбом написал (30 декабря 1927 года), что оценивает «Обыкновенного читателя» «выше любой современной книги с критикой», но считает, что в своих романах ВВ «слишком сурова к нам, обыкновенным читателям».

700

ВВ согласилась выступить перед Обществом искусств Ньюнем-колледжа в мае, но в итоге ее выступление было перенесено на октябрь (см. примечание перед 27 октября 1928 года).

701

Джейн Мария Стрэйчи (1840–1928) – суфражистка и писательница, жена генерала-лейтенанта, сэра Ричарда Стрэйчи (1817–1908). У них было 13 детей, 10 из которых дожили до совершеннолетия. Леди Стрэйчи умерла 14 декабря (см. 18 декабря 1928 г.).

702

Джордж Мередит (1828–1909) – ведущий английский писатель викторианской эпохи. Эссе ВВ «Романы Джорджа Мередита» вышло в ЛПТ от 9 февраля 1928 года.

703

ВВ давно готовила эту статью, которую Брюс Ричмонд фактически заказал еще в феврале 1919 года (см. ВВ-П-II, 9 августа 1921 г.). Статья вышла под названием «Романы Томаса Гарди» (в русском переводе, вошедшем в сборник «Обыкновенный читатель. Серия 2», фамилию писателя перевели именно так) на передовице ЛПТ от 19 января 1928 года.

704

Отец Виты, 3-й барон Сэквилл, умер в Ноул-хаусе 28 января и был похоронен, как и все Сэквиллы с XIV века, в семейной часовне церкви Уитихэма (деревня и гражданский приход в Восточном Сассексе); его гроб везли на лошадях. Поскольку у барона не было сыновей, титулы и поместья перешли к его брату Чарльзу, 4-му барону Сэквиллу.

705

«Heal and Son Ltd» – британская мебельная компания, основанная в 1810 году.

706

На время отъезда во Францию Ванесса Белл сдавала свои комнаты на Гордон-сквер 37 Кэ Кокс и Уиллу Арнольд-Форстеру. Другие гости Кэ не идентифицированы.

707

В 1926 году американские владельцы освободили Дороти Тодд от должности редактора британского «Vogue», поскольку ей не удалось сделать издание прибыльным. В 1928 году она хотела сама финансировать и выпускать аналогичный ежеквартальный журнал, но не преуспела. Ежемесячник Дезмонда Маккарти «Life and Letters», финансированный Оливером Бреттом (см. 2 декабря 1930 г.), впервые вышел в июне 1928 года.

708

Джейн Эллен Харрисон (1850–1928) – историк античности, лингвист, феминистка, преподавательница классической археологии в Ньюнем-колледже Кембриджа. В 1925 году Вулфы выпустили ее «Воспоминания о студенческой жизни». ВВ навестила Джейн на Макленбург-стрит, где та жила со своей бывшей студенткой Хоуп Миррлиз.

709

Английский литературный журнал, выходивший с июня 1928-го по апрель 1935 года.

710

Ирита Брэдфорд Ван Дорен (1891–1966) – литературный редактор NYHT в течение 37 лет. С 1925 года она заказывала у ВВ статьи, включая серию из шести рецензий, опубликованных в 1927 году и стоивших £120. По-видимому, миссис Ван Дорен предложила ту же сумму за аналогичную серию и получила отказ; в 1929 году она подняла цену до £50 за статью (см. 13 апреля 1929 г.).

711

Французская литературная премия, учрежденная в 1904 году. После войны издательство «Hachette» предложило союзным странам создать аналогичную премию. Британия согласилась и вручала ее с 1920 по 1939 г. Печаль ВВ оказалась преждевременной: 23 марта она прочла в «Times», что удостоена премии Фемина за роман «На маяк»; официальное уведомление пришло в письме от 26 марта, но к тому времени Вулфы уже были во Франции.

712

Ужин с Роджером Фраем, Хелен Анреп и Арнольд-Форстерами состоялся 20 марта.

713

Пол Джордж Коноди (1872–1933) – венгерский арт-критик и историк, писавший для нескольких лондонских газет, а также автор многочисленных книг об искусстве и художниках.

714

Ежемесячный журнал, основанный в 1903 году и посвященный искусству.

715

Дугалд Сазерленд Макколл (1859–1948) – шотландский художник и писатель.

716

В тексте перечислены населенные пункты Франции.

717

Город во Франции, известный своим возвышающимся на холме Шартрским собором.

718

Бывшая коммуна департамента Лозер на юге Франции.

719

Неизвестно, о ком именно идет речь.

720

Самый высокий сохранившийся древнеримский акведук.

721

Коммуна на юго-востоке Франции.

722

Сен-Реми-де-Прованс – коммуна на юго-востоке Франции. На южной окраине Сен-Реми находятся руины римского города Гланум.

723

Джейн Харрисон умерла 15 апреля на Макленбург-стрит 11. Соседнее кладбище принадлежало англиканской церкви Святого Георгия-мученика.

724

Имеется в виду Анна Кромвель-Гибсон (1659–1727) – внучка Оливера Кромвеля.

725

Виктория Хосефа Долорес Каталина Сэквилл-Уэст (1862–1936) – британская аристократка; незаконнорожденная дочь 2-го барона Сэквилла и испанской танцовщицы, известной под псевдонимом «Пепита де Олива»; жена 3-го барона Сэквилла, своего кузена, и мать Виты. Женщина с огромной жизненной силой, обаянием и богатством, она с возрастом становилась все более взбалмошной и требовательной, а в 1919 году и вовсе оставила мужа.

726

Джейн Харрисон похоронили 19 апреля на кладбище Сент-Мэрилебон в лондонском районе Финчли. Именно в этот день Вулфы ужинали с Кейнсами.

727

«Daimler-Benz AG» – немецкая автомобилестроительная компания, выпускавшая собственные автомобили и двигатели внутреннего сгорания с 1926 по 1998 г.

728

Христианский гимн (1847) англиканца-священнослужителя Генри Фрэнсиса Лита.

729

Евангелие от Матфея, 11:28.

730

Урожденная Мари де Джонг (1850–1939) – мать ЛВ.

731

Клайв в это время был в Кассисе (см. ВВ-П-III, № 1885).

732

Маргарет Элизабет Хилд Дженкинс (1905–2010) – известная британская писательница; выпускница Ньюнем-колледжа Кембриджа. В 1928 году она еще не имела публикаций, а уже в 1935 году стала лауреаткой премии Фемина. Однажды вечером в марте ее пригласили вместе с Джоном Хейвордом на Тависток-сквер, где она стала жертвой экстравагантных ухаживаний Клайва Белла (см. ВВ-П-III, № 1867).

733

Хью Сеймур Уолпол (1884–1941) – популярный романист и литератор. Он был предан ВВ и хотел сделать ее своим доверенным лицом даже в самых интимных вопросах; она же была с ним менее откровенна (см. КБ-II). Именно Уолпол вручил ВВ премию Фемина (£40) во Французском институте в Южном Кенсингтоне 2 мая; на следующий день их совместная фотография появилась на последней странице «Times».

734

Элизабет Робинс (1862–1952) – актриса, драматург, писательница и суфражистка. Она родилась в США, а в 1888 году переехала в Лондон, где стала инициатором и участницей постановок пьес Ибсена, финансированных фондом, казначеем которого был Джеральд Дакворт. В 1928 году Вулфы выпустили ее эссе «Ибсен и актриса» в серии «Hogarth Essays».

735

Герберт Дэвид Кроули (1869–1930) – политический философ, соучредитель и редактор нью-йоркского журнала «New Republic», в котором было опубликовано около двадцати статей ВВ. Кроули и его жена пили чай с Вулфами 26 апреля.

736

Кросби Гейдж (1882–1949) – богатый американец, театральный продюсер, коллекционер, эпикуреец и гурман. Его частное издание «Орландо» вышло в Нью-Йорке в октябре 1928 года, за неделю до публикации книги издательством «Hogarth Press».

737

Элис Макгрегор Ричи (1897–1941) – выпускница Ньюнем-колледжа Кембриджа, работавшая в секретариате Лиги Наций в Женеве. В 1928 году она была коммивояжером издательства «Hogarth Press», а также писала для него собственную книгу. Ее первый роман «Миротворцы» вышел в мае 1928 года.

738

Пятидесятница (День Святой Троицы) – один из главных христианских праздников, который отмечают на 50-й день после Пасхи (в 1928 году в Англии ее праздновали 8 апреля).

739

Скачки состоялись в Саутхизе в понедельник 28 мая и были названы местной прессой «новым видом спорта в Сассексе».

740

Сад Монкс-хауса на окраине Родмелла был ограничен с юга церковной дорожкой, а с севера – стеной забора фруктового сада, за которой находилось поле Эллисона, так что любая застройка загородила бы Вулфам вид на долину («равнины») Уз и выход к ней. В итоге ЛВ смог купить поле и удвоить площадь их сада (см. 9 августа 1928 г.).

741

Анжелику и ее подругу Джудит Багеналь поездом из Кассиса привезла в Лондон няня Беллов, Грейс Герман. Дункан и Ванесса вернулись в Лондон только 16 июня.

742

Андре Моруа (1885–1967) – французский писатель-биограф. ВВ читала и высоко оценила его биографии Шелли (1923) и Дизраэли (1927). Он должен был написать предисловие к французскому изданию «Миссис Дэллоуэй», которое было выпущено в 1929 году. ВВ встретилась с ним и Арнольдом Беннеттом на чаепитии у леди Коулфакс до пятидесятницы.

743

«Цивилизация: эссе» (1928). В своей статье «Мир книг» в N&A от 9 июня 1928 года ЛВ писал, что «метод Белла и его предположения неверны – они неизбежно ведут к неправильным выводам».

744

Сэр Эдмунд Госс скончался 16 мая. Посвященная ему статья Дезмонда Маккарти вышла в «Sunday Times» от 20 мая 1928 года. Ее общий смысл можно понять из вступительного предложения: «“Как прекрасно он бы это сделал” – вероятно, первое, что думает тот, кто садится писать памятную статью для газеты». Маккарти сменил Госса на посту литературного обозревателя «Sunday Times» 12 августа 1928 года.

745

Роза Маколей ужинала наедине с ВВ 24 мая. В 1922 году она получила премию Фемина за свой одиннадцатый роман «Опасные века».

746

Традиционные в некоторых странах полосатые леденцы со вкусом мяты или аниса.

747

Это эссе ВВ было впервые опубликовано в NYHT от 21 и 28 июля 1929 года и перепечатано в сентябрьском номере журнала Дезмонда Маккарти «Life and Letters» 1929 года.

748

Уильям Моррис (1834–1896) – английский художник, поэт, прозаик, переводчик, издатель, социалист, теоретик искусства. После окончания Оксфорда Уильям Моррис и его друг Эдвард Коли Берн-Джонс в 1856–1858 гг. делили комнаты и студию на Ред-Лайон-сквер 17, где проходили встречи их круга, известного как братство прерафаэлитов.

749

Британская ежедневная вечерняя газета, издающаяся в Лондоне с 1827 года. В 1920-х Роза Маколей писала бульварные статейки для популярных газет, в том числе для «Evening Standard», чтобы заработать себе на жизнь.

750

Иоганн Вольфганг фон Гете (1749–1832) – немецкий поэт, драматург, романист, ученый-энциклопедист, государственный деятель, театральный режиссер, критик.

751

Сильвия Норман (1901–1971) – вторая жена Эдмунда Бландена (см. 25 июля 1926 г.); малоизвестная писательница и журналистка, чей роман «У природы нет мелодии» Вулфы собирались опубликовать в 1929 году.

752

Район в лондонском боро Хиллингдон в Западном Лондоне.

753

Рецензия ВВ на «Сентиментальное путешествие» Лоренса Стерна вышла в NYHT от 23 сентября 1928 года, а позже (1932) вошла в сборник «Обыкновенный читатель. Серия 2».

754

Роял-Танбридж-Уэллс – город на юго-востоке в Англии в графстве Кент.

755

Вулфы приехали в Родмелл 24 июля.

756

Ферма Лайм-Килн находится в нескольких милях к северо-востоку от деревни Селмстон в Восточном Сассексе. Этот дом восстановлен и существует до сих пор.

757

Специфические большие цилиндрические здания с конусообразной крышей, построенные из кирпича и предназначавшиеся для сушки хмеля.

758

Речь, обращенная к самому себе.

759

ВВ уже несколько лет думала об этой книге и планировала выпустить ее в «Hogarth Press», но в итоге она появилась в виде эссе (под названием «Фазы художественной литературы»), опубликованного в трех частях в апрельском, майском и июньском номерах нью-йоркского журнала «Bookman» 1929 года.

760

Джейн-Симон (Джейни) Бюсси (1906–1960) – художница, единственный ребенок французского художника Симона и Дороти (см. 28 ноября 1928 г.) Бюсси, урожденной Стрэйчи.

761

Джеймс Кеннет Стивен (1859–1892) – любимый племянник Лесли Стивена, второй сын его брата; английский поэт и наставник принца Альберта Виктора. Грузный, жизнерадостный, успешный и популярный, он после несчастного случая и травмы головы с годами становился все более возбудимым и неуравновешенным, а к концу жизни обезумел.

762

Кирпичный особняк XVIII века, расположенный недалеко от Уитихэма и примечательный множеством природных валунов и скал из песчаника на его территории.

763

Уильям Пенн (1644–1718) – ключевая фигура в ранней истории английских колоний в Америке. Пенн почитается в США как один из основателей первой столицы страны – Филадельфии. Будучи квакером-пацифистом и проповедником веротерпимости, он основал в качестве «убежища для свободомыслящих европейцев» колонию, которую назвали – Пенсильвания (Лесная страна Пенна). Пенн был женат на наследнице поместья Пенн-ин-Рокс.

764

Федор Михайлович Достоевский (1821–1881) – русский писатель, мыслитель, философ.

765

Маргарита Антония Рэдклифф Холл (1880–1943) – английская поэтесса и писательница. Ее главный роман «Колодец одиночества», посвященный женской любви, был опубликован в июле 1928 года издательством «Jonathan Cape», которое отозвало тираж из-за возмущений в прессе. Несмотря на то что в защиту романа выступили Герберт Уэллс, Бернард Шоу, Э.М. Форстер, Вулфы и другие писатели (ЛВ и Форстер написали совместное письмо в N&A от 8 сентября 1928 года), британский суд наложил запрет на распространение книги как непристойной и постановил уничтожить напечатанные экземпляры.

766

Сэр Генри Хэд (1861–1940) – английский невролог и нейропсихолог. Роджер Фрай, который был о нем высокого мнения, посоветовал Вулфам проконсультироваться с ним, когда в 1913 году ВВ была на грани самоубийства; они так и сделали.

