Юлия Борисовна Идлис

Гарторикс. Перенос

Моему мужу Диме и моей подруге Олесе – первым читателям этой книги, без которых я не смогла бы ее дописать, а также моим родителям: отцу, научившему меня любить науку, и маме, которая просто всегда в меня верила.

© Идлис Ю.Б.

© ООО «Издательство АСТ»

Пролог

These dreams are not mine[1].

Мне приходится повторять это про себя всякий раз, как я закрываю глаза. Иногда я слышу это даже во сне – или говорю. И тогда кто-то вдруг произносит эти слова вслух, пробираясь между розоватых теплых стволов, уходящих к небу.

Белое солнце уже скрылось, но красное еще висит над лесом, бросая длинные багровые тени поперек тропы. В короткий час между дневной жарой и ночным холодом его отсветы ложатся на всё вокруг, и мир кажется залитым теплой живой кровью.

Сквозь гладкую кору хондров проступают узловатые жилы, по которым течет густой алый сок. Если положить ладонь на ствол, можно почувствовать, как жилы пульсируют – доверчиво и беззащитно, как ямочка в середине груди между ребрами, куда помещаются только два моих пальца, средний и безымянный. Но у меня нет рук, чтобы это почувствовать.

Я втягиваю воздух; в голову ударяет резкий запах свежей смолы и перьев. Тропа уходит направо, я сворачиваю налево, петляю, чтобы не потерять след. Деревья здесь растут гуще. Сквозь кроны едва пробиваются последние лучи красного солнца, ничего уже толком не освещая. Но я всё равно нахожу то, что ищу. В багровых сумерках глубокие царапины на хондровых стволах кажутся рваными ранами; алая смола запекается по краям, не давая дереву истечь соком.

Я знаю, что́ означают эти царапины, хотя вижу их впервые: на закате сюда приходят пастись глоки.

Острые боковые перья вспарывают кору. Мощные синеватые клювы раскрываются, ловя густые теплые капли. Но смола хондра быстро затвердевает, и глокам приходится переходить к новому дереву. Несмотря на размеры – взрослый глок больше и выше меня раза в полтора, – двигаются они бесшумно и быстро. Выследить их можно только по кровавому следу, который они оставляют на хондровых стволах.

Судя по обилию царапин на разной высоте, я иду по следу самца с птенцами. Едва оперившихся глоков выводят пастись самцы – подальше от гнезда, чтобы самка могла набраться сил в безопасности. Боковые перья взрослого самца достигают метра в длину и легко разрезают даже кость; трехгранный клюв пробивает ствол дерева насквозь. Но каждый птенец – это два-три толла нежного мяса и целый мешок разноцветных шелковистых перьев, из которых плетут одеяла, чтобы согреться ночью.

Впереди за деревьями чуть слышен клекот: птенцы еще совсем маленькие и не приучены пить бесшумно, как взрослые. Это значит, самец настороже. Его надо заметить первым, иначе охота закончится быстро и не в мою пользу.

Осторожно обхожу прогалину, на которой пасутся птенцы. Глоки не чувствуют запахов, но отлично слышат малейшие шорохи. Клекот раздается совсем близко, прямо за толстым стволом справа от меня. Запах теплых перьев заполняет меня целиком, заслоняя весь остальной мир. Я делаю шаг вперед – и чувствую, как мое плечо скребет по стволу: шшш-шш-ш…

Тело разворачивается само – так резко, что я с трудом удерживаю равновесие. Взрослый самец стоит прямо передо мной, склонив голову набок и подняв длинные боковые перья со стальным отливом. Клекота больше не слышно: птенцы наверняка уже сгрудились под деревом, топорща перья и раскрывая острые трехгранные клювы. Убежать они еще не могут, так что самец будет атаковать.

Fuck.

Боковые перья со свистом разрезают воздух. Я едва успеваю отскочить, натыкаюсь спиной на дерево, падаю, откатываюсь в сторону – мощная когтистая лапа вспарывает землю, рассекая корни. Вскакиваю, путаясь в конечностях; перья самца мелькают прямо перед моими глазами. Отшатываюсь – и опять натыкаюсь на дерево за спиной. Самец не случайно привел свой выводок на эту прогалину: он знает здесь каждый кустик.

Взрослый глок с головы до лап покрыт густыми жесткими перьями, скользкими и упругими, как хорошая броня. Единственное его слабое место – голое, в сизых кожистых складках горло. Чтобы метнуть легкое костяное копье в просвет между пурпурным воротником из перьев и тяжелым бронебойным клювом, нужно одно мгновение – но у меня нет ни копья, ни мгновения.

Тошнотворный свист боковых перьев раздается прямо над ухом – едва успеваю сползти по стволу вниз. В тот же миг над моей головой с сухим треском лопается кора хондра, и густая багровая жижа заливает мне глаза.

Я перестаю видеть почти сразу.

Без зрения и копья против взрослого разъяренного самца у меня практически нет шансов. Мы оба это знаем. Птенцы, пока маленькие, пьют сок хондрового дерева, а вот взрослые особи уже всеядны. Свою добычу они убивают ударом клюва, раскалывая череп, как скорлупу яйца.

Я всё еще не слышу, что́ глок делает, но могу попытаться представить. От того, насколько точно я угадаю, что́ происходит сейчас в его маленькой костяной голове, зависит моя жизнь.

В оглушительной багровой тишине, до краев наполненной удушающим запахом перьев, есть только биение моего сердца: один, два, три. Пожалуй, хватит.

Бросаюсь влево. Чувствую, как острая грань клюва скользит по черепу, разрезая мне кожу. Глухой удар – трехгранный клюв входит глубоко в ствол дерева, там, где только что была моя голова. У меня появилось мгновение.

Рывком поднимаю голову – и смыкаю челюсти на складчатом кожистом горле.

Самец дергается всем телом, но я не разжимаю зубов, только уворачиваюсь от когтистых лап, которыми он молотит перед собой. Мой рот наполняется горячей сладковатой кровью, уши – отчаянным хриплым клекотом. Когти глока все-таки пропарывают мне ногу, но он уже слаб, кожистое горло дрожит под моими зубами. Наконец, я слышу хруст – и его тело разом обмякает, становясь неподъемным. Я теряю равновесие, и мы валимся на землю.

Глок не шевелится. Я осторожно разжимаю челюсти. Трусь мордой о перья, счищаю застывшую смолу, разлепляю веки. Начинаю видеть.

На перепаханной земле передо мной лежит туша роскошного пурпурно-сизого самца. Радужные глаза раскрыты и устремлены туда, где под деревом сбились в дрожащую кучу три едва оперившихся птенца.

Я выпрямляюсь. Открываю пасть. Длинным раздвоенным языком пробую воздух между нами; он сладкий на вкус – такой же, как кровь только что убитого самца.

Припадая на раненую ногу, делаю шаг вперед.

Старший птенец заслоняет собой младших, поднимает боковые перья – но они еще тонкие и шелковистые, как и всё детское оперенье.

Острое счастье охватывает меня. Мой враг повержен. Всё, что у него было, теперь мое. Сейчас я выпью его кровь и уничтожу его потомство.

Но эти сны – не мои. Там, на Земле, мы же не были убийцами. Ни один из нас. Или были?

Глава 1. Эштон

– These dreams are not yours[2], – врач наклонился к Мие с улыбкой профессионального сочувствия, и умный интерфейс немедленно перевел его слова на паназиатский.

Специалист такого уровня мог бы вести прием на языке, который использует большинство населения, с раздражением подумал Эштон. Тем более за такие деньги.

– Но я понимаю ваше беспокойство, – бросив цепкий взгляд на Эштона, врач перешел на паназиатский. Судя по отсутствию акцента, это и был его родной язык. – В вашем положении многие вещи вызывают дискомфорт. Если вам удобнее вести разговор на языке вашего семейного наследия, мы можем говорить на английском.

Мия растерянно улыбнулась. Эштон кашлянул. Их англоязычное семейное наследие состояло из его прабабушки по отцовской линии: в рамках обучения винтажной синтетической музыке она разобрала со своим младшим внуком, отцом Эштона, песенку 2010-х годов про член, который был так велик, что искажал пространство и время. Этого словарного запаса вряд ли хватит для обсуждения нынешней ситуации, но так записано у них в карте: обеспеченный средний класс, гетерогендерная нуклеарная семья, англоязычное семейное наследие. Историческая связь с национальными микрокультурами – обязательный признак семьи с высоким уровнем образования и дохода.

– Я просто хочу показать, что у вас есть разные опции, – мгновенно сориентировался врач.

Скорость реакции и легкость, с которой он читал их с Мией как пару, вызывала у Эштона острое чувство профессиональной ревности. Мысленно он поставил врачу 95 баллов из 100 за установление контакта с пациентом и снисходительно похлопал его по плечу. Стало немного легче. Но в следующий момент врач обернулся и сверкнул гордой мальчишеской улыбкой – так, будто прочитал и эти мысли Эштона тоже.

Эштон вяло улыбнулся в ответ:

– У нас есть разные опции?

– Кроме одной, – Мия сказала это так резко, что Эштон и врач слегка подпрыгнули.

Врач повернулся к Мие с выражением вежливого удивления. Но она смотрела на мужа: в упор, исподлобья, чужим острым взглядом, который, как лазерная указка, выжигал между ними в воздухе тонкую, почти что видимую дорожку.

Эштон встал, подошел к гинекологическому креслу и заботливо положил ладонь жене на плечо – чтобы не видеть этого взгляда.

– Вряд ли в ближайшие лет десять будет новый референдум по абортам, – с шутливым вздохом произнес он.

Удивление на лице врача сменилось таким же шутливым пониманием.

– Двадцать как минимум, – врач развел руками, как бы извиняясь за несовершенство шести континентов. – Демографическая необходимость, вы же понимаете… Особенно в свете участившихся Переносов.

– Мне снится, что он задыхается, – упрямо перебила его Мия. – Захлебывается и…

Она снова посмотрела на Эштона – совсем другим взглядом, испуганным, беззащитным, – и замолчала. Они никогда не говорили об этом. С тех пор, как Мия узнала, что беременна, они вообще ни о чем не говорили.

– Ребенок не может утонуть в околоплодных водах, – улыбнулся врач. – Он там дышит. Хотите послушать?

Они ответили разом, синхронно, так что ответы слились в одно слово, состоящее из двух слогов, намертво наложенных друг на друга: «Нет/Да». Эштон знал, чей слог будет его, а чей Мии, еще до того, как это двуглавое слово вырвалось и повисло в стерильной тишине кабинета. Врач взмахнул рукой, как бы отгоняя от себя новорожденного лексического уродца, и доверительно наклонился к Мие.

– Вы не поверите, сколько пар приходят сюда с точно такой же тревогой. И всем я говорю одно и то же…

Мы не «все», с яростью подумал Эштон. Иди ты к чёрту со своим «одним и тем же». Что ты вообще знаешь о нас, о том, через что мы прошли, как зачали этого ребенка, несмотря на…

– Хотите узнать предполагаемый пол?

Эштон почувствовал, как плечо Мии под его ладонью окаменело. Она всё так же полулежала в кресле, но теперь всё ее тело было напряжено до предела – даже ресницы, даже прозрачный пух на щеках. В этом состоянии она никак не могла произнести свою часть их двуглавого слова, поэтому Эштон глубоко вздохнул и сказал за двоих:

– Да.

Они встретились на юбилее супружеской пары; ни он, ни она никого из них толком не знали. Эштона притащил приятель, имевший виды на одного из супругов и нуждавшийся в спутнике для отвода глаз. Мию позвал парень, с которым она переписывалась в приложении для сексуально активных одиночек; предполагалось, что они выпьют по бесплатному коктейлю, потрахаются в гостевом туалете и разъедутся по домам.

Так бы и получилось, но оба гостевых туалета были заняты, а в хозяйский стояла очередь из подвыпивших гостей, демонстративно засекавших время всякий раз, как за очередным страждущим закрывалась дверь. Эштон простоял минут двадцать, глядя на кучерявую рыжую макушку с тремя ярко-зелеными прядями, которая приплясывала перед ним в такт музыке. В руках у рыжей макушки, переливаясь через край, раскачивались два разноцветных коктейля.

Когда подошла ее очередь, она оглянулась вокруг, ища кого-то глазами, не нашла, с сомнением задержала взгляд на Эштоне, потом подняла оба коктейльных бокала – и дернула головой в сторону освободившегося туалета. Скрученная в пружину ярко-зеленая прядь упала ей на глаза и зацепилась за ресницы. Эштон так хотел, наконец, отлить, что взял у нее из рук липкий холодный бокал и вошел следом.

– Оптом быстрей! Засекайте, – крикнула макушка и захлопнула эргономичную дверь, задушив возмущенные возгласы очереди.

Голос у нее оказался низкий и прохладный, как стакан воды в летнюю ночь. Как бессмысленный разноцветный коктейль, который плавился у Эштона в руке, пока он смотрел, как она отхлебывает из своего бокала, морщится, ставит его на раковину, а потом легко задирает платье, стягивает трусы и садится на унитаз.

– Прости, я иначе лопну, – сказала она, и Эштон, спохватившись, поспешно отвернулся, расплескав на рубашку половину своего коктейля.

Подняв голову, он обнаружил, что стоит лицом к зеркалу, откуда на него внимательно смотрят смеющиеся глаза.

– А ты упорный, – фыркнула она, шурша скомканным подолом над голыми веснушчатыми коленками. – Как тебя зовут?

Первый год они занимались сексом везде. В парке, на пляже, в аэротакси, в туалетах ресторанов и пневмопоездов, которые несли их в отпуск на другой конец мегалополиса. В гостях у друзей, где хозяева со смехом запирали все туалеты на ключ, чтобы успеть пообщаться с ними. В дизайнерской гостиной у родителей Эштона, куда он привез Мию знакомиться, – за пару недель до свадьбы.

Он хотел ее постоянно: даже когда принимал пациентов у себя в кабинете, даже когда спал. Мия снилась ему каждую ночь – хотя и лежала рядом, закинув на него ноги и руки, голая и горячая, как галька на диком пляже. Во сне она обхватывала губами его член, цепляясь ресницами за волосы у него на животе. Наяву Эштон проводил пальцами по ее бедру – и Мия, не просыпаясь, разворачивалась и вся раскрывалась ему навстречу. Тогда он осторожно нащупывал языком ложбинку у нее под грудью, между ребрами, слушал, как бьется там горячий источник, и чувствовал, что, когда входит в нее, то погружается – прямо туда.

Потом, когда она вышла из клиники после реабилитации, ничего этого в ней больше не было. Она ждала его на ресепшн, мягкая, будто из пластилина. Эштон взял ее за руку и тут же отпустил, испугавшись, что помнет ей пальцы. Ее отросшие волосы были собраны в хвост; выцветшие зеленые пряди едва проступали в них, как водоросли в мутной воде. Эштон поднял ее чемодан и направился к аэротакси, а Мия послушно пошла следом, как сенсорная собачка, реагирующая на движение.

В такси он повернулся к ней – и тут же забыл, что хотел сказать. Ее лицо было совсем близко, но Мия смотрела на него издалека, словно со дна глубокого озера, сквозь толщу воды, которая не давала ей всплыть. Эштон потянулся за ней туда, в глубину, – и почувствовал, что задыхается. Там, где она теперь была, он не мог дышать.

Прошло полгода, прежде чем Мия начала всплывать к нему на поверхность.

В ней всё еще не было ничего из той, прежней жизни, в которой она учила его прыгать в воду прямо с крыши аэротакси, зависшего над озером, отплевываясь, выбираться на мелководье, стаскивать друг с друга липнущую к телу одежду, ложиться на спину и чувствовать, как нежное илистое дно расступается под твоим весом, а потом обнимает и забирает себе без остатка.

Они больше не ездили на озеро и вообще редко выходили из квартиры. Мия почти всё время сидела в гостиной, спиной к панорамному окну. Эштон подходил к ней по расписанию, составленному в клинике, с чаем, едой и лекарствами. Она брала всё это молча, прикрыв глаза и экономя движения, как будто он был головной болью, с которой ничего нельзя было сделать, только переждать. Всё остальное время она смотрела на ровную белую стену между двумя дверями: одна вела в спальню, вторая – в другую комнату. Эштон перекрасил эту стену сам, своими руками, пока она лежала в клинике.

Как только синеватая вечерняя тень заполняла стену целиком, съедая последние отсветы закатного солнца, Мия вставала и шла в спальню. Эштон приходил, когда она уже спала, осторожно ложился рядом и лежал всю ночь, глядя в потолок с тем же упорством, с каким она целый день рассматривала стену.

Где-то через полгода под утро Мия со вздохом перевернулась и, не просыпаясь, подсунула теплую ладошку ему под бок.

Когда пришла весна, они стали выходить на улицу. Эштон водил ее в парк смотреть на многоуровневые лужайки и цветущую сакуру. Они сидели на лавочках, осторожно держась за руки, всё еще не глядя друг на друга, но уже ощущая робкое тепло, которым понемногу наливались их ладони.

Первый секс после знакомства случился у них так стремительно, что Эштон даже не понял, как за ней надо было ухаживать. Теперь он ухаживал за ней по всем правилам – день за днем, медленно, но настойчиво добиваясь первого поцелуя. Он заново открывал для себя Мию – такую, какой не знал раньше и какой она, вероятно, никогда и не была: тихую, нежную, почти целомудренную. Она всё еще смотрела на него как из-под воды – но теперь между ними больше не было холодной удушающей бездны. Мия лежала на мелководье и даже слегка улыбалась ему оттуда.

Через несколько месяцев она вышла на работу в «Калипсо Корп». Родители Эштона были в шоке: они никогда не думали, что Мия способна «заняться делом».

Она накупила строгих костюмов, делавших ее похожей на влажную мечту любого троечника, и собрала волосы на затылке, так что пружины ярко-зеленых прядей кокетливо торчали из небрежного узла. В гостиной появилось ее «рабочее место» – эргономичная капсула со встроенным экраном, умной саунд-системой и подставкой для чашки кофе, которая подъезжала ближе, стоило поднять руку. Когда Мия работала из дома, она почти не отрывалась от экрана, но рабочая капсула всё равно была развернута к панорамному окну с видом на небоскребы: спиной к белой стене между двумя дверями. Впрочем, со временем – Эштон даже не заметил, когда, – белую стену закрыл встроенный шкаф. Костюмы Мии перестали помещаться в гардеробной, а в другую комнату, что так и стояла пустой, она не заходила.

Никто не понимал толком, чем она занималась в «Кэл-Корпе». Должность ее называлась «старший политкорректор». На все расспросы Мия смеясь отвечала, что составляет пары финалистов так, чтобы миллиардная аудитория Лотереи думала, что эти пары созданы на небесах.

Иногда она ездила на планерки в офис – на 38 этаж высоченной спирали, похожей на ДНК из стекла и бетона, которая была частью Шоу-центра «Калипсо». Пневмопоезд останавливался прямо у входа, на уровне 30 этажа, и пустел почти наполовину. Стеклянная спираль заполнялась крошечными человечками, снующими вверх-вниз на скоростных лифтах. В каждом из сотен тысяч окон загорались экраны, и к вечеру корпус Амальгама весь светился изнутри, как гигантская праздничная гирлянда.

Первые пару месяцев Эштон приезжал встречать Мию с работы. Он стоял на прозрачной платформе, глядя на уходящие далеко вниз двадцать девять этажей Амальгамы, и старался не слушать обрывки разговоров, которые вели разъезжавшиеся по домам сотрудники корпорации. «Там нужен кто-то с редким заболеванием, желательно одинокий». – «Есть транс с частичным отказом почек, но он в отношениях…» – «Детей нет? Жаль, можно было бы организовать суд за опеку. Хотя – перекинь его мне, посмотрю, что можно сделать…» Эштон понятия не имел, почему Мия решила работать здесь, и не хотел об этом думать. Вместо этого он оглядывал переполненный перрон и улыбался, увидев знакомые ярко-зеленые пряди. Мия никогда не замечала его в толпе пассажиров и всегда проходила мимо – прямо к дверям пневмопоезда. Как будто не верила, что и в этот раз он снова приедет за ней.

Через некоторое время Мия получила бонус – два билета на финал Лотереи. С тех пор как Эштон уехал от родителей поступать в университет, он никогда не смотрел финалы, считая всю эту суету с трансляциями эмоциональным сублиматом для бедных. Нет, конечно, он всё равно зацеплял их краем глаза – везде, где были экраны, рано или поздно появлялась Арена с каскадом лож, набитых нарядными зрителями, похожими на конфеты в ярких обертках. Но он никогда не смотрел финал от начала и до конца – до момента, когда одному из кандидатов доставался номер.

Корпус Селеста, где располагалась студия, был окружен многотысячной толпой тех, у кого не было денег на билет. Для них финал транслировался прямо на зеркальную поверхность шарообразного здания. Эштон и Мия прошли внутрь по специальному коридору для сотрудников «Кэл-Корпа» и оказались в ложе высоко над Ареной. Здесь был небольшой бар и люди в вечерних нарядах. Многие приветливо здоровались с Мией, бросая быстрый оценивающий взгляд на Эштона. На лицах большинства проступало отчетливое сожаление, что у него нет синтетической ноги или какого-нибудь врожденного уродства. Но Мия была здесь как рыба в воде, и Эштон перестал обращать внимание на кого бы то ни было еще. Длинное чешуйчатое платье обнимало ее от щиколоток до ключиц, тонкие серебряные бретельки перекрещивались на голой спине, открывая ямочку на пояснице. Под студийными софитами платье сверкало и переливалось; в тени чешуйки становились полупрозрачными и зеркальными, так что Мия превращалась в голые веснушчатые плечи и распахнутые глаза, плывущие по воздуху меж пиджаков и коктейльных бокалов.

Какой-то пиджак с малиновыми вихрами над высоким лбом помахал ей рукой, и Мия подошла к нему, ошпарив Эштона быстрой улыбкой. Судя по всему, они куда-то ушли из ложи, – и следующие полчаса Эштон не мог найти ее в толпе, как ни оглядывался вокруг. На Арене два кандидата рассказывали зрителям всю свою жизнь, выворачивая наружу кишки эдипова комплекса и суицидальных мыслей, но Эштон даже не смотрел в их сторону. Он крутил головой, пытаясь разглядеть веснушки на голых плечах, и пропустил момент, когда во всей студии погас свет и над Ареной прогремел торжественный голос Калипсо Скай:

– По итогам онлайн-голосования… номер с правом Переноса через восемь дней… получает…

Многотысячный зал ахнул и замер в ожидании. Под самым куполом Арены раздался оглушительный хлопок, и сверху посыпалось сверкающее в луче софита конфетти – прямо на голову рыдающего от счастья очкарика в сенсорном инвалидном модуле. Его оппонент – высокий темнокожий мужчина в фиолетовом парике – остался в тени, но Эштон всё равно разглядел, как он оседает на руки двух сотрудников Лотереи, странно переломившись в пояснице, и те аккуратно и быстро уносят его с Арены, не забывая на всякий случай улыбаться в дронокамеры.

В этот момент Мия обняла Эштона сзади, встала на цыпочки и прошептала ему прямо в ухо:

– А я знала, что так получится.

Она была горячая и голая, несмотря на платье, – такая же, как в первый год их знакомства. Эштон сразу вспотел, словно стоял, прислонившись к нагревательному элементу. Мия смотрела на него как раньше – смеющимися глазами, распахнутыми для него так, что всю ее было видно до дна, как горное озеро под ярким солнцем. Так, будто она ничего не боялась.

Мия была под грэем. Пиджак, оказавшийся начальником ее отдела, угостил и ее, и еще пару сотрудников, которые отлично поработали над финалом.

Эштон провел рукой по голой спине, обжигая пальцы, зарылся губами в волосы над ухом и хрипло сказал:

– Пойдем.

Они шли быстро, почти бежали. Мия вела его запутанными коридорами без единого окна – такое странно было представить, глядя на стеклянный шар Селесты снаружи. Наконец, спотыкаясь и сдавленно хихикая, они спустились по решетчатой лестнице вниз, Мия толкнула тяжелую металлическую дверь, и они оказались в серверной.

В глухом гуле серверов любой звук тонул, как в вате. В кромешной тьме мерцали зеленые и красные огоньки, так что на мгновение Эштону показалось, что они снова в космосе, на экскурсии в модуле прошлого века, где, глядя на звёзды и планеты, окружавшие их со всех сторон, сверху и снизу, так легко было представить себя центром Вселенной.

На смутно различимом столе у стены всё еще переливались серебристые разводы – остатки грэя. Эштон просунул руку под перекрещивающиеся бретельки и скользнул по спине вниз, нащупывая под платьем тонкую полоску трусов. Мия выгнулась ему навстречу; одна из бретелек лопнула и упала с плеча. Эштон почувствовал, как Мия напряглась у него в руках, и замер. Она смотрела на него, запрокинув голову. Он всё еще мог разглядеть ее всю до дна, но теперь в ее взгляде отчетливо проступал страх.

– У нас нет… – прошептала Мия так тихо, что он скорее почувствовал, чем услышал.

Гормональный чип ей вынули в клинике, и с тех пор они по старинке пользовались сенсорными презервативами (в те редкие моменты, когда у них вообще что-нибудь получалось).

– Всё будет хорошо. – Эштон прижал ее к себе. Запах ее волос ударил ему в голову, заслоняя весь остальной мир. – Я обо всём позабочусь.

И она доверилась ему – целиком, без остатка, впервые после выхода из клиники. Он так и сказал: «Я обо всём позабочусь», – и Мия решила, что он имел в виду ее. Что Эштон позаботится о ней.

– Это мальчик, – врач повернулся к Эштону и впервые за весь прием улыбнулся сначала ему, а потом Мие. – Конечно, современные методы хромосомного анализа позволяют определить только предполагаемый биологический пол…

Врач еще что-то говорил об участии родителей в формировании гендера и о том, как важно давать ребенку самостоятельно исследовать весь доступный ему гендерный спектр, но Эштон уже не слушал. Острое чувство счастья захлестнуло его с головой, как в тот первый раз на озере, когда они с Мией вылезли на крышу старенького аэротакси и встали рядом на самом краю, крепко держась за руки.

Эштон взглянул на нее – и в первый момент ему показалось, что Мия куда-то вышла, а ее место в гинекологическом кресле заняла незнакомая женщина. Она смотрела на него, но с тем же успехом могла бы смотреть в потолок или на пол. Эштону пришлось прикоснуться к ней, чтобы убедиться, что она живая.

– Я вижу, вы передали мужу право принимать за вас решения, связанные с вашим здоровьем…

Голос врача доносился издалека, словно то, о чем он говорил, имело отношение к совершенно другим людям. Мия всё так же смотрела на Эштона, не шевелясь и никак не показывая, что она хоть что-нибудь слышит. Каменея под этим взглядом, он заставил себя повернуться к врачу.

– Это еще тогда, в клинике… они просили подписать формы…

– Да-да, у них это стандартная процедура, – врач смахнул пару окошек у себя на экране и профессионально улыбнулся обоим. – Поскольку я не вижу аннулирующего документа…

– Мы как-то… не думали с тех пор об этом, – неловко сказал Эштон.

– …то формально окончательные решения по поводу родов принимаете вы. – Врач вежливо посмотрел на него, игнорируя краску, заливавшую лицо и шею Эштона. – Конечно, рождение ребенка – это совместный опыт, но закон требует, чтобы на консультации я обращался в первую очередь к тому из вас, на ком лежит юридическая ответственность. Надеюсь, это не помешает нашему разговору.

Врач замолчал в ожидании. Эштон тупо смотрел, не зная, что сказать.

– Мне бы очень помогло, если бы вы произносили ответы на мои вопросы вслух, – уточнил врач. – Система всё записывает…

– Да. Нет. Конечно, – спохватился Эштон и на всякий случай сказал погромче: – Не помешает.

Они поговорили с врачом о родах. Эштон послушно отметил все нужные галочки во всех необходимых документах. Он даже выбрал настенный фон в родильной палате – «свежая трава под ярким солнцем»: Мия всегда любила ходить босиком по траве. Врач еще раз поздравил обоих, и они оказались на улице.

Мия так и не проронила ни слова. В такси она сразу отвернулась к окну. Эштон сел рядом. По ее лицу, отражавшемуся в оконном стекле, плыли равнодушные облака – он специально заказал дорогое аэротакси, с доступом на верхний уровень, чтобы ее не укачало. Эштон попытался поймать ее взгляд в отражении, но Мия смотрела вдаль – туда, где не было ни аэротакси, ни Эштона, ни даже ее самой.

Так же молча они вышли из такси возле дома. Прозрачная капсула пневмолифта с антиультрафиолетовой тонировкой бесшумно оторвалась от земли и понесла их вверх, на 54 этаж. Эштону заложило уши; чем выше они поднимались, тем сильнее его вдавливало в стеклянный пол, словно он погружался на дно океана, а не поднимался на высоту 243 метров над уровнем моря.

– Всё будет хорошо, – умоляюще произнес он.

Мия обернулась. Ее глаза на мгновение стали прозрачными – и он провалился в ледяной океан ужаса между ее перепутанных ресниц.

– Он дышит там, внутри, – сказала она. – Дышит в воде.

Пневмолифт задрожал и замер. Мия достала карту-ключ, открыла дверь и вошла в квартиру. Эштон сделал шаг, чтобы войти следом. Тогда она, не оборачиваясь, добавила:

– Если он родится, то больше не сможет так делать.

Эштон застыл на пороге. Мия скинула туфли и скрылась в гостиной. Через минуту он услышал, как в глубине квартиры зашумела вода.

Глава 2. Дрейк

На верхнем танцполе было битком, но Рогана еще не было. Вместо него на диване сидели две длинноногие девицы в полупрозрачных платьях, похожие на экзотических насекомых. Увидев Дрейка, одна помахала ему рукой и улыбнулась. Роган не разрешал своим мотылькам общаться с посетителями, но в его отсутствие и те, и другие делали вид, что в этом нет ничего особенного.

Дрейк потолкался среди горячих скользких тел, пробился к бару и взял водки со льдом. В другое время он бы подождал здесь, у бара, тем более что Йенна, как всегда, плеснула ему от души, с запасом. Но сегодня был особенный день, и у Дрейка было мало времени. Он сделал большой глоток и направился к дивану.

Мотыльки завороженно следили за его приближением. В их огромных глянцевых глазах шевелился многорукий танцпол, перерезанный острыми лучами прожекторов. Дрейк на мгновение остановился, любуясь своим отражением в четырех одинаковых зрачках, потом пододвинул ногой кресло, сел и аккуратно поставил стакан на зеркальный стол. Теперь уже скоро.

Он терпеть не мог сидеть спиной к многолюдным помещениям с несколькими входами, но сейчас зрачки мотыльков давали ему неплохой обзор. Дрейк как будто смотрел в камеры наружного наблюдения, но всё равно почувствовал Рогана раньше, чем тот появился у него за спиной во всех четырех зрачках сразу.

– Хочешь на мое место? – Роган хлопнул Дрейка по плечу, и тот дернулся, сделав вид, что не ожидал его появления.

– Я тебя ждал, – сказал он, оправдываясь.

– Да? – Роган поднял брови с искренним удивлением. – А я думал, ты и так неплохо проводишь время.

Мотыльки нервно затрепетали. Дрейк протестующе замотал головой. Роган захохотал и плюхнулся на диван не глядя. Если бы мотыльки не разлетелись врозь, он приземлился бы прямо к ним на колени.

Дрейк взял стакан и сделал глоток. Роган внимательно смотрел на него сощуренным глазом; второй, широко открытый, как всегда, был направлен куда-то в сторону. Дрейк не любил этот прищур и предпочитал не попадаться под него, но сегодня у него не было выбора.

– Каждому нужно расслабиться… после работы, – осторожно сказал он.

– Если работа закончена, – Роган пожал плечами, – то почему бы и нет.

Они помолчали, глядя друг на друга. Дрейк чувствовал, как сощуренный глаз Рогана прожигает дырку у него в черепе, добираясь до самого мозга.

– Закончена, – сказал он и сделал нарочито медленный глоток. Руки у него совсем не дрожали.

Роган улыбнулся.

– Мотылек, принеси мне водки с сиропом, – произнес он, всё еще глядя на Дрейка.

Одна из девиц вспорхнула и растворилась в толпе танцующих. Роган достал из кармана пачку одноразовых сигарет с нагревательным элементом и маленькую круглую шкатулку из черного металла. Отвинтив крышку, он поставил шкатулку на середину стола.

Внутри переливался легкий серебристый порошок. Даже при его работе Дрейку редко приходилось видеть грэй такой чистоты и качества – это было сразу понятно по широкому спектру свечения.

– Вчера привезли, – ухмыльнулся Роган. – На улице такого нет.

«А где есть?»

Дрейк сделал несколько больших глотков и закашлялся, чтобы не задать Рогану этот вопрос. Его работа закончилась.

Роган одобрительно хмыкнул, насыпая грэй в сигарету. Забив, он смахнул со стола серебристую пыль – кредов на сто, если не больше, – и сжал пальцами пластиковый фильтр. Нагревательный элемент вспыхнул, над столом поплыл знакомый горьковатый запах.

Дрейк против воли наклонился вперед. Вдыхать частицы жженого грэя вот так, без фильтрации, чертовски вредно для легких, но сейчас ему было всё равно.

Роган затянулся, выпустил облако серебристого дыма и улыбнулся, глядя на Дрейка.

– Знаешь, почему они мотыльки? – спросил он.

Дрейк пожал плечами. Это было последнее, что его сейчас интересовало.

– Потому что летят на огонь. – Роган опустил руку с сигаретой меж худых ног мотылька и прижал нагревательный элемент к внутренней стороне бедра.

Дрейк дернулся – на этот раз рефлекторно: тошнотворное шипение пробрало его до костей. Запах паленой кожи смешался с горьким дымом грэя. Девица скорчилась на диване, зажав рот руками, чтобы не издать ни звука. Пушистые ресницы в разноцветных стразах мелко дрожали над побелевшими пальцами.

Когда Роган наконец поднял руку, она судорожно всхлипнула и захлопала глазами, глядя на сверкающий огнями потолок. Дрейк обнаружил, что сжимает в кулаке стакан, и поспешно допил остатки, чтобы это не было похоже на угрозу.

– Хочешь? – Роган протянул ему через стол сигарету.

Дрейк осторожно взял, чувствуя жар внутри даже сквозь пластик корпуса. Роган положил руку на спину девицы и толкнул ее вперед, к столу.

– Угощаю.

Дрейк замер с сигаретой в руке. В распахнутых глазах девицы он увидел свой собственный взгляд – такой же отчаянный, как у нее. Сколько ей было – семнадцать? Восемнадцать? Она могла бы быть его дочерью, если бы они с Лиз в свое время не решили сосредоточиться на работе.

Девица приподнялась и села на стол, протянув Дрейку беззащитные голые ноги. На внутренней стороне бедра быстро, прямо на глазах, затягивался багровый след от ожога: всем своим мотылькам Роган оплачивал баснословно дорогую пересадку генно-модифицированной кожи с ускоренной регенерацией.

Чувствуя на себе его внимательный взгляд, Дрейк взял девицу под коленку и подтащил к себе. Она была натуральной блондинкой, почти альбиносом. Сквозь прозрачную кожу на руках и ногах просвечивали синеватые вены. Светлый пух на бедрах стоял дыбом.

Сигарета тлела в пальцах у Дрейка, окутывая обоих горьковатым дымом. В ней еще оставалось больше половины – затяжки на четыре, если не экономить. Девице предстоял веселый вечер.

Всё так же держа ее под коленку, Дрейк поднес сигарету к губам – и затянулся изо всех сил.

Горький дым ошпарил горло и легкие. Перед глазами поплыло, в ушах зазвенело. В груди нарастало жжение, словно туда сунули горсть раскаленных углей, но Дрейк продолжал тянуть в себя воздух пополам с дымом, глядя на дрожащий перед носом огонек нагревательного элемента.

Через несколько секунд, показавшихся вечностью, огонек мигнул и погас. В следующее мгновение Дрейк сложился пополам, выкашливая легкие себе под ноги.

В голове стоял звон, сквозь который едва пробивались оглушительные басы с танцпола. Немного придя в себя, Дрейк с усилием разогнулся и поднял руку с потухшей сигаретой.

– Кажется… всё, – пробормотал он, едва ворочая языком.

– У меня еще много, – ухмыльнулся Роган, вытряхивая новую сигарету из почти полной пачки.

Дрейк сглотнул, чтобы справиться с подступившей тошнотой.

– Давай, – кивнул он, с трудом фокусируясь на струйке серебристого порошка, исчезающей в белом пластиковом корпусе.

Нагревательный элемент вспыхнул, резанув по глазам неожиданно ярким светом. Роган выпустил дым из ноздрей и протянул сигарету Дрейку. Собрав все силы, тот наклонился туда, где в радужных всплесках реальности мерцал небольшой огонек.

Роган расхохотался и откинулся на спинку дивана, затянувшись снова.

– Всегда знал, что хороший грэй тебе дороже телки, – сказал Роган, впервые за вечер глядя на Дрейка другим, широко открытым, глазом. – Может, ты евнух?

Дрейк помотал головой, пытаясь вытрясти из глаз пляшущие лучи прожекторов.

– Я торчок, – с трудом произнес он. – Ты же знаешь.

Роган удовлетворенно кивнул и щелкнул пальцами. Девица моментально вскочила со стола и забилась в угол дивана, обняв коленки.

– Водка с сиропом, – неожиданно прошелестела вторая девица, проступая сквозь плывущий огнями воздух.

Роган качнул головой, и перед носом у Дрейка появился высокий бокал, переливающийся чем-то сиренево-розовым. Он отхлебнул через силу. Рот наполнился приторной шипящей сладостью, но от алкоголя с глюкозой в голове слегка прояснилось.

– Пойдем, – сказал Роган. – Надо поговорить.

В служебных коридорах клуба было тихо, как в криохранилище. Дрейк шел за Роганом на трясущихся ногах, то и дело хватаясь за стены. Его всё еще мутило, но красочные галлюцинации от передозировки грэем основательно поблекли.

Жаль.

Завернув за угол, Дрейк остановился: дуло лазерного пистолета смотрело ему между глаз. Двое парней обшарили его карманы, ремень и даже швы на одежде. У него при себе ничего не было: с оружием в клубы Рогана мог войти только идиот или самоубийца.

Наконец Дрейка отпустили, и он с облегчением привалился к стене: по всему телу разливалась ватная слабость.

– Я знаю, зачем ты здесь. – Роган смотрел на него сквозь клубы серебристого дыма.

– Разве я когда-нибудь это скрывал? – удивился Дрейк.

– Я имею в виду, зачем ты здесь на самом деле.

«Ни черта ты не знаешь, даже не догадываешься».

Дрейк едва не сказал это вслух – у него начинался нормальный приход от грэя. Вернее, не нормальный, а грандиозный.

Мир остался прежним, только теперь в нем не было страха. В принципе, как явления. Во всем теле Дрейка не было ничего, способного ощутить страх, – ни за себя, ни за свою жизнь, ни даже за Лиз. Вместо этого всё его существо наполнял азарт, как в детстве, когда мысль о возможной смерти – чьей бы то ни было – даже не приходит в голову.

Деятели вроде Рогана часто использовали грэй как сыворотку правды, чтобы раскалывать копов на задании. Поэтому Дрейк сказал правду.

– Я здесь за этим, – он кивнул на сигарету Рогана.

– Ты же не куришь, а дышишь, – рассмеялся тот.

– Ты знаешь, о чем я, – Дрейк посмотрел на него в упор. – Мне нужен такой стафф.

– Да? – спокойно сказал Роган. – А кто тебе сказал, что мне его привезли?

Дрейк всей кожей почувствовал, как парень с лазерным пистолетом передвинул указательный палец на кнопку спуска. Но сейчас это даже добавляло ему азарта.

– На работе услышал.

Роган посмотрел на него с интересом.

– От кого?

– Если я скажу, мне там больше никто ничего не расскажет.

Роган улыбнулся. Дрейк смотрел прямо в его прищуренный глаз – и почти что видел, как внутри тяжелого черепа мысли сменяют одна другую, как цифры на колесе рулетки. Что важнее – информация, которую Дрейк сможет продать ему когда-нибудь потом, или сиюминутная безопасность нового, судя по всему, канала?

Дрейк ставил на информацию. Роган был средним звеном в длинной цепочке сбыта, уходящей на самый верх, к элитным потребителям. Даже полторы тысячи за грамм были для них плевым делом – но только если грэй был действительно чистым.

Эти люди были готовы переплачивать втрое за качество товара – и уж конечно, платили за надежность поставок. Значит, безопасность канала обеспечивали гораздо более серьезные персонажи, чем Роган. Пара ушастых полицейских из Департамента защиты сознания не представляли для них угрозы.

Роган дернул головой, и парень справа бросил Дрейку туго набитый пакетик из эластичного пластика. От чистых спектральных переливов серебристого порошка у Дрейка перехватило дыхание. Роган был его планом «Б» – на случай, когда быстро вымутить хорошего грэя не удавалось. Откуда же у него такой стафф?

– Сколько?

Дрейк взвесил пакетик в руке. Тут было не меньше пяти граммов. Ему бы хватило на месяц, если не больше.

– Считай, что это подарок, – Роган широко улыбнулся, и его прищуренный глаз превратился в щель.

Дрейк понял, что оказался прав: безопасность канала поставок обеспечивает не Роган. Тема с неожиданным подарком на семь тысяч кредов ему совсем не понравилась.

– Сколько? – повторил Дрейк чуть более настойчиво.

Роган пожал плечами.

– Деньги – это мусор, – сказал он. – Но ты можешь подарить мне кое-что в ответ.

– Фунт мяса?

Роган усмехнулся. По данным Департамента, в университете он изучал древнюю евразийскую литературу.

– Всего лишь подпись.

Парень слева протянул Дрейку электронный бланк с продолговатым углублением для отпечатка пальца. Это был бланк передачи полученного номера в пользу анонимного бенефициара. Такие подписывали в Центре Сновидений те, кто получил номер, но хотел, вопреки всему, остаться доживать свою жизнь на Земле. Только этот бланк был пустой – на нем не было ни имени Дрейка, ни идентификатора его номера.

– Если ты получишь номер, система свяжет его идентификатор с твоим отпечатком, – Роган, как всегда, ответил на невысказанный вопрос Дрейка. – Бланк дозаполнится автоматически. Ты даже ничего не почувствуешь.

– А если я… откажусь?

Парень с лазерным пистолетом направил дуло Дрейку в пах.

– Чтобы получить номер, твой мозг должен быть живым, – сказал Роган. – Больше ничего не понадобится.

Вот откуда у него был такой стафф. В Департаменте ходили слухи о продаже левых номеров за грэй – номеров, которые никогда потом не всплывали в Лотерее. По ним на Гарторикс отправлялись те, кому на Земле светила смертная казнь с конфискацией. Эти люди легко могли заплатить двести тысяч за билет на финал; сколько же они были готовы отдать за личное бессмертие?

Дрейк боролся с собой. Для него, как и для всех в Департаменте, эти номера были городской легендой. Никто никогда не видел, как работает цепочка, и не мог с уверенностью сказать, что она вообще существует, – до этого самого момента.

Он поднял голову и посмотрел на Рогана. Что ты сделаешь с моим гипотетическим бессмертием, которое я продам тебе за дозу? А я продам, мы оба это знаем; и даже не из страха остаться без члена, рук и ног (сейчас я всё равно не способен ощутить страх), – а потому, что уже давно не могу долго обходиться без дозы. И это мы с тобой тоже прекрасно знаем.

– Думай быстрее, Томми, – сказал Роган. – У парня рука устает.

Работа закончилась. Томми Вальтер, полицейский из Департамента, которого когда-то перекупили, подсадив на дешевый грэй, завтра должен исчезнуть. Дрейк обещал Лиз, что после увольнения ляжет в рехаб. Что больше никуда не уйдет. И вообще не будет надолго выходить из дома – разве что в супермаркет, за стейками и ее любимым мороженым. Клубника с шоколадной крошкой – вроде бы так?

Но сегодня, сейчас Дрейк пришел за еще одной ночью без страха. Всего одной, последней.

Указательный палец лег в углубление. Электронный бланк мелодично тренькнул, регистрируя отпечаток.

Один из парней забрал бланк, другой толкнул Дрейка в спину. Тяжелая дверь со скрежетом распахнулась и захлопнулась, выплюнув его во влажную вонючую ночь на задворках клуба. Всё еще сжимая в руке пухлый пластиковый пакетик, Дрейк прислонился к шершавой стене, и его вывернуло наизнанку.

До мотеля он добрался только часа через два. Над обшарпанным двухэтажным зданием переплетались линии многоуровневой эстакады: здесь был транспортный узел, связывающий два мегалополиса. Мотель стоял на границе между ними, так что полиция обоих городов предпочитала не соваться сюда лишний раз, не без основания считая мотель чужой юрисдикцией.

Дрейк снимал угловую комнату на втором этаже. Картонная дверь выходила на общую галерею, а небольшое зарешеченное окно – на ржавую пожарную лестницу за углом. Решетку Дрейк давно подпилил, так что в случае чего ее можно было выбить легким ударом.

В номерах грохот эстакады был слышен не меньше, чем снаружи. Ночью было потише, но для того, чтобы поговорить, всё равно приходилось кричать. Дрейка это устраивало: разговаривать он старался как можно меньше. Раньше Томми Вальтер снимал комнату над магазином электронных приборов; по ночам там становилось так тихо, что слышно было, как по крыше соседнего здания ходит голубь. От каждого случайного звука Дрейк просыпался раз по двадцать за ночь, сжимая пистолет под подушкой, а потом плюнул и переехал сюда, в мотель.

Поцарапанный чемодан подпирал грязноватую столешницу: одна из четырех ножек стола была давно отломана. Чемодан Дрейк не стал трогать: в комнате всё должно было остаться так, будто Томми собирался вернуться сюда наутро, но не смог. Может, его убили, а может, он передознулся грэем и спрыгнул с десятого уровня эстакады, чтобы испытать чувство полета, – что только не приходит в голову людям, когда они ничего не боятся.

Грэй недаром называли «наркотиком смелых». Действующее вещество GRX-18 оставляло сознание ясным, блокируя в то же время ощущения тревоги и страха. Человек под грэем не боялся ничего; он мог признаться жене в измене, выпрыгнуть из окна или затеять драку с десятком крепких парней в баре – просто потому, что давно хотел это попробовать. Сам по себе грэй был довольно безвредным, особенно в виде холодного пара, но из тех, кто плотно садился на него, почти никто не жил дольше пяти-шести лет. Все они пополняли статистику несчастных случаев и убийств.

Дрейк сел на продавленную кровать и просунул руку между пластиковой спинкой и стеной. Нащупав решетку вентиляционного отверстия, державшуюся на одном шурупе, он сдвинул ее вниз и зацепил пальцами сверток в углублении. Его тоже придется оставить: те, кто будет обыскивать комнату через пару недель, должны убедиться, что у Томми Вальтера была заначка, а значит, он и не думал сливаться.

Внутри было четыре пакетика с грэем – весьма сносным, хоть и не чета тому, что Дрейк достал сейчас из кармана, – и полупрозрачная серебристая трубочка с масляной насадкой для парообразования. В Департаменте ему сразу сказали: что бы ни было, никогда не кури эту херь, пересадка легких в стандартную страховку не входит. Все копы сидят на ингаляторах.

Дрейк развинтил трубку, раскрыл пакетик, полученный от Рогана, и насыпал грэя в насадку.

На экране, вделанном в стену напротив кровати, светилась Арена, окруженная ложами для гостей. Финалы Лотереи транслировались круглосуточно: «Кэл-Корп» получал процент с каждой занятой комнаты во всех мотелях мира. Экран пересекала извилистая трещина: видимо, кто-то пытался таким образом отключить изображение. Но выключить Лотерею нельзя – можно только убрать звук. Впрочем, за грохотом эстакады и так не было слышно ни слова.

Дрейк вдохнул из трубки горького холодного пара и откинулся на спинку кровати, глядя, как высокий темнокожий мужик в фиолетовом парике что-то говорит в сияющую пустоту под куполом, прижимая руки к груди и страдальчески кривя рот. Внизу экрана мелькали цифры онлайн-голосования: соперник только что обошел его, и разрыв медленно, но верно увеличивался. Перед финалом всех кандидатов проверяют на допинг – Дрейк знал это, потому что проверки осуществлялись силами Департамента. Зрителям всего мира нужны только искренние эмоции, не заполированные грэем: отчаяние, стыд, страх… Люди любят видеть чужой страх, когда не могут ощутить свой собственный.

По данным Департамента, на грэе сидела по меньшей мере половина взрослого населения планеты. С момента его изобретения в 2090-х эти цифры только росли, несмотря на все усилия по контролю за сбытом и производством, – хотя контролировать надо было не распространение наркотика, а страх, фоновую экзистенциальную тревогу, в которой пребывал каждый житель Земли с того момента, как ученые объявили об открытии Переноса.

Мозг человека заканчивает формироваться примерно к 25 годам. После этого он в любой момент может принять «космический нейросигнал» – то есть получить номер для переноса сознания на Гарторикс. На Земле от человека остается только пустая оболочка в криохранилище. Лет пятьдесят назад была надежда, что перенесенные сознания можно будет вернуть в законсервированные тела, и все, кто когда-либо совершил Перенос, воскреснут. Но теперь криохранилища – это просто модная замена кладбищам.

Ученым так и не удалось определить алгоритм, по которому сознания абсолютно здоровых людей разного возраста получали или не получали свои номера. Это не было болезнью: большинство болезней давно научились лечить, пересаживая синтетические органы и продлевая жизнь пациента практически до бесконечности. Калипсо Скай, поп-звезда, почти сто пятьдесят лет назад основавшая корпорацию имени себя для перераспределения номеров через Лотерею, была живым памятником тому, на что способна современная медицина при безграничных финансовых возможностях.

Перенос мог случиться с каждым; это было обстоятельство непреодолимой силы и стандартный пункт в любом договоре. При получении номера нижеподписавшийся обязан в течение четырнадцати календарных дней закончить дела и передать все свои активы и обязательства доверенным лицам, потому что на пятнадцатый его не станет.

Вместе с тем Перенос не был смертью. Научившись принимать и даже записывать мыслеобразы от сознаний с Гарторикса, люди получили доказательство того, что там, за гранью, что-то продолжается. Потребовались многолетняя пиар-кампания в масштабах планеты, проведенная силами «Калипсо Корп» и Центра Сновидений, чтобы убедить человечество, что это «что-то» было жизнью.

Исследования, посвященные бытованию человеческих сознаний на Гарториксе, изначально были частью пиар-кампании, но со временем превратились в самостоятельную область научного знания. Оказалось, что после Переноса сознание на Гарториксе получало возможность произвольно менять тела, а значит, фактически жить вечно. На Земле от этого открытия, в сущности, ничего не менялось: любой человек старше 25 лет мог получить номер и уйти навсегда. Наука о Гарториксе утверждала, что в этом нет ничего страшного, – но наука была уделом избранных интеллектуалов. Для всех остальных существовал грэй.

Шоу на экране подошло к концу: мужик в фиолетовом парике извивался в руках улыбчивых ассистентов и что-то надсадно кричал, пока его уносили с Арены. Дрейк сделал глубокий вдох и почувствовал, как под действием паров грэя сжатый до хруста кулак у него между ребер медленно разжимается. Серебристая трубка выпала из расслабленных пальцев. Он прикрыл глаза и смог наконец подумать о Лиз.

Она ждала его дома. В их доме – о котором он боялся даже думать, когда был на задании, так что со временем стал его забывать. К тому же Лиз постоянно делала какие-то перестановки, перекрашивала стены, покупала новую мебель, так что, возвращаясь, он всякий раз путался в комнатах и открывал не те двери. Дом встречал его как чужого – весь, за исключением Лиз.

Ее мягкие глаза цвета сумерек были единственным, что никогда не менялось. Они всегда смотрели на Дрейка с надеждой, особенно в первые дни после его возвращения, но в глубине их таилась легкая укоризна. И чем дольше Дрейк был дома, тем яснее видел, как эта укоризна проступает сквозь надежду, – словно кит-убийца, всплывающий к поверхности за добычей. Дрейк никогда не оставался надолго, чтобы не встретиться с ним лицом к лицу.

Самому себе Дрейк объяснял частые отлучки словами Ванхортона, своего начальника, когда тот отправлял недавно женившегося молодого сотрудника Департамента на внедрение в транспортный картель, осуществлявший связь между сетью наркоторговцев и некой подпольной лабораторией. «Никто не защитит твою семью от этого дерьма, кроме тебя самого». Именно этим Дрейк и занимался с тех пор – защищал семью.

Лабораторию он вычислил месяца за три – благодаря одному из своих контактов, которого пришлось потом убрать, чтобы продолжать работу под прикрытием. После разгрома лаборатории и транспортного картеля он вернулся к Лиз – и ничего ей не рассказал, потому что некоторые вещи лучше никогда не произносить вслух. Тогда-то на дне ее глаз и поселилась тихая укоризна; а может, Дрейк придумал это себе, чтобы в следующий раз было проще уходить на внедрение.

…На треснутом экране мелькали слезящиеся глаза и перекошенные рты кандидатов: между трансляциями финалов, как всегда, крутили повторы лучших моментов. Дрейк подобрал с покрывала остывшую трубку, снял насадку и аккуратно пересыпал остатки грэя обратно в пакетик. Там оставалось еще много – больше, чем он рассчитывал. Дрейк туго свернул пакетик, снял ботинок и засунул пакетик под стельку. Он твердо решил защищать Лиз от этого мира – еще тогда, в первый раз, когда вернулся к ней, насквозь пропахший своей и чужой смертью. Именно поэтому он ничего не сказал ей тогда – и завтра тоже ничего не скажет.

Спальное западное побережье встретило его неожиданно ярким солнцем и свежим морским ветром. Пневмопоезд сделал крутой вираж над скалами и нырнул в долину, застроенную эргономичными умными домами. Дрейк посмотрел на электронное табло над дверями вагона: десять минут пятого. Лиз наверняка еще на фитнесе. Он успеет принять душ, переодеться и спрятать пакетик где-нибудь на заднем дворе.

Выйдя на станции, Дрейк взял гироскутер и сделал круг-другой по району – больше для проформы, чем для безопасности. Тихие солнечные улицы были пусты; из окна мансарды высунулся толстый кот, где-то залаяла собака. Оставив гироскутер на парковке за пару кварталов, Дрейк подошел к своему дому.

В этот раз Лиз перекрасила его снаружи. Фасад цвета яичной скорлупы светился на солнце так, что Дрейку пришлось даже прищуриться. Робот-газонокосильщик копошился возле открытой террасы, ровняя слегка заросшую лужайку. Лиз не любила ухаживать за газоном, почему-то считая это «мужским занятием». В отсутствие Дрейка все «мужские занятия» в доме выполняли роботы.

Дрейк подошел к террасе, присел на корточки, запустил руку под настил и нашарил магнитный держатель. Нажав на кнопку, он отключил магнит и достал карту-ключ. Они с Лиз придумали этот тайник, когда Дрейк в первый раз уходил на задание – чтобы не пришлось брать с собой ключ от дома, о котором никто не должен был знать. Тогда это был еще его ключ; после третьего или четвертого раза он превратился просто в запасной ключ для службы эксплуатации.

Внутри было прохладно и тихо. Дрейк втянул в себя пыльный воздух – и даже не заметил, как у него в руке оказался пистолет.

Дом всегда встречал его незнакомыми запахами, но раньше над ароматами непривычной еды, новой одежды и чужой мебели стелился едва уловимый запах лаванды и морской соли – любимые духи Лиз. А сейчас этого запаха не было – словно Лиз никогда здесь не жила.

Бесшумно ступая по новеньким доскам пола, Дрейк вошел в гостиную.

С первого взгляда всё было на своих местах, но он давно привык не полагаться на первый взгляд. Что-то было не так в этом дизайнерском интерьере с аккуратно свернутыми пледами на креслах и подушками в гамаке. Дрейк обвел глазами гостиную, прошел вдоль стены – так, чтобы его не было видно в большие окна, выходившие на задний двор, – и оказался за кухонным островом. На мойке рядом с раковиной стояла уродливая голубая кружка, которая в их семье всегда была «кружкой Ванхортона».

Лиз терпеть не могла начальника Дрейка. Когда он пришел к ним перед первым внедрением Дрейка, она достала откуда-то из коробок с барахлом, приготовленным на благотворительность, кружку с потеками краски и фаянса по ободку, налила кофе и отодвинула от себя, словно это было отвратительное вредоносное насекомое. Ванхортон сделал глоток – и с тех пор Лиз тщательно следила, чтобы его руки не касались никакой другой посуды в их доме. Перед уходом Ванхортон всегда мыл за собой эту кружку, а Лиз перемывала ее в посудомойке и убирала поглубже в шкаф – до следующего раза.

Но сейчас кружка стояла рядом с раковиной. Дрейк почувствовал, как по спине ползет холодок, всегда предупреждавший его об опасности.

В доме по-прежнему было тихо. Дрейк вышел из гостиной в коридор и направился в кабинет Лиз.

У окна стоял ее мольберт с электронным листом для чертежа. На полочке под ним были аккуратно сложены четыре разных стила. Дрейк подошел к мольберту и прикоснулся пальцами к матовой поверхности. Электронный лист ожил, высветив неоконченный чертеж. Дрейк вздрогнул и отдернул руку.

Через весь лист прямо по тонким линиям изящного загородного дома с круговой террасой шла жирная кривая черта, похожая на шрам от охотничьего ножа.

Томми Вальтер не был женат, и никто не знал, откуда он родом, – за это Дрейк мог поручиться. Посмотрев на то, что делают с человеческим телом в попытке выдавить нужную информацию, он с самого начала решил работать в одиночку. Никто не знал про Лиз; никто не знал, где они живут, – кроме Ванхортона.

Не чувствуя под собой ног, Дрейк вышел из кабинета и направился по коридору в спальню, зная, что́ там увидит.

Сколько прошло времени? Дрейк вспомнил робота-газонокосильщика перед домом.

Его заряда хватает месяца на три; вряд ли у тех, кто забрал Лиз, было столько терпения. Ему бы уже сообщили – если они добрались до нее, то прекрасно знали, кто он и как с ним связаться.

Коридор упирался в закрытую дверь спальни. Лиз никогда не закрывала эту дверь.

Она вообще никогда не закрывала двери – говорила, что за годы их брака привыкла быть дома одна. Кем бы они ни были, им нужна была не Лиз, а информация. Знает ли он достаточно, чтобы купить ей жизнь?

Холодная ручка двери легла в ладонь, как рукоять пистолета. Кого он может продать за Лиз? Весь свой отдел. Спецоперации Департамента, которые шли через него и его коллег. Рогана с его левыми номерами – если это конкуренты Рогана. Ванхортона – если только он не заодно с ними.

Дрейк аккуратно нажал на ручку. Дверь щелкнула и медленно отворилась.

В спальне было темно и тихо. Французские окна, выходящие в сад, были зашторены. Дрейк замер на пороге, почти ожидая выстрела из-за плотных штор. Потом сделал несколько осторожных шагов.

На покрывале в центре аккуратно застеленной кровати лежала тонкая черная пластина – коммуникатор Дрейка. Перед внедрением он всегда выключал его и отдавал Лиз. Это был один из их ритуалов «на удачу».

Дрейк выдохнул сквозь стиснутые зубы, протянул руку и положил указательный палец в углубление. Коммуникатор ожил, и над кроватью появилось голографическое изображение ухоженной молодой женщины с гладкой прической.

Женщина улыбнулась, совсем чуть-чуть промахнувшись мимо Дрейка, и сказала:

– Меня зовут Джейн Банхофф. – Дрейк машинально поднял пистолет и прицелился между ее идеально ровных бровей. Женщина, не моргнув, продолжила: – Это автоматическое сообщение из Центра Сновидений Юго-Западного округа. Ваша супруга, Элизабет Барри, назначила вас единоличным адресатом ее мыслеобразов в связи с получением номера и Переносом, осуществленным 24 июня. Вам необходимо явиться в Центр Сновидений по месту жительства, чтобы подписать согласие на запись, хранение и получение мыслеобразов. Центр Сновидений Юго-Западного округа работает круглосуточно. Наш адрес…

Сквозь полупрозрачный лоб говорящей женщины Дрейк видел шторы на окнах, ведущих в сад. Шторы не шевелились, но он всё равно в два прыжка пересек спальню и резким движением отдернул тяжелую пыльную ткань.

Солнечный свет ослепил его. Дрейк зажмурился; горячая багровая пелена обожгла веки, просачиваясь между ресниц.

В саду никого не было.

Глава 3. Гордон

– Нет, – сказал Гордон с раздражением, – это совсем не похоже на сон.

Журналистка поморщилась от его тона, но он был уже в том возрасте, когда человек может позволить себе не обращать внимания на эмоции собеседников.

– Когда вы спите, ваш мозг занимается перераспределением полезных веществ с помощью глимфатической системы. А при Переносе… – Гордон поднял голову и увидел, что в выпуклых глазах журналистки отражается суматранская орхидея, посаженная Софией, а больше не отражается ничего. Он вздохнул и закончил: – При Переносе в мозгу происходят совершенно другие процессы.

Журналистка подалась вперед и по-ученически наклонила толстую шею.

– Какие?

– Можно сказать, что человеческий мозг – как орган, состоящий из живых клеток, – умирает.

– Навсегда?

Гордон закатил глаза.

– Гипотеза обратного Переноса была дважды опровергнута в начале века, – терпеливо сказал он. – Один раз – под руководством вашего покорного.

Видимо, все-таки недостаточно терпеливо – потому что на веранде немедленно появилась Линди. Она принесла теплый клетчатый плед, которого он не просил, наклонилась, укрывая его худые старческие колени, и укоризненно прошептала над самым ухом:

– Пап…

– Спасибо, милая, – сконфуженно пробормотал Гордон и повернулся к журналистке. – В этом нет ничего страшного. Наш мозг всю жизнь так или иначе занят умиранием. В моем возрасте это особенно наглядно: мы с вами только начали разговаривать, а я уже не помню, как вас зовут.

– Эмбер, – прошелестела она чуть слышно, и лоб у нее пошел красными пятнами. – Эмбер Джиу.

– Что вы знаете о Переносе, Эмбер?

– То же, что и все, – журналистка растерянно пожала плечами. – На Гарториксе человек может жить вечно.

– А на Земле он при этом – что?

Эмбер молчала, глядя на него своими выпуклыми глазами, полными бледно-розовых цветков суматранской орхидеи. Интересно, сколько они вообще живут, вдруг подумал Гордон. Прошло уже тридцать шесть лет, а она всё еще цветет каждое лето.

– На Земле наш с вами человек умирает, – назидательно произнес он.

Изысканные очертания орхидеи слегка расплылись: выпуклые глаза журналистки наполнились слезами. Этого еще не хватало, с тоской подумал Гордон. Линди меня убьет. Или просто расскажет Микке за ужином, и тот снова заберет близнецов, когда уедет.

– Пока мы бодрствуем, в мозгу происходит множество разных процессов, – нехотя пояснил он. – Все они очень энергозатратны, поэтому мозг устает и нуждается в отдыхе; это называется «сон». Если мы возьмем среднюю продолжительность жизни взрослого человеческого мозга – которая, как вы можете видеть на моем примере, за последние пятьдесят лет увеличилась просто до неприличия, – уберем из нее промежутки сна и запустим всё остальное на ускоренной перемотке, чтобы уложиться примерно в две недели, мы получим то, что происходит с мозгом после получения номера.

– То есть… это… – неуверенно произнесла Эмбер.

Гордон вздохнул.

– Получив номер – сложный биохимический код-сигнал, причины и механизмы возникновения которого по сей день до конца не изучены, – мозг как бы начинает жить на полную катушку. И в течение двух недель полностью разрушается. В этом и была суть открытия, которое сделало Перенос возможным.

Эмбер осторожно кивнула, не сводя настороженных глаз с Гордона.

– Представьте, что мы разгоняем мозг в центрифуге, – медленно и раздельно произнес Гордон. – От него отделяется нечто. За неимением лучшего слова мы называем это «сознанием». Именно оно становится объектом и агентом Переноса.

– Это как… душа? – немного оживилась Эмбер.

– Скорее, опыт, – Гордон пожал плечами. – Я слишком давно живу, чтобы верить в человеческую душу.

Розовый лоб Эмбер наморщился. Она открыла рот, потом закрыла, уткнулась в коммуникатор, перелистнула пару окошек и снова подняла глаза на Гордона.

– Давайте поговорим о семье.

– Давайте, – живо согласился он. – У вас кто-то есть, Эмбер?

– Господин Фессало… – выдохнула она почти умоляюще.

– Вы же хотите, чтобы я рассказал вам довольно личные вещи о своей жизни. По-моему, будет честно, если вы мне расскажете о своей.

Эмбер молча смотрела на него, как кролик на удава. Гордон услышал, как во дворе у Мерчилансов через два дома от них с тихим шелестом включился автополив лужайки.

– У меня есть близкий человек, – наконец произнесла Эмбер.

– Как его зовут?

– Кайра, – выдавила она и против воли слегка улыбнулась.

Гордон почувствовал, как в груди у него потеплело. Его лицевые мышцы рефлекторно повторили эту невольную полуулыбку – даже раньше, чем в голове возникло слово «София».

– Эта ваша Кайра – она ведь женщина? – ворчливо спросил он.

– Да, но какое это имеет отношение…

– Тогда она ваша жена, – перебил ее Гордон. – А вы – ее жена. Имейте смелость называть вещи своими именами.

– То есть вашими именами.

Эмбер приосанилась в кресле и впервые взглянула на него с некоторым вызовом. Поразительно, как легко это новое поколение ведется на старые как мир провокации.

– Имена важны, – мягко сказал Гордон. – Они помогают понять, что́ мы чувствуем, и поделиться этим с другими. Если мы с вами всё будем называть по-разному, то никогда не сможем договориться.

– Но почему вы считаете, что мои имена… неправильные? – запальчиво спросила Эмбер.

– Потому что они вам не помогают, – пожал плечами Гордон. – Знаете, в XX веке был такой физик, Эрвин Шрёдингер. У него был мысленный эксперимент…

– В университете я изучала историю евразийской науки, – Эмбер обиженно нахмурилась.

– Очень хорошо, – усмехнулся он. – Моя правнучка Грета считает, что Шрёдингер проводил бесчеловечные эксперименты над животными.

Эмбер вежливо улыбнулась. Неизвестно, что им там сейчас рассказывают, в этих цифровых университетах, подумал Гордон.

– Если запереть кота в стальной камере, – сказал он, – вместе с адской машиной, которая, будучи предоставлена самой себе, либо убьет его, либо нет, то для нас – тех, кто стоит снаружи, – этот кот будет одновременно и жив, и мертв. Если у нас нет возможности открыть камеру и посмотреть, что там внутри, всё, что нам остается, это имена, которые мы даем происходящему. Мы можем решить, что кот жив, и остаться сидеть рядом с камерой, а можем решить, что его больше там нет, и пойти заниматься другими вещами.

– Но… ведь… – начала было Эмбер и тут же замолчала, снова уткнувшись в коммуникатор.

Гордон почему-то вспомнил, как в юности Микка упрямо называл все эти новомодные гаджеты «экзомозгом», утверждая, что они так же неотделимы от него, как руки, ноги и голова, а Линди сердито говорила, что синтетические руки и ноги не так уж и дорого стоят по сравнению с ее материнскими нервами. С возрастом она стала всё больше походить на Софию – даже не конкретными чертами лица, а быстрыми порхающими движениями и манерой смотреть как будто на всех членов своей семьи сразу, сколько бы их ни собиралось за большим чайным столом.

Вот и сейчас, накрывая к чаю в гостиной, Линди одновременно следила за тем, как Микка с мужем протирают чашки и блюдца, Сара читает в бабушкином зеленом кресле, перекинув ноги через вытертый подлокотник, а здесь, на веранде, уже второй час идет это бессмысленное интервью.

В саду близнецы опять пытались загнать кролика Греты на старую яблоню. Микка поднял голову и что-то крикнул им в окно. Его муж захохотал, сверкая синтетическими зубами, и едва не уронил чашку, так что Линди, насупившись, забрала у него полотенце и бросила на колени к Саре. Та приподняла бровь и, не отрываясь от чтения, слегка пошевелила ногами, чтобы полотенце сползло на пол.

– Как вы относитесь к Лотерее?

Голос Эмбер заставил Гордона вздрогнуть. Он перевел взгляд на сидящую перед ним полную молодую женщину с синими волосами и в который раз спросил себя, зачем он продолжает с ней разговаривать. Ответа у него по-прежнему не было, поэтому он вежливо улыбнулся и сказал:

– Я хорошо понимаю желание молодых людей жить вечно.

– Но вы сами… вы не хотите участвовать?

– Я считаю, что каждый должен получить в этой жизни свое. Я свое уже получил.

– Но ваш мозг… ваши знания… Вы что, не хотите их сохранить?

За стеклянными дверями гостиной муж Микки резал большой пухлый пирог из коробки: в этот раз они привезли с черникой, потому что вишню раскупают еще с утра, а они смогли выехать только после второго завтрака. Из сада через открытое окно, отряхнув поцарапанные коленки, влезла Грета. Ее мать оторвалась наконец от своей электронной книги, подошла к столу и стащила кусок пирога прямо из-под ножа. Линди расставляла по столу пузатые чашки, и Гордон точно знал, что в этот момент она машинально считает про себя: «Один, два, три, четыре…».

– За пределами нашей планеты, – рассеянно сказал он, – мои знания совершенно бесполезны.

– Но ведь это неправда. – Эмбер наклонилась вперед, и суматранская орхидея в ее глазах возмущенно затрепетала. – То, что вы знаете, делает вас уникальным. Это и есть вы.

Гордон усмехнулся. Он знал, что она это скажет. Все они всегда говорили именно это.

– Когда мы расшифровали последний сегмент кода, из которого состоят номера, мне было двадцать восемь – меньше, чем Саре сейчас. Чуть позже мне удалось усовершенствовать технологию записи и адресации мыслеобразов. Вся эта суета с Лотереей шла уже полным ходом, но, к примеру, мои родители еще помнили времена, когда внезапные обмороки, головокружения и галлюцинации, сопровождающие двухнедельный распад мозга при гиперстимуляции, считались просто симптомами какого-то нового смертельного заболевания. Они дожили до современных протоколов и глобализации Переноса, но не успели этим воспользоваться: аппаратов тогда было всего шесть, по одному на каждый континент. Можете представить себе эту очередь – и что в ней творилось.

Гордон сделал паузу. Эмбер слушала, затаив дыхание, – совсем как Линди, когда ей было десять.

– С тех пор прошло много времени. Многие – не только я – совершили массу открытий в области Переноса и сделали блестящие научные карьеры. Но мы до сих пор не знаем, как и почему появились и появляются номера, какова их природа, – и куда перемещается сознание, отделенное от своего носителя. Есть разные гипотезы, но все они скорее из области философии, чем точных наук.

– Но ведь… Гарторикс… – Эмбер растерянно посмотрела на Гордона, словно пытаясь понять, издевается он или действительно выжил из ума.

– То, что мы видим в доходящих до нас мыслеобразах, заставляет предположить, что Гарторикс – это обитаемая планета за пределами нашей галактики. За пределами – потому что за сто с лишним лет никакие усилия планетарной космической программы не позволили нам ее обнаружить, – Гордон развел руками и улыбнулся. – Так что это наш личный выбор – назвать это место Гарториксом и считать, что оно существует. Примерно как решить, что кот в стальной камере все-таки жив.

За стеклянными дверями Линди уже раскладывала куски пирога по блюдцам. Пора было идти пить чай.

– А если вы получите номер? – спросила Эмбер, когда он оперся руками на подлокотники, чтобы подняться.

– Мне девяносто восемь лет, – усмехнулся Гордон. – Вероятность этого события, и сама по себе ничтожная, уменьшается с каждым часом.

– Но если все-таки получите? – не унималась она.

– Передам его в Лотерею, – проворчал он. – Чтобы такие, как вы, не говорили, что я отнимаю у них будущее.

Он приподнялся и осторожно перенес вес на ноги, проверяя, не стрельнет ли опять в колене. И в этот момент Эмбер набрала в грудь воздуха и выпалила:

– Ваша супруга, София Фессало – она ведь на Гарториксе?

Гордон с кряхтением опустился обратно в кресло. Все они рано или поздно спрашивали об этом. Каждый раз, вот уже тридцать шесть лет.

– Она здесь, – Гордон постучал себя по виску узловатым пальцем. – Так же, как и ваша Кайра.

– Она жива, – упрямо сказала Эмбер. – Она существует.

Маленький желтый дрон с жужжанием ударился о стекло веранды и шлепнулся вниз, в траву. Из кустов высунулась круглая голова с торчащими во все стороны угольно-черными кудрями; следом показалась вторая точно такая же. Арчи – или это был Гленн? – показал брату язык и пополз на четвереньках, шаря по траве в поисках упавшего дрона.

Гордон перевел взгляд на журналистку.

– Зачем вам это интервью, Эмбер? Вы же ни черта не понимаете в теории Переноса.

Под его взглядом она съежилась, обеими руками вцепившись в коммуникатор.

– Я… вот как раз и хочу разобраться…

– Кто у вас болен?

Эмбер молчала. Из выпуклых глаз на Гордона, не шевелясь, глядела бледно-розовая суматранская орхидея. София посадила ее, вернувшись с обследования, – после второго обморока, когда и так уже всё было ясно.

– Кайра, – скорее сказал, чем спросил он.

Эмбер беспомощно всхлипнула. Гордон знал всё, что она скажет дальше, – всё, что она пыталась сказать ему эти два часа. Диагноз поставили недавно; это одно из редких и потому недостаточно изученных генетических заболеваний, которые проявляются только во взрослом возрасте и от которых не существует лечения, потому что они затрагивают головной мозг – единственный орган, который человечество так и не научилось синтезировать и пересаживать. Кайре предлагают податься на Лотерею прямо сейчас, пока она еще в состоянии вести относительно полноценную жизнь, чтобы увеличить шансы на получение номера. Но она отказывается – потому что не хочет жить где-то на другом конце Вселенной без своей толстой глупой жены с синими волосами, которая не побоялась выставить себя круглой идиоткой, заявившись к выдающемуся ученому, чтобы спросить, как он жил все эти тридцать шесть лет – и можно ли назвать это жизнью.

– Софии было шестьдесят два, когда она получила номер, – Гордон произнес эти слова ровным голосом, удивившись тому, как буднично они стали звучать. – Она пересаживала бегонию – и уронила горшок с землей. Такого с ней никогда не случалось.

На гладкую черную поверхность коммуникатора шлепнулась крупная слеза. Эмбер испуганно заморгала и перевернула коммуникатор экраном вниз, украдкой вытирая щеку.

– Тогда мы еще многого не знали про Перенос. Обследования проводились не сразу, почти ни у кого не оставалось двух полных недель, как сейчас. Мы боялись не успеть, поэтому София легла в криокамеру за неделю до расчетного времени Переноса – на всякий случай. Микке как раз исполнилось шесть, и никто не мог объяснить, почему бабушка не пришла к нему на день рождения.

– Это было ваше решение? – хрипло спросила Эмбер. Гордон усмехнулся.

– Если бы вы знали Софию, вы бы поняли всю абсурдность такого вопроса. Все решения она всегда принимала сама. Но я приложил немало усилий, чтобы убедить ее в том, что именно это ее решение было верным.

Он замолчал, глядя, как Гленн – или это был Арчи? – кривляясь, прыгает по траве, а брат скачет рядом, пытаясь отобрать у него маленький желтый дрон с двумя сломанными пропеллерами.

– Она… сомневалась?

– Нет, – сказал Гордон. – Сомневался я. Но тогда, тридцать шесть лет назад, мне всё же казалось, что я ее этим… спасаю.

– А сейчас?

Гордон глубоко вздохнул.

– Сейчас я полагаю, что смерть – важная часть жизни, – медленно сказал он. – Из нашего предыдущего разговора вы могли бы уже это понять.

– Чьей жизни? – с неожиданной злостью произнесла Эмбер.

Лицо у нее горело, веки опухли. К толстой влажной щеке прилипла жиденькая синяя прядь. Гордон подумал, что никогда в жизни не видел ничего более прекрасного.

– У вашей Кайры есть еще несколько хороших лет, которые она может провести здесь, с вами, – сказал он. – Неужели это совсем ничего не стоит?

– Полтора, – Эмбер всхлипнула и откашлялась. – Полтора года – это на терапии, которая сама по себе…

Она покачала головой и замолчала, тщательно разглаживая пальцами веселенькую обложку своего коммуникатора.