767

Чарльз Джеймс – местный фермер, имевший право на выпас скота в поле, которое покупал ЛВ. В связи с этим велись переговоры, чтобы мистер Джеймс и дальше остался арендатором пяти акров земли, а ЛВ смог расширить свой сад на один акр («терраса»).

768

Последнее предложение написано другими чернилами и, видимо, добавлено позже.

769

Одно из важнейших сражений периода Английской революции XVII века и ковенантского движения в Шотландии, произошедшее 3 сентября 1650 года.

770

Решающее сражение в ходе военной кампании Оливера Кромвеля по завоеванию Шотландии, произошедшее 3 сентября 1651 года. Кромвель умер 3 сентября 1658 года.

771

См. ВВ-П-III, № 1919.

772

Франц Петер Шуберт (1797–1828) – австрийский композитор, один из основоположников романтизма в музыке.

773

Мэри Луиза Фишер (1841–1916) – сестра матери ВВ. После смерти Джулии Стивен она, как и Джордж Дакворт, считала своим долгом контролировать жизнь племянниц.

774

Ричард Питт Кеннеди (1910–1989) – малоизвестный художник, бросивший учебу и, благодаря своему дяде-архитектору Джорджу Лоуренсу Кеннеди (1882–1954), члену клуба «Cranium» вместе с ЛВ, устроившийся 30 апреля подмастерьем в типографию «Hogarth Press». Его иллюстрированный рассказ «Мальчик в издательстве “Hogarth Press”» был выпущен в 1972 году и содержит незначительные фактические ошибки.

775

«Моби Дик, или Белый кит» – главное произведение (1851) Германа Мелвилла.

776

Дорожная сеть, созданная римлянами для быстрого передвижения войск, торговых караванов и курьеров. Вероятно, так Вулфы называли прямую дорогу вдоль вершины холма.

777

5 сентября Вулфы ездили в Лондон, и Дезмонд Маккарти обедал с ними на Тависток-сквер. В августовском номере своего ежемесячника «Life and Letters», в рецензии на книгу «Другая страна» малоизвестной писательницы Хелены дю Кудрэ, он написал: «Если вы, как и обозреватель, считаете, что женщины-романистки должны стремиться к совершенству, смело признавая ограничения своего пола (Джейн Остин, а в наше время миссис Вирджиния Вулф продемонстрировали, насколько изящно это можно делать), то первый роман мисс дю Кудрэ, вероятно, немного разочарует вас, ведь перед нами писательница, которая явно стремится соответствовать мужским стандартам».

778

Николас (Ник) Бьюшамп Багеналь (1891–1973) – выпускник Кингс-колледжа Кембриджа. По окончании учебы он поступил на службу в Саффолкский полк и в 1916 году перевелся в Ирландскую гвардию, а в 1918 году женился на Барбаре (см. 20 декабря 1927 г.). В итоге Николас стал экспертом по плодовым деревьям и с 1922 года читал лекции в научно-исследовательском институте садоводства и сельского хозяйства недалеко от Мейдстона.

779

По дороге домой Вулфы заехали к Дороти Уэлсли в Пенн-ин-Рокс. В своем письме Вите Сэквилл-Уэст ВВ написала: «Вчера мы виделись с Дотти, и она, должно быть, надушилась каким-то анти-афродизиаком, который улавливают ноздри мужчин, ведь я никогда не видела Леонарда в такой ярости, хотя она, по-моему, вела себя как обычно; ничего особенного, носилась между своих валунов. Мы ехали домой со скоростью 40 миль в час – он был просто в бешенстве от ее тщеславия, самомнения, эгоизма, вульгарности; невоспитанности и вспыльчивости» (см. ВВ-П-III, № 1922).

780

Дороти Осборн, леди Темпл (1627–1695) – британская писательница и жена сэра Уильяма Темпла, 1-го баронета. Рецензия ВВ на «Письма Дороти Осборн к Уильяму Темплу» вышла в «New Republic» от 24 октября 1928 года, а на следующий день – в ЛПТ.

781

Квентин Белл расписывал футляр граммофона в Монкс-хаусе.

782

Письмо Дезмонда, вероятно, касалось статьи ВВ «Племянница графа», вышедшей в октябрьском номере его журнала «Life and Letters» 1928 года, но оно не сохранилось.

783

Мэйбл Мокфорд, дочь Фрэнка Мокфорда из Родмелла, вышла замуж за Перси Уильяма Джаретта из Нортхиза в приходской церкви Родмелла в субботу, 22 сентября. Невеста была «красиво одета в крепдешин цвета слоновой кости».

784

Деревня и гражданский округ в Восточном Сассексе.

785

В 1928 году 6-й виконт Гейдж (см. примечание после 25 июля 1926 года) занимал пост парламентского личного секретаря министра по делам Индии, а также был камергером короля Георга V). «Черкесская кровь» – фантазия ВВ.

786

Сидни Рассел-Кук (1892–1930) – биржевой маклер; выпускник Кембриджа. После военной службы и неудачного выдвижения на выборах он сделал успешную карьеру, а его финансовые советы печатали в N&A. В 1930 году его нашли застреленным; рядом с телом лежало спортивное ружье; полиция пришла к выводу, что это был несчастный случай.

787

Хелен Мелвилл Смит (1898–1973) – дочь капитана «Титаника».

788

Фанни Берни (1752–1840) – английская писательница, чьи «Дневники и письма» рассказывают о домашней жизни королевских особ при дворе Георга III (1738–1820) и королевы Шарлотты (1744–1818), при которой она была второй хранительницей гардероба.

789

Хелен Флора Макафи, не Маккей (1884–1956) – главный редактор и литературный критик журнала «Yale Review». Она навещала Вулфов на Тависток-сквер в конце мая. ВВ не успела сдать ей запланированную статью (см. ВВ-П-IV, № 1985).

790

ВВ довольно точно цитирует фразу из поэмы Шекспира «Троил и Крессида», но в русских переводах она далека от оригинала и приводить ее нет смысла.

791

Д.К. Сквайр в своей рецензии «Проза общества», вышедшей в «Observer от 21 октября 1928 года, рассказал о впечатлениях от романа, заявив, что «автор писал без удовольствия», и заключив, что «“Орландо” – приятная безделушка, которая поможет скоротать часок-другой в гостиной». Хью Уолпол в своей статье «Об одной новой книге», вышедшей в «Morning Post» от 25 октября 1928 года, похвалил «Орландо», не упомянув ни название, ни автора. Ребекка Уэст в NYHT от 21 октября 1928 года назвала роман «первоклассным поэтическим шедевром».

792

Элси Элизабет Дункан-Джонс, урожденная Фар (1908–2003), – британский литературовед, переводчик и драматург. В 1926–1929 гг. она была студенткой Ньюнем-колледжа и секретарем Общества искусств Ньюнема.

793

Маргарет Эллен Томас (1907–2011) – малоизвестная писательница. В 1926–1930 гг. она была студенткой Гертон-колледжа и одной из тех, кто пригласил ВВ на выступление. Перед лекцией 26 октября ВВ виделась со своим племянником Джулианом Беллом, который в то время учился на втором курсе Кингс-колледжа Кембриджа, а затем ужинала с мисс Томас и еще одной студенткой в отеле «Lion» (ныне снесенном), где они с Витой остановились.

794

Вулфы ужинали с Мэри Хатчинсон 17 октября и после этого отправились в дом Т.С. Элиота, где он прочел вслух свою поэму «Пепельная среда» (см. ЛВ-IV).

795

Ричард Шеневикс Тренч (1807–1886) – англиканский архиепископ и поэт. У ВВ была его книга «Избранный глоссарий английских слов (1859).

796

Мод (Эмеральд) Кунард, урожденная Берк (1872–1948), – американка, вдова богатого британского баронета Баха Кунарда и мать Нэнси (см. 6 января 1925 г.), чьи приглашения подразумевали признание социального, интеллектуального и художественного успеха. Она жила на Гросвенор-роуд, где ВВ и пила с ней чай.

797

Сэр Томас Браун (1605–1682) – британский медик, один из крупнейших мастеров английской прозы эпохи барокко, автор литературных эссе на оккультно-религиозные и естественнонаучные темы.

798

Эдвард Артур Дональд Сент-Джордж Гамильтон Чичестер, 6-й маркиз Донегол (1903–1975) – британский пэр и журналист; выпускник Итона и Оксфорда.

799

Сэр Бертрам Клаф Уильямс-Эллис (1883–1978) – валлийский архитектор. Он был женат на Амабель, дочери Джона Сент-Лоу Стрэйчи. Встреча, состоявшаяся 1 ноября на Эбери-стрит 22б, была посвящена обсуждению поддержки стороны защиты в предстоящем деле романа «Колодец одиночества» (см. 31 августа 1928 г.).

800

Эдвард Уильям Гарнетт (1868–1937) – писатель, редактор и критик, муж Констанс, переводчицы русской классики, отец Банни. Именно он в 1913 году прочел и посоветовал Джеральду Дакворту опубликовать первый роман ВВ «По морю прочь».

801

Эллен Моррис (Нелли) Хит (1872–1962) – художница.

802

Дорис Эдит Энфилд, урожденная Хасси (1891–1951), – малоизвестная писательница, подруга Марджори Стрэйчи, вышедшая замуж за Ральфа Роско Энфилда (1885–1973). ВВ уже писала о ее намерении прочесть всего Бальзака (см. ВВ-Д-II, 19 июля 1922 г.). В марте 1928 года Вулфы опубликовали ее книгу – биографию Летиции Элизабет Лэндон.

803

Оноре де Бальзак (1799–1850) – французский писатель, романист, драматург, литературный и художественный критик, эссеист, журналист и издатель.

804

Рецензия ВВ (под названием «Половина Томаса Харди») на книгу Флоренс Эмили Харди «Ранняя жизнь Томаса Харди» вышла в N&A от 24 ноября 1928 года.

805

Джордж Роберт Гиссинг (1857–1903) – английский писатель, крупный представитель натуралистического жанра, опубликовавший 23 романа в период с 1880 по 1903 г. Рецензия ВВ на «Письма» Джорджа Гиссинга вышла в N&A от 26 февраля 1927 года, а в 1928 году она переделывала текст, чтобы издательство «Jonathan Cape» использовало его в качестве введения к сборнику работ автора, который планировалось выпустить в 1929 году.

806

Ангус Дэвидсон и Джанет Воган (см. 13 мая 1926 г.) ужинали на Тависток-сквер перед вечеринкой у Андриана и Карин Стивен 7 ноября. Ангусу так и не удалось найти себе подходящую должность после ухода из «Hogarth Press» почти годом ранее.

807

Джеральдина Эндзор Джусбери (1812–1880) – английская писательница, рецензентка; подруга Джейн Уэлш Карлайл. ВВ собирала материал для статьи «Джеральда и Джейн».

808

Рецензия Арнольда Беннетта под названием «Орландо, высокопарный жаворонок одной женщины» вышла в «Evening Standard» от 8 ноября 1928 года. Беннетт писал, что «лучший роман» ВВ «На маяк» породил надежды, которые «Орландо» теперь разбил, оставив под ногами одни только «сверкающие осколки». О статье Сквайра см. 27 ноября 1928 г.

809

Джонатан Кейп и другие книготорговцы были вызваны прокурором для обоснования того, почему роман М.А.Р. Холл ((см. 31 августа 1928 г.) «Колодец одиночества» не должен быть уничтожен за непристойность. Дело слушалось 2 ноября на Боу-стрит.

810

Сэр Генри Шартр Бирон (1863–1940) – британский адвокат, главный столичный магистрат с 1920 по 1933 г. В ходе процесса судья Бирон постановил, что решать вопрос о непристойности может только он, а обоснования литературных достоинств книги неприемлемы. Он огласил решение 16 ноября и вынес постановление об изъятии и уничтожении книги. Апелляцию отклонили 14 декабря, когда суд пришел к выводу, что книга отвратительна, непристойна и вредна для нравственности общества.

811

Улица в Лондоне, которая получила известность в XIX веке благодаря множеству обосновавшихся там специалистов различных областей медицины.

812

Уна Винченцо, леди Трубридж (1887–1963) – урожденная Марго Елена Гертруда Тейлор; скульптор и переводчица; партнерша М.А.Р. Холл, известной как «Джон». Леди Трубридж являлась внучкой сэра Генри Тейлора, близкого друга двоюродной бабушки ВВ Джулии Маргарет Камерон; в детстве она жила на Монпелье-сквер в Кенсингтоне.

813

Книга Литтона Стрэйчи «Елизавета и Эссекс: трагедия» вышла в декабре 1928 года.

814

В письме Роджеру Фраю от 19 ноября 1928 года Ванесса Белл написала: «Мы с Вирджинией возродили самый необычный вид развлечений в духе былых вечеринок по четвергам. По вторникам у нас дома собирается весьма разношерстная компания. На прошлой неделе она позвала Розу Маколей… и Чарли Сэнгера; Клайв привел Кристабель, Рэймонда и Виту; я – Алана Клаттон-Брока и Дэвидсона. Получилось довольно забавно, когда все сидели и слушали все более и более дикие идеи Вирджинии… завтра вечером… она собирается привести Хью Уолпола! От этого эксперимента можно отказаться в любой момент…». Эта серия званых ужинов продолжалась до Рождества.

815

Элизабет Понсонби (1900–1940) – дочь Артура Понсонби, министра при лейбористском правительстве; представительница богемной молодежи 1920-х.

816

Дороти Бюсси (1865–1960) – писательница и переводчица, третий ребенок леди Стрэйчи, одна из старших сестер Литтона. Ее семья поначалу была встревожена, когда в 1903 году Дороти вышла замуж за французского художника Симона Бюсси (1870–1954) и уехала жить на побережье Средиземного моря, однако она обычно каждое лето приезжала в Англию.

817

Генрик Юхан Ибсен (1828–1906) – норвежский драматург, поэт и публицист.

818

Жан-Батист Расин (1639–1699) – величайший французский драматург.

819

Шерфилд-Корт в Хэмпшире был предыдущим загородным домом леди Дороти Уэлсли, центром ее щедрого гостеприимства.

820

Вера Боуэн (?–1967) – подруга Лидии из мира музыки и балета; жена бизнесмена.

821

Флоренс Эмили Гренфелл, урожденная Хендерсон (1888–1977), – жена Эдварда Чарльза Гренфелла (1870–1941), ЧП от консерваторов и банкира.

822

Георг V страдал от сепсиса, и были опасения за его жизнь. 12 декабря ему провели операция по удалению жидкости из правого легкого, и он медленно пошел на поправку.

823

15 декабря 1928 года леди Стрэйчи умерла на Гордон-сквер 51; ей было 88 лет; 17 декабря ее кремировали в Голдерс-Грин. Панегирик ВВ появился в N&A от 22 декабря.

824

ВВ (без ЛВ, который навещал свою больную мать) ужинала у Этель Сэндс 13 декабря.

825

Джозеф Аддисон (1672–1719) – публицист, драматург, эстетик, политик и поэт, стоявший у истоков английского Просвещения

826

Богнор-Реджис – английский морской курорт в Западном Сассексе на берегу Ла-Манша.

827

Лорд Эдвард Кристиан Дэвид Гаскойн-Сесил (1902–1986) – выпускник Оксфорда, историк и академик; младший сын 4-го маркиза Солсбери и племянник друзей ВВ, лорда Роберта и леди Нелли Сесил. ВВ познакомилась с ним в Гарсингтоне в 1923 году. В 1928 году он писал биографию Уильяма Купера, а позже (1964) – биографию Макса Бирбома.

828

Последний роман (1895) Томаса Харди. Вскоре после публикации личность автора завоевала скандальную известность. Роман подвергся многочисленным агрессивным нападкам, из-за чего Харди пришлось внести коррективы в текст произведения и даже сменить название. Книга была изъята из многих библиотек страны.

829

Джозеф Хилэр Пьер Рене Беллок (1870–1953) – писатель и историк англо-французского происхождения. В «Современном эссе» (см. «Обыкновенный читатель») ВВ хвалит Макса Бирбома, «мастера своего дела», и пренебрежительно отзывается о Беллоке.

830

Чарльз Лэм (1775–1834) – поэт, публицист и литературный критик эпохи романтизма, один из крупнейших мастеров жанра эссе в английской литературе.

831

Роман (1850) Уильяма Теккерея.

832

С 1910 года Бирбом держал в Рапалло (курортный город в Италии) литературный салон.

833

Вайолет Мэри Хаммерсли (1878–1964) – знаменитая меценатка.

834

Роман (1923) Арнольда Беннета.

835

«Греческий роман» Джорджа Огастеса Мура – «Афродита в Авлиде» – был закончен в ноябре 1928 года и выпущен в 1930 году. Поздние работы Мура, как и Генри Джеймса, были написаны под диктовку; затем Мур отсеивал лишнее и диктовал заново.

836

Автор статьи «Романы года», вышедшей в «Manchester Guardian» от 4 января 1929 года, развивал тему о том, что «роман является доминирующей формой искусства этого века», и говорил: «… биография, которая при прочтении оказывается вымыслом, наверняка понравится публике, а роман вроде “Орландо” Вирджинии Вулф, игриво замаскированный под биографию, должен быть сегодня признан шедевром, коим он и является». Ванесса Белл и Дункан Грант участвовали в 26-й выставке Лондонской группы в галерее «New Burlington»; имеется в виду картина «Большая софа».

837

С 1915 года и до смерти Котелянский жил в районе Сент-Джонс-Вуд по адресу Акация-роуд 5. В течение короткого счастливого периода этот дом принадлежал Кэтрин Мэнсфилд, пока смерть брата в 1915 году не сделала его невыносимым для нее. Котелянский поселился у русских наследников, но через несколько лет они уехали и он взял управление на себя.

838

Дэвид Герберт Лоуренс (1885–1930) – один из ключевых английских писателей начала XX века. Его наиболее известный роман «Любовник леди Чаттерлей» вышел летом 1928 года во Флоренции и был долгое время запрещен в Англии из-за непристойности.

839

Роман Олдоса Хаксли, опубликованный в октябре 1928 года.

840

Город и глубоководный порт в графстве Эссекс.

841

Район города Роттердам и порт на юго-западе Нидерландов.

842

Промежуточный вариант эссе «Женщины и художественная литература», основанного на двух лекциях, которые ВВ читала в Кембридже в октябре 1928 года, вероятно, был отправлен в Нью-Йорк еще до отъезда Вулфов в Берлин, поскольку в марте его опубликовал журнал «Forum». «Окончательная версия» стала «Своей комнатой».

843

В феврале ЛВ заменил свой подержанный автомобиль «Singer» на другой, с прозрачным люком в крыше.

844

Территория за Тависток-сквер 52, напротив Уоберн-плейс, была расчищена для строительства огромного отеля «Royal» с неизбежными шумом и грязью в окрестностях.

845

Ванесса приобрела большую студию в задней части дома 8 по Фицрой-стрит, рядом с Дунканом; они жили и работали в соседних студиях до 1940 года.

846

Район на северо-западе Лондона.

847

См. 22 марта 1928 г. Эти четыре статьи ВВ: «Каупер и леди Остен», «Beau Браммел», «Мэри Уолстоункрафт» и «Дороти Вордсворт», – были опубликованы осенью 1929 года в журналах NYHT и N&A, а позже вошли в сборник «Обыкновенный читатель. Серия 2» под общим названием «Четыре фигуры».

848

Мисс Белшер начала работать клерком в издательстве «Hogarth Press» примерно за два месяца до Ричарда Кеннеди (см. 10 сентября 1928 г.).

849

Джудит Стивен (1918–1972) – младшая дочь Адриана и Карин Стивен. ВВ водила ее в Лондонский Колизей – наиболее вместительный театр Вест-Энда для проведения оперных и балетных спектаклей.

850

Шарль Морон (1899–1966) – французский переводчик и литературный критик, которого Роджер Фрай «открыл» примерно в 1920 году и познакомил с кругом «Блумсбери». Ученый по образованию, Морон был вынужден из-за прогрессирующей слепоты отказаться от должности научного сотрудника в университете и по совету Фрая занялся литературой и критикой, написав много оригинальных произведений. Он также перевел на французский язык романы ВВ «Орландо» и «Флаш». Его лекция, на которую ВВ не пошла (см. ВВ-П-IV, № 2025), была посвящена Стефану Малларме и состоялась 1 мая на Гордон-сквер 37.

851

Элиот написал ВВ 2 мая, чтобы отложить визит ввиду «слишком тяжелых обстоятельств».

852

Имеется в виду каток недалеко от дворцово-паркового ансамбля Хэмптон-корт, расположенного на левом берегу Темзы в боро Ричмонд-апон-Темза.

853

Сидни Филипп Перигал Уотерлоу (1878–1944) – выпускник Итона и Тринити-колледжа Кембриджа, давний друг ВВ (см. ВВ-Д-I, ВВ-Д-II). В 1900 году он поступил на дипломатическую службу и работал в Вашингтоне. В 1905 году Сидни ушел в отставку, но с началом войны был принят на работу в Министерство иностранных дел. В 1926–1928 гг. Уотерлоу работал британским министром в Бангкоке, а затем в Аддис-Абебе (столица Эфиопии), но оставил этот пост по состоянию здоровья. В Оаре (графство Уилтшир) находился его дом.

854

Люси Клиффорд (см. 23 июля 1927 г.) умерла 21 апреля и через три дня была похоронена на Хайгейтском кладбище. В этот день Вулфы были в Родмелле.

855

Освальд Арнольд Готтфрид Шпенглер (1880–1936) – немецкий философ. Английский перевод его знаменитого двухтомного исследования в области философии истории «Закат Европы» вышел в 1928 году.

856

Уильям Чарльз Франклин Пломер (1903–1973) – британский писатель, поэт и литературный редактор. Он родился в Южной Африке и вернулся туда в возрасте пятнадцати лет после учебы в Англии. Последние два года до возвращения в Лондон и встречи с Вулфами он жил и преподавал в Японии, где познакомился с Бланденом (см. 25 июля 1926 г.). В 1925 году Пломер прислал им свой роман «Турботт Вулф», который, как и несколько других его работ, был выпущен издательством «Hogarth Press».

857

«Кольца нибелунга» – цикл из четырех эпических опер Рихарда Вагнера.

858

Вероятно, церковь Святой Троицы в районе Мэрилебон возле Грейт-Портленд-стрит.

859

Платон (около 427–347 до н.э.) – афинский философ Древней Греции, основатель платонической школы мысли и первого высшего учебного заведения в западном мире.

860

Имеется в виду, что Вулфы решили выпускать книги ВВ в едином формате и стиле в виде серии под названием «Uniform Edition». 26 сентября 1929 года издательство «Hogarth Press» выпустило первые четыре тома серии: «По морю прочь», «Комнату Джейкоба», «Обыкновенного читателя» и «Миссис Дэллоуэй». Ванесса Белл помогла улучшить типографский дизайн суперобложки (см. ВВ-П-IV, № 2010).

861

Находившиеся у власти с октября 1924 года консерваторы назначили всеобщие выборы на 30 мая 1929 года.

862

Имеется в виду день проведения традиционных скачек на ипподроме Эпсом-Даунс в графстве Суррей. В 1929 году день Дерби был 5 июня.

863

Мэтью Арнольд (1822–1888) – английский поэт и культуролог, один из наиболее авторитетных литературоведов и эссеистов викторианского периода. По-видимому, ВВ ссылается (пытаясь цитировать) на его стихотворение «Дуврский берег» (1867).

864

Мур все же прислал свою пьесу «Сотворение бессмертного» с дарственной надписью.

865

Лорд Альфред Брюс Дуглас (1870–1945) – английский поэт и переводчик, наиболее известный как близкий друг и любовник Оскара Уайльда. Сутяжный лорд Альфред угрожал подать в суд на N&A и ЛВ за клевету, если они не опубликуют извинения за пренебрежительную рецензию на его автобиографию (в номере от 6 апреля 1929 года). Особым объектом судебного разбирательства лорда Альфреда был Роберт Росс, которого, как ему показалось, защищал ЛВ. В итоге в N&A от 27 апреля 1929 года было опубликовано письмо лорда Альфреда, и никаких дальнейших действий с его стороны не последовало.

866

Роберт Болдуин Росс (1869–1918) – журналист и художественный критик канадского происхождения, друг и литературный душеприказчик Оскара Уайльда.

867

Джордж Мур выиграл дело о клевете, возбужденное против него в 1917 году неким Луисом Н. Сеймуром в связи с романом «Льюис Сеймур и некоторые женщины».

868

Джордж Мур перенес первую операцию в апреле 1928 года и готовился ко второй, но врачи взвесили все риски и отменили ее. Мур умер 21 января 1933 года в своем доме по адресу Эбери-стрит 121.

869

В пер. с фр.: «в глубине души», «по существу».

870

В итоге издательство «Harcourt Brace» выпустило «Свою комнату» («Женщин и художественную литературу») в тот же день, что и «Hogarth Press», – 24 октября 1929 года.

871

В декабре 1928 года Вулфы обратились к Д.Л. Кеннеди за консультацией по поводу пристройки к Монкс-хаусу; строители «Durrants» составили смету; «Philcox» заявили, что сделают дешевле, и проект был отдан им в апреле.

872

Неизвестно, что именно цитирует ВВ.

873

Историческая деревня и гражданский приход в графстве Кент.

874

Историческое название Консервативной партии Великобритании и ее представителей.

875

Хьюберт Хендерсон был кандидатом от либералов в Кембридже и не избрался.

876

Холодное сладкое блюдо, желе из миндального или коровьего молока.

877

Вулфы обедали с Сидни Уотерлоу в Объединенном университетском клубе (джентльменский клуб, основанный в 1821 году) на Саффолк-стрит 1. Сэнгеры жили на Окли-стрит в Челси, а Маккарти – на Веллингтон-сквер, дальше на восток по Кинг-роуд.

878

Эти наброски не были найдены. Возможно, ВВ их уничтожила.

879

Как избиратели, Вулфы были зарегистрированы в округе Льюис, и по пути к матери ЛВ они заехали в Родмелл, чтобы проголосовать 30 мая, а на следующий день вернулись в Лондон. В отсутствие Беллов в Чарльстоне жили Фрэнсис Биррелл и Рэймонд Мортимер, к которым Вулфы заехали после ужина в день выборов. Результаты голосования были следующими: лейбористы – 287, консерваторы – 361, либералы – 59, прочие – 8. Таким образом, в июне Рамси Макдональд сформировал свое второе лейбористское правительство.

880

Крупный приморский город в Западном Сассексе.

881

См. ЛВ-IV: «Мы начали оформлять покупку виллы недалеко от Фонкрезе; на самом деле это был маленький, довольно ветхий, побеленный дом. Но в итоге отказались». ЛВ решил, что содержать целых три дома непрактично, и Вулфы отказались от этой идеи в течение 1930 года.

882

Имеются в виду английские резиденты в Кассисе.

883

Джудит Багеналь (1918–2006) – дочь Барбары и Ника Багеналя. Она была на несколько месяцев старше Анжелики Белл и не раз приезжала в Кассис, чтобы составить ей компанию.

884

Некая Джин Кэмпбелл, жившая в Фонкрезе с полковником Тидом, с которым она познакомилась во время войны, когда работала медсестрой.

885

Уильям Каупер (1731–1800) – английский поэт. Имеется в виду статья «Каупер и леди Остен», которую ВВ писала для NYHT (см. 13 апреля 1929 года).

886

Некий Р.Э. Райли – переплетчик, работавший на Тависток-сквер.

887

Сэр Филипп Альберт Гюстав Дэвид Сассун, 3-й баронет (1888–1939) – британский политик, заместитель министра авиации в 1924–1929 гг. и коллекционер произведений искусства. ВВ познакомилась с Сассуном на обеде у леди Коулфакс 25 апреля и получила его книгу «Третий путь, история путешествия в Индию по воздуху» (1929).

888

Кромптон Ллевелин Дэвис (1868–1935) – один из шести братьев Маргарет Ллевелин Дэвис, выпускник Тринити-колледжа Кембриджа, «апостол», юрист. В 1929 году он был партнером в фирме солиситоров и жил на Гледхау-Террас в Южном Кенсингтоне.

889

Ресторан на Ромили-стрит в лондонском районе Сохо.

890

Гарольд Хармсворт, 1-й виконт Ротермир (1868–1940) – британский владелец газет.

891

В апрельском и майском номерах политического ежемесячника «Empire Review» предсказывалась победа консерваторов на всеобщих выборах 30 мая 1929 года.

892

Ужин «Апостолов» состоялся, когда Вулфы были во Франции.

893

Публий Вергилий Марон (70–19 до н.э.) – римский поэт.

894

Энни, которая должна была стать кухаркой и прислугой Вулфов в Монкс-хаусе, приходилась дочерью миссис Томсетт, которая иногда работала у них в прежние годы.

895

Анастасия («Бэйб») Анреп – старшая из двух детей Бориса и Хелен Анреп. В 1929 году она училась в школе-пансионе, директрисой которой была мисс Кэтрин Кокс. Именно в этой школе ВВ читала лекцию 30 января 1926 года, когда ее подвезла Мэри Хатчинсон, чья дочь также была ученицей. В итоге Анастасии смягчили наказание.