– Мы всё время говорим об этом, – тихо сказала Эмбер. – Только об этом, вообще больше ни о чем. Я даже забыла, что бывают другие темы для разговора. И я… я всё понимаю: это ее жизнь, ее тело, только она решает, но… Ведь я же тоже… Я же…

Губы у нее задрожали, но она взяла себя в руки, подняла голову и посмотрела Гордону прямо в глаза.

– Скажите, вы ведь рады, что она – там?

Гордон молчал. Сломанный дрон полетел в кусты. Арчи (или Гленн) подставил брату подножку, и оба покатились по траве, пинаясь круглыми загорелыми коленками.

– Вы же получаете от нее мыслеобразы? – настойчиво спросила Эмбер.

– Каждые полтора месяца, – кивнул Гордон.

Через неделю как раз надо было ехать в Центр Сновидений за следующей порцией.

– Вы же рады?

Голос прозвучал так требовательно, что Гордон оторвался от созерцания близнецов и повернулся к Эмбер. Она вся подалась вперед, так что теперь вместо суматранской орхидеи в выпуклых глазах отражался его собственный лысый череп, покрытый пятнами старческой гречки.

– У вас есть дети? – тихо спросил Гордон больше у своего отражения, чем у нее.

Эмбер моргнула. Умудренный опытом 98-летний старик в ее глазах задрожал и беспомощно повис на ресницах.

– Мы… не успели, – одними губами произнесла она, уткнулась лицом в пухлые ладошки и сдавленно зарыдала.

За стеклянными дверями гостиной повисла мертвая тишина. Все обернулись в сторону веранды – даже Грета, застывшая с широко раскрытыми глазами и огромным куском пирога за щекой. Эмбер по-детски давилась слезами, явно не в силах остановиться. Гордон наклонился вперед и осторожно похлопал ее по коленке.

– Ну что вы, ну… – растерянно произнес он. – Вы же еще…

Гордон успел прикусить язык, но Эмбер, конечно же, поняла, что он собирался сказать, потому что немедленно зарыдала в голос.

Мечтая провалиться сквозь землю, Гордон с трудом выбрался из своего кресла. Он никогда не умел утешать детей; этим всегда занималась София. Прямо перед ним захлебывалась слезами незнакомая ему женщина; ее растрепавшийся синий затылок подпрыгивал, точно поплавок на волнах при штормовом ветре. Гордон смотрел на него, не зная, что делать дальше, и чувствовал, как крепкий дощатый пол уходит у него из-под ног.

В гостиной Микка поднялся со стула и направился в сторону стеклянных дверей на веранду. Но Линди, которая всегда видела не то, что происходит, а то, что должно произойти, быстро шагнула к нему и поймала сына за локоть. В следующий момент Гордон поднял руку и осторожно положил ладонь на лохматый синий затылок – так, словно хотел успокоить волны, которые его трепали.

Эмбер замерла. Гордон стоял над ней и гладил ее по голове – медленно и осторожно, как Линди, Микку и Сару в детстве, как Грету, когда умер ее первый кролик, как близнецов, когда они прибегали к нему, горько шмыгая носами, потому что теперь уже точно поссорились навсегда. Как, сидя в новеньком зеленом кресле, София гладила свой беременный живот, думая, что Гордон на нее не смотрит.

Он не заметил, когда Эмбер перестала всхлипывать. Она вытерла щеки, смущенно кашлянула и подняла на него глаза – такие же чистые и нежные, как свежее весеннее небо.

– Ужас как неудобно, – пробормотала она. – Простите.

Гордон замахал на нее руками. Эмбер прерывисто вздохнула, перевернула коммуникатор экраном вверх и охнула.

– Господи, сколько времени!.. Меня уже ждут… дома. Я пойду.

Гордон кивнул, глядя, как она беспомощно вертит головой в поисках выхода.

– Хотите… – сказал он, сам не зная зачем, – хотите я вам кое-что подарю?

Эмбер взглянула на него с удивлением. Гордон повернулся и быстро зашаркал в угол, где из большой кадки с автополивом торчала суматранская орхидея почти с него ростом.

– Я понимаю, вы заняты, – сказал он, запуская руку в самую середину куста. – Молодежь всегда очень занята, и зачем вам тратить время на садоводство, – он ухватился за один из отростков и потянул вниз. – Но тут ничего не надо делать, просто поставить в воду и подождать…

Толстый зеленый стебель гнулся во все стороны, не ломаясь. Гордон понятия не имел, можно ли вообще оторвать его голыми руками: София среза́ла черенки быстрым, почти незаметным движением садовых ножниц.

– Они цветут всё лето, – бормотал Гордон, дергая стебель туда-сюда и чувствуя себя идиотом. – Поливать можно редко, только следите, чтобы не было сквозняков…

Теперь он уже крутил несчастный отросток что есть силы. Орхидея раскачивалась из стороны в сторону, осыпая его дождем бледно-розовых цветов. Эмбер молча стояла, не решаясь подойти и помочь – то ли Гордону, то ли растению.

Наконец измочаленный стебель сдался. Гордон вытащил из середины куста небольшой отросток с тремя крупными цветами на тонкой ветке и сунул Эмбер. Она неловко прижала его к груди, не сводя с Гордона чистых весенних глаз.

– Они очень долго живут, – пробормотал он куда-то в сторону. – Этот малыш переживет и меня, и вас…

«И даже их», – хотел сказать Гордон, глядя, как близнецы с сосредоточенным сопением мутузят друг друга в траве, но что-то попало ему в горло, и он только сухо откашлялся.

Глава 4. Дрейк

Центр Сновидений Юго-Западного округа находился в двух шагах от станции.

Прямо с перрона прозрачный пешеходный тоннель вел к полукруглому комплексу, похожему на ванильное безе. По обеим сторонам тоннеля стояли кадки с синтетическими пальмами; одинаковые листья трепетали под искусственным бризом комфортной температуры. Иногда между кадками вспыхивали белоснежные улыбки голограмм, которые на разные голоса восхищались природой Гарторикса и уверяли всех, кто проходил мимо, что после получения номера они будут жить вечно.

Поначалу Дрейк всматривался в голографические лица, ожидая увидеть среди них идеальные брови и гладкую прическу Джейн Банхофф, но скоро понял, что это не реальные клиенты или сотрудники глобальной программы Переноса, а мимические 3D-модели. В Центре Сновидений серьезно относились к защите личных данных – и к миллиардным судебным издержкам, в которые выливалась любая утечка.

Джейн Банхофф ждала его в просторном холле, и она определенно была человеком – как минимум ниже пояса. Бёдра у нее были широкие и тяжелые, как у штангиста, а крепкие ноги в удобных туфлях, казалось, росли прямо из мраморного пола.

Увидев Дрейка, она улыбнулась и наклонила гладкую круглую голову, поймав на макушку солнечный зайчик, – секундой раньше, чем система распознавания лиц сопоставила Дрейка с образом из базы данных, и бесполый цифровой голос гостеприимно произнес, отражаясь от светлых стен:

– Добро пожаловать в Центр Сновидений, господин Холуэлл.

Дрейк быстро посмотрел по сторонам, но никто из посетителей в холле даже не обернулся.

– Не волнуйтесь, – сказала Джейн Банхофф. – Акустическая система настроена так, что, кроме вас, этого никто не слышит.

– Откуда вы знаете, что́ я услышал? – буркнул Дрейк. – Может, это был голос Создателя, который приказал мне убить вашу кошку.

– У меня нет кошки, – без тени улыбки сказала она. – Создатель должен бы знать такие вещи.

Дрейк криво усмехнулся. Джейн Банхофф развернулась и пошла к дверям, ведущим в правое крыло огромного комплекса.

В тишине коридоров, залитых искусственным светом, каждый шаг отдавался гулким утробным эхом, словно снизу в мраморный пол бился кто-то очень большой и тяжелый. Полупрозрачные двери бесшумно распахивались перед ними и с тихим чавканьем смыкались позади. Очень скоро Дрейку стало казаться, что его жует и глотает гигантское существо со множеством челюстей.

Наконец они добрались до круглого кабинета без окон. Джейн Банхофф коснулась стены, и потолок налился ровным дневным светом. Джейн показала Дрейку на кресло, а сама села за стол и сразу же превратилась в голографическую женщину с идеальными бровями и гладкой прической, которую Дрейк увидел над кроватью у себя в спальне.

– С момента Переноса вашей супруги прошло… – Джейн Банхофф прищурилась и смахнула окно на большом плоском экране, – тридцать четыре дня. За это время нам поступило два мыслеобраза, но, поскольку мы не имеем права хранить их без эксплицитного согласия адресата, они были удалены. – Она оторвалась от экрана и взглянула на Дрейка. – Мне очень жаль.

Дрейк молчал. Джейн Банхофф выждала пару секунд и доверительно наклонилась к нему через стол.

– Не расстраивайтесь, – сказала она с профессиональной мягкостью в голосе. – От клиентов, получивших номера напрямую, не от третьих лиц и не через Лотерею, мыслеобразы начинают поступать почти сразу, и их может быть довольно много. Я уверена, что уже очень скоро вы сможете увидеть свою супругу.

– Она у вас в криохранилище, – сказал Дрейк. – По правилам я могу увидеть ее в любой момент.

– Ваша супруга на Гарториксе, – улыбнулась Джейн Банхофф. – Давайте я расскажу вам, как следует воспринимать то, что вы можете наблюдать в мыслеобразах.

Она пробежалась пальцами по экрану, и над столом возникла полупрозрачная фигура с пепельно-серой кожей, непропорционально длинными конечностями и четырьмя длинными загнутыми рогами. Существо было неопределенного пола и смотрело в пространство желтыми змеиными глазами с вертикальной щелью вместо зрачка.

– Мы еще не знаем всех обличий, которые принимают клиенты на Гарториксе, но у тех, кто осуществляет Перенос по собственному номеру, этот образ один из самых частотных.

Джейн Банхофф коснулась экрана, и на месте рогатого существа возникла фиолетовая шипастая ящерица.

– Это еще один частотный образ, – сказала она. – Многие адресаты отмечают его у своих близких.

– Это что, чей-то дедушка?

Джейн Банхофф посмотрела на Дрейка поверх разъяренной голографической рептилии.

– Это 3D-модель, – сказала она, как и раньше, без тени улыбки. – Мы не имеем права демонстрировать записанные мыслеобразы кому бы то ни было без эксплицитного согласия их адресатов.

Дрейк помолчал, глядя в распахнутую багровую пасть с несколькими рядами острых синеватых зубов.

– Я хочу увидеть ее, – наконец произнес он.

– Сперва нужно заполнить несколько стандартных форм, – улыбнулась Джейн Банхофф, и шипастая ящерица растворилась в воздухе. – Согласие на запись и хранение мыслеобразов; согласие на получение. И всем адресатам мы рекомендуем консультацию психолога. Она входит в базовый пакет услуг.

Дрейк посмотрел на три электронных бланка с углублениями для отпечатка пальца, которые лежали перед ним на столе, – точно такие же, как тот, что он подписал в клубе у Рогана. Только на этих бланках стояло его настоящее имя – и идентификатор номера, который получила Лиз, пока на другом конце континента он боролся с производителями и продавцами синтетического бесстрашия, ежегодно убивающего, по разным оценкам, от тридцати пяти до сорока миллионов человек.

– Вы не поняли, – сказал он. – Я хочу увидеть ее в криохранилище.

Джейн Банхофф подняла на него спокойные глаза.

– Я провожу вас, как только мы закончим со всеми формальностями, – сказала она, и Дрейк тут же вспомнил подземное существо, которое отчаянно билось в мраморный пол, пока они шли по коридору.

– Я хочу ее увидеть, – сказал он самому себе, протягивая руку за бланками.

Криохранилище находилось на нижнем этаже левого крыла. В огромном мраморном зале было прохладно и сумрачно. Потолок светился меланхоличным сероватым светом. Вдоль стен в несколько уровней шли ряды стеклянных дверей. Среди них попадались абсолютно черные, но большинство были прозрачными. Сквозь стекло были видны пустые комнатки, напоминавшие мертвые соты.

Джейн Банхофф подошла к одной из прозрачных дверей, достала из конверта новенькую карту-ключ с логотипом Центра Сновидений и приложила ее к электронному замку.

– Это ваш персональный пропуск. Вы можете прийти сюда в любой момент, мы работаем круглосуточно, – сказала она, протягивая карту-ключ Дрейку. – Если заблудитесь, наша кастомизированная аудиосистема подскажет вам дорогу.

Прозрачная дверь поднялась, пропуская их внутрь, и так же бесшумно опустилась. Потолок в тесной комнатке засветился приглушенным дневным светом. Дрейк оглянулся на дверь и увидел, что в огромный зал криохранилища вошла семья с маленьким ребенком.

– Они нас не видят, – сказала Джейн Банхофф. – Если в комнате кто-то есть, снаружи дверь автоматически становится непрозрачной.

Напротив входа в стену был вделан черный экран. По такому же Томми Вальтер смотрел у себя в мотеле финалы Лотереи, только этот был новый, без трещин, и почему-то повернутый вертикально.

– Вы раньше не посещали криохранилище?

Голос Джейн Банхофф у него за спиной прозвучал неожиданно мягко. Дрейк покачал головой, глядя на свое отражение в черном экране. Все его немногочисленные родственники умерли до того, как криохранилища подешевели и стали доступны тем, кто сидел на базовом социальном пособии.

– Кладете палец сюда, – Джейн Банхофф показала на углубление в стене. – Система узна́ет вас по отпечатку и поднимет нужную вам капсулу.

Дрейк протянул руку и положил указательный палец в углубление. Раздался мелодичный звук, комната чуть заметно завибрировала. Черный экран начал светлеть и немного погодя стал совершенно белым.

– Капсула уже здесь, – сказала Джейн Банхофф. – Когда будете готовы, просто коснитесь экрана.

Дрейк стоял, опустив руки. Молочная белизна экрана резала ему глаза.

– Я оставлю вас наедине, – подождав, сказала Джейн Банхофф. – Чтобы закончить сеанс, нужно еще раз прикоснуться к экрану.

Дрейк не услышал, как за его спиной поднялась и опустилась дверь, но догадался по слабому ветерку, дохнувшему в шею. Он слегка переступил ногами, как прыгун, стоящий на самом краю трамплина, и осторожно поднес пальцы к экрану.

Плотная молочная пелена рассеялась, и сквозь нее проступила Лиз.

Ее было видно по грудь – как будто она стояла в проеме небольшого окна, как в самый первый раз, когда она увидела его из кухни и выбежала на улицу, даже не успев вытереть руки. Тогда в ее глазах еще не было укоризны – только радость оттого, что он вернулся живым.

Теперь глаза были плотно закрыты, и Дрейк не знал, что́ в них – радость, укоризна или что-то другое, чего он никогда не видел и что она чувствовала только тогда, когда оставалась одна. У нее была незнакомая короткая стрижка: Лиз меняла прически и цвет волос так же часто, как интерьеры в их доме, и всегда – в его отсутствие.

– Посмотри на меня.

Дрейк так и не понял, подумал он это или произнес вслух. Ничего не изменилось: Лиз всё так же стояла перед ним в незнакомой светлой одежде, спокойно закрыв глаза.

Дрейк вспомнил, как через пару недель после его первого возвращения они пошли погулять – едва лишь он смог выходить из дома без пистолета. Лиз взяла его за руку, словно он был щенком, которого надо было держать на поводке, чтобы он по глупости не выбежал на дорогу и не попал под чей-нибудь гироскутер. Они обошли квартал, не встретив никого из соседей, сделали круг по пустому осеннему парку, вернулись домой – и только тогда расцепили руки. Лиз пошла в ванную, а Дрейк быстро набрал в коммуникаторе сообщение для Ванхортона. Он просил отправить его на внедрение – да, опять, пожалуйста, как можно скорее. Потому что тогда он сможет стать Томми Вальтером, а Томми Вальтер сможет раздобыть себе грэя.

Томми Вальтеру жилось беззаботно. Он мог двое суток не есть и не пить, лежа в грязи под эстакадой, чтобы засечь курьера лаборатории на маршруте. Он мог спрыгнуть из окна чердака на крышу чужого аэротакси за пару мгновений до того, как шумовая граната разнесет чердак вдребезги вместе с тремя крепкими парнями, сосредоточенно вырезающими из двери замок. Он мог отдать свое будущее Рогану за пакетик грэя – просто потому, что никакого будущего у него никогда и не было.

После третьего или четвертого внедрения Дрейк впервые принес грэй домой.

Немного, всего полторы дозы, просто чтобы показать Лиз, с чем он имеет дело. Они надышались вдвоем под какую-то ее любимую медитативную музыку, вытащив шезлонги в сад и глядя на звёзды. В какой-то момент она повернулась к нему и сказала: «Я хочу ребенка». Он привстал на локте. Она слегка раскрыла бедра, и он скользнул ладонью внутрь, чувствуя ее раскаленную кожу: под грэем температура тела увеличивается на несколько градусов. Она потянула его к себе, и Дрейк перелег к ней на шезлонг. Обжигая пальцы, он погрузился в ее влажную глубину, Лиз резко выдохнула и прошептала: «Я хочу ребенка, чтобы, если тебя убьют, у меня хоть что-то осталось». – «Тш-шш-ш, – он провел влажным пальцем по ее горячим губам и улыбнулся. – Меня не убьют…»

– Видишь, – хрипло сказал он, вздрогнув от собственного голоса, – меня не убили.

Лиз молча стояла перед ним в проеме небольшого окна. Прозрачный экран не отражал света, и потому казалось, что между ними ничего нет – кроме ее тонких опущенных век.

– Видишь? – настойчиво повторил Дрейк.

Но она всё еще не видела. Тогда он поднял руку, чтобы провести пальцем по ее губам, чтобы она вспомнила, как хорошо им было вдвоем в шезлонге, как не хотелось уходить из-под звезд, даже когда действие грэя закончилось и стало прохладно, как ни один из них ничего не боялся… Пальцы Дрейка уперлись в твердую ледяную поверхность – и Лиз, так и не открыв глаза, медленно растворилась в густой молочной пелене. Экран стремительно почернел, и Дрейк увидел, что оттуда на него пристально смотрит Томми Вальтер.

– Непростое зрелище, да? Особенно в первый раз, – сочувственно улыбнулась Джейн Банхофф, когда Дрейк вышел из комнаты. – Но в мыслеобразах всё иначе, вот увидите. Там они живые и двигаются… Иногда даже говорят. Хотя и выглядят… необычно. – Джейн Банхофф доверительно понизила голос. – И потом, мыслеобразы – это прекрасная возможность узнать, как выглядит ваша жена на Гарториксе. Если вы сами получите номер, вам будет гораздо легче ее там найти…

– Я не получу номер, – сказал Дрейк, развернулся и быстро зашагал к выходу.

По четвергам, если была хорошая погода, Ванхортон обедал на лавочке под сосной: четвертый уровень городского парка примыкал к этажу, на котором был его кабинет. Дрейк увидел Ванхортона еще от входа, но по привычке выждал минут пятнадцать, прежде чем подойти.

Как раз к полудню серое здание Департамента подбирало свою обширную тень, и в парке становилось тепло и солнечно. По гравийным дорожкам с тихим шорохом ползли две-три радиоуправляемые коляски, за которыми, уткнувшись в коммуникаторы, лениво плелись родители. На лужайке, возле питьевого фонтанчика, расстелив кислотного цвета коврик, загорал молодой парень в очках виртуальной реальности. Рядом на коврике поменьше тощий ушастый кот сосредоточенно вылизывал себе яйца.

Ванхортон держал на коленях пластиковый контейнер с паровыми овощами и зеленоватой протертой дрянью. Тут же на лавочке стояла прозрачная термокружка с бурым протеиновым коктейлем. Это называлось «жена приучила меня к здоровому питанию». Дрейк никогда не понимал, почему Ванхортон даже после развода продолжает изо дня в день запихивать в себя еду, от одного вида которой у ребят из отдела начинались желудочные спазмы.

– Всё тихо? – спросил Ванхортон, ковыряя вилкой толстую разваренную морковь.

– Парень в очках «на десять часов», – сказал Дрейк, присаживаясь на другой конец лавочки.

– Это Ши Вонг из шестого отдела, – Ванхортон отломил кусочек моркови и обмакнул его в зеленую дрянь. – Он второй месяц в декрете.

– Шестой отдел весь работает под прикрытием, – удивился Дрейк. – Формально он даже не знает, где находится это здание.

– У него тройня, – Ванхортон отправил кусочек моркови в рот и, поморщившись, проглотил не жуя. – Жена решила отстреляться сразу. Раз в пару недель к нему приезжает мать, тогда он берет кота и идет в парк. Это помогает ему сохранить рассудок.

– Странный выбор парка для человека, не связанного с Департаментом.

– Ну ты же сюда пришел, – Ванхортон бросил на Дрейка быстрый взгляд, разминая вилкой оплывшую желтоватую репу.

– Я не в декрете, – пожал плечами Дрейк.

Ванхортон вздохнул и опустил вилку.

– Это был я, – сказал он. – Я запретил выходить с тобой на связь до завершения операции.

Дрейк усмехнулся. Ушастый кот Ши Вонга закончил с яйцами и занялся левой задней лапой.

– Интересно, сколько подпольных лабораторий мы накрываем в год? Например, наш отдел. Я знаю, это закрытая информация, но хотя бы примерно.

– Дело не в лаборатории, – сказал Ванхортон.

– А в чем?

– В том, что я не теряю сотрудников.

Ванхортон повернулся и впервые посмотрел на Дрейка в упор. Его огромное моржеобразное тело колыхалось, как налитый водой резиновый шар, но глаза смотрели прямо и жестко.

– Меня не убили, – медленно произнес Дрейк.

– Именно. – Ванхортон подцепил вилкой половину размятой репы и отправил ее в рот. – Лиз бы мне этого не простила.

Дрейк поднял брови.

– Вы что, обсудили это с ней?

– Мы говорили об этом, когда я заходил, – Ванхортон дожевал репу и запил бурым коктейлем. – За неделю до Переноса. Она со мной полностью согласилась.

У Дрейка потемнело в глазах. Он сцепил руки на коленях и сжал пальцы до хруста, чтобы не двинуть Ванхортону с разворота в челюсть.

– Вы умеете быть убедительным, – сказал он, тщательно подбирая слова. – Может, вы даже смогли бы убедить ее передать свой номер в Лотерею. Если бы захотели.

Ванхортон молча помотал головой, преследуя по всему контейнеру скользкий вилок брюссельской капусты.

– Почему?

– Она не знала, вернешься ты или нет.

– Но я всегда возвращался!

Ванхортону удалось наконец загнать капусту в угол.

– Ты же не за этим сюда пришел, – пробормотал он, с хрустом разжевывая вилок. – Я всё равно не скажу про нее ничего, чего ты сам не знаешь. Давай, что там у тебя?

Дрейк втянул в себя воздух, наполненный запахом горячего гравия, сосновой смолы и пареной репы. Это были запахи мирной жизни – запахи, которые ничего не значили, кроме самих себя.

– Роган, – сказал он наконец.

– Нет.

Дрейк посмотрел на Ванхортона. Тот отложил полупустой контейнер и медленно пил из термокружки, морщась после каждого глотка.

– Почему?

– Сам знаешь, – Ванхортон пожал плечами. – Это написано у тебя в отчете. Роган – ценный источник сведений по трафику в Северо-Восточном округе. Не будет его – не будет ниточек, ведущих к лабораториям.

– Он занялся более серьезными вещами, чем лаборатории, – сказал Дрейк.

Тощий ушастый кот задумчиво грыз собственный хвост, придерживая передними лапами. Ши Вонг потянулся на коврике и снял очки виртуальной реальности. Глаза у него оказались большие и невинные, как у тигренка.

– Этого не было в твоем отчете, – сказал Ванхортон.

– Не было, – согласился Дрейк. – Поэтому я здесь.

– Правильно, – Ванхортон задумчиво пожевал губами. – Знаешь, что́ теперь надо сделать?

Дрейк отвернулся и нарочито лениво взглянул на Ши Вонга. По спине полз знакомый холодок – как всегда перед получением инструкций.

– Ничего.

Дрейк решил, что ослышался. Ванхортон невозмутимо глотал свой коктейль, глядя, как Ши Вонг достает из-под коврика одежду и начинает собираться.

– Вы в своем уме? – на всякий случай уточнил Дрейк.

– Я-то – да, – усмехнулся Ванхортон. – А вот тебе явно нужен отпуск. В нашем деле нет ничего серьезней лабораторий.

– Отправьте меня обратно, – упрямо сказал Дрейк. – Я докажу вам, что есть.

Ванхортон вздохнул.

– Знаешь, кто такой Томми Вальтер? – задумчиво спросил он.

Дрейк вздрогнул. Никто никогда в Департаменте не произносил конспиративные имена сотрудников вслух. Даже во внутренних документах они всегда сокращались до безличных инициалов.

– Это мой сын, – Ванхортон подержал возле губ коктейль, но передумал и поставил обратно на лавочку. – Томас Вальтер Ванхортон. Его выкинули из окна пневмопоезда между Альгамбой и Рио-Гранде, когда они с няней возвращались из аквапарка.

Воздух застрял у Дрейка в легких, как после мощной затяжки грэем.

Ванхортон достал из кармана салфетку и аккуратно вытер пальцы и подбородок.

– Я в то время руководил отделом в другом округе. Сотрудница на внедрении раскопала ниточку, ведущую прямиком в «Кэл-Корп». Но семьи тех, кто работает под прикрытием, уже тогда очень хорошо скрывали, – он скомкал салфетку и бросил в утилизатор. – А я был на виду. И мой ребенок – тоже.

Ши Вонг натянул яркое пижонское трико, скатал оба коврика и засунул вместе с очками в чехол. Дрейк с трудом выдохнул и откашлялся.

– Что… было дальше? – хрипло спросил он.

– Я отменил задание, – Ванхортон пожал плечами. – Вытащил оттуда сотрудницу. Операция заняла неделю, но в итоге все остались живы.

– А информация?

Ванхортон посмотрел на Дрейка и медленно покачал головой.

– Никто не защитит твою семью от этого дерьма, кроме тебя самого, – тихо произнес он.

– У меня больше нет семьи, – зачем-то сказал Дрейк.

Ванхортон развел руками:

– Ну, если ты так считаешь…

Ши Вонг пристегнул к коту поводок, забросил чехол на плечо и легкой походкой хорошо отдохнувшего человека направился к выходу. Ванхортон скользнул по нему равнодушным взглядом и отвернулся.

– Роган забрал у меня кое-что, – тихо сказал Дрейк, глядя на свои руки. – Кое-что важное.

Ванхортон закрутил крышечку термокружки и со щелчком закрыл контейнер.

– Я не отправлю на внедрение сотрудника, который только что потерял жену, – просто сказал он.

– Почему? – спросил Дрейк для того лишь, чтобы не заканчивать разговор на этом.

– Потому что от тебя зависит не только твоя жизнь, Холуэлл.

Ванхортон с трудом поднялся, кряхтя и помогая себе руками. У него слабые больные ноги, некстати вспомнил Дрейк. Тогда почему он ходит обедать именно сюда, на дальнюю лавочку?

– Что случилось с этой сотрудницей? – негромко спросил Дрейк.

Ванхортон на мгновение остановился, колыхнувшись всем телом.

– Ничего плохого, – буркнул он через плечо. – За исключением того, что раз в две недели она вынуждена сидеть с тройней, пока этот охламон загорает здесь со своим котом.

Проскрипев по гравию ко входу в здание, Ванхортон приложил пропуск и вошел внутрь. Дрейк остался сидеть на лавочке, запрокинув голову и прикрыв глаза.

Послеполуденное солнце плавилось на его лице и шее, стекая каплями пота в расстегнутый ворот рубашки. Серое здание Департамента возвышалось за спиной, не давая тени. Жара становилась невыносимой.

Дрейк выпрямился и достал из кармана коммуникатор. Станция была в двух шагах от нижнего уровня. Ближайший пневмопоезд на Восточное побережье отходил через семнадцать минут.

Глава 5. Эштон

Перед тем как войти в приемную, Эштон всегда мысленно считал до пяти, на каждый счет расслабляя лицевые мышцы. Но сегодня это давалось ему с трудом.

«Один», – подумал он, выходя из лифта на 49 этаже офисной высотки, и слегка пошевелил затекшими плечами.

После того как они с Мией узнали предполагаемый пол будущего ребенка, Эштон перебрался на кушетку в гостиной. Это получилось как-то само собой. В первую ночь Мия просто ушла в спальню, закрыв дверь. Минут сорок Эштон простоял под дверью, слушая шорох одежды и одеяла, не в силах взяться за ручку. Когда в спальне наступила тишина, он пошел спать на кушетку. Утром он обнаружил, что накрыт пледом.

Мия проснулась раньше и уже собиралась на пневмопоезд. Уходя на работу, Эштон свернул и убрал плед, но вечером плед снова лежал на кушетке. Через неделю Эштон забрал из спальни свою подушку: по утрам у него стала болеть шея.

«…два», – ему пришлось потереть веки пальцами, чтобы хоть немного расслабить глаза.

За всю историю человечества никому еще не удалось выспаться на кушетке, с раздражением подумал Эштон, идя по коридору между прозрачными дверями, ведущими в чужие приемные. Когда они с Мией покупали мебель для гостиной, никто не подумал, что она должна обеспечивать ортопедическую поддержку для всего тела. Единственное, что их интересовало, – это прочность. Изящную дизайнерскую софу, подаренную его родителями на свадьбу, они сломали дней через десять.

«Три…»

Нет, сегодня определенно ничего не получалось. Эштон ускорил шаг, проходя мимо приемной Дарин. За прозрачной дверью, как обычно, бесились дети: Дарин работала с двухлетками, расширяя доступный им гендерный спектр, потому что это было залогом полноценной жизни и, главное, карьеры.

Следующая дверь вела в приемную Леннарта, который лечил эндогенную депрессию и тревожное расстройство у взрослых. Встречая Дарин в коридоре, он неизменно спрашивал у нее, как поживают его будущие клиенты, а та в ответ интересовалась, подготовил ли он свою практику к передаче на случай получения номера. На всём этаже Леннарт был единственным, кто принципиально отказывался это делать. Он утверждал, что это противоречит установке «живи в моменте», которую они продают клиентам Центра психологической поддержки и реабилитации по восемьсот, а то и по девятьсот кредов за час – дороже, чем грамм уличного грэя.

«Четыре…»

Эштон свернул за угол и остановился перед дверью со старомодной металлической табличкой «Д-р Э. Герингер, психотерапевт». Кабинет – как и практика – достался ему от отца, крупного ученого, занимавшегося системным анализом тревожности в дисфункциональных группах. Эштон часто думал, что знаменитый психолог Элизеус Герингер выбрал имя для своего единственного сына специально, чтобы не менять табличку на двери кабинета.

Внутри уже кто-то был. Эштон поморщился, взглянув на часы: до первого приема оставалось еще целых двадцать минут. Так рано приходят только новички или те, у кого за выходные что-то случилось. Ни то, ни другое не воодушевляло, но торчать в коридоре было глупо, так что Эштон выдохнул: «Пять», – улыбнулся и открыл дверь.

У входа в кабинет сидела очень красивая девушка с угольночерной кожей и прозрачными глазами цвета воды в неглубокой ванне. Операции по изменению пигментации радужки были дорогими, но пользовались популярностью у приверженцев идеи глобальной культурной апроприации. Движение называлось «Одна планета – одна культура» и настаивало на том, что каноны красоты, принятые в микрокультурах генетических меньшинств, принадлежат всему человечеству.

Эштон вздохнул. Он не любил работать с активистами. Активисты носили на себе чужие травмы как щит, старательно заслоняя ими свои собственные.

– Прием начнется в десять, – сказал Эштон, вставляя карту-ключ в регистратор на стойке ресепшн. – Можете пока подождать здесь.

– У нас с вами будет всего одна встреча, – спокойно сказала девушка. – Не хотелось бы провести здесь больше времени, чем необходимо.

С этими словами она встала, открыла дверь кабинета и прошла внутрь. Эштону ничего не оставалось, как последовать за ней.

Когда он вошел, она уже устроилась на диване перед пустым креслом. В успокаивающем полумраке кабинета ее странные водянистые глаза светились белым – так, словно у нее вообще не было радужки. Эштон поежился и сел за стол – не столько для того, чтобы просмотреть ее историю болезни, сколько чтобы не оказаться под прицелом белого взгляда.

– Обычно мы определяем необходимое количество сессий совместно с клиентом, – сказал Эштон, выводя на экран информацию о пациенте «AD082835-1000». – Для этого нужно сперва обозначить проблему…

– Никакой проблемы нет, – сказала девушка всё так же спокойно. – Вы аккредитованный психолог Центра Сновидений. Я обещала жене, что проконсультируюсь по поводу Переноса.

Ее диагноз даже не имел названия – только медицинский код из нескольких цифр и букв, индикатор поломки в определенном наборе генов. Эштон взглянул на девушку поверх экрана и заметил, что она крепко держит себя за левую руку – так, словно сама себя привела и усадила на диван.

– Расскажите, как вы узнали о своем диагнозе, Кайра, – мягко сказал он. – Вы же не против, чтобы я к вам так обращался?

– Так же, как все узнают о получении номера, – улыбнулась Кайра. – Мы ехали на гироскутере. Я отключилась и пролетела полтора уровня вниз. В больнице мне нарастили сломанную кость и отправили на обследование в Центр Сновидений.

– И там выяснилось, что ваш обморок не был связан с получением номера?

– Вы не представляете, сколько народу мечтает, чтобы это оказалась обычная опухоль мозга, – усмехнулась Кайра. – Все хотят жить вечно, но к внезапному наступлению бессмертия никто не готов.

– Вам объяснили ваш прогноз?

– Полтора года, – кивнула Кайра. – При условии, что я начну терапию. Сейчас уже меньше – это всё было два месяца назад.

Эштон осторожно откашлялся.

– Вы сказали, что хотите проконсультироваться насчет Переноса…

– Мне рекомендовали подаваться на Лотерею, – Кайра пожала плечами. – Мой случай как раз подходит, шансы очень хорошие. Я отказалась.

– Почему?

Кайра впервые сделала паузу, прежде чем ответить. Прозрачные глаза мягко сверкнули из-под опущенных ресниц.

– Шестнадцать месяцев – это всё равно больше, чем две недели, – негромко сказала она.

Эштон помолчал немного, потом прикоснулся к экрану, закрывая все окна с анамнезом, поднялся и пересел в кресло. Белый взгляд Кайры испуганной бабочкой заметался по корешкам коллекционных бумажных книг на полках и наконец остановился на нем.

– Все хотят жить вечно, – произнес он. – Вы сами это сказали.

– Да? – спросила Кайра. – И вы?

Эштон невольно представил себе вечность, проведенную на кушетке, и отсутствующий взгляд, которым Мия скользила по нему каждое утро, как будто он был привычной, но необязательной частью домашнего интерьера. Нет, он определенно не хотел жить вечно. Он только хотел пережить оставшиеся до родов тридцать пять недель, чтобы всё наконец-то стало как раньше. Как восемь лет назад.

– Почему вам важно, что́ я об этом думаю? – спросил он вслух.

– Мне не важно, – Кайра слегка улыбнулась. – Я всего лишь поддерживаю разговор.

– Вы считаете, мне нужно в этом помочь?

– А вы как думаете? – Кайра фыркнула и тут же сделала серьезное лицо. – Простите. Я понимаю, вы просто делаете свою работу.

Эштон вздохнул. Эту часть своей работы он никогда не любил, но сейчас она была явно необходима.

– У вас очень закрытая поза, Кайра, – сказал он, наклоняясь вперед, чтобы ей стало совсем уж неловко. – Вам некомфортно?

– Почему? – с вызовом спросила она и расцепила руки, положив обе ладони на диван.

Левая кисть ходила ходуном, то и дело ударяя по бедру.

– Это побочка от терапии, – нехотя произнесла Кайра, поймав его взгляд. – Но так я хотя бы чувствую, что эта рука у меня есть.

Некоторое время они просто смотрели друг на друга.

– Вы не спросите, что́ я по этому поводу чувствую? – она подняла брови, и глаза у нее вспыхнули, как два фонаря.

– Нет, если вы не захотите мне об этом рассказать, – спокойно сказал Эштон.

– То есть мы будем говорить только о том, о чем я захочу? – недоверчиво рассмеялась она.

– Нам обоим так будет гораздо проще.

Кайра опустила голову и положила левую руку на колени, слегка поглаживая спазматически подрагивающие пальцы, как будто это было маленькое домашнее животное, которое нужно было успокоить.

– У вас есть дети? – тихо спросила она.

Эштон кивнул раньше, чем успел сформулировать очередной отражающий вопрос. Раньше, чем вообще понял, что шевельнулся. Он вдруг подумал, что за три года никто ни разу не спросил его об этом – как будто ответ был написан у него на лбу.

– Мы с женой ждем ребенка, – сказал Эштон, запнувшись на слове «ребенок». – Он должен родиться в феврале.

Кайра вздохнула.

– Знаете, мы познакомились в университете. Эмбер была единственной, кто решился сказать вслух, что у меня красивые глаза, – она усмехнулась. – Мы как-то сразу решили, что будем жить для себя. Наша свадьба была под водой, в аквалангах – мы обе любим дайвинг. Половина друзей и родственников не смогли даже опуститься на ту глубину, где мы обменялись кольцами.

Она слегка улыбнулась внутрь себя – так же, как почти девять лет назад улыбалась Мия. Эштон вышел тогда утром на кухню и увидел ее сидящей над остывающей чашкой кофе, словно она вдруг забыла, что с ней делать. Он подошел налить себе кофе, Мия подняла голову и улыбнулась – но не ему, а вглубь своего живота, и Эштон сразу всё понял.

– Теоретически ни она, ни я не были против детей, – голос Кайры вернул его в полумрак кабинета. – Но и до диагноза они как-то… не вписывались. Понимаете?

Прозрачные глаза смотрели на него с надеждой. Эштон кивнул.

– А теперь у нас это… растение, – Кайра недовольно поджала губы. – Жена притащила его откуда-то с работы и запрещает мне выключать свет в гостиной, потому что оно, видите ли, плохо растет в темноте.

Эштон напряг скулы, чтобы ненароком не улыбнуться.

– Вы чувствуете, что ее внимание впервые принадлежит не только вам?

– Нет, – серьезно сказала Кайра. – Я по-прежнему в центре ее внимания. Но теперь я думаю: что, если тогда, после университета, она просто со мной… согласилась?

Эштон вспомнил страх на дне распахнутых глаз Мии и свою фразу, сказанную прямо в перепутанные волосы: «Всё будет хорошо».

– Даже если так, ваша жена – взрослый человек, и это ее выбор, – сказал он.

Кайра покачала головой.

– В любви не бывает никакого выбора, – сказала она. – Ты просто любишь – и всё.

Ее взгляд, как прожектор, скользнул по столу, по стоящей возле экрана голографической рамке, где Эштон с Мией лежали на песчаном мелководье, запутавшись в ее мокром платье, задыхаясь и хохоча. Это был их четвертый или пятый раз на озере – тот, после которого он увидел ее на кухне улыбающейся внутрь себя.

Даже родив, Мия не перестала так улыбаться. Эта улыбка была как жест, будто она осторожно нащупывала в себе то место, где был Ави, – хотя сам Ави преспокойно спал в детской, или бегал за белками в парке, или выдавливал зубную пасту в туфли, если Мия неосторожно оставляла их в прихожей, придя с прогулки.

– Вы не замените вашей жене ребенка, которого у нее нет, – сказал он и негромко откашлялся. – Даже если откажетесь от своей жизни.

Кайра крепко взяла себя за руку и подняла на него прозрачные глаза.

– Если меня не будет, она сможет завести ребенка с кем-то другим.

– Поэтому вы отказались от Лотереи? – спросил Эштон. – Чтобы… дать ей шанс?

– На Гарториксе люди живут вечно, – просто сказала она. – Я не хочу, чтобы моя жена была привязана ко мне навсегда.

– Но именно это вы и пообещали ей, когда женились.

– «Пока смерть не разлучит нас», – улыбнулась Кайра. – Я всегда читаю всё, что написано мелким шрифтом.

Эштон поднял брови.

– Но ведь для вас это так и будет, – сказал он. – Никакой обратной связи с теми, кто совершил Перенос, не существует. Скорее всего, они даже не знают, что происходит здесь, на Земле.

– Как же тогда они отправляют нам свои мыслеобразы?

– Судя по всему, это происходит автоматически, – Эштон пожал плечами. – Всё равно как если бы вы ей снились.

Кайра усмехнулась.

– Если я буду всё время ей сниться, она никогда не сможет спокойно жить дальше.

Эштон молча смотрел на ее руки, державшиеся друг за друга. У него за спиной, хохоча, задыхалась на мелководье голографическая Мия.

– Она и так не сможет, – тихо сказал он.

За три года Ави так и не приснился ему – ни разу. Наяву Эштон всё время видел его – в парке, возле дома, на заднем сиденье семейного аэротакси, проплывавшего мимо во встречной пробке. Но стоило закрыть глаза, как всё исчезало, и Эштон оказывался один на один с пустотой. Он почти перестал спать, чтобы не проваливаться туда, где не было Ави – а значит, не было вообще ничего.

Первое время по совету психолога они пытались представить, что Ави на Гарториксе. Эштон думал, что Ави понравилось бы быть фиолетовой ящерицей или обезьяной с ярко-зеленой шерстью. По утрам Ави ползал по кровати, рычал и скалил зубы, а они с Мией должны были угадывать, кто он сегодня. Мия упорно называла безобидных животных вроде поросенка или тушканчика, но Ави возмущенно тряс головой, утверждая, что он как минимум «тигл», а то и ужасный «с'он». У слона были острые бивни, и Ави никак не мог поверить, что животное, обладающее таким грозным оружием, не использует его по назначению.

Даже лазерные трафареты, с помощью которых они отмечали его рост, назывались «Зоопарк». Сперва на стене гостиной появился хомяк; следующим был кот, за ним – собака. Слон был самым последним в наборе из двадцати трафаретов – и самым большим. Они с Мией втайне надеялись, что к тому моменту, как придется рисовать слона, Ави уже поступит в колледж и его будут интересовать совсем другие вещи. Но он умудрился отыскать набор в родительской спальне и выпросил себе слона на пятый день рождения. Настойчивости ему было не занимать.

Когда они вернулись из криохранилища, этот слон посмотрел на них со стены белыми пустыми глазами, и с Мией случилась истерика. Эштон всю ночь держал ее в объятиях, словно боясь, что она рассыплется, стоит только ее отпустить, а утром позвонил в Центр психологической поддержки и реабилитации.

Придя домой после первой сессии с психологом, Мия села на пол перед слоном и просидела так до утра, иногда прикасаясь к опущенным бивням. Эштон чувствовал, что она разговаривает с ним – а может, с тем местом внутри себя, где раньше был Ави, а теперь было неизвестно что, – и старался не шуметь, проходя по непривычно пустой квартире. Он думал, что Мие с Ави надо многое обсудить, и не хотел вмешиваться в их разговор.

Через пару недель, накануне очередной сессии с психологом, Эштон пришел домой и обнаружил Мию на полу без сознания. У нее была крайняя степень истощения: начав говорить со слоном на стене, она перестала пить и есть, пачкая посуду и регулярно выбрасывая продукты из холодильника, чтобы этого никто не заметил. Когда ее увезли в клинику, Эштон окончательно осознал, что Ави не на Гарториксе. Дети не получают номеров, даже если их родители готовы умереть за такую возможность. Ави больше вообще нигде не было.

– …Откуда вы знаете?

Эштон поднял голову и обнаружил, что Кайра смотрит на него широко открытыми испуганными глазами. Левая рука билась у нее на коленях, как одинокая рыбина, выброшенная случайной волной на берег. Медленно, словно во сне, он потянулся вперед и осторожно взял в ладони холодное подрагивающее тельце.

– Не решайте за нее, – пробормотал Эштон, пытаясь удержать рыбину, не дать ей вывернуться и вытечь у него из пальцев. – Она вас за это возненавидит. Вы сами, вы – для себя – неужели вы хотите перестать быть?

Кайра молчала. Эштон скорее почувствовал, чем увидел, как она медленно покачала головой, глядя на свою руку в его ладонях.

– Тогда подавайтесь на Лотерею, – сказал он. – У вас хорошие шансы.

– Разве… разве вы можете мне что-то советовать? – прошептала Кайра, поднимая на него глаза, полные отчаяния и надежды.

– Нет, – Эштон разжал пальцы и осторожно выпустил спасенную рыбину в воду. – Но у нас же всего одна встреча.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Наконец Кайра взяла себя за руку и слегка улыбнулась внутрь себя.

– Я пойду, – тихо сказала она, поднимаясь. – А то ближе к вечеру там уже будет большая очередь…

После ее ухода Эштон впервые за долгое время расшторил окна и вышел на крошечный балкон, нависавший над изогнутой линией эстакады. Новые кабинеты коллег выходили окнами на залив или во внутренний дворик с синтетическими деревьями. Эштон давно хотел переехать, но никак не находил момента поговорить об этом с руководительницей – может, потому, что этот индустриальный вид был такой же частью его наследства, как и металлическая табличка на двери. Наследства, за которое он должен был отвечать.

До следующего приема оставалось больше получаса. Эштон вдохнул полной грудью, чувствуя, как вместе с влажным запахом близкого океана легкие наполняются деловитым шумом рабочего дня. Ощущение только что спасенной жизни накрыло его; он вдруг понял, почему за тридцать лет практики отец так ни разу и не поинтересовался, на какую сторону выходит окно у него в кабинете. По сравнению с этим ощущением никакой вид не имел значения.

В кармане мягко завибрировал коммуникатор. Эштон сунул руку в карман и нащупал пальцем углубление – включать голографическую связь было лень. Бодрый женский голос произнес, перекрывая шум делового квартала:

– Господин Эштон Герингер? Северо-Западная клиника Колфилд. Вы указаны как лицо, принимающее решения относительно состояния здоровья вашей супруги, Мии Дювали. Сегодня утром ее госпитализировали с головокружением и общей спутанностью сознания. Мы направляем ее на обследование в Центр Сновидений по месту жительства. Вы даете согласие на проведение обследования?..

Голос женщины потонул в нарастающем гуле. Крошечный балкон заходил ходуном, и Эштон обеими руками ухватился за перила, чтобы не упасть. Далеко внизу по изогнутой линии эстакады с запада на восток скользила серебристая капсула пневмопоезда.

Глава 6. Дрейк

Предоплаченный месяц кончился всего пару дней назад, а в номере уже кто-то побывал. Обшарпанный чемодан, подпиравший столешницу, был слегка сдвинут, но рюкзак под кроватью – цел. Внутри, под скомканной грязной одеждой, лежал запасной лазерный пистолет и идентификатор на чужое имя – снять с него креды можно было только по отпечатку пальца хозяина, так что тем, кто обыскивал номер, содержимое рюкзака было совершенно без надобности.

Дрейк сунул пистолет в карман и окинул тесную комнату быстрым взглядом.

Действовали здесь аккуратно. Даже постель была застелена заново – но при этом так же небрежно, как раньше.

Ржавые винты, на которых держалась оконная решетка, были покрыты толстым слоем уличной пыли – те, кто приходил сюда, вошли через дверь, и у них явно был свой ключ. Дрейк опустился на колени и заглянул под кровать. К царапинам на полу добавились две свежие: гости тоже были в курсе, как работает вентиляция в номерах на втором этаже. Вернее – что не работает.

Отодвинув кровать, Дрейк просунул руку между пластиковой спинкой и стеной и нащупал решетку, державшуюся на одном шурупе. Внутри было пусто. Ну что ж, Томми Вальтеру давно пора перейти с серебряной трубки-ингалятора на сигареты. Тем более после возвращения из рехаба.

По легенде, которую Дрейк придумал, пока пневмопоезд нес его между стеклянными небоскребами делового района Альгамбы, Томми Вальтер был в отпуске. В том отделе, где он числился на Восточном побережье, никто не знал его в лицо – формально, по документам, он работал под глубоким прикрытием. Достаточно было отправить туда анонимное заключение о проведенном лечении из какой-нибудь частной клиники, специализирующейся на реабилитации грэй-зависимых, и его двухнедельное отсутствие ни у кого не вызовет вопросов. Если подумать, то же самое заключение можно было отправить и Ванхортону – тогда и на Западном побережье Дрейка какое-то время никто не будет искать.

Полицейские Департамента лечились анонимно. Это было одним из условий, прописанных в информированном согласии на работу: даже сам Департамент не должен был знать, кто из его сотрудников сидит на грэе – и кто пытается с него слезть. Клиники присылали анонимные заключения в соответствующие отделы, а начальство следило только за тем, чтобы количество этих заключений соответствовало числу сотрудников, которые не выходят на связь. Это условие делало возможным работу под прикрытием на другом побережье – и оно же позволяло убирать чересчур любопытных полицейских так, чтобы их никто никогда не хватился.

Оставался еще вопрос денег. Как только в отделе получали заключение из клиники, полевые счета сотрудников, не вышедших на связь, временно замораживались. Дрейк надеялся решить эту проблему продажей четырех пакетиков грэя, что хранились у него в номере, но кто-то решил иначе.

Придвинув кровать обратно к стене, он вышел в коридор и направился к пожарной лестнице.

В грохоте эстакады тонули любые звуки. Не особо осторожничая, Дрейк быстро сбежал вниз по ржавым железным ступенькам и оказался на парковке. Возле старого раздолбанного гироскутера курили двое. Тощий парень с длинными белесыми волосами был ночным менеджером мотеля, дежуривший неделя через неделю. Рядом с ним стояла невысокая крепкая девушка со сложными цветными татуировками на гладко выбритой голове.

Дрейк подошел поближе. Парень – кажется, его звали Конни – сосал дешевую пластиковую сигарету, девушка держала в неожиданно тонких пальцах полупрозрачную серебряную трубку. Дрейк внутренне усмехнулся.

– Угостишь? – спросил он, кивнув на сигарету.

– С чего это? – Конни смерил его удивленным взглядом.

– Я твой клиент, – улыбнулся Дрейк и сделал многозначительную паузу.

Конни озадаченно нахмурился; девушка молча выдохнула аккуратную струйку пара.

– Комната двести пять «Б», – уточнил Дрейк. Длинное лицо Конни расплылось в наглой улыбке.

– Ты же съехал, – сказал он и крепко затянулся.

Дрейк покачал головой. Конни выдохнул струю мутного горького дыма прямо ему в лицо.

– Значит, съедешь, – он пожал плечами. – У тебя задолженность.

– Я ее погасил, – спокойно сказал Дрейк. – Заплатил за месяц или около того.

– Когда? – удивился Конни.

Дрейк улыбнулся.

– Это ты мне скажи, – произнес он, опуская руку в карман. – Когда вы ко мне заходили – дня три назад?

Конни растерянно захлопал белесыми ресницами. Девушка вдохнула из трубки, подержала пар во рту и медленно выдохнула его в затянутое смогом ночное небо.

– Угости его, Конни, – наконец сказала она. – Не видишь – он из Департамента.

Конни поперхнулся дымом, чуть не выронив изо рта сигарету. Поспешно похлопав себя по карманам, он достал мятую полупустую пачку и протянул ее Дрейку.

– Мы же не знали, почему ты вдруг исчез, – нервно произнес он. – Начальство разрешает нам брать с неплательщиков натурой.

Дрейк усмехнулся, не глядя на сигареты.

– Курите вы говно, – сказал он. – Это значит, что мой грэй вы загнали.

– И? – девушка подняла одну бровь и небрежно перехватила серебряную трубку – так, чтобы при желании ею можно было ударить, как ножом. Огнеупорный сплав пластика с серебром был достаточно прочным – именно поэтому полицейские под прикрытием так любили эти трубки. В соседнем отделе работал сотрудник, которому такой трубкой однажды выкололи глаз.

– Мне нужен ваш канал, – лениво произнес Дрейк, чувствуя холодок, ползущий по позвоночнику. – Я тоже хочу кое-что продать.

– Да пошел ты! – надтреснутый голос Конни потонул в гуле проезжающего над их головами пневмопоезда, и он плюнул Дрейку под ноги. – Даже моя бабушка не ведется на это полицейское разводилово. Хочешь нас оформить – вперед, на задержание у нас даже на двоих не наберется…

– Заткнись, Конни, – спокойно сказала девушка, и Конни тут же заткнулся.

С минуту девушка задумчиво смотрела на Дрейка, вертя в тонких пальцах серебряную трубку с заточенным концом.

– Канал приватный, – наконец сказала она. – Чужой товар там никого не интересует.

– Даже такой?

Очень медленно и аккуратно Дрейк вытащил руку из кармана и раскрыл ладонь.

Вещество в пухлом пакетике сверкало и переливалось сквозь мутный пластик. Дрейк приоткрыл пакетик и протянул девушке. В глазах отразилось спектральное свечение чистого серебра, и она в унисон с Конни сдавленно охнула.

– Если у тебя такой стафф, то и канал должен быть свой, – хрипло сказала она. – Зачем тебе мы?

– Мой канал – это и есть то, что я хочу продать, – глядя ей в глаза, ответил Дрейк.

План, который он придумал, пока Томми Вальтер возвращался на Восточное побережье, был замечательно прост. Если Департамент не хотел заниматься Роганом, полагая, что информация, которой тот обладает, важнее, чем пожизненный срок для не слишком важной фигуры континентального наркотрафика, нужно найти кого-то другого, кто мог бы Роганом заняться. Например, оптовые торговцы или даже транспортные картели. Вряд ли они обрадуются, когда узнают, что кто-то уже давно продает и покупает стафф прямо у них под носом.

Для начала слух о том, что кто-то барыжит сверхчистым грэем, надо было запустить на улицу. Дрейк думал воспользоваться отработанными контактами Томми Вальтера, но так было даже лучше. Отработанные контакты знали о его делах с Роганом и могли при случае всё тому рассказать, а эти ребята, судя по всему, о Рогане даже не слышали.

Трин – так звали бритоголовую девушку – держала с десяток курьеров, которых использовали кустарные лаборатории и торговцы. Тот грэй, что они с Конни забрали из номера Томми Вальтера, Трин продала как пробную поставку одной из лабораторий, положив прибыль в карман целиком, без лабораторной «комиссии». Но качество этого грэя оказалось непривычно высоким: обычно курьеры Трин развозили уличный грэй, смешанный с толченым стеклом или ртутью для блеска. Торговцы заволновались, подозревая, что кто-то выводит на рынок новый товар по заниженным ценам, чтобы монополизировать улицы Северо-Восточного округа. Дрейк и представить себе не мог более подходящего времени для осуществления своего плана.

Через несколько дней Трин назначила ему встречу в тату-салоне.

Крошечное помещение с отдельным входом находилось в фундаменте одного из индустриальных небоскребов на самой окраине мегалополиса. Внутри было темно; ультрафиолетовые лампы выхватывали мертвенно-бледные части тел, нарисованные на черных стенах и покрытые флуоресцентными узорами.

Клиенты должны были оставлять одежду и вещи у входа; взамен им выдавали тонкие одноразовые комбинезоны из файберпластика. Дрейк шел босиком по темному коридору без окон, то и дело попадая под невидимые сквозняки искусственной вентиляции и чувствуя, как прохладный файберпластик липнет к обнаженной коже.

Только он знает, откуда взялся сверхчистый грэй. Пусть даже Трин и ее коллеги решат выбить из него имена и явки – никто из канала, который он «продает», не станет разговаривать с чужаками. Если Трин и компания это понимали, Дрейк был здесь в полной безопасности.

Дойдя до конца коридора, он очутился перед дверью с шестью наложенными друг на друга треугольниками, нарисованными серебристой краской. Это был фирменный знак Трин – она набивала его на каждой своей татуировке вместо подписи.

За дверью обнаружилась тесная комната без единого окна; посередине стояло освещенное прожектором высокотехнологичное медицинское кресло; при желании его легко можно было превратить в пыточное. Рядом стояла Трин; больше в комнате никого не было.

– Ложись, – сказала она, и Дрейк улегся на спину, глядя на острые иглы аппарата, зависшие над лицом. Чуть выше на потолке светились шесть серебристых треугольников, создавая геометрически безупречный узор, который можно было разглядывать бесконечно.

Трин нажала кнопку на пульте, и поперек тела Дрейка натянулись ленты фиксаторов.

– Трин – наша лучшая художница, – произнес ленивый мужской голос где-то сзади. – Она так быстро орудует этими иглами, что клиенты даже пикнуть не успевают.

– Верю, – сказал Дрейк. – Трин вообще быстро соображает.

– Не умничай, Томми, – просипел другой голос. – Говори, зачем пришел.

– Кому говорить? – Дрейк демонстративно поднял брови – это было единственное, чем он мог пошевелить. – Откуда я знаю, что вы не торчки с пафосными голосами, которых Трин наняла, чтобы развести меня на информацию?

Голоса замолчали. Дрейк лежал, глядя, как отсветы шести треугольников играют на тонких остриях металлических игл. Наконец сзади послышался шорох, а потом тихий треск нагревательного элемента. Трин взяла у кого-то из рук сигарету с грэем и поднесла к губам Дрейка.

– Есть только один способ это проверить, правда? – мягко сказал бесполый голос из темноты. – Всё рассказать.

– Или нет, – Дрейк попытался пожать плечами и затянулся. В сигарете был его грэй – тот, который он отсыпал Трин в качестве образца, чтобы она организовала встречу.

– Как ты думаешь, что произойдет в этом случае? – бесполый голос отчетливо улыбнулся.

– Если вы торчки, то сейчас эти иглы выколют мне глаза, – спокойно сказал Дрейк. – А изуродованное тело через пару дней найдут под какой-нибудь эстакадой.

– А если нет?

– Тогда вы прекрасно знаете, что без меня вам всё равно ничего не получить. И мы просто теряем время.

Обладатель бесполого голоса бархатисто рассмеялся. Сзади послышались мягкие шаги, и над Дрейком, отодвинув Трин в сторону, наклонился грузный мужик с неожиданно тонкими извилистыми губами.

– Ты чего добиваешься? – угрожающе просипел он.

– Встречи с картелем, – краем глаза Дрейк видел, как Трин докуривает его сигарету и пальцы у нее слегка дрожат. – Вы устраиваете мне встречу, а я сдаю вам точку, где будет ближайшая поставка.

– Зачем тебе это?

– За деньги, – Дрейк опять попытался пожать плечами. – Я посредник, который устал быть посредником – и решил заработать самостоятельно.

– А если ты коп? – произнес из-за спины ленивый мужской голос.

Дрейк улыбнулся.

– Есть только один способ узнать, правда? – сказал он. – Ничего не делать. И смотреть, как вас вместе с вашим картелем технично имеют в жопу и выбрасывают на свалку, потому что ваш говенный товар никому не нужен даже задаром.

В комнате снова воцарилась тишина.

– То, что ты предлагаешь, – это война, – наконец произнес бесполый голос. – Чтобы начать войну, мне нужно нечто большее, чем болтовня посредника и доза хорошего грэя.

– Как насчет грэя, которого никто из вас даже не нюхал? – буркнул Дрейк. – Или вы с кем угодно готовы встретиться, чтобы покурить на халяву?

Трин метнула настороженный взгляд в темноту, и Дрейк понял, что перебрал. После первой затяжки знакомый азарт ударил ему в голову, но почему-то не принес ни радости, ни успокоения. Страха больше не было – зато Дрейк отчетливо ощущал боль, которую раньше заслонял страх. Боль выливалась из него с каждым выдохом, но не становилась меньше – наоборот, чем глубже он дышал, тем яснее и беспощадней она нарастала.

– Что тебе нужно? – спросил Дрейк у темноты.

«Что тебе нужно, чтобы всё это наконец прекратилось».

– Доказательства, – бархатный бесполый голос прозвучал так близко, что Дрейку показалось, будто он слышит его у себя в голове. – Если кто-то и правда решил подмять под себя рынок целого округа, найти этому подтверждение будет нетрудно.

«Никакие слова ничего не значат, – говорил Ванхортон, принимая в отдел молодого выпускника Академии со всеми высшими баллами в аттестате. – Доказать можно только то, что сделано. И то не всегда». Пятнадцать лет в Департаменте Дрейк только этим и занимался: доказывал то, что сделано.

– Как вас найти? – спросил он вслух, понимая, что разговор на этом закончен.

– Мы сами тебя найдем, – прошелестела темнота за спиной.

В комнате ничего не изменилось, но Дрейк почувствовал, что они с Трин остались наедине. Нащупав его руку, она вложила в нее что-то тонкое и гибкое, с острыми краями.

– Не приходи сюда больше, – прошептала она, наклоняясь над изголовьем кресла. – Надо поговорить – просто отдай это Конни, – и растворилась в темноте.

Ленты фиксаторов ослабли и с мягким шелестом втянулись в бортики кресла. Дрейк осторожно пошевелил затекшими ногами и поднес к свету предмет, который сунула ему в руку Трин. На квадратном куске черного пластика переливался геометрически безупречный узор из шести наложенных друг на друга треугольников.

Встретиться с Роганом не составило большого труда. Придя в клуб, Дрейк нашел за баром Йенну и заказал себе «как обычно». Она улыбнулась – добродушно и по привычке немного мимо него – и бросила пару кубиков льда в высокий стакан.

– Пусть он найдет меня, дело есть, – шепнул Дрейк, пока она заливала лед водкой, и вышел из клуба. Денег, чтобы заплатить за выпивку, у него всё равно сейчас не было.

Сразу за углом его скрутили. Получив несколько ударов по почкам, Дрейк оказался на заднем сиденье блестящего аэромобиля, зависшего на уровне десятого этажа: дронокамеры окрестных офисов обычно не опускались ниже пятнадцатого. По бокам от него сидели двое здоровых парней; справа под рёбра упиралось что-то холодное и жесткое.

На диване напротив в окружении неизменных мотыльков сидел Роган. Судя по стальному блеску прищуренного глаза, он был в бешенстве.

– Если решил умереть, Томми, – сказал Роган, когда Дрейк слегка отдышался, – спрыгнуть с эстакады – гораздо более приятный и легкий способ.

– Ты всё равно меня не убьешь, – буркнул Дрейк – и сразу же получил локтем в солнечное сплетение от парня слева.

Несколько минут ушло на то, чтобы заново научиться дышать.

– Не убьешь, – с трудом повторил Дрейк и быстро добавил: – Тебе же нужен мой номер.

Роган дернул мизинцем, и парень слева застыл с поднятым локтем.

– С чего ты решил, что я его не получил?

Дрейк хрипло выдохнул пару раз, проверяя, целы ли рёбра. Полупрозрачные лепестки на коротких платьях мотыльков затрепетали от его дыхания.

– Ну я же всё еще жив, – наконец сказал он и поднял голову.

В салоне повисла тишина. Все смотрели на Рогана – даже мотыльки. Дрейк подумал, что они уже не были так похожи, как раньше. Одинаковыми у них были только платья – несколько слоев бесцветной полупрозрачной ткани, сквозь которую просвечивали аккуратные темные соски.

Хохот Рогана раздался так неожиданно, что парень справа дернулся вместе со стволом, упиравшимся Дрейку под рёбра, и Дрейк порадовался, что у бойца хватило ума не снимать оружие с предохранителя. Он был прав насчет номера: Томми Вальтер был нужен Рогану живым.

– Что же ты будешь делать, Томми? – отсмеявшись, спросил Роган. – Станцуешь мне?

– Спою, – серьезно сказал Дрейк. – Кто-то на улице знает про твой новый канал.

– И? – прищуренный глаз с интересом уставился на Дрейка.

– Картелям это не нравится. Они считают, что ты ни с кем не делишься новым стаффом, потому что хочешь захватить рынок.

Роган поднял брови, но от этого его прищуренный глаз только еще больше сузился.

– Интересно, – протянул он. – И кто же навел их на эту мысль?

– Тот, кто под тебя копает, – Дрейк слегка пожал плечами. – Больше мне ничего не известно.

– Откуда я знаю, что это не ты?

Дрейк заставил себя посмотреть ему в глаза.

– Если бы это был я, разве я стал бы тебя предупреждать?

– Конечно, – Роган усмехнулся. – Если бы тебе было от меня что-то нужно.

– Да? – спросил Дрейк, чувствуя, как по спине ползет холодок. – И что бы я мог получить за такую информацию?

Ствол, упертый ему под рёбра, передвинулся повыше.

– Не зарывайся, Томми, – спокойно сказал Роган. – Люди получают номера и на искусственной вентиляции легких.

– Мне ничего не нужно, – сказал Дрейк. – Только твоя благодарность.

Роган внимательно посмотрел на него и вздохнул.

– Это всё слова, Томми, – лениво протянул он. – Слова не стоят благодарности.

Никакие слова ничего не значат, подумал Дрейк. Вы сами меня этому научили. Сами дали мне уравнение, на решение которого я потратил пятнадцать лет и множество жизней, включая свою собственную. Но теперь я знаю ответ – он заключается в самой постановке вопроса. Если доказать можно только то, что сделано, – значит, можно сделать и доказать.

– Во внутреннем кармане слева, – произнес он вслух, глядя на Рогана.

Тот кивнул. Парень слева распахнул на Дрейке куртку и, покопошившись под сердцем, вытащил квадратный кусок черного пластика. Роган повертел его в пальцах; на обратной стороне сверкнули шесть серебристых треугольников, наложенных друг на друга.

– Это что? – спросил он, рассматривая геометрически безупречный узор.

– Доказательства, – неожиданно севшим голосом сказал Дрейк.

Он едва успел сгруппироваться, когда парень слева взял его за шиворот и открыл дверь. От удара о землю из легких вышибло весь воздух. Некоторое время Дрейк лежал на влажном после дождя искусственном покрытии, разевая рот, как рыба, которую вынули из аквариума и швырнули на разделочный стол. Потом над головой послышался гул, и его обдало горячим ветром – аэромобиль опустился неподалеку. Гладкая черная дверь бесшумно поднялась, и показались длинные тонкие ноги в полупрозрачных шпильках. Придерживая руками рвущееся во все стороны платье, мотылек направилась к Дрейку, утопая каблуками в искусственном покрытии.

– Это благодарность, – прошелестела она, блеснув стразами на пушистых ресницах.

Дрейк взял у нее из рук туго набитый пластиковый пакетик. На это количество сверхчистого грэя можно было прожить пару месяцев – если, конечно, он сможет надежно залечь на дно, пока всё не уляжется.

– Уходи от него, – пробормотал он, пряча пакетик в карман. – При первой возможности.

Мотылек медленно покачала головой.

– Он всё равно не сможет тебя защитить, даже если захочет, – сказал Дрейк, с удивлением услышав собственную просительную интонацию. – Уходи.

В свете прожектора трепещущее под ветром платье было сияющим облаком, не скрывавшим ни единой косточки в хрупком, почти детском тельце.

– Не могу, – сказала она, беспомощно пожав плечами. – Он меня любит.

Мотылек повернулась и пошла к аэромобилю. Дрейк смотрел, как она вязнет на каждом шагу, до тех пор, пока от света прожекторов у него не заслезились глаза. Только тогда он осторожно вздохнул и отвернулся, чувствуя боль под ребрами.

Глава 7. Эштон

– Результаты обследования всё еще обрабатываются, – ассистентка сочувственно улыбнулась, показав ровные белые зубы. – Вас пригласят, как только аналитический отдел пришлет свое заключение. Может быть, кофе?

Рыжая макушка Мии шевельнулась у него на плече, и Эштон едва заметно покачал головой, чтобы ее не потревожить. Ассистентка вернулась за стойку и скрылась за большим плоским экраном. Она подходила к ним с одной и той же сочувственной белозубой улыбкой каждые десять минут: по регламенту Центра Сновидений персонал не должен оставлять без присмотра клиентов, которые ждут результатов первичного обследования.

Когда Эштон добрался до Центра Сновидений, Мия уже ждала его в приемной.

Она была совершенно прозрачной – настолько, что цвет ее кожи сливался со стеной, и вся она казалась просто россыпью медных веснушек и несколькими мазками рыжей с зеленым краски, небрежно положенной прямо поверх штукатурки.

Глаза у нее были закрыты: ассистентка сказала, что при сильном головокружении так легче справиться с тошнотой. Вместо обычной офисной одежды на ней была легкая пижама того же нейтрального цвета, что и стены в приемной. Одежду делали специально для Центра Сновидений из особого материала, поглощавшего весь спектр аппаратного излучения в момент Переноса.

Он подошел и сел рядом. Мия, не открывая глаз, нащупала его плечо щекой и замерла, положив руки ему на колени. Даже сквозь одежду Эштон чувствовал жар ее щеки и ладоней – но не остального тела, как будто дурацкая пижама поглощала не только аппаратное излучение, но и саму Мию, ее тепло и дыхание.

– Качает, как на крыше, – со вздохом пробормотала она, и Эштон невольно улыбнулся.

Они приехали на озеро, как только Ави исполнился год и он перестал плакать в аэрокреслах. В прогнозе был сильный ветер и дождь, но это был единственный день перед длинными выходными, когда у Эштона почти не было пациентов. На выходные они должны были поехать к его родителям, и Мия сказала, что перед этим им надо надышаться свободой и радостью. Она так и сказала – «надышаться свободой и радостью», как будто они собирались провести длинные выходные в тюрьме, и Эштон впервые по-настоящему разозлился на нее – тем сильнее, что в глубине души был с нею совершенно согласен.

Выбравшись из модного района жилых небоскребов, старенькое аэротакси нырнуло в низкие облака и поползло на северо-западную окраину мегалополиса, иногда обливаясь мелким занудным дождем. Мия держалась за аэрокресло, в котором посапывал Ави, и упорно молчала, глядя на серую хмарь за окном. Эштон, насупившись, листал бессмысленные окошки в коммуникаторе и с каждой минутой всё сильнее жалел, что вообще согласился ехать.

Когда они добрались наконец до озера, дождя уже не было. Среди рваных облаков то и дело вспыхивало солнце, освещая смятую ветром поверхность воды, похожую на жатый шелк. Зависшее высоко над водой аэротакси ощутимо раскачивалось при каждом порыве ветра. Даже из окна смотреть на всё это было холодно, но ни один из них уже не был готов отступить. Мия скинула обувь, открыла люк и, цепляясь платьем за края круглого отверстия, полезла на крышу. Эштон медленно расшнуровал ботинки и аккуратно поставил на пол, слушая, как по крыше аэромобиля стучат голые Миины пятки, и почти надеясь, что ей надоест его ждать и она спрыгнет в воду сама.

Он все-таки вылез наверх. Мия сидела на краю крыши, обняв коленки и уткнувшись в них подбородком. Ветер надувал ей платье, хлопая им, как парусом; испугавшись, что ее сейчас сдует в воду, Эштон быстро шагнул к ней, ловя непослушную ткань руками. Тогда Мия обернулась к нему – впервые с тех пор, как они вышли из дома, – и сказала:

– Как-то страшно.

Ветер бросил ей в глаза горсть ее же рыжих кудрей, и она зажмурилась, наморщив нос в беззащитной детской улыбке. Эштон опустился рядом и обнял ее, крепко прижав к себе вместе с хлопающим на ветру платьем. Она потерлась щекой о его плечо, отплевываясь от прилипших волос.

– Мы же не обязаны прыгать, – сказал Эштон. – Можем просто посидеть здесь, а потом уехать.

Он почувствовал, как Мия покачала головой у него на плече.

– Ты не понимаешь, – сказала она. – Мы должны.

– Кому? – с профессиональным занудством спросил Эштон.

– Дурак, – сказала Мия, пихнув его локтем в бок. – Себе, кому же еще.

Порыв ветра накренил аэротакси, и они крепче прижались друг к другу. Вся поверхность озера под ними была покрыта мелкими острыми волнами, как мутноватым битым стеклом.

– Раньше я ничего не боялась, – тихо сказала Мия. – А теперь…

Она слегка повернула голову, и Эштон сразу понял – верней, почувствовал, – что она смотрит сквозь крышу аэромобиля вниз, в салон, туда, где в своем эргономичном кресле по-прежнему спал Ави.

Он нащупал под платьем тонкую щиколотку и тихонько сжал. Мия вздохнула.

– Неужели теперь всё изменится?

Она выпрямилась и посмотрела на Эштона. В ее перепутанных ресницах блестело солнце, а глаза были точно такого же цвета, как беспокойное озеро под ними. Прижав ее к себе, Эштон почувствовал, как это озеро бьется ему прямо в солнечное сплетение.

– Всё будет хорошо, – сказал он, и Мия улыбнулась ему в рубашку. – Просто держись за меня, и всё.

– Ты меня не отпустишь? – спросила она, подняв на него глаза, в которых было видно и ее, и аэротакси, и озеро до самого дна.

– Никогда в жизни, – ответил он.

И они прыгнули.

– Заключение готово, – ассистентка улыбнулась ровными белыми зубами и показала на дверь у себя за спиной. – Вы можете пройти в кабинет.

…Потом они еще много раз приезжали на озеро – вдвоем или вместе с Ави. Он рано научился плавать и всё время просился прыгнуть вместе с ними, изматывая их обоих гундежом, который начинался на выходе из дома и не прекращался, пока они вытрясали песок из мокрых волос и загружались в аэротакси, чтобы ехать обратно. В конце концов Эштону пришлось пообещать, что, когда Ави исполнится пять, они прыгнут с ним вместе.

– Только не с такой высоты, – строго сказала Мия. – Иначе можно сильно удариться о воду. Аэротакси опустится пониже, и вы спрыгнете вместе с папой, хорошо?

Весь следующий год Ави ходил за ней, выясняя, что значит «пониже». В какой-то момент, потеряв терпение, Мия рявкнула, что это вдвое меньше, чем десять метров, а если она еще хоть раз услышит что-нибудь в этом духе, то они вообще никуда не поедут, пока Ави не исполнится восемнадцать и он не получит право ездить в аэротакси без родителей.

После этого вопросы прекратились. Мия всегда умела сказать последнее слово в спорах с сыном – в отличие от Эштона, который на всё соглашался, доводя ее этим до исступления. Мия считала, что Ави капризный и избалованный, но Эштон понимал, что он просто никогда не забывал ни одного обещания – ни своего, ни чужого. Поэтому, когда ему исполнилось пять и они снова приехали на озеро, Ави тщательно проследил, чтобы альтиметр в аэротакси показал точно пять метров, вылез на крышу и встал рядом с Эштоном, крепко держа его за руку.

– Вашу супругу можно поздравить, – бодро произнес розовощекий толстяк в нейтральном комбинезоне. – Она получила номер.

Эштон уставился на него, не очень понимая смысла слов. Ему даже показалось, что толстяк перешел с паназиатского на язык незнакомой национальной микрокультуры, но умный интерфейс кабинета молчал, не выдавая перевода.

Толстяк погладил себя по блестящей лысине и продолжил:

– Хорошо, что вы пришли сразу, по первым симптомам. Иногда к нам приходят, когда до Переноса остается дней пять-шесть и никаких особых альтернатив уже нет. А у вас еще четырнадцать дней, – он бросил быстрый взгляд на электронные часы-календарь над дверью кабинета. – Вернее, тринадцать с половиной.

Толстяк обращался исключительно к Эштону. С тех пор как Эштон подписал документы, необходимые для принудительного лечения в клинике реабилитации суицидальных состояний, Мия как будто стала его биологическим продолжением, лишенным права самостоятельного голоса. Эштон много раз хотел заказать аннулирующий документ, но для этого надо было снова приехать в клинику на обследование, а Мия – это он знал совершенно точно – не хотела и не могла туда возвращаться.

Теперь она сидела рядом, не издавая ни звука. Эштон повернулся к ней, ожидая провалиться в бездну ужаса между перепутанными ресницами, но глаза у нее по-прежнему были закрыты.

– Сейчас вашей супруге сделают укол стабилизатора, – сказал толстяк, прикасаясь пальцами к экрану, – и мы сможем обсудить все варианты. Но прежде всего я хочу, чтобы вы понимали: получение номера – это не приговор. Наоборот, это уникальный шанс получить ментальное и даже биологическое бессмертие.

Одна из боковых стен бесшумно разъехалась, пропустив невысокую девушку в нейтральном комбинезоне с герметичным пластиковым кейсом в руках. Подойдя к Мие, она ловким движением вскрыла кейс, вытащила медицинский пистолет и заправила в него одну из четырнадцати ампул с серебристым раствором, похожим на лак для ногтей.

– Это стабилизатор сознания, – сказала она, придерживая левой рукой затылок Мии, но обращаясь при этом к Эштону. – Он помогает снять симптоматику при получении номера. Укол действует в течение суток.

Девушка наклонила голову Мии, приподняла ей волосы и уперла медицинский пистолет в ложбинку у основания черепа.

– Колоть надо вот сюда, лучше в одно и то же время.

Она нажала на кнопку, вынула из пистолета пустую ампулу и аккуратно упаковала вместе с пистолетом обратно в кейс.

– Эффект будет почти сразу, – сказала девушка, отдавая кейс Эштону. – Никаких противопоказаний нет. Ваша жена сможет жить полноценной жизнью до самого Переноса.

– А ребенок? – вдруг спросил Эштон. – Мы ждем ребенка.

Толстяк и девушка быстро переглянулись. Толстяк доверительно наклонился к Эштону.

– Перенос, как вы понимаете, осуществляется индивидуально. Если ваша супруга использует номер, ее беременность придется прервать.

Эштон взглянул на Мию, словно боясь, что она тоже это услышит. Мия сидела с закрытыми глазами и мягко улыбалась внутрь себя.

– Это исключено, – Эштон повернулся к толстяку, чтобы не видеть эту ее улыбку. – Ребенка надо сохранить в любом случае.

– На таком небольшом сроке перенос в искусственную матку не осуществляется, – толстяк развел руками. – Слишком низкий процент выживаемости плода. Но вы можете рассмотреть и другие возможности.

– Какие? – жадно спросил Эштон.

– Вы можете передать полученный номер кому-то другому, – толстяк задумчиво пожевал губами. – Конечно, это будет означать, что ваша супруга навсегда лишится возможности попасть на Гарторикс: как вы знаете, номер можно получить только один раз в течение жизни…

– Что для этого нужно? – перебил его Эштон.

Толстяк кашлянул и впервые взглянул не на него, а на Мию, которая по-прежнему ни на что не обращала внимания.

– Ваша жена будет вынуждена отказаться от вечной жизни, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы это понимали.

Эштон посмотрел на Мию. Ее ресницы слегка подрагивали, словно там, под опущенными веками, было что-то, что она очень хотела рассмотреть. Что-то гораздо более важное, чем то, что они с толстяком обсуждали снаружи. Эштон взял ее за руку и почувствовал, что она опять пластилиновая. Он грубо смял ее пальцы в горсти, но Мия так и не открыла глаз и даже не шевельнулась.

– Если я… если мы все-таки решим, – сбивчиво пробормотал он, всё еще глядя на нее. – Что тогда надо будет…

– Только поймите правильно, – перебил его толстяк. – Далеко не каждый клиент, получив номер, понимает, что готов к Переносу. Все-таки это непростое решение, – он вздохнул. – Обычно в этих случаях мы советуем поискать человека для передачи номера в близком кругу. Престарелые родственники часто соглашаются стать вторичными получателями. Или, может, у вас есть близкие друзья с инвалидностью…

Эштон покачал головой. После того, что случилось на озере, людьми с инвалидностью в их близком кругу были именно они с Мией. Толстяк снова посмотрел на часы-календарь над входом в кабинет и неожиданно улыбнулся.

– До вашего Переноса тринадцать с половиной дней, – сказал он. – Это значит, что есть еще одна опция, которая доступна далеко не всем. Номер вашей супруги можно передать в Лотерею.

Пластилиновые пальцы Мии дернулись в его руке, и Эштон повернулся к ней. Мия открыла глаза и смотрела на толстяка – так, что тот кашлянул и уткнулся в экран.

– К сожалению, это решение надо принимать быстро, – сказал он, смахнув несколько окон. – «Калипсо Корп» регистрирует номера не позднее тридцати шести часов с момента их получения. Только так они могут гарантировать, что номер будет использован. Ну, и победитель должен выиграть номер как минимум за пять дней до Переноса, иначе это незаконно… Я вижу, ваша супруга работает в корпорации, так что вы и сами это прекрасно знаете.

– А если этот номер… никому не достанется?

Они с толстяком посмотрели друг на друга, старательно избегая встречаться глазами с Мией.

– Теоретически в таком случае номер возвращается к его первичному получателю. Но за всю историю Лотереи такого еще ни разу не было, – улыбнулся толстяк. – Жесткие временные рамки как раз и установлены, чтобы этого избежать.

– Когда мы должны принять решение? – спросил Эштон.

Пальцы Мии выскользнули из-под его ладони. Толстяк посмотрел на часы-календарь, беззвучно шевеля губами.

– Не позднее завтрашнего вечера, – сказал он наконец. – Но я бы на вашем месте постарался определиться прямо сейчас, пока ваша супруга здесь. Для безадресной передачи номера необходимо присутствие первичного получателя.

– Формально любое решение всё равно принимаю я, – пробормотал Эштон, ненавидя себя за это.

– Любое медицинское решение, – вежливо уточнил толстяк. – Решение выйти из дома или сесть в аэротакси таковым не является.

Эштон повернулся к Мие. Впервые с того момента, как им сказали предполагаемый пол их будущего ребенка, она смотрела на него совсем как раньше – глазами, распахнутыми до самого дна. Между ее перепутанными ресницами не было ничего, кроме любви и нежности – как в их самое первое утро, когда они проснулись лицом к лицу, одновременно открыли глаза и поняли, что подумали одно и то же.

«Ты ведь не поступишь так со мной, с нами. Ты ведь не позволишь этому произойти».

– Я устала, – тихо сказала Мия, обняв живот. – Давай поговорим об этом дома.

В аэротакси она скинула туфли и свернулась калачиком на сиденье, положив голову ему на колени. Эштон намотал на палец одну из ярко-зеленых прядей, упавших ей на глаза, наклонился и осторожно поцеловал в висок. Мия улыбнулась – теперь уже не внутрь себя, а ему, им обоим, – и погладила его по колену.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, чтобы не заговорить о Лотерее прямо здесь, в аэротакси, пока они еще не доехали до дома.

– Как будто ничего не случилось, – сказала Мия, повернулась и потянулась к нему губами. – Поцелуй меня.

Они едва успели отдышаться и застегнуться, когда аэротакси опустилось на парковку. Мия в последний момент разыскала под передним сиденьем свои туфли и выскочила босиком, победно подняв их над головой. В пневмолифте, умирая от смеха, они попытались поправить друг на друге пиджаки и рубашки, застегнутые не на те пуговицы, но быстро сдались и принялись целоваться, раздевая друг друга заново. Мия долго не могла найти в карманах карту-ключ; тогда Эштон развернул ее спиной к себе и прижал всем телом к двери, задирая узкую перекрученную юбку. Электронный замок тихо щелкнул, идентифицировав ключ где-то в складках мятой одежды, и они ввалились в квартиру, тяжело дыша и хватая друг друга губами.

…Они очнулись, когда небоскребы за панорамным окном в гостиной уже светились ночными огнями. Лежа на пледе, брошенном прямо на пол, Эштон обнимал Мию всем своим телом – так, словно она была его частью. В ее глазах светились неоновые блики соседнего небоскреба, как звёзды, подернутые ползущим по воде туманом.

– Так красиво, – прошептала она, глядя в сияющую ночь за окном. – Никогда не думала, что может быть так красиво.

– Угу, – пробормотал Эштон, зарываясь лицом в спутанные рыжие волосы, пахнущие ее по́том и его желанием. Мия вздохнула всем телом – и он скорее догадался, чем услышал, что она сказала.

– Хочется это помнить… всегда.

Волосы у нее на затылке вдруг стали мокрыми, и Эштон с удивлением понял, что у него текут слёзы.

Проснулся он от того, что на кухне взревела кофе-машина. Мия, пританцовывая и что-то напевая себе под нос, накладывала на тарелку дымящиеся вафли. На ней был офисный костюм, ярко-зеленые пряди задорно торчали из небрежного узла на затылке. Увидев Эштона, она улыбнулась и, поставив вафли на стол, налила ему в кружку горячий кофе.

– Ешь скорей, остынет, – сказала она.

– А ты?

– Пневмопоезд через пятнадцать минут, – Мия помотала головой, быстро споласкивая кофейник. – Я и так уже всё проспала.

Она метнулась в прихожую, порылась там и вернулась на кухню, держа в руках пластиковый кейс. Заправив в пистолет серебристую ампулу, она положила его на стол и встала к Эштону спиной, слегка приподняв непослушные волосы.

– Когда ты вернешься? – спросил он, глядя на блестящую рукоять пистолета, лежащего у края тарелки с подрумяненными вафлями.

Мия обернулась. Эштон смотрел на нее, не делая ни малейшей попытки взять пистолет в руки. Глаза у нее стали жесткими и холодными, как стена в больничной палате.

– Не знаю, – спокойно сказала она. – У меня сегодня много работы.

– Мы должны всё обсудить, – сказал он. – Решение надо принять до вечера.

– Мы уже всё обсудили, – сказала Мия и протянула руку за пистолетом.

Они схватились за него почти одновременно. Эштон накрыл ее ладонь своей; Мия дернула пистолет к себе, но он прижал ее руку к столу, и пистолет не сдвинулся ни на йоту.

– Ты серьезно? – спросила она с таким презрением в голосе, что Эштона передернуло и он медленно разжал пальцы.

Мия нащупала дулом ямку у себя на затылке, нажала на спуск и бросила пистолет с пустой ампулой на стол. Эштон попытался взять ее за руку, но она увернулась и, не глядя на него, вышла из кухни. Несколько мгновений спустя хлопнула входная дверь.

Эштон остался дома. Близким родственникам тех, кто получил номер, по уведомлению из Центра Сновидений давали несколько дополнительных выходных. В обед он попытался связаться с Мией, но бесполый цифровой голос предложил записать сообщение на автоответчик: в офисе Мия почти никогда не отвечала на личные звонки.

Смятый плед всё еще лежал на полу в гостиной. Эштон наклонился, чтобы свернуть и убрать его, но передумал и лег сверху, зарывшись лицом в мягкий ворс, чуть заметно пахнувший их телами. Он чувствовал, как минуты превращаются в часы, а часы медленно сменяют друг друга. Это была привычка, выработанная годами терапевтических сессий, – считать время по внутреннему ощущению. Когда он наконец поднялся на ноги, было без десяти восемь.

Аэромобили, выпущенные в начале века, оснащались динамическим противотоком, который усиливался при приближении к поверхности земли. Это не давало им подниматься до верхних уровней, но придавало стабильности при длительном зависании в воздухе. Именно поэтому, отправляясь на озеро, они всегда выбирали аэротакси старых годов выпуска: вылезти на крышу более новых вертких моделей было не так-то просто.

Родители Эштона подали иск компании-владельцу аэротакси и даже отсудили какую-то компенсацию. После этого в правила пользования, которые никто никогда не читает, был добавлен пункт о том, что пассажирам запрещается прыгать в воду, если транспортное средство находится ниже десяти метров над поверхностью: из-за сильного противотока прямо под днищем аэромобиля в воде образовывалась воронка с так называемой донной тягой. С крыши ее не было видно, поэтому Мия ни о чем не догадывалась и спокойно натирала ноги кремом от загара с ароматом тропической сливы.

Позже, уже в клинике, она призналась, что с тех пор любая еда пахла для нее тропической сливой. Именно поэтому она и перестала есть. Приехав домой, Эштон тщательно обнюхал и на всякий случай выкинул всю косметику, включая злополучный крем от загара – который, как выяснилось, не пах вообще ничем.

…В кармане тихо тренькнул коммуникатор, но это было всего лишь сообщение от Северо-Западной клиники Колфилд. Меньше всего на свете ему хотелось сейчас проверять счета за обследование Мии, но он всё равно ткнул «Открыть», чтобы не оставаться на дне воронки, которая с каждым часом ожидания затягивала его всё глубже.

Это был не счет. Эштон несколько раз перечитал текст на экране, прежде чем до него дошел смысл сообщения.

«В связи с получением номера и планированием Переноса г-жа Мия Дювали, идентификатор 827-1198-784, записана на процедуру прерывания беременности в Северо-Западной клинике Колфилд. Время приема: 19:30, 19.09.25».

Вместо кнопки «Подтвердить/Отменить» внизу стояла приписка: «Запись подтверждена автоматически по уведомлению из Центра Сновидений Северо-Западного округа».

Получение номера и Перенос – единственная ситуация, когда аборт был не выбором, а необходимостью.

Комната Ави была пуста. После того как Мия легла в клинику, Эштон вынес оттуда всю мебель и перекрасил стены, так что теперь это была просто коробка молочного цвета с окном, затянутым пластиковой пленкой. За три года дверь в эту комнату не открыли ни разу, но в углах всё равно лежала пушистая пыль, похожая на сизые облака из детского мультика.

Эштон вспомнил, как они с Ави считали облака, лежа на горячей от солнца крыше, пока Мия плескалась внизу. Она должна была вылезти из воды, когда они досчитают до десяти, но десятое облако долго не появлялось, и Ави попытался назначить десятым облаком девятое, утверждая, что за это время оно отрастило себе «малыша», который считается. Свесившись с крыши, Эштон увидел, что Мия покачивается на воде, раскинув руки и блаженно закрыв глаза. Она явно не хотела выходить, поэтому он повернулся к сыну и строго сказал ему, что девятое облако даже с малышом всё равно девятое.

«Девятое с половиной», – буркнул Ави и надулся, а Эштон с наслаждением откинулся назад, слушая плеск волн, в котором угадывались ленивые движения Мии.

…Их затянуло в воронку, как только они с Ави оказались в воде. Эштон даже не успел понять, что произошло, он только почувствовал, как что-то мощное и огромное душит его и выкручивает руки, пытаясь отнять у него ребенка. Лицо сына промелькнуло перед ним и исчезло в мутном водяном вихре; Эштон ударился обо что-то и отчаянно замолотил ногами, не понимая, куда плыть. Всё его тело отчаянно хотело туда, где был воздух и Мия; он не помнил, в какой момент разжал пальцы. Мутная пленка перед глазами лопнула, острый холодный воздух обжег легкие, и он закричал.

Ты меня не отпустишь? Никогда в жизни.

…Окно детской выходило на тихую сторону. Тишина заполняла комнату, как неподвижная вода, поднявшаяся до самого потолка. Эштон почувствовал, что задыхается, и подошел к окну. Сквозь мутную пластиковую пленку что-то неясно светилось. Разорвав ее руками, Эштон увидел прямо перед собой парковочный прожектор, установленный на крыше соседнего здания.

Я хотел вернуться к тебе, подумал он. Я не смог вытащить его, но я знал, что должен вернуться к тебе. Никто никогда не спрашивал, чего мне это стоило, даже ты. Я всегда любил только тебя – и вот ты есть, ты жива и даже почти что счастлива, но – а я-то? А как же я?

Глава 8. Дрейк

Оставаться в мотеле было уже нельзя, но он всё равно вернулся. Рёбра еще болели, так что двигаться приходилось медленно и осторожно. Если Роган проглотил наживку, – а в этом Дрейк не сомневался, – на ближайшие пару недель надо исчезнуть с лица земли.

Поднявшись по ржавой пожарной лестнице, Дрейк взялся за решетку на окне и с усилием потянул на себя. Справа под ребрами стрельнуло: решетка выскочила из пазов вместе с рамой и оказалась неожиданно тяжелой. Чертыхнувшись, Дрейк опустил ее на пол и прислонился спиной к стене, восстанавливая дыхание сквозь тупую боль в правом боку. При активации карты-ключа электронный замок на двери отправлял автоматическое сообщение в логи мотеля. Не то чтобы Дрейк верил, что логи кто-нибудь проверяет, но ребята Рогана были довольно-таки дотошными, и он не хотел облегчать им работу.

Внутреннее чувство времени – один из базовых навыков, которые будущие сотрудники Департамента получали еще в Академии. На Восточном побережье Дрейк чувствовал время гораздо лучше – может, потому, что здесь, в отличие от тихого сытого Запада, каждая минута имела значение. Сейчас без пятнадцати два; если всё идет по плану, то Роган минут сорок как побывал в тату-салоне и наверняка нашел Трин. Была ли она достаточно упрямой, чтобы продержаться хотя бы полчаса?

Немного подумав, Дрейк всё же решил не рисковать. Роган был крепко разозлен, когда они расстались; вряд ли он будет вести свою обычную неторопливую игру. Скорее всего, он уже сделал то, что от него ожидалось, – и понял, что совершил непоправимую ошибку. Это значит, что у Дрейка вряд ли больше десяти минут.

Он подтянулся на руках и кувырнулся вперед, в темноту комнаты, чуть не откусив себе от боли язык. С трудом поднявшись, вытащил из-под кровати рюкзак, достал лазерный пистолет, сунул его в карман и рывком отодвинул кровать от стены.

За решеткой вентиляции лежал его коммуникатор. Дрейк так и не решился выбросить его из окна пневмопоезда, пока ехал на восток, хотя Ванхортон у него в голове разочарованно вздыхал и цокал языком на каждой станции. У Дрейка хватило ума не брать коммуникатор на встречу с Роганом, но оставлять его в мотеле было нельзя: там были идентификаторы и звонки, о которых не должны знать на Восточном побережье. Дрейк усмехнулся, представив лицо Рогана, перебирающего сообщения о поломке робота-газонокосильщика и счета за косметический ремонт фасада.

Сдув пыль с экрана, Дрейк хотел было сунуть коммуникатор в рюкзак, но тут вдруг сработала визуальная идентификация, и экран засветился.

Дрейк упал на пол, накрыв коммуникатор ладонью. Из-за грохота эстакады невозможно было понять, изменилось ли что-то за пределами комнаты. Был ли там кто-то, кто мог заметить призрачный огонек, метнувшийся в темном окне?

На всякий случай Дрейк решил, что был. Приглушив подсветку экрана и осторожно раздвинув пальцы, он увидел непрочитанное сообщение из Центра Сновидений Юго-Западного округа: «Получен 1 (один) мыслеобраз Элизабет Барри. Для просмотра мыслеобраза вам следует явиться…»

Дрейк замер, глядя на многоточие, которым всё обрывалось. Он не мог позволить себе думать об этом. Эти мысли были непозволительной роскошью, отнимавшей то немногое, что у него пока еще оставалось, – время. Смахнув с экрана непрочитанное сообщение, он сунул коммуникатор в рюкзак и поднялся на ноги. Выйти можно было и через дверь – при условии, что снаружи никого нет.

Взявшись за ручку, он тут же почувствовал чье-то присутствие на галерее, но выхода не было: надо было как можно скорее убираться отсюда. Дрейк вытащил из кармана пистолет и рывком распахнул дверь.

Снаружи стоял Конни. Парня трясло; губы у него были совершенно белые и дергались так, словно он безуспешно пытался ухватить ими что-то большое и колючее.

– Они… они… – прошептал Конни.

Вся одежда его была забрызгана бурым, рукав куртки оторван, на виске под грязными белесыми волосами виднелись потеки крови. Дрейк схватил его за шиворот и потащил к пожарной лестнице, чувствуя, как сердце мучительно проваливается в желудок.

От Рогана и его ребят почти невозможно сбежать. Это значит, что Конни отпустили – чтобы проследить, куда он пойдет. Вернее, чтобы убедиться, что он побежал не к кому-то из транспортных картелей, а именно к Томми Вальтеру. Это был единственный способ проверить, правду ли сказала Трин.

Судя по ужасу в глазах Конни, то, что сделали с ней ребята Рогана, чтобы заставить ее говорить, было уже непоправимо. Именно на это Дрейк и рассчитывал: изуродованный труп посредницы лучше любых слов докажет картелям, что Роган начал войну против них. Но Роган и сам догадался, что вляпался, как только Трин произнесла: «Томми Вальтер». И теперь единственный шанс Рогана – сделать так, чтобы никто никогда не нашел участников сегодняшнего ночного веселья.

Над парковкой маячило уже с десяток черных матовых аэромобилей. Если бы не коммуникатор, подумал Дрейк, им достался бы только Конни. Главное – выбраться отсюда живым. Тогда шансов на то, что Роган найдет его раньше, чем картели доберутся до самого Рогана, будет поменьше: все-таки Роган более заметная фигура, чем Томми Вальтер.

Дрейк толкнул Конни к лестнице и показал пистолетом наверх. Эта часть здания особо не освещалась, так что у них будет секунд пять, чтобы влезть на крышу. Дальше надо пробежать почти двести метров по совершенно плоской кровле, утыканной противотуманными прожекторами, чтобы добраться до технического лифта, ведущего на верхний уровень эстакады. Но об этом Дрейк старался пока не думать.

За грохотом эстакады ничего не было слышно, но Дрейк был почти уверен, что ребята Рогана сначала проверят номер. Хорошо бы они задержались – хотя бы на пару минут.

Он повернулся к Конни и увидел выпученные глаза и трясущиеся губы.

– …не сказала… ты здесь… – сквозь шум эстакады с трудом можно было разобрать слова.

Конечно, Трин не сказала им, что я живу у тебя в мотеле, подумал Дрейк. Иначе Роган занялся бы в первую очередь тобой, а не ею. Кто же знал, что ты, как последний придурок, попрешься сюда, вместо того чтобы попытаться найти кого-нибудь из картеля, с которым она работала.

– На чем ты приехал? – прокричал Дрейк ему прямо в ухо.

Конни удивленно взглянул на него и махнул рукой туда, где к задней стене мотеля примыкал глухой двор, окруженный колючей проволокой и заваленный бытовыми отходами. Дрейк подполз к краю крыши и осторожно приподнял голову. Внизу, между двумя помойными цистернами, стоял старый раздолбанный гироскутер с внешней батареей.

Это был джекпот. Даже если припарковаться именно здесь было единственным, на что за всю свою жизнь у Конни хватило ума, он уже прожил эту жизнь не напрасно.

Вытащив пистолет, Дрейк тщательно прицелился. Бо́льшую часть батареи, в которую надо было попасть, закрывал защитный корпус. Обе цистерны были запечатаны – это значит, отходы внутри уже переработаны в легковоспламеняющийся промышленный газ.

– Когда я скажу, беги, – крикнул он, не отрывая глаз от прицела и надеясь, что Конни его услышал. Потом, глубоко вздохнув, задержал дыхание и на медленном плавном выдохе, как учили еще в Академии, нажал на спуск.

От взрыва здание мотеля тряхнуло так, словно кто-то его приподнял и сразу же уронил на землю. Столб сизого пламени из разорванных цистерн взметнулся над крышей, которую тут же скрыли клубы черного дыма от горящего мусора во дворе.

– Беги! – что есть силы заорал Дрейк, вскочил и бросился к дальнему концу здания, туда, где оно упиралось в стеклопластиковую шахту технического лифта.

Въехав в этот мотель, Дрейк тщательно изучил все входы и выходы и решил, что лифт не представляет особой угрозы: попасть из кабины на крышу и обратно, не привлекая внимания, было практически невозможно. По той же причине он никогда всерьез не рассматривал лифт как возможный путь отступления.

Но сейчас думать об этом было поздно. Дрейк несколько раз подряд выстрелил в короб электронного замка, рукояткой пистолета сшиб оплавленный стеклопластик и сунул руку внутрь, нащупывая нужный провод. Через пару мгновений створки дернулись и разошлись, образовав щель сантиметров в пять. Дрейк схватил одну створку и что есть силы потянул на себя, в другую вцепился задыхающийся Конни.

В несколько рывков они смогли раздвинуть створки достаточно, чтобы протиснуться внутрь. Им опять повезло: лифт стоял внизу, крыша кабины была всего в паре метров под ними. Дрейк спрыгнул на нее, зашипев от боли под ребрами; следом неловко свалился Конни. Вскрыв потолочный люк и свесившись вниз, Дрейк нажал на кнопку и распластался по крыше лифта, жестом велев Конни сделать то же самое. Кабина вздрогнула, осветилась и медленно поползла вверх.

Пламя, охватившее дальний торец мотеля, было видно даже сквозь мутный стеклопластик шахты. Дрейк надеялся, что это отвлечет ребят Рогана от лифта, светящегося, как мишень в детском тире, но, как только они поднялись над клубами черного дыма, раздался первый выстрел.

Стреляли по кабине. Дрейк мельком взглянул на трещины, брызнувшие по стеклопластику. До верхнего уровня эстакады оставалось еще метров тридцать, когда часть кабины оторвалась и со скрежетом ухнула вниз. Крыша подпрыгнула, но удержалась на тросах и некоторое время еще ползла вверх, всё больше перекашиваясь под тяжестью Конни, который съезжал к краю, отчаянно цепляясь руками и ногами за выступы. Остатки кабины проскребли по стене шахты, зарываясь острыми железками в стеклопластик, и застряли, остановив крышу между седьмым и восьмым уровнем.

Оглядев стены шахты, Дрейк выбрал трещину побольше и выпустил из пистолета все оставшиеся заряды. Выбив ногами крупные осколки, он расчистил отверстие и высунулся наружу.

Грохот эстакады оглушил его. Полукруглый металлический борт седьмого уровня плавно изгибался внизу, примерно в метре от искореженной стенки шахты. Вдоль него неслись аэромобили, сливаясь в один бесконечный сверкающий поток.

Прыгать на борт седьмого уровня нужно было прямо с крыши лифта: обожженная выстрелами стенка шахты крошилась под ногой, как простое стекло. Дрейк посмотрел через плечо назад. Конни лежал, вцепившись руками в тросы. Губы у него шевелились – то ли он пытался что-то сказать, то ли молился.

Если бы в пистолете оставался хоть один заряд, Дрейк пристрелил бы его прямо сейчас, разом избавившись и от балласта в виде неуклюжего перепуганного парня, и от свидетеля. Но зарядов больше не было, а оставлять здесь живого говорящего Конни было бы верхом легкомыслия. Дрейк прицелился ему в голову и кивнул на отверстие в стенке шахты.

Конни осторожно подполз поближе и вскарабкался на ноги, цепляясь за стенку шахты. Чуть выше его головы появилась еще одна трещина, стрельнула по стенке вверх, и Дрейк почувствовал, как крыша лифта слегка завибрировала под подошвами. Времени больше не было.

Сунув бесполезный пистолет в карман, Дрейк уперся ногами покрепче, одной рукой схватил Конни за шиворот, другой – за ремень штанов и что есть силы толкнул парня вперед. Конни мешком приземлился на покатый металлический борт и начал сползать вниз.

Дрейк оттолкнулся и выбросил тело наружу, упал на борт, зацепился рукой за высокий край и едва успел поймать Конни за воротник.

Задохнувшись от боли в ребрах, он потащил безвольное тело на себя. Конни засучил ногами по скользкой поверхности и понемногу забрался наверх, на относительно ровную часть. Дрейк отпустил его и, перевернувшись на бок, попробовал восстановить дыхание.

От грохота эстакады лопалась голова. Здесь, на одном из бортов, меж которыми сквозь воздух один за другим неслись аэромобили, похожие на гладкие сверкающие пули, этот грохот был почти осязаем – настолько, что мешал дышать, как толстое одеяло, прижатое к носу и рту.

Высоко в ночном небе причудливо пересекались еще три уровня – восьмой, девятый и десятый.

Приподнявшись, Дрейк с трудом перегнулся через край борта, чтобы посмотреть вниз.

В этом месте эстакады шестой уровень шел перпендикулярно седьмому, а вот пятый ложился почти вдоль, так что Дрейк видел сразу два потока аэромобилей, один под другим, несущихся в разные стороны.

На верхних уровнях трафик был не такой оживленный, поэтому Дрейк и рассчитывал добраться на лифте до десятого: сквозь него можно было относительно безопасно спрыгнуть на крышу грузового транспорта на девятом или даже восьмом уровне и уехать в неизвестном направлении. На средних уровнях потоки аэромобилей были гораздо плотнее, что делало сквозной прыжок неотличимым от самоубийства.

Дрейк повертел головой, ища соседние лифты, на которых можно было бы подняться повыше, и бессильно выматерился: далеко впереди из освещенной кабины технического лифта выбежали шестеро с лазерными пушками. У одного была рация; Дрейк прикинул, сколько времени займет у Рогана подняться сюда на аэромобиле, и понял, что путь к лифтам отрезан.

К несчастью, Конни тоже это понял. Вскочив на ноги, он бросился бежать вдоль борта, скользя и нелепо размахивая руками.

– Стой! – заорал Дрейк, не услышав собственного голоса.

Он рванул следом за Конни по самому краю борта, глядя сквозь огни аэромобилей вниз, на встречный поток пятого уровня. Впереди метрах в пятидесяти пятый уровень делал крутой вираж и уходил направо; решение надо было принимать прямо сейчас.

Дрейк часто думал об этом прыжке – с тех пор как понял, что грэй-зависим. По ночам в мотеле он представлял, как выходит из лифта на десятом уровне эстакады, смотрит вниз – и делает шаг в мерцающую паутину. Вряд ли он долетел бы до земли. Скорее всего, на четвертом-пятом уровне его бы размазало о гладкий корпус тяжелого аэрогруза, как случайное насекомое, – и всё бы закончилось: стыд за свою слабость, чувство вины перед Лиз, горечь от невозможности побыть с нею достаточно долго, чтобы она перестала, наконец, шарить во сне рукой по кровати, словно проверяя, точно ли там есть кто-то еще. И, конечно, страх, который гнал его на следующее задание, в пневмопоезд, идущий на восток, в пропахшую чужим по́том комнату в дешевом мотеле, в клубы, набитые полуголым мясом любого пола, под прищуренный взгляд Рогана и таких, как он, к легкому серебристому порошку, – этот страх бы тоже закончился.

Томми Вальтер ничего не боялся, потому что почти всегда был под грэем. Он легко истратил бы любую жизнь – но жизнь Дрейка была вне его власти, потому что она принадлежала Лиз. Пока Лиз ждала Дрейка на Западном побережье, он всегда возвращался к ней, как стрелка компаса к магнитному полюсу.

Но теперь Лиз больше не было, а у Дрейка не осталось сил сопротивляться. Томми Вальтер захватил его целиком. Как только из-за поворота во встречном потоке пятого уровня показалась широкая крыша аэрогруза, Дрейк в несколько прыжков догнал Конни, крепко обхватил его руками и нырнул с борта вниз.

Невидимки, с которыми Дрейк разговаривал в тату-салоне, выполнили свое обещание и вышли на него через несколько дней. Конни, очень кстати оставшийся в живых, рассказал им, как ребята Рогана вырезали на обнаженном теле Трин шесть наложенных друг на друга треугольников, вставив в ее же собственный аппарат вместо иголок алмазные свёрла. Всё это Конни видел через щель в дверном косяке из соседней комнаты, где его самого держали «на сладкое». Когда вопли Трин стали до того громкими, что заглушали всё, Конни выломал решетку в стене и уполз через шахту вентиляции.

Тату-салон сгорел в ту же ночь. Тела Трин так и не нашли, но вместе с пожаром в мотеле это оказалось веским аргументом в пользу Дрейка и Конни. Посовещавшись, представители нескольких конкурирующих транспортных картелей пришли к выводу, что Роган развязал войну, чтобы отжать у них рынок.

Первый из его клубов взорвался через неделю. Трехэтажный танцпол с ошметками обгоревших тел разметало по шести кварталам, но ни одна окрестная дронокамера не зафиксировала ничего подозрительного – ни до, ни после. Полиция округа разводила руками, страховая компания списала взрыв на ошибки в технической эксплуатации здания.

Роган ответил – больше ему ничего не оставалось. С десяток аэрогрузов, принадлежавших неким транспортным компаниям, сгорели вместе со всем содержимым прямо на эстакаде, а один добрался до склада и взорвался внутри, уничтожив всё, что там было, включая несколько тонн товара, зарегистрированного как «стеклянное конфетти». Горький дым еще долго стоял над пожарищем, привлекая торчков из дальних жилых районов.

Через несколько дней в разных концах округа вспыхнули еще два клуба Рогана. Оба здания превратились в пепел за десять минут; ходили слухи о применении запрещенного вещества, вызывающего взрывное горение. Кто-то слил в медиа информацию о связи Рогана с террористической группой, синтезировавшей это вещество несколько лет назад в подпольной лаборатории, и страховые компании немедленно подали в суд, обвинив Рогана в поджоге с целью получения компенсации.

Восточное побережье пылало – и ни полиция, ни Департамент не могли это прекратить. От масштабов происходящего у Дрейка захватывало дух. Он был зачинщиком операции, размах которой не снился даже объединенному Департаменту защиты сознания шести континентов.

Агентурная сеть объединившихся транспортных картелей оказалась такого размера и плотности, что Дрейку иногда казалось, будто на картели работает всё взрослое население Восточного побережья, от Каррары до Сибулайта. Закрытые данные из полиции и Департамента Восточного округа были всего лишь песчинкой в море информации, которая ежедневно поступала к подпольным аналитикам. Вспоминая свое первое задание, Дрейк понимал, что выжить ему тогда удалось по чистой случайности. Он был такой мелкой сошкой, что попросту провалился между лопастями гигантской мясорубки, которая сейчас перемалывала в труху непобедимую империю Рогана. Знал ли Ванхортон, в какое пекло он посылает своих сотрудников? И знал ли об этом вообще кто-нибудь в Департаменте?

Сразу после убийства Трин Роган исчез с радаров. Надо отдать ему должное: мотыльки исчезли вместе с ним. Дрейк выторговал себе право быть среди тех, кто должен взять Рогана живым, когда его найдут, но с каждым днем всё меньше верил в то, что это случится. На месте Рогана он уже давно бы покончил с собой.

Сообщение пришло под утро. С рассветом два десятка бойцов собрались на пустыре кладбища токсичных отходов на окраине Восточного округа. Сквозь низкие облака едва пробивались бледные лучи сероватого солнца; висящая в воздухе свинцовая пыль оседала на волосах и ресницах, делая всех равномерно седыми.

Небольшая площадка между тремя огромными стальными цистернами была оцеплена. Автоматическая переработка токсичных отходов проходила в несколько циклов и начиналась в герметичных контейнерах глубоко под землей; в наземные цистерны попадало очищенное сырье, которое шло на вторичное производство.

– Там под землей должно быть три контейнера, – Конни дернул плечом и подхватил сползающий ремень лазерного автомата. – Но по эхолокатору их там четыре.

Дрейк кивнул, глядя, как в центре площадки устанавливают армейский аппарат для моментального бурения. От картелей нельзя было спрятаться даже под землей.

– Сейчас будут вскрывать, – сказал Конни и посмотрел себе под ноги. – Они хотят, чтобы ты вошел туда первым.

Дрейк снова кивнул. Роган был не из тех, кто уходит с вечеринки, не попытавшись прихватить с собой как можно больше народу. Даже если внутри лишнего контейнера уже только труп, это не значит, что, когда его вскроют, трупов не станет больше.

Раздался негромкий хлопок, и над буровым аппаратом взметнулось плотное облачко серой пыли. Один из бойцов махнул Дрейку рукой, одновременно придерживая висящий на плече автомат так, чтобы держать его на прицеле.

Дрейк подошел к аккуратному круглому отверстию в земле. Боец застегнул на нем ремни автоматической лебедки и сунул в руку пульт.

– Захочешь наверх – нажми, – сказал он. – У тебя будет где-то секунда.

– Сколько там человек? – спросил Дрейк, заглядывая в темноту.

– Живой – один, – боец забрал у него пистолет и пристегнул к поясу 3D-камеру. – Давай, пошел.

– Без оружия?

Боец широко улыбнулся.

– Ты – наши глаза и уши, – сказал он. – Оружие тебе ни к чему.

Узкая шахта с неровными стенками уходила вертикально вниз. Внутри было темно, пахло влажной цементной пылью. Дрейк бросил пару светоэлементов, приготовившись отсчитывать секунды до их падения, но глухой стук раздался почти сразу: металлический пол контейнера находился метрах в трех под ним. Оттолкнувшись ногами от стенки шахты, Дрейк спрыгнул вниз.

– Это ты, Томми?

Голос за спиной заставил Дрейка обернуться так резко, что он едва не потерял равновесие.

Возле дальней стены контейнера, на оплетенном проводами возвышении, лежала массивная пластиковая капсула нейтрального цвета. Рядом с ней, привалившись спиной к серой металлической стене и уронив на колени руку с бесшумным лазерным пистолетом, сидела Йенна. Другая рука была поднята над головой: тонкое запястье обхватывал сплошной браслет наручника, пристегнутого к стальной скобе контейнера.

– Я ждала тебя, – Йенна слабо улыбнулась ему, звякнув наручником. – Но боялась, что ты не успеешь. Мне даже пришлось…

Она шевельнула пистолетом, и Дрейк проследил за ее взглядом. В углу контейнера лежала охапка полупрозрачных лепестков, из которых торчали тонкие бледные конечности.

– Где он? – собственный голос показался Дрейку настолько чужим, что он даже обернулся, ожидая увидеть того, кто говорил.

– Здесь, – Йенна пожала плечами. – Или очень далеко отсюда. Зависит от того, что тебе нужно.

Дрейк недоверчиво посмотрел на капсулу.

– Можешь открыть, – мягко сказала Йенна. – И выбрать.

Взявшись за гладкие ручки – они оказались неожиданно теплыми, – Дрейк с усилием поднял крышку капсулы. Внутри в синеватом неоновом свете лежал Роган.

Острые скулы, покрытые серебристой щетиной, слегка блестели. Видеть Рогана вблизи с плотно закрытыми глазами было так непривычно, что Дрейк не удержался и прикоснулся к мертвому лицу, ожидая, что прищуренный глаз откроется и испепелит его на месте. Но кожа Рогана была прохладной и шершавой, как стенка контейнера, на висках и на лбу – круглые датчики; на правой руке такой же сплошной браслет, как у Йенны. Дрейк перевернул руку Рогана запястьем вверх. На внутренней стороне браслета был еще один микроскопический датчик.

– Это пульсометр, – сказала Йенна. – Остановка его пульса запечатала контейнер сразу после Переноса.

Дрейк отпустил Рогана и повернулся к ней. Йенна сжалась в комок, звякнув браслетом об стену.

– Не трогай! – быстро сказала она. – Мой пульсометр связан с системой самоуничтожения контейнера.

– Вы все должны были тут задохнуться, – медленно произнес Дрейк, чувствуя, как волосы у него на руках встают дыбом: Роган сделал из Йенны «кнопку смертника», чтобы не оставить картелям даже своего трупа.

– Это случилось бы гораздо быстрее, – Йенна кивнула, – но я хотела дать тебе время.

– Откуда ты знала, что я приду?

Йенна пожала плечами.

– Я всегда в тебя верила, – сказала она. – В отличие от Рогана. Я говорила ему, что ты слишком опасен для всяких игр. Еще до того, как он купил у тебя номер.

– Он его использовал? – спокойно спросил Дрейк.

Йенна улыбнулась так, словно он только что перевел ей тройные чаевые.

– Так вот почему ты всё это затеял, – произнесла она, глядя на него с восхищением. – У тебя кто-то на Гарториксе?

Дрейк шагнул к Йенне, но ее пистолет уже смотрел ему между глаз. Дрейк замер и слегка развел руки в стороны.

– Откуда у Рогана капсула Переноса? – спросил он, следя за пальцем, лежащим на спуске. – Центр Сновидений засекретил технологию их производства еще в самом начале.

– Разве в такой ситуации не я должна задавать вопросы? – удивилась Йенна.

– Ты в наручниках, – Дрейк медленно и осторожно пожал плечами. – Те, кто в наручниках, обычно отвечают, а не спрашивают.

Она рассмеялась, сверкнув блестящими острыми зубами.

– Все, кто покупает номера, получают капсулу. На всякий случай.

– «Все»? – Дрейк поднял брови.

– Не разочаровывай меня, Томми, – Йенна нахмурилась. – Ты что, понятия не имеешь, во что ввязался?

Дрейк вздрогнул от обжигающего холода, пробежавшего по спине. Рогану было наплевать на свой труп. Он хотел уничтожить единственную улику, которая могла навести на след его заказчиков.

– У него была только одна капсула?

– К сожалению, – улыбнулась Йенна. – Никому из мотыльков Перенос не светил.

– А тебе?

Она посмотрела на него долгим нежным взглядом, и Дрейк увидел собственное растерянное лицо, отразившееся в ее распахнутых глянцевых глазах.

– Я тоже была мотыльком, – сказала она. – В свое время.

У Дрейка пересохло во рту. Аккуратное круглое отверстие, пробуренное в крышке контейнера, было справа от него, примерно метрах в полутора. Он прикинул, можно ли преодолеть это расстояние одним прыжком, не попав под выстрел. Йенна хотела дождаться его. Она верила, что он придет сюда, и хотела дать ему время.

– Почему он повесил второй пульсометр на тебя? – спросил Дрейк, незаметно перенося вес на левую толчковую ногу.

Йенна улыбнулась – как всегда улыбалась из-за барной стойки, добродушно и немного мимо, словно ее улыбка была предназначена кому-то другому.

– Потому что я его любила.

Она приставила пистолет к виску и быстрым уверенным движением нажала на спуск.

Дрейк вдавил кнопку на пульте лебедки на долю секунды позже. Пространство вокруг него с оглушительным треском вывернулось наизнанку, и он перестал видеть и слышать.

Мощный взрыв сделал из вскрытого контейнера вулкан. Ударная волна разворотила отверстие, вышвырнув наверх ошметки тел и обугленные куски пластика, но экстренный подъемный механизм лебедки сработал, выдернув Дрейка из пекла за мгновение до того, как всё содержимое контейнера превратилось в раскаленную багровую массу.

Очнувшись, он увидел хлопья черного пепла, плавающие в сером воздухе. Сквозь гул в голове прорывались голоса; Дрейк не сразу понял, что они спрашивали.

– …видел… Рогана… – смог разобрать он и кивнул, зажмурившись от резкой боли в затылке.

Чьи-то руки отцепили от него оплавленную 3D-камеру и расстегнули ремни лебедки, сдавившие рёбра. Тошнотворный запах гари и паленого мяса ворвался в легкие, и Дрейк понял, что всё это время у него не получалось даже толком вдохнуть.

Ему помогли сесть, прислонив спиной к одной из цистерн. Перед глазами качались грязные белесые пряди. Дрейк пару раз моргнул, чтобы они исчезли, но их стало только больше: Конни присел перед ним на корточки, неловко растопырив колени, и протянул ему что-то на ладони.

Это был запылившийся черный коммуникатор с треснутым экраном, на котором едва мерцало непрочитанное сообщение, рассыпающееся на битые пиксели. «Получено 6 (шесть) мыслеобразов Элизабет Барри. Для просмотра мыслеобразов вам следует явиться…»

– …нашел под цистерной… – голос Конни доносился до него сквозь оглушительный звон в ушах. – Это твое?

Дрейк уставился на буквы, из которых складывалось женское имя, отдававшее южным солнцем, лавандой и морской солью.

– Нет, – просипел он с натугой, чтобы перекрыть звон в ушах. – Это чужое.

Глава 9. Мия

Волосы опять лезли в глаза, и Мия сердито сдула их с лица. Она хотела записаться на стрижку за неделю до того, как во время совещания по ближайшему финалу у нее закружилась голова и Наранья из отдела рекламы громко сказала, что это, конечно, из-за беременности и не стоит волноваться.

Теперь стричься было как-то бессмысленно. Мия пригладила зеленые пряди, мельком представив их за стеклом в криохранилище, и твердо решила ничего не трогать.

Краем глаза она увидела, как мимо ее кабинета в который раз тенью прошмыгнул парень из нарративного отдела – кажется, его звали Шон. Нарративщики сидели на нижнем уровне Амальгамы и жаловались, что пневмопоезд ходит прямо у них по головам, хотя их разделяло двадцать восемь этажей и самая современная звукоизоляция. Им было запрещено появляться на верхних уровнях, где располагались отделы, занимавшиеся стратегическими расчетами, но они всегда находили предлог, чтобы пробежать по коридору, прислушиваясь к происходящему в прозрачных кабинетах и переговорках, – тем более теперь, когда в отделе политкоррекции были такие изменения.

С того самого совещания, после которого она отправилась в клинику Колфилд, а потом в Центр Сновидений, Мия то и дело ловила на себе взгляды коллег. Она и сама бы дорого дала за кандидата с таким сочетанием жизненных обстоятельств: погибший ребенок, попытка самоубийства и лишение прав на медицинские решения, новая беременность… Мия машинально прикинула в уме коэффициент состязательности; для белой гетеросексуальной женщины в такой ситуации он выходил неприлично высоким – таким, что тянул на финал месяца. Если бы она была кандидатом, весь отдел носил бы ее на руках.

Сейчас коллеги наблюдали за ней с затаенной завистью. О профессиональной конкуренции в «Кэл-Корпе» ходили легенды. Любого сотрудника, даже на самой высокой должности, могли уволить в любой момент и за любой промах – кроме тех, кто получал номера.

Поправку об их обязательном трудоустройстве приняли двенадцать лет назад под давлением Планетарной Ассоциации Психотерапевтов; отец Эштона входил в рабочую группу, занимавшуюся конкретными формулировками. Номер объявлялся одной из главных социально-психологических ценностей, но его получение было сильнейшим стрессом. Чтобы не допустить суицидального поведения пациентов во время подготовки к Переносу, их надо было занять делом. После получения номера ни один работодатель не имел права не только уволить сотрудника, но даже сократить объем его служебных обязанностей. Для работника «Кэл-Корпа» две недели до Переноса были поистине райским временем: можно было принимать любые решения, не боясь оказаться на улице. Этим, конечно, пользовался топ-менеджмент корпорации: если сотрудника нельзя уволить, из него надлежало выжать весь креатив, на который тот был способен.

Мия вздохнула и потерла переносицу: перед ней на прозрачном экране светился каталог на тридцать с лишним голографических анкет, и все надо было отсмотреть и обсчитать сегодня до вечера.

Шлем виртуальной реальности лежал тут же на столе, но Мия коснулась экрана, чтобы затемнить стены: она любила отсматривать голограммы в полном размере, выводя их в центр своего кабинета. К тому же это была совершенно легальная возможность хотя бы на время перестать быть экзотическим экспонатом, выставленным на всеобщее обозрение в прозрачной витрине.

Взяв в руки планшет и крутанувшись в кресле, она оказалась лицом к лицу с толстым красноволосым азиатом. Его рыхлое тело свисало с высокой студийной табуретки, как оплавленный зефир. Азиат быстро зашевелил губами, и Мия поняла, что забыла надеть наушники. Утренний укол стабилизатора снимал головокружение, но оставлял легкое ощущение нереальности происходящего, словно картинку перед глазами отмыли до блеска и выкрутили цвета на максимум. Даже сенсорные линзы с эффектом живого хрусталика не давали такой резкости. От красоты окружающего мира у Мии захватывало дыхание, так что она забывала о самых простых вещах.

Не отрываясь от блестящих жирных губ азиата, Мия нащупала наушники на столе у себя за спиной. Голос у азиата оказался менее красочным, чем внешность. Это было не очень хорошо: исследования показывали, что 32.8 % мужской аудитории слушали, а не смотрели финалы, параллельно занимаясь домашними делами. Мия сделала пометку в планшете.

– …для меня стал развод, – промямлил у нее в голове азиат. – Я набрал шестьдесят четыре килограмма, потому что перестал выходить из квартиры… потому что… жена теперь живет с нашей соседкой, и… я боюсь…

Губы у него задрожали. Азиат легко плакал – это было хорошо: 74.9 % женской и внегендерной аудитории смотрели финалы ради сильных эмоций. Мия сделала соответствующую пометку.

– …боюсь встретить их в лифте… – наконец выдавил из себя азиат и зарыдал в голос.

Следующие пятнадцать минут были наполнены всхлипами, откашливанием и сморканием. Мия нахмурилась и удалила предыдущую пометку: азиат плакал не легко, а постановочно и, вероятно, врал про причину своего ожирения.

Мия промотала запись вперед. В своей анкете каждый кандидат должен был ответить на вопрос, который неизбежно прозвучит на Арене: «Почему вы хотите на Гарторикс?». По статистике, 68.6 % кандидатов с разводом в анамнезе хотели начать новую жизнь там, где ничто не будет напоминать им о прошлых ошибках. Это был честный, но скучный ответ, который радикально снижал коэффициент состязательности: активное ядро аудитории Лотереи было насмотренным и всегда голосовало за оригинальность.

– …потому что… я хочу… – азиат вдруг подобрался на табуретке и посмотрел на Мию в упор. В заплывших глазах мелькнуло нечто, от чего Мия сразу покрылась холодным потом.

С усилием шевеля сведенными челюстями, азиат произнес дрожащим от ненависти голосом:

– Я. Хочу. Новое. Тело.

У бодинегативных кандидатов, выбиравших вес в качестве основной состязательной стратегии, это был один из самых частых ответов. Но градус ненависти, которую испытывал к себе этот человек, поразил Мию. Конечно, он врал. Ему было наплевать на бывшую жену, соседку и всех людей вместе взятых. Он просто не мог больше находиться внутри своей собственной кожи.

Это было знакомое чувство. В клинике Мия расцарапала себе ноги и руки, пытаясь выбраться из себя, – потому что всё, чем она была изнутри и снаружи, каждая мелочь напоминала ей даже не про сына, которого она потеряла, а про то, как она сказала: «Аэротакси опустится пониже», – и все согласились.

На столе мелодично тренькнул интерком, и Мия отвернулась от азиата вместе с креслом. Это был Колин из отдела регистрации номеров. Он просил ее быть на звонке по утилизации.

Поступающие в «Кэл-Корп» номера жестко квотировались. Передавая полученный номер в Лотерею, человек отказывался от Переноса навсегда. В договоре, который он подписывал еще в Центре Сновидений, на всякий случай был пункт о том, что «Кэл-Корп» гарантирует возврат номера, если он не будет использован в финале, но вся тщательно выстроенная система квот, состязательности и дедлайнов была направлена на то, чтобы успеть распределить все полученные номера до того, как по ним подойдет срок Переноса.

Этим занимались несколько огромных конвейеров Шоу-центра, в которых крутились десятки тысяч сотрудников и миллионы людей, жаждавших обрести вечную жизнь.

Отдел рекламы, занимавший целый гигантский корпус Церебра, разрабатывал планетарные кампании по продвижению концепции вечной жизни и повышению привлекательности Гарторикса среди населения. От их усилий зависело количество кандидатов – а значит, и объем номеров, который Лотерея в принципе могла переварить.

Отдел по работе с клиентами в корпусе Клио обрабатывал заявки и отсеивал кандидатов, оставляя только тех, чей коэффициент состязательности был выше среднего. Дальше эти кандидаты попадали в Амальгаму, в каталог отдела политкоррекции, где их шансы на выигрыш обсчитывались по сложной формуле с учетом всех вводных: гендера, цвета кожи, семейного наследия, социального положения, выбранной состязательной стратегии, физических и психических особенностей и т. п.

Параллельно в корпусе Эвтерна регистрировались поступившие номера и рассчитывались квоты и расписание финалов – так, чтобы их хватило на весь активный номерной фонд. Там же, в Эвтерне, следили за соотношением поступивших и использованных номеров и назначали экстренную утилизацию, когда это соотношение грозило нарушиться.

Экстренная утилизация означала внеурочную работу всех отделов: выпуск финала надо было подготовить за несколько дней, хотя обычно на это уходило не меньше двух недель.

Мия взглянула на экран: до звонка оставалось одиннадцать минут.

Утилизацией занимались начальники отделов: назначение внеурочных финалов было связано с пересчетом квот и перераспределением номерного фонда между разными отделами. Мия как старший политкорректор отвечала за подбор кандидатов для праймовых финалов с учетом максимально возможных коэффициентов состязательности. Статистикой отдела политкоррекции занимался Айра, ее начальник. У Мии не было даже доступа к этим цифрам.

Она коснулась рукой экрана, и азиат за ее спиной растворился в воздухе. Найдя во внутреннем каталоге Айру, Мия нажала на вызов. Нежные электронные трезвучия повисли в темноте кабинета и почти сразу сменились сигналом отмены: Айра был недоступен.

В стеклянную дверь постучали. Мия поспешно коснулась экрана, убирая затемнение стен, – но это был всего лишь Гатто с двумя стаканчиками из кофейни на 42 этаже.

Гатто уже много лет занимался технической поддержкой работы отдела, а недавно его сделали первым кандидатом на должность старшего политкорректора – после ухода Мии. По этому поводу он, кажется, испытывал иррациональное чувство вины. С того дня, как она получила номер, он окружил ее липкой паутиной офисных знаков внимания, которые можно было бы счесть преследованием, если бы они не были нарочито безобидными.

Мия улыбнулась и слегка покачала головой. Гатто вздохнул и картинно развел руками. Правый стаканчик врезался в прозрачную стенку кабинета, и коричневая жидкость выплеснулась, стекая вниз мутноватыми ручейками. В этот момент раздался электронный сигнал вызова, и Мия с облегчением коснулась экрана, чтобы затемнить стены.

На звонке было восемь человек, из которых Мия знала только троих: Колина, Тооме из отдела планирования финалов и Глорию, руководившую нарративщиками. Айры предсказуемо не было.

– …покрыть недостачу из квот на следующий месяц, – услышала она, когда восемь голограмм расселись вокруг нее по кабинету.

– Мия Дювали, отдел политкоррекции, – на всякий случай сказала Мия.

– Мы все знаем, кто ты, дорогуша, – протянула обширная тетка с ежиком платиновых волос на очень темной коже. – Глория, сколько времени вам надо, чтобы подготовить дополнительные финалы?

– Дня три… может быть, два, – маленькая хрупкая Глория умоляюще взглянула на тетку. – Четыре финала одновременно – это довольно много работы, Фиона.

– Всё уже распланировано, – подал голос Тооме. – Надо только написать скрипты.

– Восьмидневный срок по этим номерам наступает через три дня, – произнес Колин, втянув голову в плечи. – После этого мы просто не сможем их использовать.

– По квотам они должны быть действительны еще пять дней, – буркнул морщинистый азиат с седыми дредами.

– Значит, эти квоты были рассчитаны неправильно, – терпеливо вздохнула Фиона. – Да, Мия?

Восемь полупрозрачных фигур вперили в нее молчаливые взгляды. Мия растерянно смотрела на них, с каждой секундой всё больше вжимаясь в кресло.

– Я… у меня нет под рукой статистики… – наконец сказала она.

– Никому не интересна ваша внутренняя кухня, дорогуша. – Голос у Фионы нисколько не изменился, но в кабинете повисла ледяная тишина. – Всё, что от тебя требуется, – это согласие.

– С чем? – спросила Мия, чувствуя себя ужасно глупо.

Фиона прикрыла глаза и стала похожа на шоколадное пасхальное яйцо со сверкающим кусочком фольги, прилипшим сверху.

– Колин? – сказала она в пустоту.

– Квоты номеров этой недели по нескольким отделам, в том числе по отделу политкоррекции, были рассчитаны неправильно и требуют пересчета, – суетливо забормотал Колин, не поднимая головы от планшета. – Да, нет? Это для протокола.

Мия взглянула на него, но Колин упорно смотрел в планшет. Фиона по-прежнему сидела с закрытыми глазами. Остальные молча ждали.

Поерзав в кресле, Мия осторожно кивнула.

– Голосом, дорогуша, – спокойно произнесла Фиона. – Система всё записывает.

Мия затравленно оглянулась по сторонам, натыкаясь на взгляды, направленные сквозь нее: корпоративный голографический интерком оперировал приблизительными расстояниями между объектами.

– Да, – тихо сказала она. – Квоты были рассчитаны неправильно.

Голограммы с облегчением зашевелились, как будто Мия произнесла магическое заклинание. Фиона открыла глаза и повернулась к Колину.

– Для протокола: отдел политкоррекции заверил пересчет номеров, – сказала она. – Всем спасибо. Работаем.

С мелодичным электронным звуком голограммы растворились в воздухе. От напряжения у Мии свело плечи. Массируя окаменевшую шею, она прикоснулась к экрану, чтобы снять затемнение стен, и чуть не подпрыгнула от испуга. Прямо перед ней за стеклом стоял улыбающийся Айра.

– Не хотел тебе мешать на звонке, – сказал он, заходя в кабинет. – Поздравляю с боевым крещением.

– Не уверена, что оно прошло хорошо, – пробормотала Мия. – Я так и не поняла, что́ сделала.

Айра легкомысленно улыбнулся, тряхнув малиновыми вихрами.

– Не парься, – произнес он. – Всё в порядке, работа идет.

– Я согласилась с пересчетом, – сказала Мия. – Что это значит?

– Не парься, – повторил Айра чуть более настойчиво. – Спасибо, что была на звонке. Это совершенно рядовая ситуация.

– И всё же? – Мия посмотрела на него снизу вверх, впервые заметив, что у корней его роскошные малиновые вихры были совершенно седыми.

– Базу номеров слегка пересчитают. Квоты перераспределят по отделам, – Айра пожал плечами. – При наших объемах этого никто не заметит.

– Это как раз меня и пугает, – сказала Мия. – Вдруг там по квотам изначально всё было правильно? А теперь при пересчете какие-то номера могут просто… потеряться.

Айра прищурился. В желтых глазах засквозило неприятное удивление.

– Ты, я вижу, своего не упустишь, – тихо сказал он. – Даже сейчас. Респект.

– Что ты хочешь… – начала было Мия, но он положил руки на спинку кресла, по обеим сторонам от ее беззащитной шеи, и она почему-то сразу же замолчала.

– Вопрос в том, чего хочешь ты, – произнес Айра угрожающе мягким голосом. – Благодарности?

Жесткие волоски на его руках щекотали ей шею. Мия осторожно кивнула. Айра улыбнулся и выпрямился, убрав руки в карманы.

– Для тебя мне ничего не жалко, – сказал он. – Только не здесь. Ты знаешь, где найти меня после работы.

Он поднялся и пошел к двери легкой походкой человека, у которого не было ни одной проблемы. Мия проводила его глазами почти до самого выхода, но в последний момент все-таки не выдержала.

– Что будет, если при пересчете заметят ошибку? – спросила она вслед сутулой спине.

Айра обернулся через плечо, блеснув острозубой улыбкой.

– Служба безопасности разберется, – сказал он. – Но тебя уже всё равно здесь не будет.

После работы Айра часто сидел в баре «КК» на задворках Шоу-центра, хотя жил где-то на другом конце мегалополиса. Выйдя на платформу из сверкающей вечерними огнями Амальгамы, Мия на мгновение остановилась, размышляя, не воспользоваться ли его предложением, но тут подошел пневмопоезд северо-западного направления, и двери вагона открылись прямо перед ней.

Через четыре станции, когда бесполый цифровой голос объявил ее остановку, Мия лишь уютнее устроилась в кресле у окна – и стала смотреть, как огни жилых небоскребов в модном районе набирают скорость и сливаются в длинные лучи, бегущие вслед за поездом.

После получения номера Мия часто подолгу не возвращалась домой с работы, катаясь на пневмопоездах разных направлений и жадно вбирая в себя картинки вечернего мегалополиса. Она хотела запомнить каждую деталь, какая только могла в ней поместиться, – так человек, переезжающий на другой континент, распихивает по чемоданам вещи, которые ему не пригодятся, просто потому, что их жалко оставлять.

Модные небоскребы сменились обшарпанными социальными высотками, несколько многоуровневых аэромобильных эстакад сплелись и расплелись за окном, – но сегодня у Мии не получалось сосредоточиться на знакомых картинках. Липкое ощущение незначительной, и в то же время непоправимой ошибки преследовало ее, как в колледже, когда, уже сдав все экзаменационные задачи, вдруг понимаешь, что правильный ответ к одной из них должен быть совершенно другим.

Мия любила свою работу, хотя давно бросила всякие попытки объяснить, чем именно она занимается в «Кэл-Корпе».

Победитель финала определялся зрительским голосованием в реальном времени: многомиллиардная аудитория Лотереи с помощью специальной электронной системы решала, кто из кандидатов достоин того, чтобы жить вечно. Эта аудитория делилась на бесконечное количество крупных и мелких сегментов по целому ряду признаков, от гендера и уровня доходов до семейного наследия, веса и количества родственников первого порядка на Гарториксе.

Каждый кандидат, которого обсчитывал отдел политкоррекции, представлял собой уникальный набор признаков, адресованных тому или иному сегменту аудитории.

Задача Мии была рассчитать формулы и подобрать пары кандидатов так, чтобы зрительские голоса до последнего распределялись поровну. Лучшие финалы были те, где всё решалось перевесом в пять-шесть тысяч голосов; за такие финалы сотрудники всех отделов получали бонусы, премии и билеты в VIP-ложу Селесты на всю семью. За такие финалы Айра угощал подчиненных первоклассным грэем, от которого прошлое растворялось, как сахар в кофе, делая настоящее уютным и призрачно сладким.

Это было искусство, а не бездушная вычислительная механика. Сегментов аудитории и признаков было так много, что работа политкорректоров превращалась в творчество, основанное на интуиции и озарениях. Внутри отдела на каждый финал устраивали тотализатор – и часто проигрывали даже те, кто подбирал и обсчитывал для него кандидатов. Но не Мия.

Почему-то она всегда знала, кто будет жить вечно, – заранее, еще на этапе просмотра голографических анкет. Иногда это знание пугало ее; оно было сродни божественному всеведению, словно Мия смотрела на этих людей откуда-то из посмертия.

Мия любила изучать анкеты. Ей нравилось разбираться в том, почему люди хотят уйти, сохранив себя – или то, что они упорно считали собой, хотя не могли даже толком сказать, что́ это было. Подбирая пары, она каждый раз делала свой собственный тайный выбор, и этот выбор раз за разом оказывался правильным, будто подтверждая ее собственный – тот, который она была вынуждена сделать после того, как не стало Ави.

Вопреки всему, что было написано в документах из клиники, Мия хотела жить.

Просто это было невозможно – мир был заполнен густой вязкой ненавистью, так что в нем не оставалось места даже для воздуха. Постепенно она поняла, что источник этой ненависти – она сама. Это была хорошая новость: значит, ненависть можно контролировать. Можно даже сфокусировать ее на чем-то одном, чтобы освободить себе немного пространства для жизни.

Проще всего было бы возненавидеть Эштона. За то, что случилось с их сыном. За то, что у них вообще родился ребенок. За то, что она почувствовала, когда, сидя пьяной на унитазе, наткнулась в зеркале на его жадные глаза.

Но еще в клинике Мия поняла, что не может этого сделать. Эштон смотрел на нее так, словно помнил ее целиком – прошлую, настоящую, такую, какой она очень хотела быть и какой уже никогда не станет, – и это было единственным, что связывало ее с жизнью. Он держал ее за руку, не давая утонуть в ее же собственной ненависти, и хотя – она видела – захлебывался в этом мутном потоке, ни за что не соглашался ее отпустить.

Тогда она выбрала ненавидеть сына. Вернее, ребенка – любого ребенка, который мог бы встать между ними и заставить сделать выбор заново. Она боялась, что в следующий раз Эштон выберет не ее.

В день, когда она ушла на работу, оставив его над остывающей горой сладких вафель, которые он не ел никогда, а тем более на завтрак, она отсмотрела пятьдесят четыре голографические анкеты подряд, не отрываясь и не выходя на обед, только глядя иногда на часы и подгоняя секунды, пока, наконец, не настало тридцать шесть часов с момента получения номера. Тогда она вытащила из сумки коммуникатор, отключила бесшумный режим и, отгоняя пропущенные звонки и сообщения Эштона, как мелкий мусор с поверхности воды, набрала регистратуру Северо-Западной клиники Колфилд.

Когда бесполый цифровой голос повторил дату и время назначенного аборта, Мия почувствовала, что улыбается. Она была совершенно счастлива.

До клиники Колфилд нужно было ехать с одной пересадкой. Мия вышла на Рио-Гранде и вдохнула полные легкие влажного после дождя осеннего воздуха. Закатное солнце заливало перрон, отражаясь в прозрачном куполе и окутывая редких пассажиров золотистой дымкой. В небе медленно кружила большая птица с длинными острыми крыльями, что-то высматривая в парке неподалеку.

Мия удивилась. В центральной части мегалополиса птиц почти не было, и даже на озере им с Эштоном за всё время удалось увидеть разве что пару уток.

Солнце село за небоскребы. Подошедший пневмопоезд спугнул птицу, и та взлетела повыше, растворившись в темнеющем небе. Мия привычно устроилась у окна, чтобы смотреть на вечерние огни мегалополиса. Но как только пневмопоезд набрал скорость, она вдруг закрыла глаза и снова увидела птицу, парившую над осенним парком.

На ресепшн ее встретил молоденький администратор в белоснежной хрустящей рубашке.

– Добро пожаловать в Северо-Западную клинику Колфилд, – произнес он, слегка поведя шеей, чтобы высвободить кадык из-под слишком жесткого воротничка. – Вы уже являетесь нашим клиентом?

Мия кивнула и сочувственно улыбнулась, прикладывая палец к углублению на стойке. Интересно, сколько часов в день парень вынужден проводить в этой рубашке, которая наверняка ощущается как удавка, но транслирует спокойствие и уверенность, так необходимые всем пациентам.

Администратор взглянул на экран и поднял на Мию приветливую ученическую улыбку.

– К какому специалисту вы хотели бы записаться, госпожа Дювали?

– Вы не поняли, – мягко сказала Мия. – Я уже записана. 7:30, процедура прерывания беременности.

Улыбка администратора стала еще приветливее, хотя в глазах промелькнула растерянность.

– Давайте посмотрим, – произнес он, перелистывая окошки у себя на экране. – Ваша запись действительно есть, но… я вижу, что вчера вечером ее отменили.

– Послушайте, – сказала Мия, теряя терпение, – это невозможно. Прерывание беременности – обязательная процедура при получении номера в первом триместре. Странно, что я должна объяснять вам такие вещи.

Администратор умоляюще улыбнулся и дернул шеей, чтобы высвободить кадык.

– В том-то и дело, – сказал он. – При получении номера.

Мия вздохнула.

– Посмотрите по базе, – сказала она, оглядываясь по сторонам в поисках более вменяемого сотрудника. – Мой номер зарегистрирован Центром Сновидений Северо-Западного округа.

– Давайте посмотрим, – повторил администратор и перелистнул туда-сюда одно и то же окошко. – Регистрация номера, действительно, была, но… вчера вечером ваш номер был передан вторичному получателю.

Мия почувствовала, как блестящий мраморный пол у нее под ногами дрогнул и заходил волнами.

– Кому? – переспросила она неожиданно севшим голосом. Администратор с готовностью прищурился.

– Господину Эштону Герингеру, – прочитал он с экрана и на всякий случай улыбнулся еще старательнее.

С другого конца приемной к ним бежала медсестра в белоснежном костюме. Лицо у нее было отчаянное, как будто она куда-то безнадежно опаздывала. Мия улыбнулась и даже открыла рот, чтобы сказать ей, что никакая работа не стоит таких переживаний, но в тот же момент медсестра исчезла, и весь остальной мир исчез вместе с ней.

Глава 10. Эштон

Несмотря на холодный медицинский свет с потолка, в комнате было довольно тепло. Эштон снял ботинки и поставил на нижнюю полку небольшого пластикового контейнера. Носки он аккуратно свернул и положил сверху, а потом подумал и затолкал в ботинки, чтобы не создавать ощущения домашнего беспорядка. Мия собирала его носки по всей квартире, ворча, что они размножаются быстрее, чем вирусы в организме носителя.

Сняв рубашку, Эштон повесил ее на плечики в основном отделении контейнера и застегнул, как показывала инструкция на экране. Перед тем как повесить брюки, Эштон тщательно разгладил их, следя за тем, чтобы стрелки на обеих штанинах легли точно одна на другую.

Верхняя полка предназначалась для белья и мелких предметов, которых у него не было. Выходя из квартиры, он выложил всё из карманов, а карту-ключ опустил в почтовый ящик, мельком подумав, не забыл ли сполоснуть чашку. Высыхая, кофейная гуща оставляла на белом фарфоре коричневые разводы, из-за чего две почти новые чашки уже пришлось выкинуть.

Поежившись, Эштон взял с кресла аккуратно сложенные штаны и свободную рубашку без пуговиц. Мягкая невесомая ткань нейтрального цвета едва прикасалась к коже: Эштон ничего не почувствовал, словно так и остался голым. Немного помедлив, он закрыл дверцу контейнера до щелчка и приложил палец к углублению в центре. Контейнер с одеждой будет храниться вместе с телом до тех пор, пока родственники не изъявят желания забрать его.

Он сказал родителям о Переносе, как только вернулся из Центра Сновидений. Укол стабилизатора бодрил, делая всё вокруг таким ясным, что сомневаться в своем решении было даже смешно. Эштон передал самых трудных пациентов отцу, а остальных перенаправил к Леннарту и какой-то специалистке по околопереносным переживаниям, которую порекомендовала ему Дарин. С матери он взял слово, что до самого Переноса та ничего не скажет Мие.

Мия была единственным человеком, которого эти приготовления никак не коснулись. С каждым днем она возвращалась домой всё позже, как будто заранее готовилась к Переносу, оставляя его одного постепенно, шаг за шагом, как в детском саду, когда родители приходят всё позже и позже, а потом и вовсе перестают появляться, присылая вместо себя помощника по хозяйству. Ночью, когда она замирала, вжавшись в него голой спиной, он чувствовал, что они всё еще вместе, и прикидывал, сможет ли вспомнить это ощущение в каком-нибудь другом теле. Эштон знал все ее сны, словно они были его, мог по шороху ее ресниц на подушке определить, улыбается она или испугана, – но не мог заставить себя признаться ей в том, что она и так скоро узнает.

После обморока в клинике Колфилд Мию положили на сохранение. Эштон приходил к ней пару раз, но она всё время спала – ей давали большие дозы успокоительного, чтобы нейтрализовать эффект стабилизатора.

В последний раз он пришел накануне вечером. Мия, как обычно, спала. Осторожно убрав с ее лица ярко-зеленые пряди, зацепившиеся за ресницы, Эштон ощутил на тыльной стороне ладони теплое дыхание – и почему-то вспомнил, как Мия смеется: так, словно внутри у нее перекатывается щекотный упругий мячик. Невыносимо захотелось услышать этот ее смех еще раз, чтобы уж точно запомнить, но Мия спала, и он так и не смог придумать ничего смешного, чтобы ее разбудить.

– Если вы не возражаете, господин Герингер, – мягко сказал бесполый цифровой голос, – наш сотрудник проводит вас в зал подготовки.

Бесшумная дверь отъехала в сторону, и на пороге показался молодой человек с исключительно приятной улыбкой. Эштон машинально прикрыл руками мошонку: он всё еще чувствовал себя голым.

Комбинезон молодого человека почти сливался со стенами комнаты.

– Это совсем недалеко, – приветливо сказал он, делая жест в сторону коридора. – Не беспокойтесь, пол тут везде стерильный.

Эштон шагнул босиком через порог. Температура пола в коридоре синхронизировалась с температурой его тела, и он сразу же перестал чувствовать собственные ноги – как восемь дней назад, когда вышел с работы и, вместо того чтобы сесть в пневмопоезд и поехать домой, вызвал аэротакси и поехал в Центр Сновидений.

Розовощекий толстяк, принимавший их с Мией, встретил его профессиональной добродушной улыбкой.

– Насколько я понимаю, как лицо, принимающее медицинские решения относительно вашей супруги, вы решили передать ее номер, – сказал он. – До Переноса осталось восемь дней, поэтому вам доступна только адресная передача номера.

Эштон кивнул.

– Не в Лотерею, а кому-то конкретному, – уточнил толстяк.

Эштон снова кивнул, не совсем понимая, какой реакции тот добивается. Толстяк вздохнул.

– Для адресной передачи номера необходимо личное присутствие вторичного получателя, – терпеливо произнес он. – Иначе мы не сможем провести процедуру.

– Я знаю, – сказал Эштон. – Поэтому я приехал.

Толстяк нервно улыбнулся и потрогал свою блестящую лысину, словно проверяя, на месте ли она.

– Вы хотите сказать, что… – осторожно начал он и замолчал, недоверчиво глядя на Эштона. – Ваша супруга… – произнес он наконец.

– Работает, – сказал Эштон. – Но у вас же есть все ее данные. Мне сказали, что для адресной передачи номера ее присутствие необязательно.

Розовые щеки толстяка стали пунцовыми, и Эштон подумал, что он похож на младенца, который никак не может понять, что делать с новой развивающей игрушкой, которую ему подсовывают родители.

– Я хочу, чтобы вы понимали, – настойчиво произнес толстяк. – Вторичный получатель не может передать номер дальше. Вы будете вынуждены его использовать.

Эштон кивнул. Толстяк поднял брови и вернул на лицо добродушную профессиональную улыбку.

– Это ваше окончательное решение? – громко спросил он, обращаясь не столько к Эштону, сколько к системе записи консультаций. – Вы ознакомлены с процедурой передачи номера и понимаете все последствия?

Эштон был ознакомлен и понимал.

Они с толстяком обсудили организацию прощания с близкими, Перенос и условия содержания тела в криохранилище с круглосуточным доступом для ограниченного круга родственников и друзей. Единственным адресатом своих мыслеобразов Эштон назначил Мию. Он не хотел, чтобы родители с профессиональным любопытством исследователей копались в его подсознании, пусть даже их разделяло несколько световых лет. Мия должна была приехать в Центр Сновидений, чтобы подписать согласие на получение и хранение мыслеобразов.

– Без этого полученные мыслеобразы будут сразу удалены, – предупредил толстяк. – Но вы всё равно не будете знать, получает она их или нет.

Эштон кивнул. Он даже не знал, придет ли она попрощаться.

В зале подготовки никого не было. Сквозь окно в стене было видно соседнюю комнату, в центре которой на постаменте, опутанном проводами, лежала пластиковая капсула нейтрального цвета, похожая на продолговатый массивный кокон. Молодой человек подвел Эштона к одному из двух полукруглых кресел, повернутых друг к другу.

– Можете располагаться, – сказал он. – Наш сотрудник проводит ваших гостей сюда, как только они появятся. Перед началом Переноса я отведу вас в соседнюю комнату. При желании ваши гости смогут наблюдать всю процедуру отсюда.

Стена бесшумно разъехалась, выпуская молодого человека в просторный боковой коридор.

Эштон сел в кресло, глядя на пустое место напротив. В списке его гостей значилась только Мия. Эштон специально попросил родителей не приходить на прощание, потому что знал: при них им с Мией не удастся толком поговорить. Всю оставшуюся неделю до Переноса он репетировал этот разговор, оттачивая формулировки, продумывая варианты ее ответов и свои возможные реакции. Утром перед выходом из дома весь разговор уже отскакивал у него от зубов, так что он не сомневался, что ему удастся объяснить ей, почему для них это самый лучший выход. И для нее – тоже. Особенно для нее.

Но теперь время шло, и с каждой минутой Эштон чувствовал, как все правильные слова, которые он подобрал для Мии, растворяются в тишине, оставляя его пустым и беспомощным перед тем, что должно было случиться.

Он вдруг понял, что ничего толком не знает про Гарторикс.

Как все психологи, аккредитованные Центром Сновидений, он, конечно, проходил тренинг, в рамках которого нужно было не менее 25 часов провести в виртуальной среде с измененной проприоцепцией, проживая опыт сознания, помещенного в чужеродное тело. Это было забавно: они с коллегами строили разные предположения о предназначении четырех фиолетовых щупалец, которые выросли между ног у Дарин, и пульсирующих ресниц, прикрывавших что-то багровое и мягкое в центре груди у Леннарта. Но Эштон в любой момент мог нажать кнопку контроллера – и снова оказаться в собственном теле, в скучноватой комнате с мягким потолочным светом, в окружении сотрудников Центра Сновидений. В глубине души он знал, что всегда остается человеком.

Попытавшись представить себя без контроллера в руке, Эштон почувствовал, как у него закружилась голова, словно он стоял у самого края верхней террасы офисного небоскреба. Ему захотелось заорать; вместо этого он положил ноги на сиденье кресла напротив, откинулся назад и прикрыл глаза.

Доктор Элизеус Герингер был одним из ученых, сформулировавших теорию относительности сознания, которая легла в основу современной психологии Переноса. В условиях экстремальной телесной диссоциации всё, что воспринимается индивидуальным сознанием, может быть определено как существующее в реальности этого сознания. Эштон считал эту теорию иезуитской; она не оставляла надежды тем, кто, как и он, не мог представить себя вне своего тела. Значит ли это, что после Переноса его индивидуальное сознание просто перестанет существовать?

Легкое дыхание сквозняка коснулось его лица. Эштон дернулся в кресле и обернулся. Одна из боковых стен бесшумно разъехалась, но в помещение вошла не Мия, а всё тот же молодой человек в нейтральном комбинезоне.

– К сожалению, время вышло, – сказал он, и его исключительно приятная улыбка стала немного грустной. – Я должен проводить вас в соседнюю комнату.

Пальцы Эштона вцепились в мягкие подлокотники. Вы же убьете меня, хотел заорать он, вы же меня просто убьете! Но слова застряли в горле вместе с дыханием, и он только беспомощно смотрел, как молодой человек подходит к нему, кладет ладони на его запястья и, надавив на какие-то точки, легко разжимает ему пальцы, потом берется за плечи и одним плавным отточенным движением поднимает из кресла. Руки у молодого человека оказались неожиданно сильными. Перехватив Эштона под локоть, он повел его в коридор, а оттуда – в соседнюю комнату с приглушенным голубоватым светом.