896

Хелен Анреп оставила своего мужа и дом на Понд-стрит (примыкавший в то время к больнице Хампстеда), чтобы жить с Роджером Фраем на Бернард-стрит 42.

897

Джордж Гордон Байрон (1788–1824) – английский поэт-романтик, покоривший воображение всей Европы своим «мрачным эгоизмом».

898

Джеймс Босуэлл (1740–1795) – шотландский писатель и мемуарист. Дезмонд, рецензируя новое издание «Ипохондрика» Босуэлла в своей колонке «Мир книг» в «Sunday Times» от 30 июня, написал: «Раньше я думал, что, когда в Иосафатовой долине откроют Великую книгу, именно записи под заголовком “Байрон” удивят нас меньше всего, но, по-видимому, именно Босуэллу удалось триумфально предвосхитить Судный день». Личные бумаги Босуэлла, обнаруженные в замке Малахайд, недалеко от Дублина, были изданы в восемнадцати томах частным образом.

899

Хильда Мэтисон (1888–1940) – первая ведущая ток-шоу на Би-би-си, продюсер, близкая подруга Виты. 16 июля они вместе отправились на французский курорт Валь-д’Изер.

900

Сэмюэл Пипс (1633–1703) – английский чиновник морского ведомства, автор знаменитого дневника о жизни лондонцев периода Реставрации Стюартов.

901

Мэри Уолстонкрафт (1759–1797) – британская писательница, философ.

902

См. 13 апреля 1929 г.

903

В воскресенье Вулфы пригласили Пломера на ужин в Чарльстоне. Семья чувствовала необходимость извиниться перед поэтом за «отвратительное поведение» ВВ, которая заявила, что Пломер «происходит от Шекспира и Уильяма Блейка. Само собой разумеется, ничего подобного он не говорил и, более того, робко попытался объяснить, что именно он сказал, но все было бесполезно. Вирджиния сочинила столь увлекательный и удивительный разговор, что не могла держать эту фантазию при себе. В результате, разумеется, создалось впечатление, что он, самый тихий и скромный из людей, возмутительно самонадеян и тщеславен» (см. КБ-II).

904

Перси Уиндем Льюис (1882–1957) – английский художник, писатель и теоретик искусства. Джеймс Джойс и Уиндем Льюис родились в один год с ВВ.

905

Уильям Пломер познакомился с поэтом Роем Кэмпбеллом и его женой Мэри (см. 20 ноября 1927 г.) в Южной Африке. Пломер и Кэмпбелл вместе создавали литературный журнал «Voorslag», который выходил в Дурбане в 1926–1927 гг.

906

Энтони Баттс (1900–1941) – художник, с которым у Пломера завязалась тесная дружба.

907

Джеффри Скотт (см. 14 мая 1925 г.) умер 14 августа в возрасте 46 лет.

908

Мэри Беренсон (1864–1945) – историк искусства, мать Карин. Она ушла от своего первого мужа Фрэнка Костелло (1855–1899) за несколько лет до его смерти, что позволило выйти замуж за Бернарда Беренсона (1865–1959) – американского историка искусства.

909

Фрэнсис Томпсон (1859–1907) – английский поэт.

910

Джанет Энн Росс (1842–1927) – английский историк, биограф и автор тосканской кулинарной книги. Она жила в Италии с 1867 года; была соседкой Беренсонов и близкой подругой Мэри, а также прототипом многих героинь Джорджа Мередита (см. 17 января 1928 г.).

911

Джеймс Стрэйчи Барнс (1890–1955) – британский теоретик фашизма, брат Мэри Хатчинсон. Их мать была двоюродной сестрой Литтона Стрэйчи и вышла замуж за Хью Барнса.

912

Город в области Тоскана, в итальянской провинции Флоренция.

913

См. Приложение 2.

914

На самом деле это было в 1924 году (см. ВВ-Д-II, 5 июля 1924 г.).

915

«Rolls-Royce Motor Cars Ltd» – английская компания, основанная в 1904 году и специализирующаяся на выпуске автомобилей класса люкс.

916

Бернард Генри Холланд (1856–1926) – сын преподобного Ф.Д. Холланда, каноника Кентерберийского, и его жены Мэри Сивиллы, урожденной Лайалл (1836–1891); выпускник Итона и Тринити-колледжа Кембриджа, ставший барристером в 1882 году. Он был личным секретарем герцога Девонширского в 1892–1894 гг. и министра по делам колоний в 1903–1908 гг. В 1895 году он женился на Флоренс Хелен Дакворт.

917

Прозвище, которым таблоиды называли богему и молодых аристократов в 1920-х.

918

В 1918 году Джеффри Скотт женился на овдовевшей леди Сивилле Каттинг, дочери графа Дезарта и владелице виллы Медичи во Фьезоле, где осенью 1923 года между ним и Витой вспыхнул внезапный и очень бурный роман, от которого она потом открещивалась, но, очевидно, все же делилась подробностями с ВВ.

919

В последние годы своей жизни Джеффри Скотт занимался бумагами Джеймса Босуэлла (см. 30 июня 1929 г.), и первые шесть томов вышли под его редакцией.

920

ВВ сделала пометку к этому фрагменту: «Мне предложили за нее £2000» (см. 1 марта 1930 г.).

921

Флоренс Хелен Дакворт (?–1953) – двоюродная сестра сводной сестры ВВ, Стеллы.

922

Стелла Дакворт (1869–1897) – сводная сестра ВВ и единственная дочь их матери от первого мужа, который был весьма обеспеченным человеком. Стелла вышла замуж за Д.У. Хиллза в 1897 году и умерла через несколько месяцев от перитонита.

923

Доротея Джейн Стивен (1871–1965) – младший ребенок сэра Джеймса Фицджеймса Стивена, двоюродная сестра ВВ.

924

Фрэнсис Джеймс Холланд (1828–1904) – отец Бернарда, каноник Кентерберийский.

925

«Письма Мэри Сивиллы» под редакцией Бернарда Холланда вышли в 1898 году.

926

Огромная аристократическая семья с влиянием и связями в Церкви и государстве, фактически принадлежавшая к правящему классу.

927

Шарлотта Мэри Янг (1823–1901) – плодовитая английская писательница, чьи популярные романы проповедуют в высшей степени религиозный взгляд на жизнь.

928

Гилберт и Салливан – театральное сотрудничество викторианской эпохи либреттиста Уильяма Гилберта (1836–1911) и композитора Артура Салливана (1842–1900).

929

Его книга (1923) доводов в пользу римского католицизма называлась «Вера и свобода».

930

Герберт Вудфилд Пол (1853–1935) – английский писатель и политик, ЧП от либеральной партии. Он был женат на золовке леди Ричи («тети Энни» ВВ).

931

Спенсер Комптон Кавендиш, 8-й герцог Девонширский (1833–1908) – британский аристократ, государственный деятель; один из персонажей книги Литтона Стрэйчи «Выдающиеся викторианцы». Бернард Холланд выпустил его биографию (1911) в двух томах.

932

Имеется в виду «Прелюдия» Уильяма Вордсворта. Цитата в пер. Татьяны Стамовой.

933

Жан де Лафонтен (1621–1695) – французский писатель.

934

Сэр Филипп Берн-Джонс (1861–1926) – британский художник-карикатурист, сын прерафаэлита Эдварда Берн-Джонса. Он вел легкомысленную светскую жизнь.

935

Эдвард Коли Берн-Джонс (1833–1898) – английский живописец и иллюстратор.

936

Аллюзия на известнейшую картину его отца «Золотая лестница».

937

Имеются в виду три выдающиеся дочери сэра Герберта Бирбома Три (см. 20 мая 1926 г.): Виола (см. 6 мая 1926 г.), Фелисити и Айрис.

938

Имеются в виду внучки драматурга и поэта сэра Генри Тейлора (1800–1886): Уна Винченцо (см. 10 ноября 1928 г.) и Вайолет.

939

Джеймс Расселл Лоуэлл (1819–1891) – американский поэт, педагог, эссеист и дипломат, посол в Лондоне в 1800–1885 гг. и фактически крестный отец ВВ.

940

По-видимому, ВВ ошибается, так как Филипп Берн-Джонс скончался в 64 года.

941

Коттедж в округе Льюис в Восточном Сассексе.

942

Лин Ллойд Ньюмен (1901–1973) – британская писательница и журналистка. Она познакомилась с Вулфами, прислав стихи в N&A и роман в «Hogarth Press». Хотя ЛВ не опубликовал их, он лестно отзывался о ее творчестве и предложил писать рецензии для N&A.

943

Энид Элдер Хэнкок Уэлсфорд (1892–1981) – писательница, преподавательница английского языка в Ньюнем-колледже Кембриджа, подруга Лин.

944

Сэмюэл Батлер (1835–1902) – английский писатель и переводчик, художник, один из классиков викторианской литературы. Книга «Записные книжки Сэмюэла Батлера» под редакцией Генри Фестинга Джонса вышла в 1912 году.

945

Элис Мэйнелл (1847–1922) – британская писательница, поэтесса, редактор, суфражистка.

946

Уилфрид Мэйнелл (1852–1948) – британский журналист и редактор, муж Элис. Они поженились в 1877 году, и у них было три сына и четыре дочери, многие из которых, когда подросли, жили в коттеджах на территории огромной фермы в Сассексе.

947

Виола Мэйнелл (1885–1956) – английская писательница и поэтесса, наиболее известная своими рассказами и романами. В 1929 году она выпустила книгу о своей матери под названием «Элис Мэйнелл: мемуары».

948

Ковентри Керси Дайтон Пэтмор (1823–1896) – британский поэт и литературный критик.

949

ВВ описала чаепитие у миссис Росс во время поездки во Флоренции в 1909 году, а также свое впечатление от Элис Мэйнелл (см. Приложение 2).

950

Одри ле Боске (Боски) – секретарша Виты.

951

Тельма Казалет-Кейр (1899–1989) – британская феминистка, политик-консерватор. Фэрлон – ее семейное поместье в деревне Шипборн, графство Кент.

952

Винсент Мэнсфилд О’Коннор (1904–1930) – младший преподаватель Итона. Во время летних каникул он был репетитором сыновей Виты.

953

Джордж Томсетт – дворецкий Николсонов.

954

Вероятно, деревня Дадлсвелл, на полпути между Монкс-хаусом и Лонг-Барном.

955

В своем письме Гарольд Николсон советовал Вите не публиковать сборник «Дочь короля», в котором было несколько лесбийских стихов; книга должна была выйти в серии «Hogarth Living Poets» и вышла по плану в октябре 1929 года.

956

Село в Восточном Сассексе, известное своим кирпичным замком XV века.

957

13 сентября Вулфы навещали мать ЛВ, которая на лето поселилась в отеле в Уэртинге. Они взяли с собой Нелли, Анжелику и ее подругу Еву Янгер; потом девочки остались переночевать в Монкс-хаусе.

958

Уолтер Джон Герберт («Себастьян») Спротт (1897–1971) – писатель и психолог; выпускник Клэр-колледжа; член общества «Апостолов».

959

До этого, когда Ванесса бывала в Лондоне, Анжелика брала уроки у мисс Роуз Пол на Макленбург-сквер; в 1919 году ее отправляли в небольшую частную школу-пансион для девочек, Лэнгфорд-Гроув (Эссекс), директрисой которой была миссис Кертис.

960

Питер Лукас гостил в Монкс-хаусе 18–19 сентября, прежде чем отправиться в Чарльстон.

961

Энтони Фредерик Блант (1907–1983) – британский историк и искусствовед; выпускник Тринити-колледжа Кембриджа, член общества «Апостолов»; друг Джулиана Белла; впоследствии агент советской разведки (член «Кембриджской пятерки»).

962

Джеймс Лейвер (1899–1975) – английский писатель, критик, искусствовед и журналист. 20 сентября ЛВ ездил на день в Лондон и, вероятно, привез оттуда газету «Evening Standard», в которой была опубликована статья Джеймса Лейвера под названием «Женщинам отказано в высшем даре». Хотя он и высказал мнение, что в целом женщинам не удалось занять лидирующие позиции в области творчества, Лейвер признал, что в сфере романов доминируют женщины: «Кто рискнет отказать в величии мисс Вирджинии Вулф, например…». Арнольд Беннет еженедельно публиковал статьи в «Evening Standard».

963

Гражданский приход и избирательный округ со статусом города в Восточном Сассексе.

964

До этого еду в Монкс-хаусе готовили на твердом топливе.

965

Ежегодная конференция Лейбористской партии проходила в Брайтоне с 30 сентября по 4 октября; в первый день основные дебаты были посвящены социальным пособиям. В среду, 2 октября, министр иностранных дел Артур Хендерсон выступил с докладом касательно внешней политики правительства.

966

Артур Хендерсон (1863–1935) – лидер Лейбористской партии Великобритании, входил в правительство Асквита и Ллойда Джорджа в качестве «министра без портфеля», выступал за «войну до победного конца». Они с ЛВ сыграли ведущую роль в завоевании поддержки Лиги Наций со стороны Лейбористской партии.

967

Трагедия (1677) в пяти актах Жана-Батиста Расина.

968

Джон Робинсон Джефферс (1887–1962) – американский поэт, драматург и натурфилософ. Он и его жена Уна (1884–1950) пили чай с Вулфами 7 октября. Издательство «Hogarth Press» выпустило три сборника стихов Джефферса в серии «Hogarth Living Poets».

969

Чарльз Роден Бакстон (1875–1942) – филантроп и радикальный политик-лейборист. Разочаровавшись в Либеральной партии, Бакстон вступил в Лейбористскую партию, стал ЧП, и они с ЛВ были соответственно председателем и секретарем Консультативных комитетов Лейбористской партии по международным и имперским делам.

970

С апреля 1923 года, когда Мейнард Кейнс и его соратники получили контроль над изданием, Хьюберт Хендерсон редактировал N&A. В конце 1929 года он покинул свой пост ради должности секретаря вновь образованного Экономического консультативного комитета. Кейнс, как председатель правления N&A, добивался слияния с «New Statesman», что и произошло в 1931 году.

971

Пьеса Глэдис Бронвин Стерн (1890–1973) – плодовитой английской писательницы, которая выпустила множество романов, рассказов, пьес, мемуаров, биографий и литературной критики. Вулфы ходили на постановку пьесы в театр «Royalty» 12 октября.

972

Город в графстве Уорикшир, где 12 октября ежегодно проводилась ярмарка вакансий (традиционное мероприятие, на котором нанимали временных рабочих).

973

Артур Хейторн Стадд (1863–1919) – английский первоклассный игрок в крикет, художник и коллекционер произведений искусства. Будучи выпускником Итона и Кингс-колледжа Кембриджа, он изучал живопись в школе Слейд и в Париже, а позже стал одержим Уистлером, три картины которого завещал Национальной галерее.

974

Эмиль Бернар (1868–1941) – французский художник-постимпрессионист.

975

Анри-Жюль-Жан Жоффруа (1853–1924) – французский художник и иллюстратор.

976

Джеймс Эббот Мак-Нейл Уистлер (1834–1903) – американский художник, мастер живописного портрета, офорта и литографии.

977

Историческая дорога в лондонском районе Челси.

978

Улица в центре Кембриджа

979

Хью Паттисон Макмиллан, барон Макмиллан (1873–1952) – шотландский адвокат, судья, парламентарий и госслужащий.

980

Джон Бакен, 1-й барон Твидсмур (1875–1940) – британский государственный деятель, издатель и писатель. Он был женат на Сьюзен Гросвенор (1882–1977) – писательнице и аристократке, с которой ВВ познакомилась в юности через Вайолет Дикинсон.

981

ЛВ, который в качестве секретаря Консультативного комитета Лейбористской партии по имперским вопросам сыграл важную роль в выработке политики партии, призывал Сидни Вебба, действующего министра по делам колоний, выполнить обещания лейбористов по улучшению образования и дорог для коренного населения Кении.

982

Первый роман (1929) Элизабет Дженкинс (см. 4 мая 1928 г.).

983

Книга (1929) Д.М. Марри «Бог: введение в метабиологию».

984

Вита Сэквилл-Уэст рассказала о книге «Своя комната» 31 октября в своей ежемесячной радиопередаче о книгах на Би-би-си.

985

Жюль Ренар (1864–1910) – французский писатель и драматург, дневники которого были опубликованы в 17 томах в 1925–1927 гг.

986

Айно Юлия Мария Каллас, урожденная Крон (1878–1956), – финская писательница и поэтесса, жена посла Эстонии в Лондоне, Оскара Калласа (1868–1946).

987

Стивен Джеймс Нейпир Теннант (1906–1987) – художник и аристократ, известный своим эксцентричным образом жизни. Его называли «самым ярким» из «ярких молодых людей».

988

Гарольд Райт (1883–1934) – либеральный политический журналист, выпускник Пембрук-колледжа, президент Кембриджского союза (крупнейший студенческий дискуссионный клуб), редактор литературных журналов «Granta» и «War and Peace». Предыдущие попытки ЛВ сбросить оковы должности литературного редактора N&A были сорваны Мейнардом Кейнсом; теперь же, в связи с предстоящей сменой главного редактора (см. 11 октября 1929 г.) ЛВ снова заявил о своей решимости уйти в отставку 31 декабря. Хьюберта Хендерсона должен был сменить его помощник редактора Гарольд Райт, а Леонарда Вулфа – Эдмунд Бланден (см. 25 июля 1926 г.), но, поскольку последний освободился только в середине февраля 1930 года, ЛВ продолжал исполнять свои обязанности до этого времени.

989

Августин Биррелл (1850–1933) – писатель и либеральный политик, выпускник Тринити-колледжа Кембриджа, главный секретарь Ирландии с 1907 по 1916 г. Он был в Чарльстоне, когда Вулфы пили там чай с его сыном Фрэнки и Рэймондом Мортимером 7 июля, а 13 июля Биррелл прислал ВВ три тома своего собрания сочинений с дарственной надписью.

990

Город в Западном Сассексе.

991

Роман «На маяк» был пятым томом серии «Uniform Edition» (см. 13 мая 1929 г.) и вышел 19 февраля 1930 г.

992

Джордж Брайан Браммелл (1778–1840) – английский светский лев, законодатель моды в эпоху Регентства, известный как «красавчик Браммелл». ВВ читала свою статью (вторая часть эссе «Четыре фигуры») на Би-би-си 20 ноября; Хильда Мэтисон (см. 5 августа 1929 г.) настояла на внесении изменений в сценарий передачи ВВ. «Она заставила меня кастрировать Браммелла» (см. ВВ-П-IV, № 2100, а также № 2099).

993

Брайан Кристиан де Клейборн Ховард (1905–1958) – англо-американский поэт; выпускник Итона и Оксфорда, где он приобрел репутацию экстравагантного денди и эстета.

994

Домовладелица Пломера (Сивилла Сара де Коста) была жестоко убита своим сожителем (гражданским мужем) Джеймсом Эйчем в воскресенье 24 ноября на Пембридж-Виллас в лондонском районе Бейсуотер. Эйч, американский гражданин, в жилах которого, по слухам, текла кровь краснокожих индейцев, был приговорен к смертной казни в суде Олд-Бейли 17 января, но помилован из-за невменяемости и помещен в психиатрическую больницу Бродмур. Роман Пломера «Пересмотр дела» основан на этой трагедии.

995

Некий мистер Л.Д. Джеймс, который держал мастерскую на Собачьем острове (полуостров, район лондонского Ист-Энда). ВВ ошибается, и рядом с домом проходил не Ротерхит, а Гринвичский пешеходный туннель. Ванесса и Дункан расписывали плитку, предназначенную для столовой Дотти в Пенн-ин-Рокс.

996

Кит Бейнс (1887–1977) – малоизвестный английский художник.

997

Фредерик Джеймс Портер (1883–1944) – малоизвестный новозеландский художник.

998

При поддержке Мейнарда Кейнса в 1925 году на кооперативных принципах была основана Лондонская ассоциация художников, чтобы дать возможность небольшой группе художников работать в относительной свободе от финансовых проблем. Первыми членами ассоциации были семь человек, включая Ванессу, Дункана, Роджера Фрая, Кита Бейнса и Фредерика Портера. Летом 1929 года секретарем ассоциации стал Ангус Дэвидсон.

999

План состоял в том, чтобы нанять миссис Мэнсфилд, которая жила на первом этаже дома на Гордон-сквер 37, и избавить тем самым недовольную Нелли от части работы по дому на Тависток-сквер 52.

1000

Деревня и гражданский приход в округе Льюис в Восточном Сассексе.

1001

Город в Восточном Сассексе на побережье Ла-Манша.

1002

По-видимому, ВВ собирала материал для эссе «Неизвестные елизаветинцы», которое вошло в сборник «Обыкновенный читатель. Серия 2».

1003

Джордж Паттенхэм (1529–1590) – английский писатель и литературный критик; автор известного справочника по поэзии и риторике «Искусство английской поэзии» (1589).

1004

Уильям Вебб (около 1568–1591) – английский критик и переводчик. ВВ читала его книгу (1586) «Рассуждение об английской поэзии».

1005

Гэбриэл Харви (около 1545–1630) – английский поэт, близкий друг Эдмунда Спенсера.

1006

Рода Броутон (1840–1920) – плодовитая английская писательница, чья первоначальная репутация смелого автора ослабевала, по мере того как она гналась за литературной модой.

1007

Псевдоним английской писательницы Марии Луизы Раме (1839–1908).

1008

Ричард Хаклюйт (1553–1616) – один из самых плодовитых авторов елизаветинской эпохи, идеолог английской колонизации Северной Америки, неутомимый собиратель географических сведений.

1009

В пер. с лат.: «религия мирян».

1010

По-видимому, эти ранние произведения не сохранились.

1011

Гарольд Сидни Вулф (1882–1967) – второй брат ЛВ.

1012

С момента открытия отеля «Royal» Вулфов по вечерам беспокоила громкая музыка, доносившаяся из танцевального зала. Жалобы ЛВ не возымели эффекта, тогда он подал в суд на управляющую отелем компанию и выиграл дело (см. ЛВ-IV).

1013

Фирма солиситоров, офис которой располагался по адресу Эндсли-стрит 2.

1014

Герберт Престон (?–1935) – королевский адвокат, выступавший от имени Вулфов.

1015

Сэр Кристофер Джон Уикенс Фарвелл (1877–1943) – английский адвокат и судья Высокого суда. Дело ЛВ против компании «Imperial Hotel» слушалось в пятницу 13 декабря в канцелярском отделении Высокого суда. Дело несколько раз откладывалось и в итоге было урегулировано во внесудебном порядке в пользу ЛВ 31 января (а не 15-го, как ВВ указала выше) 1930 года (согласно записям ЛВ).

1016

Энн Стивен (1916–1997) – старшая из двух дочерей Адриана и Карин.

1017

Ричард Горацио Эдгар Уоллес (1875–1932) – английский писатель, киносценарист и драматург, журналист, военный корреспондент. Его пьеса (1929) «Календарь» была поставлена на сцене театра Уиндема в Вест-Энде. Позже автор переделал пьесу в роман.

1018

Мария Текская (1867–1953) – супруга короля Георга V, мать королей Эдуарда VIII и Георга VI, бабушка королевы Елизаветы II.

1019

Елизавета Ангела Маргарита Боуз-Лайон (1900–2002) – супруга британского короля Георга VI, мать королевы Елизаветы II и принцессы Маргарет.

1020

Хенгист и Хорса – легендарные германцы, братья, по преданию возглавившие англов, саксов и ютов во время их вторжения в Британию в V веке.

1021

26 декабря в Великобритании и странах Содружества отмечают день подарков.

1022

История Перси Бартоломью заключалась в том, что землевладелец, капитан Бинг-Стэмпер, собирался продать 40 акров [≈ 0,16 км^2] земли на холмах Родмелла под застройку. ЛВ предпринимал различные шаги, чтобы предотвратить это, в том числе написал премьер-министру, но не смог остановить постройку нескольких домов и бунгало в последующие годы. ВВ написала Оттолин только в начале февраля (см. ВВ-П-IV, № 2141).

1023

Миссис Коул работала директрисой школы для девочек; часть помещений была отведена под детский сад, в который ходил ЛВ. Миссис Коул была «одержима ужасами и варварством армянской резни» (см. ЛВ-I и ЛВ-V).

1024

В воздухе витала идея опубликовать в «Hogarth Press» сборник писем Тоби Стивена, но из этого ничего не вышло (см. ВВ-П-IV, № 2118).

1025

ВВ общалась с Бернардом Шоу на вечеринке у Кейнсов 19 декабря на Гордон-сквер 46.

1026

Пьеса Бернарда Шоу, впервые поставленная в 1906 году.

1027

Вулфы провели выходные 17–19 июня 1916 года с Веббами в деревне Тернерс-Хилл; Бернард Шоу и его жена также были их гостями. Шоу повторил, что пьеса «Дом, где разбиваются сердца» ассоциируется у него с ВВ в письме к ней от 10 мая 1940 года (см. ЛВ-III), хотя на самом деле он работал над текстом в течение нескольких лет до их встречи.

1028

Виктория (1819–1901) – королева Великобритании и Ирландии с 1837 года.

1029

Роберт Льюис Бэлфур Стивенсон (1850–1894) – шотландский писатель и поэт, автор приключенческих романов и повестей, крупнейший представитель неоромантизма.

1030

Фрэнсис («Фанни») Матильда Ван де Грифт Осборн Стивенсон (1840–1914) – американская писательница соратница, муза, а позже жена Роберта Стивенсона.

1031

Эмиль Золя (1840–1902) – французский писатель, публицист и политический деятель.

1032

Шарлотта Фрэнсис Пейн-Тауншенд (1857–1943) – ирландская политическая активистка, член Фабианского общества и борец за права женщин; жена Бернарда Шоу.

1033

Джоан Адени Исдейл (1913–1998) – английская поэтесса из графства Кент. Она присылала Вулфам «кипы грязных тетрадей, исписанных каракулями с ужасной орфографией», но ВВ разглядела в ней настоящий талант. Ее первый «Сборник стихов» вышел в серии «Hogarth Living Poets» в феврале 1931 года, а через год последовал второй том – «Клеменс и Клэр».

1034

Томас Карлайл (1795–1881) – писатель, публицист, историк и философ шотландского происхождения.

1035

Кейнсы приехали в Монкс-хаус на машине с шофером 28 декабря и уговорили Вулфов пообедать с ними в Тилтоне 31 декабря.

1036

Небольшой исторический город в Восточном Сассексе.

1037

Об ужине у Буги Харриса см. 16 января 1930 г. Костюмированная вечеринка в честь Анжелики состоялась 18 января (см. КБ-II).

1038

Марджори Мэттьюс (1903–1973) – выпускница Ньюнем-колледжа Кембриджа, подруга Ричарда Брейтуэйта. Вулфы ужинали с ними в ресторане «Boulestin» 6 января.

1039

8 января Вулфы ужинали у себя на Тависток-сквер с Г.Л. Дикинсоном, Себастьяном Спроттом и Хильдой Мэтисон, после чего к ним присоединились леди Оттолин, Уильям Пломер и Квентин Белл. Вечером 9 января Вулфы ходили в лондонский театр «Scala» на оперу Моцарта «Мнимая садовница».

1040

Герберт Перси Хорн (1864–1916) – английский поэт, архитектор, типограф, историк искусства и антиквар. Последние годы жизни он провел во Флоренции, пожертвовав свою выдающуюся коллекцию городу. Хорн оказался большое влияние на Буги Харриса.

1041

Эдит (Эди) Хелен Вейн-Темпест-Стюарт, маркиза Лондондерри (1878–1959) – влиятельная консервативная аристократка, очаровавшая лейбористского премьер-министра Рамси Макдональда; жена 7-го маркиза Лондондерри и дочь 1-го виконта Чаплина.

1042

Роберт Гилберт Ванситтарт, 1-й барон Ванситтарт (1881–1957) – британский государственный служащий и дипломат. Он уверенно продвигался по карьерной лестнице в Министерстве иностранных дел, пока в 1928 году не был назначен главным личным секретарем премьер-министра – эту должность он временно сохранял и при Рамси Макдональде. 1 января 1930 года Ванситтарт вернулся в Министерство иностранных дел в качестве постоянного заместителя министра.

1043

Особый деревянный сосуд для питья, напоминающий широкий кубок или чашу. Мазер Сэмюэла Пипса с клеймом 1507 года был продан на аукционе в июле 1929 года и через Буги Харриса приобретен американским банкиром Джоном Пирпонтом Морганом-младшим. В то время экспорт произведений искусства не был ограничен.

1044

Особый вид изделий из пористой керамики, покрытой двумя слоями глазури.

1045

Художественное произведение, устанавливаемое в алтарях католических храмов.

1046

Гораций Бранд Фаркуар, 1-й граф Фаркуар (1844–1923) – британский финансист, придворный и консервативный политик; казначей Юнионистской партии (Тори); после войны он отказался передать средства, собранные, пока партия находилась в коалиции с либералами. После своей смерти он оставил щедрые завещания, в частности внучке короля Эдуарда VII, которая была его душеприказчицей и главным бенефициаром.

1047

Принцесса Александра, 2-я герцогиня Файф (1891–1959) – внучка короля Эдуарда VII.

1048

Изабелла Огаста, леди Грегори (1852–1932) – ирландская писательница, драматург и собирательница фольклора; соучредительница Ирландского национального театра в 1902 году вместе с поэтом У.Б. Йейтсом (см. 11 декабря 1926 г.).