Рядом с постаментом стояли два сотрудника службы Переноса. Они синхронно улыбнулись Эштону; один придвинул к постаменту пластиковые ступеньки, другой взялся за ручку и широким жестом фокусника поднял крышку капсулы.

Внутри была мягкая пористая обивка. Не в силах отвернуться, Эштон смотрел, как она приближается к нему, переливаясь в голубоватом свете. Он даже не почувствовал, как поднялся на постамент.

Один из сотрудников передал молодому человеку, сопровождающему Эштона, круглую металлическую пластину, покрытую тонкими переплетающимися линиями.

– Это ретранслятор сигнала с вашим уникальным номером, – сказал молодой человек, хотя Эштон даже не смотрел в его сторону. – Вы можете почувствовать легкий дискомфорт, но через пару секунд всё пройдет.

Он аккуратно, но уверенно наклонил голову Эштона и приложил датчик к ямке в основании черепа.

Тело пронзил внезапный холод. В затылке словно открылось прозрачное ледяное окошко, сквозь которое холод проникал в самую глубину, туда, где уже ничего не было, вообще ничего. Эштон услышал, как ласковый бесполый голос уговаривает кого-то лечь поудобнее, и почувствовал, как мягкая пористая обивка расступается под его весом и обнимает ноги и ягодицы, готовясь забрать его себе без остатка.

Что-то заставило его обернуться – и он увидел Мию.

Ее лицо и ладони были прижаты к стеклу, разделявшему комнаты; она смотрела на него не мигая. Ухватившись за бортики капсулы, Эштон забился, пытаясь выбраться из мягкой пористой трясины, которая цепко обнимала его, с каждым движением проглатывая чуть глубже.

– Успокойтесь, господин Герингер, – склонился над ним молодой человек. – Материал должен принять форму вашего тела и зафиксироваться…

– Пустите ее, – задыхаясь, пробормотал Эштон. – Пожалуйста.

– Это невозможно, – молодой человек разжал ему пальцы и надавил на плечи, погружая в рыхлую глубину, словно в густую болотную жижу. – Перенос начнется через две с половиной минуты, иначе вы рискуете…

– Пустите ее! – заорал Эштон, извиваясь всем телом.

Двое сотрудников держали его за руки и за ноги, пока молодой человек безуспешно пытался утопить в обивке его голову. Пористый материал шипел, расступаясь и образовывая вокруг Эштона некое подобие гротескного снежного ангела.

– …полторы минуты!.. – услышал он чей-то отчаянный голос, что есть силы мотая головой и отплевываясь от шипящей пены.

– …чтобы он умер в капсуле?! – выкрикнул другой, не менее отчаянный голос, и Эштон почувствовал, что его руки и ноги свободны. Подняв глаза, он увидел над бортиком капсулы Мию.

От неожиданности он замер. Пористая субстанция немедленно обняла его тело и голову, зафиксировав их, словно он был детской игрушкой-роботом в скрипящей подарочной упаковке. Не в силах пошевелиться, Эштон смотрел, как Мия перегибается через бортик и наклоняется так низко, что скрученная в пружину зеленая прядь падает ему на лоб.

– Я всё равно убью его, – прошептала она чуть слышно, и ее ресницы затрепетали от жаркого дыхания. – Спрыгну с эстакады – и он умрет вместе со мной.

Глава 11. Мия

Парень в комбинезоне захлопнул крышку капсулы, едва не прищемив ей пальцы. Мия отдернула руки и сделала шаг назад, промахнувшись мимо приставных ступенек, но ее поймали и аккуратно сняли с постамента. Обернувшись, она увидела нервную улыбку и вспотевший лоб над защитными очками – это был техник, отвечающий за своевременное начало процедуры.

– Заберите ее, – прошипел он, передавая Мию кому-то, словно она была неудобно упакованным свертком.

Ее подтащили к разъехавшейся стене и вытолкнули в пустой коридор. Мия услышала странный электронный гул, нарастающий за спиной, но тут стена закрылась и вокруг наступила полная тишина.

Потолок светился ровным нейтральным светом. Мия пошла вперед, покачиваясь на неудобных офисных каблуках, в которых приехала из клиники Колфилд, но не услышала даже стука собственных шагов: матовое покрытие пола и стен поглощало любые звуки. Мия скинула туфли и вдруг закричала – не от отчаяния, а просто чтобы хоть что-то услышать. Ее голос глухо ворочался внутри головы, как будто она кричала под водой. Прислонившись к стене, которая немедленно приняла температуру ее тела, Мия сползла на пол и уткнулась лицом в коленки. Она ничего не чувствовала.

Ее вытащили из служебного коридора уже под вечер. Центр Сновидений Северо-Западного округа официально извинился перед ней, признав, что действия сотрудников, проводивших процедуру Переноса для Эштона, были противоправными и нарушали сразу несколько внутренних инструкций и протоколов. Они вообще не должны были пускать вас к капсуле, сказала ей руководительница Технического Департамента, протягивая электронную форму с отказом от всех претензий и судебных исков.

Мия спросила, что будет, если она ничего не подпишет.

– Не знаю, – улыбнулась руководительница, обнажив влажные розовые десны. – Такого еще ни разу не было.

На улице было холодно. Станция находилась сразу за углом, но Мия пошла вперед, туда, где над последними этажами офисного комплекса выгибались тонкие линии скоростной эстакады.

На верхний уровень можно было попасть из пневмолифта центрального небоскреба. Прозрачная кабина с мелодичным звуком распахнула двери. Несколько человек шагнули внутрь и тут же уткнулись в коммуникаторы. Помедлив, Мия вошла следом: очередного лифта наверх надо было ждать еще минут десять.

Глядя на плывущие за стеклом одинаковые этажи, Мия думала про свое обещание. Она не успела понять, услышал ли Эштон ее слова, но сама успокоилась, как только произнесла их вслух. После Переноса право принимать медицинские решения за нее переходило к матери Эштона, так что это было единственное, что Мия могла сделать с собой сама. Ее личный билет на волю.

Резкий электронный звук раздался прямо над ухом. Мия вздрогнула и посмотрела на табло: до верхнего уровня оставалось еще этажей десять. Высокий мужчина в толстом сером пальто перехватил ее взгляд и развернул к ней экран своего коммуникатора.

– Аэротакси, – сказал он и слегка улыбнулся. – Советую заказать прямо сейчас: там наверху открытая площадка и очень ветрено.

По светящемуся экрану коммуникатора медленно ползла красно-белая точка.

Несколько человек подняли головы на голос мужчины в пальто и с вежливым любопытством посмотрели на Мию, в руках у которой ничего не было.

Спохватившись, она достала из сумки коммуникатор и открыла приложение.

– Берите комфорт-плюс, – дружелюбно произнесла толстая женщина с копной курчавых фиолетовых волос. – Они приезжают быстрее.

Чувствуя на себе ободряющие взгляды, Мия выбрала первый адрес из списка – их домашний – и нажала вызов. Красно-белая точка появилась под ее пальцем и быстро поползла к центру экрана.

– Видите, – весело сказал мужчина в пальто, – теперь вы спасены.

Мия вежливо улыбнулась ему и опустила глаза в коммуникатор. Минутой позже кабина плавно остановилась. В распахнувшиеся двери ворвался ледяной ветер. Кутаясь в пальто и поднимая воротники, пассажиры вышли из лифта и побежали к краю площадки, вдоль которого уже выстроились красно-белые аэротакси с электронными номерами на крыше.

Мия вышла вместе со всеми. Подойдя к самому краю площадки, она посмотрела вниз. Далеко внизу текла целая река стремительных разноцветных огней; Мия представила, как делает шаг вперед – и ее тело растворяется в потоке света…

В этот момент коммуникатор у нее в руке завибрировал, и прямо перед ней у края площадки появился красно-белый борт, закрыв от нее сверкающую реку.

– Это ваш? – чей-то голос заставил ее обернуться.

Высокий мужчина, на ветру казавшийся очень сутулым, кивнул на аэротакси, которое уже поднимало пассажирскую дверь перед Мией.

– Повезло, – сказал он и помахал коммуникатором. – Мое всё еще в пути. Пробка на нижнем уровне…

Под его завистливым взглядом Мия залезла в теплый салон и приложила палец к углублению. Дверь опустилась, электронные замки защелкнулись, и аэромобиль нырнул в сверкающий поток верхнего уровня.

Ничего, подумала Мия. Это можно сделать в любой момент.

В квартире было так тихо, что Мия вздрогнула, вставив карту-ключ в магнитный держатель, – щелчок получился слишком резким. Сразу зажегся свет; прикоснувшись к стене, Мия приглушила его и пошла в гостиную.

Везде было прибрано. В их квартире никогда не было такого порядка: на полу всегда что-то валялось, на диване лежала забытая одежда, в углу пылились гостевые тапочки, зачем-то принесенные из коридора. И носки – вечные носки Эштона, которые Мия доставала из-под дивана, из-за шкафа и даже из-под ковра в спальне, – теперь лежали аккуратными одинаковыми свертками в комоде.

По зеркальной поверхности соседнего небоскреба осколками рассыпалась полная луна. Мия вспомнила, как они спорили с Эштоном про окна. В жилых районах выше 30 этажа фрамуги устанавливали только с разрешения страховой компании и за дополнительную плату. Поэтому они посмотрели еще несколько квартир в этом доме – одна из них была на 11 этаже, с огромными французскими окнами, выходящими на средний уровень парка, – но в итоге решили, что вид на небоскребы им важнее, чем шагнуть в парк прямо через окно.

На кухне было так же тихо и чисто. Даже холодильник был пуст. Мия вставила чайную капсулу в машину и нажала на кнопку. Пить не хотелось – хотелось почувствовать в стерильном воздухе квартиры хоть один живой запах. Когда последние капли упали в чашку, Мия вытащила ее из машины и, немного подумав, вылила всё в раковину. Машинально сполоснув чашку под краном, чтобы чайные разводы не впитались в белый фарфор, она открыла дверцу посудомойки – и замерла. На верхней полке стояла точно такая же фарфоровая чашка.

У Мии задрожали руки.

Высохший бурый налет покрывал чашку изнутри, собираясь на тонких стенках змеиными язычками. Остатки кофейной гущи присохли ко дну, превратившись в мелкие черные катышки. Возле самого ободка, там, где губы Эштона прикасались к чашке, застыла потрескавшаяся половина коричневого поцелуя.

Шум воды наложился на звук разбившегося об пол фарфора. Мия едва успела наклониться, и ее вырвало прямо в раковину.

С рассветом она уже стояла на перроне. Пневмопоезд до Шоу-центра подошел на несколько минут раньше расписания. Мия вошла в вагон и села по ходу движения, с облегчением чувствуя, как пустая кухня с осколками чашки, которые она так и не смогла убрать с пола, остается позади и даже как будто в прошлом. Вернуться туда после работы было немыслимо. Щурясь на встающее из-за небоскребов солнце, Мия представляла, как выходит из поезда на 29 этаже Амальгамы, подходит к самому краю платформы и смотрит вниз…

Пассажиров было немного: до утреннего часа пик оставалось еще минут сорок.

Выйдя на перрон, Мия остановилась перед сверкающей стеклянной спиралью, уходящей в небо. Пневмопоезд за ее спиной с тихим шипением тронулся и, быстро набирая скорость, умчался дальше.

Досчитав до трех, Мия повернулась и сделала шаг…

– Что-то забыла? – раздался сзади веселый хрипловатый голос, и Мия, вздрогнув, обернулась.

На перроне стоял Гатто с неизменным одноразовым стаканчиком в руке. Между пальцами, постепенно сползая вниз, блестел сгусток бежевой пенки.

– Я думал, родственникам после Переноса положен недельный отпуск, – сказал он, глядя на нее с неожиданным любопытством. – Тем более что все дополнительные финалы уже прошли.

– Работа же на этом не кончилась, – Мия зябко поежилась: взгляд у Гатто был слишком внимательным для светского трепа коллег на перроне.

– Да уж, – согласился он, всё еще глядя на нее. – В каком-то смысле ее стало даже больше.

Мия пожала плечами и растерянно улыбнулась. Порыв ветра от приближающегося пневмопоезда бросил волосы ей в лицо.

– Пойдем, – сказал Гатто, перехватывая стаканчик липкими пальцами. – А то в лифтах сейчас будет столпотворение.

Пневмопоезд раскрыл двери, выпуская заспанных сотрудников «Кэл-Корпа» с разноцветными термокружками в руках. Мия прибавила шаг, и они с Гатто проскочили через турникеты до того, как перрон окончательно заполнился.

В кабинете ничего не изменилось, но за время ее отсутствия рабочая почта переполнилась. Запустив скрипт, сортирующий сообщения на три группы срочности, Мия принялась за самую первую.

К обеду она добралась до середины второй группы. В основном тут были сообщения, касавшиеся дополнительных финалов, которые уже прошли, поэтому работа пошла быстрее. Некоторые Мия удаляла не читая: по заголовкам было ясно, что сделать уже ничего нельзя. Занеся палец, чтобы смахнуть с экрана очередное такое сообщение с темой «Статистика по отделу политкоррекции», она скользнула взглядом по графе «Отправитель» – и остановилась.

Отправителем значилась некая Линнея Тодороу из службы безопасности.

Воздух в кабинете вдруг стал холодным и каким-то колючим. Вдохнув поглубже, Мия почувствовала, как царапнуло в горле, и нажала «Открыть», оставив крошечный влажный след на экране.

Это было голографическое сообщение стандартной формы. Линнея Тодороу, женщина неопределенного возраста с широкими скулами и длинными узкими глазами, похожими на прорези для пуговиц на винтажной одежде, глядя мимо Мии, представилась и забубнила:

– Опрос сотрудников отдела политкоррекции производится в рамках проверки по факту пересчета номерной базы и квот от 18 сентября этого года. Вам нужно ответить на следующие вопросы. Есть ли у вас доступ к статистике отдела политкоррекции в рамках ваших служебных обязанностей? Получали ли вы такой доступ когда-либо ранее для выполнения задач, не входящих в круг ваших служебных обязанностей? Если да, то кто и в рамках какой процедуры предоставлял вам доступ к статистике отдела политкоррекции?

Оглянувшись по сторонам, Мия вдруг поняла, что забыла затемнить стены, и быстро прикоснулась к экрану. Голограмма замерла, глядя поверх ее левого уха. В наступившем полумраке черты Линнеи заострились, и она стала похожа на хищное насекомое с глазами, направленными сразу во все стороны.

– Напоминаем, что предоставление заведомо недостоверной информации нарушает внутренний устав и протоколы работы «Калипсо Корп», – забубнила она, когда сообщение запустилось снова. – В случае выявления такой информации в отношении предоставившего ее сотрудника будут приняты меры. Служба безопасности оставляет за собой право…

В дверь постучали. Мия коснулась экрана так резко, что едва не опрокинула его на стол. Пискнув, Линнея растворилась в воздухе.

За дверью стоял Гатто. Не дожидаясь, пока стены кабинета станут полностью прозрачными, он повернул ручку и шагнул внутрь.

– Призрак бродит по отделу, призрак Тодороу, – весело продекламировал он.

Судя по интонации, это была какая-то цитата, но Мие было не до интеллектуальных пикировок.

– Тебе что-то нужно? – спросила она, не глядя на него. – Я очень занята.

– Не волнуйся, – Гатто плюхнулся в свободное кресло. – Она уже ко всем приходила.

– Ко всем? – не выдержав, Мия повернулась к нему.

Гатто крутился в кресле, запрокинув голову и неловко перебирая ногами.

– Ну да, – он пожал плечами, всё еще глядя в потолок. – Это же стандартная проверка. Они всегда бывают после пересчета номеров.

– И что, все уже ответили? – у Мии закружилась голова, и она снова отвернулась к экрану.

– Не то чтобы их вопросы требовали колоссальных умственных усилий, – фыркнул за ее спиной Гатто. – Доступ к статистике есть только у Айры, ведь так?

От внезапного спазма у нее заныло под ребрами. Мия с трудом разжала челюсти и, не поворачивая головы, спросила:

– Ты не знаешь, где Айра? Мне нужно решить с ним один вопрос.

Судя по лихорадочному блеску глаз, Айра был под грэем. Ветер, гулявший по служебному парку, трепал малиновые вихры, обнажая седину у корней.

– Потрясающе! – крикнул он между порывами ветра, когда Мия встала рядом, ухватившись за тонкий металлический поручень. – Прямо чувствуешь, что летишь, да?

Парк для сотрудников «Кэл-Корпа» был разбит на 70 этаже, на крыше одного из бесчисленных стеклянных переходов, соединявших две половинки Амальгамы. Над каскадными зелеными насаждениями выгибался переход 73 этажа, сквозь который тускло светило солнце. Далеко внизу поблескивала тонкая серебристая паутина скоростной эстакады.

– Что мне делать? – спросила Мия, глядя, как крошечный пневмопоезд заползает в прозрачный кокон станции на 29 этаже.

– С чем? – рассеянно спросил Айра, перегибаясь через поручень, чтобы рассмотреть блики на стене перехода под ними.

– С опросом службы безопасности. – Мия взглянула на полуседой затылок и с трудом удержалась, чтобы не дернуть Айру за шиворот. – Что мне отвечать?

– Правду, – Айра повернул голову и весело подмигнул ей из-под локтя. – Что же еще?

– Но… – Мия растерянно посмотрела на него. – У меня же не было доступа к статистике.

Айра выпрямился. Он был выше Мии на полторы головы, как Эштон, но гораздо шире в плечах. Смотреть ему в глаза стало неудобно, и Мия сделала осторожный шаг назад.

– Это очень серьезное нарушение, детка, – Айра покачал головой. – Никто не имеет права авторизовывать пересчет номеров, не проверив статистику своего отдела.

– Я знаю, – нетерпеливо произнесла Мия. – Поэтому…

– Хорошо, что ты своевременно запросила доступ, – улыбнулся Айра.

Мия посмотрела на него, как на сумасшедшего.

– Я? У кого?

– У техподдержки, конечно, – Айра пожал плечами. – В их логах всё это есть.

– Но… у меня же нет доступа! – Мия умоляюще посмотрела на него.

Айра шагнул вперед и положил руки ей на плечи.

– Конечно, нет, детка, – улыбнулся он. – Он же был временный. Я его сразу отозвал.

Айра нагнулся к ней. Мия отшатнулась, но железные руки вернули ее на место.

– Ты моя умница, – сказал он ей прямо в ухо, щекоча жарким дыханием. – Сама запросила доступ, сама обо всём позаботилась… Я даже и не знал ничего.

– Что мне делать, Айра? – прошептала Мия, дрожа от отвращения.

Выпрямившись, он посмотрел на нее и медленно запустил пятерню ей в волосы. Пальцы у него были горячие и влажные.

– Найди меня вечером в «КК», – сказал он, перебирая пряди у нее на затылке. – Я умею быть благодарным. Тебе понравится.

Мия молчала. Нехотя выпустив ее из рук, Айра усмехнулся и пошел к выходу.

Как только он скрылся за дверью, она подошла вплотную к ограждению. Верхний поручень приходился чуть выше талии. Мия навалилась на него всем телом, нагнулась вперед и осторожно оторвала от земли ноги.

Ветер подхватил ее волосы и одежду, моментально стерев след чужой пятерни с затылка. Перед глазами всё завертелось, и Мия зажмурилась, недоумевая, что имел в виду Айра и почему он вообще сюда вышел, надышавшись грэем посреди рабочего дня. Воздух внезапно стал плотным, как вода, залепил рот и ноздри, не давая дышать, и Мия решила, что уже летит, – как вдруг резкая боль свела ей руки до самых плеч, и ей пришлось открыть глаза.

Она всё еще стояла у ограждения. Белые от напряжения пальцы мертвой хваткой сжимали поручень. Мия недоуменно посмотрела на них и оглянулась, но сзади никого не было. Только тогда она, наконец, поняла, что эти пальцы принадлежат ей.

Она попробовала разжать руки, но пальцы только сильнее впились в металл. Что-то хрустнуло в правой кисти, и Мия испугалась, что усилие, с каким ее тело цеплялось за жизнь, может расплющить ей кости.

Эта мысль словно окатила ее холодной волной. Собравшись с силами, она всем телом рванулась назад, пытаясь оторвать руки от поручня. Боль пронзила сведенные плечи, но Мия рванулась опять, и опять, и опять – пока пальцы с тошнотворным хрустом не разогнулись, и она не упала на спину, больно ударившись копчиком об искусственное покрытие на дорожке.

Глава 12. Эштон

Повсюду была вода. Эштон забился, силясь оттолкнуться от дна и всплыть на поверхность, но дна не было – только жидкое голубоватое свечение, которое сдавливало грудь и не давало дышать. Попробовав плыть, он почувствовал такое сопротивление, словно пытался подняться из глубин Мирового океана.

Голубое нечто окружало его со всех сторон. Эштон забился в нем, как муха, тонущая в смоле, и беззвучно закричал, теряя в легких остатки воздуха. В глазах что-то вспыхнуло, и нечто с оглушительным грохотом рухнуло вниз, увлекая его за собой.

От удара о каменный пол в голове зазвенело. Эштона вырвало, и в легкие вместе с воздухом ворвался прохладный запах с отчетливым металлическим привкусом. Барахтаясь в растекающейся жидкости и широко открывая рот, как рыба, выброшенная на берег, он почувствовал странный холод в затылке – и обернулся.

У самого края лужи стоял невысокий старичок в синем рабочем комбинезоне. В руках он держал деревянную палку с пучком мягких растрепанных веревок, намотанных на один конец. Что-то похожее Эштон видел в виртуальном музее старинного экобыта: оно называлось «шваброй». Волосы у старичка были редкие и легкие, как белые перышки. Из-под таких же легких белых бровей на Эштона с любопытством смотрели пронзительные голубые глаза – того же цвета, что и расплескавшаяся вокруг жидкость.

Заметив взгляд Эштона, старичок спохватился и вернулся к работе. Ловко орудуя своими веревками, он собирал влагу по краям лужи и размазывал ее по каменному полу, постепенно подбираясь всё ближе и ближе к Эштону. В этом зрелище было что-то гипнотическое, так что некоторое время Эштон завороженно следил за возней перепутанных мокрых веревок на полу.

– Ничего не получилось? – наконец спросил он.

Гулкое эхо огромного, судя по всему, помещения сломало его слова, раздробив на отдельные щелчки и хрипы. Старичок поднял голову и хитро улыбнулся.

– Странный вопрос, – сказал он, – чтобы задавать его в самом начале.

Голос у старичка был тонкий и хрупкий, как надтреснутое стекло, и почти не отражался от стен. Во всяком случае, сейчас никакого эха не было слышно.

– Процедура Переноса, – нетерпеливо пояснил Эштон и сделал паузу, пережидая новые щелчки и хрипы, многократно усиленные эхом. – Что-то пошло не так? Я… остался?

– А вот на этот вопрос очень легко ответить, – старичок надул губы, как будто Эштон обещал ему увлекательную интеллектуальную беседу и не сдержал своего обещания. – Зависит от того, где ты сейчас.

О том, чтобы просто оглядеться по сторонам, Эштон почему-то не подумал.

Помещение напоминало гигантскую пещеру, выдолбленную в скале. Шершавые стены едва угадывались в полумраке, потолка не было видно вовсе. Длинные ряды светящихся голубых колонн расходились во все стороны, образовывая странные мерцающие коридоры.

Внутри каждой колонны было мутное темное пятно; приглядевшись к ближайшей, Эштон рассмотрел в ней огромную рептилию с длинным шипастым хвостом, неподвижно висевшую посреди голубого нечто. Глаза у рептилии были закрыты, но Эштон всё равно предпочел отползти подальше. Это было похоже на тренинг в Центре Сновидений, только там 3D-модели странных существ были гораздо меньше.

– Это не Гарторикс, – прошептал Эштон, и всё помещение отозвалось свистящими хрипами. – На Гарториксе же нет людей…

– Ничего себе! – фыркнул старичок, и его легкие брови взлетели вверх, как пушинки от сквозняка. – А кто тогда ты?

Эштон взглянул на свои руки, и его замутило. На каждой было по четыре длинных когтистых пальца; растопырив их, он увидел полупрозрачные перепонки с пурпурными венами внутри. Всё его тело было покрыто переливчатой фиолетово-пурпурной чешуей. По внешней стороне рук, от «мизинца» к «плечам», шли зазубренные костяные гребни. Проведя когтями-пальцами по голове, он нащупал пасть с несколькими рядами острых зубов и такие же костяные гребни, тянувшиеся от надбровных дуг к затылку.

В панике рванувшись куда-то в сторону, Эштон поскользнулся и растянулся на мокром полу, приложившись мордой о камень. Мощные когти и костяные шпоры на ступнях скребли по шершавым плитам, не давая опоры. Взглянув на ноги, он увидел, что колени, покрытые чешуей, выгибаются в обратную сторону.

– От себя не убежишь – кажется, так? – старичок подошел поближе, с интересом наблюдая за попытками Эштона подняться. – Но и сожрать самого себя никому еще не удавалось. Можно сказать, патовая ситуация.

Эштон вдруг понял, что старичок стоит слева, но ему не нужно даже поворачивать голову, чтобы его рассмотреть. Он видел всё, что было слева и справа, одновременно, – и только впереди, там, где две зоны видимости смыкались, было небольшое слепое пятно.

Уперевшись передними лапами в пол, Эштон приподнялся и медленно, в несколько приемов, подтянул ноги, пару раз задев себя костяными шпорами. Чешуя на боках оказалась довольно крепкой, но он всё равно зашипел от боли, когда острый нарост проскрипел по чешуйчатой коже, оставляя царапины, которые тут же налились пурпуром. Крепко прижав обе ступни к шершавому полу, Эштон напряг все известные ему мышцы и рывком разогнулся, поднимаясь на ноги.

Центр тяжести оказался совсем не там, где ожидалось. Попытавшись выпрямиться, Эштон завалился назад, но что-то крепкое и сильное уперлось ему в копчик, удержав тело в вертикальном положении.

– Можно, конечно, и так, – хмыкнул старичок, – но я бы все-таки научился стоять на своих двоих.

Скосив глаз, Эштон увидел за спиной странную шипастую конечность, упиравшуюся в пол. Попробовав шевельнуть ею, он сразу же потерял равновесие и грохнулся на пол, едва успев выдернуть острые когти лап из-под собственного живота.

– Вот именно поэтому, – назидательно произнес старичок. – Все-таки хвост предназначен совсем для другого.

«Для чего?» – хотел спросить Эштон, но странная конечность взвилась в воздух над его головой, и слова застряли у него в глотке.

Это действительно был хвост – гибкий, длинный и мускулистый. Три ряда острых шипов, соединенных упругими и острыми хрящами, тянулись до самого кончика и там срастались в виде тяжелой трехгранной пики, похожей на смертоносное копье из музея древностей. Эштон поежился от неясного чувства опасности, которое исходило от его же собственного тела: в сочетании со всем остальным такой хвост мог предназначаться только для одного.

– Я что… убийца? – произнес он одними губами так тихо, что даже вездесущее эхо не смогло подхватить ни звука.

– А я откуда знаю? – старичок пожал плечами и вернулся к работе, разгоняя остатки воды по полу. – На этот вопрос можешь ответить только ты.

…На незнакомые звуки тело Эштона среагировало раньше сознания: лапы напряглись, гребни встали дыбом, хвост заходил туда-сюда, со свистом рассекая воздух над головой. Пару раз Эштону пришлось неловко перевалиться на бок, чтобы увернуться от тяжелой костяной пики, – и потому он не сразу понял, что помещение наполнилось металлическим звоном и топотом. Из-за колонн со светящейся голубоватой жидкостью показались существа, напоминавшие 3D-модели с тренинга в Центре Сновидений, но отличавшиеся размерами и осязаемой физической угрозой, которая от них исходила.

Их было пятеро. Двое чем-то походили на обезьян; коренастые, с мощными руками и клыками, торчащими изо рта, они были с ног до головы покрыты жесткой зеленой шерстью. На концах длинных тонких хвостов топорщились кисточки – у одного ярко-алая, у другого ослепительно белая. В кисточки были вплетены гроздья металлических лезвий; задевая каменный пол, они издавали нежный звон.

Двое других были похожи на гигантских бронированных насекомых – нечто среднее между жуком и скорпионом. Их тела были закованы в переливчатые панцири из гладких пластин, наползающих друг на друга. Они стояли на двух тонких шарнирных лапках, четыре точно такие же конечности шевелились в воздухе, выпуская и втягивая влажные розовые присоски. Круглые лысые головы с фасеточными глазами прикрывали панцирные воротники, над головами жутким веером возвышались длинные гибкие жала с острыми кончиками.

Последний был наиболее антропоморфным из всей пятерки. На нем была одежда – грубые сапоги, светлые штаны и рубашка с широким поясом; к поясу крепилось нечто вроде легкой чешуи из синего металла, закрывавшей грудь и спину. На поясе болтались две кобуры странной формы с торчащими рукоятками то ли оружия, то ли рабочих инструментов. Он был почти на голову выше остальных; сквозь серую, цвета каменной пыли кожу на лице и руках проступали огненные полосы, похожие на трещины в вулкане. От переносицы и надбровных дуг отходили рифленые костяные наросты, загибавшиеся вокруг головы наподобие рогов.

На шее у всех пятерых блестели металлические ошейники со странной светящейся мембраной в центре. Шестой такой же ошейник держала в руке одна из обезьян.

Эштон бросил вопросительный взгляд на старичка, но тот преспокойно размазывал воду по полу, отходя всё дальше к колоннам и не обращая внимания на существ, которые, впрочем, тоже как будто его не замечали.

Человекообразный кивнул, оба жука опустились на все шесть лапок и медленно направились к Эштону. За ними двинулись обезьяны.

– Кто вы такие? – в панике спросил он, безуспешно пытаясь подняться или хотя бы отползти. – Что вам нужно?

Жалобные щелчки и хрипы рассыпались по помещению, отскакивая от стен.

Человекообразный предостерегающе поднял руку; неведомо как в другой руке у него оказался продолговатый металлический предмет с раструбом на конце.

– Спокойно, – сказал он, и эхо несколько раз повторило это слово на разные голоса. – Иначе нам придется тебя обездвижить.

По крайней мере человекообразный говорил на паназиатском, хотя такого акцента Эштон ни разу не слышал. Это вселяло надежду. На тренинге в Центре Сновидений им рассказывали, что, согласно одной из новейших статистических моделей, все сознания, обитающие на Гарториксе, скорее всего, являются человеческими. Значит, внутри жуков и обезьян тоже были люди, и с ними можно попробовать договориться.

– Расслабь ноги, – произнес человекообразный, по-прежнему направляя металлический раструб на Эштона. – Сконцентрируйся на точке чуть ниже копчика и попробуй расслабить ее тоже.

Это было до того похоже на йогу, что Эштон фыркнул. Но выполнить задание человекообразного оказалось не так-то просто. Тело дрожало и отказывалось повиноваться. Когти на ногах скребли по полу, шпоры то ли на пятках, то ли на вывернутых назад коленках угрожающе торчали в разные стороны…

Одна из обезьян обернулась к человекообразному.

– Время поджимает, – сказала она с еще более экзотическим акцентом. – В седьмом секторе сразу две капсулы на подходе.

Человекообразный взглянул на хвост, со свистом рассекавший воздух над головой Эштона, вздохнул и подошел поближе.

– Чипом сюда, – скомандовал он, прищуриваясь поверх раструба. – Мне нужен прямой выстрел.

– Подождите, – пробормотал Эштон, холодея от страха. – У меня уже почти получилось…

Щелчки и хрипы, в которые эхо превратило его слова, слились с быстрым перестуком двенадцати тонких конечностей. Жуки передвигались молниеносно; Эштон не успел опомниться, как они оказались по обе стороны от него. Хвост мотнулся с такой силой, что Эштон едва устоял на ногах. Жук слева упал на пол, подобрав под себя лапки, втянув голову и превратившись в подобие бронированной капсулы. Костяная пика с оглушительным треском врезалась в панцирь и скользнула вниз, не причинив жуку вреда. Жук справа бросился сверху, придавив пику панцирным животом.

В тот же миг острая боль между глаз пронзила Эштона. Отдернув голову, он увидел обезьяну, которая крутила в воздухе на длинной цепи шипастый металлический шар. Скользящим движением обезьяна выбросила вперед цепь – она тут же намоталась на морду Эштону, снова оглушив ударом шипастого шара в переносицу.

– Сейчас будет больно, – услышал он голос человекообразного.

Холодный металл раструба коснулся затылка Эштона. Перед глазами вспыхнул клубок ослепительно-белых нитей, их раскаленный след выжег Эштону мозг, и он перестал видеть.

Сильные руки неожиданно мягко перевернули его на спину. Морду, всё еще стянутую металлической цепью, обтерли прохладным и влажным. Приоткрыв глаза, Эштон с трудом различил серое с огненными прожилками лицо человекообразного, склонившегося над ним.

– Сейчас тебе наденут временный преобразователь, чтобы проверить связки, – сказал он. – Когда я скажу, сделай глубокий вдох.

Дышать и смотреть… Попытавшись пошевелиться, Эштон понял, что ни на что другое попросту не способен. Он ничего не чувствовал от горла до кончиков ног, и поэтому мог только смотреть, как обезьяна с алой кисточкой на хвосте приближается к нему с металлическим ошейником в руках. Ошейник был открыт; на внутренней стороне блестела тонкая синеватая игла.

Нагнувшись над распростертым Эштоном, обезьяна приставила к его горлу иглу и резко надавила.

– Вдох, – услышал Эштон и судорожно втянул в себя воздух.

Пройдя между чешуйками, игла вошла глубоко внутрь, наполнив горло резкой мгновенной болью. Ошейник с тихим щелчком застегнулся на шее, и боль отступила. Всё еще ощущая чужеродный предмет в глотке, Эштон сделал пару осторожных вдохов и выдохов.

– Имя? – требовательно спросил человекообразный, слегка ослабляя цепь на морде.

Эштон назвал свое имя, и эхо вернуло имя странными незнакомыми голосами.

– Работает, – удовлетворенно кивнул один из жуков. – Будем грузить?

– Сейчас, – сказал человекообразный. – Надо выяснить, самец это или самка.

Обезьяна с белой кисточкой на хвосте подошла к Эштону и, бегло осмотрев его тело, присела на корточки возле правого плеча, покопалась в подмышке, подцепила что-то когтями и дернула изо всех сил. Эштон ничего не почувствовал, но увидел, что обезьяна держит в руке синеватую чешуйку неровной формы с толстым корешком, на котором блестели крупные темно-пурпурные капли. Слизав капли языком, обезьяна подняла чешуйку к свету. Корешок был ярко-синий.

– Самец, – сказал человекообразный. – Уровень пять-один.

Бросив чешуйку на пол, обезьяна подхватила Эштона под плечи и с натугой приподняла. Один из жуков обежал вокруг и с гулким стуком опустился на каменный пол. Вторая обезьяна потянула за цепь, намотанную на морду Эштона, и в несколько приемов с помощью первой втащила его на покатую спину жука.

Голова Эштона почти уперлась в воротник из тонких жал, но ноги и хвост волочились по полу: жук был почти в полтора раза короче. Второй приготовился было подползти прицепом, но окрик человекообразного остановил его.

– Ты со мной в седьмой сектор, – сказал он. – Ты тоже, – и ткнул в ближайшую обезьяну. – Если там лопнут обе капсулы, одним сектом не обойтись.

– Не знаю, – обезьяна задумчиво посмотрела на Эштона, неловко растянувшегося на скользкой спине жука. – Уж больно он здоровый.

– Он обездвижен, – с раздражением произнес человекообразный. – Зафиксируйте его цепью, если хотите.

– А если парализатор перестанет действовать? – Жук, на котором лежал Эштон, подал голос. – До пятого уровня путь неблизкий.

– Вот именно, – человекообразный опустил руку на рукоятку, торчавшую из кобуры. – Советую поторопиться.

Голос у него не изменился, но огненные прожилки на лице и руках вспыхнули, как полные раскаленной лавы трещины вокруг жерла вулкана. В воздухе повисла напряженная тишина.

– Ладно, – буркнул наконец второй жук, и эхо отозвалось невнятным ворчанием. – Не такой уж он и тяжелый.

– Конечно, – первый раздраженно взбрыкнул, поправляя сползающее тело Эштона. – Не тебе же его нести.

– С цепью будет нормально, – сказала обезьяна с алой кисточкой, загремев металлическими звеньями.

С помощью второй обезьяны они несколько раз перекинули цепь через туловище Эштона, крепко примотав его к жуку. Человекообразный хлопнул рукой по панцирю; жук поднялся, расставив в стороны все шесть лапок для равновесия.

– Стойте, – с трудом произнес Эштон, опять удивившись чужим голосам, которыми ответило ему эхо. – Скажите хотя бы, где мы.

– В Банке Памяти, – рассеянно сказал человекообразный, дергая за цепь, чтобы проверить, прочно ли она держится. – Это Зал Ожидания. Из него все попадают в карантин.

– А потом? – спросил Эштон. – Что будет после карантина?

– Увидишь.

Каменный потолок, освещенный голубоватыми отсветами, закачался и поплыл назад. Жук с примотанным к нему Эштоном засеменил вдоль длинного ряда колонн с размытыми силуэтами рептилий. Обезьяна с алой кисточкой шла за ним, остальные свернули в боковой коридор и скрылись.

Зал Ожидания был огромным. Коридоры из светящихся голубоватых колонн образовывали лабиринт, в котором Эштон почти сразу перестал ориентироваться. Он только заметил, что рептилий внутри колонн постепенно сменили другие существа: гигантские насекомые, хищники с когтистыми лапами и даже какие-то птицы, больше похожие на крылатых ящеров. Все они выглядели опасными, но почему-то именно при взгляде на птиц по плечам у Эштона поползли мурашки, а кончик хвоста едва заметно дернулся.

– Давай-ка прибавим, – сказала обезьяна, бросив тревожный взгляд на Эштона. – По-моему, у него гребни опять поднимаются.

– Быстрее всё равно не получится, – жук говорил с трудом: было слышно, что он задыхается. – Придется срезать.

– Ты в своем уме? – обезьяна немного отстала, держась подальше от Эштона. – Это же драк. Ему нельзя в первый сектор.

– Хочешь иметь с ним дело здесь – пожалуйста, – огрызнулся жук. – Мой панцирь ему всё равно пока не пробить. А вот цепь он порвет в два счета.

Обезьяна покрутила головой, что-то соображая.

– Ладно, – сказала она, не отрывая глаз от хвоста Эштона. – Но к Источнику приближаться не будем. Пройдем по внешнему краю первого.

– Как скажешь, – жук дернул панцирем, будто пожимая плечами. – Хотя так получится вдвое дольше, чем через центр.

Свернув направо, они прибавили шаг и скоро оказались в коридоре между колоннами, внутри которых угадывались силуэты существ, словно застывших в каком-то диковинном танце. Эштон не сразу догадался, что это человекообразные, потому что на них не было одежды. Обнаженные серые тела, покрытые огненными прожилками, были одновременно и человеческими, и звериными. Крепкие когти на руках и ногах, две вертикальные щели на лице вместо носа и четыре рога, причудливо загнутых вокруг головы, делали их похожими на лесных обитателей из древних сказок. Человекообразные были красивыми и грозными, как крупные хищники на отдыхе. Эштон невольно залюбовался – и только потом понял, что странное клокочущее рычание, которое вдруг наполнило пространство между колоннами, издает он сам.

– Мурлычет! Он мурлычет, – в панике крикнула обезьяна.

– Слышу, – буркнул жук, переходя на тряский шестиногий галоп. – Всё еще хочешь пройти по внешнему краю?

– К черту, – обезьяна перешла на бег, помогая себе мощными руками. – Давай направо.

Они резко свернули, едва не врезавшись в колонну, и Эштон с изумлением понял, что у нее нет внешней границы, – колонна состояла целиком из жидкости, которую неведомая сила удерживала в воздухе вертикально.

– Быстрей! – завопила обезьяна, обгоняя жука на очередном повороте. – Надо пройти Источник, пока он еще в отключке, – и они снова свернули.

Внезапно Эштон почувствовал обжигающий холод в затылке, словно в основание черепа воткнули острый ледяной клин. Он заворочался, пытаясь избавиться от неприятного ощущения, и повернул голову.

Они пересекали коридор, который оканчивался полукруглым каменным тоннелем. По стенам и потолку тоннеля переливались ярко-синие блики, выплескиваясь наружу пятнами потустороннего серебристого света. У входа стояли навытяжку четыре фигуры, с ног до головы одетых в гладкие доспехи цвета свежей крови, но по рогам, поднимавшимся над головами, Эштон сразу узнал в них человекообразных.

– Красный код! – закричала обезьяна, как только человекообразные вскинули на них длинные металлические трубы. – Свежий драк просыпается!

– Сюда, – скомандовал один из человекообразных, свободной рукой доставая что-то из кобуры на боку.

Обезьяна замешкалась, но жук резко повернул и галопом понесся навстречу человекообразному.

– Стой! – крикнула ему вслед обезьяна. – Он же еще не проснулся. Второй выстрел на первый может его убить…

– Или нет, – раздался холодный голос человекообразного. – Но если он проснется здесь, его точно придется пристрелить.

От затылка до кончика хвоста Эштона бежали странные импульсы, похожие на электрические разряды, но тело всё еще не хотело слушаться. Эштон дернулся и повалился набок, услышав звон лопнувшей цепи. Жук отчаянно забился, пытаясь то ли прижать его к полу, то ли, наоборот, отползти подальше. Еще несколько звеньев лопнули, и Эштон упал на живот.

Он с трудом поднял голову – и наткнулся взглядом на три длинных трубы, направленных прямо на него. Хриплое рычание прорвалось меж его стиснутых челюстей, и горячее кроваво-красное марево поднялось откуда-то из живота, заполнив всего без остатка. Он рванулся вперед, волоча за собой обрывок цепи, и увидел в глазах человекообразных страх, какой невозможно было ни с чем перепутать.

На мгновение человекообразные расступились, и Эштон разглядел за их спинами тоннель, освещенный переливчатыми синими сполохами. В глубине тоннеля копошился старичок в рабочем комбинезоне, размазывая что-то по полу. Почувствовав взгляд Эштона, он поднял голову, кивнул ему и преспокойно вернулся к своей работе.

– Что вы тут делаете? – изумленно выдохнул Эштон, пытаясь подползти ближе.

– То же, что и ты, – старичок пожал плечами и улыбнулся. – Живем.

Эштон хотел спросить, кого он имеет в виду, но кто-то ловко дернул за цепь, так что голова его повернулась, открывая беззащитный затылок. Перед глазами вспыхнул клубок раскаленных белых нитей, и мир погрузился во тьму.

Эштон не сразу понял, что никакой тьмы на самом деле не существует.

Тьма была составлена из глаз, челюстей и лбов, которые проносились мимо него так быстро, что не успевали собраться в лицо, хоть сколько-нибудь похожее на человеческое.

Глаза были янтарные, фасеточные, с вертикальными змеиными зрачками или вообще без зрачков, кроваво-красные, трехцветные, сверкающие, как драгоценные камни. Челюсти – звериные, с несколькими рядами хищных зубов, с клыками, торчащими вверх и вниз, с толстыми жвалами по бокам и частоколом костяных пластин внутри. Лбы были покрыты чешуей, шерстью, хитиновыми пластинами, из них росли рога, причудливо расходясь от висков и переносицы, переплетаясь на затылке и за ушами, поднимаясь над головой.

Сплошной поток всего этого омывал его со всех сторон и с огромной скоростью нес сразу во всех направлениях. В этом потоке было абсолютно не за что зацепиться – да и нечем, потому что никакого тела у него тоже не было.

Это сны, подумал Эштон, – только чтобы почувствовать, что всё еще может думать. Просто какие-то сны. Поток подхватил эту мысль – и она растворилась в разноцветных глазах, несущихся сквозь него. Ни в одном из глаз не было ничего человеческого.

Эти сны – не мои, подумал он еще раз, – и проснулся.

Лежать было холодно и жестко; завозившись, Эштон неуклюже перевернулся на живот и уткнулся мордой в тонкую плетеную циновку из выцветших перьев. Циновка неуловимо пахла едой, и он впервые почувствовал, что проголодался.

Хвост проскрежетал по чему-то твердому, и Эштон обернулся. Сразу за ним была каменная стена – сплошная, неровная и влажная, в извилистых синеватых потеках. Прямо в стену были врезаны толстые металлические прутья решетки, которая полукругом охватывала совсем небольшое пространство, образуя клетку. Справа, слева и напротив в полумраке угадывались такие же клетки, вделанные в стены длинного каменного коридора. Подтянув под себя конечности и обернув вокруг тела длинные шипастые хвосты, в них спали голубые и фиолетовые рептилии.

Эштон осторожно пошевелил челюстями, проверяя, на месте ли цепь. Цепи не было, и ошейника с иглой в горле почему-то тоже. Он оперся на лапы, чтобы подняться, и тихонько зашипел: в правой подмышке что-то отозвалось резкой мгновенной болью. Вывернув шею и скосив глаз, ему удалось рассмотреть крошечную ранку, из которой сочилась темная пурпурная жидкость, – там, откуда обезьяна вырвала у него синеватую чешуйку. Эштон хотел дотронуться до нее, но прежде чем он успел поднять руку, челюсти у него разжались и из пасти вывалился длинный раздвоенный язык. Мягкие присоски на концах языка уткнулись в ранку, и по желобу посредине потекла клейкая зеленоватая слюна. Эштона затошнило от этого зрелища, но, как только слюна достигла поврежденного места, боль сразу же прекратилась.

Это был первобытный инстинкт исцеления – совершенно чуждый ему, но вполне естественный для его странного тела. На всякий случай Эштон еще немного посидел, чувствуя себя нелепо и капая на подстилку зеленой слюной, а потом осторожно отклеил язык от ранки.

Знакомый холод в затылке заставил его поднять голову. Пронзительные голубые глаза внимательно смотрели на него сквозь решетку.

– Где я? – хрипло спросил Эштон.

Эхо гулко защелкало, отскакивая от стен. Фиолетовая рептилия, свернувшаяся в клетке наискосок, дернула хвостом, не открывая глаз. Старичок прислонил свою швабру к решетке и отклонился назад, разминая затекшую поясницу.

– Ты всё время задаешь вопросы, на которые знаешь ответ, – обиженно проворчал он. – Как насчет того, чтобы узнать что-нибудь новое?

– Что, например?

Эштон попробовал закатить глаза и обнаружил, что может посмотреть назад, не поворачивая головы. Смотреть там, правда, было абсолютно не на что.

– Если я скажу, это уже не будет для тебя новым, – назидательно произнес старичок.

Эштон с трудом подавил невесть откуда поднявшееся желание сомкнуть челюсти на мягком морщинистом горле и представил себя на работе – в мягком кресле с ортопедической поддержкой спины, напротив очень упрямого пациента.

– Хорошо, – сказал он, стараясь не отвлекаться на щелчки и хрипы, которые эхо разносило по коридору. – Скажите мне что-нибудь, чего я не знаю. Пожалуйста.

– Что, например? – старичок наклонил голову набок и язвительно улыбнулся.

Эштон задержал дыхание и медленно досчитал до пяти.

– Как вы здесь оказались? – он хотел произнести это ровным голосом, но в рассыпавшихся вокруг щелчках и хрипах слышалось явственное раздражение.

Фиолетовая рептилия в клетке наискосок вскинула морду и блеснула на Эштона желто-зеленым глазом.

– Интересный вопрос, – старичок задумчиво пожевал губами. – Строго говоря, это ты тоже знаешь. Просто не знаешь, что знаешь именно это.

– Fuck! – не сдержался Эштон. В паназиатском были свои ругательства, но в кругах интеллектуалов из обеспеченного среднего класса было модно материться на языках какого-нибудь экзотического семейного наследия.

Эхо защелкало между клетками. Фиолетовая рептилия вскарабкалась на ноги, взметнула над головой покрытый шипами хвост и, распахнув пурпурную пасть, оглушительно зарычала.

– Кевин просит тебя помолчать, – спокойно сказал старичок, легко перекрыв рычание и щелчки рептилии, многократно усиленные эхом. – Иначе ты тут всех перебудишь.

– Вы его понимаете? – с удивлением спросил Эштон, вызвав новый взрыв раздражения у «Кевина».

– Конечно, – старичок пожал плечами. – Так же, как и тебя.

– В смысле?.. – начал было Эштон и тут же остановился.

Щелчки и хрипы захлебнулись на полуслове, и он вдруг понял: то, что он всё это время принимал за эхо, было звуками, которые издавал он сам.

– Эй! – крикнул он фиолетовой рептилии, с недоверчивым ужасом слушая хриплое щелканье у себя в горле. – Как тебя… Кевин!..

Рептилия ответила громогласным щелкающим рыком и хлестнула хвостом по решетке. В соседних клетках завозились, поднимаясь на ноги, другие рептилии, и коридор наполнился оглушительной какофонией щелчков и клокочущего рычания.

– Ладно, поговорите тут без меня, – старичок быстро пошаркал по коридору, гоня перед собой одному ему видимую влагу. – Но советую успокоиться до того, как придет охрана с парализаторами.

Эштон испуганно примолк, но остальных было уже не остановить, и охрана – несколько человекообразных в нагрудных кольчугах с парализаторами и десяток обезьян с длинными толстыми копьями – пришла почти сразу.

Свернувшись на циновке и старательно притворяясь спящим, Эштон смотрел, как человекообразный подошел к беснующемуся Кевину и приказал наклонить голову. Кевин ответил коротким хриплым рычанием и щелкнул пастью. Тогда обезьяна, подошедшая с другой стороны, просунула сквозь решетку копье и ткнула его в спину. Послышался сухой треск, в воздухе запахло жженой костью, Кевин взвизгнул как ужаленный и обернулся. В тот же миг человекообразный поднял парализатор и выпустил тонкий белый луч прямо в открывшийся затылок, где между вздыбленными гребнями блестело нечто похожее на серебристую татуировку – клубок перепутанных тонких линий. Кевин неестественно выгнулся и рухнул на пол, подмяв под себя хвост.

– Это он?

Негромкий холодный голос раздался прямо над головой Эштона, и он испуганно зажмурился.

– Вроде да, – сказал другой голос со знакомым странным акцентом. – Гребни необычного цвета, я запомнил. И полосы над ушами.

– Не думала, что он выживет, – произнес первый голос, совершенно не похожий на женский.

– Я же говорил, он здоровый, – буркнул второй. – Как думаешь, его заберут в D13?

– Не знаю, – Эштон мог поклясться, что обладательница холодного мужского голоса равнодушно пожала плечами. – Он выжил, а нас не отправили на Периферию. Это всё, что меня заботит.

Рычание и хрипы, наполнявшие коридор, почти затихли, Эштон услышал удаляющиеся шаги. Приоткрыв один глаз, он увидел человекообразного в кольчуге, с рифлеными рогами, причудливо загнутыми на затылке, и приземистую обезьяну с алой кисточкой на хвосте. Они направлялись к соседней клетке, где щелкала пастью последняя перевозбужденная рептилия в ярко-синих пятнах.

Наступившая тишина еще долго не нарушалась даже случайным вздохом. Те рептилии, кому удалось избежать парализатора, свернулись клубками, изредка сверкая по сторонам желтыми или зелеными глазами. Обездвиженные медленно приходили в себя, ворочаясь и зализывая ожоги длинными раздвоенными языками.

Эштон постепенно привыкал к габаритам своего нескладного тела и уже не задевал решетку хвостом или шпорами при малейшем движении. На самом кончике морды у него обнаружилось нежное чувствительное место, а по обеим сторонам верхней челюсти – длинные щели ноздрей. Всё его тело покрывала прочная чешуя. В спокойном состоянии она переливалась красивым фиолетовым цветом, выгодно оттеняя алые шипастые гребни на руках и хвосте; у других рептилий гребни были гораздо бледнее, в диапазоне от нежно-фиолетового до зеленого. Но стоило ему разозлиться, как чешуйки на животе и руках наливались пурпуром, а от испуга чешуя шла синими пятнами и полосами, так что при одном только взгляде можно было сразу понять, что у него на уме.

Неясно было, может ли он этим как-то управлять: собственная физиология оставалась для него пока загадкой. Его тело реагировало на боль, холод, резкие звуки и ощущение опасности чужими и неизвестными ему способами, и потому Эштон скоро перестал пытаться его контролировать, а просто наблюдал. Он видел, что другие рептилии делают то же самое, и это давало неплохие результаты: постепенно они научились держать равновесие, стоя на ногах, и даже махать хвостом, не опрокидываясь при этом набок.

Раздумья Эштона прервало появление двух обезьян, которые тащили за собой небольшую клетку на колесах, до отказа набитую клекочущими полузадушенными птицами. Остановившись возле Кевина, обезьяны копьями отогнали его от решетки и, открыв окошко у самого пола, протолкнули туда трепыхавшуюся птицу.

Увидев Кевина, птица – размером с хорошую собаку – закудахтала, растопырив жалкие обрубки крыльев, и клюнула его в ногу. Кевин поджал когтистую ступню и отодвинулся; осмелевшая птица пошла на него, угрожающе клекоча. Обезьяны расхохотались и направились к клетке Эштона.

Он быстро отошел к стене, чтобы избежать копья. Обезьяны сунули ему птицу, заперли окошко и пошли дальше. Птица заклекотала; Эштон переступил с ноги на ногу и потянул носом, не зная, что с ней делать, – но тут в голову ему ударил запах горячих перьев, и тело решило за него.

Он опустился на все четыре конечности, припав к земле. Над головой просвистел хвост, и костяная пика с треском вспорола птице живот. В ту же секунду тяжелые челюсти сомкнулись вокруг мягкой кожистой шеи, что-то хрустнуло, и прямо в глотку Эштону потекла густая горячая жидкость с привкусом сырого железа. Птица сучила ногами и подергивалась в пасти, перья лезли в глаза и ноздри – чувство невыносимого отвращения пронзило Эштона, но тело жадно высасывало кровь из умирающей жертвы, стараясь не уронить ни капли, и в конце концов он сдался. Он позволил себе насытиться, но, подняв голову, встретился глазами с Кевином – морда у того была в окровавленных перьях – и отвернулся.

Едва с птицами было покончено, как коридор наполнился топотом и лязгом. В центре коридора раскрылись железные люки, из люков поползли наверх длинные толстые брёвна. Просовывая сквозь решетки металлические палки с петлями на концах, обезьяны накидывали петли на шеи и хвосты рептилий, а потом выводили их из клеток и пристегивали к бревнам по трое с каждой стороны. Меж собой брёвна были соединены цепями – Эштон, пристегнутый наискосок от Кевина, сразу же вспомнил пневмопоезд, в который любил играть Ави, рассаживая всех доступных ему детей и взрослых на полу друг за другом и восторженно вереща «У-у-у-у!».

– Карантин окончен, – раздался чей-то голос далеко впереди, и Эштон, прищурившись, разглядел в конце коридора большую группу человекообразных. – Сейчас вас разберут по Ангарам. Пошли!

Обезьяны забегали вдоль цепи, подгоняя растерянных рептилий электрокопьями. Процессия медленно двинулась по коридору – туда, где с протяжным скрежетом поднималась железная заслонка, за которой в ослепительном белом сиянии волновалось море незнакомых звуков и запахов.

Почувствовав холод в затылке, Эштон скосил глаз и увидел старичка, который как ни в чем не бывало размазывал кровавые пятна на полу одной из опустевших клеток.

– Что сейчас будет? – быстро спросил Эштон, не боясь, что его щелчки и хрипы услышат в общем лязге и топоте.

– Зачем спрашивать то, что и так скоро узнаешь? – удивился старичок.

– Чтобы быть готовым! – злобно прошипел Эштон, и немедленно получил электрокопьем в бок от проходящей мимо обезьяны.

– Ну что, – засмеялся старичок, глядя, как Эштон на ходу пытается достать обожженное место языком, – готов?

Напрягая шею, на которой висело бревно, Эштон поклялся себе, что в следующий раз, когда они встретятся, он не станет сдерживать первобытные инстинкты своего тела. И, видимо, он произнес это вслух, потому что старичок вдруг выпрямился и взглянул на него с неподдельным интересом.

– Посмотрим, – задумчиво сказал он, и его легкие белые брови затрепетали. – Посмотрим, как у тебя это получится.

Глава 13. Дрейк

Западное побережье встретило его настороженно, как чужого.

Раньше, когда он возвращался, ощущение слежки, привычное, как висевшая в воздухе индустриальная копоть, покидало его в районе Альгамбы, едва солнечные лучи пробивались сквозь редеющую дымку, рассыпаясь бликами по свежевымытым фасадам офисных небоскребов. Но сейчас Дрейка не оставляло чувство, что каждый человек в пневмопоезде знает, что он сидит в четвертом вагоне на месте 26F, привалившись спиной к окну и подняв воротник, чтобы не светиться на станционных дронокамерах.

Точно такое же чувство было у него, когда он впервые ехал на Восток. Внешне Томми Вальтер ничем не отличался от среднего жителя «индустриального белого гетто», как называли эту часть континента в криминальных сводках Департамента Западного побережья. И всё же было в нем что-то такое, из-за чего все чуть заметно напрягались, словно чуяли в нем существо другого вида.

Очень скоро он понял, что этим «чем-то» был он сам: Дрейк Холуэлл, блестящий выпускник Академии, счастливый молодожен с хорошей работой и «умным» домом в респектабельном районе, человек, у которого было всё, о чем средний житель белого гетто мог только мечтать. Томми Вальтер был для него оболочкой – и Дрейку приходилось всё время съеживаться, чтобы не порвать ее ненароком, пока тонкая защитная пленка не превратилась в сплошную броню. Теперь Томми Вальтер ехал на Запад – и ему отчаянно не хватало Дрейка Холуэлла, чтобы укрыться от нарочито равнодушных взглядов соседей по вагону.

К тому времени, как он вышел из клиники, провалявшись почти две недели с контузией и осколками ребер в легких, Восточное побережье уже успокоилось. Транспортные картели проглотили то, что осталось от империи Рогана, и занялись своими делами. Их военизированные подразделения с новейшим армейским оборудованием бесследно исчезли. На месте сгоревшего мотеля построили склад, которым теперь заправлял Конни.

Посредник, у которого больше нет информации на продажу, никого не интересует – ровно до тех пор, пока о нем некстати не вспомнят. Самое разумное, что можно было сделать в этой ситуации, – исчезнуть, сделав вид, что Томми Вальтер взорвался в контейнере вместе с Роганом.

Сойти с радаров, оставаясь на Восточном побережье, было невозможно, Дрейк это прекрасно понимал. Нужно было ехать на Запад – и это его устраивало. На Западе транспортных картелей не было. Там было что-то другое, что он еще только начал нащупывать.

Вдалеке между сверкающими небоскребами финансового района мелькнул аккуратный матовый купол, похожий на ванильное безе. Это был Центр Сновидений Юго-Западного округа.

Дрейк машинально сунул руку в карман – и тут же вспомнил, что у него нет больше личного коммуникатора. Тот, на который приходили сообщения о мыслеобразах, полученных от Лиз, рассыпался прямо в руках Конни, как только он попытался прочитать мерцающую на экране надпись.

Центр Сновидений был обязан хранить мыслеобразы Лиз вечно, как и ее тело. Дрейк вздрогнул, вспомнив синеватое лицо Рогана с датчиками на висках и на лбу. Еще в клинике, попытавшись подумать про Лиз, Дрейк вдруг отчетливо увидел плотно закрытые глаза и серебристую щетину на острых скулах – и понял, что не может вспомнить, как выглядела его жена в криохранилище. Он с легкостью описал бы внешность Лиз для составления 3D-портрета, но увидеть ее у себя в голове больше не мог. Дрейк даже не был уверен, что узнал бы ее сейчас, если б она перед ним появилась.

И все-таки в том, что Лиз лежала теперь в криохранилище, были и свои плюсы.

Персональный пропуск давал Дрейку доступ во внутренние помещения Центра Сновидений, откуда при определенной сноровке и везении можно было попытаться попасть в сборочный цех.

Производство капсул для Переноса было сложным высокотехнологичным процессом. Чтобы избежать возможных поломок при транспортировке, их собирали прямо на месте, по засекреченному протоколу и в строгом соответствии с квотой, рассчитанной для Центра Сновидений каждого округа. После тщательной проверки новые капсулы регистрировали, нанося на подставку штрихкод, по которому их можно было идентифицировать: имущество, аппаратура и ноу-хау Центра Сновидений было застраховано на астрономические суммы как необходимое для всеобщего жизнеобеспечения.

Все, кто покупает номера, получают капсулу, сказала Йенна. О левых номерах, что появлялись и исчезали в обход Лотереи, в Департаменте ходили слухи, которым кто-то верил, а кто-то – нет. Но про капсулы Переноса в личном пользовании, за пределами Центров Сновидений, до сих пор не слышал никто. Если бы Дрейк не видел этого своими глазами, он никогда бы не поверил, что такое вообще возможно.

Это означало, что помимо производства и обмена сверхчистого грэя на левые номера существовал отдельный канал для капсул. На капсуле Рогана штрихкода не было; либо ее собрали не в Центре Сновидений, а где-то еще – что было нарушением информационной безопасности планетарного масштаба, – либо, что более вероятно, капсулу отгрузили прямо с производства – до того, как ее успели зарегистрировать.

В любом случае все ниточки вели в Центр Сновидений. Только там можно было выяснить, как происходит проверка капсул и каков среди них процент технологического брака. Одного персонального пропуска в криохранилище тут не хватит; за доступом к информации такого рода нужно было идти на самый верх Департамента.

Это было невозможно. В Департаменте защиты сознания были и публичные подразделения, но всё, что имело отношение к реальной работе, защищено несколькими уровнями внешней и внутренней секретности. Информация циркулировала внутри Департамента по закрытым каналам: только так можно было защитить сотрудников на местах и их семьи. После всего, что случилось на Восточном побережье, Дрейк не мог не признать, что в этом была неоспоримая логика.

Но сейчас ему было необходимо попасть наверх – даже если для этого пришлось бы сломать систему секретности, защищавшую конкретных людей. Дрейк Холуэлл вряд ли пошел бы на такое, но Томми Вальтер был чужаком на благополучном Западном побережье – и никого здесь не жалел.

Перебросив куртку через тонкие электрошоковые провода, натянутые поверх декоративного металлического ограждения, он подпрыгнул и приземлился на жесткую синтетическую траву, покрывавшую задний двор.

Ванхортон жил на втором этаже небольшого жилого комплекса, построенного почти полвека назад и уже тогда безнадежно устаревшего. Вокруг давно выросли современные небоскребы, заслонившие обшарпанное приземистое здание от света, ветра и даже от течения времени. Ни задний двор с неровной травой, ни шахматная облицовка стен, ни крошечные балконы, забранные сплошными решетками и похожие на клетки для канареек, – ничто не изменилось с того момента, как Дрейк и Лиз приехали в гости к Ванхортону пятнадцать лет назад, перед первым внедрением.

Два окна спальни, балконное и угловое, были плотно закрыты. Входная дверь находилась в глубине квартиры, в крошечной гостиной, которая соединялась с тесной кухней. Сразу за дверью была гулкая лестничная клетка с такой акустикой, что из любой точки квартиры был слышен каждый шаг на два этажа вниз и вверх; именно поэтому Дрейк предпочел войти со стороны заднего двора.

Подтянувшись на руках, он забрался на решетку балкона под угловым окном спальни и осторожно выпрямился, придерживаясь руками за стену. Квартира на первом этаже, что была прямо под квартирой Ванхортона, сдавалась в почасовую аренду и оживала ближе к ночи; сейчас, в четвертом часу дня, в ней было тихо и пусто. Ванхортон был на работе: Дрейк позаботился об этом, позвонив в Департамент со станционного коммуникатора и назвав пароль для встречи. Через пятнадцать минут Ванхортон должен подойти к назначенному месту в паре кварталов от здания Департамента и не обнаружить там никого.

Тем не менее надо было спешить. На аэромобиле добраться сюда можно было минут за двадцать, а небольшая парковка примыкала к фасаду как раз на уровне второго этажа. Дрейк надеялся, что ему хватит времени, чтобы отыскать в квартире Ванхортона нужный разъем и скачать логи коммуникатора: в старых домах устанавливали стационарный усилитель сигнала, через который шли голографические сообщения. Все сотрудники Ванхортона, работавшие под прикрытием, знали об этом – и никогда не звонили ему напрямую, чтобы не наследить в логах. А вот непосредственным начальникам Ванхортона такая конспирация была, скорее всего, не нужна.

Встав на цыпочки, Дрейк вытянул руку и приложил к раме углового окна магнитную отмычку. Подвигав ее из стороны в сторону, он услышал тихий щелчок и почувствовал, как рама дрогнула. Мягко толкнув ее пальцами, Дрейк зацепился за подоконник, подтянулся и плавно перекинул тело в пыльный полумрак неубранной спальни.

– Чистая работа, – услышал он раньше, чем его ступни и ладони коснулись пола. – Молодец.

В затылок ему уперся холодный ствол. Дрейк замер, бросив осторожный взгляд на дверь в дальнем углу комнаты.

– Дверь заперта, – спокойно произнес у него над головой Ванхортон, словно он мог видеть мысли Дрейка сквозь его черепную коробку. – Не вздумай подняться. Сам знаешь: руки на затылок, два шага вперед. Давай.

Дрейк сцепил руки за головой и, не поднимаясь с колен, осторожно двинулся к кровати. Скомканное сероватое покрывало оказалось на уровне его лица, и запах давно прокисшего пота ударил в ноздри.

Кровать занимала бо́льшую часть тесной комнаты, упираясь пластиковой спинкой в стену. В дальнем углу рядом с дверью помещался хромоногий стол без стула. Дрейк вспомнил про больные ноги Ванхортона – и предположил, что этот стул сейчас стоит между окнами, как раз вне его, Дрейка, зоны видимости. Планировка комнаты была такой знакомой, что он даже скосил глаза, ожидая увидеть экран, вделанный в стену напротив кровати. На стене висела старая фотография с окном, распахнутым над ночной эстакадой, и Дрейк усмехнулся: здесь, на благополучном Западном побережье, Ванхортон умудрился устроить себе точно такое же логово, какое Дрейк – на Восточном.

– Я пришел поговорить, – сказал он, глядя в пространство поверх несвежего постельного белья.

– Давай поговорим, – легко согласился Ванхортон. – Видишь, как хорошо, что ты застал меня дома.

– Как вы догадались, что это я? – не выдержал Дрейк. – Связь по паролю должна быть анонимной.

– Должна, – снова согласился Ванхортон.

Они помолчали. Дрейк слегка пошевелил плечами: руки начинали уставать. Он был уверен, что лазерный пистолет Ванхортона направлен ему в спину, между двадцатым и двадцать четвертым позвонком. Это был выстрел, который оставлял человека в живых, но гарантированно сажал в сенсорный инвалидный модуль. Для тех, кто работал в Департаменте, это был билет на почетную пожизненную пенсию.

– Я же говорил, что никогда не теряю сотрудников, – наконец произнес Ванхортон.

– Да, – сказал Дрейк. – Лиз это очень ценила.

– Больше, чем ты думаешь, – Ванхортон вздохнул, и стул под ним еле слышно скрипнул. – За последний месяц четверо из отдела были в рехабе. Включая тебя.

– Я только вышел, – кивнул Дрейк.

Он не был уверен, что анонимное заключение из клиники, присланное сразу на оба побережья, сработает, и даже слегка удивился.

– В том-то и дело, – сказал Ванхортон. – А они – нет.

– Что это значит? – спросил Дрейк, чтобы не молчать. Мало что нервирует человека, держащего тебя на прицеле, как внезапно наступившее молчание.

– Это значит, что они были на Востоке, – сказал Ванхортон, – когда там началось то, что началось.

Дрейка окатил ледяной ужас. Мысль о том, что на Восточном побережье были и другие сотрудники, попросту не приходила ему в голову. А между тем Департамент защиты сознания Западного побережья не досчитался как минимум трети личного состава – тех, кто, как и Дрейк, работал по трафику, выявляя торговцев грэем и прослеживая их цепочки до крупных подпольных лабораторий, которые можно было прикрыть. Сколько из них сгорело в клубах и на складах, когда картели взялись за дело по-настоящему? Развязав войну с Роганом, Дрейк нечаянно завалил половину своего отдела, да и не только своего.

– Я был в рехабе, – сказал он, с трудом шевеля онемевшими губами.

– Ты поэтому не читал сообщений из Центра Сновидений? – спросил Ванхортон с неожиданным презрением в голосе. – Чтобы все думали, что ты в рехабе?

Это было что-то новое. Дрейк, разумеется, подозревал, что начальник отдела имеет доступ к данным с личных коммуникаторов своих сотрудников, но ни разу не слышал, чтобы об этом говорили так открыто.

Попытавшись обернуться, он услышал сухой треск над левым ухом и едва успел отдернуть голову, чтобы скользящий лазерный луч не опалил ему кожу.

– Следующий выстрел отправит тебя на пенсию, – спокойно сказал Ванхортон. – Подумай, так ли ты хочешь меня видеть.

Дрейк замер, на всякий случай глядя прямо перед собой.

– Если вы знали, где я, – спросил он, – то почему не убили, как только всё началось?

– Я обещал Лиз, что ты вернешься, – судя по голосу, Ванхортон пожал плечами. – И ты вернулся. Правда, теперь непонятно, что с этим делать.

– Какие есть варианты? – осторожно спросил Дрейк.

Стул за его спиной снова скрипнул: из-за больных ног Ванхортон быстро уставал сидеть в одной позе.

– Честно говоря, никаких, – вздохнул Ванхортон. – Ты же не остановишься.

– Нет, – Дрейк покачал головой, насколько позволяли сцепленные на затылке руки и лазерный прицел, который он чувствовал поясницей. – Но вы можете мне помочь.

– Наглости, конечно, тебе не занимать, – усмехнулся Ванхортон. – Если бы еще мозгов было побольше…

– Мне хватило мозгов провернуть операцию, которая под силу разве что объединенному Департаменту, – огрызнулся Дрейк прежде, чем успел прикусить язык.

– Да, – сказал Ванхортон. – И чего ты этим добился?

Дрейк прикрыл глаза и медленно досчитал до пяти. Он действительно ничего не добьется, если Ванхортон пристрелит его сейчас в целях самозащиты.

– У Рогана был канал, – сказал он. – Свой, отдельный. Не через транспортные картели. И вещество там другое – будто прямиком из промышленной лаборатории. Никто на Востоке даже не нюхал такого качества.

– Это бессмысленно, – произнес Ванхортон. – Слишком дорогое производство. Кто и зачем будет покупать сверхчистый грэй, если есть обычный?

– Роган использовал его как валюту, – сказал Дрейк, осторожно подбирая слова. – Чтобы оплачивать еще более дорогой товар.

– Какой?

На Востоке транспортные картели контролируют всё. Иметь бесперебойный приватный канал, о котором картели ничего не знали, можно было только в одном случае – если канал шел с Запада. Эта мысль, застрявшая в голове Дрейка с того самого дня, как невидимки из картеля назначили ему встречу в тату-салоне, стала теперь по-настоящему угрожающей.

Кто и как рулил трафиком на Западном побережье? На Востоке Томми Вальтер знал о картелях всё, потому что работал с ними. Кто-то точно так же должен работать и на Западе. Можно ли поручиться, что этот «кто-то» не был, например, начальником отдела, который однажды свернул целую операцию Департамента, чтобы защитить жену, только что потерявшую ребенка, и вытащить из пекла одну-единственную сотрудницу?

– Мать Ши Вонга, – произнес Дрейк. – Вы сказали, она раскопала что-то в «Кэл-Корпе». Что это было?

За спиной стало тихо, словно в комнате больше никого не было.

– Не лезь в это дело, Холуэлл, – сказал Ванхортон. – Не надо.

Голос у него чуть заметно дрогнул. Дрейк в очередной раз поразился тому, как мало, оказывается, надо, чтобы испугать человека на всю оставшуюся жизнь. Томми Вальтер погиб 25 лет назад, но Ванхортон до сих пор принимал решения так, словно мог это изменить.

– Вы же знаете, – тихо сказал Дрейк, ощущая напряженную тишину между лопатками, – я не остановлюсь.

Ванхортон молчал. Дрейк снова досчитал до пяти, подержал воздух в легких и медленно выдохнул, словно продлевая самую последнюю затяжку:

– Левые номера, так ведь? «Кэл-Корп» получает их, но до Лотереи они не доходят.

Резкий вздох за спиной – словно кто-то пропустил короткий удар в солнечное сплетение – едва не заставил его обернуться.

– Зачем тебе это? – спросил Ванхортон странным, почти умоляющим голосом, которого Дрейк за пятнадцать лет службы ни разу у него не слышал.

– Вы меня научили, – просто сказал он. – Больше я всё равно ничего не умею.

Стул за спиной протяжно заскрипел, и Дрейк почувствовал, что прицел переместился с его поясницы на затылок: Ванхортон поднялся на ноги.

– Тебе надо на самый верх, – сказал он своим обычным голосом. – Под оперативную разработку такого уровня нужны совсем другие ресурсы.

– Я за этим и пришел, – кивнул Дрейк.

– Знаю, – Ванхортон вздохнул. – Но надеялся, что ты передумаешь. Разъем за кроватью справа. Интервал – две недели. Нужная тебе голограмма – вторая.

– Как мне потом найти этого человека?

– Она сама тебя найдет, – помолчав, сказал Ванхортон. – Неужели ты думаешь, что никто в Департаменте не знает, где я живу?

Дрейк хотел спросить, при чем тут это, но Ванхортон перебил его.

– Досчитай до десяти – вслух, чтоб я слышал. После этого можешь встать. У тебя будет ровно полторы минуты – потом сработает сигнализация, и все окна и двери будут заблокированы. И еще, – Дрейку показалось, что голос у Ванхортона снова дрогнул. – Когда встанешь, осмотрись и подумай. У тебя всё еще есть возможность просто уйти.

Из нас всех эта возможность была только у Лиз, подумал Дрейк. И она забрала ее всю себе, без остатка.

– Один, – громко сказал он вслух. – Два. Три.

– Как хочешь, – произнес у него за спиной Ванхортон, и в комнате наступила абсолютная тишина.

Досчитав до десяти, Дрейк опустил наконец руки и поднялся на ноги, с трудом разогнув колени.

В простенке между двумя окнами стоял колченогий стул. Ванхортона не было, словно разговор с ним был галлюцинацией, как бывает после многодневного передоза, когда мозг перестает отличать окружающую реальность от желаемой или пугающей.

Единственным выходом из запертой спальни были окна. Балконное было по-прежнему заперто, а то, через которое Дрейк попал сюда, приоткрыто. Скорее всего, Ванхортон воспользовался им же. Удивительно, что при его габаритах и больных ногах это получилось у него абсолютно бесшумно и заняло не больше пяти секунд. Впрочем, в Департаменте говорили, что когда-то он был одним из лучших оперативных сотрудников, – пока не завел семью и не решил осесть на более спокойной руководящей работе.

Осмотрись и подумай, сказал Ванхортон. Дрейк привык серьезно относиться ко всему, что говорил начальник; пару раз это спасло ему жизнь. Ванхортон никогда не имел в виду ничего абстрактно-философского; все его советы были практическими и преследовали только одну цель – выживание.

Стараясь не шевелиться, Дрейк обвел комнату внимательным, осторожным взглядом.

Разъем, как и ожидалось, был в дальней стене справа, почти у самого пола; только теперь, встав во весь рост, Дрейк смог его разглядеть. Чтобы подойти к нему, надо было обогнуть кровать, пройдя мимо еще одного окна, выходившего не во двор, а на нижний уровень соседнего небоскреба. Дрейк перенес вес вперед, чтобы сделать шаг, и резко остановился.

За этим окном, чуть ниже третьего этажа, висела дронокамера, направленная прямо в спальню.

Соседний небоскреб был офисным зданием финансового сектора. По закону всем организациям, имевшим отношение к хранению и учету кредов, полагались штатные дронокамеры по всему периметру. Половина из них должна была наблюдать за тем, что происходит внутри, половина – за тем, что творится снаружи.

Дрейк бессильно выругался сквозь зубы. Теперь понятно, почему за всё это время Ванхортон ни разу не отошел от стены, а Дрейка держал на коленях, чтобы его загораживала кровать. Часть комнаты с окнами на задний двор была слепой зоной, недоступной для дронокамеры. Но вот подойти к разъему, не попав при этом на видео, было невозможно.

«Неужели ты думаешь, что никто в Департаменте не знает, где я живу». Формально записи с дронокамер организации недоступны никому, кроме службы безопасности. Но вот эта конкретная запись, на которой по чистой случайности будет запечатлен момент взлома и извлечения секретной информации из квартиры, принадлежащей руководителю одного из ключевых отделов, разумеется, сразу окажется в Департаменте. Вопрос – у кого.

«Она сама тебя найдет», – сказал Ванхортон. Значит, запись с дронокамеры должна попасть к некой женщине – именно так она и узнает, что Дрейк ее ищет. Если это руководительница направления – скажем, корпоративных преступлений, – у нее, по сравнению с Ванхортоном, практически неограниченные ресурсы. Что она решит сделать, увидев, как один из сотрудников отдела, тесно связанный с криминалом Восточного побережья, проникает в квартиру своего начальника, чтобы рассекретить тех, кто стоит над ним?

Дрейк усмехнулся. Ванхортон не теряет сотрудников – интересно, относится ли это всё еще и к нему? Чего Ванхортон добивается, посылая Дрейка под дронокамеру, – чтобы он одумался и остановился, или чтобы его убрали?

Ванхортон ничего не знает о козыре, который у меня есть, напомнил себе Дрейк.

Скорее всего, не знает. Для него это простой и эффективный способ проверить, не свихнулся ли Дрейк окончательно. Если одумается и уйдет, значит, с ним можно продолжать иметь дело. А если полезет под дронокамеру, зная, что после этого его можно только прикончить, – значит, он и без того уже почти мертв.

Но козырь все-таки был, и с ним выбор получался совсем другим.

Отвернувшись от углового окна, Дрейк сделал несколько быстрых шагов и присел на корточки возле разъема.

Скачать логи и выбраться из квартиры заняло не больше сорока секунд.

Дрейк перекинул куртку через провода как раз в тот момент, когда окно на втором этаже защелкнулось и в глубине здания глухо завыла сигнализация. Через пару минут, когда он уже шел по улице, над его головой просвистели два синих аэромобиля с логотипами Службы муниципальной охраны.

Дрейк прикинул, сколько у него времени. Получалось не так уж много: не обнаружив явных признаков грабежа, ребята из СМО первым делом уведомят владельца жилья и проверят сигнальные разъемы по всем комнатам – из квартир, зарегистрированных на Департамент защиты сознания, нечего красть, кроме информации. После этого запись с дронокамеры за окном попадет, скорее всего, в отдел безопасности, и Дрейка начнут искать.

Он дал себе не больше часа. Отсмотреть голограммы и найти нужную можно было в одном из приватных VR-салонов, что обслуживали банковских клерков и брокеров с их двадцатичасовыми рабочими днями. За дополнительную плату туда можно было прийти со своим контентом и получить пятнадцать – двадцать минут наедине с сексуальными извращениями, которые заводят именно тебя. Клиентские логи удалялись сразу после сеанса – это было гарантией, что клиент вернется.

После этого надо успеть добраться домой. Дрейк был почти уверен, что никто в Департаменте, даже на самом верху, не решится взорвать дом в респектабельном жилом районе на Юго-Западе. Значит, чтобы убить его, им придется проникнуть внутрь, – и это был единственный шанс что-то сказать, прежде чем получить лазерный луч в затылок. На улице такого шанса у него не было.

В логах звонков Ванхортона за последние две недели вторая голограмма была самой короткой.

Высокая женщина без возраста бежала по сенсорной дорожке на фоне окна в сад, блестя потными худыми плечами.

– Да? – отрывисто бросила она, чуть заметно нахмурив брови.

– Отбой эвакуации, – сказал голос Ванхортона. – На Востоке всё стихло.

– Кто-то из твоих? – спросила женщина между ровным вдохом и выдохом.

– Нет, – помолчав, произнес Ванхортон. – Скорее всего, передел рынка.

– Обычно это значит, что появился новый игрок, – женщина перешла на легкую марафонскую трусцу.

– Выясняю, – сказал Ванхортон и отключился.

Кажется, женщину звали Касси; фамилии Дрейк не знал. Пару раз, заезжая за спецоборудованием перед очередным внедрением, он видел ее в коридорах Департамента. Судя по тому, что она авторизовывала эвакуацию сотрудников с Восточного побережья, в ее управлении находились оперативные разработки по всем направлениям. Это было именно то, что нужно, – если, конечно, она заинтересуется его предложением.

Самыми надежными каналами были открытые – это Дрейк выяснил давно, еще во время своего первого задания. Чем важнее информация, тем меньше шансов, что кто-нибудь обнаружит ее среди миллиардов бессмысленных нешифрованных сообщений, которые представители беднейших слоев населения пересылают друг другу ежедневно в планетарной системе Открытых Коммуникаций. Терминалы ОК стояли по всему мегалополису и были бесплатными – осколки предвыборной кампании кого-то из давно забытых мэров. Чтобы отправить сообщение, нужен был только визуальный образ: система сама находила адресата в базе данных и сохраняла сообщение до востребования.

Через час Дрейк был уже дома. Расшторив окна и отключив все автоматические бытовые приборы, он пошел на кухню. Долго ждать не пришлось: минут через двадцать в окружающей тишине сгустилось чье-то присутствие, и Дрейк привычно почувствовал, что за ним наблюдают.

– Пусть Касси проверит ОК, – произнес он в неподвижный воздух. – Там для нее кое-что есть.

Еще минут через десять по ногам скользнул сквознячок, и за спиной раздался низкий спокойный голос:

– Откуда это?

Дрейк обернулся. Он специально сел спиной к коридору, чтобы дать ей возможность войти через главный вход. Касси взяла себе стул и села, перевернув его спинкой вперед. Ее длинные худые ноги в тонких штанах согнулись и замерли по обе стороны, до смешного напоминая конечности паука. Оружия при ней не было; из этого Дрейк заключил, что на прицеле его держат снаружи – вероятно, из сада.

– С Восточного побережья, – осторожно сказал он. – Разумеется, это копия.

Касси кивнула.

– Кто в капсуле? – светским тоном поинтересовалась она, обводя глазами кухню и гостиную.

– Роган Мэллори-Стоун. Под ним был весь клубный трафик…

– Я знаю, кто это, – перебила она его, по-прежнему рассматривая детали интерьера. – Как ты его нашел?

– Я? – вежливо удивился Дрейк.

Касси бросила на него одобрительный взгляд и улыбнулась.

– Ладно, – сказала она. – Время у нас пока есть. Давай сделаем вид, что ты просто купил эту запись.

Про оплавленную 3D-камеру, что сняли с него после взрыва в контейнере, Дрейк вспомнил только в клинике, когда немного пришел в себя. Картели не любили оставлять цифровой след, поэтому для слежения и наблюдения их боевые группы использовали технику, которая передавала видео в реальном времени, но не записывала его и тем более не хранила. Достать картинки можно было только с самой камеры – если в ней уцелел временный накопитель памяти.

Для картелей эти картинки не представляли особой ценности. Роган был мертв, его империя – в руинах. Выяснять, откуда у него капсула Переноса, было бессмысленно: это никак не влияло на бизнес, шедший своим чередом. Но картели всегда взвинчивали цену до небес, как только видели реальный спрос. Поэтому, выйдя из клиники, Дрейк первым делом направился к Конни.

Бывший менеджер сгоревшего мотеля был у картелей на хорошем счету – в отличие от Томми Вальтера, про которого так никто ничего до конца и не понял. Конни был туповат и поэтому безопасен. Но даже его скромных интеллектуальных способностей хватило на то, чтобы постараться не иметь с Томми ничего общего. Дрейку оставалось только напомнить, что война с Роганом началась не в последнюю очередь из-за того, что именно Конни с Трин обчистили комнату Дрейка, – и пообещать навсегда исчезнуть с Восточного побережья, после того как тот выполнит одну пустяковую просьбу.

Запись, которую Конни передал ему в их последнюю встречу, была короткой и обрывочной: накопитель памяти в камере был поврежден. Сквозь помехи едва мелькали мертвые глянцевые глаза мотыльков и тонкое запястье Йенны, пристегнутое к железной скобе, но капсула с лежащим внутри Роганом была видна целиком – как и то место на подставке, где должен был быть штрихкод Центра Сновидений. Без материальных улик этого было недостаточно, чтобы начать официальное расследование. Но оперативные разработки Департамента никогда и не были официальными.

– Если это утечка технологии, – сказал Дрейк, – Центру Сновидений, да и Департаменту, будет полезно об этом узнать.

– А если нет? – Касси взглянула на него с веселым интересом. – Я так понимаю, у тебя другая версия.

– Тогда мне нужны ресурсы, – Дрейк вернул ей веселый взгляд, – чтобы вскрыть канал, по которому налево уходят капсулы и номера.

– Если этот канал существует, – уточнила Касси. – Роган мог просто украсть эту капсулу с производства.

– Роган скупал номера, – сказал Дрейк. – Именно за это он и получил капсулу, как другие.

– Были другие? – Касси недоверчиво подняла бровь.

– Они до сих пор есть, – Дрейк пожал плечами. – Уйти удалось только Рогану.

– То, что ты предлагаешь, – это война, – задумчиво сказала Касси. – Для того чтобы начать войну, мне нужны доказательства.

«Никакие слова ничего не значат», – вспомнил Дрейк и вдруг расхохотался.

Касси вскинула на него непонимающие глаза.

– Я организую вам доказательства, – с трудом сказал он, отсмеявшись. – Этому вы научили меня лучше всего.

Из Департамента его уволили задним числом – пять лет назад, чтобы можно было спокойно уничтожить все архивные записи, в которых упоминались инициалы «ТВ» или его настоящее имя. Касси поставила это условием: пока никаких доказательств нет, Дрейк работает на свой страх и риск. Если его заподозрят в провокациях против Центра Сновидений или «Кэл-Корпа», Департамент защиты сознания открестится от него как от опасного террориста, свихнувшегося на почве грэй-зависимости: служебные записи о прохождении реабилитации в нескольких клиниках заботливо сохранили как повод для увольнения.

Личный коммуникатор ему тоже не полагался: это была еще одна ниточка, ведущая к Департаменту. «Что-нибудь раскопаешь – выйдешь на связь через ОК, – сказала ему Касси на прощание. – А если тебя убьют, Департамент об этом даже не узнает».

Это не было для него проблемой. Когда-то, отправляя молодого сотрудника на Восточное побережье, Ванхортон посоветовал Дрейку всегда иметь при себе два-три запасных идентификатора на имена, не известные никому в Департаменте. На один из этих идентификаторов Дрейк получил коммуникатор «взамен утерянного». Дерек Лоэнгрин был примерно одного с ним возраста и каждые два-три года менял работу, пройдя извилистый путь от младшего клерка в страховой компании до приемщика на переработке пластика. Он так часто переезжал с Запада на Восток и обратно, что ни на том, ни на другом побережье не осталось никого, кто бы помнил о его существовании. Никто не звонил ему и не присылал сообщений – даже вездесущий Центр Сновидений. Это было самое главное.

С Дереком Лоэнгрином в кармане Дрейк чувствовал себя в безопасности – до тех пор, пока на одной из станций между Солтрейном и Рио-Гранде в вагон, где он ехал, не вошел, тяжело переваливаясь, Ванхортон и не опустился в кресло прямо напротив него.

– Как вы меня нашли? – спросил Дрейк.

– Это нетрудно, если знать, кого ищешь, – сказал Ванхортон. – Откуда ты взял этого Лоэнгрина?

Дрейк усмехнулся.

– На втором внедрении он попытался купить у меня дозу, чтобы спрыгнуть с верхнего уровня эстакады.

– И? – Ванхортон поерзал в кресле, поудобнее устраивая больные ноги.

– Я ему ее продал, – пожав плечами, сказал Дрейк.

За окном тянулись одинаковые серые пустыри. Смотреть там было абсолютно не на что, но оба смотрели, не отрываясь.

– Я не сказал вам про запись, – вдруг вырвалось у Дрейка, – потому что не знал, можно ли доверять еще кому-нибудь, кроме…

– Теперь это уже не важно, – перебил Ванхортон. – Ты принял предложение Касси.

– Это было хорошее предложение, – сказал Дрейк. – Честное.

Ванхортон посмотрел на него и, не удержавшись, фыркнул.

– Ты видел голограмму. Как ты думаешь, зачем я ей позвонил? – спросил он с интонацией учителя в школе.

– Отменить эвакуацию… – начал было Дрейк, но тут же осекся.

Две недели назад, когда Роган вместе с капсулой взлетел на воздух, а Томми Вальтер попал в клинику, Ванхортон уже знал, что потерял больше половины своего отдела. Когда всё прекратилось, с Восточного побережья было уже некого эвакуировать.

– Вы знали, что я вернусь и захочу поговорить с кем-то вроде нее, – неохотно сказал Дрейк.

– Да, – кивнул Ванхортон. – Но все-таки надеялся, что ты победишь это идиотское желание. И уж точно не станешь Дереком Лоэнгрином, шлепнуть которого даже в этом вагоне можно без всяких последствий.

– Нельзя, – глядя ему в глаза, произнес Дрейк. – Никто ведь точно не знает, что́ именно ему известно.

– Да уж, – вздохнул Ванхортон. – Но все-таки есть вещи, в которых вам с Лоэнгрином неплохо бы разбираться, прежде чем нырять в это дерьмо с головой.

Дрейк молча ждал. Ванхортон опять поерзал, кряхтя и отфыркиваясь.

– Технические вещи, – уточнил он. – Например, как именно происходит учет номеров в «Кэл-Корпе».

– Есть кто-то, у кого это можно узнать? – осторожно спросил Дрейк.

– Мать Ши Вонга вытащили, потому что я не теряю своих сотрудников, – сказал Ванхортон, с трудом поднимая себя из кресла. – Ее контакт у меня не работал. Поэтому он остался.

– Прошло почти двадцать пять лет, – с сомнением произнес Дрейк. – Почему вы думаете, что он всё еще жив?

– Потому что своей жизнью он обязан моему молчанию, – просто сказал Ванхортон. – И он тоже это знает.

– Как его найти? – спросил Дрейк.

Поезд дернулся, и Ванхортон тяжело оперся на спинку соседнего кресла, чтобы не упасть.

– Приходи в «КК» – это бар возле Шоу-центра, – сказал он, проходя мимо. – Спроси Гатто Зильбера.

– Спасибо.

Дрейк произнес это уже вслед, но что-то в его голосе заставило Ванхортона обернуться.

Пневмопоезд остановился, и люди на перроне потянулись к дверям вагонов.

– До встречи, Томми, – тихо сказал Ванхортон, глядя будто бы сквозь него. – До встречи.

Глава 14. Дрейк

Несмотря на вечер пятницы, в баре было пустовато. Несколько завсегдатаев сидели за стойкой, покрытой матовым черным стеклом. В глубине зала пару столиков, завешенных длинной светящейся бахромой, занимали небольшие компании. Разглядеть их сквозь свисавшие с потолка неоновые нити было непросто, поэтому Дрейк сосредоточился на тех, кто сидел за стойкой.

В основном тут были женщины в офисных пиджаках и платьях, зашедшие расслабиться после рабочего дня. Пара мужчин негромко обсуждали что-то над остывшим кофе. Дрейк сел неподалеку. Мягкий электронный лаунж скрадывал голоса, и ему пришлось повторить свой заказ дважды.

С тех пор как грэй перестал быть легким способом избавиться от неприятных мыслей, алкоголь тоже потерял для него всякий смысл. Раньше спирт в сочетании с глюкозой разгонял серебристый туман в голове, позволяя оставаться собранным даже после нескольких крепких затяжек. Теперь, когда Дрейк почти не курил, спирт всего лишь обжигал горло и приглушал чувства – все, кроме одиночества, которое так никуда и не уходило.

Кофе со льдом здесь подавали в узких высоких стаканах со стеклянными трубочками, чтобы все, кто почему-то предпочитал трезвость, не нервировали тех, кто цедил коктейли, пряча характерный серебристый блеск в глазах.

– Гатто Зильбер, – произнес Дрейк, когда бармен подошел к нему со сканером.

На лице бармена не дрогнул ни один мускул. Дрейк заплатил за кофе и добавил к счету пятикратные чаевые. Как только палец его коснулся углубления, бармен показал глазами на столик в глубине зала, скрытый неоновыми занавесями. На Западе, как и на Востоке, креды решали всё. Просто здесь их нужно было чуть больше.

Дрейк забрал стакан, пересек черный зал с огромной светящейся монограммой «КК» на полу и нырнул в холодное розовое сияние.

– Гатто, старик! – воскликнул он. – Как я рад тебя видеть!

Толстый парень с рыбьими глазами и глубокими залысинами обернулся, подпрыгнув на мягком кожаном диване. Двое других тоже подняли глаза, подернутые серебристой дымкой. Первый был высоким и седым, несмотря на малиновые вихры, второй почти вдвое моложе; как только Дрейк шагнул к столику, он нехотя убрал мягкую ухоженную лапку с колена толстяка и слегка отодвинулся, надув губы.

– Прошу прощения, – Дрейк рассеянно повел стаканом в сторону малинового и молодого и хлопнул по плечу обладателя рыбьих глаз: Гатто Зильбером был определенно он. – Надо же, двадцать пять лет прошло, а ты всё еще здесь! Тебе, кстати, привет от нашей общей подруги.

В рыбьих глазах Гатто метнулся ужас, а по лицу расползлась бледная улыбка. Человек с малиновыми вихрами взглянул на него, вопросительно подняв брови.

– Это подруга из клиентского отдела… – пробормотал Гатто, вытирая липкие ладони о собственные штаны. – Мы с ней начинали там вместе… еще до вас.

Малиновый бросил быстрый внимательный взгляд на Дрейка, задержавшись на стакане с рыжей кофейной пенкой.

– Только из рехаба, – смущенно улыбнулся Дрейк. – Врачи говорят, к жизни нужно возвращаться постепенно.

– Сестра была там в прошлом году, – кивнул малиновый, слегка расслабляясь. – Чуть не сдохла со скуки.

– Что есть, то есть, – вздохнул Дрейк и повернулся к Гатто. – Может, отсядем? Боюсь, что от наших воспоминаний твои друзья совсем заскучают.

– Да, конечно, – Гатто сорвался с дивана, едва не наступив молодому на ногу. Тот вскинул на него удивленные глаза с пушистыми синими ресницами и попытался взять за руку.

– Ты надолго? – спросил он с тревогой.

– Нет, – буркнул Гатто и забрал со стола свой идентификатор. – Тебе что-нибудь взять?

Молодой нерешительно протянул руку к углублению в центре столешницы. Над черной зеркальной поверхностью появилось голографическое меню, но Гатто уже прошел сквозь неоновую бахрому. Дрейк слегка улыбнулся, как бы извиняясь за своего приятеля, и пошел следом.

У стойки Гатто плюхнулся на стул так, будто ноги его не держали.

– Он же обещал, – срывающимся голосом пробормотал он. – Сказал, что никто никогда не узнает…

Поблизости никого не было. Бармен не спешил подходить, скользнув по ним равнодушным взглядом. Дрейк помолчал, чтобы дать Гатто пропитаться собственным страхом, и покатал в ладонях почти полный стакан.

– Кое-что изменилось, – наконец сказал он. – И теперь мне нужна информация.

Гатто бросил на него затравленный взгляд.

– Я давно отошел от дел, – прошептал он. – Мне почти ничего не известно…

– Мне не так много надо, – пожал плечами Дрейк. – Учет номеров, квоты, распределение по отделам.

Гатто едва не выронил идентификатор, который вертел в руках, оставляя влажные пятна на тонком пластике.

– Откуда я знаю, – выдавил он, – что вы не из службы безопасности?

– Ты этого не знаешь, – Дрейк улыбнулся. – Но зато я теперь знаю, что у службы безопасности «Кэл-Корпа» есть повод тобой интересоваться. А это само по себе любопытно, не так ли?

– Господи, – с тоскливым отвращением прошептал Гатто, – неужели вы никогда не оставите меня в покое?

– Почему же никогда? – удивился Дрейк. – Если на мои вопросы отвечают, я обычно не переспрашиваю.

В рыбьих глазах Гатто блеснула слабая надежда.

– Пересчетом занимаются на самом верху, – быстро забормотал он. – В этот раз они хотели подставить Айру, – Гатто сделал усилие, чтобы не обернуться назад, на столик. – Но он вовремя это просек и подсунул вместо себя одну шлюшку, которая как раз получила номер. После ее Переноса тему бы аккуратно закрыли, но она почему-то осталась – вроде как передала свой номер кому-то… В общем, теперь на ней висит левый пересчет, и она готова на всё, лишь бы как-то замять это дело.

Дрейк молча отхлебнул ледяного кофе. Гатто понял это по-своему и навалился на стойку всем своим пухлым телом, заглядывая ему в глаза.

– Она будет сотрудничать, – настойчиво прошептал он. – Вам нужна она, а не я.

– А ты, значит, не будешь? – хмыкнул Дрейк, отворачиваясь от запаха кислого пота и страха вперемешку с крепким алкоголем.

– Я… никогда… я же… – растерянно залепетал Гатто, хватая губами воздух.

– Ладно, – преодолевая брезгливость, Дрейк хлопнул его по плечу. – Как ее найти?

– Она скоро придет, – с облегчением пробормотал Гатто. – К Айре. Говорю же, она на всё готова.

– Посмотрим, – Дрейк жестом подозвал бармена. – Возьми что-нибудь для своего друга.

За столиком было тухло. Айра сидел, уткнувшись в коммуникатор. Парень с синими ресницами рассеянно крутил неоновые нити, заплетая их в узловатые косички. При появлении Гатто с двумя розовыми бокалами он с видимым облегчением выпустил нити и прямо из его рук поймал коктейльную трубочку пухлыми коричневыми губами.

– Знакомьтесь, – сказал Гатто, опускаясь на диван рядом со своим приятелем, – это…

Он в панике обернулся к Дрейку, поняв, что забыл спросить его имя.

– Дерек, – вежливо улыбнулся Дрейк, усаживаясь в свободное кресло. – Лоэнгрин. Простите за вторжение – мы с Гатто давно не виделись.

– Я знал одного Лоэнгрина, – Айра приложился к изящному серебристому ингалятору, прикрыв глаза. – Его уволили за какие-то махинации с анкетированием.

– Может, однофамилец, – пожал плечами Дрейк. – Я никогда не работал в «Кэл-Корпе» – к сожалению или к счастью.

– Где же вы тогда познакомились? – ревниво спросил молодой, оторвавшись от коктейля.

– Нийсу, – укоризненно произнес Гатто, снова бросив на Дрейка панический взгляд.

– Всё очень прозаично, – рассмеялся Дрейк. – Старина Гатто обратился к нам в компанию, чтобы застраховать свою жизнь.

Гатто кашлянул и поставил бокал на столик, забыв сделать глоток. Айра приподнял бровь.

– Не знал, что твоя жизнь застрахована, – сказал он с веселым удивлением. – Кто бенефициар?

– Это закрытая информация, – усмехнулся Дрейк, разгрызая горькую кофейную льдинку. – Мы советуем нашим клиентам не раскрывать ее… раньше времени.

Айра расхохотался. Нийсу фыркнул прямо в бокал, расплескав взбитое розоватое содержимое. Гатто, вымученно улыбаясь, тянул из диспенсера салфетку за салфеткой, чтобы промокнуть штанину. Дрейк почувствовал движение у себя за спиной, обернулся – и вздрогнул, наткнувшись на отчаянный взгляд, какой давно привык видеть в зеркале перед отправкой на очередное внедрение.

Сквозь колыхнувшиеся занавеси прошла невысокая молодая женщина в глухом футляре офисного платья, которое делало ее похожей на героиню дорогого виртуального порно. Под холодным неоновым освещением ее кожа казалась мертвенно-бледной, а россыпь веснушек на щеках и на лбу – почти черной. Волосы, забранные на затылке в узел, открывали беззащитную шею. Между длинными перепутанными ресницами зияли черные дыры зрачков – один из симптомов начинавшейся абстиненции. Возвращаясь с Восточного побережья к Лиз, в первые пару недель Дрейк всегда ходил в темных очках, чтобы не пугать соседей изменившимся цветом глаз.

Женщина скользнула взглядом по креслу, в котором сидел Дрейк, и остановилась. Айра подвинулся на диване и похлопал по отпечатку своей костлявой задницы на кожаном сиденье.

– Давай, милая, – улыбнулся он. – Ты же знаешь, я не кусаюсь.

Женщина молча села рядом с Айрой, и тот лениво запустил пальцы ей в волосы. Передернувшись, она потянулась вперед, чтобы нажать кнопку вызова меню, но Айра ловко поймал ее за воротник, заставив остаться на месте.

– Дружище, будь добр, закажи нам две маргариты, – бросил он в сторону Гатто.

Женщина сидела, опустив голову и сложив руки на коленях, выглядывавших из-под слишком узкой офисной юбки. Колени у нее тоже были веснушчатые.

– Дерек, – произнес Дрейк, наклоняясь к ней.

Женщина вскинула на него равнодушные глаза и ничего не сказала.

– Это наша Мия, – ответил за нее Айра, потихоньку распуская узел у нее на затылке. – Ее работа – следить, чтобы в финале все получили максимум удовольствия.

– Я очень люблю финалы, – вежливо улыбнулся Дрейк. – Было время, когда я смотрел их каждую неделю.

Мия взглянула на него со слабым подобием улыбки.

– Вы голосуете? – спросила она тихим прохладным голосом, и Дрейк некстати вспомнил мягкие глаза Лиз, в глубине которых скрывалась такая же сумеречная прохлада.

– Нет, ни разу, – сказал он, почему-то словно оправдываясь. – Я смотрел на работе, там не было возможности проголосовать.

– Ого, – усмехнулся Айра. – Надеюсь, ваши работодатели не подадут на нас в суд?

– Ну что вы, – Дрейк рассмеялся. – Лотерея – это прекрасное напоминание о том, что в жизни всякое может случиться. В нашей работе оно бесценно.

– Это правда, – Айра вытащил из волос Мии пару длинных шпилек, и ее скрученные в пружины пряди рассыпались по плечам. – Да, милая?

Официант принес и поставил на стол два бледно-желтых коктейля. Мия скользнула по ним взглядом и опустила ресницы, даже не сделав попытки взять бокал. Нийсу удобно устроился в подмышке у Гатто, переплетя свои длинные ухоженные пальцы с его короткими толстыми.

– Ну? – прошептал он, потянувшись пухлыми губами к уху своего приятеля. – Теперь-то мы можем расслабиться?

Гатто посмотрел на Айру. Тот перевел вопросительный взгляд на Дрейка.

– Я же только из рехаба, – развел руками Дрейк, поднимая стакан с кофе. – Но ни в коем случае не хочу вам мешать.

Усмехнувшись одними губами, Айра полез в карман. Иметь при себе до четверти грамма грэя было безопасно: в самом крайнем случае это грозило штрафом, который легко мог позволить себе любой менеджер «Кэл-Корпа». Вытащив из кармана плоскую круглую коробочку размером с ладонь, Айра свинтил зеркальную крышку и высыпал на нее горку серебристого порошка. Спектральные переливы брызнули во все стороны, преломляя неоновое свечение; Дрейк рефлекторно зажмурился, чувствуя холодок, ползущий по позвоночнику. Это был тот же сверхчистый грэй, которым Роган расплатился за будущий номер Дрейка.

Ловко орудуя идентификатором, Айра отделил от горки порошка три небольшие порции. Гатто и Нийсу всосали грэй в трубочки ингаляторов, завинтили масляные насадки и откинулись назад, выпустив изо рта первые струйки пара. Айра присоединился к ним, лениво поглаживая Мию по тонкой шее.

– Хорошо, когда другим хорошо, – произнес он. – Да, милая?

Мия быстро кивнула, подавшись вперед, насколько позволяла рука Айры. Ноздри ее тихонько затрепетали, и Дрейк всем телом узнал отчаянное усилие, с каким она втягивала горьковатый воздух в надежде хотя бы на мгновение перестать бояться.

– Э-э-э, милая, – пьяновато пробормотал Айра, оттягивая ее за волосы от очередного облака пара. – Мы так не договаривались. Это всё без меня, потом. А мне ты нужна трезвая, понимаешь?

Ее пустые глаза с огромными черными зрачками были едва видны сквозь дымку, но Дрейку не надо было и смотреть, чтобы понять, что́ она сейчас чувствует. Он много раз видел, как бездонные зрачки становятся глянцевыми после первой затяжки, – а дальше с человеком можно делать всё что угодно. Айра, очевидно, тоже это знал.

– Интересно, – Дрейк наклонился вперед, глядя в черную бездну зрачков Мии, – вы помните финалистов, которые прошли через вас? Не тех, кто выиграл, а проигравших.

– Конечно, – Мия вздрогнула, словно впервые увидела его по ту сторону пара.

– Был один финал, месяца два назад, – Дрейк не знал, зачем он это говорит, но слова сыпались из него, как крупинки грэя из дырявого пластика. – Я посмотрел его несколько раз, но без звука – так получилось. И с тех пор всё думаю: почему тот чувак проиграл?

– Вы помните, какая там была пара? – Мия деловито подалась ему навстречу, и Дрейк с трудом подавил желание вытащить у нее из волос узловатые пальцы Айры.

– Белый очкарик в инвалидном модуле, – сказал он, отхлебнув из стакана кофейной жижи вперемешку с растаявшим льдом. – И высокий мужчина в фиолетовом парике.

– Исайя, – кивнула Мия. – Трансгендерный писатель. У него была быстро прогрессирующая атрофия мозга. Он не так давно умер.

– От болезни?

Мия покачала головой.

– Спрыгнул с эстакады возле своего дома, – с едва заметной завистью в голосе сказала она. – Это было во всех новостях.

– Я не слежу за новостями, – пожал плечами Дрейк. – Странно, что он проиграл. Его соперник не был похож на публичного персонажа.

– Дизайнер виртуальных интерфейсов с рассеянным склерозом, – улыбнулась Мия. – Работал в сети приватных VR-салонов.

– Рисовал порно, – усмехнулся Дрейк.

– Да, – с вызовом произнесла Мия. – Но, во-первых, это тоже работа. А во-вторых, он белый мужчина – как и вы, например. Аудитория Лотереи чаще голосует за представителей какого-нибудь меньшинства.

Нийсу выпучил глаза и открыл рот, кашлянув облачком белого пара. Гатто и Айра поморщились. Это был фирменный цинизм «Кэл-Корпа», предназначенный исключительно для внутреннего употребления. Само слово «меньшинство» уже лет пятнадцать как было признано оскорбительным, как и слово «белый», из чего Дрейк сделал вывод, что Мия хотела его задеть – или сократить дистанцию.

Судя по всему, такой же вывод сделал и Айра.

– Тебе не жарко, милая? – протянул он, глядя на Дрейка. – Не хочешь расстегнуться?

Черные зрачки Мии еще немного расширились. Она робко оглянулась на Айру, но тот смотрел на Дрейка. В глубине его глаз, подернутых легкой серебристой дымкой, появилось что-то стальное.

Мия нерешительно расстегнула верхнюю пуговицу. Глухой воротник платья слегка разошелся, приоткрыв основание горла.

– Давай-давай, – лениво сказал Айра, улыбаясь Дрейку. – Здесь у нас все свои.

Мия бросила на него затравленный взгляд и опустила глаза, расстегнув еще пару пуговиц. Края платья разошлись еще больше, открывая тонкие птичьи косточки ключиц. Дрейк наблюдал за ее неловкими движениями, тщательно сохраняя на лице выражение вежливого интереса: спектакль, затеянный Айрой, существенно облегчал задачу, которую предстояло решить.

– Дальше, – приказал Айра, всё так же глядя на Дрейка.

Мия трясущимися пальцами взялась за пуговицу чуть пониже солнечного сплетения и тут же опустила руку.

– Айра, пожалуйста, – умоляюще прошептала она.

Это было именно то, чего Айра добивался. Небрежно похлопав Мию по ляжке, он откинулся на спинку дивана и удовлетворенно взглянул на Дрейка.

Все ведут себя одинаково, подумал Дрейк, когда хотят показать свою власть. В конечном счете всё сводится к тому, чтобы пометить территорию на глазах у соперника. Просто люди, выросшие в модных стеклопластиковых небоскребах, привыкли считать своей территорией других людей.

– Вы что, не слышали? – сказал он, глядя прямо в черные зрачки Мии. – Дальше.

Мия вздрогнула. Айра растерянно взглянул на Дрейка и перевел взгляд на Мию – как раз в тот момент, когда ее рука медленно потянулась за следующей пуговицей.

– Ты что делаешь? – прошипел он, ловя ее запястье. – Забыла, зачем пришла?!

– Прошу прощения, – усмехнулся Дрейк. – Мне казалось, в финале все должны получить максимум удовольствия.

Мию передернуло от этих слов. Лоб и щёки Айры стали малиновыми, под цвет его шевелюры.

– Иди-ка припудрись, милая, – буркнул он, пересыпая остатки грэя в коробочку и завинчивая зеркальную крышку. – Я скоро к тебе приду.

Поспешно застегнув несколько пуговиц, Мия поднялась с дивана, и Дрейк впервые увидел ее целиком. Глухое платье-футляр натянулось на талии, подчеркивая аккуратный живот – еще небольшой, но уже заметный.

– Ты надолго? – негромко уточнил Гатто, бросив осторожный взгляд на Дрейка.

– Как пойдет, – Айра пожал плечами и тоже взглянул на Дрейка, нетерпеливо подергивая ногой.

Дрейк допил остатки кофе, поставил стакан на стол и улыбнулся.

– Спасибо за прекрасный вечер, – сказал он, поднимаясь. – Приятно было познакомиться. Гатто, старик, надо будет как-нибудь повторить.

– Обязательно, – Гатто не скрывал облегчения. – Я здесь часто бываю. Заходи… после работы.

– Значит, до скорого, – Дрейк кивнул Айре и прошел сквозь неоновые занавеси, чувствуя на спине его взгляд.

Коридор, куда ушла Мия, был в противоположном конце зала и вел к туалетам. В дорогих барах вроде «КК» туалеты были приватными комнатами с зеркалами, кушетками, активным шумоподавлением – и без камер: по закону в помещениях для отправления естественных потребностей устанавливать камеры было нельзя.

Дрейк прошел мимо сонного хоста, вышел на улицу и прислонился к стене за пределами досягаемости дронокамер, направленных на вход в бар. Было холодно; он впервые пожалел, что не курит. Раньше одной затяжки хватало, чтобы не чувствовать ледяного ветра, пробиравшего до костей.

Айра дышал весь вечер. Сейчас в нем было не меньше полуграмма сверхчистого грэя. Одна маргарита не снимет и десятой доли такого кайфа. Скорее всего, он выпил просто для того, чтобы наутро хоть что-то помнить. Сколько времени ему понадобится на удовлетворение фантазий сознания, полностью свободного от любых страхов?

Перед глазами некстати возник аккуратный круглый живот, обтянутый жесткой тканью. Дрейк подул на замерзшие ладони. Это даже хорошо, что она беременна, подумал он отстраненно. Значит, и правда готова на всё.

Из приоткрытой двери выплеснулся мягкий неоновый свет и негромкая музыка. Съежившись от ветра, невысокая фигурка в бесформенном пальто быстро пошла в сторону стеклянных галерей, светя себе в лицо коммуникатором. Дрейк отделился от стены и в несколько шагов догнал ее, взяв за локоть.

Мия дернулась, чуть не выронив коммуникатор с открытым приложением для вызова аэротакси. Крепко держа ее под руку, Дрейк быстро обшарил карманы пальто и достал микроскопический пластиковый пакетик. В нем было не больше ста миллиграммов – полсигареты, если не особо затягиваться. Айра держал Мию впроголодь, чтобы воспользоваться ею можно было в любой момент.

– Что вы делаете? – хрипло сказала она. – Отдайте.

– Не могу, – Дрейк сунул пакетик в карман и отпустил ее локоть. – Вещество конфисковано Департаментом защиты сознания.

– Вы? Полицейский?

Мия недоверчиво взглянула на него. Дрейк кивнул, невольно поежившись под черными дулами зрачков.

– Придете домой – выпейте концентрат кофеина с глюкозой, – негромко сказал он. – Это поможет с ломкой.

Мия резко выдохнула – так, словно из нее разом выжали весь воздух.

– Вы же могли его… их всех… – сдавленно прошептала она.

Дрейк успел перехватить ее руку, но острые ногти всё равно оцарапали ему кожу над левой бровью. В следующее мгновение ее пришлось прижать к себе, потому Мия лягалась, пиналась и даже норовила укусить, захлебываясь от рыданий.

– Я не мог, – прошептал Дрейк прямо в лохматую макушку. – Сейчас – не мог. Для этого мне нужна твоя помощь. Всё, что можно ему сейчас предъявить, не потянет даже на сутки ареста. Ты же не хочешь, чтобы он завтра вышел?

Мия подняла голову – и Дрейк сразу же ухнул в черную пропасть ее зрачков.

– Я хочу, чтобы его не было, – сказала она. – Никогда.

– Для этого мне нужна твоя помощь, – повторил Дрейк.

– Но я почти ничего не знаю, – с видимым сожалением сказала Мия.

– Левый пересчет, – сказал он, наблюдая за ее лицом. – После него вернее было бы тебя уволить. Но он держит тебя при себе – значит, ты ему всё еще нужна. Что ты делаешь для него, кроме секса?

Мия молча смотрела на него. Черные зрачки напоминали два аккуратных лазерных отверстия на спокойном мертвом лице.

– Заверяю пересчет номеров по отделу, – наконец сказала она. – Каждый четверг, на звонке по утилизации. Тогда он что-то делает, чтобы служба безопасности ничего не нашла, и в пятницу я прихожу сюда.

– Долго это уже продолжается?

– Двадцать четыре дня, – тихо сказала Мия.

При самом хорошем раскладе на то, что задумал Дрейк, требовалось не меньше месяца. И всё это время Айра был ему нужен – живой, свободный и пребывающий в полной уверенности, что в его работе ничего не изменилось.

– Узнай, кто поставляет ему вот это, – сказал он, похлопав себя по карману, в котором лежал пакетик. – Это должен быть кто-то из ваших. Тот, кому очень нужны регулярные пересчеты.

– И что тогда? – жадно спросила Мия.

– Он сядет, – соврал Дрейк и на всякий случай добавил: – Надолго.

– Как мне вас найти? – помедлив, спросила Мия.

– Сядь в девятичасовой пневмопоезд на северо-запад, когда будешь ехать с работы домой, – сказал Дрейк. – Я сам тебя там найду.

Мия молча кивнула, и он повернулся, чтобы уйти.

– Отдайте, – вдруг хрипло попросила она. – Пожалуйста.

Дрейк замер, чувствуя на себе ее отчаянный взгляд, и заставил себя обернуться.

– Нет, – помедлив, произнес он. – Айра должен верить, что ради дозы ты готова на всё.

Мия вздрогнула так, будто он ее ударил, и бессильно рассмеялась.

– Господи, – прошептала она с тем же тоскливым отвращением, что и Гатто, – почему же вы все не дадите мне просто сдохнуть?!

Ветер распахнул ее пальто. Застегнутый не на те пуговицы разрез на платье шел по всему телу, как уродливый полузаживший шрам.

– Я редко видел кого-то, кто так сильно хотел бы жить, – серьезно сказал Дрейк. – Не стой на ветру, замерзнешь.

Он повернулся и быстро пошел ко входу в галерею на станцию. Если поспешить, можно было успеть на одиннадцатичасовой юго-западный.

Глава 15. Эштон

Незнакомые звуки и запахи оглушили его, едва только он и пятеро рептилий выволокли бревно из каменного коридора.

Воздух гудел от всеобщего рыка и стрекота; в гул причудливо вплетались странные голоса, на все лады коверкавшие паназиатскую речь. И всё это перекрывала какофония перепуганных щелчков и хрипов, которые издавали рептилии, пристегнутые к тяжелым бревнам.

Высоко в небе висело раскаленное белое солнце. Жаркими волнами оно заливало огромную круглую площадь, примыкавшую к серо-голубой скале. Из прорубленных в ней ходов-коридоров медленно выползали вереницы рептилий, подгоняемые обезьянами с электрическими копьями. Человекообразные в нагрудных кольчугах с металлическими раструбами в руках раздавали отрывистые команды, показывая направо и налево, и обезьяны тычками электрокопий направляли шестерки рептилий к глубоким желобам, вырезанным в каменных плитах точно по размеру бревен.

Шестерку, в которой оказался Эштон, остановили над желобом почти в самом центре площади. Окриками и электрическими разрядами их заставили согнуть ноги, чтобы бревно опустилось в желоб. Как только оно коснулось дна, из каменных стенок выскочили толстые металлические прутья, удерживая бревно вместе с прикованными к нему рептилиями.

Стоять в полусогнутой позе было неудобно. Потоптавшись на месте, Эштон и его товарищи в конце концов просто легли на камни. Вокруг с недовольными хрипами укладывались другие. Между ними сновали жуки и большие драконообразные птицы; иногда птицы распахивали разноцветные крылья и перелетали с места на место, вызывая у рептилий приступы яростного шипения.

Эштон глядел на мельтешение крыльев, рогов, жал и оскаленных челюстей, толком не зная, что именно хочет увидеть. Во всём этом скопище, заполнявшем площадь, насколько хватало глаз, не было ни единого человеческого лица. Старичок в синем комбинезоне, видимо, остался в скальных переходах, и Эштон почувствовал, как не хватает его дурацких многозначительных замечаний.

Вывернув голову, насколько позволяла цепь, Эштон посмотрел назад, в сторону выхода из каменного коридора, и вдруг увидел еще одно солнце – слева над горизонтом. Оно было большим и красным; его косые лучи смешивались с ослепительно-белым сиянием в зените, окрашивая небо в розовато-белесый цвет, как будто в огромный чан с молоком капнули свежей кровью.

Только теперь Эштон окончательно понял, что это Гарторикс. Его сознание помещалось в теле инопланетной рептилии на другом конце Вселенной. Где-то там, на краю этого огромного мира, мучительно далеко отсюда была Мия – а может, и нет, если она уже сделала то, что обещала перед самым его Переносом. Здесь, на каменной площади, вокруг него были сплошь незнакомые люди, запертые в чужих телах, оторванные от всех, кто был им когда-то близок и дорог…

Животный крик боли, раздавшийся с другого конца площади, вывел его из раздумий. Рептилии заволновались, звеня цепями и вытягивая шеи в попытке что-нибудь разглядеть.

Между рядами желобов к центру площади неторопливо двигалось сразу несколько странных процессий.

Впереди шли обезьяны с электрокопьями в руках. По бокам друг за дружкой ползли жуки, втянув головы под бронированные спинные пластины. В центре шагали человекообразные и несколько птиц. Эштон с удивлением увидел, что птицы были одеты – или как минимум украшены, потому что тонкие узорчатые кольчуги, спускавшиеся на грудь, и шелковистые плащи с воротниками из длинных пурпурно-сизых перьев трудно было назвать одеждой.

Теперь крики боли раздавались уже со всех сторон. Одна процессия ненадолго задержалась возле соседней с Эштоном шестерки. Эштону не было видно, что произошло, но пара нечеловеческих воплей один за другим прорезала воздух совсем рядом, так что его затрясло.

Процессия двинулась дальше и остановилась возле шестерки Эштона. Навстречу ей вышел высокий человекообразный с рифлеными рогами, причудливо загнутыми на затылке.

– Первые в вас, – произнес он холодным мужским голосом, наклонив голову, и Эштон вспомнил, что видел его в карантине, когда охрана усмиряла рептилий: он говорил о себе в женском роде, так что внутри его тела, видимо, была женщина.

– Во всех нас, – гортанно сказала птица, и вся процессия тоже склонила головы в странном приветствии.

Только теперь Эштон заметил, что на всех, даже на жуках и обезьянах, были металлические ошейники с мембранами. В памяти всплыло слово «преобразователь»: видимо, это были устройства, которые превращали звериные щелчки, хрипы и прочее рычание в подобие человеческой речи.

– Самцы с уровня пять-один, – сказала человекообразная с холодным мужским голосом. – Выносливые. Охотничий инстинкт не подавлен. Отличные моторные навыки: некоторые уже пробуют боковой удар хвостом.

– Кто из них? – Птица склонила голову набок и посмотрела на прикованных к бревну рептилий выпуклым фиолетовым глазом. Кевин, который был к ней ближе остальных, не выдержал и дернул хвостом, зазвенев цепью.

– Этот, – человекообразная ткнула в него когтистым пальцем. – И еще этот… и вон тот.

– А этот? – Человекообразный в роскошном алом балахоне кивнул на Эштона. – Тушка ему досталась что надо.

– Не знаю, – человекообразная неохотно пожала плечами. – Он всё время притворяется спящим. Когда не ест.

– Может, он мне подойдет? – протяжно сказал человекообразный с рогами, увитыми серебряными нитями. На кончике каждого рога висела гроздь синеватых металлических колокольчиков, при малейшем движении издававших нежный звон.

– Это самцы, – неприязненно сказала птица. – Зачем они Ангару S69?

Тонкие прожилки на лице и руках человекообразного налились огнем, сделав его слегка похожим на тигра.

– Некоторые любят, когда их имеют огромным чешуйчатым яйцекладом, – нежно произнес он и посмотрел на птицу. – Да, Тобиас?

Птица в ответ растопырила боковые перья. В бело-розовом свете двух солнц было видно, что края у перьев острые, как хорошо заточенные лезвия.

– Спокойно! – Человекообразная слегка повысила голос. – Вряд ли этот драк пригодится одному из Ангаров. Ему прямая дорога на Периферию.

– С ним что-то не так? – Человекообразный в алом балахоне с видимым сожалением взглянул на Эштона, задержавшись глазами на хвосте.

– Он мурлыкал в Зале Ожидания, – нехотя сказала человекообразная.

– Сами виноваты, – фыркнул человекообразный с колокольчиками на рогах. – Не надо было вести его через первый сектор.

– Его несли, – уточнила человекообразная. – Он мурлыкал, еще не отойдя от парализатора.

Вся процессия слегка качнулась назад, так что между ней и Эштоном образовалось пустое пространство. Даже рептилии, почувствовав смутную угрозу, попытались отодвинуться от него, насколько позволяли цепи.

– Я его заберу, – резкий щелкающий голос раздался откуда-то слева.

Участники процессии расступились, пропуская приземистую болотного цвета рептилию с большим уродливым шрамом поперек морды. Одежды на ней не было, если не считать нескольких синих цепей, пересекавших туловище наподобие сложной портупеи.

Рептилия подошла к лежащему Эштону, прищурилась и положила перепончатую лапу прямо ему на морду, туда, где между двумя зонами видимости было слепое пятно. От мягких уверенных почесываний по всему телу Эштона побежали приятные мурашки, он даже прикрыл глаза, целиком отдаваясь новому ощущению.

– Да, – удовлетворенно кивнула рептилия, продолжая почесывать Эштона между ноздрями. – Даже если на Арене его порвет первый же бриген, с этими его алыми гребнями всё равно выйдет зрелищно.

Прежде чем смысл этих слов дошел до Эштона, рептилия дернула головой, и две обезьяны, захватив крюками цепи, которыми он был прикован к бревну, резко потянули их вниз. От неожиданности Эштон завалился набок, и странная рептилия со шрамом на морде наступила когтистой ногой ему на шею.

– Я возьму троих, – услышал Эштон над головой голос птицы, и через пару мгновений на каменные плиты перед ним шлепнулась морда рептилии, прижатая кожистой птичьей лапой. – Давайте быстрее, мне еще два гурта собирать.

– С прошлой сортировки вы взяли три, – недовольно сказал незнакомый голос. – Зачем Ангару L2 столько драков?

– На руднике был обвал, – буркнула птица. – Тушек теперь не хватает.

Возле рептилии, от ужаса ставшей ровного голубого цвета, остановились тонкие хитиновые лапки с присосками. Скосив глаз, Эштон увидел жука, встающего на дыбы и раскрывающего грудные пластины. Нечто вроде желез на груди сочилось чем-то желтым. Откуда-то сзади и сверху возник металлический шест со странным наконечником в форме старинной канцелярской печати. Наконечник погрузился прямо в пульсирующую железу, с утробным чавканьем переместился вниз и прижался к морде голубой рептилии точно между ноздрями.

Животный вопль страха и боли перешел в стонущее поскуливание, когда наконечник шеста оторвался от рептильей морды. Но клейкая желтая слизь, оставшаяся на чешуйках, с тошнотворным шипением продолжала выжигать в них глубокие борозды, которые постепенно складывались в клеймо: «L2-96/418».

– Ну-ка вдохни, – сказала птица, и над перепуганной рептилией наклонилась одна из обезьян, чтобы стереть остатки жгучей слизи тряпкой, сплетенной из мягких перьев.

Голубая судорожно вздохнула и захрипела от новой боли: в горло ей вошла игла ошейника-преобразователя.

– Твое имя – Четыреста восемнадцатый. Не откликнешься – получишь разряд, понятно? – Птица пристегнула к ошейнику толстую металлическую цепь и убрала лапу с рептильей шеи. – Поднимайся и иди, куда поведут.

Эштон приподнял голову – посмотреть, что будет с голубой, – и увидел обезьяну, которая вскинула металлический шест теперь уже над ним.

Обезумев от ужаса, Эштон рванулся изо всех сил, но горячая пелена боли залила всё вокруг, и он перестал видеть.

– …Сто двадцатый пятый, – услышал он, когда пропахшая кислым железом тряпка из перьев мазнула ему по морде, слегка приглушив жжение. – Вдох.

Вдохнуть Эштон не успел – из-под тонкой иглы, вошедшей в горло, на каменные плиты брызнула струйка горячей пурпурной жидкости. Глотать было больно, говорить – тем более, поэтому он не проронил ни звука, прижимаясь животом к плитам и чувствуя, как дрожат в глубине его тела неведомые поджилки.

Рептилия со шрамом слегка шевельнула цепью, пристегнутой к преобразователю, и Эштон поспешно поднялся, чтобы защитить горло. Остальные цепи с него уже сняли. Рептилия отдала «поводок» обезьяне и кивнула куда-то в сторону.

– Северный выход, – сказала она. – Пристегни его замыкающим.

Обезьяна потрусила вперед, и Эштону пришлось побежать следом. Обернувшись, он увидел, что процессия двинулась дальше.

Площадь окружали толстые стены с прорубленными в них полукруглыми воротами. Пространство перед воротами было сплошь уставлено разноцветными шарами, лежащими на камнях меж двух огромных обручей, отлитых из темного металла. К шарам друг за дружкой были пристегнуты рептилии в ошейниках-преобразователях; Эштон вытянул голову, пытаясь рассмотреть среди них голубую, доставшуюся птице, но в мельтешении гребней, хвостов и морд со свежими клеймами узнать кого-либо было практически невозможно.

Обезьяна подвела его к алому шару, инкрустированному черными сверкающими камнями; из них складывалась огромная надпись «Ангар D13». К шару уже было пристегнуто восемь рептилий в ошейниках, по двое в затылок друг другу. Обезьяна поставила Эштона за ними и, добавив еще одну цепь, пристегнула к паре последних рептилий.

– Готово, – крикнула она, подойдя к шару и хлопнув по боку мохнатой зеленой лапой. – Можете ехать.

Металлические обручи вспыхнули отраженным друг в друга синеватым неоновым светом и загудели. Шар оторвался от земли и повис в воздухе – так, что его центр совпал с центром каждого обруча. Неторопливо вращаясь, обручи покатились вперед, неся неподвижно висящий между ними шар. Цепи натянулись, и рептилии двинулись следом, стараясь не отставать.

Миновав арку ворот, шар оказался на широкой улице с высокими зданиями странной формы, похожими на гигантские металлические шпили, облепленные круглыми каменными гнездами. По улице катились такие же разноцветные шары, но без рептилий. Обручи гудели, заставляя вибрировать сухой пыльный воздух, наполненный грохотом металла о камень, криками, шумом и рычанием всевозможных существ на обочине, которые что-то продавали или делили.

По сторонам улицы высились причудливые скульптуры в форме голубоватых рептильих скелетов, надетых на громадные металлические треноги. Отполированные песком и ветром до блеска, скелеты казались отлитыми из блестящего пластика – до тех пор, пока Эштон не заметил свисавшие с них кое-где лохмотья сухого мяса и обрывки чешуи. И по мере того как алый шар удалялся от площади, скелеты всё больше и больше обрастали разложившейся плотью и лопнувшей чешуей.

Внезапно Эштон услышал надрывный хрип и вздрогнул, увидев дрожащее от боли и напряжения тело бледно-зеленой рептилии, проткнутое в трех местах и медленно сползающее под тяжестью своего веса на три перекрещенных металлических кола.

Существа, сновавшие по обочине, на живой труп не обращали внимания, но рептилии, пристегнутые к алому шару, заволновались. Те, кто бежал впереди, шарахнулись в сторону, сбив всю цепочку. Шар слегка замедлил движение, давая прийти в себя кашляющим и спотыкающимся рептилиям, и свернул налево.

На обочинах другой улицы треног со скелетами не было. Шар постепенно набирал скорость, лавируя между шарами поменьше, которые в кажущемся беспорядке катились навстречу, и рептилиям пришлось прибавить ходу. Эштону как замыкающему было особенно трудно: пара рептилий перед ним бежала вразнобой, дергая его ошейник в разные стороны, так что он скакал между ними с удвоенной скоростью, чтобы не разорвать себе горло иглой преобразователя. К концу пути, показавшегося вечностью, он почти не чувствовал под собой ног и не видел ничего, кроме фиолетовых и бледно-зеленых гребней, подпрыгивающих впереди и то и дело норовящих разойтись поврозь, опасно натянув цепи.

Если бы Эштон действовал сознательно, он бы точно остался без голосовых связок – игла, по всей видимости, была воткнута именно в них. Но тело его знало гораздо больше, и скоро он полностью доверился ему, отстраненно наблюдая за немыслимыми прыжками, которые оно выполняло.

Он не сразу понял, что они остановились. Тело, как всегда, среагировало раньше, подогнув колени и опустившись прямо в истоптанную пыль, хрипло втягивая в себя воздух. Остальные рептилии тоже легли, вывалив длинные раздвоенные языки и тяжело дыша. Из-под ошейников почти у всех расползались пурпурные кровоподтеки.

Впереди была высокая стена с узкими воротами, над которыми красовалась огромная надпись «D13», составленная из острых металлических пик, торчащих под прямым углом. Как только тяжелые створки со скрипом поехали в разные стороны, рептилии поднялись на ноги, и шар вкатился во внутренний двор, застроенный приземистыми зданиями, больше всего похожими на рифленые металлические коробки складских ангаров.

Во дворе стоял еще один шар с пристегнутыми к нему девятью рептилиями.

Замыкающий в этой девятке был совсем плох: пурпурная жидкость толчками выходила у него из-под ошейника и обильно текла по чешуе на землю.

Половинки шара слегка разошлись, и в проеме показалась обезьяна с толстой синей цепью, обмотанной вокруг туловища на манер портупеи. Мелодично зазвенев лезвиями на хвосте, обезьяна спрыгнула на землю, прошлась вдоль цепочки рептилий, поцокала языком, на мгновение задержавшись возле замыкающего, и пошла к воротам.

По разные стороны ворот стояли рептилии, от вида которых у Эштона ощутимо сжалось горло чуть ниже ошейника.

Одна из них была бледно-зеленого цвета, словно присыпанная песком или покрытая патиной, как очень старая бронза. Левая передняя лапа у нее оканчивалась короткой культей с бесформенным ороговевшим наростом, похожим на расплавленную и после застывшую чешую. Вместо двух гребней по левой стороне головы и шеи тянулись длинные уродливые шрамы, словно когда-то гребни выдрали с мясом. Шрамы покрывали и спину, и грудь рептилии, пересекаясь под странными углами и топорща деформированные чешуйки.

У другой рептилии не было глаза и части зубов. Нижняя часть хвоста вместе с костяной пикой тоже отсутствовала: стесанные почти до чешуи спинные гребни оканчивались чем-то вроде отвердевшей мозоли. Правая нога срослась явно неправильно и почти не сгибалась в колене; шпора на ней была вдвое короче левой.

Между широко расставленными ноздрями на мордах рептилий виднелись полустертые клейма: «D13-3/208» и «D13-14/165». На обеих были преобразователи и что-то вроде укрепленной металлическими полосами толстой кожаной шлейки, обхватывающей верхнюю часть туловища. В железное кольцо на спине была вдета длинная тяжелая цепь, конец которой тянулся к скоплению шестеренок; судя по всему, это был раздвижной механизм ворот. Под стеной, обшитой железными листами с торчащими острыми пиками, лежали измочаленные циновки из пыльных перьев – такие же, как в карантинных клетках: видимо, покалеченные рептилии здесь и спали.

Подойдя к воротам, обезьяна с синей цепью достала из кобуры, болтавшейся на поясе, прибор, похожий на ручной сканер. Рептилии тут же припали к земле, вывернув шеи. Обезьяна поочередно приставила им сканер к затылку, и прибор дважды издал резкий высокий звук.

На смену обезьяне из шара, к которому был пристегнут Эштон, вышел человекообразный в черных штанах и рубахе, с короткими толстыми рогами, вплотную прилегавшими к голове. Он уже вынимал из кобуры сканер, как вдруг сверху прозвучал ревущий сигнал, и обе рептилии, поспешно вскочив, потянули створки ворот в стороны.

Во двор въехал огромный шар, сплошь покрытый сверкающими черными камнями. За ним ковыляли тринадцать измученных рептилий в окровавленных ошейниках: в пути им пришлось несладко.

Шар опустился на землю, и из него вышла болотного цвета рептилия со шрамом на морде. Только теперь Эштон понял, что шрам был на том самом месте, где у скованных рептилий стояли клейма с номерами.

Пока несколько обезьян отцепляли пленников и выстраивали в шеренгу, рептилия со шрамом подошла к воротам и просканировала затылки калек. Следом за ней то же самое сделал и человекообразный. Тогда калеки закрыли ворота, отошли к стене и свернулись на своих подстилках. А к шарам со всех сторон уже подходили новые обезьяны и человекообразные, бросая на новоприбывших оценивающие взгляды.

Рептилия со шрамом повернулась к шеренге в окровавленных ошейниках.

– Меня зовут мастер Сейтсе, – объявила она, хлопнув по земле хвостом и играя длинным раздвоенным языком. – Я хозяин Ангара D13 – а значит, с этого дня каждый из вас принадлежит мне.

– В каком смысле? – не выдержал кто-то из шеренги.

Мастер Сейтсе неторопливо снял с пояса короткую черную трубку, широко замахнулся и выбросил лапу вперед. Из трубки вырвалась синеватая молния, и какая-то рептилия покатилась по земле, визжа от боли.

– Ко мне надо обращаться «мастер Сейтсе» или «хозяин», – назидательно произнес мастер Сейтсе, глядя, как две обезьяны поднимают и возвращают в строй покрытую голубыми пятнами рептилию с широкой полосой поперек живота, быстро наливающейся пурпуром. – Но делать это без надобности не советую.

Он поднял черную трубку над головой, и вся шеренга, включая Эштона, инстинктивно съежилась.

– Это электрокнут, – сказал мастер Сейтсе. – Такие есть у каждого надсмотрщика в этом Ангаре. Любой из них пустит электрокнут в ход, как только посчитает нужным. За хорошо выполненную работу, – он поднял другую лапу, в которой всё еще держал сканер, – вам будут начислять баллы. Заработав тысячу баллов, вы получите токен и станете свободными горожанами – как я. За плохо сделанную работу с вас будут снимать баллы. Так что советую работать хорошо. Вопросы?

Над шеренгой повисла мертвая тишина. В дальнем конце двора послышался тихий звон: один из надсмотрщиков-обезьян переступил с ноги на ногу. Мастер Сейтсе снова взмахнул электрокнутом, и ближайшая к нему рептилия грохнулась в пыль, прижимая перепончатые пальцы к располосованной морде.

– Когда я хочу вопросов, – спокойно произнес мастер Сейтсе, – то ожидаю их получить.

Сухой треск электрокнута снова разорвал воздух, и Эштон почувствовал, как к горлу подкатывает холодная ярость.

– В чем заключается наша работа… хозяин? – вырвалось у него раньше, чем синеватый разряд электрокнута достиг следующей жертвы.

Мастер Сейтсе ухмыльнулся зубастой пастью и опустил лапу.

– Хороший вопрос, Сто двадцать пятый, – удовлетворенно сказал он, цепляя электрокнут обратно на портупею. – Ваша работа – убивать на благо моего Ангара.

Эштон опасливо скосил глаза на свои острые алые гребни, идущие от перепончатых мизинцев к плечам.

– Тушки, которые вы получили на Гарториксе, называются «драки», – продолжил мастер Сейтсе. – Они водятся в лесах за Горизонтом – хищные коварные твари, убивающие всё, что можно сожрать, в том числе и друг друга. Но, хвала Первым, даже драков можно приспособить к делу, если в их тупых черепушках будет хоть немного человеческих мозгов.

Эштон представил, как его тяжелые челюсти смыкаются на горле у мастера Сейтсе, перемалывая зубами костяные чешуйки, и пурпурная кровь заполняет рот горячей вкусной волной. От одной этой мысли его сразу же затошнило, но тело ощутимо обрадовалось и даже подобралось, слегка наклонившись вперед, чтобы обеспечить бо́льшую амплитуду хвостовой пике. Всё, что двигалось сейчас вокруг Эштона, в первую очередь было едой, а уж потом – вместилищем человеческого разума. Это пугало, но вместе с тем вызывало странный восторг, сродни охотничьему азарту, которого Эштон никогда раньше не испытывал.

– По пути сюда вы все видели драков, посаженных на колья по обе стороны Сортировочного тракта. – Мастер Сейтсе облизнул чешуйчатый рот раздвоенным языком. – Это конченые кретины, сбежавшие из своих Ангаров. За поимку беглого драка Город платит больше, чем сто́ит любой из вас со всеми потрохами. Так что беглецы не живут дольше нескольких дней – это с учетом времени, проведенного на кольях. Еще вопросы?

По шеренге рептилий пробежала чуть заметная дрожь.

– Кого мы должны убивать, хозяин? – поспешно спросил чей-то робкий голос.

– Ангар D13 развлекает свободных жителей Города, которые делают ставки на исход поединков с драками. – Мастер Сейтсе скользнул глазами по Эштону, и тот поспешил опустить хвост и выпрямиться. – Против вас могут выставить любую тушку с любым оружием. Разумеется, чем больше оружия у противника, тем меньше он получит в случае победы над вами. Но богатые горожане могут и приплатить за возможность у всех на глазах превратить одного из вас в кровавые ошметки. Почему? Потому что вас тут вообще не должно было быть. Ни одного из вас.

Мастер Сейтсе обвел замерших перед ним рептилий презрительным взглядом.

– Те, кто попадает сюда по зову Источника, получают тушки бригенов, – он ткнул в человекообразного с толстыми рогами. – Или примов, – мастер Сейтсе кивнул на обезьяну с ярко-синей кисточкой на хвосте. – Или шестилапых сектов, хотя они и страшны, как ваша смерть. На худой конец – этих пернатых недоразумений, ноги которых никогда не будет в моем Ангаре. А драками, как вы, здесь становятся только те, кто влез без очереди и по чужому билету.

Эштон почувствовал на себе взгляд и повернул голову. Прямо на него смотрела изумрудная рептилия с бледно-желтыми зрачками. В глубине их пряталось чувство, которое он столько раз видел у своих пациентов, что научился узнавать практически на ощупь, с закрытыми глазами, просто по тому, как дышит человек, сидящий в кресле напротив.

Это был стыд. Эштону не надо было оглядываться, чтобы понять, что другие рептилии в шеренге чувствуют то же самое. Сколько их было – получивших номер в Лотерее, выпросивших у Вселенной не предназначенное для них бессмертие, убеждавших себя, что они жертвуют собой ради кого-то, кто остался там, на Земле, умирать в своей одинокой земной жизни?

– Вы забрали чужое, – негромко сказал мастер Сейтсе, – и должны это отработать. Вас будут тренировать для поединков. Некоторые из вас сдохнут в процессе – туда им и дорога, они всё равно пошли бы на мясо в первом же бою, ни черта не заработав Ангару. Остальные – запомните: хороший бой тот, в котором вы победили и сохранили свою тушку в целости для следующих поединков. Не очень хороший – тот, в котором вы победили, но покалечились. Если в Ангаре найдется для вас работа, вам сохранят жизнь. Но такой работы здесь очень мало.

Покалеченные драки, прикованные к створкам ворот, завозились на своих подстилках. Эштон посмотрел на них и вздрогнул, наткнувшись на ненавидящие взгляды. Каждый из них был готов убить за право бесконечно открывать и закрывать ворота Ангара, потому что это было право на жизнь.

– Что такое плохой бой, хозяин? – испуганно спросил кто-то из шеренги.

– Тот, в котором вы проиграли, но выжили, – коротко ответил мастер Сейтсе. – Тогда я сам вас добью.

Белое солнце уже клонилось к закату, когда их распределили по баракам – коробкам из рифленых металлических листов. Эштона и несколько драков, у которых не оказалось кровавых потеков под преобразователями, определили в барак, примыкающий к большому искусственному кратеру с песчаным дном и гладкими отвесными стенами. Это была тренировочная арена; Эштон услышал, как два надсмотрщика – прим с синей кисточкой на хвосте и бриген с толстыми рифлеными рогами – спорили, какой из бараков займет ее завтра первым.

Бриген, которого называли Ролло, снял с шеи массивный металлический ключ на цепочке, вставил его в замок на высокой железной двери барака и несколько раз провернул в разные стороны.

Замок щелкнул. Ролло достал электрокнут и хлопнул над головой. За дверью послышался сухой шелест, словно ветер сдувал листья в осеннем парке. Ролло толкнул дверь плечом и остановился с электрокнутом наготове, пропуская драков внутрь.

В бараке царил полумрак. Сквозь косые вентиляционные прорези под самым потолком виднелось небо. От красного солнца, всё еще висевшего над горизонтом, небосвод быстро наливался пурпуром, как свежие царапины на чешуе драка. Большое круглое отверстие в центре потолка было забрано решеткой из отточенных голубоватых лезвий. Пол под слоем выцветших перьев, утрамбованных в подобие ковра, слегка пружинил под ногами. На подстилках, сплетенных из таких же перьев поярче, свернувшись, лежали драки. Они занимали всю срединную часть барака, так что новоприбывшим пришлось сбиться в кучу в углу, чтобы ни на кого не наступить.

Дверь захлопнулась – и барак ожил.

Несколько драков поднялись со своих мест и скользнули к новоприбывшим, высунув раздвоенные языки. Остальные подняли головы, наблюдая, как новички испуганно скалят зубы и царапают друг друга растопыренными боковыми гребнями.

– Девяносто шестая сортировка, – сказал один из драков, приглядевшись к клейму на морде у новенького. – Скоро начнется новая сотня.

– Слышь, Восемнадцатый, – хмыкнул кто-то из глубины барака, – так и до тебя доберутся.

– Не успеют, – лениво сказал огромный фиолетовый драк, разлегшийся в самом центре барака, прямо под отверстием в потолке. – Мне всего четыре боя до токена.

– Четыре победы, – уточнил драк с ярко-зелеными гребнями, лежащий неподалеку.

– Это одно и то же. – Восемнадцатый прикрыл глаза.

– Хорошо, если так. – Обладатель ярко-зеленых гребней потянулся всем своим поджарым телом и одним плавным движением поднялся на ноги. Хвостовая пика описала несколько кругов у него над головой и со свистом рассекла воздух, заставив Восемнадцатого поднять гребни.

– Осторожнее, Сорок первый, – сказал он, блеснув злым желтым глазом. – Здесь ведь не тренировочная арена.

– Именно, – отозвался Сорок первый, наклоняясь вперед и поднимая хвостовую пику повыше. – Можно и покалечиться.

Коротко захрипев, Восемнадцатый вскочил с подстилки. Соперники замерли в боевых стойках, оскалившись друг на друга. Остальные бросились врассыпную.

Мягко переступая перепончатыми лапами, драки сделали несколько шагов по кругу, выбирая позицию получше. Сорок первый был ниже Восемнадцатого почти на голову, но, глядя на его скользящие движения, Эштон подумал, что он выглядит сильнее своего неповоротливого противника – может, потому, что в нем было меньше человеческого.

В наступившей тишине было слышно, как шелестят перья под тяжелыми лапами Восемнадцатого. Сорок первый двигался абсолютно бесшумно.

– Что будет, если они подерутся? – шепотом спросил кто-то из новеньких.

Вопрос повис в воздухе вместе с напряженным предчувствием крови.

– Ты, Двести пятый, – неожиданно громко спросил какой-то драк из толпы, – у кого ты забрал номер?

– Что? – не понял новенький.

– Номер на Земле, – драк протолкался поближе. – У кого ты его забрал?

– Мне не сказали, – растерянно произнес новенький. – Я получила его в Лотерее…

– А почему ты подалась на Лотерею? – крикнул кто-то другой, обращаясь к Двести пятой, но вместо ответа та вжалась в стену и зашипела, подняв гребни.

– А я могу сказать, – подал голос один из новеньких. – Неспецифическая нейродеградация 4-й степени. Мне было двадцать восемь, когда я узнал диагноз.

– Этот диагноз – дерьмо на палке, – буркнул кто-то из драков. – Врачам было просто лень разбираться.

Барак наполнился голосами. Драки осторожно подходили к новеньким и жадно впитывали их истории, теряя интерес к тому, что должно было произойти в середине круга. Большинство новоприбывших получили номера в Лотерее. Кто-то подался на нее, потому что потерял работу и дом, кто-то из-за диагноза. Одна женщина призналась, что хотела таким образом сбежать от своих пятерых детей, чем вызвала всеобщее оживление.

Восемнадцатый и Сорок первый, бросая друг на друга кровожадные взгляды, потоптались немного и улеглись на подстилки, время от времени угрожающе поднимая гребни. Истории, которые рассказывали новенькие, их не занимали.

Драк, затеявший суету с номерами, сновал между новобранцами, подогревая общий интерес вопросами. Когда он оказался рядом, Эштон увидел, что его переливчатая синяя чешуя покрыта крупными голубыми пятнами: он всё еще очень боялся. Клеймо с номером D13-48/76 на морде пересекал глубокий неровный шрам.

– Ты… – рассеянно сказал Семьдесят шестой. – У кого ты забрал номер?

«Я убью его», – отчетливо сказал низкий прохладный голос в голове у Эштона.

Скрученная в тугую пружину ярко-зеленая прядь ввинтилась прямо ему в мозг и прошла насквозь, заставив Эштона зашипеть от боли. Из них двоих только Мия умела делать то, что решила, без раздумий и сожалений. За это он ее и любил.

– Ну? – Семьдесят шестой нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

– Этот человек мертв, – негромко сказал Эштон.

Голос его потонул в шорохе и хрусте перьев под тяжелыми чешуйчатыми телами.

Семьдесят шестой фыркнул и отошел.

Эштон собрался уже лечь, когда заметил, как Сорок первый приподнял голову и скользнул по нему прищуренным взглядом. Глаза у него были зеленые, цвета свежей травы под ярким солнцем.

Глава 16. Эштон

За несколько месяцев, прошедших со дня сортировки, Эштон узнал много нового. Например, что сортировки происходили, как только для них набиралось достаточное количество «перенесенных» драков.

Каждой сортировке присваивался порядковый номер от одного до ста. После ста счет начинался заново, потому что к этому времени все, кого разобрали по Ангарам во время первых десяти – пятнадцати сортировок, становились свободными горожанами – или погибали.

Самим дракам тоже присваивались номера, которые служили их именами. Номер драка был последней цифрой на клейме, красовавшемся у него на морде. Перед этой цифрой стоял номер его сортировки, а перед ним – код Ангара, которому этот драк принадлежал. После освобождения клеймо смывали, и драк мог взять себе настоящее имя – если доживал.

Время в Ангаре считали не месяцами или неделями, а выездами на Арену; это случалось каждые десять дней.

Драков, отобранных для выезда, помещали в прочные металлические клетки и цепляли к гиросферам – шарам, украшенным черными сверкающими камнями. К клеткам за ошейники преобразователей пристегивали вереницу наиболее перспективных «молодых» из нескольких бараков: их отправляли смотреть на бои и набираться опыта.

Право бежать за гиросферой под палящими солнцами на другой конец Города, где находилась Арена, нужно было еще заслужить. Для «молодых» каждый такой выезд был возможностью заработать дополнительный балл – если по возвращении из-под ошейников не выступало ни капли пурпурной крови. Те, кто участвовал в боях, могли заработать до 20 баллов за каждую победу, в зависимости от количества ставок и выигрыша Ангара.

В один из выездов в клетку попал огромный темно-синий драк из соседнего барака. Эштон часто видел этого драка на тренировках: в показательных боях между бараками его обычно ставили против Восемнадцатого. Несколько раз темно-синий был близок к тому, чтобы порвать Восемнадцатого, и только электрокнуты надсмотрщиков останавливали неизбежное. Драки были имуществом Ангара, за порчу которого жестоко наказывали и снимали баллы, поэтому Восемнадцатый был осторожен и только защищался. А вот темно-синего всё время несло, так что каждый второй показательный бой отбрасывал его на пару баллов назад. И хотя он попал в Ангар с более ранней сортировки, чем Восемнадцатый, до токена ему было всё еще далеко.

Через несколько дней, когда гиросферы вернулись с Арены, темно-синего было не узнать.

Он лежал на боку, распластав по дну клетки измочаленный хвост; пурпурные струи текли сквозь железные прутья и уходили в песок. Чешуя от левой подмышки до бедра была распорота; под ней сочилось пурпуром дрожащее мясо. Преобразователя на нем не было, и он только хрипел, судорожно, через боль проталкивая воздух в чешуйчатое горло.

Мастер Сейтсе, не глядя на столпившихся вокруг драков, распахнул клетку и отошел, раздраженно дернув хвостом. Двое надсмотрщиков живо просунули сквозь прутья электрокопья, заставляя темно-синего встать. Это ему удалось не сразу. Получив несколько ощутимых тычков, он наконец приподнялся и выполз наружу, оставляя на песке широкий пурпурный след.

В толпе драков чуть слышно прошелестело слово «проигрыш». Мастер Сейтсе наклонил голову набок и слегка разжал челюсти, обнажив частокол острых как бритва зубов. Эштон, который оказался в первых рядах, мог поклясться, что хозяин Ангара D13 улыбается.

– Девяносто третий выиграл свой первый бой, – объявил мастер Сейтсе, не обращая внимания на попытки темно-синего отползти подальше. – Но проиграл второй – с гораздо более высокой ставкой. Из-за него Ангар потерял две тысячи койнов. Вам, конечно, это ни о чем не говорит – деньги существуют только для свободных горожан. Так что я переведу: это больше, чем стоит ваша кормежка на два выезда вперед.

Темно-синий защелкал дрожащим горлом, припадая к земле и обводя драков умоляющим взглядом. Никто не двинулся с места.

– Я мог бы убить его еще на Арене, – сказал мастер Сейтсе, – но тогда его пришлось бы там и оставить. А вас до следующего выезда было бы нечем кормить.

Огромный, чуть не вылезший из орбиты глаз темно-синего остановился на Эштоне. Эштон замер, ожидая, что будет сказано дальше.

– Так что я решил наплевать на правила и быть щедрым, – ухмыльнулся мастер Сейтсе, глядя на отчаянные попытки темно-синего принять боевую стойку. – Налетайте.

Темно-синий издал хрипящий панический вопль, взбивая окровавленный песок сломанным в нескольких местах хвостом. Пару мгновений драки стояли не двигаясь. Потом Восемнадцатый нерешительно сделал полшага вперед, нагнулся и слегка приподнял хвостовую пику…

Тут из-за его спины выскользнула бесшумная тень, мелькнув ярко-зелеными гребнями. Сорок первый в прыжке пролетел мимо Восемнадцатого, увернулся от отчаянного удара боковым гребнем, нырнул под мотнувшуюся над самым виском хвостовую пику и сомкнул челюсти на горле темно-синего, заодно распоров ему брюхо острой костяной шпорой.

Обмякшее тело темно-синего еще судорожно подрагивало, а Сорок первый быстрыми жадными глотками уже пил его кровь, с треском раздирая задними лапами чешую на брюхе, чтобы добраться до теплого мяса.

Эштон почувствовал, как внутри собственного черепа его выворачивает наизнанку, – и тут же с ужасом понял, что тело его не видит в происходящем ничего отвратительного. Напротив, с какой-то утробной радостью оно потащило его вперед, за остальными драками, которые, сверкая голодными глазами, осторожно подбирались к пирующему Сорок первому.