1049

Сэр Томас Лоуренс (1769–1830) – английский живописец и коллекционер.

1050

Исторический район Лондона.

1051

Поскольку Вулфы водили Анжелику на спектакль «Кот в сапогах» 20 января, последний абзац не мог быть написан 16 января, а добавлен позже.

1052

Генри Чаплин, 1-й виконт Чаплин (1840–1923) – землевладелец и политик Консервативной партии. Его дочь, леди Лондондерри, выпустила мемуары об отце в 1926 году.

1053

Стэнли Оуэн Бакмастер, 1-й виконт (1861–1934) – юрист и политик Либеральной партии. ВВ ужинала с Этель Сэндс 21 января (ЛВ отправился к своей матери) и позже приписывала необдуманный вопрос лорду Бакмастеру (см. ВВ-П-IV, №2128, № 2133).

1054

Альфред Теннисон (1809–1892) – писатель, любимый поэт королевы Виктории.

1055

Чарльз Перси Сэнгер умер 8-го, а не 9 февраля.

1056

Этель Мэри Смит (1858–1944) – писательница, композитор, суфражистка. Она училась музыке в Лейпциге; написала много опер (ВВ ходила на первую постановку ее «Губителей» в 1909 году); была воинствующей суфражисткой (даже сидела в тюрьме); опубликовала ряд мемуаров. ВВ поделилась впечатлениями от книги «Оставшиеся воспоминания» в год ее выхода (см. ВВ-Д-I, 28 ноября 1919 г.), а также выпустила рецензию (под названием «Этель Смит») на книгу «Линии жизни» в 1921 году. Этель Смит прислала ВВ письмо с хвалебным отзывом о «Своей комнате» и предложила встречу, которая несколько раз откладывалась (см. ВВ-П-IV, № 2136, № 2138, № 2140, № 2143), но состоялась 20 февраля 1930 года.

1057

Вулфы действительно поехали в Хампстед, а ЛВ даже отправился на прогулку. Он тоже был болен и лежал в постели с температурой, но, как обычно, выздоровел быстрее жены.

1058

Имеется в виду книга Андре Моруа (см. 31 мая 1928 г.) «Байрон», опубликованная в 1930 году; у ВВ было французское издание в двух томах. Приведенные ниже цитаты взяты из «Паломничества Чайльд-Гарольда» Байрона (в пер. В.В. Левика).

1059

Повторяющаяся часть произведения (в музыке и поэзии).

1060

Маргарет (Марджери) Кемплей Сноуден (1878–1965) – дочь йоркширского викария. Она училась в Королевской Академии художеств вместе с Ванессой Белл и осталась ее преданной подругой. Она жила с сестрой Лили в Челтнеме (крупный курорт в графстве Глостершир) и приехала на чай к ВВ 18 февраля.

1061

Небольшая деревня к востоку от Челтнема в графстве Глостершир.

1062

Курортный город в Западном Йоркшире.

1063

Маргарет Гир (1878–1965) – британская художница. Живя в Пейнсвике (Глостершир), она, как и Марджери Сноуден, являлась членом Челтнемской группы художников, но рисовала в основном фигуры людей, а не натюрморты.

1064

Один из старейших институтов Великобритании, переименованный в Вестминстерский.

1065

Джеймс Пэттл (1775–1845) – отец семерых дочерей, четвертая из которых вышла замуж за доктора Джона Джексона (1804–1887) и была бабушкой ВВ. Подробнее о семье Пэттлов можно прочесть в книге «Джулия Маргарет Камерон» Брайана Хилла.

1066

Сэр Хью Перси Аллен (1869–1946) – английский музыкант, академик, профессор музыки в Оксфорде с 1918 года и до своей смерти.

1067

С 1893 года Морис Бэринг (см. 25 июля 1926 г.) был одним из самых близких друзей Этель Смит и жил в деревне Роттингдин, недалеко от Брайтона. Он выпустил два тома «Миниатюрных драм» в 1911 и 1919 годах.

1068

Энид Бэгнольд (1889–1981) – британская писательница, в годы войны работавшая медсестрой в добровольческом медицинском отряде.

1069

Генри Беннет Брюстер (1859–1908) – англо-американский философ и писатель, с которым Этель Смит (в 25 лет) познакомилась во Флоренции. Он был единственным мужчиной, в которого она когда-либо была влюблена; наличие у Брюстера жены осложняло их и без того напряженные отношения. Он написал либретто, основанное на личной драме, для оперы Этель «Губители», а ее последнее крупное произведение (оратория «Тюрьма») написано под вдохновением от философской (метафизической) работы Брюстера «Тюрьма: диалог» (1891), переизданной с мемуарами Этель Смит в 1930 году.

1070

Элизабет Уильямсон (1903–?) – внучатая племянница Этель Смит; астроном и математик; преподавательница Университетского колледжа Лондона.

1071

Город в графстве Суррей.

1072

Джордж Дакворт был посвящен в рыцари в 1927 году; в 1924–1927 гг. он был попечителем и председателем Ирландского земельного фонда по предоставлению домов и земли бывшим военнослужащим в Ирландии.

1073

Вальтер Скотт (1771–1832) – шотландский прозаик, поэт, историк, адвокат. ВВ надеялась получить недавно опубликованную книгу Стивена Гвинна «Жизнь сэра Вальтера Скотта», рецензия на которую вышла в ЛПТ от 27 февраля. См. 1 мая 1930 г., когда Брюс Ричмонд все же прислал ей книгу о Скотте.

1074

Британская еженедельная газета, выпускавшаяся с 1869 по 1932 г.

1075

Подробная информация об этом предложении и упомянутых людях не найдена.

1076

Генри Джордж Остин де л’Этан Дакворт (1905–1992) – старший из трех сыновей сэра Джорджа Дакворта.

1077

Капитан Оберон (Бронни) Чарльз Алан Кэмпбелл Дакворт (1907–1987) – средний сын сэра Джорджа Дакворта.

1078

Эта заметка на полях сделана 30 июня 1930 года – в тот день в «Times» было опубликовано письмо сэра Джорджа Дакворта из Далингридж-Плейс (коттедж Даквортов), Сассекс, «владельца небольшого стада породистых средних белых свиней». Это был ответ на речь Ллойда Джорджа, который, как сообщалось, сказал, что он «не удивлен тем, что мистер Болдуин всегда отдавал предпочтение обществу свиней». Сэр Джордж писал, что, «хотя горожане склонны считать “фермеров” и “свиней” синонимами слова “тупость”, обширный опыт привел его к следующему выводу: первые значительно превосходят по мастерству любых рабочих, а вторые значительно превосходят всех прочих сельскохозяйственных животных по интеллекту».

1079

Христофор Колумб (1451–1506) – испанский мореплаватель, итальянского происхождения, в 1492 году открывший для европейцев Новый Свет (Америку). В 1929 году вышел английский перевод биографии Колумба, написанной немецкими авторами, Андре де Хевеши и Якобом Вассерманом. Литтон ничего не публиковал на эту тему.

1080

Библейский пророк, живший в VIII–VII вв. до н.э.

1081

Чарльз Кавендиш Фулк Гревилл (1794–1865) – английский мемуарист, увлекавшийся крикетом. Его мемуары выходили в трех сериях в 1874, 1885 и 1887 годах. ВВ унаследовала экземпляры своих родителей, по крайней мере 6 томов первых двух серий. Это было сокращенное издание, и Литтон, который долгое время боролся за публикацию полного текста, последние полгода работал с рукописями в Британском музее, а помогали ему Ральф Партридж и Фрэнсис Маршалл. Издание «Мемуаров Гревилла: 1814–1860», редактуру которого после смерти Литтона завершил Роджер Фулфорд, вышло в восьми томах в 1938 году.

1082

Согласно записям ЛВ от 28 февраля 1930 года, «Ривз из “Doubleday Doran” пришел просить В. написать биографию Босуэлла». Александр Стюарт Фрер-Ривз (1892–1984) – английский книгоиздатель, председатель совета директоров издательства «Heinemann», которое в 1930 году уже принадлежало нью-йоркской фирме «Doubleday Doran».

1083

Роман (1893) английского писателя Эдварда Фредерика Бенсона (1867–1940). Прототипом главной героини романа, Додо, является Марго Теннант (миссис Асквит), а ее откровенной подруги Эдит Стейнс – Этель Смит.

1084

Похожий образ есть в романе «Волны»: «… там, вдалеке, через поле пробирается поезд, лопоухий от дыма» (в пер. Е. Суриц). ВВ уже использовала его раньше (см. ВВ-Д-II, 7 января 1920 г.).

1085

146-метровая гора, достопримечательность в Восточном Сассексе.

1086

Мэри (Молли) Агнес Гамильтон (1882–1966) – выпускница Ньюнем-колледжа Кембриджа, писательница, журналистка, госслужащая, политик Лейбористской партии, основательница и член клуба «1917». В 1929 году она была избрана ЧП от лейбористов в Блэкберне. Вероятно, ВВ комментирует ее роман (1930) «Особое провидение».

1087

Автор неизвестен. Роман с таким названием был выпущен в 1932 году и написан популярной в то время романисткой Изабель Констанс Кларк (1869–1951), но маловероятно, что она присылала рукопись в издательство «Hogarth Press».

1088

Христианская наука – религиозное учение, основанное в 1879 году Мэри Бейкер-Эдди.

1089

Джанет Кейс жила со своей сестрой Эмфи в деревне Минстед (Хэмпшир); она была младшей из шести сестер. В 1925–1937 гг. Джанет вела еженедельный «Сельский дневник» в «Manchester Guardian».

1090

Пешеходная площадь в Вест-Энде Вестминстера, известная своими театрами.

1091

Стихотворная драма Р.К. Тревельяна (см. 30 июля 1925 г.), выпущенная издательством «Hogarth Press» в 1927 году и поставленная на сцене зала в доме Рудольфа Штайнера (Парк-роуд 35, Лондон). Мелеагр – герой древнегреческих мифов.

1092

Сэр Чарльз Блейк Кокран (1872–1951) – английский театральный менеджер и успешный импресарио. «Последней постановкой» Кокрана было «Ревю 1930» в Лондонском павильоне.

1093

Ален Жак Жорж Мари Жербо (1893–1941) – французский моряк и международный теннисист, совершивший кругосветное плавание в одиночку в 1925–1929 гг.

1094

Габриэле Д’Аннунцио (1863–1938) – итальянский писатель, поэт, драматург, военный и политический деятель.

1095

Элеонора Дузе (1858–1924) – всемирно известная итальянская актриса, считавшаяся величайшей театральной актрисой своего времени. Их роман с Д’Аннунцио был во всех смыслах театральным, и он даже сделал ее героиней своего романа «Пламя».

1096

Эдвард Хилтон Янг, 1-й барон Кеннет (1879–1960) – политик и писатель, третий сын сэра Джорджа Янга, выпускник Итона и Тринити-колледжа Кембриджа. Его семья и семья ВВ были дружны, а после переезда юных Стивенов в Блумсбери он часто бывал в их обществе. В 1909 году он сделал предложение ВВ. В 1922 году Хилтон Янг женился на вдове капитана Р.Ф. Скотта (исследователя Антарктики), а его пасынком был Питер Скотт (1909–1989) – эколог, орнитолог, художник, спортсмен, морской офицер.

1097

Вулфы обедали с братом ЛВ Филиппом (см. 20 марта 1926 г.), который жил в деревне Верхний Уинчендон и работал управляющим имением (Уоддесдон) Джеймса де Ротшильда. Мистер Джонс – главный садовник – показал Вулфам оранжереи и теплицы.

1098

Элис Шарлотта фон Ротшильд (1847–1922) – аристократка, унаследовавшая Уоддесдон от своего брата барона Фердинанда. После ее смерти, имение перешло к Джеймсу де Ротшильду, который назначил Филиппа Вулфа, родственника по браку, управляющим.

1099

Цитата из третьего акта пьесы Шекспира «Тит Андроник» (в пер. О.Н. Чюминой).

1100

Горацио Герберт Китченер, 1-й граф Китченер (1850–1916) – военный, фельдмаршал.

1101

Уильям Хэзлитт (1778–1830) – классик английской эссеистики, популяризатор творчества Шекспира. Статья ВВ «Уильям Хэзлит» вышла в NYHT от 7 сентября 1930 года.

1102

Ирита Ван Дорен (см. 22 марта 1928 г.) очень хотела публиковать статьи ВВ в NYHT. Рецензия (не авторства ВВ) на книгу «Частные письма сэра Вальтера Скотта» под редакцией Уилфреда Партингтона и с вступлением Хью Уолпола вышла в ЛПТ от 15 мая 1930 года.

1103

Написанное для миссис Ван Дорен (которая хорошо заплатила) эссе ВВ «Сводная сестра Фанни Берни» впервые вышло в ЛПТ от 28 августа 1930 года; позже оно было опубликовано в двух частях (под более логичным названием «Сводная сестра “Эвелины”», поскольку речь идет о романе мисс Берни «Эвелина») в NYHT от 14 и 21 сентября 1930 года.

1104

Готорнденская премия 1930 года была вручена Стэнли Болдуином лорду Дэвиду Сесилу за его биографию Уильяма Купера «Сраженный олень» (1929) в Эолиан-холле 22 мая.

1105

Этот абзац без указания даты был, по-видимому, написан в конце мая.

1106

Миссис Топлин была пожилой француженкой и некомпетентной работницей, которую Ванесса и Хелен Анреп рекомендовали в качестве прислуги на время отсутствия Нелли.

1107

Маргарет Ллевелин Дэвис уговорила ВВ написать вступление к сборнику писем кооперативных работниц под ее редакцией. Эта книга была выпущена (под названием «Жизнь, какой ее знаем мы») издательством «Hogarth Press» в марте 1931 году.

1108

Сэр Рональд Генри Амхерст Сторрз (1881–1955) – британский дипломат, лингвист, знаток искусства и писатель; друг Этель Смит. В 1930 году он был губернатором Кипра.

1109

Поль Лерой Робсон (1898–1976) – американский певец (бас), актер театра и кино.

1110

Дама Агнес Сибил Торндайк, леди Кассон (1882–1976) – британская актриса, считающаяся одной из выдающихся фигур британского театра первой половины ХХ века, благодаря многочисленным ролям в шекспировских трагедиях.

1111

Дама Эдит Маргарет Эмили Эшкрофт (1907–1991) – британская актриса, обладательница премии «Оскар» 1985 года за лучшую женскую роль второго плана.

1112

Лондонский паб на Флит-стрит 22, популярный в то время среди писателей. Вулфы любили посещать его еще с тех пор, как жили по соседству в Клиффордс-Инн в 1912–1913 гг.