Эштон уперся передними лапами в землю, что есть силы вогнав длинные когти в песок, чтобы не поддаться чувству голода и не сдвинуться с места. Он видел, как Сорок первый хвостом и шпорами отгоняет осмелевших драков, сдирая с костей и тут же заглатывая целые куски мяса. Восемнадцатый пристроился напротив, настороженно вскинув хвостовую пику, и уже с Сорок первым они рвали тушу вдвоем; потом к ним присоединился пяток самых голодных.

Насытившись, Сорок первый отошел и стал кувыркаться в песке, как большая собака, счищая с чешуи засохшую кровь и ошметки мяса. Драки, которые опасливо наблюдали за ним со стороны, восприняли это как сигнал и накинулись на окровавленные останки, скрыв их от глаз Эштона. Только тогда он смог наконец выпрямиться и отойти, в очередной раз поймав на себе змеиный взгляд ярко-зеленых глаз.

Пир на площадке продолжался до самых сумерек. Когда надсмотрщики электрокнутами и копьями разогнали всех по баракам, на пурпурном песке остался начисто обглоданный нежно-голубой скелет и несколько обрывков чешуи.

Кормили их впроголодь. Надсмотрщики следили за тем, чтобы еды на всех не хватало: мастер Сейтсе говорил, что это провоцирует среди обитателей его Ангара здоровую животную конкуренцию. Раз в несколько дней через отверстие в потолке барака сбрасывали пять или шесть неуклюжих птиц с нежными кожистыми шеями и мягкими разноцветными перьями на коротких крыльях. Птицы шлепались вниз, клекоча от ужаса, и в бараке начиналась короткая, но жестокая схватка.

Старые опытные драки занимали места под самым отверстием, поэтому им доставалось больше. Восемнадцатый, который был на голову выше всех, мог достать птицу прямо из воздуха, прежде чем она долетала до пола. Но стоило ему сомкнуть челюсти, как половину еще живого тельца вырывал у него изо рта Сорок первый. Остальным доставались ошметки. Голодные рептилии дрались даже за жесткие кожистые лапы и головы с толстыми трехгранными клювами, в которых почти не было ни мяса, ни крови.

За малейшую царапину, нанесенную друг другу, драков жестоко наказывали. Борьба за еду была единственным исключением из этого правила. Эштон несколько раз видел, как во время кормления Восемнадцатый пользовался суматохой, чтобы оттрепать того, кто ему особенно не нравился, – кроме Сорок первого: при относительно небольших размерах тот был гораздо быстрей и ловчей, и его боялись ничуть не меньше.

Эштон знал, что Сорок первый за ним наблюдает. Он часто ловил на себе змеиный взгляд ярко-зеленых глаз, не выражавший ни одной человеческой эмоции – ни любопытства, ни жадности, ничего. Эштон не мог даже сказать, что Сорок первый смотрит на него как на пищу, потому что и на пищу тот смотрел так же, как на всё остальное, – спокойно и цепко. Как будто чего-то ждал.

Несколько раз Сорок первого в числе прочих вывозили на Арену. Другие возвращались оттуда с кровоточащими следами от зубов, когтей и даже клинков, но на Сорок первом не было ни царапины. Он зарабатывал Ангару деньги и уверенно догонял по количеству баллов Восемнадцатого, которого, как одного из старейших чемпионов, берегли для редких поединков с самыми высокими ставками. Каждый раз, когда Сорок первый возвращался с Арены с очередной победой, Восемнадцатый становился особенно раздражительным, шипя и щелкая пастью на путающийся под ногами молодняк. Все понимали, что стоит их баллам сравняться, и ценным чемпионом Ангара станет Сорок первый, а Восемнадцатого перестанут беречь.

За сто сортировок большинство драков в Ангаре D13 успевало погибнуть – либо от истощения, либо от ран на Арене. Эштон еще ни разу не видел «церемонии освобождения», когда драку смывали клеймо с морды и выпускали за ворота. Опытные драки с ранних сортировок утверждали, что пару раз им приходилось наблюдать подобный ритуал, да и шрам на морде Мастера Сейтсе говорил, что это возможно. Но для этого надо было оставаться живым и боеспособным.

Тело Эштона хотело жить – гораздо больше, чем он сам, – и ради этого было способно на многое. В первую же кормежку он обнаружил, что, в отличие от других драков его сортировки, ему доставались куски пожирнее – тело, подгоняемое чувством голода, пробивалось в центр, под самое отверстие в потолке, ожесточенно работая боковыми гребнями, щелкая пастью и протыкая чужие сухожилия хвостовой пикой. После, слизывая с чешуи налипшие кусочки птичьего мяса вместе с перьями, Эштон смотрел, как исхудавшие драки, хромая, расходятся по углам, и испытывал жгучий стыд за желание выжить любой ценой.

Те, кому долго не удавалось урвать еду, становились мишенями для тренировок. Их сажали на цепь и рисовали на чешуе небольшие круги – остальные должны были попасть в кружок кончиком хвостовой пики. Неопытные драки с поздних сортировок не умели рассчитывать силу удара; на первой же такой тренировке хвостовая пика одного из них с тошнотворным треском вошла под мышку измученной «мишени», перерубив плечевую кость. «Мишень» с бессильно повисшей передней лапой пошла на корм своему бараку, а незадачливый противник занял ее место на следующей тренировке. После этого молодняк стал драться за кусок мяса гораздо ожесточеннее: никому не хотелось оказаться следующей кормежкой.

За хорошую тренировку начисляли балл – но не всем, а только тем, кто показал лучшие результаты. Эштону как-то удалось проткнуть все пять кругов, нарисованных на бледно-голубой чешуе исхудалого драка. Мастер Ролло, главный надсмотрщик Ангара, снял с портупеи сканер и крикнул:

– Сто двадцать пятый!

Под завистливым взглядом «мишени» Эштон подошел к Ролло, опустился на брюхо и выгнул шею, подставив затылок. Ролло приставил сканер к серебристому клубку тонких линий – это был чип Переноса, деактивированный у всех драков до получения токена, – и нажал на спуск. Раздался высокий монотонный звук, и Эштон почувствовал, как по внутренней стороне его черепа мазнули чем-то холодным. Это был один балл из восьми, заработанных им за несколько месяцев в Ангаре D13. До токена оставалось еще 992.

Когда мастер Сейтсе рассказывал о системе подсчета баллов, Эштон подумал, что счет отслеживается на каком-нибудь экране, вроде общего рейтинга в VR-игре. Теперь он понимал, что в этом не было необходимости: каждый драк в Ангаре в любой момент помнил, сколько баллов ему оставалось до вожделенной свободы, и сколько – его соперникам. Баллы тоже были способом выжить, и тело Эштона быстро научилось ценить их ничуть не меньше, чем сочное птичье мясо.

В борьбе за выживание тело было его единственным союзником – незнакомое хищное тело, которое неотступно требовало свежей крови, всё равно чьей, и испражнялось на ходу остро пахнущей светло-зеленой жижей. Днем на тренировочной арене оно впитывало жар обоих солнц, а ночью, когда в бараке становилось холодно, медленно остывало, как огромный камень. Половины его реакций Эштон не понимал, другая вызывала у него стойкое отвращение. Но, в отличие от него, тело точно знало, что хочет жить, и поэтому раз за разом спасало запертое в нем испуганное человеческое сознание.

Через некоторое время Эштон с удивлением обнаружил, что растет. Алые гребни горели на переливчатой фиолетовой чешуе, становясь длиннее и острее с каждой удачной кормежкой. Хвостовая пика потяжелела и теперь одним ударом пробивала снятый с мертвого секта толстый хитиновый панцирь. После нескольких выездов Эштон перерос Сорок первого и стал выше большинства рептилий в своем бараке.

Это не могло остаться незамеченным. Как-то во время кормежки Эштон почувствовал, как чешуя на спине между гребнями встала дыбом. В следующее мгновение тело скользнуло вправо и вниз – там, где только что была его шея, звонко щелкнули челюсти Восемнадцатого. Обернувшись, Эштон увидел, как Восемнадцатый разворачивается, чтобы пропороть ему гребнем бок, и взмахнул хвостом, целясь алой костяной пикой в голову Восемнадцатого.

Пытаясь уклониться, Восемнадцатый припал на передние лапы. Только тут Эштон с ужасом понял, что его хвостовая пика направлена Восемнадцатому в затылок – туда, где между двумя поднятыми гребнями блестел чип Переноса. Уже не успевая остановить удар, Эштон изогнулся всем телом и упал набок, чтобы развернуть хвост. Пика плашмя опустилась на затылок Восемнадцатого, обломав оба гребня, и соскользнула вниз, оставив на чешуе длинную пурпурную царапину.

Всё еще лежа на боку, Эштон увидел, как разъяренный Восемнадцатый поднимает хвост для удара – но тут между ними с паническим клекотом шлепнулась окровавленная птица с оторванной лапой, и челюсти Восемнадцатого клацнули, сомкнувшись у нее на горле.

Эштон воспользовался моментом, чтобы вскочить и убраться подальше, за спины голодных драков, окруживших Восемнадцатого с его добычей. Он весь дрожал; мысль о том, что он мог убить человека – а Восемнадцатый, конечно же, был человеком, несмотря на гребни, чешую и хвост, – эта мысль пугала его больше, чем то, что убить могли его.

– Зря ты развернул хвост, – раздался у него за спиной спокойный голос. – Он этого не забудет.

Эштон обернулся. Сорок первый лежал на подстилке, обернув вокруг себя хвост и неторопливо обгладывая толстую кость, зажатую между передними лапами.

– Он человек, – как можно уверенней произнес Эштон. – И я тоже.

Сорок первый с треском разгрыз кость, погрузив длинный раздвоенный язык в аппетитную мозговую жидкость.

– Да, – сказал он чуть погодя. – Это вас обоих замедляет.

Эштона передернуло. Он отодвинулся подальше, сделав вид, что вылизывает место на сгибе правой передней лапы, где недавно сковырнул пару чешуек. Сорок первый, не меняя выражения глаз, перехватил кость поудобнее, и Эштон увидел, что она оканчивается тремя толстыми кожистыми пальцами с короткими загнутыми когтями.

Это была оторванная птичья лапа.

С тех пор Восемнадцатый не делал попыток добраться до Эштона, срывая злость на драках поменьше. Двести пятой доставалось больше всего; выяснив, что внутри у нее находится женское сознание, Восемнадцатый как-то повалил ее на пол во время кормежки и попытался засунуть выдвинувшийся из-под брюшной чешуи яйцеклад в узкую щель под хвостом. После этого весь молодняк с последней сортировки на всякий случай стал говорить о себе в мужском роде: мужские сознания Восемнадцатого не интересовали.

Тем не менее примерно половина обитателей Ангара D13 были женщинами. Даже в теле одноглазого драка, прикованного к воротам, скрывалось женское сознание. Эштон узнал об этом случайно, подслушав их разговор с надсмотрщиком-примом по имени Халид.

Драки-привратники – Двести восьмой и Сто шестьдесят пятая – получали по четверти балла каждый раз, как открывали или закрывали ворота. Если ворота открывались и закрывались слишком медленно, мастер Сейтсе снимал с них по 6–8 баллов зараз, отбрасывая далеко назад, так что в целом количество их оставалось неизменным – где-то около 450. В Ангаре шептались, что мастер Сейтсе поставил на привратниках эксперимент: он не дает им заработать на токены, чтобы посмотреть, когда они умрут от старости. Но привратники всё равно не теряли надежды дожить до освобождения и отправиться на Периферию: там, по слухам, было много калек, и потому процветало подпольное клонирование органов и «ремонт» тушек.

Некоторых калек с Периферии Эштон видел – они привозили в Ангар клетки, битком набитые живыми птицами для кормежки. Калеки были словно собраны из кусков самых разных существ, сшитых между собой на грубую нитку: из облысевшего, покрытого шрамами туловища прима торчала чешуйчатая лапа драка, в деформированный череп бригена были вставлены фасеточные глаза секта…

В основном калеки привозили птенцов глоков, мешки с мягкими цветными перьями и фрукты для надсмотрщиков.

Но однажды они привезли нечто другое.

В тесной клетке, прицепленной к старой раздолбанной гиросфере, сидели четверо абсолютно голых бригенов. Над головой высокого, мощного бригена поднимались длинные спиралевидные рога. Двое других были поменьше, с толстыми витыми рогами, плотно прилегающими к черепу, у одного – небольшая женская грудь с огненными раздвоенными сосками, торчащими в разные стороны. Самый маленький был хрупким, с аккуратными рожками, кокетливо загнутыми на затылке и за ушами.

Преобразователей на них не было. Чипов тоже – во всяком случае, Эштон не заметил на гладких сероватых затылках ничего блестящего и серебристого. Зато у всех четверых были мутные янтарные глаза, которые бригены то и дело прикрывали, мотая тяжелыми головами. Когда клетку отцепили от гиросферы и поставили на краю тренировочной арены, они переглянулись, и высокий издал странный гортанный звук, словно пытался вытолкнуть или, наоборот, проглотить что-то застрявшее глубоко в горле.

Вокруг арены собрались надсмотрщики и драки из нескольких боевых бараков. Один из надсмотрщиков, гладкий суетливый сект по имени Тойво, спрыгнул вниз и воткнул в песок восемь крепких копий с широкими голубоватыми лезвиями. Лезвия были из гартания – легкого и прочного металла, который добывали где-то на Периферии; драки, побывавшие на Арене, говорили, что такой клинок разрезает чешую и хитин как масло и никогда не теряет заточки.

– Копья не для вас, – раздался сзади голос мастера Сейтсе, и драки с надсмотрщиками потеснились, пропуская его к арене. – Тот, кто прикоснется к ним, будет выпорот электрокнутом и потеряет 20 баллов.

Эштон поежился. Он не знал, можно ли при подсчете баллов уйти в минус, но не хотел это проверять.

– Халид, – мастер Сейтсе нашел глазами прима с угольно-черной кисточкой на хвосте. – Кто у тебя в бараке давно не разминался?

Халид обернулся и показал кнутом на приземистого драка с синими гребнями. Это был Двадцать восьмой; два выезда назад он выиграл свой первый бой, заработав почти 20 баллов, и перешел в категорию перспективных.

Мастер Сейтсе кивнул. Халид снял с Двадцать восьмого преобразователь и хлопнул по крупу. Тот спрыгнул вниз и быстро обежал арену, держась подальше от воткнутых в песок копий.

– Правильно, – похвалил его мастер Сейтсе. – Копья для них.

Он обернулся к клетке с бригенами и прищурился, что-то соображая.

– Этот, – сказал он наконец, ткнув перепончатым пальцем в высокого бригена.

Двое надсмотрщиков-примов подскочили к клетке. Один взялся за массивный железный засов, другой просунул в клетку длинный металлический шест с крюком на конце. Ухватив им за шею высокого бригена, он подтащил его к дверце и, как только первый надсмотрщик приоткрыл створку, сбросил вниз, на арену.

Дверца клетки сразу захлопнулась. Оставшиеся бригены заволновались, глядя, как их товарищ трясет тяжелой рогатой головой, пытаясь подняться. Двадцать восьмой скользнул вдоль стены, огибая разделявший их частокол из копий, и бриген тут же повернул голову, следя за ним мутным янтарным взглядом. Как только драк оказался на его половине арены, бриген рванулся вперед, к копьям.

Схватить ему удалось только одно; мимо второго он промахнулся, потеряв равновесие, и едва не рухнул в песок. Двадцать восьмой пригнулся, и копье, брошенное вслепую, из-за спины, воткнулось в стену там, где только что была его голова. Не давая ему подняться, бриген схватил второе копье и бросил вслед за первым, заставив драка распластаться на брюхе. Выдернув из песка еще два копья, бриген с гортанным криком кинулся к Двадцать восьмому, уже готовясь к броску.

Драк метнулся в сторону, подняв облако раскаленного песка. И тут бригена занесло – он тяжело упал на колено. Двадцать восьмой немедля рванулся вперед. Копья одно за другим просвистели у него над плечом, срезав кусок гребня, – в следующий момент драк опрокинул бригена, навалившись на него всей тушей и разевая пасть.

Утопив когтистые пальцы в горле Двадцать восьмого, бриген не давал ему вцепиться себе в глотку. Он резко дернул головой, и его рога-спирали вошли в морду драка точно между ноздрями. Завизжав от боли, Двадцать восьмой отпрянул, и рога, застрявшие между костями верхней челюсти, вздернули бригена в воздух. Тогда, собрав все силы, Двадцать восьмой пригнулся, еще сильнее насаживая на рога собственную морду, и взмахнул хвостом. Тяжелая хвостовая пика пролетела у него над плечом и с размаху пробила бригену грудную клетку.

Янтарные глаза вспыхнули и погасли, затянувшись пепельной пленкой. Подвывая от боли, Двадцать восьмой с усилием выдернул хвостовую пику из неподвижного тела, и на песок хлынула огненного цвета кровь, заливая всё вокруг и смешиваясь с пурпурной кровью из истерзанной морды драка.

Над ареной повисла тишина, прерываемая поскуливанием Двадцать восьмого, безуспешно пытавшегося вытащить намертво застрявшие рога. Халид, наблюдавший за этим с какой-то брезгливой жалостью, обернулся к мастеру Сейтсе и, дождавшись его кивка, спрыгнул на арену. Подобрав копье, он подошел к Двадцать восьмому, снял с себя толстую цепь и накинул драку на шею на манер удавки. Потом размахнулся и двумя короткими ударами обрубил рога.

– Неплохо, – сказал мастер Сейтсе, когда Халид, нажимая коленом на шею полузадушенного Двадцать восьмого, вывинтил из морды последний осколок рога. – Клеймо, конечно, придется обновить. Но победа есть победа. Двадцать восьмой получает 2 балла. А его барак – еду.

Собрав разбросанные по арене копья, Халид закинул их на стену и, дернув за цепь, заставил Двадцать восьмого подняться на ноги. Вскочив драку на спину, он ударил его пятками в рёбра, задавая разбег, перед самой стеной хлестнул концом цепи по крупу, и Двадцать восьмой, захрипев, прыгнул наверх, едва не сорвавшись вниз.

– Ну? – спросил прим у столпившихся вокруг обитателей своего барака, слезая на землю. – Слышали, что сказал мастер Сейтсе?

Лавина голодных драков хлынула со стены на арену и принялась рвать зубами и когтями неподвижное тело. В считаные минуты от бригена осталось лишь несколько сероватых костей и обглоданный череп с окровавленными обрубками рогов.

По знаку мастера Сейтсе Халид пару раз щелкнул электрокнутом, и драки нехотя вернулись наверх, с разбегу запрыгивая на стену.

– Следующий, – спокойно произнес мастер Сейтсе.

Восемь копий, оставленных Халидом, теперь подобрал Ролло и по очереди метнул в центр арены. Оглядев драков своего барака, он направился было к Восемнадцатому, но мастер Сейтсе дернул хвостом, и Ролло замер на месте.

– Сто двадцать пятый, – сказал мастер Сейтсе, и Эштон почувствовал, как то, что было у него в груди вместо сердца, проваливается в пятки. – Пора посмотреть его в деле.

Вокруг Эштона сразу стало пусто. Ролло подошел к нему и щелкнул замком ошейника, вытащив иглу преобразователя.

– Пошел, – сказал он, толкая Эштона к самому краю.

Белое солнце стояло в зените. Эштон зарыл в раскаленный песок длинные когти и повернул голову в сторону клетки – как раз вовремя, чтобы увидеть, как на арену сбрасывают бригена с витыми рогами на крепком круглом черепе.

Поднявшись на ноги, бриген сделал несколько нетвердых шагов. Движения его были неуверенными и заторможенными, и, если бы дело происходило на Земле, Эштон решил бы, что бриген под кайфом. Мутные янтарные глаза сощурились, словно пытаясь оценить расстояние, отделявшее противников от воткнутых в песок копий. «Надо не дать ему добраться до них», – пронеслось в голове у Эштона, и его тело бросилось навстречу бригену, отрезая от потенциального оружия.

Сверху, из клетки, раздался короткий гортанный крик. Бриген обернулся и, встретившись взглядом с хрупким сородичем, опустился на колени и уперся руками в песок, закрыв глаза.

«Он даже не будет сопротивляться», – подумал Эштон с облегчением, от которого его сразу же затошнило. Голод, что дремал в глубине его чешуйчатого тела, проснулся и скрутил внутренности, гоня навстречу беззащитной добыче. Еще четыре длинных прыжка, стойка, вертикальный удар хвостом – и можно будет вдоволь напиться густой огненной крови…

Но в этот момент бриген распахнул глаза – и Эштон споткнулся, с размаху ткнувшись мордой в раскаленный песок. Янтарный мед этих глаз был повсюду; он заполнял воздух и обволакивал тело, не давая двигаться и даже дышать. Из горла что-то отчаянно рвалось наружу. Приоткрыв пасть, Эштон услышал странное клокочущее рычание и с ужасом понял, что всё его тело мурлычет, припадая на передние лапы, меж тем как бриген медленно поднимается и пятится к копьям, не сводя с него теплых янтарных глаз. Под этим взглядом, обнимавшим Эштона, как вязкий песок на мелководье, тело становилось каким-то чужим.

Захрипев от натуги сквозь собственное мурлыканье, Эштон пополз вперед на разъезжающихся ватных лапах, с ужасом понимая, что не успеет. Его тело, так отчаянно хотевшее жить, почему-то отказывалось убивать бригена, а тот уже добрался до центра арены и тяжело оперся на одно из копий.

Эштон рванулся ему навстречу, преодолевая сопротивление собственного тела. Бриген потянул из песка тяжелое копье – и неожиданно метнул его вдаль, поверх головы Эштона.

Раздался резкий металлический звон, и Эштон остановился, взметнув тучу пыли. Брошенное бригеном копье вошло точно в засов клетки, перерезав его пополам. «Женщина» выскочила наружу, зацепилась за прутья и мгновенно оказалась на крыше. Хрупкий бриген с кокетливыми рожками спрыгнул вниз, на арену, и бросился к своему товарищу, который уже выдергивал из песка два копья с лезвиями-наконечниками.

Драки вокруг арены заволновались, растерянно переглядываясь. Эштон мельком увидел, как мастер Сейтсе предостерегающе поднял лапу, останавливая надсмотрщиков, схватившихся было за раструбы-излучатели. В следующий миг перед его глазами сверкнуло голубоватое лезвие, и тело само нырнуло вниз, уходя от косого рубящего удара. Замахнувшись снова, бриген бросил второе копье хрупкому, который поймал его на бегу, чтобы метнуть Эштону в спину…

Внезапный крик боли заставил хрупкого обернуться. «Женщина» висела в воздухе, судорожно изгибаясь всем телом. Ее правая рука выше локтя была крепко зажата между острыми зубами Сорок первого. Воспользовавшись всеобщим замешательством, он сдернул беглянку с крыши клетки, и теперь, свесившись со стены, слегка покачивал головой, исторгая из жертвы мучительные стоны.

Хрупкий замер, подняв копье. Глаза цвета жидкого меда не отрываясь смотрели на Сорок первого. Драк зашипел под их взглядом, но не разжал челюстей, а поднял все гребни разом. Потом Сорок первый кашлянул, выбросив из приоткрытой пасти фонтанчик огненной бригенской крови, – и медленно, глухо замурлыкал.

Сквозь гримасу боли на лице «женщины» проступила злорадная улыбка. Хрупкий покачнулся: игра в гляделки с драком явно давалась ему с трудом. Эштон чувствовал, как всю арену заливает горячий золотистый мед, и он, Эштон, застывает в нем, теряя волю и отдаваясь на милость обладателей странных янтарных глаз, извлекавших из его тела доселе неведомые ощущения. Он увидел, как второй бриген шагнул к нему, поднимая копье, но не смог даже пошевелиться. Его тело распласталось на песке, вытянув шею и подставляя затылок холодному голубому лезвию…

В этот момент Сорок первый с сухим треском сомкнул челюсти.

«Женщина» с воплем полетела в песок, зажимая предплечье, из которого хлестала огненная кровь. Сорок первый зеленой молнией метнулся вниз, на арену. Хрупкий упал на колени и выбросил перед собой руку, словно пытаясь остановить несущуюся на него разъяренную рептилию бессмысленным заклинанием…

Золотистый мед лопнул, и Эштон вновь почувствовал собственное тело и его горячую жажду жизни. Извернувшись, он сумел выскользнуть из-под голубоватого лезвия, и оно лишь обожгло ему бок, прочертив неглубокую пурпурную полосу вдоль правого гребня. Словно сам по себе, взметнулся хвост, и хвостовая пика срезала гартаниевый наконечник, отшвырнув его далеко в сторону.

Бриген выронил бесполезную палку и бросился на Эштона. Эштон отпрянул, но недостаточно быстро: противник повис на нем, руками и ногами сдавливая горло, и что есть силы боднул в нос.

Мир взорвался, разлетевшись на ослепительно-белые осколки, и Эштон на мгновение перестал видеть. Продолжая душить его, бриген издал короткий гортанный крик. Хрупкий обернулся и не раздумывая метнул копье – но не в Сорок первого, а в Эштона. В следующее мгновение ярко-зеленая пика снесла хрупкому голову.

Эштон рванулся, волоча по песку вцепившегося в него бригена. В огромных янтарных глазах отражалась оскаленная рептилья пасть и холодная голубоватая звезда, летящая Эштону в спину, точно между лопатками.

«Я что, убийца?» – пронеслось у него в голове, но Эштон всё равно что есть силы оттолкнул от себя арену, перекатился на спину – и холодная голубая звезда, выпав из раскаленного неба, воткнулась меж лопаток бригену.

– Это было… интересно, – сказал мастер Сейтсе, направляя сканер на Эштона. – Ролло, покорми свой барак.

Ласковый холод трижды коснулся затылка Эштона, и мастер Сейтсе повернулся к Сорок первому.

– Жаль, – вздохнул он. – До токена тебе оставалось не так уж и много выездов.

Сорок первый ответил ему равнодушным взглядом и молча подставил затылок.

– Ты сохранил имущество Ангара, – сказал мастер Сейтсе, размеренно работая сканером. – Не испортил свой преобразователь. И не дал этой сучке сбежать. Это похвально. Поэтому тебя не станут пороть за то, что ты нарушил главное правило. Я остановлюсь, как только ты скажешь какое.

С каждым новым сигналом сканнера вертикальный зрачок в зеленом глазу Сорок первого становился всё тоньше, пока не превратился в угольно-черную трещину.

Эштон насчитал еще девять сигналов, прежде чем драк произнес ровным спокойным голосом:

– Всё, что я делаю, принадлежит мастеру Сейтсе. Только он решает, чей бой.

– Молодец, – ухмыльнулся мастер Сейтсе, сняв с Сорок первого еще пару баллов напоследок. – Ты больше не чемпион Ангара, так что следующие четыре выезда подряд твои.

Сорок первый поднял голову и встряхнул ярко-зелеными гребнями, поймав блики белого солнца, клонившегося к закату. Он потерял 57 баллов.

– И твои тоже, – мастер Сейтсе повернулся к Эштону, убирая сканер. – Если хочешь выжить, тебе надо многому у него научиться.

С этими словами он отошел в сторону, предоставив надсмотрщикам разбираться со своими подопечными.

Ролло несколько раз щелкнул кнутом, заставляя драков оторваться от растерзанных остатков бригенов. Эштон попытался поймать взгляд Сорок первого, но тот, разбежавшись, запрыгнул на стену и легко потрусил в сторону барака. Следом за ним прыгнул Восемнадцатый; можно было поклясться, что он злорадно улыбается, глядя на мелькавшую впереди ярко-зеленую хвостовую пику.

Покидая арену, Эштон обернулся, и ему показалось, что между гибкими чешуйчатыми телами в самом центре мелькнула знакомая фигурка в синем комбинезоне: она неторопливо разравнивала песок, засыпая потеки огненной крови.

К вечеру нагревшийся за день барак стремительно остывал. Драки сворачивались на подстилках и закапывались в перья, пытаясь сохранить уходящее тепло: их тела были холоднокровными.

Сорок первый лежал на подстилке в стороне от всех, когда Эштон подошел к нему, пробравшись меж разложенных по полу шипастых хвостов и лап.

– Почему… – начал он, неловко переминаясь с ноги на ногу и не зная, как закончить этот вопрос.

Сорок первый скользнул по нему равнодушным зеленым глазом.

– Ты мурлыкал, – сказал он.

По его интонации невозможно было определить, отвечал ли он на вопрос или просто разговаривал сам с собой. Эштон помолчал, с каждой секундой чувствуя себя всё более глупо, но все-таки уточнил:

– Что это значит?

– Что твоя тушка знает гораздо больше, чем ты думаешь, – отрезал Сорок первый и отвернулся, уложив морду вдоль хвостовой пики.

Оглянувшись, Эштон понял, что все давно уже спят, и поспешно плюхнулся на пол, заставив Сорок первого отдернуть заднюю лапу.

– Это плохо? – спросил Эштон, твердо решив про себя, что не отстанет, пока хоть что-нибудь не поймет.

Сорок первый, похоже, это почувствовал. Он вздохнул, и по его роскошным ярко-зеленым гребням прокатилась легкая рябь.

– На Земле считалось, что мы используем не больше половины своего мозга, – буркнул он. – Здесь мы используем не больше половины своего тела, потому что ни черта не знаем о том, на что оно в принципе способно.

– Да? – спросил Эштон. – А как это узнать?

– Слушать свое тело, – Сорок первый фыркнул в подстилку, взметнув над собой облачко выцветших перьев. – Как в долбаной йоге.

– Мое тело не хотело их убивать, – медленно произнес Эштон. – И твое тоже.

Сорок первый прищурился одним глазом, и в нем впервые мелькнуло что-то вроде сдержанного интереса.

– Да, – сказал он. – Но на то тебе и даны человеческие мозги, чтобы ими пользоваться.

– Всё человеческое меня замедляет, – возразил Эштон. – Ты сам говорил.

– Оно замедляет твои инстинкты, – кивнул Сорок первый. – Но не решения. Решение убить должно исходить не от твоего тела, а от тебя. Только тогда оно будет достаточно эффективным.

Эштон поежился, глядя в ярко-зеленый змеиный глаз, в котором отражалась его собственная оскаленная морда.

– Решение вмешаться… – тихо спросил он. – Значит, оно исходило от тебя?

Сорок первый вытянул шею и положил морду на край подстилки. Эштон только сейчас заметил, что подстилка у него двойная.

– Да, – вздохнул Сорок первый, лениво прикрыв глаза, – тебе и правда еще многому надо научиться.

Глава 17. Мия

По утрам ее почти не тошнило. Тошнота начиналась потом, ближе к обеденному перерыву, когда надо было выйти из кабинета и пройти через опенспейс к лифтам на «ресторанные» этажи, чувствуя на себе липкий понимающий взгляд Гатто.

Мия поправила молнию, давившую на живот, и ободряюще улыбнулась молодой девушке, сидящей в кресле напротив. Она так и не смогла заставить себя заказать одежду для беременных и упорно продолжала носить на работу тесные платья, которые с каждым днем становились всё теснее.

Девушка смотрела на нее в упор, не мигая. Ее странные, слишком светлые глаза были единственной неподвижной частью тела. Всё остальное ходило ходуном: руки, ноги и даже голова судорожно подрагивали, так что казалось, девушка пританцовывает под несколько разных мелодий одновременно. Жена, которая привела ее и осторожно усадила в кресло, пристроилась на краешке стула у двери переговорной, вытянув шею и ловя каждое слово так, будто от этого зависела ее жизнь.

– Поздравляю, – бодро сказала Мия, стараясь не смотреть лишний раз в ее сторону. – Ваша кандидатура одобрена для участия в Лотерее. Сейчас я задам пару формальных вопросов, а потом мы поговорим о том, как лучше подготовиться к финалу.

Девушка дернула головой, не спуская с Мии прозрачных глаз. Ее жена чуть заметно кивнула, словно переводя этот жест с неизвестного языка на человеческий.

– Кайра… – Мия опустила глаза, делая вид, что уточняет имя в электронном бланке. – Согласны ли вы предоставить «Калипсо Корп» доступ ко всем своим личным данным, включая полную медицинскую историю, семейное наследие, информацию о родственниках первого и второго порядка, а также данные, зарегистрированные на ваше имя в Центре Сновидений?

Голова Кайры снова дернулась, и Мия поспешно добавила:

– Если можно, голосом. Система всё записывает.

– Да, согласна, – голос у Кайры оказался ровным и глубоким, словно исходил не из ее дерганого тела, а из кого-то совершенно другого.

– Эмбер, – Мия повернулась к ее жене. – Согласны ли вы в ходе подготовки к финалу и по запросу «Калипсо Корп» предоставлять любую информацию, призванную увеличить вероятность победы вашей супруги, Кайры Сай-Донг, в финале Лотереи?

– Да, – с готовностью кивнула Эмбер, глядя на танцующие плечи жены. – Конечно, согласна. Разумеется.

– Согласны ли вы, что «Калипсо Корп» не имеет ни юридической, ни технологической, ни какой-либо иной возможности повлиять на результат онлайн-голосования в финале и, таким образом, не предоставляет никаких гарантий и не несет ответственности за победу или проигрыш любого из кандидатов в финале?

Кайра попыталась обернуться, но голова ее откинулась назад, стукнувшись о спинку кресла. Эмбер с тревогой взглянула на нее.

– Это вопрос к вам обеим, – мягко сказала Мия. – Если можно, голосом.

Они ответили в унисон, но их «да» всё равно получилось двуглавым: кроме уверенности в нем звучал страх, и Мия никак не могла понять, в чьем голосе он был.

– Спасибо, – сказала она, на всякий случай улыбнувшись обеим. – Теперь, если у вас есть вопросы…

– Да, – быстро произнесла Эмбер. – Скажите… каковы шансы?

Теперь стало ясно, что страх был ее – вернее, она вся состояла из страха, кое-как стянутого бледной розоватой кожей.

– У Кайры довольно высокая вероятность победы, – сказала Мия. – Особенно если соревноваться внутри своей этнической и гендерной группы.

– От чего это зависит? – спокойно спросила Кайра, пока ее тело пыталось стащить ее с кресла на пол.

– От пула отобранных кандидатов, – Мия перевела на нее взгляд и поежилась, наткнувшись на неподвижные прозрачные глаза. – И еще от вашего согласия. Обычно мы стремимся исключить «фактор меньшинства» и сделать так, чтобы представительницы гендерного и этнического большинства, как вы, соревновались друг с другом. Иначе перевес при голосовании может оказаться слишком очевидным, потому что все захотят поддержать «меньшинство», – она улыбнулась, словно извиняясь сразу за всё человечество. – Но ваша ситуация уникальна сама по себе: вряд ли у нас появится другой кандидат с таким же диагнозом. Так что, если вы решите остаться в рамках своей группы, я бы сказала, у вас хорошие шансы.

– У меня есть выбор? – спросила Кайра, и ее брови подпрыгнули вверх вместе с плечами и коленями.

– Вы можете выбрать одну или несколько категорий финалов, в которых согласны участвовать, – сказала Мия, перелистнув окошко электронного бланка. – Чем больше таких категорий, тем шире выбор кандидатов и тем скорее вам подберут пару и назначат финал.

– Но?..

Кайра усмехнулась одним голосом. Лицо ее продолжало растерянно дергаться.

– Чем шире выбор кандидатов, тем с бо́льшим количеством уникальных ситуаций вы можете столкнуться в финале, – осторожно произнесла Мия.

– Вы хотите сказать – тем меньше у меня шансов, – на угольно-черном лице на мгновение отчетливо проступила улыбка, но голос остался серьезным, так что невозможно было понять, действительно ли она улыбается, или так сложился пазл из непроизвольных мышечных сокращений.

– Там не такая прямая зависимость, – мягко уточнила Мия. – Но да, это несколько снижает шансы.

Кайра попыталась взять себя за руку, но промахнулась, ударившись запястьем о подлокотник.

– Если я останусь… в рамках своей группы, – спросила она, – как долго мне будут подбирать пару?

– Трудно сказать, – Мия неловко пожала плечами. – Иногда на это уходит до полугода.

Кайра помолчала, не спуская с нее цепкого белого взгляда.

– У меня мало времени, – сказала она. – Я не могу ждать.

Эмбер судорожно сцепила пальцы. Мия почему-то вспомнила, что Эштон сделал то же самое, когда врач в клинике протянул ему на подпись электронный бланк, лишавший ее права самостоятельно принимать медицинские решения.

– Вы можете дать согласие на все категории, – сказала она. – Это специальная пометка в системе, которая делает вас универсальным кандидатом. Тогда ваш финал смогут назначить быстрее, потому что никаких ограничений по вашим потенциальным соперникам не будет.

Голова Кайры дернулась. Эмбер осталась неподвижной.

– Я согласна, – спокойно сказала Кайра.

Мия перелистнула окошки и нашла соответствующее место в бланке.

– Вы понимаете и принимаете, что повторное участие в Лотерее невозможно вне зависимости от результата вашего финала? – прочитала она текст официального предупреждения, занося палец над глянцевой поверхностью.

– Я согласна, – повторила Кайра, глядя прямо перед собой. У нее за спиной Эмбер медленно опустила голову.

Теперь интервью пошло бодрее. Кайра тщательно расспросила Мию о подготовке к финалу и о том, какие материалы лучше подготовить заранее. Мия показала им с Эмбер голографические 3D-модели мыслеобразов – некоторые кандидаты подкрепляли ими свои личные истории.

Из родственников первого и второго порядка на Гарториксе у Кайры был только двоюродный дядя, и адресатом его мыслеобразов была не она, а его дети и внуки. Но аудитория Лотереи приветствовала любые аутентичные мыслеобразы – это была уникальная возможность заглянуть в сознание другого человека и примерить на себя его далекую вечную жизнь. В финале показ аутентичного мыслеобраза всегда добавлял кандидату голосов, поэтому Мия каждому советовала заранее съездить в архив Центра Сновидений и отобрать наиболее яркие и красочные. Кто-то отказывался: мыслеобразы были чем-то интимным, сродни персональному VR-порно.

Мия часто спрашивала себя: решилась бы она показать миллиардной аудитории финала мыслеобраз, полученный от Эштона? Хотя вопрос был чисто гипотетическим – ее коммуникатор молчал. Из Центра Сновидений до сих пор не было ни одного сообщения, несмотря на то, что Мия подписала согласие на хранение и обработку поступающих мыслеобразов. Она не сомневалась, что Эштон назначил ее своим адресатом, но видела в этом изощренную попытку сделать ей больно, напомнив о той, другой жизни, которой у нее уже никогда не будет.

Через неделю после Переноса родители Эштона съездили в криохранилище. Мия отказалась, сославшись на непростую беременность. Вернувшись, Элизеус заперся у себя в кабинете, а Гаэль немедленно позвонила Мие, чтобы в красках рассказать, какая это все-таки отвратительная традиция – любоваться на бездушный кусок плоти в ростовом холодильнике, – и какая Мия молодец, что не согласилась. Тогда Мия и поняла, почему Эштон не сделал родителей адресатами своих мыслеобразов. Знаменитым психологам Герингерам досталось лишь бесчувственное тело сына. Его сознание принадлежало только ей одной.

С тех пор Мия постоянно ловила себя на том, что вздрагивает от сигнала коммуникатора – и сразу же смотрит на экран, надеясь увидеть сообщение от Центра Сновидений. Она еще не знала, что́ собирается с этим сообщением делать, но ей было важно его получить – хотя бы для того, чтобы убедиться, что Эштон еще существует, и то, что она прошептала ему, пока он тонул в пористой пене капсулы, не уничтожило его навсегда.

…Из раздумий ее вывела Эмбер, которая подошла поправить руку жены, застрявшую за подлокотником. Мия быстро поставила в электронном бланке все нужные галочки, делавшие Кайру универсальным кандидатом, и пожелала ей удачи, добавив, что сразу же сообщит, как только появится информация о дате и времени финала. Кайра с трудом кивнула, и Эмбер рассыпалась в благодарностях, повторяя каждую вежливую фразу по нескольку раз.

До обеда оставалось еще сорок минут. Выйдя из переговорки, Мия на мгновение зажмурилась, привыкая к холодному офисному свету, и быстро пошла вперед, стараясь не смотреть по сторонам. Ее кабинет находился на другом конце опенспейса, и добраться до него, не наткнувшись по дороге на Гатто, было практически невозможно.

В этот раз он ждал ее возле кулера, негромко разговаривая с Шоном. Нарративный отдел как раз сдал в производство очередную серию дополнительных финалов, и Шон расслабленно улыбался, не особо прислушиваясь к тому, что говорил Гатто. Поравнявшись с ними, Мия прибавила шаг, надеясь проскочить незаметно, но Гатто, перебив сам себя, успел сказать ей в затылок: «Привет, милая!» – и ее тут же окатило волной омерзения.

Встречаясь с ней в офисе, Айра был подчеркнуто вежлив и даже профессионален. Гатто вел себя дружелюбней – но порой, неожиданно обернувшись, она ловила на себе его осторожный расчетливый взгляд.

По четвергам он всё так же приносил ей остывший капучино, к которому она никогда не притрагивалась. И всё так же через полчаса после этого начинался звонок по утилизации. Как всегда, Мия и еще несколько человек заверяли очередной пересчет номеров по своим отделам, Фиона назначала дополнительные финалы, и все расходились работать.

Иногда кто-нибудь на звонке просил уточнить, есть ли у Мии доступ к статистике отдела политкоррекции. В первый раз Мия растерянно оглянулась туда, где за затемненной стеной кабинета сидел у экрана Гатто; как только пауза стала слишком заметной, она неуверенно сказала: «Да».

– Расслабься, милая, – улыбнулся Айра, когда Мия рассказала ему об этом. – В логах всегда всё в порядке. За это отвечает техподдержка.

– А если кто-то решит проверить мой доступ прямо во время звонка? – с притворной тревогой спросила Мия, чтобы хоть немного оттянуть неизбежное. – Что они там увидят?

– Что ты, как всегда, заранее обо всём позаботилась, – Айра достал из кармана микроскопический пластиковый пакетик и бросил его на кушетку возле унитаза. – Раздевайся.

Несмотря на все унижения, каким он подвергал ее при Гатто и других посетителях «КК», Айра был неуверенным и не слишком умелым любовником. По мере того как Мия расстегивала платье, его властность улетучивалась, и прохладные влажные пальцы, которыми он щипал ей соски и скользил по круглому животу вниз, начинали слегка дрожать. Кончив, он как будто весь съеживался и становился несчастным, глядя, как она поспешно застегивается, забирает пакетик с грэем и вздрагивает от жадности, смешанной с отвращением.

Обычно это занимало не больше восьми минут. Айра еще оставался в баре, а Мия выходила на парковку, доставала ингалятор и с облегчением затягивалась, старательно выдыхая из себя страх вместе с клубами серебристого пара.

Всё изменилось, когда в «КК» появился Дерек. Под его бесцветным внимательным взглядом всё стало другим – словно кто-то внезапно включил хирургический светильник. Его короткие светлые волосы топорщились на бугристом черепе, собираясь в смешной хохолок над затылком; нижнюю половину лица покрывала бледная щетина, которая в неоновом свете казалась почти седой. Он вежливо улыбался и нес какую-то чушь про Лотерею, но Мия почему-то почувствовала, что сделает всё, как он скажет, – еще до того, как он вслед за Айрой сказал ей: «Дальше».

Айра тоже это почувствовал – и ему это совсем не понравилось. Войдя в кабинку туалета, он схватил ее за волосы и потянул вниз, свободной рукой расстегивая ширинку. «Нравится, сука? – спросил он, задирая голову, словно с зеркального потолка на него всё еще смотрели бесцветные глаза Дерека. – Вот так, поняла?»

Он отпустил ее только минут через сорок, бросив пакетик с грэем на пол возле унитаза. Мия выскочила из кабинки, с трудом борясь с тошнотой и всё еще чувствуя его прохладные дрожащие пальцы везде, даже глубоко в горле. Лишь когда Дерек прижал ее к себе, накрыв подбородком макушку, следы этих пальцев растаяли, и она смогла наконец ощутить пронизывающий ночной холод, от которого ее закрывало ровное уверенное тепло.

Это тепло исчезло, едва она добралась до дома, – но животный страх, наполнявший каждую комнату в тихой пустой квартире, остался. Через несколько дней Мия поняла, что больше не выдержит. Вечером она подкараулила Айру на выходе из Амальгамы, основательно его этим напугав, и хрипло прошептала ему в самое ухо: «Еще».

Айра удивился и обрадовался. Они сели в первый попавшийся поезд и молча проехали пару станций на юго-запад, оказавшись в районе дешевых ресторанов и молодежных танцевальных клубов. Что-то заказав в баре, они сразу пошли в туалет, где Айра быстро и жадно трахнул ее, пару раз ощутимо приложившись локтем о дверь, и, пока она подтягивала белье и поправляла платье, зарядил ингалятор, рассыпая грэй прямо на поцарапанную крышку унитаза.

– Я знал, что тебе понравится, – довольно сказал он, выдыхая под потолок аккуратную струю серебристого пара и передавая ей ингалятор. – Надо было сразу отыметь тебя, как последнюю сучку.

Мия молча втянула в себя горький пар и почувствовала, как внутри что-то медленно разжимается. Грэй стирал окружающую реальность, делая голос Айры далеким, словно он доносился из какой-то другой жизни.

– Гатто был прав, – прошептал он, забирая у нее ингалятор. – Нам всем повезло, что ты осталась.

– Гатто? – недоуменно пробормотала Мия и тут же закашлялась.

– Кто бы мог подумать, да? – Айра усмехнулся и похлопал ее по спине. – Фиона сперва не верила, что вся эта схема с фиктивным доступом будет работать. Но Гатто нашел уязвимость в логах, а я… Я обещал, что ты будешь хорошей девочкой.

Грэя, который Айра отсыпал ей на прощание, хватило на три затяжки. Мия сделала их прямо на улице – под одобрительными взглядами клубной молодежи, лениво курившей снаружи. Страх медленно растворился в прохладных сумерках, и Мия направилась к станции, прикидывая, успеет ли на девятичасовой северо-западный от Амальгамы.

Несмотря на ощущение уверенного тепла, исходившее от Дерека, он пугал ее больше, чем Айра с его боязливой жестокостью. В нем было что-то такое, от чего не спасал даже грэй; его бесцветные глаза были будто бойницами, сквозь которые на мир смотрело неведомое существо, чуждое всему человеческому. Даже его работа на Департамент защиты сознания не вызывала у Мии такой тревоги, как этот взгляд, одновременно пустой и цепкий, словно взведенный капкан.

Когда она вышла у Амальгамы, девятичасовой уже готовился отходить. Перебежав перрон, Мия нырнула в закрывающиеся двери, прошла в начало вагона и села, пытаясь сглотнуть сердце, бьющееся прямо в горле.

Состав плавно оттолкнулся от воздуха, и перрон уплыл, уступая место ломаной линии сверкающих небоскребов. Мия смотрела в окно, боясь повернуться и увидеть бесцветные глаза на сиденье напротив. Мимо, отразившись в стекле, скользнула стайка подростков, разряженных для вечеринки. Следом прошел молодой человек с большим чертежным планшетом под мышкой. Мия невольно проводила его взглядом – но нет, он был почти на целую голову выше Дерека и шире в плечах.

Шея затекла – Мия осторожно положила щеку на подголовник кресла и прикрыла глаза.

Негромкий голос произнес ей прямо в ухо:

– Не дергайся.

Мия вздрогнула, как от электрического разряда, и замерла, глядя на бегущие за окном жилые многоэтажки. Голос молчал; она даже решила, что ей послышалось, и с той стороны подголовника никого не было.

– Говори, – приказал голос сквозь мерное гудение пневмопоезда.

Мия вдруг с ужасом поняла, что не знает, с чего начать. Мысли путались в голове, наползая друг на друга и обрываясь прежде, чем она успевала их связать.

– Фиона, – выдавила она наконец. – За всем стоит Фиона.

– Подробнее, – равнодушно произнес голос.

– Фиона Килантро, она из отдела утилизации, – пробормотала Мия. – Айра и Гатто убедили ее, что я… что схема, которую они сделали, будет работать.

– Схема? – эхом повторил голос.

– Фиктивный доступ к статистике, – прошептала Мия, покрываясь холодным по́том от того, что произносит это вслух. – Без моего запроса. Служба безопасности почему-то его не проверяет.

– Для СБ он выглядит как реальный, – задумчиво произнес голос. – Пока ты делаешь всё как обычно.

– Что как обычно? – выдохнула она, и на стекле расплылось мутное пятно.

Голос помолчал, словно его обладатель задумался.

– Кто делает доступ? – наконец спросил он. – Айра?

– Гатто, – Мия вспомнила остывший капучино, и ее передернуло. – Он… нашел какую-то уязвимость. Это всё было его идеей.

– Отлично, – голос как будто повеселел. – Тогда ты знаешь, что делать дальше.

– Дальше? – спросила Мия. – Но ведь… на этом…

– Они сделали из тебя канал для отмывания номеров, – буднично произнес голос. – Крупных партий: иначе ты бы им вообще не понадобилась. Знаешь, на сколько это тянет?

Мия открыла рот, но воздуха, чтобы ответить, не хватило.

– До восьмидесяти лет с полной изоляцией, – услужливо подсказал голос. – Если не родишь до суда, твой ребенок состарится, как и ты, в одиночке.

Эстакада изогнулась дугой над крышами индустриального комплекса. Пневмопоезд на мгновение выскочил к звездам и ухнул вниз, в клочковатые облака вечернего смога.

– Что мне делать? – одними губами спросила она у своего отражения в окне.

– Воспользоваться моим предложением, – усмехнулся голос. – Мне нужны цифры по номерам – реальные цифры. А тебе нужен кто-то, кто сядет вместо тебя. По-моему, отличная сделка.

– Но у меня же нет доступа, – в отчаянии прошептала Мия. – Только фиктивный.

– Значит, тебе нужен реальный, – спокойно сказал голос. – И ты знаешь, у кого его попросить.

В ушах у Мии зазвенело: пневмопоезд опускался всё ниже, в тесную расщелину между темными глыбами небоскребов.

– Помогите мне, – выдохнула она, обращаясь даже не к голосу, а к липкой темноте за окном. – Пожалуйста, помогите.

Вдалеке показался светящийся стеклянный куб; пневмопоезд подъезжал к очередной станции.

– Передай Гатто привет, – неохотно произнес голос. – От малыша Томаса.

Позади осталось несколько станций, прежде чем Мия, собравшись с духом, приподнялась и осторожно заглянула за подголовник. В соседнем кресле спиной к ней сидела грузная женщина с копной мелких черных кудрей; почувствовав взгляд Мии, она обернулась и неприязненно поджала толстые темно-красные губы.

Заказать кофе на вынос с 42 этажа можно было прямо на рабочем месте. По четвергам Гатто приносил капучино в районе двенадцати. К этому времени одноразовый стаканчик успевал стать холодным, а пенка покрывалась сероватой блестящей корочкой. Это означало, что его наливали не позже одиннадцати – как раз когда Гатто вставал и, разминая затекшую поясницу, направлялся к лифтам. Поднявшись в кофейню за десять минут до этого, Мия взяла со стойки дымящийся стаканчик с голографической меткой «Гатто Зильбер» и, сдув пушистую пену к краю, сделала большой глоток.

Гатто появился ближе к двенадцати. Подойдя к стойке и ничего не обнаружив, он растерянно оглянулся и нахмурился, наткнувшись взглядом на Мию, которая улыбнулась ему от столика.

– Прости, – сказала она, когда он подошел поздороваться. – Я выпила твой капучино. Могу отдать тебе свой.

Она аккуратно пододвинула к нему второй стаканчик, из которого поднимался душистый кофейный пар. Гатто взялся за край и тут же отдернул пальцы.

– Осторожно, – сказала Мия. – Он еще очень горячий.

Гатто переступил с ноги на ногу, нервно облизнул губы.

– Ты работать-то собираешься? – наконец спросил он, оглядываясь на дверь.

– Конечно, – кивнула Мия. – Просто жду, пока кофе остынет. Присядешь?

Приближался обеденный перерыв, и в кофейню потянулись первые посетители, пришедшие пораньше, чтобы занять лучшие места. Несколько человек поздоровались с Мией и с интересом взглянули на Гатто, который всё еще неловко топтался перед ее столиком. Заметив их взгляды, он дернул к себе стул, скребнув металлическими ножками по гладкому полу, и сел напротив.

– Ну? – процедил он сквозь зубы. – Что тебе нужно?

– Доступ.

Мия почувствовала, как у нее разом вспотели ладони, и на всякий случай убрала их под стол на колени. Гатто недоуменно поднял брови.

– Он у тебя есть, – сказал он, бросив нетерпеливый взгляд на электронную панель над барной стойкой. – Уже почти сорок минут как.

– Ты не понял, – Мия зажала руки между коленями, чтобы не дрожали. – Мне нужен реальный доступ. С цифрами.

Гатто вытаращил на нее свои рыбьи глаза – и вдруг расхохотался. Несколько посетителей обернулись на него, женщина, забиравшая кофе на вынос у стойки, неодобрительно покачала головой. Гатто достал из диспенсера на столе салфетку и вытер лоснящиеся щеки, фыркая себе в руку.

– Да уж, – наконец пробормотал он, поднимаясь со стула. – Чувства юмора тебе не занимать.

– Подожди, – быстро сказала Мия. – А кофе?

– Некогда, – отрезал он, повернулся и пошел к выходу. – Допивай – и марш на рабочее место.

Его толстый затылок, покрытый полупрозрачной щетиной, нависал над жестким воротником офисной рубашки двумя плотными розоватыми складками, похожими на что-то вроде улыбки. Мия наклонилась вперед и быстро сказала ему в спину:

– Тебе привет от малыша Томаса.

Гатто вздрогнул. «Улыбка» на его затылке разъехалась в разные стороны и превратилась в гримасу.

Он обернулся. Пару мгновений они сверлили друг друга глазами, а потом Гатто шагнул к столику и навалился на него животом, заставив Мию вжаться в спинку стула.

– Пусть он сам придет и всё скажет, – произнес Гатто вполголоса. – Поняла?

– Он просил передать… – начала было Мия.

– Я не веду дел с посредниками, – перебил Гатто, глядя на нее с какой-то новой незнакомой ненавистью. – А теперь встала и пошла в кабинет. Как обычно.

Мия похолодела, вспомнив бесцветный голос, приглушенный мягким подголовником. «Пока ты делаешь всё как обычно».

– Я подожду, – негромко сказала она, пододвигая к себе стаканчик с капучино.

Гатто вцепился в края столика с такой силой, что у него побелели ногти.

– Ты что делаешь, тварь? – прошипел он, брызнув слюной ей на подбородок.

Мия пожала плечами, неторопливо доставая салфетку из диспенсера.

– Не могу же я быть на звонке по утилизации номеров, – сказала она, – если у меня нет доступа к статистике.

Сервер, к которому отвел ее Гатто, находился на 28 этаже корпуса Эвтерна; десять этажей под ним занимал отдел утилизации. Чтобы не попасться никому на глаза, они вызвали гостевой лифт и поднялись наверх до первого открытого парка, а оттуда по пожарной лестнице спустились в серверную. Скачивание данных заняло около двух минут. Потом они разделились: Гатто поднялся обратно в парк, а Мия вызвала лифт для сотрудников, молясь, чтобы все, кто знает ее в лицо, были уже на звонке по утилизации.

На 18 этаже лифт остановился, и в кабину вошел молодой белый парень в рабочем комбинезоне. Он скользнул по ней равнодушным взглядом и отвернулся к дверям.

Уязвимость, которую обнаружил Гатто, позволяла ему заходить на локальный сервер любого сотрудника для дистанционного устранения неисправностей. Чтобы что-нибудь починить, сотрудник должен был отправить запрос в техподдержку; если по каким-то причинам это не получалось, у техподдержки был мастер-код, который мог самостоятельно генерировать запрос на ремонт с любого локального сервера, автоматически открывая к нему технический доступ.

Каждый раз перед звонком по утилизации Гатто заходил на локальный сервер Мии и заносил туда запись о наличии доступа к статистике, которая автоматически генерировалась в архивных логах за прошлый год. После звонка Гатто удалял запись, но архивные логи редактировать было нельзя, поэтому многочисленные записи о получении доступа копились в них вместе с записями о том, что Гатто использовал мастер-код для технического доступа на локальный сервер Мии: их тоже нельзя было удалить.

Ни в архивные логи, ни в логи техподдержки без специального запроса никто не лез.

При стандартной проверке служба безопасности смотрела только на то, что имело отношение ко времени конкретного звонка, – на котором с текущими логами было всё в порядке.

Пока всё шло как обычно и Мия была «хорошей девочкой», никаких поводов для специальных запросов и разбирательств не возникало. От этого зависела вся схема – именно поэтому Гатто не мог допустить, чтобы Мия не появилась на звонке; но и давать ей доступ дистанционно второй раз за день было бы подозрительно. Оставалось прямое скачивание с серверов отдела утилизации; это была не вся информация, которую требовал Дерек, но, пожалуй, самая важная ее часть.

Мия вбежала к себе в кабинет через двенадцать минут после начала звонка, боясь хоть на секунду разжать потный кулак, в котором лежал микроскопический кубик чипа. Коснувшись рукой экрана, чтобы затемнить стены, она прижала кулак к животу, накрыла его свободной ладонью и крутанулась в рабочем кресле навстречу обступившим ее голограммам с сердитыми взглядами.

– Прошу прощения, – задыхаясь, сказала она. – Непредвиденные трудности первого триместра. Срочно пришлось отлучиться.

– Как вы себя чувствуете, Мия? – участливо спросила Глория.

– Всё в порядке, – Мия смущенно улыбнулась. – Просто не стоило так плотно завтракать.

Звонок прошел на удивление быстро. Азиат с седыми дредами – это был Рюн из отдела квотирования – предупредил, что квоты на текущий месяц почти исчерпаны. Глория пожаловалась, что, если так пойдет и дальше, нарративному отделу придется подумать о расширении штата. Фиона выслушала всех и назначила два дополнительных финала на ближайшую неделю. Мия заверила необходимый для этого пересчет номеров, и голограммы растворились в воздухе.

Всё еще не решаясь разжать кулак, Мия убрала затемнение и бросила осторожный взгляд через коридор. Гатто сидел у себя в кабинете, сгорбившись и упорно не глядя в ее сторону.

Перекладывая обсчитанные анкеты из папки в папку, Мия с трудом дождалась шести вечера и выскочила из кабинета, чувствуя, как острые грани чипа впиваются в ладонь.

Ждать еще три часа, чтобы сесть на девятичасовой для встречи с Дереком, было невыносимо. К тому же Мия не была уверена, что информации на чипе хватит, чтобы никогда больше не слышать голос Дерека и не видеть его цепких бесцветных глаз.

Чипы, на которые записывались данные с серверов Шоу-центра, можно было прочитать только с помощью специального служебного протокола со встроенной защитой от копирования. Он был установлен на рабочих местах всех сотрудников «Кэл-Корпа», включая домашние офисы. И Мия поехала домой.

Войдя в квартиру, она первым делом включила затемнение окон на сто процентов, но в наступившей кромешной тьме почувствовала, что задыхается, и хрипло сказала:

– Свет.

Без привычной панорамы вечернего города за сплошным полукруглым окном гостиная была похожа на подводную лодку, погруженную на дно океана. Мия залезла в капсулу и коснулась встроенного экрана. Сенсорная подставка для чашки кофе ожила и пододвинулась под левую руку, словно кошка, которая хочет, чтобы ее погладили. Мия отпихнула ее от себя, с трудом разжала кулак, выпрямляя затекшие пальцы, и опустила чип в углубление справа от экрана.

Целые серии номеров подлежали немедленной утилизации, то есть возврату через Центр Сновидений – слишком близка была дата Переноса. Эта опция была легальной: из-за того, что номера передавались в Лотерею из разных часовых поясов, тридцать шесть часов с момента их получения иногда истекали раньше, чем система успевала их зарегистрировать. В этом случае номер возвращался к первичному получателю по уникальному коду, сгенерированному «Кэл-Корпом».

Дальше начиналась схема, которую Фиона реализовывала с помощью Айры, Гатто, Мии – и еще десятка сотрудников разных отделов.

До момента регистрации входящих номеров в системе «Кэл-Корпа» персональные данные первичных получателей были недоступны. Вместо идентификатора конкретного человека каждому номеру присваивался уникальный код, который в теории никогда не должен был повториться. На практике же часть номеров, подлежащих утилизации, вообще нельзя было проследить: система выдавала ошибку, словно у них вовсе не было источника.

Более того, запустив поиск по всему массиву данных на чипе, Мия обнаружила, что часть номеров, пришедших из конкретных Центров Сновидений, переименовывалась еще до регистрации: им присваивался новый код, после чего эти номера отправлялись на немедленную утилизацию, хотя тридцать шесть часов с момента их получения еще не прошло.

Тем, кто не успел передать свой номер в Лотерею, приходило автоматическое извещение с уникальным кодом. Предъявив этот код и идентификатор на свое имя в любом Центре Сновидений шести континентов, можно было получить свой номер обратно. Судя по всему, предъявив «правильный» код и идентификатор в Центре Сновидений, можно было «вернуть себе» номер, первичным получателем которого был кто-то другой.

У Мии закружилась голова. Это была грандиозная схема отмывания номеров, полученных непонятно откуда. В ней участвовали десятки, если не сотни сотрудников на всех уровнях «Кэл-Корпа», и Фиона была далеко не самой ключевой фигурой. Мия вспомнила слова Айры, сказанные под грэем в парке на 70 этаже: «Прямо чувствуешь, что летишь…». С тех пор как вместо Переноса она вернулась на работу, у него не осталось другого выхода, кроме как продолжать отмывать номера. Скорее всего, он тоже попытался тогда спрыгнуть вниз – и, как и она, не смог.

Но теперь всё было иначе. У Мии был Дерек – а у Дерека можно было купить свободу.

На рассвете ее разбудила утренняя тошнота. Мия полежала в кровати, заново привыкая к запахам, которые с каждой неделей становились всё более резкими и назойливыми, потом встала, сделала себе кофе и вышла с чашкой в гостиную, сняв затемнение с панорамного окна. Солнечные лучи рассыпались по стеклянным небоскребам напротив, бросая на пол круглые радужные отсветы, – и Мия вдруг улыбнулась, заметив, что стоит босыми ногами прямо в многоцветной лужице.

Амальгама тоже сверкала под ярким солнцем, так что Мие пришлось даже прищуриться, проходя через турникет. Выбрав лифт, куда втиснулось поменьше народу, она решила было подняться в кофейню за свежим капучино, но кто-то уже нажал на 38 этаж, и Мия вышла вместе со всеми.

Повернув к опенспейсу отдела политкоррекции, она резко остановилась. В коридоре возле ее кабинета собралась толпа. Мия заметила Шона и четверых смутно знакомых нарративщиков, которые пялились по сторонам, даже не пытаясь сделать вид, что вообще-то направлялись к кулеру. Один из них увидел ее и что-то сказал – все, кто был в коридоре, обернулись и посмотрели на Мию, тихонько переговариваясь.

Похолодев, она толкнула стеклянную дверь и на подгибающихся ногах пошла вперед. Толпа замолчала и расступилась, пропуская ее к кабинету.

Мия посмотрела сквозь стекло – в кабинете было темно и пусто, так же, как вчера, когда она уходила с работы. Толпа в коридоре стояла молча и явно чего-то ждала. Затравленно оглядевшись, Мия поняла, что все смотрят в другую сторону – туда, где был кабинет Гатто.

Внутри горел свет. Кто-то сидел за большим экраном, смахивая невидимые окошки.

Протолкнувшись поближе, Мия оказалась перед пыльной стеклянной дверью: Гатто регулярно забывал авторизовывать допуск для робота-уборщика. Человек, сидевший за столом, выпрямился, и над верхним краем экрана показалось женское лицо с глазами, похожими на прорези для пуговиц.

Отшатнувшись, Мия наступила кому-то на ногу и чуть не упала. Линнея Тодороу из службы безопасности бросила на нее внимательный взгляд и скрылась за экраном, размеренно двигая острыми локтями, словно разделывая большой кусок мяса.

– Что случилось? – произнес совсем рядом сдавленный голос, и Мия с удивлением поняла, что голос принадлежал ей.

– Ты не знаешь? – сочувственно сказал кто-то, и нарративщики с плохо скрываемым любопытством качнулись ближе. – Вчера вечером белый придурок под грэем вылетел с эстакады на гироскутере и врезался в аэротакси на парковке «КК». Гатто размазало по бетону… вместе с любовником.

Глава 18. Эштон

Сверкнув перед глазами, ярко-зеленая хвостовая пика перевернулась в воздухе и взметнула фонтанчик песка, остановившись в паре миллиметров от правой передней лапы. Эштон отпрянул – но, как всегда, на долю секунды позже.

– В следующий раз я проткну тебе перепонку, – пообещал Сорок первый, выдергивая из песка хвостовую пику. – Чтобы ты знал, как это бывает.

– Я видел, как это бывает, – Эштон едва успел увернуться от косого удара шпорой в живот. – Двадцать девятый хромал до следующего выезда.

– Видеть – совсем не то же самое, что чувствовать.

Сорок первый пригнулся, пропуская над головой тяжелую алую пику, и, слегка развернув хвост, хлестнул Эштона по ногам.

Ярко-зеленые гребни вспороли переливчатую фиолетовую чешую, и Эштон взвыл от боли, припадая сразу на обе лапы.

– Смотришь и видишь – ты, – Сорок первый снова хлестнул хвостом, заставив Эштона неловко отпрыгнуть в сторону. – А чувствует – твоя тушка. Только так она учится не делать глупостей.

Замахнувшись хвостом, чтобы отвлечь Сорок первого, Эштон выбросил вперед здоровую ногу, попытавшись достать его шпорой, – и тут же почувствовал, как на горле сомкнулись челюсти Сорок первого.

Эштон замер. Челюсти слегка сжались. Острые зубы проткнули тонкую чешую, на песок упала пара пурпурных капель.

– Это как раз была глупость, – пробормотал Сорок первый, не разжимая челюстей. – Чувствуешь?

Эштон сглотнул, чтобы унять панику. Малейшее движение, которое Сорок первый, конечно же, почувствует, – и его длинные зубы войдут в горло чуть выше преобразователя, перерезав обе дыхательные трубки.

– Да, – прошептал он как можно спокойнее. – Чувствую.

– Хватит, – раздался голос мастера Сейтсе. – На сегодня достаточно.

Малая арена, предназначенная для парных боевых тренировок, находилась в дальнем углу Ангара, между тремя рабочими бараками. Здесь под наблюдением надсмотрщиков опытные драки обучали перспективный молодняк выживать.

Иногда посмотреть на тренировки приходил мастер Сейтсе. По его правилам, во время учебного боя молодые драки могли делать всё что угодно, а вот с опытных снимали балл за каждую пролитую каплю крови – как свою, так и чужую. Считалось, это немного уравнивает силы, позволяя новичкам чувствовать себя увереннее. Чемпионы Ангара на парных тренировках осторожничали: никто не хотел платить заработанными на Арене баллами за возможность научить чему-нибудь молодняк. Никто – кроме Сорок первого. После первой же тренировки с него сняли 3 балла за аккуратный прокол на затылке Эштона, всего на полпальца ниже чипа.

Каждый раз Эштон возвращался в барак с кровоточащими следами от гребней, зубов и шпор. Сорок первый не жалел ни его, ни себя, и не экономил баллы. В отличие от остальных драков в Ангаре, он не жил в мучительном ожидании дня, когда с его морды смоют клеймо и он сможет выйти за ворота. Он просто жил – день за днем, зарабатывая баллы на Арене и спуская их на разного рода шалости, которые никто, кроме него, не мог себе позволить.

После истории с бригенами Эштон твердо решил ни на шаг не отходить от Сорок первого, даже если придется от него защищаться. Вне Арены Сорок первый избегал открытых столкновений, предпочитая решать возникающие проблемы малой кровью – как он говорил, с помощью человеческих мозгов, а не тренированной рептильной тушки. Эштон не представлял для него проблемы, он просто был тенью – молчаливой, внимательной, маячившей где-то сзади, чуть дальше, чем доставал удар хвостовой пики. И постепенно Сорок первый смирился с его присутствием и даже, казалось, привык.

Иногда их выпускали из барака размяться. Больше всего это напоминало тюремные прогулки, о которых Эштон читал в старинных документальных романах, посвященных судьбам давно забытых борцов за всеобщее справедливое будущее. Другие драки бегали наперегонки, валялись в горячем песке арены или чесали спинные гребни о раскаленные стены рабочих бараков, слушая завистливые вздохи запертых внутри собратьев, – Сорок первый никогда не участвовал в этих нехитрых развлечениях. Он вообще старался не двигаться без нужды. Выйдя из барака, он сразу находил себе ямку в песке потеплее и спокойно лежал, растопырив на солнце гребни и лениво прикрыв глаза. Очень скоро его переставали замечать, и даже Эштон, который старался не выпускать Сорок первого из виду, мог бы поклясться, что вместо него на арене лежит забытый тренировочный снаряд, занесенный песком.

Когда Сорок первый исчез впервые, Эштона охватила паника. Повертев головой, он увидел Ролло, который как ни в чем не бывало сидел на краю арены, свесив ноги и оживленно болтая с надсмотрщиками-сектами. В руке у него был электрокнут – и Эштон поежился, представив, что́ сделают со всем бараком, не обнаружив там Сорок первого.

Вскоре Ролло лениво поднялся и пару раз щелкнул электрокнутом в воздухе. Драки нехотя потянулись к бараку. Далеко впереди среди переливчатых спин и гребней мелькнули ярко-зеленые. Перейдя на быструю рысь, Эштон обогнал отстающих и у самого входа в барак увидел Сорок первого, который уже заходил внутрь.

Расспрашивать его было бесполезно, так что Эштон просто дождался очередной прогулки и молча улегся в песок рядом с ним. Сорок первый скользнул по нему равнодушным взглядом и аккуратно обернул себя хвостом, подперев морду пикой.

Всякий раз Сорок первый выбирал на арене новое место, оказываясь то у одного ее края, то у другого, и Эштону далеко не сразу удалось уловить закономерность.

Надсмотрщики уже привыкли, что в песке всё время кто-то лежит, и следили только за драками, которые двигались. Улучив момент, Сорок первый зеленоватой тенью скользил к стене, ловким, почти обезьяньим движением влезал на нее и исчезал в просвете между бараками. Возвращался он всегда за пару минут до того, как над ареной раздавался щелчок электрокнута, – и всегда в другое место.

Как-то раз Эштон заметил, как Сорок первый выскальзывает из-за складского барака, что-то быстро дожевывая. Спрыгнув на арену, он потер морду о песок – на песке осталась пара клочков окровавленной шерсти. В другой раз он выкатился из прохода между двумя боевыми бараками, блестя глазами, и даже не огрызнулся на Восемнадцатого, который демонстративно кувыркался в песке под самой стеной, взбивая фонтаны горячей пыли.

В конце концов Эштон не выдержал. Во время очередной прогулки, когда Сорок первый скользнул к стене и скрылся, он выждал пару минут и, выбравшись с арены, пошел следом.

Прокравшись между тонкими стенками, за которыми кто-то тяжело вздыхал или фыркал, он оказался в лабиринте оружейных складов Ангара.

Вокруг не было ни души. Белое солнце стояло в зените; раскаленный воздух дрожал и плавился между огромными металлическими коробками, поставленными друг к другу так близко, что Эштон на поворотах задевал боковыми гребнями углы. Стараясь не думать, удастся ли вовремя найти дорогу назад, он продвигался вглубь складов, напряженно прислушиваясь к каждому шороху.

За очередным поворотом обнаружился навес, под которым лежали пустые гиросферы и сваленные в углу металлические обручи. Эштон подошел ближе и, приоткрыв пасть, втянул в себя воздух, пахнущий горячим металлом, пылью и еще чем-то незнакомым, чем всегда пахли обручи гиросфер, возвращавшихся с выездов.

– По пути на Арену есть район, где живут птеры.

Насмешливый голос раздался прямо у него за спиной. Эштон крутанулся на месте, едва не вывихнув себе колено, и с облегчением увидел Сорок первого, по-кошачьи сидящего в проходе между складскими помещениями.

– Ты думаешь, это запах свободы, – фыркнул Сорок первый, похлопывая по земле хвостовой пикой. – А это просто птичье дерьмо.

– Так, значит, ты для этого сюда ходишь? – проворчал Эштон. – Чтобы его нюхать?

Сорок первый приоткрыл пасть. Что-то в его ярко-зеленых глазах изменилось, и Эштон вдруг отчетливо вспомнил, как серьезное лицо Мии словно бы освещалось изнутри перед тем, как она улыбнется.

– Долго же ты собирался, – равнодушно сказал Сорок первый. – Я весь хвост себе отсидел.

Поднявшись на ноги, он с хрустом потянулся, повернулся и нырнул в узкую щель между складами. Эштон ринулся за ним, петляя в переходах, и скоро потерял всякое представление о том, где осталась тренировочная арена и куда они направляются.

На другом конце Ангара находились продовольственные склады. Сорок первого здесь подкармливали – всякий раз, как ему удавалось ускользнуть с прогулки. Мелкие зверьки с пушистым мехом и восемью короткими лапками; большие продолговатые яйца с полупрозрачной кожистой скорлупой и спиралевидными зародышами внутри; тяжелые пупырчатые фрукты с мякотью, похожей на сырое мясо, и другие – упругие, гладкие, наполненные сладкой прохладной водой; угощение было разным – в зависимости от того, кто из надсмотрщиков дежурил. Сорок первый появлялся бесшумной тенью, выхватывал прямо из воздуха то, что бросали ему сквозь узкие вентиляционные щели складских коробок, и исчезал в лабиринте бараков и складов, который знал лучше, чем кто-либо в Ангаре, – может, за исключением мастера Сейтсе.

Чаще всего Сорок первого подкармливал Халид. Когда Эштон впервые появился вместе с Сорок первым возле продовольственных складов, Халид выскочил из яйцехранилища с электрокнутом в одной руке и парализатором в другой, но резкий окрик драка заставил его остановиться.

– Не ссы, – буркнул Сорок первый, убедившись, что кроме Халида возле складов никого не было. – Он со мной.

– Ты рехнулся? – прошипел Халид, подходя ближе. – Зачем ты его привел?

– Пора увеличивать объемы, – загадочно произнес Сорок первый. – А то другие жалуются, что ты всё забираешь себе и им не хватает.

– Кто это жалуется? – Халид поднял верхнюю губу, обнажив длинные желтые клыки.

– Свободные сознания, – фыркнул Сорок первый и по-хозяйски огляделся вокруг. – Давай, что там у тебя – яйца?

Кожистая скорлупа с треском лопнула, и тягучая солоноватая жижа, в которой плавало скользкое тельце зародыша, потекла прямо в горло Эштону, захлестнув неожиданной эйфорией. Сорок первый дернул хвостом и нырнул в проход между складами, на ходу дожевывая зародыша вместе со скорлупой.

– Шевелись, – буркнул он через плечо, сверкнув ярко-зеленым глазом на Эштона, который едва поспевал за ним, пошатываясь как пьяный. – С непривычки вставляет, да?

– Что это? – заплетающимся языком пробормотал Эштон, сглатывая последние склизкие комочки.

– Сытость, – усмехнулся Сорок первый, не сбавляя шага. – Смотри не привыкни.

Со временем Эштон узнал всех надсмотрщиков, с которыми у Сорок первого были загадочные дела и которые взамен обеспечивали его деликатесами. Кроме Халида в схеме участвовал Ролло, краснохвостый прим по имени Герт и трое сектов: Пати, Йона и Лламано. На арене и в бараке они никак не выделяли Сорок первого среди других и не давали ему поблажек, но здесь, возле продовольственных складов, вели себя так, словно от него зависело что-то очень важное.

Сколько бы ни пытался Эштон, он не мог себе этого объяснить. Надсмотрщики были свободными горожанами. У них были электрокнуты, парализаторы и ключи от гиросфер. Они выезжали на Арену и на сортировки и знали Город за пределами Ангара. Яйца, фрукты, юркие зверьки с бледным сладковатым мясом, толстые одеяла из разноцветных шелковистых перьев не были для них чем-то удивительным. Что такого было у Сорок первого, чего они не могли получить без него?

– Свободные горожане! – презрительно фыркнул Сорок первый, когда Эштон осторожно поделился с ним своими сомнениями. – От нас они отличаются лишь тем, что за свою работу получают не только еду, но и койны, и могут со временем накопить себе на вторую тушку. А что толку? Всё равно бо́льшую часть времени они проводят в этой. А она приписана к Ангару, пока не придет в негодность.

– Разве она может прийти в негодность? – удивился Эштон. В отличие от драков, надсмотрщики не участвовали в боях и вообще вели спокойную размеренную жизнь.

Ярко-зеленые глаза Сорок первого зажглись изнутри, но выражение морды не изменилось.

– Все тушки стареют и умирают, – сказал он. – «Вечно только сознание».

Эштон вздрогнул. Это был официальный слоган Лотереи – и одной из самых масштабных рекламных кампаний «Кэл-Корпа», призванной повысить лояльность населения шести континентов к идее добровольного Переноса. Когда Мия работала из дома, она надевала порой корпоративную толстовку с этой надписью от левого плеча до запястья, закатывая слишком длинные рукава, так что оставалось только слово «вечно».

– Как свободные горожане попадают в Ангар? – спросил Эштон, чтобы перестать думать о Мие.

– Так же, как мы, – Сорок первый прикрыл глаза. – Сортировка после карантина. Только им назначают работу с жильем и платой – в зависимости от того, что́ может тушка, которая им досталась.

– А что будет, когда эта тушка состарится?

Сорок первый слегка повернул голову – туда, где на краю тренировочной арены сидел Халид, задумчиво теребя угольно-черную кисточку на хвосте.

– Боевых драков не кормят падалью, – сказал он. – Это всё достается рабочим баракам.

Мастер Сейтсе назначил выезд, когда красное солнце начало вставать и заходить раньше, чем белое, и по утрам стало ощутимо прохладнее. Эштон уже знал, что так будет еще дней шесть – пока белое солнце не начнет подниматься всё выше над линией горизонта, чтобы в конце концов обогнать красное. Эти циклы не были регулярными, но Сорок первому удавалось их предугадывать, ориентируясь на смену теплых и холодных промежутков времени.

В небе Гарторикса оба солнца постоянно менялись местами, но в холодные промежутки красное оказывалось в зените чаще, заливая Ангар лучами цвета крови, капнувшей в молоко. В отличие от остальных драков, Сорок первый считал время не по выездам, а по смене погоды и положению солнц на небе – так, как считали свободные горожане. Разница между «летом» и «зимой» была небольшая, но все-таки ощутимая.

Почувствовав, что привычное тепло вот-вот сменится долгой прохладой, Эштон вдруг понял, что провел в Ангаре уже почти год.

– Ну и что? – проворчал Сорок первый, услышав об этом. – Как будто ты здесь врубаешься, много это или мало.

Кроме него, к выезду подготовили четырех драков с ранних сортировок. Восемнадцатый остался в Ангаре: против него, как объяснил Сорок первый, пока не сделали ни одной достаточно высокой ставки.

К воротам подогнали пять гиросфер с клетками на небольших железных колесах. В клетках лежали драки, отобранные для боев. Еще полтора десятка молодых, включая Эштона, пристегнули к клеткам по трое, пропустив легкие цепи через ошейники преобразователей.

Мастер Сейтсе подцепил когтем дверь, выложенную сверкающими черными камнями, и влез внутрь, заставив огромную гиросферу покачнуться под своим весом. Несколько надсмотрщиков-бригенов разобрали гиросферы поменьше. Драки-привратники пошли вперед, натягивая тяжелые цепи. Шипастые створки ворот поползли в разные стороны, и процессия тронулась в путь.

Сорок первый лежал в клетке, пристегнутой к гиросфере мастера Сейтсе, и в клубах пыли, поднятых колесами клеток и ногами бегущих драков, Эштон скоро потерял его из виду.

Он с удивлением понял, что бежать было гораздо легче, чем тогда, после сортировки. То ли гиросферы двигались медленнее, то ли тело его стало выносливее и научилось подстраиваться под общий аллюр.

Гиросфера, за которой Эштон бежал вместе с Двести пятой и приземистым изумрудным драком из соседнего барака, шла предпоследней. За пыльной пеленой едва видны были полукруглые глинобитные крыши, на которых сидели и стояли одетые в пестрые лохмотья примы, провожая кавалькаду жадными взглядами.

Подальше от Ангара глинобитные лачуги сменились высокими зданиями из шлифованного светлого камня и широкими проспектами. Миновав круглую площадь, в центре которой росло несколько низких деревьев с гладкими синеватыми стволами, процессия повернула направо и нырнула в узкую боковую улицу. По обеим сторонам ее тянулись сложенные из грубого камня колонны, увенчанные огромными цветными коконами. Эштон почувствовал, как гребни на его теле вздыбились от затылка до кончика хвоста: в ноздри ударил знакомый запах – тот самый, который Сорок первый называл запахом птичьего дерьма. Это был район птеров – больших драконообразных птиц с мощными клювами и острыми переливчатыми перьями на крыльях и мускулистых хвостах. Некоторые птеры перелетали с одного кокона на другой вслед за гиросферами, щелкая клювами и заставляя драков в клетках глухо рычать и топорщить гребни.

Прибавив скорость, вереница гиросфер пронеслась по мягкому пружинящему торфу с втоптанными перьями и выскочила на широкий проспект, который упирался в круглую арку, прорубленную в невысокой холмистой гряде. Арку закрывали ворота из гладких металлических плит, пригнанных так плотно друг к другу, что поверхность створ напоминала старинное зеркало с едва заметной паутиной тончайших трещин. С обеих сторон ворот стояли бригены в голубых кольчугах – одни с длинными излучателями наперевес, другие держали наготове электрокопья и парализаторы.

Процессия остановилась. Мастер Сейтсе вышел из гиросферы, и тотчас же из-за спин бригенов ему навстречу выскользнул небольшой иссиня-черный драк с прижатыми к телу голубыми гребнями. На морде, там, где у драков Ангара D13 была татуировка с номером, красовался алый знак – перевернутый треугольник, перечеркнутый двумя косыми линиями.

Взметнув над головой хвост и приняв боевую стойку, драк приоткрыл пасть и несколько раз высунул и втянул длинный раздвоенный язык, как будто пробуя воздух. Мастер Сейтсе молча ждал. Драк обернулся к бригенам и что-то сказал; стражи опустили излучатели и расступились, открывая мастеру Сейтсе путь к воротам.

Иссиня-черный точно так же проверил надсмотрщиков, пробежался вдоль клеток, небрежно обнюхав каждого боевого драка, и вернулся к бригенам. Главный бриген кивнул мастеру Сейтсе, тот дернул хвостом, и надсмотрщики засуетились, отпирая клетки и отстегивая молодых.

Сбив драков в плотную стаю, надсмотрщики выстроились позади с электрокнутами и парализаторами наготове. Тяжелые створы ворот медленно разъехались в разные стороны, открывая вход в узкий тоннель, освещенный голубоватым светом кристаллов, вделанных в стены.

Гиросферы остались снаружи: места в тоннеле едва хватало, чтобы драки, идущие рядом, не задевали друг друга боковыми гребнями. Впереди шагал мастер Сейтсе, слегка позванивая цепью-портупеей.

Судя по всему, тоннель спускался вниз на добрую половину высоты холма. Потолок был низким, так что Эштону и остальным пришлось опуститься на все четыре лапы.

Протиснувшись между Двести пятой и Семьдесят шестым, он догнал Сорок первого, который шел в середине колонны.

– Черный драк там, на входе, – негромко сказал Эштон, – он из какого Ангара?

– Это Майло, – Сорок первый даже не обернулся. – Он свободный, работает на владельцев Арены.

– А как же клеймо? – удивился Эштон. – У него на морде…

– Это знак ищейки. Считается, что Майло чувствует запах сознания и может узнать его в любой тушке.

– «Считается»?

Сорок первый встряхнул гребнями.

– Тем, кто делает ставки, важно знать, что в тушках из Ангара – именно те сознания, которые должны там быть, – презрительно фыркнул он, – а не более опытные, например. Владельцы Арены делают вид, что проверяют это.

– Делают вид? – осторожно переспросил Эштон.

Ярко-зеленые глаза Сорок первого мягко сверкнули. Если бы он был человеком, Эштон сказал бы, что он улыбнулся, но у драка это могло означать всё что угодно.

– У сознания нет запаха, – сказал Сорок первый. – То, что делает Майло, умеет любой качок на клубном фейсконтроле. Надо просто посмотреть на человека внимательно и прикинуть, стоит ли ждать от него неприятностей.

– То есть он врет? – Эштон недоуменно поднял голову и тут же пригнулся, задев потолок гребнем. – Но зачем?

– Знак ищейки достается одному драку из тысячи. Причинить вред тушке, на которой есть такой знак, – преступление. За него казнят, – Сорок первый говорил спокойно, но Эштон мог бы поклясться, что слышит в его голосе зависть. – Каждый изворачивается как может, лишь бы сохранить свою тушку и не дать ее отобрать.

– Тушку можно отобрать? – Эштон даже остановился от изумления, немедленно получив тычок мордой в спину от Семьдесят шестого.

– Если вырубить сознание, которое ею управляет, – кивнул Сорок первый. – У нас в бараке был нейрофизиолог, он говорил про какие-то сигма-волны, которые подавляются при коме от болевого шока… Но его съели после первой же боевой тренировки, так что он толком не успел ничего объяснить.

Тоннель вывел драков на дно большого круглого колодца, вырубленного в скале и закрытого сверху толстой металлической решеткой, впаянной прямо в камень. Косые лучи обоих солнц попадали сюда, отражаясь от гладких каменных стен и освещая чахлое деревце с голубоватым стволом, которое росло в центре площадки, окруженное частоколом из металлических прутьев, направленных остриями наружу.

В стенах колодца обнаружилось несколько больших клеток, разделенных крепкими, надежными решетками. Боевых драков распределили по трем клеткам, в остальные загнали молодых. Эштону повезло: его клетка примыкала к клетке Сорок первого.

Кроме тоннеля, по которому шли драки, в стенах колодца было прорублено еще два. Один, по словам Сорок первого, вел в пещеру, где жили надсмотрщики и хранились запасы пищи. Другой был закрыт коваными железными воротами; это был выход на Арену. Мастер Сейтсе останавливался в отдельных апартаментах; вход туда, по слухам, был через продовольственную пещеру.

Из надсмотрщиков, надзиравших за драками, Эштон знал только Ролло; остальные были приписаны к другим баракам.

– Почему Халид остался в Ангаре? – улучив момент, спросил он у Сорок первого.

– Примы и секты – тушки второго сорта, – лениво отозвался тот. – Представлять Ангар на Арене можем только мы – и бригены.

– Странно, – задумчиво произнес Эштон. – Бригены же намного… – Он замолчал, поймав на себе внимательный взгляд Ролло.

– Намного слабее, чем мы? – язвительно спросил Сорок первый. – Думаешь, почему они держат нас в цепях и клетках?

Его ярко-зеленые глаза сузились, остановившись на Ролло. Тот молча отвернулся, сделав вид, что проверяет ограду вокруг чахлого деревца.

– Мы – убийцы, – негромко сказал Сорок первый, отвечая на невысказанный вопрос Эштона. – А они – нет. Если бы нас не держали на привязи, мы бы сожрали их всех, и планета была бы нашей.

Эштон поежился. Мысль о том, чтобы сожрать бригена, вызывала у его тела явственную тошноту.

– Наши тушки не хотят их убивать, – неуверенно произнес он. – Во всяком случае, без повода.

– Повод всегда найдется, – Сорок первый пожал плечами. – А то, что тебе так кажется, – просто еще один способ держать тебя на привязи.

В каменном колодце они провели четыре дня. Время от времени боевых драков выводили на площадку, давая размяться. Молодые завистливо наблюдали за ними из-за решеток. На третий день молодых покормили, бросив в клетки по паре тощих жилистых птиц – оголодавшие рептилии не оставили от них ни перышка. Боевых драков не кормили вовсе; с каждым днем они становились всё беспокойнее и злее – кроме Сорок первого, который просто лежал в клетке, экономя силы.

Труднее всего ожидание давалось Семьдесят шестому. Он огрызался на молодняк из соседних клеток и в ярости бросался на решетку, стоило только надсмотрщикам выкатить из подсобного тоннеля тележки с птицами.

На четвертый день в колодец пришел мастер Сейтсе. Семьдесят шестого и Сорок первого вывели из клеток. Один из надсмотрщиков, что был поменьше, протиснулся к деревцу и, достав нож, сделал глубокий надрез на гладкой синеватой коре. Из-под ножа брызнула прозрачная жидкость. Тогда надсмотрщику передали длинный узкий желоб, один конец которого он приставил к надрезу на стволе, а другой просунул наружу между прутьями. Мастер Сейтсе кивнул, и Семьдесят шестой мгновенно присосался к желобу, жадно причмокивая и ловя каждую каплю. Следом дали напиться Сорок первому.

В Ангаре драков никогда не поили: считалось, что всю необходимую их телам влагу они получают из крови своих жертв. Секты тоже не пили: они питались перезрелыми фруктами, которые так и сочились сладковатой жижей. Эштон пару раз видел, как бригены и примы прикладываются к кожаным флягам – их наполняли из огромных металлических бочек, которые привозили с Периферии. В них была та же прозрачная жидкость, что тонкой струйкой текла из хлипкого синеватого ствола.

– Что это? – спросил Эштон у Сорок первого, когда молодняк выпустили из клеток и построили перед выходом на Арену.

– Сок водяного дерева, – бросил тот, лихорадочно блестя глазами. – Вода.

Эштон хотел спросить, почему обычную питьевую воду приходилось добывать из ствола какого-то дерева, но тут ворота со скрипом поползли вверх, и колодец наполнился оглушительным многоголосым гулом.

Арена представляла собой гигантский кратер с песчаным дном, окруженный сплошной грядой скалистых холмов. Вырубленные в них ложи амфитеатром спускались вниз, обтекая открытый каменный балкон с резными перилами, на котором стоял десяток бригенов в ярких шелковистых балахонах, с нитками сверкающих драгоценных камней на рогах.

Крики, визги, щелчки и хрипы, стрекот, хлопанье крыльев, рычание – всё сливалось в единый рокот, заполняя огромную чашу Арены и отражаясь от стен. Больше всего это напоминало финал Лотереи в стеклянном шаре Селесты, – только в ложах, доверху забитых разряженными зрителями, не было ни одного человека.

Здесь были существа всех форм и размеров – от маленьких юрких примов в кожаных жилетах, схваченных широкими ремнями, до гладких блестящих сектов с розовыми присосками на тонких хитиновых лапках, от драков и бригенов с крашеными рогами до огромных неповоротливых птеров, которые недовольно озирались, то и дело встряхивая острыми разноцветными перьями.

Выход на Арену со стороны колодца сторожили два драка с алыми знаками ищеек на мордах.

– Первые в вас, – буркнул им мастер Сейтсе, выходя из тоннеля.

Торопливо обнюхав его и обоих боевых драков, ищейки пробормотали: «Во всех нас» – и расступились. Бригены в голубых кольчугах открыли решетчатый загон, в одну секцию загнали весь молодняк, в другой разместили надсмотрщиков с Семьдесят шестым и Сорок первым. Мастер Сейтсе поднялся наверх и занял ложу под балконом.

На противоположном краю Арены Эштон заметил еще один тоннель, предназначенный, видимо, для противников. У входа стояли бригены в кольчугах, но ищеек не было.

– Против драка может быть любое сознание, – рассеянно пояснил Сорок первый, пробуя раздвоенным языком воздух, дрожащий от всеобщего гомона. – Это не важно. Важна тушка – и ее оружие.

Его слова потонули в оглушительном рычании и стрекоте. На балкон выскользнули три больших мускулистых драка; Эштон разглядел на мордах золотые треугольники, перечеркнутые косыми линиями. Это были ищейки, и, судя по тому, как бригены расступились перед ними со страхом и почтением, они занимали более высокое положение, чем Майло и те, кто сторожил выход на Арену.

Следом за ищейками на балконе появились трое бригенов в длинных роскошных мантиях. У одного четыре мощных рога расходились над головой наподобие колючего нимба, у двух других спускались почти до плеч, загибаясь внутрь и образуя что-то вроде просторного костяного ворота.

Все трое подняли руки в приветствии. Обладатель нимба поднялся на постамент, на котором был установлен гигантский витой раструб, и над Ареной прогремел его многократно усиленный голос:

– Первые в вас, обитатели священного Города!

– Во всех нас!

Ответная волна прокатилась по Арене, придавив Эштона к земле. Приподняв голову, он увидел, что существа в ложах почтительно склонились перед вошедшими и замерли.

– Кто это? – прошептал он Сорок первому сквозь решетку.

– Триада, – ответил тот, не поднимая головы. – И их персональные ищейки. Они управляют Городом со времен его основания.

Бригены в мантиях уселись в высокие каменные кресла, водруженные на постамент. Их ищейки расположились вокруг, сердито шипя на тех, кто стоял к Триаде слишком близко. Обладатель нимба слегка наклонил голову, и к витому раструбу поднялся коренастый бриген в синем балахоне.

– Новые драки Ангара D13, – низкий голос прокатился над Ареной, и ложи зашевелились. – Все тренированы и готовы к первому бою.

Бриген в кольчуге распахнул ворота загона с молодняком. Один из надсмотрщиков запрыгнул на спину Двести пятой.

– Пошел, – негромко сказал он и щелкнул электрокнутом над ее головой.

Испуганно озираясь и припадая на задние лапы, Двести пятая нехотя вышла из загона. Электрокнут надсмотрщика затрещал, оставив широкую пурпурную полосу на чешуйчатом бедре, Двести пятая дернулась и перешла на рысь, обходя Арену по краю.

– За ними, – Ролло хлопнул пару ближайших драков по крупу. – Пошли, пошли, пошли.

Вместе с остальными Эштон сделал круг по Арене, чувствуя тысячи жадных оценивающих взглядов.

– Девяносто восьмой, четырнадцатый, сто двадцать пятый, – бриген в синем балахоне называл номера и громко расхваливал достоинства драков, призывая почтенную публику делать ставки «вперед»: половина ставки, сделанной заранее на следующий бой, засчитывалась как целая.

Как только молодняк вернулся в загон, из соседней секции вывели Семьдесят шестого, и над Ареной снова прогремел низкий голос.

– На первый из сегодняшних боев Ангар D13 выставляет драка под номером семьдесят шесть и заявляет, что у него 738 баллов.

Бриген в синем сделал паузу. Ложи замерли. К Семьдесят шестому подошел широкоплечий бриген в кольчуге, наброшенной поверх белого балахона. В руке у него был сканер. По знаку Ролло Семьдесят шестой наклонил голову, подставляя затылок. Бриген в кольчуге ткнул сканером в чип, взглянул на датчик и поднял правую руку.

– Арена принимает эту ставку! – громогласно объявил бриген в синем, и ложи одобрительно загудели. – От свободных жителей Города в этом бою участвует… Гаррола Повелитель Источника!

Ложи взорвались приветственным ревом. Из тоннеля на противоположном краю Арены показался приземистый пегий прим с мощной грудью и руками, достающими до земли. В кисточку его хвоста было вплетено больше лезвий, чем волос, так что вся она отливала холодным блеском гартания. На широкое туловище в несколько слоев были намотаны металлические цепи, на которых висели, чередуясь, шипастые стальные шары и прозрачные сферы, наполненные светящейся голубоватой жидкостью. Преобразователя на нем не было.

Выйдя на середину Арены, Гаррола поклонился Триаде и взметнул вверх две короткие цепи, вращая их над головой. Шипастые шары и прозрачные сферы замелькали в воздухе, сливаясь в один сплошной щит. Ложи снова взревели.

– На счету у Гарролы восемнадцать побед с полным уничтожением противника, – низкий голос из раструба легко перекрыл всеобщий рев и хлопанье крыльев. – И четыре выигранных тела!

Ложи завизжали от восторга – и только мастер Сейтсе прошипел что-то сквозь зубы, глядя на танцующего посреди Арены Гарролу.

– Что это значит? – спросил Эштон у Сорок первого, когда Семьдесят шестого, сняв с него преобразователь, вытолкнули на Арену. – Про тела́?

– Тушка тренированного драка – лучшее, что есть в этом долбаном Городе, – пробормотал тот, неотрывно следя за Гарролой. – Если у тебя нет денег ее купить, ты можешь попытаться ее выиграть. Только сначала тебе придется убить сознание, которое внутри.

– Но ведь тушка тоже умрет, – недоуменно произнес Эштон. – Разве она может жить без сознания?

– Недолго, но может. – Гаррола взметнул над головой шары, и Сорок первый рефлекторно пригнулся. – Если жизненно важные органы не задеты. Задача непростая, но выполнимая. Мастер Сейтсе, как видишь, в свое время исполнил ее безупречно.

– Он что, не драк? – удивился Эштон.

Сорок первый взглянул на него так, будто Эштон был внезапно заговорившим протеиновым стейком у него на тарелке.

– Только изначальные могут стать хозяевами Ангаров, – холодно произнес он. – Те, кто здесь по своему номеру. Сейтсе – бриген. Просто для его работы тушка драка подходит лучше.

Семьдесят шестой между тем метнулся вправо, пытаясь обойти противника по краю Арены. Гаррола повернулся и выбросил вперед одну из своих цепей. Шипастый металлический шар со свистом рассек воздух перед носом успевшего увернуться Семьдесят шестого и упал далеко в сторону. Семьдесят шестой бросился за ним, но Гаррола рванул цепь на себя; шар, пропахав глубокую борозду в песке, снова оказался у него над головой – и тут же был брошен заново. Резко затормозив, Семьдесят шестой отдернул морду – и шар просвистел мимо, вновь утонув в песке.

На этот раз Семьдесят шестому удалось придавить шар лапой и, клацнув зубами, молниеносно перекусить цепь. Ложи одобрительно зашумели. Гаррола улыбнулся, снял с себя короткую двойную цепь с гроздьями шипастых шаров на концах и быстро раскрутил в воздухе.

– Всё, – буркнул себе под нос Сорок первый и отвернулся.

Семьдесят шестой рванулся к Гарроле – прим, подпустив его поближе, метнул цепь вперед и вниз, и огромное тело драка рухнуло и забилось, поднимая тучи песка.

Ложи взревели. Сквозь мутную пыльную взвесь Эштон увидел, как Гаррола подошел к Семьдесят шестому, неторопливо снимая с себя длинную цепь с единственным прозрачным шаром.

Семьдесят шестой отчаянно взмахнул хвостом – Гаррола легко увернулся, зазвенел цепью – прозрачный голубоватый шар столкнулся с хвостовой пикой драка и лопнул, облив ее светящейся жидкостью.

Семьдесят шестой завизжал от боли и ужаса. Его хвостовая пика дымилась и плавилась, стекая в песок и на глазах превращаясь в грязновато-пурпурную лужицу.

Еще одной цепью с шипастым шаром Гаррола сшиб добрую треть хвоста Семьдесят шестого вместе с остатками распадавшейся плоти, наступил ногой на морду и с силой вдавил в песок, заставив беспомощного драка подавиться собственным хрипом.

Эштон взглянул на мастера Сейтсе – тот говорил что-то бригену в синем балахоне. Выслушав его, бриген подбежал к постаменту и наклонился над ухом одного из Триады.

Гаррола тем временем вытащил из сапога стилет из голубого металла, похожий на иглу, приставил острие к чипу Семьдесят шестого и выжидательно взглянул вверх, на балкон.

Обладатель рогатого нимба поднял руку, и ложи как по команде замерли.

– Интересно, – Сорок первый пробормотал это себе под нос, но в наступившей тишине его голос прозвучал совершенно отчетливо. – Значит, теперь и Гаррола работает на Периферию. – Поймав недоумевающий взгляд Эштона, он кивнул на Арену: – Если Триада позволит, он сейчас убьет сознание Семьдесят шестого и получит его тушку. Чип активируют в Банке Памяти, и ее можно будет использовать.

– Но ведь Гаррола покалечил ее, – сказал Эштон. – Зачем ему тушка драка без хвоста?

– Затем же, зачем мастер Сейтсе держит своих привратников, – Сорок первый фыркнул и изогнулся, чтобы почесать морду о боковой гребень. – На Периферии много работы для сильных, выносливых тушек. Жители Периферии платят победителям, чтобы те отдавали им покалеченные тушки драков – в основном крепких середнячков типа Семьдесят шестого. А Ангар еще долго мог бы на них зарабатывать… Не удивительно, что мастер Сейтсе ненавидит периферийных.

Обладатель рогатого нимба поднял вторую руку и замер, скрестив запястья над головой. Немного помедлив, двое членов Триады повторили жест. Гаррола недовольно зашипел, показав клыки, и ложи разочарованно загудели.

– Мастер Сейтсе воспользовался правом своего Ангара удвоить ставку, – объявил бриген в синем балахоне. – На кону еще одно тело драка.

Арена затаила дыхание. Гаррола обвел взглядом ложи, потом сунул стилет обратно в сапог и вскинул обе руки параллельно друг другу.

– Гаррола Повелитель Источника принял ставку! – низкий голос бригена в синем с трудом пробивался сквозь восторженный рев Арены. – Он может выбрать напарника по своему вкусу. Ангар D13 выставляет на бой драка под номером Сорок один и заявляет, что у него 874 балла.

Бриген со сканером подошел вплотную к решетке загона. Эштон растерянно взглянул на Сорок первого, который нагнул голову, открывая бригену чип.

– Их что, теперь будет двое? – недоверчиво прошептал Эштон.

– Нас же тоже двое, – Сорок первый кивнул туда, где секты уносили с Арены Семьдесят шестого, волоча по песку его окровавленное подергивающееся тело.

– Но это же… просто убийство, – Эштона передернуло. – Зачем?..

– Я же сказал, – Сорок первый встряхнулся, и ярко-зеленые гребни вспыхнули под солнцем, – мастер Сейтсе их ненавидит.

Сняв преобразователь, Ролло распахнул дверь загона, и Сорок первый выскользнул на Арену. Гаррола ждал, раскручивая над головой цепь с двумя металлическими шарами. Сорок первый встал к нему боком, наблюдая за противоположным выходом на Арену.

От гортанного клекота, раздавшегося оттуда, каждая чешуйка на теле у Эштона встала дыбом.

Огромный красно-белый птер вымахнул из тоннеля, распахнул крылья, демонстрируя длинные переливчатые перья с режущими краями, и щелкнул мощным изогнутым клювом. Никакого оружия на нем не было, но Сорок первый зашипел и попятился, подняв гребни. В Ангаре драков натаскивали на все виды оружия и любых противников – кроме птеров, о которых мастер Сейтсе отзывался с неизменным отвращением.

Уперев в песок когтистые надкрылья, птер развернул длинный пестрый хвост, сделавшись похожим на древнего геральдического дракона. Острые перья хвоста создавали естественную броню, которую даже хвостовая пика драка вряд ли могла пробить с одного удара.

Коротко переглянувшись, Гаррола и птер двинулись вперед. Сорок первый замер, давая им подойти поближе, – и вдруг бесшумной молнией бросился на птера.

Рывком подняв свое тело в воздух, птер хлопнул крыльями – и на Сорок первого обрушился дождь из отточенных перьев. Большинство воткнулось в песок, но два или три прочертили длинные пурпурные полосы на боках и плечах драка. Взмахнув хвостом, Сорок первый заставил птера подняться выше, перекатился набок, уворачиваясь от очередной порции перьев, и тут же подпрыгнул, щелкнув пастью, так что птер шарахнулся в воздухе и захлопал тяжелыми крыльями, осыпая драка радужными лезвиями.

«Беги», – едва не закричал Эштон, глядя на пурпурные полосы, одна за другой проступающие на боках драка. Но Сорок первый продолжал кувыркаться в песке под самым птером, изредка подпрыгивая и заставляя того шарахаться из стороны в сторону.

– Что он делает? – не выдержала Двести пятая, в ужасе глядя на пурпурное месиво, в которое медленно, но верно превращалась чешуя Сорок первого.

Эштон хотел ответить, но мельком взглянул на Гарролу – и осекся. Он вдруг понял, что происходит на самом деле.

Сорок первый не давал птеру приземлиться, держа его в воздухе и заставляя беспорядочно хлопать тяжелыми крыльями. А острые перья, летящие во все стороны, не давали Гарроле подойти к Сорок первому на расстояние удара без риска самому попасть под обстрел.

Время шло, и птер стал уставать. Он уже с трудом удерживал себя в воздухе; из приоткрытого клюва вырывался удушливый клекот, больше похожий на кашель.

Гаррола заволновался. Сняв с себя несколько цепей, он соединил их в одну и стал раскручивать над головой прозрачный шар, наполненный светящейся голубоватой жидкостью. С каждым взмахом круг, по которому двигался шар, становился всё шире: Гаррола медленно отпускал цепь, подходя к драку всё ближе.

Эштон почувствовал, что задыхается; он не хотел даже думать, что будет, когда шар столкнется с головой или хвостом Сорок первого.

Сорок первый изогнулся всем телом – и прыгнул.

Шар со свистом пролетел у него над хребтом; чтоб не задеть его, драку пришлось прижать гребни. Скользнув под натянувшейся цепью, Сорок первый быстрым точным движением перекусил ее. От неожиданности Гаррола едва не опрокинулся назад, а шар, внезапно утративший центробежную силу, по широкой дуге взмыл вверх – и ударил прямо в распахнутое крыло птера.

Издав душераздирающий вопль, птер отчаянно замахал крылом, теряя перья вместе с кусками оплывающего мяса. Сорок первый снова подпрыгнул – и вцепился птеру в горло. Гаррола попытался сбить драка, поспешно раскрутив новую цепь, но тот разжал зубы, и окровавленная туша птера рухнула вниз, погребя под собой последние металлические шары, что были у прима. Выпустив из рук бесполезную цепь, Гаррола повернулся и бросился бежать, но было уже поздно – через пару секунд ярко-зеленая хвостовая пика с хрустом вошла в основание его черепа.

Арена взорвалась оглушительным ревом и стрекотом.

– Чистая победа! – В попытке перекричать обезумевшую толпу бриген в синем балахоне надрывался на пределе своих возможностей. – Ангар D13 получает 10 560 койнов и все ставки, сделанные частным образом…

Сорок первый опустился в песок перед подошедшим бригеном в белом балахоне. Бриген поднял голову и замер, ожидая знака с балкона. Триада посовещалась, обладатель нимба поднял руку и сделал несколько жестов в воздухе, по-видимому, означавших цифры. Бриген в белом нажал на кнопку сканера, и по телу Сорок первого пробежала легкая дрожь.

– По решению Триады драк под номером 41 получает за этот бой 84 балла, – крикнул бриген в синем, и вся Арена потрясенно ахнула. – С общим счетом в 958 баллов он становится чемпионом Ангара D13! Ставки на его последний бой принимаются с сегодняшнего дня.

Сорок первого завели в загон, и Ролло, стараясь не перепачкаться, осторожно надел на него преобразователь. Только теперь Эштон понял, как сильно драку досталось: всё тело его пересекали глубокие пурпурные борозды, присыпанные мелким песком, а роскошные ярко-зеленые гребни были разрезаны и в нескольких местах висели лохмотьями.

Ролло повернулся к надсмотрщикам, дежурившим в загоне с молодняком.

– Готовьте остальных, – сказал он, распахивая дверь пошире. – Я пока отведу чемпиона. Ты, – буркнул он, ткнув пальцем в Эштона. – Пойдем, будешь зализывать ему раны.

После шумной Арены в колодце было особенно тихо. В клетках никого не было: трех боевых драков уже забрали. Ролло дал Сорок первому напиться соком водяного деревца и открыл самую просторную клетку.

– Пожрать бы, – пробормотал Сорок первый, плюхаясь на землю и капая зеленоватой слюной в глубокую борозду на правой передней лапе.

Ролло огляделся по сторонам.

– А товар? – негромко спросил он.

– Ты же слышал Триаду. – Сорок первый отклеил длинный раздвоенный язык от раны и занялся левой лапой. – Я чемпион. Еще один выезд – и всё, никакого Ангара. Пора пробовать замену.

– В этот раз получилось много, – Ролло почесал когтем между рогом и ухом. – Может, все-таки ты?

– А его кто научит, когда я выйду отсюда с токеном? – фыркнул Сорок первый, и Эштон с удивлением понял, что они говорят о нем. – Ты, что ли?

Ролло взглянул на Сорок первого с раздражением, повернулся и исчез в продовольственном тоннеле. Через несколько минут он появился, держа за лапы небольшую птицу с мягкими шелковистыми перьями.

– Не маловато? – Сорок первый приподнял гребни.

– С тебя хватит, – отрезал Ролло и сунул свободную руку в чехол, болтавшийся у него на бедре.

– Ладно, – буркнул Сорок первый, жадно глядя на птицу. – Давай быстрее.

Ролло извлек из чехла прозрачную капсулу размером с ладонь, заполненную бурыми хлопьями, и осторожно положил на землю перед Эштоном.

– Можешь потрогать, – кивнул Сорок первый. – Только не проткни ненароком.

Наклонившись, Эштон быстро провел по капсуле языком.

– Что это? – спросил он.

Оболочка была упругая и на ощупь напоминала силикон.

– Капсула с перетертой смолой хондра, – сказал Сорок первый. – Лекарством, которое добывают за Горизонтом. Оно продлевает жизнь тушкам, особенно покалеченным.

– И что мне с ней делать? – недоуменно произнес Эштон.

– Проглотить, – Сорок первый блеснул глазами. – Но так, чтобы оболочка не порвалась.

Это оказалось не так-то просто. Обмазанную зеленоватой слюной капсулу удалось пропихнуть в глотку, но дальше она застряла, пережав одну из дыхательных трубок. Эштон захрипел, конвульсивно дергая туловищем.

– Расслабься, – Сорок первый провел перепончатой лапой по напряженному горлу Эштона, как будто тот был кошкой, которой пытались дать лекарство. – Теперь глотай. Еще. Еще…

Эштон почувствовал, как проклятая капсула наконец сдвинулась с места и медленно соскользнула вниз, в желудок.

– Молодец, – спокойно сказал Сорок первый, глядя, как Эштон втягивает в себя воздух, раздувая бока. – Учти, теперь тебе нельзя есть. Вернемся в Ангар – покажу, как ее вытаскивать.

– Это больно? – глупо спросил Эштон, вздрагивая всем телом.

– Терпимо, – Сорок первый усмехнулся. – И потом, боль ведь чувствует тушка, а не ты.

Объяснение его странной власти над Ролло, Халидом и некоторыми другими надсмотрщиками оказалось до смешного простым.

Надсмотрщики были свободными жителями Города, но бо́льшую часть жизни проводили в телах, приписанных к Ангару. Никакие лекарства в Ангар не поставлялись – они были или слишком дорогими, или нелегальными, потому что Банку Памяти, который клонировал и продавал тела для свободных сознаний, нужен был оборот. Никто не хотел, чтобы одно и то же тело можно было лечить и использовать бесконечно.

Клонированные тела были хуже тех, что всплывали в Источнике и распределялись по колоннам в Зале Ожидания, готовые принять человеческие сознания, перенесенные с Земли. Клоны были слабее и недолговечнее; опытный наблюдатель замечал в их движениях легкую, но характерную неуклюжесть. Надсмотрщики, которые работали с драками, не могли использовать клонов из соображений элементарной безопасности, так что настоящие их тела изнашивались и старели с той же скоростью, с какой это происходило бы в естественной среде обитания, – то есть слишком быстро.

Халид и его подельники использовали клонированные тушки, чтобы передавать из Ангара D13 на Периферию койны, которыми оплачивались поступающие с Периферии лекарства: перетертая смола хондра, продлевавшая жизнь любой тушке и потому особенно дорогая; изумрудный сок аниранта, от которого у примов блестела шерсть и росли зубы; яд желтобрюхой личинки – секты мазали им свои железы, чтобы они вырабатывали больше кислоты. Всё это упаковывалось в капсулы из смолы водяного дерева, которая в желудках у драков практически не перерабатывалась.

Сорок первый был мулом. Каждый успешный выезд на Арену означал, что Сорок первый вернется в Ангар с драгоценным грузом в брюхе, поэтому надсмотрщики, которые были в доле, берегли и подкармливали его, следя, чтобы он всегда был в форме.

Убедившись, что капсула не прощупывается, Ролло бросил Сорок первому долгожданную птицу и скрылся в продовольственном тоннеле. От сладкого хруста костей и перьев у Эштона заныло в подбрюшье.

– Зачем тебе замена? – спросил он, чтобы отвлечься от жгучего чувства голода.

– Токен – это неплохо, – сказал Сорок первый, аппетитно чавкая кровавым мясом. – Но на жизнь после Ангара его не хватит. Надо, чтобы канал продолжал работать, когда я выйду.

Подобрав с каменного пола последние ошметки, он опустился на брюхо и осторожно пошевелил искромсанными спинными гребнями.

– Займись ими, – буркнул Сорок первый, обрабатывая зеленой слюной глубокие борозды на боках. – Я туда всё равно не дотянусь.

Эштон подошел поближе. Присоски на концах его длинного раздвоенного языка осторожно прикоснулись к теплой чужой чешуе. Сорок первый тихонько зашипел и вздрогнул всем телом. Эштон вспомнил, как вздрагивала Мия в его руках, когда он колол ей лекарства. Ее бессильное пластилиновое тело вдруг на мгновение собиралось в подобие прежней Мии, и он чувствовал, что глубоко внутри она все-таки была жива.

– Как тебя зовут? – слова вырвались у Эштона раньше, чем он успел подумать, что они означают на самом деле.

– Читать разучился?

Сорок первый повернул к нему морду с клеймом между ноздрями.

– Нет, – сказал Эштон, испытывая непонятное смущение. – Не здесь. Как тебя зовут… на Земле?

– Заткнись, – прошипел Сорок первый. – Мы не на Земле. Имя – это всё, что у тебя есть на этой чертовой планете. Держи его при себе, понял?

Эштон кивнул, настороженно глядя на него. Сорок первый ждал, положив морду на лапы.

– Ты бы мог взять себе на замену кого угодно, – помедлив, произнес Эштон. – Почему ты выбрал меня?

– Ты целеустремленный, – фыркнул Сорок первый себе под нос. – Так хотел жить вечно, что ради этого даже убил человека.

Эштон наклонился над ним и осторожно провел языком вдоль хребта, между изрезанными спинными гребнями.

– Двоих, – сказал он, нащупывая глубокую борозду. – Я убил двоих.

Сорок первый поднял голову, и глаза у него стали прозрачные, как два озера.

– Видишь? – сказал он. – Значит, я в тебе не ошибся.

Глава 19. Дрейк

С рассветом немного потеплело, и толпа хмурых трезвеющих зевак разбрелась по окрестностям в поисках свежего кофе. Тела увезли еще ночью, но за искореженным гироскутером должна была приехать Транспортная служба, поэтому стоянка аэротакси возле «КК» была оцеплена. Подняв воротник, Дрейк не спеша прошел мимо сонных скучающих полицейских, остановился у входа в стеклянную галерею и закурил, прячась от ветра.

На Восточном побережье тремя трупами возле ночного клуба никого было не удивить. Убийства и самоубийства случались там часто, иногда по нескольку раз за ночь. Поддатые посетители вываливались на улицу посмотреть на мертвых – и сразу же возвращались обратно, становясь потной танцующей толпой в серебристых клубах грэя.

Здесь же, на Западе, любое происшествие возле респектабельного заведения мгновенно оказывалось в новостях. За пару минут до того, как гоночный гироскутер ударился о металлический борт и выскочил с верхнего уровня эстакады, камеры на выходе из «КК» распознали лица Гатто и Нийсу, которые зачем-то остановились посреди стоянки аэротакси. Водитель гироскутера, безработный белый по имени Седрик Трогейм, погиб на месте.

Судя по концентрации грэя в крови, перед тем как сесть за руль, Седрик Трогейм употребил не меньше восьмисот миллиграммов. Даже в трудные времена, когда Дрейк почти не выпускал из рук ингалятора, такого количества хватило бы ему на двое-трое беззаботных суток. Выкурить столько за один раз было физически невозможно. Вдохнуть – тоже, если только Седрика Трогейма не подключили на пару часов к аппарату искусственного дыхания с концентрированными парами грэя, подававшимися в легкие под давлением. Судя по точности исполнения и небрежному изяществу всей операции, у тех, кто решил избавиться от Гатто, такой аппарат вполне мог быть.

Аэромобили в мегалополисах управлялись электронным автопилотом: все модели с опцией ручного управления сняли с производства лет тридцать назад. Гироскутеры были последним оплотом гонщиков и контрол-фриков.

На ручное управление списывалась бо́льшая часть аварий, но Дрейк слишком долго проработал в Департаменте, чтобы не разбираться в ДТП. Просто так вылететь с эстакады было практически невозможно: в борта каждого уровня встроены датчики и предохранители, гасящие скорость транспортного средства, едва оно приближается к ограждению. Развить скорость, чтобы перескочить через борт и оказаться в свободном полете, можно только отключив несколько датчиков в совершенно определенном месте – с внешней стороны, за три-четыре метра до крутого поворота.

Дрейк поднял голову. Сквозь мутное стекло галереи был виден широкий изгиб верхнего уровня, нависающий над самым краем опустевшей стоянки и уходящий дальше, в просвет между двумя небоскребами.

Чтобы найти и отключить нужные датчики, требовалось серьезное инженерное образование и знание эстакады. По удивительному совпадению, Седрик Трогейм был механиком и несколько лет проработал в ремонтно-инженерной компании, которая обслуживала участок эстакады между Рио-Гранде и Шоу-центром «Калипсо», – пока не загремел в рехаб, откуда вышел уже безработным. Вся его биография, многократно растиражированная информационно-развлекательными порталами, говорила о том, что Седрик Трогейм, по крайней мере, умер счастливым, – чего нельзя было сказать о Гатто Зильбере.

Охрану и видеотехников из «КК» уже опросили, но они всё еще были на месте – на случай, если позже с ними захотят поговорить представители Транспортной службы. Высунувшись из-за галереи, Дрейк увидел, как к оцеплению на стоянке подошли несколько человек в серых спецовках с логотипом «Тран-С». Раскуроченный гироскутер валялся в центре кровавого пятна размером с полтора аэромобиля, так что даже видавшие виды транспортники не торопились к нему подходить, о чем-то переговариваясь с полицейскими.

Это был тот самый промежуток между двумя следственными группами, ради которого Дрейк остался здесь до утра.

Потушив недокуренную электронную сигарету, он быстрым шагом направился к служебному входу бара.

– Доброе утро, – сказал он, сунув идентификатор под нос хмурому, невыспавшемуся охраннику и тут же спрятав обратно. – Департамент защиты сознания. Где можно поговорить?

На всех полицейских идентификаторах стоял чип, который можно было просканировать коммуникатором – и обнаружить, что идентификатор на имя Дрейка Холуэлла был аннулирован после увольнения. Но Дрейк давно выяснил, что после слов «Департамент защиты сознания» никто не спешил доставать свой коммуникатор; тем более ранним утром, в двух шагах от полицейского оцепления.

Неуверенно оглянувшись, охранник сделал полшага назад, и Дрейк решительно прошел мимо. Спохватившись, тот побежал следом, но узкий коридор не давал возможности ненавязчиво обогнать Дрейка, чтобы преградить путь.

– Вы были старшим в ночную смену? – Дрейк свернул за угол, не сбавляя шага: комната видеонаблюдения должна была быть где-то рядом.

– Нет, – с видимым облегчением пробормотал охранник. – Вам нужен Донни. Я был в основном зале.

– К убитым кто-нибудь подходил?

– К убитым? – охранник остановился. – Я думал… они…

– Скончались от естественных причин? – подхватил Дрейк, направляясь к двери в самом конце коридора. – Так бывает, но не когда тебе на голову падает гоночный гироскутер в полтонны весом.

Толкнув дверь плечом, он обнаружил, что она заперта. Охранник подошел и встал к Дрейку вплотную, перегородив коридор.

– Что здесь? Видеонаблюдение?

Охранник кивнул.

– Открывайте.

– Лучше, наверное, позвать Донни, – нерешительно сказал охранник, обдав Дрейка кислым запахом пота и плохого растворимого кофе.

– У меня мало времени.

Охранник несколько раз моргнул, и его сонные глаза вдруг сделались очень внимательными.

– Вы не сказали, как вас зовут, – пробормотал он, сунув большие пальцы под ремень и расставив локти.

– Нет, – спокойно произнес Дрейк. – Не сказал.

– Я все-таки позову Донни, – охранник осторожно попятился, словно не желая выпускать его из виду.

– Я подожду здесь, – Дрейк пожал плечами и отвернулся.

Как только шаги охранника стихли за поворотом, он вытащил из кармана универсальную карту-ключ и приложил к электронному замку. На подбор кода ушло целых двадцать секунд. Конечно, карты-ключи, которые выдавались оперативным сотрудникам Департамента, были гораздо быстрее, чем купленные без лишних вопросов на улице, но и отследить их было значительно проще.

Электронный замок тихо щелкнул, и Дрейк оказался в тесном помещении без окон. Три стены из четырех занимали ряды светящихся мониторов. Большинство из них показывали неподвижные безлюдные интерьеры: гостевые диваны в основном зале, банкетные комнаты, проход к туалетам, гардероб. За отмытой до блеска барной стойкой, опустив голову на руки, спал бармен. Интересно, мельком подумал Дрейк, хватит ли у кого-нибудь терпения и мозгов, чтобы отсмотреть видео с камеры над баром за последний месяц и обнаружить там Дерека Лоэнгрина, хлопающего по плечу еще живого Гатто Зильбера…

На улицу из служебного выхода, переваливаясь с ноги на ногу, как большая коротколапая птица, выкатился охранник. Дрейк перевел взгляд на монитор, где несколько транспортников разговаривали с высоким плечистым парнем. Судя по тому, что охранник остановился неподалеку, это и был Донни. Оживленно жестикулируя, он как раз показывал транспортникам траекторию падения гироскутера.

Приложив карту-ключ к задней панели монитора, Дрейк прикоснулся к экрану, вызывая меню управления. Подбор пароля занял четыре секунды; в респектабельных заведениях Западного побережья не слишком дорожили доступом к архивам с камер наблюдения, справедливо полагая, что ни гости, ни персонал не станут заниматься ничем криминальным там, где они установлены.

Отмотав запись на шесть с половиной часов назад, Дрейк увидел, как Гатто выходит из «КК» и направляется на стоянку, уткнувшись в светящийся коммуникатор. Нийсу семенил следом, то и дело касаясь его плеча, но Гатто лишь недовольно подергивал головой, отмахиваясь от него, как от назойливого насекомого.

Дорогое аэротакси с тонированными стеклами уже минут десять ждало их в дальнем углу стоянки. Гатто замешкался, ища его глазами, Нийсу удалось наконец взять его за руку, и они решительно зашагали к припаркованному аэромобилю. Если бы Гатто успел до него добраться, он был бы жив.

Официальным временем происшествия, озвученным в новостях, было 0:58. Дрейк посмотрел на таймкод: у Гатто было еще целых полторы минуты, чтобы пройти оставшиеся двадцать метров, сесть в аэротакси и уехать.

В этот момент коммуникатор в руке Гатто засветился. Взглянув на экран, Гатто дернулся, как от удара током, и прижал коммуникатор к уху…

Следующие полторы минуты Дрейк просмотрел на ускоренной перемотке, уже понимая, что будет дальше. Гатто топтался там, где его застал неизвестный звонок, глядя себе под ноги и что-то яростно кому-то доказывая. Нийсу со скучающим видом стоял рядом; его ухоженная ладошка была всё еще зажата в руке приятеля. Это и стоило Нийсу жизни: антигравитационный элемент гироскутера сжег сразу оба вскинутых к небу лица.

Дрейк вышел из комнаты, аккуратно заперев за собой дверь. В его планы не входило встречаться с Донни: судя по картинке на мониторе, разговор на стоянке подходил к концу. Не обнаружив его под дверью, Донни с охранником, конечно же, поднимут видеоархив, но к этому моменту Дрейк будет уже далеко.

От ближайшего аварийного кармана на верхнем уровне до поворота, откуда вылетел гироскутер, можно было добраться как раз за полторы минуты – если сразу же разогнаться до максимальной скорости. Седрик Трогейм не мог знать, в какой момент Гатто окажется на стоянке. Скорее всего, он просто висел в кармане на нейтралке, ожидая сигнала. А те, кто подали ему этот сигнал, были уверены, что через полторы минуты Гатто всё еще будет торчать посреди парковки, прижимая к уху коммуникатор. Значит, они ориентировались на точное время звонка.

Точность расчетов и уровень технической компетентности, чтобы убрать Гатто, выдав всё за дурацкий несчастный случай, говорили о том, что само его существование было очень серьезной проблемой. Настолько серьезной, что те, кто работал над ее решением, принесли в жертву общему правдоподобию с десяток аэротакси и ничего не подозревающего любителя халявных коктейлей.

«Своей жизнью он обязан моему молчанию», – вспомнил Дрейк, садясь в подошедший пневмопоезд на юго-запад. Ванхортон сдал ему Гатто больше месяца назад, но убили его только сейчас. Что-то изменилось за это время – и так основательно, что Гатто оказался больше не нужен и даже опасен.

К таким серьезным последствиям могло привести только одно: Мия попыталась получить от Гатто реальные цифры по пересчетам. В сводках за последние сутки не было ни одной скоропостижно скончавшейся беременной белой женщины: информационно-развлекательные порталы, жадные до «настоящих человеческих историй», вряд ли пропустили бы такое. Те, кто избавился от Гатто, прекрасно это понимали. Они оставили Мию в живых – чтобы выяснить, для кого она доставала эти цифры.

Если бы они были связаны с Департаментом, то давно бы уже знали ответ, напомнил себе Дрейк. Это была хорошая новость: по крайней мере, на этот счет можно было расслабиться.

Взглянув на электронное табло над выходом из вагона, он понял, что уже больше суток не спал. Даже если Мия решит не пропускать вечернюю встречу с Айрой, вряд ли тот приедет в «КК» после всего случившегося. У Дрейка оставался еще целый день.

Он вышел на станции и пересел в пневмопоезд до ближайшего транспортного хаба на юго-западе: там находился капсульный отель, где можно было поспать пару часов и еще раз взвесить всё на свежую голову.

Дерек Лоэнгрин не имел определенного места жительства. Последние пару лет он переезжал из одного комьюнити-комплекса в другой, нигде не задерживаясь дольше месяца. По документам ему до сих пор принадлежала студия в какой-то дыре на окраине одного из мегалополисов Восточного побережья, но Дрейк там ни разу даже не побывал.

Кредов у Дерека Лоэнгрина было достаточно, чтобы владельцы комьюнити-комплексов и дешевых отелей без лишних вопросов прощали ему некоторую забывчивость при регистрации. Дрейк позаботился об этом заранее, перенаправляя часть заработанных на Востоке кредов на несколько серых счетов, открытых на условиях анонимности. При разумной экономии на эти деньги можно было жить месяцев пять. За это время Дрейк надеялся получить доказательства для Касси и вернуться в Департамент.

Капсула, которую система выдала Дереку Лоэнгрину, находилась в секторе 45G на –12 этаже гостиничного комплекса, снаружи напоминавшего гигантские соты. Забрав из автоматического приемника электронную карту с номером 8-12/45G-1833, Дрейк подошел к лифтам и приложил ее к углублению под большой белой восьмеркой. За стеной послышался гул, и перед Дрейком разъехались двери лифта, за которыми обнаружилась капсула. Почти всю ее занимала белоснежная застеленная постель.

Забравшись внутрь, Дрейк прикоснулся к черной стеклянной стене, вызывая меню управления. Он выбрал себе интерьер («застекленная веранда»), тип освещения («звездная ночь в пустыне») и температуру воздуха, и нажал «ОК».

Двери капсулы бесшумно сомкнулись. На слегка поцарапанной у изголовья стеклянной стене проступили очертания высоких оконных рам, за которыми угадывалось усыпанное звездами темное небо. Капсула, завибрировав, сдвинулась с места и поплыла вбок и вниз. Дрейк стянул с себя одежду и завернулся в одеяло; к тому моменту, как капсула остановилась в ячейке 1833 на –12 этаже, он уже крепко спал.

Ровно через три часа он открыл глаза, по привычке прислушиваясь к тишине. Капсула стояла на месте. Над головой Дрейка мягко светилось электронное табло с обратным отсчетом времени до чекаута. Когда крайняя левая единица сменилась нулем, он глубоко вздохнул и принял окончательное решение.

Мия была жива. Это значит, что за ней, скорее всего, следили. Выводить ее из-под наблюдения было долго и хлопотно: если цифры, полученные от Гатто, все-таки были при ней, каждый лишний час и тем более день уменьшал вероятность того, что они попадут к Дрейку, а не к кому-нибудь из «Кэл-Корпа».

В Академии их учили замечать слежку и уходить от нее. Позже, попав к Ванхортону, Дрейк с удивлением выяснил, что второе было «сущим идиотизмом». «Если за тобой следят, и ты это знаешь, тебе же лучше, – говорил Ванхортон, наставляя молодого сотрудника перед первым внедрением. – Во-первых, это значит, что ты идешь в правильном направлении. Во-вторых, они как на ладони, – если, конечно, у тебя в голове мозги, а не просто дырки для глаз».

У Дрейка мозги определенно имелись. Слежка давно перестала быть для него чем-то пугающим. Как любая новая информация, она рождала гипотезы и открывала неожиданные возможности. В том, что на Дрейка хотели взглянуть, не было ничего необычного; гораздо интереснее была личность того, кто хотел, и его или ее дальнейшие планы.

Вряд ли эти планы включали Мию – хотя с ней, скорее всего, пока ничего не случится. Уж слишком маленьким винтиком была она в огромной машине по монетизации чужого бессмертия. Дрейк мельком подумал о ее ребенке: интересно, знает ли он, что внутри у нее гораздо безопаснее, чем снаружи? Как только Мия родит, ребенок станет еще одной фишкой в большой игре, и его запросто могут выкинуть из пневмопоезда – только для того, чтобы мать приняла нужное кому-то решение.

Капсула дрогнула и медленно поплыла наверх. Дрейк быстро оделся, привычно проверив карманы. У него оставалось достаточно времени, чтобы заехать за пистолетом в камеру хранения юго-восточного хаба и сесть на пневмопоезд, который ровно в девять должен отходить от станции у подножия Амальгамы.

По вагонам он прошелся заранее, еще до того, как пневмопоезд повернул на северо-запад и начал заполняться людьми. Это были обычные пятничные пассажиры – припозднившиеся банковские и страховые клерки, ползущие по домам, и клубная молодежь в облаках суперстойких духов, спешащая навстречу ночным приключениям. Слежки не было; в этой жиденькой и не слишком разношерстной толпе ее было бы сразу видно.

Мия уже стояла на перроне. Дрейк заметил ее из тамбура: придерживая слегка округлившийся живот, словно это была игрушка, которую могли отобрать, она вошла в соседний вагон вместе с группой молчаливых сотрудников «Кэл-Корпа». Подождав пару станций и увидев, что бо́льшая часть сотрудников благополучно покинула пневмопоезд, Дрейк сунул руку в карман и медленно пошел по вагонам, нащупывая рукоятку лазерного пистолета.

Слежки всё еще не было, и это его беспокоило. Если за Мией никто не следил, значит, они уверены, что она встретится именно с ним и передаст ему цифры. Более того – они хотели, чтобы он всё получил. В этом не было никакого смысла – если только сами цифры не были ловушкой, причем такой, что Дрейк пока не мог ее просчитать.

Войдя в очередной вагон, он нашел глазами три ярко-зеленые пряди, торчащие над подголовником, и сел спиной к ним, всем телом ощущая чужой страх, расползавшийся во все стороны, как холодный влажный туман.

– Они у тебя? – глухо спросил Дрейк, глядя в окно, и соседняя часть стекла сразу же запотела от панического дыхания. – Не бойся. Кроме нас тут никого нет.

– Откуда вы знаете? – донеслось до него сквозь подголовник.

Дрейк не ответил, но почувствовал, что тело по ту сторону спинки кресла немного расслабилось.

– Гатто, – прошептала Мия. – Его что… убили?

– Он попал под гоночный гироскутер.

Дрейк постарался, чтобы это прозвучало как можно более убедительно. Нельзя допустить, чтобы в приступе паники она сделала какую-нибудь глупость – например, уволилась из «Кэл-Корпа», разрушив всё, что он так долго выстраивал.

– Служба безопасности проверяет его контакты, – Мия судорожно вздохнула, и ее кресло осторожно скрипнуло. – На него повесили все нестыковки по пересчетам. В архивах видно, что он… манипулировал учетными записями сотрудников, чтобы фальсифицировать доступ к статистике…

– Это очень серьезно, – медленно, с расстановкой произнес Дрейк. – Хорошо, что ты понятия не имела, чем он занимался на самом деле.

Мия молчала. Ощутив странное тепло на уровне затылка, Дрейк с удивлением понял, что она, скорее всего, улыбается.

– Это ведь никогда не закончится, да? – спросила Мия. – Они же не могут так просто остановиться.

Дрейк кивнул самому себе.

– Если прикрыть эту схему, на ее месте возникнет другая, – сказал он, стараясь не отрывать затылок от теплого пятна в глубине подголовника. – Но сейчас меня интересует эта.

– Ближайший пересчет должен будет заверить Айра, – в голосе Мии послышалось легкое злорадство. – Без Гатто у меня уже нет доступа.

Значит, Айра был на очереди. Судя по всему, цепочка уходила так высоко наверх, что все, кто занимался конкретными операционными задачами, были в ней расходным материалом вне зависимости от своего статуса в «Кэл-Корпе». Айра, пожалуй, был винтиком покрупней, чем Мия; теперь, когда наверху понимали, что кто-то взялся за нижнюю часть цепочки и аккуратно дергает ее в разные стороны, Дрейк не дал бы за его жизнь и креда. Если его и используют, то для одноразовой задачи – вроде заверения последнего пересчета, после которого схему полностью пересмотрят.

– У меня мало времени, – Дрейк напомнил это скорее себе, чем Мие. – Гатто успел тебе всё передать?

Мия не ответила, но Дрейк почувствовал, что она кивнула.

– Опусти руку в щель между сиденьем и стенкой вагона, – сказал он, доставая полупустую пачку с электронными сигаретами. – И разожми пальцы.

Пневмопоезд резко сбросил скорость, подъезжая к повороту на станцию. Вагон тряхнуло, и пачка «выскользнула» из рук Дрейка. Он громко выматерился и согнулся пополам, собирая укатившиеся под кресло сигареты.

Маленький прозрачный кубик лежал под сиденьем, возле самой стены. Зажав его между пальцами, Дрейк поднял с пола последнюю сигарету, тщательно сдул с нее пыль и сунул в пачку вместе с чипом.

Огни станции блеснули в окно, заставив его зажмуриться. Можно было уходить, но Дрейк почему-то остался сидеть, слушая, как вагон подрагивает под чужими неравномерными шагами.

– Зачем вам это? – прошептала Мия, когда освещенный перрон остался далеко позади. – Вы ведь не работаете в Департаменте.

– Откуда ты знаешь? – Дрейк покатал во рту слова, прежде чем выпустить их наружу.

– Вы не сможете использовать эти цифры в суде, – донеслось до него сквозь гудение пневмопоезда. – Они были получены незаконно.

– Да, – согласился Дрейк. – Но они были получены. Кто-то видел, как их передали тебе?

Мия молчала. Дрейк вжался поглубже в кресло и почувствовал, что она дрожит.

– Да… нет… не знаю, – сказала она наконец. – Может быть, парень в лифте, когда я возвращалась из серверной.

– Ясно, – сказал Дрейк.

Теперь ему действительно всё стало ясно: и как они узнали, и почему убили Гатто, а не ее. Она была нужна для того, чтобы передать Дрейку цифры, – и ни для чего больше.

– Через одну станцию, – пробормотал он, с удивлением слушая собственный голос, – иди в туалет в последнем вагоне. Там сломан диспенсер для сжатого воздуха. Внутри для тебя кое-что есть.

– Что? – с беспокойством спросила она, но Дрейк уже поднялся с места, чтобы не дать себе времени передумать.

– Запомни, – сказал он, проходя мимо нее в конец вагона, – никто не защитит твою семью от этого дерьма, кроме тебя самой.

Диспенсер для сжатого воздуха можно было сломать, сунув в отверстие сигарету с активированным нагревательным элементом; это заняло всего пару секунд. Нажав на переднюю панель, он приоткрыл ее и просунул в образовавшуюся щель свой лазерный пистолет.

Всё еще запрещая себе думать, что и зачем он делает, Дрейк вставил панель на место и вышел из туалета в тамбур. Ему самому уже некого было защищать.

Глава 20. Эштон

– Шевели кишками! Ну? Давай!

Эштон изо всей силы напряг подбрюшье – и из-под задранного к небу дрожащего хвоста с чавканьем вывалился облепленный зеленой слизью камень.

Сорок первый почесал надбровье кончиком хвостовой пики и зевнул, показав длинные желтоватые зубы.

– Еще раз, – сказал он, трогая языком чешуйки на левой лапе. У самой перепонки несколько рядов срослись неправильно и царапали когтистый палец.

– Может, найдем хотя бы другой камень? – задыхаясь, спросил Эштон. При одном взгляде на этот, облепленный песком и лежащий в лужице зеленоватых испражнений, горло у него спазматически сокращалось.

– Хочешь позвать надсмотрщиков? – поинтересовался Сорок первый, аккуратно прикусывая вздыбленные чешуйки. – Пусть они тоже поищут. Или, может, сразу мастера Сейтсе?

– Я не могу взять это в рот, – упрямо произнес Эштон.

– Просто не думай об этом, – Сорок первый фыркнул. – Твоя тушка может сожрать что угодно, если ей не мешать.

При регулярной кормежке драки испражнялись раз в десять-двенадцать дней, когда переваренные остатки пищи окончательно распадались в кишечнике, превращаясь в густую зеленоватую слизь. Часть слизи оставалась в организме, становясь целебной слюной, заживляющей раны, остальное выходило через узкую щель под хвостом. Никаких особых ощущений при этом Эштон не испытывал. Но процесс избавления от капсулы с перетертой смолой хондра занял всё утро и больше всего напоминал роды, только без перинатального модуля. Когда капсула наконец выскочила вместе с обильной зеленоватой струей, облившей стену продовольственного склада, Эштон почти ожидал услышать младенческий крик.

Халид аккуратно обтер капсулу, завернул в тряпку, сплетенную из мягких выцветших перьев, и уложил в кожаный чехол, висевший на поясе. Потом бросил дракам по красному пупырчатому фрукту и исчез в переходах между складами.

– Почему нельзя просто дождаться, пока она сама выйдет? – спросил Эштон, пока Сорок первый, причмокивая, доставал из-под толстой фруктовой кожуры дрожащую, в белых прожилках мякоть.

– Знаешь, что оболочка капсулы сделает с твоими кишками, если пробудет там дольше трех-четырех дней? – ухмыльнулся тот, вылизывая кожуру длинным раздвоенным языком. – Скажи спасибо, что в этот раз всё поместилось в один контейнер.

– Их может быть больше?!

– Всякое может быть, – спокойно сказал Сорок первый. – Но ты привыкнешь.

Камень для тренировки принес Халид. Он был неровным, угловатым и напоминал кусок разбитого строительного блока. Глотать его было больно; несколько раз Эштон подавился, да так, что Сорок первому пришлось силой разжимать ему челюсти и доставать застрявший меж дыхательными трубками обломок когтями.

Если бы дело происходило на Земле, вяло подумал Эштон, смачивая свой тренировочный снаряд зеленой слюной поверх налипших песчинок, Сорок первый, вероятно, был бы неплохим врачом. Может, он им и был – во всяком случае, Эштон не знал никого в Ангаре, кто лучше Сорок первого разбирался в строении и физиологии драков и других тушек, даже бригенских.

Сорок первый знал, что́ вызывает эйфорию и боль, и как единственным легким движением одно можно заменить другим. Он подмечал индивидуальные особенности каждой тушки и мог сразу сказать, кто из новеньких станет хорошим боевым драком, а кого запишут в рабочую силу. От него Эштон узнал о потайных местах собственной тушки, куда можно было спрятать и пронести в Ангар самые разные предметы – от запрещенных деликатесов до оружия. При этом сам Сорок первый никаким оружием не пользовался и вообще относился к нему с легким презрением, считая, что чувство неуязвимости, которое оно дает, притупляет сознание.

– Используй мозги, – твердил он, в очередной раз «убивая» Эштона на малой арене. – Их у тебя никто не отнимет до самой смерти.

После возвращения с Арены искалеченного Семьдесят шестого посадили на цепь в некотором отдалении от привратников, и те с тревогой следили, как сочившийся пурпуром обрубок хвоста драка медленно, но верно заживает, покрываясь уродливой чешуей. Семьдесят шестой был частью ставки Ангара, которая победила, – поэтому мастер Сейтсе не пустил его на корм остальным дракам и готовил теперь в привратники. Но створок у ворот было всего две – и это означало, что одного из нынешних привратников, вероятно, утилизируют.

Во время отлучек мастера Сейтсе Халид, то ли жалевший калек, то ли по какой другой причине, приносил им кое-какие объедки и садился рядом, время от времени рассеянно почесывая их искалеченные морды. Сто шестьдесят пятая тихо мурлыкала, прикрыв глаза. Двести восьмой устало фыркал себе под ноги, поднимая облака пыли. Сам Халид сидел неподвижно, поджав мохнатые ноги и обернув вокруг себя хвост так, что черная кисточка с вплетенными лезвиями лежала у него на коленях. По морде прима разливалось выражение внимательного спокойствия; если бы он был человеком, можно было бы подумать, что Халид медитирует.

Иногда он вздыхал и что-то тихо бормотал себе под нос. Чаще всего это были отдельные слова, никак между собой не связанные. Как-то раз, возвращаясь с малой арены, Эштон услышал, как он несколько раз повторил почти про себя: «Иффи-фэй», – и потом выдохнул: «Совсем уже скоро». Всё это звучало как заклинание из древней книги, смысл которого был утерян за много веков до того, как книга была написана.

В другой раз, замешкавшись у ворот, где несколько калек с Периферии выгружали из пыльных гиросфер клетки с суматошно клекотавшими глоками, Эштон случайно услышал, как Халид, принимая товар у тощего жилистого бригена с хвостом и гребнями драка по всему телу, негромко сказал:

– Хвала Старейшему, – и сунул ему в руку голубоватый прозрачный шарик, внутри которого блеснул клубок перепутанных серебристых нитей.

Бриген не глядя убрал шарик в чехол на поясе и, отвернувшись к клеткам, буркнул:

– Старейший с нами, – но так тихо, что никто, кроме Халида и Эштона, его не услышал.

Эштон не знал, почему этот странный обмен приветствиями между Халидом и тощим бригеном привлек его внимание, но на всякий случай, улучив момент, рассказал о нем Сорок первому. Тот, к удивлению, отнесся к новости очень внимательно.

– Не знал, что Халид из ренегатов, – задумчиво произнес Сорок первый, похлопывая по земле хвостовой пикой, как кошка, следящая за птицей по ту сторону оконного стекла. – Это многое меняет.

– Что именно меняет? – Эштон терпеть не мог, когда Сорок первый принимался говорить сам с собой: в такие моменты он чувствовал себя пятилетним ребенком. – И кто такие ренегаты?

– Секта, – неохотно сказал Сорок первый. – На самом краю Периферии. Помимо прочего, ее последователи отрицают Первых и считают, что до них был некий «старейший», из-за которого тут всё и вышло.

– Что вышло? – спросил Эштон, чувствуя себя идиотом.

– Всё, – Сорок первый обвел взглядом притихший вечерний барак, забитый разноцветными рептилиями. – Номера. Перенос. Бессмертие.

У Эштона подогнулись ноги, и он сел на собственный хвост, оцарапавшись о правую шпору.

– Ты знаешь, как это всё… получилось? – с недоверчивым изумлением спросил он.

– Разумеется, – Сорок первый мельком взглянул на него и отвернулся, снова погрузившись в раздумья.

– Но это же один из главных вопросов науки о Гарториксе, – Эштон вытянул шею, чтобы Сорок первому пришлось на него посмотреть. – Человечество уже больше века пытается на него ответить.

– Значит, всё зависит от того, с какой стороны смотреть, – рассеянно сказал Сорок первый. – Отсюда, например, всё очевидно.

– Что очевидно? – с бессильной злостью прошипел Эштон, заставив ближайшего драка вскинуться и растопырить гребни.

Сорок первый вздохнул, поняв, что поразмыслить в тишине и спокойствии ему не удастся.

– Помнишь Зал Ожидания? – нехотя спросил он, словно объясняя задачку из учебника милому, но туповатому школьнику. – Пещеру с колоннами?

Эштон открыл было рот, чтобы возмутиться, но Сорок первый спокойно продолжил:

– Там в самой середке – Источник. В нем время от времени появляются тушки – но только в них нет сознания. Нет до тех пор, пока кто-нибудь не перенесется. Видимо, получение номера на Земле связано с появлением в Источнике новой тушки. – Драк ухмыльнулся, и его ярко-зеленые глаза зажглись в темноте. – Вроде как в страховой компании. Электронное табло «оператор освободился».

Эштон помолчал, переваривая информацию. Он вспомнил тоннель, освещенный синими переливчатыми сполохами, и старичка, который что-то размазывал по полу, медленно растворяясь в голубоватом свечении. Вспомнил кроваво-красное марево, захлестнувшее его, Эштона, с головой, и человеческий страх в янтарных глазах бригенов, охранявших Источник. Всё это не было даже близко похоже на табло про свободного оператора.

– При чем здесь Первые? – наконец спросил он. – Я думал, это просто какое-то местное суеверие.

– Всё «местное» сюда принесли с Земли, – фыркнул Сорок первый. – В том числе и Первых. Считается, что это была команда одной из автономных экспедиций, которые когда-то пропали в дальнем космосе. Был такой проект «Ипсилон»; что-то там про сверхдолгие перелеты и поиск планет, пригодных для колонизации… Его свернули, когда с очередным кораблем окончательно пропала связь. В Городе верят, что кто-то из этих чудиков добрался сюда и смог установить связь с Источником. Открыть его для людей. Хотя, – Сорок первый зевнул, показав длинный раздвоенный язык, уютно лежащий между зубами, – сейчас это уже не важно. Разве что в качестве прикладной теологии.

– А что с ними было дальше?

– Может, умерли, – равнодушно сказал Сорок первый, всё больше напоминая родителя, чей гиперактивный ребенок требует еще одну сказку, вместо того чтобы наконец уснуть. – А может, до сих пор шарятся среди тушек. Триаду считают старейшими сознаниями на Гарториксе. Если среди них есть неудачники, которые когда-то посадили корабль на эту богом забытую планету и не смогли потом взлететь, – что ж, им можно только посочувствовать. Думаю, их давно уже тошнит и от себя, и от всех нас.

– Откуда ты всё это знаешь? – не выдержал Эштон.

Он смутно помнил какие-то космические программы, открывавшиеся и закрывавшиеся в прошлом веке; насколько он знал, ни одной из них так и не удалось обнаружить планету, хоть отдаленно напоминавшую Гарторикс.

– Здесь это знают все, – Сорок первый совершенно по-человечески пожал плечами. – Просто нет способа сообщить об этом на Землю.

– А мыслеобразы? Мы же как-то их отправляем.

– Мы – нет, – усмехнулся Сорок первый. – Их отправляет Банк Памяти – автоматически. Просто делает моментальный снимок сознания тушки, которая туда приходит, и отправляет сигнал в космос. Но чтобы войти, ты должен быть свободным жителем Города. И потом, – он потянулся и положил голову на передние лапы, – ты что, не видел эти мыслеобразы? Они же как сны: хрен там что разберешь.

Эштон вспомнил тренинг в Центре Сновидений. Виртуальная среда с измененной проприоцепцией и 3D-моделями разных инопланетных тел не давала ни малейшего представления о том, что́ происходило на Гарториксе. Всё, что он, Эштон, говорил о Переносе и контролируемом бессмертии своим пациентам, коллегам и даже себе, – всё это не имело никакого смысла. Он просто обманывал всех, кто приходил к нему в надежде услышать, что жизнь, которую они прямо сейчас покупают у него в кабинете по восемьсот или девятьсот кредов за час, можно сохранить навсегда, как любимую голограмму, всего лишь подобрав для нее подходящую рамку.

– Я не знал, – прошептал Эштон, вздрогнув от звука собственного голоса. – Не знал, что попаду… сюда.

– Незнание – проклятие Господне, – усмехнулся Сорок первый.

По тону его Эштон догадался, что это какая-то цитата, но сейчас ему было решительно всё равно, откуда эти слова и что они означают.

Сорок первый поднял голову и посмотрел в отверстие на крыше барака: звёзды уже начинали бледнеть, и небо из черного понемногу становилось багровым.

– Расслабься, – помолчав, сказал он. – Никто ничего не знает. Перенесенное сознание попадает в тушку, которая всплыла в Источнике. А всё остальное – карантин, сортировки, Ангары, баллы, бои за койны – всё это придумали люди, потому что ничего другого они попросту не умеют.

После возвращения с Арены они почти всё время проводили вместе. Сорок первый торопился, обучая Эштона хитрым боевым приемам, натаскивая его на все доступные им виды оружия, и беспрестанно рассказывал об устройстве Ангара D13 и Города за его пределами. Ставка против чемпиона могла появиться в любой момент. К этому времени Эштон должен был стать полноценной заменой Сорок первого.

О Городе Сорок первый знал не так много, как о надсмотрщиках и продовольственных складах, но всё равно больше любого драка в Ангаре. Город находился под огромным силовым куполом, от которого работали гиросферы, электрокнуты, сканеры и всё, что требовало энергии. Купол называли Горизонтом; ближе к Периферии он существенно ослабевал, так что бо́льшая часть приборов и мощные гиросферы там попросту отключались.

– Чипы в тушках требуют меньше энергии, но тоже зависят от Горизонта, – предупредил Эштона Сорок первый. – Пока ты внутри, с активированным чипом можно прыгать из тушки в тушку, даже когда в одной из них тебя убивают. Как только ты вышел за Горизонт, у тебя одна тушка – и одна жизнь.

От вопросов о том, кто и как создал Горизонт и почему на Гарториксе нет никакой энергии, кроме как под куполом, Сорок первый с раздражением отмахивался, считая это бессмысленной философией. Пару раз он, впрочем, обмолвился, что Горизонт запитан от Источника – и создали его, конечно, Первые, потому что никому другому Горизонт тут даром не нужен: птицы, звери и даже дикие бригены Гарторикса прекрасно обходились без гиросфер и электрокнутов, пока не появились люди.

Мысль о том, что где-то за Горизонтом живут дикие бригены, поразила Эштона. Он вспомнил «женщину» с огненными раздвоенными сосками и вязкий мед янтарных глаз, заливающий тренировочную арену. На этих существах не было ни чипов, ни преобразователей, но они умели что-то другое, на что тело Эштона отзывалось, минуя сознание.

– Горизонт влияет на диких, – буркнул Сорок первый, когда Эштон попытался обсудить с ним эти воспоминания. – Путает им мозги. Когда их привозят сюда, они всегда как под кайфом. Поэтому их и используют для тренировок. Если бы они были в ясном сознании, ни Двадцать восьмого, ни тем более тебя уже давно не было бы в живых.

– «Тем более»? – удивился и немного обиделся Эштон.

Уже тогда он был больше, чем Двадцать восьмой, а сейчас – еще и быстрее.

– Ты бы слышал, как ты мурлыкал, – ухмыльнулся Сорок первый, зачерпывая хвостовой пикой хорошую кучу песка и швыряя ее Эштону прямо в глаза. – Тебя и ребенок бы завалил.

– Ну и прикончи меня тогда, – Эштон сморгнул, пытаясь избавиться от попавших в глаза песчинок. – Раз твоя тушка настолько лучше.

В следующее мгновение – он даже не понял, как это произошло, – Сорок первый сбил его с ног и оказался сверху. В горло чуть ниже преобразователя уперлись мощные перепончатые лапы. Если когти выдвинутся на всю длину, успел подумать Эштон, то пробьют сразу обе дыхательные трубки – и всё закончится.

Халид что-то крикнул и, судя по звуку, спрыгнул с бортика арены в песок, но Сорок первый даже не посмотрел в его сторону. Широкая хищная пасть распахнулась прямо над головой у Эштона, обдав металлическим запахом свежей крови.

– Ты дерешься со мной, а не с моей тушкой, – сказал Сорок первый, и в его ярко-зеленых глазах блеснула холодная ярость. – Что ты обо мне знаешь?

Эштон попытался перевернуться, но Сорок первый держал крепко, не давая даже пошевелиться.

– Ты… отлично дерешься, – с трудом прохрипел Эштон.

– Не я, а моя тушка, – желтоватые зубы Сорок первого щелкнули прямо перед носом Эштона. – Что ты знаешь обо мне?