1113

Миссис Карл Уолтер, урожденная Маргарет Харди, работала кухаркой в доме Вулфов в течение шести недель, пока они не уехали на лето в Родмелл.

1114

Единица объема в английской системе мер, примерная равная 0,568 л.

1115

Продажи романа Виты Сэквилл-Уэст «Эдвардианцы», выпущенного издательством «Hogarth Press» 29 мая 1931 года, превзошли все ожидания; первый тираж составил всего 3030 экземпляров, а к 19 июня было продано уже 18 тысяч штук.

1116

Эссе ВВ «О болезни» было выпущено в виде брошюры ограниченным изданием из 250 пронумерованных и подписанных экземпляров в ноябре 1930 года.

1117

Томас Бичем (1879–1961) – британский дирижер, оперный и балетный импресарио. Он был ярым поклонником музыки Этель Смит и сделал многое – хотя и не так много, как ей хотелось, – чтобы познакомить как можно больше людей с ее творчеством.

1118

В ответ на настойчивость мисс Макафи ВВ предложила ей (см. ВВ-П-IV, № 2166) статью, основанную на «Собрании сочинений» Августина Биррелла; в итоге она вышла в июньском номере «Yale Review» 1930 года.

1119

Виттория Колонна Каэтани, герцогиня Сермонетская (1880–1954) – итальянская писательница, наиболее известная своими мемуарами (1929).

1120

Джойс Уитеред, леди Хиткот-Эмори (1901–1997) – известная британская гольфистка.

1121

Красивое место на вершине Норт-Даунс в графстве Суррей. ВВ имеет в виду сцену пикника из романа Джейн Остин «Эмма».

1122

Мэри Смит (1857–1933) – вторая (Этель была третьей) из шести дочерей генерал-майора Д.Х. Смита и его жены Нины, урожденной Струт. Мэри вышла замуж за некого Чарльза Хантера, а после его смерти в 1916 году растратила огромное наследство на роскошные развлечения, на писателей, музыкантов и художников, особенно на Джона Сарджента.

1123

Джон Сингер Сарджент (1856–1925) – американский художник, добившийся уникального положения в английском обществе благодаря своим портретам богатых людей.

1124

Элизабет Эдит Бальфур, графиня Бальфур (1867–1942) – британская суфражистка, политик-консерватор и писательница.

1125

Эдит Софи Литтелтон, урожденная Бальфур (1865–1948), – английская писательница, драматург, общественный деятель; вдова Альфреда Литтелтона, ЧП.

1126

Речь идет о двух частях эссе «Сводная сестра “Эвелины”», которое ВВ переделывала для публикации в ЛПТ (см. 1 мая 1930 г.).

1127

Марк Аврелий Антонин Гелиогабал (204–222) – римский император. Его распутство было настолько велико, что шокировало даже римлян.

1128

22 июля ВВ побывала на чаепитии Эдит Ситуэлл в особняке на Пембридж-Виллас.

1129

Вероятно, Хосе Антонио Гандерильяс Уичи (1885–1970) – богатый международный деятель, покровитель художников, который был прикреплен к посольству Чили в Лондоне.

1130

Томас Балстон (1883–1967) – директор издательства Джеральда Дакворта, художник-любитель, учившийся живописи у Марка Гертлера.

1131

Хейзел Лавери, леди Лавери (1880–1935) – художница и вторая жена портретиста сэра Джона Лавери. Ее портрет украшал банкноты Ирландии в XX веке.

1132

21 июля частный моноплан, летевший из Франции в Кройдон, разбился в графстве Кент. Экипаж из двух человек и четырех пассажиров (маркиз Дафферин, виконтесса Эднам, сэр Эдвард Уорд и миссис Лефлер) погибли.

1133

В пер. с фр.: «Господь милосердный».

1134

Фредерик Темпл Гамильтон-Темпл-Блэквуд, 3-й маркиз Дафферин и Ава (1875–1930) – британский солдат и политик.

1135

Розмари Миллисент Уорд, виконтесса Эднам (1893–1930) – британская светская львица, которая работала медсестрой во Франции во время Первой мировой войны.

1136

После ухода с дипломатической службы в конце 1929 года Гарольд Николсон нашел работу в газете «Evening Standard» и снимал квартиру по адресу Кингс-Бенч-Уок 4 в лондонском районе Темпл.

1137

Специальная полоса в газете для экстренных новостей, которые добавляют в номер уже после основной верстки и начала печати тиража.

1138

Мэри Кэтрин Николсон (урожденная Гамильтон), леди Карнок – мать Гарольда Николсона. Тетя Лэй – неизвестная родственница.

1139

«… был на ужине у леди Кунард. Большая вечеринка. Некоторые молодые женщины не сочли нужным явиться, так что сбоку от меня стоял пустой стул…» (см. «Дневники Ивлина Во» под редакцией Майкла Дэви, 21 июля 1930 года).

1140

ВВ ошибается с инициалами, имея в виду виконтессу Эднам и миссис Лефлер.

1141

В марте, еще до того как она посмотрела запущенное поместье Сисингхерст, Вита купила четыре поля возле Лонг-Барна.

1142

28 июля Вулфы ходили с Ванессой и Квентином Беллом в Лирический театр (Хаммерсмит) на постановку пьесы Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным».

1143

Граф Альбрехт фон Бернсторф (1890–1945) – немецкий дипломат, работавший в посольстве Германии в Лондоне с 1922 по 1933 г.

1144

О помолвке Джанет Воган (см. 13 мая 1926 г.) с неким Дэвидом Гурлеем было объявлено в «Times» от 13 августа 1930 года. Джеральд Бреннан (см. 14 июня 1925 г.) и американская поэтесса Гамель Вулси (1899–1968) якобы поженились в августе 1930 года, но на самом деле никогда не состояли в официальном браке (см. Д. Бреннан «Личные записи: 1920–1972»).

1145

Бруно Вальтер (1876–1962) – немецкий оперный и симфонический дирижер и пианист; поклонник музыки Этель Смит.

1146

Адольф Эдуард Людвиг Густав Вах (1843–1926) – немецкий юрист, педагог профессор. Он и его жена Лили, дочь Мендельсона, были друзьями Этель еще со времен студенчества.

1147

Винсент О’Коннор (см. 4 сентября 1929 г.), который в прошлом году занимался с мальчиками Николсонов, и его невеста Мэри Ирвинг погибли 21 августа в результате несчастного случая при восхождении в Швейцарских Альпах.

1148

Розамунда Нина Леманн (1901–1990) – английская писательница и переводчица. ВВ читала ее роман «Нота в музыке» (1930).

1149

Это преувеличение – эссе «О болезни», текст которого набирала сама ВВ, было напечатано тиражом в 250 экземпляров (см. 16 июня 1930 г.).

1150

Его сборник стихов «Движение зимы» вышел в 1930 году.

1151

Британский еженедельный (позже ежемесячный) политический и литературный журнал, выходивший с 1920 по 1986 г. В номере от 13 сентября 1930 года было следующее объявление: «Два писателя ищут умную и инициативную женщину, готовую делать всю работу по дому, WC1 [почтовый индекс]. Без пансиона. Умение готовить обязательно. Готовы рассмотреть двух подруг – на полставки каждую. Заработная плата по договоренности. Длинные летние каникулы, а также отдых на Пасху и Рождество. Почтовый ящик 8415».

1152

Джон Бойтон Пристли (1894–1984) – успешный английский романист, эссеист, драматург и театральный режиссер.

1153

Стивен Гарольд Спендер (1909–1995) – британский поэт, прозаик и эссеист.

1154

1) Мать ЛВ, а также сестра Белла и ее муж Томас Сауторн, вернувшиеся из Гонконга, приезжали на чай в Монкс-хаус 12 сентября (а потом еще раз, 26-го, вместе с Гарольдом Вулфом). 2) Элис Ричи (см. 4 мая 1928 г.) приезжала с ночевкой 17 сентября. 3) Э.М. Форстер гостил у Вулфов 20–22 сентября. 4) 23-го Вулфы поехали на день в Лондон, чтобы провести собеседования с претендентками, которые откликнулись на объявление ВВ в «Time and Tide», – с мисс Ибботсон, миссис Старр и мисс Риветт-Карнак. 5) 25 сентября Кэ Кокс приехала в Монкс-хаус на обед, а Дороти Бюсси (с племянницей и племянником, Элли и Диком Ренделом) – на чай.

1155

Риветт-Карнаки были древним родом из Дербишира; многие из них служили в армии или работали госслужащими в Индии. ВВ наняла мисс Риветт-Карнак в качестве временной замены выздоравливающей Нелли; она приехала на Тависток-сквер 13 октября и работала на Вулфов до Рождества.

1156

Белла Сидни Вулф (1877–1960) – старшая сестра ЛВ, вдова после смерти в июне 1916 года своего первого мужа – ботаника и генетика Р.Х. Лока. Она участвовала в издании детского журнала «Little Folks» и была автором нескольких книг. В 1921 году Белла вышла замуж за сэра Томаса Сауторна, британского колониального служащего, с которым ЛВ жил в одном бунгало во время своей первой поездки на Цейлон в 1905 году.

1157

Сэр Уилфрид Томас Сауторн (1879–1957) – британский госслужащий, который провел большую часть своей карьеры на Цейлоне, прежде чем стать колониальным секретарем Гонконга, а затем губернатором Гамбии (государство-полуанклав в Западной Африке).

1158

Персонажи романа Л. Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена».

1159

Графство на северо-востоке Англии.

1160

Преподобный Уолтер Вебб Томас был приходским священником в церкви Саутхиза с 1904 года. Он жил с женой и двумя сестрами (см. ЛВ-III).

1161

Жена Уильяма Дедмана – церковного сторожа, соседа Вулфов в Родмелле, помогавшего им с садом. ВВ описала миссис Дедман (см. ВВ-П-II, № 1109) как «старуху, родившую 11 детей и обладавшую мудростью всего мира со времен Потопа».

1162

Ближайшая соседка Вулфов, которая жила в коттедже Чарнс.

1163

Нелли Боксолл жила у своих родственников в графстве Суррей, пока восстанавливалась после операции. За ней присматривал местный врач по имени Алан Макглашэн.

1164

R101 – крупнейший британский жесткий дирижабль, один из самых больших в мире. 5 октября 1930 года, выполняя свой первый межконтинентальный перелет, R101 разбился в северной Франции, в окрестностях города Бове, при этом из находившихся на борту 54 человек погибло 48. В день похорон на церковном кладбище в деревне Кардингтон (Бедфордшир), толпы людей выстроились вдоль дорог по маршруту похоронной процессии от Вестминстер-холла до Юстонского вокзала. Вдобавок к этой демонстрации общественного траура 10 октября в соборе Святого Павла состоялась поминальная служба, на которой присутствовали главы государств, министры и послы.

1165

Кристофер Бердвуд Томсон, 1-й барон Томсон (1875–1930) – офицер британской армии, политик-лейборист, министр авиации при правительстве Рамси Макдональда.

1166

Миссис Стракан была клерком издательства «Hogarth Press».

1167

Кристина Джорджина Россетти (1830–1894) – английская поэтесса. Эссе ВВ «Я – Кристина Россетти» вышло в N&A от 6 декабря 1930 года.

1168

Город в графстве Эссекс.

1169

3 июня 1930 года Уиндем Льюис (см. 19 августа 1929 г.) выпустил роман «Божьи обезьяны» – сатиру на современных художников и писателей Лондона, в том числе на Ситуэллов, Гертруду Стайн, Джеймса Джойса, Литтона Стрэйчи, ВВ и группу «Блумсбери». Рецензия Рэймонда Мортимера (под названием «Мистер Сплетник») вышла в N&A от 12 июля 1930 года. Хвалебная рецензия Роя Кэмпбелла была отклонена новым редактором «New Statesman», после чего в сентябре Уиндем выпустил брошюру «Сатира и вымысел» с рецензией Кэмпбелла, письмами поддержки и воинственными комментариями самого Льюиса.

1170

Эммелин Фишер (1868–1941) – четвертая из одиннадцати кузин ВВ со стороны Фишеров. В 1915 году она вышла замуж за британского композитора Реджинальда Оуэна Морриса (1886–1948). ВВ не сохранила ее письмо, и содержание его неизвестно.

1171

Т.С. Элиот написал вступление к переизданию книги Сэмюэла Джонсона «Лондон: Поэма и Тщета людских желаний», выпущенному ограниченным тиражом осенью 1930 года.

1172

ВВ неточно цитирует строчку из пятого акта пьесы Шекспира «Макбет»: «…мой путь земной сошел под сень сухих и желтых листьев…» (в пер. М. Лозинского).

1173

Зернистый крахмалистый продукт, получаемый из корней маниока. Высококалорийная и легко усваиваемая пища, широко употребляемая в тропических странах.

1174

Крупный магазин канцтоваров, располагавшийся на перекрестке Флит-стрит и Чансери-лэйн. Тетради для дневников ВВ, вероятно, были куплены именно там.

1175

Славолюб Эдуард Пенкала (1871–1922) – хорватский инженер-химик с польскими, нидерландскими и еврейскими корнями. Самыми знаменитыми его изобретениями оказались механический карандаш (1906) и перьевая ручка с твердыми чернилами (1907).

1176

Небольшой район в центре Лондона.

1177

По-видимому, башни мясного рынка Смитфилда.

1178

В соборе Святого Павла как раз закончились масштабные реставрационные работы; памятник Джону Донну (см. 14 мая 1925 г.) в плащанице изготовлен английским скульптором и архитектором Николасом Стоуном в 1631 году.

1179

Английская хозяйка викторианской эпохи и жена архиепископа Кентерберийского Мэри Бенсон (1842–1918), урожденная Сиджвик; ее старшая дочь Маргарет (1865–1916), писательница и египтолог; а также леди Понсонби (1832–1916), жена личного секретаря королевы Виктории и одно время ее фрейлина, – все три дамы были вовлечены в бурную эмоциональную жизнь Этель Смит и в переписку с ней.

1180

Неизвестно, кто такая леди Джонс и что это было за юбилейное мероприятие, хотя Этель написала несколько автобиографических книг: «Оставшиеся воспоминания» (1919), «Линии жизни» (1921), «Последнее сожжение мостов» (1928), «По прошествии времени» (1936) и «Что случилось дальше» (1940).

1181

Вероятно, цикл «Три настроения моря» (1913).

1182

Пролив между островами Великобритания и Ирландия.

1183

В пер. с фр.: «мелкий хлыщ».

1184

Эммелин Панкхерст (1858–1928) – британская общественная и политическая деятельница, защитница прав женщин, лидер движения суфражисток.

1185

Деревня в графстве Суррей.

1186

Крупный город в Южном Лондоне.

1187

Уильям Сомерсет Моэм (1874–1965) – популярный английский писатель. Современники восприняли его «Пироги и пиво, или Скелет в шкафу» (1930) как роман с ключом, где в качестве Дриффилда и Элроя Кира были выведены Томас Харди и Хью Уолпол. Биографы последнего считают, что роман Моэма отравил остаток жизни Уолпола и подорвал его литературную репутацию. Сам Моэм отвергал такую интерпретацию персонажей и сюжета и называл эту книгу своей любимой.

1188

Лауриц Лебрехт Хоммель Мельхиор (1890–1973) – датский оперный певец (тенор), которого Уолпол в течение нескольких лет считал своим «идеальным другом».

1189

Уильям Батлер Йейтс (см. 11 декабря 1926 г.) дожил до семидесяти трех лет и умер рано утром 21 января в 1939 году. В 1895–1919 гг. он жил в лондонском районе Блумсбери. Йейтс был немного знаком с Клайвом и, вероятно, принял его приглашение поужинать с Беллами на Гордон-сквер 46 в начале их супружеской жизни там.

1190

Наполеон I Бонапарт (1769–1821) – французский император и полководец.

1191

Рабиндранат Тагор (1861–1941) – индийский писатель, поэт, композитор, художник и общественный деятель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1913).

1192

Уильям Максуэлл Эйткен, 1-й барон Бивербрук (1879–1964) – английский и канадский политический деятель, министр, издатель, предприниматель и меценат.

1193

Рембрандт Харменс ван Рейн (1606–1669) – голландский художник, мастер светотени, представитель золотого века голландской живописи.

1194

Эль Греко (1541–1616) – испанский живописец, скульптор и архитектор эпохи Испанского Ренессанса.

1195

Поэма (1637) Джона Мильтона, написанная в жанре пасторальной элегии.

1196

Персонаж эпической поэмы (1667) Мильтона «Потерянный рай» об Адаме и Еве.

1197

Джеймс Стивенс (1880–1950) – ирландский писатель и поэт. Его отец умер, когда Джеймсу было два года, а когда ему исполнилось шесть, мать повторно вышла замуж и Стивенса отправили в протестантскую школу для мальчиков за попрошайничество на улицах, где он провел большую часть своего детства. Согласно Национальному биографическому словарю, временами он так голодал, что «дрался с лебедями за кусок хлеба».

1198

Персонаж легенд о рыцарях Круглого Стола, хранитель Святого Грааля.

1199

Эзра Уэнстон Лумис Паунд (1885–1972) – американский поэт, переводчик и литературный критик, один из основоположников модернистской литературы наряду с Т.С. Элиотом и Джеймсом Джойсом.

1200

Джон Мейсфилд (см. 27 марта 1926 г.), который в мае 1930 года был назначен поэтом-лауреатом, построил небольшой сельский театр рядом со своим домом в деревне Боарс-Хилл, и именно там 8 ноября состоялся концерт, на котором присутствовал Йейтс. На следующий день он написал жене письмо об этом событии и о своем визите к леди Оттолин: «Я был чрезвычайно тронут представлением Мейсфилда. В своем маленьком театре он произнес длинную хвалебную речь в адрес моей работы и меня самого – очень неловко, – а затем пять девушек с прекрасными голосами декламировали мои стихи в течение сорока пяти минут. Не уверен, что все присутствующие смогли их расслышать, но меня это странным образом ошеломило… Вчера я встретил Де Ла Мара и Вирджинию Вулф у леди Оттолин, и вот итог моих бесед, а также метафора леди Оттолин: Имея силу мысли и переделав кучу дел, мы пустословили и сели как корабли на мель».

1201

Джудит Мейсфилд (1904–1988) – дочь Джона Мейсфилда, книжный иллюстратор.

1202

Констанс де ла Шеруа Кроммелин (1867–1960) – жена Джон Мейсфилда, изучавшая классику и английскую литературу, а также преподававшая математику.

1203

Джеймс Генри Скаллин (1876–1953) – австралийский политик, 9-й премьер-министр страны. В ноябре 1930 года он посетил Великобританию и некоторые европейские страны; за время его отсутствия в Австралийской лейбористской партии произошел раскол в вопросе о том, как бороться с финансовым кризисом в стране.

1204

1) День перемирия – день подписания Компьенского перемирия (11 ноября 1918 года), положившего конец военный действиям Первой мировой войны. 2) Альфред Артур Роуз (1894–1931) был казнен 10 марта за убийство неизвестного мужчины, останки которого нашли 6 ноября в сгоревшей машине в деревне графства Нортгемптоншир. Это преступление стало именоваться «убийством в полыхающем автомобиле» 3) Принц Уэльский (см. 5 мая 1926 г.) планировал отплыть в январе в Южную Америку, где 14 марта 1931 года он должен был открыть в Буэнос-Айресе промышленную выставку Британской империи.

1205

С начала года Уильям Пломер (см. 12 мая 1929 г.) странствовал по Европе вместе со своим другом Энтони Баттсом (см. 19 августа 1929 г.).

1206

Гвендолен Мод Планкет Грин (1878–1959) – писательница о религии; одна из двух дочерей композитора Хьюберта Пэрри. Они были соседями семьи Стивен в Кенсингтоне.

1207

Сэр Джордж Генри Сэвидж (1842–1921) – выдающийся английский врач, специализировавшийся на лечении психических болезней. В течение многих лет он был другом семьи Стивен и их медицинским консультантом, особенно по проблемам ВВ.

1208

Клика (фр. clique – шайка, банда) – группа людей, занимающихся чем-то неблаговидным. Так себя называли слуги группы «Блумсбери».

1209

Маргарет Хейг Томас, виконтесса Рондда (1883–1958) – валлийская суфражистка, унаследовавшая титул отца в 1918 году. Она была активным членом Социально-политического союза женщин, а в 1920 году основала еженедельник «Time and Tide». Вулфы ужинали у леди Рондды 20 ноября, а на следующий день ездили на обед в клуб «Garrick» по случаю 44-летия Гарольда Николсона, после чего отправились с ночевкой в Лонг-Барн.

1210

Званый ужин Этель Сэндс на 14 человек состоялся 1 декабря.

1211

Хэтфилд-хаус – усадьба в графстве Хартфордшир, на протяжении последних четырех столетий служащая фамильным гнездом лордов и маркизов Солсбери из семейства Сесилов.

1212

Имеется в виду, что Арнольд Беннетт намеренно не произнес букву «х» в слове «Хэтфилд», хотя она должна читаться.

1213

Оливер Сильвен Баллиол Бретт, 3-й виконт Эшер (1881–1963) – британский политик, оказывавший финансовую и редакторскую поддержку изданию Дезмонда «Life and Letters».

1214

Последнее крупное произведение (симфония) Этель Смит.

1215

Рецензия на эссе «О болезни» вышла в ЛПТ от 4 декабря 1930 года. Рецензент одобрил тему, но заявил, что автор уводит читателя в сторону: «Тема на мгновение показала свежее, едва различимое лицо и снова скрылась в тумане. Издание эссе на пергаментной бумаге в зеленом переплете с красивым форзацем и прекрасным шрифтом миленько смотрится на столе».

1216

В итоге роман «Волны» был опубликован 8 октября 1931 года.

1217

Сэр Руперт Чарльз Харт-Дэвис (1907–1999) – английский редактор и издатель; выпускник Итона и Оксфорда, основавший собственное издательство. В 1930 году она работал посыльным в издательстве «Heinemann».

1218

1) 12 декабря из Мадрида пришла новость, что гарнизон города Хака в провинции Уэска поднял восстание под руководством майора Франко. 2) В газетах были опубликованы показания трех «сбежавших русских заключенных» об условиях, в которых велась лесозаготовка в Архангельске и других советских лагерях. ЧП Эдвард Хилтон Янг (см. 4 апреля 1930 г.) призвал правительство принять меры и положить конец «торговле со страной, использующей подневольный труд в его худшем проявлении».

1219

Примерно в это время вышел первый том «Писем королевы Виктории: 1886–1890» под редакцией Д.Э. Бакла.

1220

Билль о красителях (запрет на импорт красителей, за исключением особых случаев) должен был утратить силу в январе 1931 года, но в соответствии с законопроектом о продлении срока действия законов консервативное большинство в Палате лордов добилось продления еще на год. В своем эссе «Сноб ли я?» ВВ утверждает, что когда-то была «вторым ведущим авторитетом в Англии по вопросу красителей».

1221

Леди Антуанетта Бретт (1888–1965) – жена 3-го виконта Эшера.

1222

15 декабря в Испании было введено военное положение из-за массовых беспорядков.

1223

Раймон Николя Ландри Пуанкаре (1860–1934) – французский государственный деятель, трижды премьер-министр, 10-й президент Франции. 15 декабря из Парижа пришла новость о том, что Пуанкаре тяжело болен и страдает от застойных явлений в легких и уремии.

1224

Филипп Арнольд Хезелтайн (1894–1930) – британский композитор и музыкальный критик, работавший под псевдонимом Питер Уорлок. 17 декабря он был найден мертвым у себя дома в Челси. Следствие пришло к выводу, что невозможно точно сказать, была ли его смерть (отравление газом) результатом самоубийства или несчастного случая.

1225

Джеймс Хопвуд Джинс (1877–1946) – британский физик-теоретик, астроном, математик. Речь идет о его книге (1930) «Загадочная Вселенная».

1226

Сборник Литтона «Портреты в миниатюре и другие эссе» вышел в мае 1931 года.

1227

Первый том (1930) главной работы английского историка Джорджа Маколея Тревельяна (1876–1962) «История Англии при королеве Анне».

1228

Леди Гвендолен Джорджиана Гаскойн-Сесил (1860–1945) – сестра лорда Роберта Сесила, выпустившая в 1922 году первые два тома биографии их отца. Третий том вышел в 1932 году. ВВ уже упоминала эту книгу в своем дневнике (см. ВВ-Д-II).

1229

Роберт Артур Талбот Гаскойн-Сесил, 3-й маркиз Солсбери (1830–1903) – трижды премьер-министр Великобритании, четырежды министр иностранных дел.

1230

«Горький чай генерала Йена» – роман (1930) американской писательницы Грейс Заринг Стоун (1891–1991).

1231

1) Восстание в Испании было объявлено в газетах «провалом республиканцев». 2) Легкая простуда помешала принцу Уэльскому посетить Большой Виндзорский парк. 3) Итальянский боксер-тяжеловес Примо Карнера (1906–1967) победил во втором раунде британца Реджинальда Мина (1907–1984) в Альберт-холле 18 декабря.

1232

Вайолет Кейт Эглинтон Гордон-Вудхаус (1872–1948) – музыкант-любитель, выдающаяся исполнительница музыки на клавесине и клавикорде; близкая подруга Этель Смит.

1233

Джон Уильям Генри Тайлер Дуглас (1882–1930) – британский боксер и игрок в крикет, чемпион летних Олимпийских игр 1908 года. Дуглас был в числе 42 пассажиров, погибших на борту парохода «Oberon», затонувшего после столкновения с судном «Arcturus» в проливе Каттегат в ночь на 19 декабря.

1234

Министерство транспорта запретило движение автобусов дальнего следования по некоторым улицам в центре Лондона, чтобы уменьшить заторы.

1235

Фримен Фримен-Томас, 1-й маркиз Уиллингдон (1866–1941) – выдающийся британский государственный деятель, вице-король Индии с 1931 по 1936 г.

1236

Бэзил Кингсли Мартин (1897–1969) – британский журналист, редактор «New Statesman» с 1930 по 1960 г. В начале 1931 года издание было объединено с N&A.

1237

Три круглых стола в 1930–1932 гг. представляли собой серию мирных конференций, организованных британским правительством и индийскими политическими деятелями для обсуждения конституционных реформ в Индии. Первая конференция проходила в Лондоне с 12 ноября 1930 по 19 января 1931 года.

1238

Универмаг «Marshall & Snelgrove», некогда находившийся на улице Оксфорд-стрит.

1239

ЛВ пишет в своем дневнике от 23 декабря 1930 года: «Паковал вещи. Ездил в полицейский участок Мэрилебона за сумкой В., затем в Монкс». Об ограблении и возврате сумки ВВ также написала Ванессе (см ВВ-П-IV, № 2291).

1240

Имеется в виду книга «Экскурсия по всему острову Великобритании, разделенная на маршруты или путешествия» Даниэля Дефо.

1241

Арчибальд Гамильтон Роуэн (1751–1834) – один из основателей Дублинского общества объединенных ирландцев, политический эмигрант, борец за демократические реформы. Его автобиография вышла посмертно в 1840 году.

1242

Имеется в виду первый том мемуаров Э.Ф. Бенсона (см. 3 марта 1930 г.) «Какими мы были», выпущенный в 1930 году.

1243

Джон Скиннер (1772–1839) – приходской викарий, антиквар и археолог-любитель из Сомерсета. ВВ читала его «Дневники сомерсетского священника», выпущенные в 1930 году, и на их основе написала статью «Преподобный Джон Скиннер», вошедшую (в качестве второй части эссе «Два священника») в сборник «Обыкновенный читатель. Серия 2».

1244

Главный город Триновантов (кельтское племя), занимавший территорию современного графства Эссекс и города Колчестер. В свободное время Джон Скиннер много лет пытался доказать, что Камулодун находился в городе Камертон Сомерсета, а не в Эссексе.

1245

Элис Эллен Терри (1847–1928) – английская театральная актриса, крупнейшая исполнительница женских ролей в пьесах Шекспира.

1246

Уильям Юарт Гладстон (1809–1898) – английский государственный деятель и писатель, четырежды премьер-министр Великобритании.

1247

Некая Анна Холмс – жена Джона Скиннера.

1248

Пенитенциарные или благотворительные учреждения, направленные на изоляцию и/или принуждение/стимуляцию к труду нуждающихся, мелких преступников и нищих.

1249

Большое поместье у истоков реки Стоур на юго-западе графства Уилтшир.

1250

Кельтские племена, основное население Британии с VIII века до н.э. по V век н.э.

1251

Клавдий Птолемей (около 100–170) – позднеэллинистический астроном, астролог, математик, механик, оптик, теоретик музыки и географ.

1252

Теофраст (около 370–287 до н.э.) – древнегреческий философ, естествоиспытатель, теоретик музыки.

1253

Главный город графства Сомерсет.

1254

Элизабет Барретт Браунинг (1806–1861) – известная английская поэтесса викторианской эпохи, о собаке которой ВВ напишет шуточную биографию «Флаш» (1933).

Content

Вирджиния Вулф
Дневники: 1925–1930

Предисловие переводчика

1925

1926

1927

1928

1929

1930

Приложение 1: Биографические очерки

Приложение 2: Вирджиния Вулф и то противоестественное флорентийское общество

Примечания