– Ничего! – Эштон почувствовал, как внутри поднимается знакомая с детства, совершенно человеческая обида. – Я даже не знаю твоего настоящего имени.

– Оно тебе не нужно, – холодно произнес Сорок первый. – На Арене дерутся не имена, а сознания.

– Против драка может быть любое сознание!

Обида и злость захлестнули Эштона целиком, и он впервые пожалел, что его тело не может плакать.

– Именно, – перепончатые лапы нажали на горло чуть сильнее, и Эштон подавился собственным голосом. – У каждого из сознаний есть свои привычки, еще с Земли. Они не имеют отношения к тому, что́ могут или не могут их тушки. На Земле у меня не было хвоста и гребней; смотри мимо них. Что ты видишь? Ну?

Сорок первый навалился на него всем своим весом. Эштон захрипел, втягивая в себя воздух пополам с песком. Мир сжался до размеров прозрачного ярко-зеленого глаза, перечеркнутого трещиной зрачка.

– Ты всегда смотришь левым глазом, – вместе с остатками воздуха выдавил Эштон. – Хотя видишь обоими одинаково.

– Молодец, – Сорок первый слегка разжал лапы, позволив сделать Эштону судорожный хриплый вдох. – Это значит, что я по привычке всегда наклоняю голову вправо, сокращая себе левое поле обзора. Особенно в опасные моменты.

Ну и что, пронеслось в голове у Эштона. Как это поможет мне выжить? В следующее мгновение его собственный хвост изогнулся и, сложившись почти пополам, чиркнул гребнями по левой ноге Сорок первого. От неожиданности тот вздрогнул и перенес вес на правую сторону. Этого оказалось достаточно, чтобы тело Эштона вывернулось из-под тяжелой туши и вскочило на ноги, приняв боевую стойку.

– На сегодня, пожалуй, хватит, – пробормотал Халид, нервно оглядываясь и убирая парализатор, который он, оказывается, держал наготове. – Пока кто-нибудь не позвал сюда мастера Сейтсе.

Сорок первый повернулся и легко потрусил к противоположному краю арены.

Эштон нагнал его уже у самого бортика.

– Эта фишка с глазами, – сказал он, чувствуя, что сердце всё еще колотится в горле. – Она у тебя с Земли?

– Да, – кивнул Сорок первый. – Как и твое ощущение, что ты на голову выше любого, кто с тобой разговаривает.

– Детская амблиопия? – спросил Эштон, игнорируя последнее замечание. – Сыну ставили этот диагноз в два года. Потом… всё удалось исправить.

– Значит, он вырос с какой-то другой привычкой, – равнодушно сказал Сорок первый, и Эштону на мгновение почудилось, что там, на Земле, где его больше не будет, Ави уже почти девять, и Мия каждое утро придумывает новый план, чтобы вовремя выдернуть его из кровати и усадить за уроки.

– Но ведь это же тоже не ты, – произнес Эштон, не вполне понимая, к кому он сейчас обращается. – А всего лишь твое тело.

– Точно, – ухмыльнулся Сорок первый. – Жаль, что на Земле это было не так очевидно.

Через несколько дней против чемпиона появилась наконец достойная ставка, и Ангар стал готовиться к выезду. На большой тренировочной арене шли бои между драками разных бараков. Мастер Сейтсе внимательно наблюдал, отбирая лучших и снимая баллы с остальных. Перед выездом он всегда зверствовал больше обычного.

Впрочем, на Сорок первого эти зверства не распространялись. Ставка против чемпиона Ангара была окончательной: противник заранее передавал в Банк Памяти полную сумму в койнах, а Ангар D13 объявлял количество баллов у своего чемпиона и гарантировал, что к моменту выхода на Арену их будет столько же – ни больше, ни меньше. На практике это означало, что за несколько дней до выезда никто, даже мастер Сейтсе, не мог снять с Сорок первого баллы, что бы тот ни вытворял.

В другое время Сорок первый непременно бы этим воспользовался, но сейчас ему было не до шалостей. Он усиленно тренировал Эштона, гоняя его по всей территории. Под вечер Эштон выбивался из сил до такой степени, что, возвращаясь в барак, засыпал моментально, едва только удавалось лечь.

Всё это не укрылось от внимания Восемнадцатого. Его тоже отобрали для выезда: у него было 863 балла, так что при хорошем раскладе он мог стать следующим чемпионом Ангара, заняв место Сорок первого на вершине пищевой цепочки. Эштон со своими свежеполученными навыками и знаниями не просто раздражал его – он был потенциальным соперником, и его следовало нейтрализовать.

Сорок первый, от которого ничто в Ангаре не могло укрыться, сказал об этом Эштону, когда они возвращались от продовольственных складов, дожевывая хрусткие фрукты.

– Расслабься, – фыркнул Эштон, передразнивая своего учителя. – Не станет же он рисковать баллами только ради того, чтобы порвать молодого.

– Вряд ли сейчас с него снимут за это баллы, – заметил Сорок первый. – Мастер Сейтсе уже заявил бойцов. А завтра вечером бараки будут кормить.

– Ну и что?

– Ты же мог его убить, – напомнил ему Сорок первый. – Тогда, во время кормления.

– Но не убил же!

– Но мог. Этого он никогда не забудет.

Тем же вечером, когда усталые драки толпой входили в барак, кто-то толкнул Эштона в спину – и он едва не напоролся грудиной на подставленную будто бы невзначай острую фиолетовую шпору. В самый последний момент, уже падая вперед, ему удалось развернуться, и шпора чиркнула по плечу, мгновенно скрывшись среди разноцветных хвостов и гребней.

– Так не пойдет, – озабоченно сказал Сорок первый, глядя, как Эштон заливает царапину зеленоватой слюной. – Он нам всё испортит.

– С чего ты решил, что это Восемнадцатый? – буркнул Эштон, отнимая язык от ранки. – В толпе всегда кто-то кого-то царапает.

– Как только меня не будет, он тут же тебя сожрет, – пробормотал Сорок первый себе под нос. – И хорошо еще, если при тебе не будет контейнера – иначе вся схема полетит к чертям…

Он замолчал, что-то соображая. Эштон по опыту знал, что расспрашивать его дальше было бесполезно, поэтому просто свернулся на подстилке – и тут же уснул, чувствуя под боком привычное тепло чужого тела.

На следующий день отобранных для чемпионского выезда драков должны были перевести в специальный барак. Мастер Сейтсе распорядился кормить бойцов отдельно, чтобы их не порвали случайно в общей сваре.

Около полудня снаружи раздался гулкий металлический звон: кто-то из надсмотрщиков пару раз хлестнул цепью по дверям барака. Это был сигнал отойти к противоположной стене. Все, кто не успевал, получали электрокнутом по морде, как только двери открывались.

Попятившись, чтобы отойти подальше от створок, за которыми уже гремел железный засов, Эштон вдруг почувствовал, как снизу ему в подбрюшье, проткнув верхний слой чешуи, уперлось что-то острое, и тихий голос прошелестел над самым ухом:

– Два шага вперед, или будешь собирать свои кишки с пола.

Эштон замер. Скосив глаз, он увидел оскаленную пасть Восемнадцатого с вываленным раздвоенным языком, и почувствовал, как шпора всё глубже входит под чешую.

– Пошел, – чуть слышно приказал Восемнадцатый, и Эштон осторожно шагнул вперед.

В тот же миг за спиной у него мелькнула тень, раздался шлепок – и следом звук, который ни с чем нельзя было перепутать: сухой тошнотворный треск вспоротой шкуры.

Почуяв опасность, драки бросились врассыпную. Эштон споткнулся, упал кому-то под ноги, перекатился через себя, снова вскочил – и вдруг понял, что на нем нет ни царапины.

В дверях на пороге возник Ролло и пара надсмотрщиков, которых Эштон толком не рассмотрел. Драки заметались, уворачиваясь от поднятых электрокнутов. Что-то хрустнуло; в толпе зарычали от боли и бессильной ярости – и сквозь оглушительный гвалт и гомон прорезался полный ужаса звонкий голос Двести пятой:

– Чемпион! Чемпиона порвали!

Эштон обернулся. Сорок первый стоял посреди барака, тяжело опираясь на передние лапы. В задней левой, повыше колена, торчал кусок неровно отломанной фиолетовой шпоры. Восемнадцатый жался к стене, безуспешно пытаясь спрятаться за спинами драков, и жалобно повторял:

– Это не я… я не хотел… это не я…

– Что это значит?

Голос мастера Сейтсе был негромким, но в бараке повисла мертвая тишина.

Надсмотрщики расступились, пропуская хозяина внутрь.

Сорок первый изогнулся и, осторожно ухватив обломок шпоры зубами, резким движением выдернул из раны и выплюнул на подстилку. Пурпурные ручейки потекли по ноге, впитываясь в истоптанные разноцветные перья.

Мельком взглянув на обломок шпоры, мастер Сейтсе поднял глаза на застывших драков.

– Тот, кому это принадлежит, сейчас сделает шаг вперед, – спокойно сказал он.

Восемнадцатый не шевельнулся, но драки попятились, и вокруг него образовалось пустое пространство.

– Ролло, – вздохнул мастер Сейтсе. – Веди его на арену.

Всех драков Ангара – даже тех, что жили в рабочих бараках, – выстроили по внешнему кругу большой тренировочной арены. Надсмотрщики-секты установили в центре тяжелую конструкцию из металлических балок, подвели к ней упирающегося Восемнадцатого и пристегнули цепями так, чтобы тот не мог сделать больше короткого полушага.

– Ты очень меня подвел, Восемнадцатый, – произнес мастер Сейтсе, спрыгивая на песок. – Порвал чемпиона. Заставил Ангар платить за смену бойца перед самым выездом. Знаешь, сколько всё это стоит?

Он чуть заметно кивнул, и Ролло щелкнул замком преобразователя, разом превратив всё, что Восемнадцатый начал говорить, в испуганные щелчки и хрипы.

– Конечно, не знаешь, – мягко сказал мастер Сейтсе, доставая электрокнут. – Откуда тебе знать, если ты никогда не имел дела с койнами. Но я помогу тебе это почувствовать.

Сухой треск, раздавшийся в воздухе, тут же сменился шипением паленой чешуи. Восемнадцатый рванулся и завизжал, пряча морду, по которой расплывалась широкая пурпурная полоса.

– Вот-вот, – назидательно произнес мастер Сейтсе, снова поднимая электрокнут. – Это больно. Очень и очень больно.

После первого десятка ударов Восемнадцатый перестал метаться и повис на цепях. Мастер Сейтсе махнул хвостом, и трое надсмотрщиков присоединились к нему, деловито превращая фиолетовую чешую драка в пурпурное месиво. Визг Восемнадцатого сменился хрипом. Несколько раз он терял сознание – тогда мастер Сейтсе давал команду прерваться и ждал, пока драк придет в себя.

Экзекуция длилась до самого заката. Когда красное солнце скрылось за крышами бараков, мастер Сейтсе убрал электрокнут и подозвал Халида.

– Сними с него 300 баллов, – сказал он, кивнув на бесчувственного Восемнадцатого, – и проследи, чтобы не кормили до нашего возвращения.

– Может, убрать его отсюда? – Халид с сомнением посмотрел на цепи, мокрые от пурпурной крови и ошметков паленого мяса.

– Пусть остается, – бросил мастер Сейтсе и отвернулся. – Другим неповадно будет.

Место Восемнадцатого на Арене должен был занять Тридцать шестой из соседнего боевого барака – крупный темно-зеленый драк с землистыми гребнями. При непредвиденной замене бойца перед выездом, когда ставки уже были сделаны, Ангар выплачивал штраф и обязан был выставить такого же или менее опытного драка. Чем неопытнее был заменяющий, тем меньший штраф начисляли Ангару. Опыт измерялся количеством баллов, поэтому мастер Сейтсе постоянно держал в бараках несколько штрафников, с которых снимали баллы за разные мелкие провинности, годами не давая выбиться в категорию перспективных чемпионов.

Тридцать шестой был именно таким штрафником. Силой и опытом он не уступал Восемнадцатому, но баллов у него было намного меньше – в основном из-за отвратительного характера.

Войдя в барак, где к завтрашнему выезду собрали бойцов и молодых, он первым делом растолкал всех и улегся под самым отверстием в потолке, вызывающе глядя на Сорок первого.

– Ты подставил его, – негромко сказал Тридцать шестой, улучив момент, пока остальные, ворча, устраивались на подстилках. – Зачем?

Обвинение было столь абсурдным, что прозвучало как недвусмысленное приглашение к драке. Но Сорок первый не дрогнул даже ноздрями, продолжая заливать слюной глубокую рану в бедре.

– Теперь Восемнадцатого будут всё время держать в штрафниках. – Тридцать шестой подобрался поближе, сверля Сорок первого настойчивым злобным взглядом. – Если он выживет, конечно.

– Зато ты сможешь выбиться в перспективные чемпионы. – Сорок первый поднял на него ярко-зеленые глаза, на мгновение оторвавшись от своей раны. – Если выживешь, конечно.

Тридцать шестой замолчал, подергивая хвостовой пикой, как кошка, которую испугали.

А ведь Сорок первый даже не ответил на обвинение – как будто это и не требовало ответа, – вдруг понял Эштон.

– Ты что, подставился под его шпору? – не веря себе, прошептал он. – Сам?

Сорок первый фыркнул, и капельки зеленоватой слюны брызнули Эштону в морду.

– А ты думал, этот олух способен воткнуть в меня шпору, да еще и сломать ее в ране? – презрительно бросил он. – Зато теперь он будет гораздо осторожнее – во всяком случае, пока снова не наберет свои 800 баллов. Хотя вряд ли Сейтсе ему позволит.

Сверху раздался утробный клекот, и драки заволновались, вытягивая шеи. Сорок первый поднялся и осторожно перенес вес на раненую ногу.

– Черт, смола хондра бы сейчас пригодилась, – вздохнул он, сгибая и разгибая колено. – Прыгай повыше – отхватишь мне там, что пожирнее.

Утро следующего дня началось со скрежета металла и криков надсмотрщиков. Рабочие драки, выбиваясь из сил, выкатывали к воротам гиросферы и загружали продовольствием: чемпионский выезд был самым длинным и многолюдным. К полудню, когда клетки с птицами и ящики с продовольствием для надсмотрщиков заполнили бо́льшую часть грузовых гиросфер, драков, отобранных для выезда, вывели из барака размяться.

Посреди тренировочной арены всё еще висел на цепях Восемнадцатый. Его опавшее тело в лохмотьях содранной чешуйчатой кожи напоминало плохо освежеванную тушу огромной птицы. Эштон учуял запах кровавого мяса и с трудом подавил желание вцепиться зубами в теплый, слегка подрагивающий пурпурный бок.

– Сто двадцать пятый!

Окрик Халида вернул Эштона к реальности. Выездные драки уже выбирались с арены, с разбегу запрыгивая на стену. Сорок первый почти не хромал, рана на ноге затянулась. Видно, в суете сборов ему удалось-таки раздобыть немного смолы хондра.

Из Ангара выехали ближе к закату, к воротам Арены подъехали уже затемно. Майло быстро обнюхал Сорок первого, выстреливая в воздух раздвоенным языком, и отошел в сторону. Бригены-охранники расступились, и драки во главе с мастером Сейтсе двинулись в тоннель под горой.

От темных камней веяло влажной прохладой. Скальный массив, изрезанный длинными ходами и колодцами, остывал, выпуская дневное тепло, как воздух из легких. Эштон невольно вспомнил стерильный коридор, ведущий в комнату с пластиковой капсулой Переноса, и поежился, ощутив тот же холод неизбежного одиночества. Сделав несколько быстрых шагов, он ткнулся мордой в зеленый чешуйчатый круп.

– Мы же увидимся? – тихонько спросил он. – Потом, после?

– Если тебя не убьют до получения токена, – послышался в полумраке издевательский голос Сорок первого. – Только не вздумай меня искать. Я тебя сам найду.

– Как я тебя узнаю? – спросил Эштон, вдруг осознав, что за пределами Ангара никто из них уже не будет равен себе. – Ты же сможешь купить любую другую тушку.

– Спросишь, как меня зовут, – фыркнул Сорок первый. – Посмотришь, что я отвечу. Теперь просек, зачем тут нужны имена с Земли?

– Ты не сказал мне свое.

Сорок первый обернулся, блеснув в темноте ярко-зеленым глазом.

– Всему свое время, – весело бросил он, прибавляя шаг.

Бои начались на следующий день, как только белое солнце поднялось над горизонтом достаточно, чтобы заглянуть в заполненную разодетыми зрителями чашу Арены.

На этот раз Эштону удалось внимательно рассмотреть Триаду. Трое бригенов с морщинистыми шеями, лениво прикрыв янтарные глаза, покачивали тяжелыми рогами в такт выкрикам распорядителя в синем шелковистом балахоне. Их руки от запястий до плеч украшали браслеты со сверкающими разноцветными камнями; кое-где меж браслетами проглядывала бледно-голубая дряблая кожа. Все трое были глубокими стариками.

Вернувшись в загон, Эштон хотел спросить Сорок первого, что будет, когда кто-то из них умрет, но распорядитель объявил первый бой, и ложи взревели, приветствуя представителя свободных жителей Города.

В этот выезд драки Ангара D13 выступали на редкость удачно. Особенно старался Тридцать шестой: он порвал обоих выставленных против него бойцов, не получив ни царапины, и заработал почти 50 баллов – больше, чем за весь год в Ангаре.

Сорок первого отвели в отдельный загон напротив балкона Триады, чтобы все, кто был в ложах, могли хорошенько рассмотреть чемпиона. Бо́льшую часть времени он лежал, со скучающим видом глядя, как его соратники по Ангару спасают себе жизнь, убивая тушки соперников, и время от времени зевал, вытягивая длинный мускулистый хвост и демонстрируя зубастую пасть. Нога его больше не беспокоила – во всяком случае, опирался он на нее уверенно, встряхивая волнами свои роскошные ярко-зеленые гребни.

В колодце Сорок первого тоже держали отдельно – в большой клетке возле водяного деревца, так что даже ночью, когда все засыпали, поговорить с ним не удавалось. Через несколько дней Эштон поймал себя на том, что скучает по ехидному голосу и теплому шершавому боку, который непостижимым образом вызывал в памяти горячее тело Мии, прижимавшееся к нему под одеялом.

Мысль о том, что в Ангар придется вернуться без Сорок первого, с каждым днем становилась невыносимей. Перед последним, чемпионским боем Эштон улучил момент и выдохнул ему в спину свое настоящее имя: не для того, чтобы получить ответ – на это он и не рассчитывал, – а просто чтобы знать, что, когда Сорок первый уйдет из Ангара, он, Эштон, в каком-то смысле тоже уйдет вместе с ним.

Сорок первый не обернулся, но по тому, как с треском поднялись его спинные гребни, Эштон понял, что он услышал.

Кованые ворота медленно, с тяжелым скрипом поползли вверх.

– Не сейчас, – помедлив, сказал Сорок первый и шагнул навстречу свету и шуму Арены. – После боя.

Город выставил против него невзрачного секта с лилово-коричневым хитиновым панцирем и крошечной круглой головой, над которой шевелились гибкие жала.

Кажется, секта звали Доппель – Эштон не расслышал полного имени за ревом толпы, приветствующей чемпиона Ангара.

В передних лапках сект сжимал два длинных легких копья с наконечниками из гартания. Рядом с хищным чешуйчатым телом Сорок первого, с его костистыми гребнями, тяжелой хвостовой пикой и рядами загнутых внутрь зубов эти копья выглядели почти неуместными – как детская игрушка рядом с настоящим боевым пистолетом.

В средних лапках у Доппеля было нечто еще более странное – блестящий металлический шар с намотанной на него тонкой серебристой нитью, похожий на минималистичное украшение для дома. Эштон подумал, что это какой-то метательный снаряд, но сила, с которой надо было запустить его в драка, чтобы тот хоть что-то почувствовал, не вязалась с тонкими хитиновыми лапками и неповоротливым лиловым панцирем.

Сорок первый окинул противника внимательным взглядом. Эштон знал, что в этот момент он представляет под хитиновыми пластинами человека, который собрался его убить, и прикидывает, как этот человек будет действовать. Сект нервно переступил задними лапками и, подняв копья, приоткрыл грудные пластины. Сорок первый зашипел, взметнул хвостовую пику, и Доппель, не выдержав, распахнул грудь полностью, погрузил все свои жала во влажную дрожащую железу и тут же сомкнул хитиновую броню.

Железа была не желтая, как у обычных сектов, а зеленовато-коричневая. Ложи взорвались негодованием и восторгом – видимо, они что-то поняли.

– А тушка-то с Периферии, – услышал Эштон из боевого загона. – Умно́.

Обернувшись, он наткнулся на взгляд Тридцать шестого, в глубине которого отчетливо проступало вполне человеческое злорадство.

– Что это значит? – спросил Эштон.

Тридцать шестой осклабился.

– Придется ему побегать, – смачно, с оттяжкой произнес он. – Дружку твоему.

Сорок первый действительно бегал – вернее, скользил вокруг секта, нанося по панцирю молниеносные удары хвостовой пикой и тщательно избегая выстреливающих во все стороны жал. Одно копье уже валялось в песке с перекушенным древком, другое Сорок первый перешиб хвостом, как только Доппель выставил его перед собой.

Тактика была очевидной. Панцирь секта понемногу покрывался царапинами и мелкими трещинами. Лишив противника оружия дальнего боя, Сорок первый намеревался обстукать его, как вареное яйцо, дождаться, когда одна из хитиновых пластин треснет поглубже, – и воткнуть хвостовую пику в тело секта на всю длину.

Ложи бесновались, требуя крови и зрелища, но драк словно не слышал, методично делая свою работу и не забывая отскакивать, когда жала секта оказывались в опасной близости от его чешуи.

После очередного удара хвостовой пики от одной из пластин на груди Доппеля откололся край, обнажив часть влажной пульсирующей железы. Если бы в ней была обычная кислота, на том бой бы закончился: Сорок первый спокойно проткнул бы железу пикой, разрубив связку из шести крохотных сердец секта, находящуюся точно под ней. Но внутри зеленовато-коричневой железы было что-то другое, и Эштон отметил, что драк всеми силами избегал прикасаться к этой субстанции, продолжая бить с разных сторон в панцирь.

При всей своей насекомьей невозмутимости Доппель явно нервничал. Улучив момент, он с хриплым стрекотом опустился на все шесть лапок и толкнул металлический шар вперед, как в сенсорном боулинге, прокатив его по песку под брюхом противника.

Тонкая серебристая нить, одним концом крепившаяся к лапке секта, размоталась, и шар остановился у Сорок первого за спиной. Драк извернулся ужом – и как раз вовремя, чтобы увидеть, как шар раскрывается, обнажая блестящие острые лепестки, и из сердцевины его во все стороны разлетаются металлические колючки с зеленовато-коричневыми капельками на остриях.

Арена оглушительно ахнула – Эштон даже не услышал собственного крика.

Сорок первый отпрыгнул в сторону, изогнувшись всем телом, словно в попытке проплыть между струями дождя, и приземлился в песок – без единой царапины. Несколько колючек со стуком отскочили от панциря секта: тот бросился на землю, предусмотрительно втянув внутрь конечности, жала и голову.

Арена взревела от восторга – и тут металлический шар выстрелил новой порцией колючек.

Ни время, ни направление следующего выстрела невозможно было угадать. Шар рассыпал свои колючки в случайном порядке, то ближе, то дальше, заставляя Сорок первого совершать немыслимые прыжки. Эштон завороженно смотрел, как он уворачивается от металлического дождя, всё больше напоминая лишенного крыльев птера, который тем не менее упрямо пытается взлететь.

Роли изменились. От хитинового панциря секта легкие колючки отскакивали, не причиняя вреда. Теперь Доппель ползал за Сорок первым на брюхе, подтягивая шар серебряной нитью и прижимая противника к краю Арены, где места для прыжка совсем не оставалось. Сорок первый старался прорваться в центр, но очередная порция колючек каждый раз возвращала его на шаг назад.

Несколько колючек ударились в высокий барьер Арены, и примы, занимавшие ложи первого яруса, бросились наутек. Эштон быстро взглянул на мастера Сейтсе: тот что-то шипел распорядителю в синем балахоне.

Доппель подполз к самой границе барьера и дернул за нить, передвигая шар вправо. Сорок первый повернул голову, следя за ним левым глазом.

Эштон закричал, толком не поняв почему.

Сект, оказавшийся в слепой зоне драка, бросился вперед и молниеносно ужалил его в левую заднюю ногу, чуть ниже шпоры.

Сорок первый взревел. В голосе его было столько боли и яростного негодования, что Эштона захлестнул ужас.

Обернувшись к секту, наполовину зарывшемуся в песок, Сорок первый с силой опустил на него хвостовую пику, пытаясь пробить хитин. Острие вошло совсем неглубоко и застряло. Драк с трудом выдернул пику, но поднять над головой уже не смог. Его шатнуло в сторону, левая нога подломилась, и он захромал прочь от секта, волоча за собой неподвижный чешуйчатый хвост.

Сорок первому удалось добраться почти до самого загона, прежде чем Доппель осторожно высунул голову из-под панциря. Не поднимаясь на задние лапки, он по-тараканьи быстро побежал вперед, держась на почтительном расстоянии от ярко-зеленой хвостовой пики.

Сорок первый услышал шорох за спиной, но даже не обернулся. Его роскошные гребни опали, свисая с боков бесполезной костяной бахромой. Следом подломилась правая задняя нога, и он пополз уже на брюхе, рыча сквозь стиснутые зубы и упрямо загребая песок передними лапами.

Эштон наконец понял, что произошло. Вместо кислоты железа Доппеля вырабатывала нервно-паралитический яд. Сорок первый постепенно терял контроль над собственными конечностями. Скоро он перестанет двигаться вовсе, и тогда тот, кто был внутри секта, сможет просто подойти и забрать его тело – тренированное тело драка с отточенными боевыми рефлексами, роскошными ярко-зелеными гребнями и мощной костяной пикой.

Доппель всё еще держался на расстоянии, не обращая внимания на беснующиеся ложи, требующие последнего удара. Сорок первый тоже, казалось, не слышал оглушительного рева Арены: отчаянным рывком он подтянул непослушное тело к самой решетке загона и уронил тяжелую голову в песок.

Драки подались назад – все, кроме Эштона. Как только ярко-зеленый глаз со змеиной щелью зрачка уставился на него, он понял, что Сорок первый проделал весь этот путь не потому, что хотел избежать неизбежного, а для того, чтобы выполнить обещание, данное перед выходом на Арену. Обещание, которое теперь имело значение не для Эштона, а для него самого.

Краем глаза Эштон увидел, как Доппель привстал, сжимая в лапке стилет из голубого металла, поднял голову и замер, ожидая знака с балкона. Мастер Сейтсе в ярости грыз каменную балюстраду.

Бригены Триады переглянулись и медленно поднялись со своих мест. Над Ареной повисла звенящая тишина.

Не спуская глаз с Эштона, Сорок первый судорожно втянул в себя воздух пополам с песком и с усилием вытолкнул из горла хриплый рычащий слог.

– Р-р-ро-о-о…

Первый бриген Триады поднял вверх руки параллельно друг другу. Это был знак согласия. Арена завыла, застрекотала, захлопала крыльями.

Сорок первый мучительно моргнул, и его чешуйчатое горло затряслось, подавившись очередным звуком.

– Г-г-г…

Второй бриген Триады вскинул руки, повторив жест первого. От третьего бригена уже ничего не зависело, так что он лениво поднял руки над головой, соглашаясь с выбором остальных.

Сорок первый резко расслабил горло и выдохнул:

– А-а-ан…

«Нет», – то ли сказал, то ли подумал Эштон. Нет. Нет. Нет.

Ярко-зеленый глаз, направленный на него, как прожектор, вспыхнул, разом осветив всё, что было внутри, и стал прозрачным – настолько, что Эштон вдруг увидел, что у него не было дна. Только уходящий в бесконечную глубину тоннель с синеватыми сполохами на стенах.

Тонкий голубой стилет с мясным хрустом вошел в затылок, и из тоннеля вырвался солнечный зеленоватый запах с медным отливом.

Эштон распахнул пасть и высунул язык, чтобы впитать и удержать этот запах в себе. Запах обжигал его изнутри, выжигая в груди дыру, полную боли. Дыра становилась всё больше с каждой секундой – больше, чем он сам, больше, чем вся Арена, и в эту дыру провалился весь оставшийся мир. Эштон висел в пустоте, и этой пустотой был он сам.

Теплая капля попала ему между глаз, заставив вздрогнуть от неожиданности: Доппель выдернул стилет из затылка убитого драка и, отряхнув от пурпурной крови, спрятал меж пластин щербатого панциря. Эштон вытянул язык, чтобы слизать с морды каплю – единственное, что осталось у него от Сорок первого, – и его пронзил запах другого сознания, иссиня-черного и ледяного, как вода в проруби на рассвете.

Этот запах, в отличие от запаха Сорок первого, был живым. Потянувшись за ним, Эштон вдруг понял, что смотрит прямо в фасеточные глаза Доппеля, словно составленные из драгоценных камней с россыпью крошечных коричневых зрачков.

– Поздравляю, – раздался за спиной тонкий голос, хрупкий, как надтреснутое стекло. – Теперь ты его никогда не забудешь.

Эштон резко обернулся. По ту сторону решетки старичок в синем рабочем комбинезоне невозмутимо ровнял перепаханный боями песок.

– Почему? – спросил Эштон, не зная, о чем именно спрашивает.

Легкие белые брови старичка затрепетали – то ли от ветра, то ли от того, что он улыбнулся.

– Ты – ищейка. Любое сознание, которое ты встречаешь, оставляет в тебе отпечаток.

Эштон взглянул на Доппеля. Сект уже уползал с Арены, с трудом волоча на себе мертвое тело драка, и его холодный иссиня-черный запах уползал вместе с ним.

Ложи бесновались, приветствуя победителя.

Не оставляй меня, то ли сказал, то ли подумал Эштон. Зачем ты меня оставляешь?

– Я всегда здесь, – тонкий надтреснутый голос легко перекрыл восторженный рев Арены. – Даже когда тебе так не кажется.

Глава 21. Дрейк

Перед тем как направиться в один из приватных VR-салонов на окраине мегалополиса, пришлось еще раз заехать в камеру хранения юго-восточного транспортного хаба. Там лежал цифровой дешифратор, выданный Дрейку Холуэллу перед вторым внедрением и теперь числившийся украденным, как и всё оборудование и оружие, которое он получил в Департаменте и не сдал обратно. Именно поэтому Дерек Лоэнгрин предпочитал не носить с собой ни того, ни другого: при его нынешнем полулегальном статусе на Западном побережье нарваться на полицейскую проверку можно было в любой момент.

Даже не глядя на прозрачный кубик из термостойкого пластика, Дрейк был уверен, что прочитать данные с чипа Мии можно только с помощью специального служебного протокола. «Кэл-Корп» защищал свою информацию динамической системой доступа, раз в пару месяцев меняя пароли на всех уровнях. Это работало как средство против коммерческих хакеров, но для Департамента защиты сознания не было ничего непреодолимого.

В ночном пневмопоезде, отходившем на северо-восток, почти никого не было. Дрейк сел так, чтобы видеть обе входные двери вагона, и постарался слиться с обшивкой кресла: с краденым полицейским дешифратором в кармане лучше не отсвечивать. За пару станций до конечной он вышел на перрон и, сбежав вниз по лестнице, окунулся в холодный ночной туман, стелившийся меж бетонных опор эстакады.

Западное побережье предпочитало жить, не касаясь земли ногами, – так, словно ее вообще не было. Всё, что имело значение, происходило выше пятого – шестого уровня, на насыпных площадках каскадных парков, на искусственных улицах, опоясывавших средние этажи офисных небоскребов. Но земля все-таки была – влажная, вязкая, засыпанная случайным мусором, пахнущая холодным, талым, чужим.

Оскальзываясь на обрывках сгнивших коробок из разлагаемого экопластика, Дрейк двинулся дальше, забирая вправо, и скоро оказался у подножия бетонной стены, угол которой терялся далеко впереди. Это было начало развлекательного комплекса, занимавшего пару кварталов. Отыскав лестницу, ведущую на технический уровень, Дрейк поднялся наверх и прислушался.

Улица над головой жила обычной ночной жизнью. Где-то рядом гудела эстакада; по искусственному покрытию то и дело цокали каблуки. Сквозь туман долетали взрывы хохота и обрывки разговоров, растворявшиеся во влажном холодном воздухе. Сидя на корточках возле ржавых перил, облепленных прозрачными каплями, Дрейку наконец удалось различить тихое жужжание дронокамеры вверху справа. Судя по звуку, она курсировала вдоль стены здания. Улучив момент, когда дронокамера развернулась и начала удаляться, Дрейк выпрямился и зашагал вперед, к светящемуся эскалатору, ведущему на уровень выше.

Вход в VR-салон располагался над пустыми витринами какого-то магазина. Поднявшись по шаткой лестнице, Дрейк нырнул в бархатную темноту коридора, слегка подсвеченную неоном, и толкнул дверь, ведущую к комнатам для просмотра личного контента.

Дерек Лоэнгрин был ценителем VR-порно с полным сенсорным погружением и завсегдатаем приватных салонов на обоих побережьях. Дрейк позаботился о том, чтобы платежи со счетов Дерека свидетельствовали о широте интересов и готовности к разного рода экспериментам. В среднем его сессия длилась от 20 до 35 минут: это давало возможность отсматривать данные даже с защищенных чипов – если для них не был нужен специальный служебный протокол; Дрейк не знал, сколько времени потребуется на взлом протокола, который использовался в «Кэл-Корпе», но оставаться в салоне дольше обычного получаса было опасно.

Усевшись в потертое кресло из искусственной алой кожи, Дрейк вставил в гнездо подлокотника запасной чип и активировал сенсорный шлем, положив его себе на колени. Комнату наполнили приглушенные расстоянием влажные шлепки и крики: это был 34-минутный ролик о высадке инопланетных рептилий с огромными скользкими яйцекладами на один из курортных островов юго-западного побережья. Саундтрек к ролику Дрейк знал наизусть – это помогало ориентироваться во времени.

Вынув из кармана дешифратор, он вставил в него чип Мии и вытянул обе антенны, между которыми вспыхнул голографический экран. В объемной проекции замелькали длинные ряды цифр и букв: начался подбор протокола для входа в массив данных.

Рептилии успели отыметь по меньшей мере половину постояльцев первого класса, прежде чем на экране появилась статистика по номерам за последние две недели. На просмотр и анализ оставалось не больше восемнадцати минут, так что Дрейк сосредоточился на том, что знал: левые номера, которые скупают дельцы вроде Рогана, должны как-то поступать в систему «Кэл-Корпа» вместе с легальными, чтобы их можно было потом использовать.

Он нашел их довольно быстро – это были номера «из ниоткуда»: ни до одного Центра Сновидений на всех шести континентах они не прослеживались. У каждого номера в системе был свой уникальный код, но, задав выборку по номерам «из ниоткуда» и несколько раз отформатировав ее по разным параметрам, Дрейк обнаружил в середине их кодов повторяющуюся комбинацию букв и цифр: это был маркер, отличавший левые номера от легальных в системе «Кэл-Корпа».

Интересно, мельком подумал он, был ли среди этих букв и цифр номер, полученный Дрейком Холуэллом, – такой же анонимный и чужой, как и все остальные, – или Роган уже использовал его для собственного Переноса.

«Только не туда, ради бога, нет!» – выдохнул испуганный мужской голос из шлема: оргия на курортном острове приближалась к кульминации. Изолировав массив номеров с комбинацией-маркером, Дрейк задал уточняющий поиск по номерам, прошедшим регистрацию, и озадаченно уставился на результат.

Все левые номера проходили официальную регистрацию в системе «Кэл-Корпа» и попадали в Лотерею, где доставались успешным финалистам.

Это не имело никакого смысла. По статистике, около четверти всех полученных человечеством номеров передавались в Лотерею. Даже при растущих объемах и частоте финалов «Кэл-Корп» никогда не испытывал в них недостатка. Да и зачем рисковать, выстраивая сложную теневую схему с участием множества людей, из которых каждый в любой момент мог попасться или проговориться, если уже существует точно такая же и абсолютно легальная система?

…Влажные шлепки сменились разноголосым повизгиванием: до отлета инопланетных рептилий оставалось минут шесть. Дрейк задал несколько поисков почти наугад. Закономерность, которую он пытался обнаружить, была на виду, но длинные ряды цифр и букв надежно заслоняли ее от любопытных взглядов. Если бы рядом была Мия, она подсказала бы, куда смотреть, подумал Дрейк – и неожиданно вспомнил: утилизация.

Раз в неделю Мия должна была заверять пересчет номеров – это происходило на звонках по утилизации. Дрейк изолировал подлежащие утилизации номера и задал поиск повторяющихся элементов в их уникальных кодах.

«Да, да, да-а-а!» – сдавленно прохрипел чей-то голос и немедленно подавился.

Примерно у четверти всех утилизируемых номеров в середине уникального кода тоже была повторяющаяся комбинация-маркер – но другая, не та, которой отмечались номера, поступавшие от перекупщиков.

Все номера, отмеченные этой второй комбинацией, были получены абсолютно легально из Центров Сновидений на разных континентах. Но перед регистрацией в системе «Кэл-Корпа» некий скрытый алгоритм заменял часть их уникального кода комбинацией-маркером, так что при возврате первичными получателями этих номеров становились совершенно другие люди.

Система квотирования в «Кэл-Корпе» учитывала статистику по утилизации номеров, поэтому алгоритм, судя по всему, выбирал номера случайным образом. Но некоторая закономерность всё же была: всякий раз, как в систему поступал очередной номер от перекупщика, один из полученных, но еще не зарегистрированных номеров переименовывался и отправлялся на утилизацию – то есть тому, кто за него заплатил.

У Дрейка закружилась голова, и он несколько раз моргнул, всё еще глядя на цифры.

Это была ошеломительной красоты и точности схема продажи номеров по запросу – продажи, которая была строжайше запрещена конституциями всех шести континентов сразу после того, как открыли механизм добровольной передачи номера. Сидя в бархатной темноте приватного VR-салона, Дрейк смотрел на грандиозный воровской общак номеров, хранившийся на виду у всего человечества – в «Калипсо Корп», самой известной корпорации на планете.

Значит, мой номер достался не Рогану, машинально подумал он – и вдруг понял, что уже несколько минут слушает тишину. Рептилии давно покинули остров, унося с собой обессиленные тела людей, и растворились в ледяной пустоте дальнего космоса…

VR-шлем на сенсорном тросе с тихим жужжанием пополз к потолку. Сунув дешифратор и оба чипа в карман, Дрейк приложил к двери идентификатор на имя Дерека Лоэнгрина и вышел из комнаты.

Слежки по-прежнему не было, но теперь он понимал, почему. В «Кэл-Корпе» прекрасно знали про утечку данных: Гатто Зильбера убрали сразу после того, как это произошло. Версия, что, допустив утечку, кто-то пытался поймать на живца заказчика этих данных, разбивалась о масштабы схемы, часть которой Дрейку удалось увидеть. По сравнению с этой схемой Дерек Лоэнгрин был песчинкой, налипшей на подошву; в убийстве его было больше мороки, чем выгоды. Зато его можно было использовать как диагностический вирус – чтобы проверить систему на прочность.

Расследованию, затеянному Дрейком, никто не собирался мешать. Наоборот, ему давали подниматься по разматываемой цепочке всё выше и выше, так высоко, как только возможно, – чтобы выявить слабые места этой цепочки и понять, до какого уровня по ней в принципе можно подняться.

Отработанные звенья немедленно зачищали – как Гатто. По мере того как Дрейк поднимался по цепочке вверх, ее нижняя часть просто переставала существовать, закрывая всякую возможность пройти по его следам с официальным расследованием Департамента.

Что ж, подумал Дрейк, сбегая по лестнице и окунаясь в неоновые огни клубных витрин, где танцевали, соблазнительно двигая бедрами, голографические 3D-модели в полупрозрачном белье. Так я хотя бы увижу всю цепочку целиком.

О том, сколько еще будет отработанных «звеньев», он не думал – точно так же, как не думал и о сотрудниках Департамента под прикрытием, когда начал войну против Рогана на Востоке. Так же, как не думал о них и Ванхортон, когда пил кофе на кухне у Лиз, убеждая ее, что она поступает правильно. Люди считают, что их решения верны, только потому, что понятия не имеют о последствиях, сказал себе Дрейк, и на всякий случай повторил это еще раз. Только так и можно принимать хоть какие-то решения.

Подрочив на любимое VR-порно, Дерек Лоэнгрин обычно ехал в мотель спать. Но сейчас в этом не было особого смысла: до установления контакта со следующим звеном цепи он всё равно не был никому интересен. Следили, скорее всего, за звеньями – и это было еще одним подтверждением, что Мия – просто случайный винтик, которым некоторое время попользовались.

Поискав глазами подходящую вывеску, Дрейк поднялся по сверкающему эскалатору и влился в толпу разодетой молодежи с серебристым блеском в глазах, что толклась у входа в танцевальный бар «Прио». Ему надо было подумать, а думалось ему лучше всего в оглушительном шуме и грохоте. Лиз называла это «мысленным заиканием» и говорила, что Дрейк может спокойно думать о неприятном, только если не слышит собственных мыслей.

Ему не просто давали подняться выше. Его вели, обеспечивая все условия и чуть ли не подсказывая, куда наступить и за что ухватиться. Останавливаться было нельзя: когда система решит, что он достиг своего потолка, она просто уберет его за ненадобностью. Надо было продолжать карабкаться наверх – туда, где было что-то еще, на что он должен был обратить внимание. Что?

Грохочущий водопад электронной музыки сбивал с ног сразу у входа и сносил посетителей вниз, на танцпол, как сухие листья с искусственного газона. Дрейк протиснулся в центр, чувствуя, как вибрируют вокруг скользкие разноцветные тела. Кто-то обнял его за талию, чья-то горячая ладонь скользнула под рубашку. Дрейк вытянул руки и ухватился за голое и жаркое, движущееся в такт с общей вибрацией, сжимаясь и разжимаясь, словно что-то быстро жуя.

Комбинация-маркер, внезапно подумал он. Вряд ли она была постоянной – иначе Мие не дали бы даже войти в серверную, не говоря уж о том, чтобы выйти из Амальгамы с чипом в руках. Скорее всего, комбинацию регулярно меняют: повторяющийся набор цифр и символов в уникальных кодах может привлечь чье-то внимание.

Чтобы случайным образом переименовать часть входящих номеров, используя комбинацию-маркер, нужно запросить весь массив уникальных кодов в системе «Кэл-Корпа». Это невозможно провернуть быстро и незаметно: все обращения к такому объему данных обязательно регистрируются техподдержкой и службой безопасности. Значит, запрос надо было выдать за что-то рутинное и не вызывающее вопросов. Например, за очередной пересчет статистики.

…Электронное месиво прорезал холодный и гладкий, как стальная труба, голос Калипсо Скай. Это был танцевальный ремикс на что-то из золотой классики поп-звезды, записанное лет за двадцать до рождения Дрейка. «Купить пару лет», – надменно произнес голос над сходящей с ума толпой, и Дрейк скорее почувствовал, чем услышал, что подпевает, обжигаясь губами о чей-то потный бритый затылок: «Купить пару лет».

Пересчеты были приурочены к запросу уникальных кодов по всем номерам – во всяком случае те, в которых Айра заставлял участвовать Мию. Сам по себе пересчет был необходим вовсе не для того, чтобы скрыть утечку: судя по данным на чипе, левые продажи были точечными и почти не влияли на общую статистику «Кэл-Корпа», оставаясь в пределах погрешности. Если бы служба безопасности по какой-то причине решила проверить любой пересчет, она не нашла бы ничего подозрительного. Тем, кто продавал номера, пересчеты были нужны только как повод запросить весь массив уникальных кодов, ни от кого не скрываясь. Именно за это отвечал Гатто – поэтому их с любовником и размазали по парковке.

Жаркое дыхание огромного шевелящегося танцпола обдавало Дрейка с головы до ног, собираясь на коже каплями пота. «Хочешь купить?» – вкрадчиво спросил у танцпола холодный голос Калипсо. Дрейк опустил голову и впился губами в пахнувшую горьковатой ванилью раскаленную влажную кожу.

Судя по регулярности пересчетов, комбинацию-маркер меняли каждые пару недель. Вряд ли ее пересылали по электронным каналам – даже самые защищенные цифровые транзакции можно отследить. Скорее всего, передавали напрямую – на таком же защищенном чипе, как тот, что лежал у Дрейка в кармане. Человек от «Кэл-Корпа» получал комбинацию, и при очередном пересчете ее интегрировали в некоторые из уникальных кодов.

Следующий пересчет заверяет Айра. Передача комбинации-маркера должна состояться до этого момента – когда? Дрейк застонал от досады: вместо того чтобы спросить, на какой день назначили пересчет, он зачем-то поторопил Мию, сказав, что у него мало времени.

Соберись, подумал он, запуская пальцы в чьи-то густые мокрые волосы. Предположим, они решат не путать следы и останутся в прежнем графике. Тогда пересчет будет, как обычно, в четверг. Передать комбинацию-маркер должны за день-два до этого. Сегодня уже суббота. У тебя есть максимум сутки на то, чтобы выяснить, где и когда состоится встреча…

«Хочешь! Хочешь! Купить!» – гремело над очумевшей потной толпой. Дрейк отчаянно заработал локтями, протискиваясь к выходу. Добравшись до лестницы, он рывком подтянулся и выдернул тело из шевелящегося живого болота, с минуту повисел на перилах, хватая ртом воздух, как утопленник, которому посчастливилось выбраться на сушу, проверил на всякий случай карманы и вышел на улицу.

В ближайшее время Айра вряд ли захочет пойти в «КК». Скорее всего, он будет дома.

Дрейк пробил домашние адреса Айры, Гатто и Мии еще после первой встречи. Айра жил в таунхаусе на модной юго-западной окраине мегалополиса, отделенной от жилых районов победнее целым каскадом ухоженных парков. Пешеходные дорожки, посыпанные искусственным гравием, вели на разные уровни ландшафтно-парковой зоны, к частным садам, в которых прятались невзрачные дизайнерские дома за несколько миллионов кредов.

Один из таких домов находился в самом конце тихой пешеходной улочки, огибавшей небольшую стоянку аэротакси. Робот-газонокосильщик последней модели лениво елозил по аккуратно подстриженному газону в поисках торчащих травинок. На открытой веранде лежала большая лохматая собака песочного цвета. Увидев Дрейка, она приподняла голову и нерешительно шлепнула толстым хвостом по дощатому полу из восстановленного дуба.

– Привет, – сказал Дрейк, поднимаясь по ступенькам. – Привет.

Приоткрытое зеркальное окно рядом с дверью стало прозрачным, и за стеклом проявилась коротко стриженная женщина с узким сонным лицом, завернутая в огромный махровый халат. Из халата торчала худая шея, тонкие узловатые запястья и длинные босые ступни с гибкими пальцами, в каждом из которых, казалось, было по лишней фаланге.

– Департамент защиты сознания, – сказал Дрейк, приложив идентификатор к окну на уровне ее глаз. Времени было мало, а это всегда ускоряло подобные разговоры. – Ваш муж дома?

Женщина подняла руку и задумчиво провела пальцами по стеклу. Широкий рукав халата сполз до локтя, обнажив припухший розоватый прямоугольник на внутренней стороне предплечья. Это был свежий патч генно-модифицированной кожи с ускоренной регенерацией: такие ставили пациентам реабилитационных центров после неудачной попытки самоубийства.

– Брат, – негромко уточнила она и посмотрела вглубь дома, обнаружив такой же патч на шее, чуть ниже левого уха. – Сейчас позову.

Женщина шагнула в сторону и исчезла. Дрейк заглянул в окно: в комнате на полу сидел мальчик лет шести в пижаме с разноцветными рыбками и внимательно смотрел на него.

Некоторое время они молчали. Потом мальчик встал и подошел к оконному стеклу, задрав голову. Две лохматые макушки торчали в разные стороны, делая его похожим на маленького взъерошенного дракона.

– Ты пришел к дяде Айре? – серьезно спросил он.

Дрейк кивнул.

– Ты его заберешь?

– Нет, – сказал Дрейк и тут же почувствовал, что за ним наблюдают. – Мы просто поговорим, и я уеду.

В оконном стекле отражался только он, край садовых качелей и кусты магнолии у самой дороги. Дрейк незаметно перенес вес с ноги на ногу, чтобы изменить угол обзора, и в стекле появился дом напротив с таким же узким зеркальным окном и теми же самыми кустами магнолии.

– Там живут Драйдены, – сказал мальчик. – В прошлом году у них был котенок, но наша собака его съела.

– Как тебя зовут? – рассеянно спросил Дрейк.

Взгляд, который он ощущал на своем затылке, был холодным и твердым, как лазерный пистолет.

– Риану, – сказал мальчик. – Но ты можешь звать меня просто Ри.

– А собаку?

Дрейк шагнул в сторону и сел на корточки, положив ладонь на лохматую морду песочного цвета. На дороге, скрытой кустами магнолии, чуть слышно скрипнул гравий.

– Собака, – сказал Ри с затаенной гордостью. – Это я придумал, чтобы ее мог позвать кто угодно, не только мы.

– Собака, – с усмешкой повторил Дрейк, и мохнатая псина, потянувшись, застучала хвостом по доскам.

– Видишь, – сказал Ри, – теперь ты тоже ее хозяин.

Собака подняла голову и посмотрела на Дрейка красноватыми слезящимися глазами.

Сейчас за ним наблюдали уже с двух точек – из дома напротив и со стороны живой изгороди, отделявшей участок Айры от соседнего.

– Дядя Айра обещал запустить со мной дрон, – внезапно сказал Ри. – В следующую пятницу. Я еще маленький, мне нельзя запускать дрон в одиночку.

Почесывая Собаку между ушами, Дрейк слегка повернулся, чтобы держать в поле зрения и кусты магнолии, и о́кна дома напротив.

– Разве мама не может запустить с тобой дрон? – спросил он первое, что пришло ему в голову, прислушиваясь к легкому скрипу гравия за кустами.

Ри покачал головой.

– Ей нельзя брать в руки острые вещи, – вздохнул он, и рыбки у него на пижаме поплыли в разные стороны. – А пропеллеры у дрона очень острые.

– Ри! – надтреснутый голос Айры прозвучал резко, как выстрел. – Иди поиграй наверху.

– Там мама, – насупился Ри. – Она не любит, когда я играю, а она плачет.

Дверь тихо щелкнула, и на пороге показался Айра в халате поверх мятой полосатой пижамы. Ветки магнолии шевельнулись, и в угловом окне дома напротив мелькнуло смазанное отражение темного силуэта.

Выйдя на крыльцо, Айра закрыл за собой дверь и прижался к ней спиной, словно защищая вход собственным телом. Собака глухо зарычала, капая слюной на лапы: с левой стороны зубов у нее не было вовсе.

Дрейк не спешил подниматься, глядя снизу вверх на пепельного цвета лицо под спутанными вихрами, черные круги вокруг глаз и мелко дрожащие синеватые губы. Айра боялся, это было ясно как день. Вот только – чего именно?

– Только из рехаба? – спросил Дрейк, кивнув на прихожую, где женщины уже не было.

Айра дернул головой, острый кадык заходил вверх-вниз по цыплячьей морщинистой шее.

– В четвертый раз за полгода, – вполголоса произнес он. – Жена не хотела, чтобы я опять ее забирал, но… ей просто некуда больше пойти. И Ри…

Дрейк повернулся к окну. Ри стоял, прижав ладошки, губы и нос к стеклу, и смотрел на него в упор. Из глубины тихих внимательных глаз медленно всплывало что-то до боли знакомое. Дрейк понял, что совершенно не хочет с этим встречаться – особенно здесь, сейчас.

– Пройдемся? – бросил он Айре, поднимаясь и отходя от Собаки.

Айра качнулся вперед, ухватившись за перила веранды, и бросил умоляющий взгляд на Дрейка.

– Вы же обещали, – сиплым от ужаса голосом произнес он.

Дрейк с любопытством взглянул на него. Вряд ли Айра всерьез ожидал, что сейчас гость отведет его подальше в кусты магнолии и пристрелит. О том, что его уберут после этого разговора, он, скорее всего, не знает. Чего же он так боится?

– Не припомню, чтобы в нашу последнюю встречу я что-нибудь вам обещал, – холодно сказал Дрейк, направляясь к дороге.

Айра засеменил следом, шаркая по траве домашними тапками, которые не успел сменить.

– Может, не вы, но… ваша организация, – заикаясь, пролепетал он. – Вы же… из Департамента?

Это было уже интересно. Двадцать пять лет назад Гатто был информатором сотрудницы Ванхортона. Что, если с Айрой тоже работал кто-нибудь из сотрудников Департамента? Дрейк даже не подумал об этом.

Точка наблюдения, скрытая за живой изгородью, сместилась в сторону дороги. Дрейк бросил быстрый внимательный взгляд на окна дома напротив и повернул направо, к аккуратному полю для гольфа с круглым озерцом посередине.

– И что же мы вам обещали? – спросил Дрейк, вразвалку шагая по скрипучему искусственному гравию.

В этом месте дорога делала петлю вокруг домов и поворачивала обратно, проходя по самому краю поля. Тот, кто следил из дома, остался на месте; второй переместился к зарослям ежевики, которые были единственным укрытием в этой части поселка.

– Что всё будет хорошо, если… если я буду сотрудничать, – выдохнул Айра. – Поймите, у нее больше никого нет… Жена здесь давно не живет, она не возьмет к себе Ри, если вдруг… Она всегда была против детей.

Никто не защитит твою семью от этого дерьма, кроме тебя самого, с усмешкой подумал Дрейк. Ванхортон, как всегда, оказался прав, и это раздражало больше всего.

– Вы же сотрудничаете? – равнодушно спросил он.

Айра выпучил глаза и открыл рот, как рыба, которую вынули из аквариума.

– Я… я делаю всё, что мне говорят, – выдавил он наконец.

– Это вы позвонили Гатто, когда он выходил из «КК»?

Айра споткнулся на ровном месте, едва не потеряв полосатую тапку.

– Нет, что вы, я же… Это была Фиона.

Дрейк поморщился. Следующее звено можно было вычислить и без Айры, просто сопоставив имеющиеся факты. Приехав сюда, он потратил жизнь человека – одного, а то и нескольких – на то, чтобы проверить гипотезу, которая почти не нуждалась в проверке.

– Пересчет будет в четверг, так? – сказал Дрейк, раз уж они говорили об очевидном.

Айра кивнул. Его длинные паучьи пальцы мелко дрожали, перебирая складки халата, словно в попытке за что-нибудь зацепиться. Он явно считал, что Гатто убрали по указанию из Департамента, а теперь пришла его очередь. Эта мысль не понравилась Дрейку. Он чувствовал, как она царапается внутри головы, будто кончик металлической проволоки, выбивающийся из гладкого заводского мотка.

– Я должен увидеть Фиону, – сказал Дрейк, глядя на Айру в упор. – До того, как произойдет встреча.

Айра молчал. Кусты ежевики остались далеко позади, но справа и слева от дороги простирались ровные искусственные лужайки, так что они всё еще были как на ладони. Айра был отработанным звеном. Дрейк прикинул, можно ли вытащить из него что-нибудь еще, – и понял, что вряд ли. Из всей цепочки Айра, похоже, знал только два звена: то, которое было под ним, и то, которому он непосредственно подчинялся. Прямо как в оперативном отделе Департамента, подумал Дрейк – и снова почувствовал кончик металлической проволоки у себя в голове.

– Если вы мне поможете, – сказал он, тщательно подбирая слова, – я сниму вас с крючка.

– Надолго? – криво усмехнулся Айра, но голос его предательски дрогнул.

– Окончательно, – сказал Дрейк. – Вы же знаете, у меня есть такая возможность.

Безграничные возможности Департамента были у всех на слуху. Эта легенда значительно упрощала оперативную работу с населением, поэтому на ее поддержание тратились огромные средства, и даже сами сотрудники отчасти в нее верили. Судя по взгляду Айры, полному жадной надежды, ему тоже хотелось верить.

– Это всё Ри… – наконец пробормотал Айра, опуская руку в карман халата. – Если бы не Ри, я бы ничего этого не делал.

Он достал черную пластину коммуникатора, трясущимися пальцами набрал короткое сообщение и, как только раздался электронный сигнал отправки, запихнул поглубже в карман, словно это было орудие только что совершённого им убийства.

– Торговый центр Альгамбы, – прошептал он белыми от ужаса губами. – Верхняя смотровая площадка южной башни. Будьте там в полвосьмого.

Дрейк молча кивнул. Фиона была еще одним промежуточным звеном. Дрейк не сомневался, что ему дадут увидеться с ней, но теперь его жизнь зависела от того, сможет ли он заставить ее рассказать что-то действительно важное.

Высоко в небе тоненько крикнула птица. Солнце блестело на ровных лужайках, всё еще влажных после утреннего полива. Над дорогой за спиной у Айры поднималось ленивое марево.

– Запустите с ним дрон, – сказал Дрейк, щурясь на кусты ежевики с крупными иссиня-черными ягодами. – Такая хорошая погода сегодня.

Айра замер на месте. С минуту он смотрел на Дрейка красными, слезящимися от ветра глазами, а потом повернулся и бросился прочь, путаясь в полах халата и нелепо вскидывая длинные тощие ноги.

Глава 22. Эштон

Капсул на этот раз было две. В одной перекатывались темные игольчатые кристаллы; если смешать их с кислотой секта, получалась сыворотка, заживляющая трещины в хитине. Другая капсула была почти вдвое меньше. Внутри, под тонким полупрозрачным слоем, угадывался небольшой аппарат, похожий на сканер для чипов.

– Что это? – спросил Эштон, когда Ролло извлек капсулу из кожаного чехла, нервно озираясь по сторонам.

– Не твое дело, – буркнул бриген. – Глотай давай.

– Вот еще.

Эштон сел на хвост, как собака, и вывалил из пасти язык. Запах сознания Ролло – белесый с синеватыми прожилками – ворвался в него, оставив отчетливое ощущение страха.

– Глотай! – прошипел бриген, хватаясь за рукоятку электрокнута.

В другое время Эштон рефлекторно отдернул бы морду и, скорее всего, не стал дальше спорить. Но теперь страх, завладевший сознанием Ролло, почему-то был для него реальнее, чем собственный страх наказания и боли.

– Хочешь запихнуть мне ее в глотку руками? – Эштон распахнул пасть, демонстрируя частокол зубов. – Давай.

Ролло выругался. Ужас выплескивался из него длинными языками, как пламя из окон горящего здания.

– Что тебе надо? – с ненавистью произнес он. – Что тебе, мать твою, надо?

Эштон поднял морду и прислушался. Далекий гул Арены стих окончательно; еще немного – и драков приведут в колодец, чтобы рассадить по клеткам.

После гибели Сорок первого Эштон впал в ступор. Надсмотрщикам пришлось поработать электрокнутом, чтобы просто сдвинуть его с места: он не чувствовал боли, вообще ничего не чувствовал, кроме солнечного зеленоватого запаха с медным отливом, медленно остывающего внутри. Ролло удалось вывести его из загона, только накинув на шею цепь и затянув, как удавку. И лишь когда тяжелые створки ворот захлопнулись, отрезав их с Ролло от возбужденно гудящей Арены, Эштон осознал, что Сорок первого больше нигде никогда не будет…

– Что в капсуле, Ролло? – спросил Эштон, слушая тишину на Арене. – Остальные скоро придут, у тебя не так много времени, чтобы ответить.

Бриген облизнул губы оранжевым языком.

– Это устройство, – забормотал он, втянув голову в плечи. – Оно…

Голос его потонул в скрежете: кованые створки ворот медленно поползли в разные стороны. Ролло зажмурился и завизжал, словно его резали:

– Кретин, fuck your head, нас обоих казнят на месте!..

Надо же, с удивлением подумал Эштон. У него тоже англоязычное семейное наследие.

Луч белого солнца прорезал полумрак колодца, в просвете между створок мелькнули цветные гребни. Эштон наклонил голову и быстрым движением слизнул капсулу с трясущейся ладони бригена, едва не откусив ему палец.

Капсула была сухой, шершавой и встала поперек горла. Задыхаясь, Эштон несколько раз с усилием кашлянул, словно кот, срыгивающий комок собственной шерсти, и с облегчением почувствовал, как капсула проваливается вниз. Подняв голову, он наткнулся на чей-то холодный взгляд – на него внимательно смотрел мастер Сейтсе.

– Всё в порядке, Ролло? – спросил мастер Сейтсе, подергивая хвостом.

– Да, хозяин, – бриген поспешно захлопнул клетку и запер засов. – Пришлось его придушить немного.

Мастер Сейтсе подошел поближе и, прежде чем Эштон успел отдернуть голову, просунул лапу между прутьями и подцепил когтем ошейник преобразователя.

– Имей в виду, – медленно произнес он. – Еще раз такое увижу – отправишься в рабочие бараки. Будешь таскать гиросферы, пока не сгниешь от старости.

Мастер Сейтсе резко отпустил ошейник, и игла преобразователя вошла назад в горло.

– Да, хозяин, – прохрипел Эштон сквозь острую боль.

– И приведи себя в порядок, – брезгливо сказал мастер Сейтсе, отходя от клетки. – Здесь не скотобойня.

Эштон опустил голову и с удивлением увидел у себя под ногами быстро темнеющие пурпурные лужицы. Теплые ручейки стекали на пол по бокам и плечам, исполосованным электрокнутами надсмотрщиков.

– Устройство, – прошептал он себе под нос, но Ролло, отпиравший соседнюю клетку, вздрогнул и обернулся. – Что оно делает?

– Вернемся в Ангар, – мстительно прошипел бриген, – спроси у Халида.

К воротам Ангара они подошли поздно вечером. Белое солнце уже давно скрылось, но красное еще висело над крышами бараков: в это время года багровые сумерки были особенно длинными.

Новость о гибели Сорок первого разлетелась еще до того, как во двор вкатилась последняя гиросфера. Надсмотрщики молча построили понурых драков в шеренги и погнали к темным баракам.

Хотя в бараке никто не спал, внутри было непривычно тихо. Под выжидающими взглядами разноцветных рептильих глаз Эштон и Тридцать шестой молча прошли на свои места и легли, зарывшись поглубже в истоптанные перья.

Рядом с Эштоном осталось пустое пространство. Две плетеные подстилки всё еще лежали одна на другой; на верхней угадывались контуры продолговатого поджарого тела. Здесь, в самом центре барака, набитого медленно остывающими чешуйчатыми телами, ночная прохлада почти не ощущалась, но Эштону всё равно стало холодно, как будто пустые подстилки прикрывали дыру в полу, из которой сквозило.

Высунув язык, он что есть силы втянул в себя затхлый воздух барака. В голову ударил фейерверк разноцветных запахов – теплых, холодных, красных с золотыми прожилками, коричневых в зеленую крапинку, ультрамариновых, голубых… Чтобы не лопнуть, Эштон шумно выдохнул их из себя и уткнулся мордой в двойную подстилку, пахнущую пылью, чешуей и подтухшими остатками пищи. Он произнес про себя незнакомое земное имя Сорок первого – и почувствовал, как глубоко внутри шевельнулось что-то зеленоватое с медным отливом. Тогда он вздохнул и, обняв хвостом пустое пространство, крепко заснул.

Утром боевых драков вывели на прогулку.

Восемнадцатого отцепили от пыточной конструкции и перевели в штрафной вольер – глубокую яму, выкопанную возле рабочих бараков и закрытую тяжелой решеткой с шипами на внутренней стороне. Объедки, которыми его теперь кормили, бросали сверху прямо на решетку. Достать их, не поранившись, было непростой задачей.

Драки разбрелись по арене, раскапывая песок в поисках остатков чужих тренировок: после возвращения с выезда никого еще не кормили. Эштон лег на брюхо и осторожно огляделся по сторонам.

Проход между бараками, которым обычно пользовался Сорок первый, был сейчас недоступен: неподалеку сидел, щурясь на солнце, надсмотрщик-прим с нежно-голубой кисточкой на хвосте. К продовольственным складам можно было попасть в обход, через дальние рабочие бараки, но для этого нужно было пройти мимо вольера, в котором сидел Восемнадцатый. Вряд ли он сможет увидеть Эштона из ямы, но у драков, напомнил себе Эштон, острый слух и отличное обоняние. Что расскажет Восемнадцатый, когда мастер Сейтсе разрешит надеть на него преобразователь?

– Он расскажет, что слышал, как ты шлялся возле рабочих бараков, – хрупкий голос раздался прямо над ухом, заставив Эштона подскочить. – И что?

Старичок в синем комбинезоне как ни в чем не бывало ровнял песок. Эштон вспомнил, что в ремонтном бараке есть грабли, причем не одни. Он не раз видел, как надсмотрщики выполняли эту работу быстрее и качественнее.

– И что? – повторил старичок, поудобнее перехватывая деревянную ручку швабры. – Всё равно же потом натопчут снова.

Эштон бросил на него удивленный взгляд, но разбираться в столь причудливой логике было некогда. Прогулка скоро закончится, а с ней – и возможность избавиться от капсул в животе без губительных последствий для тела.

Он постарался вспомнить всё, что Сорок первый говорил о привычках надсмотрщиков. Примы сбиваются в кучу к концу прогулки; секты, наоборот, разбредаются в поисках тени; в середине прогулки краснохвостый Герт пересаживается на дальний бортик. Или это, наоборот, вон тот, с нежно-голубой кисточкой?

Эштон еле слышно выругался. Тренировочная арена представилась ему огромной шахматной доской, заставленной фигурами из разных игр. Без подсказки опытного игрока их расположение ничего ему не говорило.

– Потому что оно не имеет никакого смысла, – проворчал старичок, вытряхивая песок из толстых лохматых веревок. – Это просто набор вероятностей, которые ты наблюдаешь в данный момент.

Эштон повернулся к нему. Старичок ковырял песок носком стоптанной теннисной туфли, выуживая кусок сухого бурого гребня.

Плотно сжав пасть и прикусив язык для верности, Эштон как можно отчетливее произнес у себя в голове: «Ты тоже видишь чужие сознания? Как я?»

Старичок вскинул на него голубые глаза и вдруг рассмеялся всем телом, как ребенок, который только что открыл новый способ сидеть на стуле задом наперед. Эштон быстро оглянулся, но ни голодным дракам, роющимся в песке, ни разморенным на солнце надсмотрщикам не было дела до старика и его веселья.

– «Как я», – пробормотал старичок, откашливаясь и утирая слезящиеся глаза узловатыми крепкими пальцами. – С ума сойти.

– Но ты же понял, что́ я подумал, – не выдержал Эштон. – Я тоже понимаю, что́ происходит внутри сознания. Когда кто-то боится или…

– Если ты думаешь, что можешь читать мысли, то ошибаешься, – перебил его старичок. – Есть очень большая разница между «видеть» и «читать».

– А ты? – жадно спросил Эштон. – Ты… читаешь?

– Хороший вопрос, – старичок расплылся в улыбке, словно ему подарили неожиданно приятную безделушку, и вернулся к работе, энергично разбрасывая песок. – Никогда им не задавался.

Эштон хлопнул хвостом, зарычав от бессильной злости. Прим с голубой кисточкой на хвосте скользнул по нему внимательным взглядом и отвернулся. Разговоры со старичком были бессмысленной тратой времени. Принимать решение надо было сейчас, немедленно.

Улучив момент, когда прим с голубой кисточкой прижмурился, задрав морду к небу, Эштон скользнул вдоль края арены и вспрыгнул на борт возле дальних рабочих бараков.

Сорок первый обладал особым чутьем и всегда мог сказать, смотрит на него кто-нибудь или нет. Эштон просто старался не думать, что будет, если его заметят.

Кратчайший путь в лабиринты между бараками лежал мимо штрафного вольера. Высунув язык, Эштон почувствовал острый соломенный запах сознания Восемнадцатого – и услышал, как тот завозился, почуяв его.

Халид ждал за продовольственными бараками, теребя черную кисточку. У ног лежала связка длинных оранжевых плодов с пряной мякотью, похожей на прохладное мясное желе.

– Что так долго? – прошипел он, как только Эштон показался из-за угла. – Прогулка скоро закончится.

Большая капсула вышла первой, шмякнувшись в лужу свежих зеленоватых испражнений. Халид небрежно обтер ее тряпкой и сунул в чехол; его явно интересовала капсула поменьше. Эштон напряг мышцы в подбрюшье и поджал под себя хвост, чтобы задержать ее внутри.

– Ты что делаешь? – сдавленно произнес Халид, и в раскосых темно-красных глазах сверкнула самая настоящая ненависть.

– Что в капсуле? – спросил Эштон, дрожа от напряжения. – Скажи – и сразу получишь.

Халид перешагнул лежащие на земле плоды и подошел совсем близко – так, что воздух, с трудом вырывавшийся из узких ноздрей Эштона, шевелил зеленоватую шерсть вокруг Халидовых глаз.

– Я достану ее из тебя, – медленно прошептал он, – даже если мне придется по локоть засунуть лапы в твою дохлую тушку.

Эштон приоткрыл пасть – и в голову ему ударил теплый охристый запах сознания прима. Эштон вдруг вспомнил, как вошел в гулкий мраморный холл Центра Сновидений, пройдя сквозь все автоматические приветствия, сортировки и двери без единого чувства, – словно для того, что он собирался сделать, нужно было давно умереть. Халид, стоящий прямо под оскаленной пастью драка, был точно таким же решительным мертвецом. Он убьет меня, – внезапно понял Эштон, – убьет и даже не заметит.

Что-то в его животе разжалось, и маленькая склизкая капсула с глухим чавканьем шлепнулась наземь. Халид рванулся к ней так, что Эштону пришлось отскочить. Схватив капсулу, прим бережно вытер ее о шерсть на бедрах, завернул в мягкие тряпицы из перьев и спрятал в кожаный мешочек, висевший на груди. Эштон шумно выдохнул; Халид вздрогнул, словно только что заметил его, осторожно подвинул к нему связку плодов и быстро, почти бегом направился прочь.

– Сорок первый знал, что там будет? – без всякой надежды произнес ему в спину Эштон. – В этой капсуле.

Халид на бегу обернулся, обнимая мешочек шерстистыми лапами, словно нес обмякшее тельце ребенка к медицинскому аэромобилю.

– Нам всем будет его не хватать, – рассеянно пробормотал он, прежде чем исчезнуть в проходе между складскими бараками.

Эштон понюхал лежащие в пыли плоды. «Голод мешает тебе шевелить мозгами», – произнес у него в голове ехидный голос Сорок первого, и он нехотя подцепил тяжелую связку зубами, отправив в пасть целиком.

Вряд ли устройство в капсуле было оружием, подумал Эштон, пережевывая жесткую фруктовую кожуру. Оружия в Ангаре хватало и без этого. Может, это был сканер для нелегальной накрутки баллов? Тоже маловероятно: за количеством баллов ревностно следили и надсмотрщики, и сами драки. Но что тогда?

В затылке взорвался резкий голубоватый холод, словно ледяная рука погладила его изнутри. Эштон обернулся. Старичок елозил по земле шваброй, забрасывая зеленоватые лужицы испражнений песком и пылью.

– Ты что, следишь за мной? – спросил Эштон. – Откуда ты знал, где я буду?

– А где ты еще можешь быть? – удивился старичок. – Ты же не на прогулке.

Конечно, он тоже был в курсе схемы. Иначе зачем он вообще сюда пошел? Возле складских бараков никто никогда не убирался.

– Ты всё слышал? – Эштон почувствовал, как спинные гребни встали торчком. – Знаешь, что́ было в маленькой капсуле?

– Разумеется, – старичок пожал плечами.

– Что? – нетерпеливо спросил Эштон.

Старичок поднял голову и, опираясь на ручку швабры, прищурил на него пронзительные голубые глаза.

– Если тебе интересно, – сказал он, – то Герт уже вышел к восточному краю арены с электрокнутом в руке.

Эштон сорвался с места, едва не сбив старичка с ног.

Сухой треск электрокнута разорвал воздух как раз в тот момент, когда Эштон оказался в просвете между ближайшими к арене бараками. Он замер, прислушиваясь к фырканью, шелесту гребней и шороху песка под перепончатыми лапами, пытаясь различить за всем этим тонкий перезвон гартаниевых лезвий, вплетенных в кисточки примов. Наконец, ему показалось, что звон перемещается вдоль края арены вправо. Выскользнув из укрытия, Эштон метнулся влево и кувырнулся вниз, приложившись мордой о нагретую каменную стенку.

– Смотри, куда прешь, – буркнул Тридцать шестой, когда Эштон поднялся на ноги, отплевываясь и отряхиваясь. – Прыгать разучился?

После возвращения с выезда Эштон почти перестал разговаривать с драками своего барака. Всё внимание уходило на то, чтобы свыкнуться со свалившимся на него даром ищейки. Иногда он пропускал кормление, не успевая переключиться с собственных ощущений на погоню за птицами. Эштон заметно осунулся; если бы Герт, Халид и трое сектов-надсмотрщиков не подкармливали его на прогулках, он давно бы уже стал мишенью на тренировках.

Поначалу запахи разных сознаний оглушали его, стоило лишь приоткрыть пасть. Они заполняли его целиком, не давая смотреть и слышать, что говорят их носители. Эштон даже прозевал несколько замечаний от мастера Сейтсе, залюбовавшись глубоким бордово-коричневым запахом его сознания, за что получил электрокнутом по морде. Но за мелкие проступки баллы теперь не снимали – ни с него, ни с выездного молодняка. Тридцать шестой, которого перевели в барак Ролло на место Сорок первого, был уверен, что молодняк готовят к первым боям на Арене.

Постепенно Эштон научился блокировать одни запахи и фокусироваться на других. Орган, отвечавший за специфический «нюх» ищейки, по всей видимости, находился на поверхности раздвоенного языка – во всяком случае, при соприкосновении языка с воздухом запахи сознаний становились гораздо ярче. Высунув язык на всю длину, Эштон мог почувствовать запах сознания в тушке, находившейся на противоположном конце большой тренировочной арены. Некоторые особо резкие запахи пробивались сквозь щели в металлических стенках, так что со временем он стал узнавать и тех обитателей рабочих бараков, которых ни разу не видел.

Запахи были у всех – даже у привратников. Сознание Двести восьмого пахло душным пепельным цветом. Сознание Сто шестьдесят пятой было женским, но пахло при этом яростным оранжево-черным, как плавящийся металл. Эштон всякий раз вздрагивал, проходя мимо нее, словно на язык ему капали раскаленным железом.

Только старичок в синем комбинезоне не имел своего запаха. Эштон узнавал его по странному голубоватому холоду, который ощущал в затылке, как только старичок появлялся рядом. Но даже вытянув шею и высунув язык так, что он почти касался стоптанной теннисной туфли, Эштон всё равно не чувствовал ничего, кроме этого холода.

– Твое сознание ничем не пахнет, – сказал он старичку, улучив момент, когда на тренировочную арену выгоняли соседний боевой барак.

– Да? – тот задумчиво пошевелил бровями. – Может, у меня вообще нет сознания? – и громко расхохотался.

Почему-то его забавляло всё, что Эштон говорил или делал со дня их встречи в Зале Ожидания. Больше никто из Ангара не вызывал у старичка такого веселья. Судя по уверенности, с какой старичок ориентировался в лабиринтах бараков, он знал Ангар хорошо и явно провел в нем больше времени, чем Эштон. Но делиться опытом – не спешил, неизменно оборачивая любой вопрос в шутку, понятную только ему.

В конце концов Эштон смирился и стал относиться к нему как к ветру, который то поднимался, то стихал, подчиняясь движению солнц на небе, вращению планеты и сотне других никому не подконтрольных факторов. При желании разговаривать со старичком можно было, не открывая рта: он читал мысли так, словно сознания драков были для него открытой книгой – не слишком увлекательной, но с крупным шрифтом и удобно переворачивающимися страницами. Через некоторое время Эштон заметил, что с трудом отличает реплики старичка от своих мыслей, – тем более что никому другому эти мысли не были интересны.

Ролло старался держаться от Эштона подальше. Другие участники контрабандной схемы вели себя как ни в чем не бывало, но с ними Эштон пересекался реже: Йона и Лламано заведовали рабочими бараками, Пати управлял складами, а Герт был занят новичками, поступившими со свежей сортировки. Халид, который обычно следил за тем, чтобы драки не рвали друг друга на тренировках, почти не появлялся, принимая поставки с Периферии: в «красный» год, когда белое солнце едва поднималось в зенит, урожайный промежуток был коротким, и Ангар спешил запастись провизией до наступления длинных багровых сумерек.

Каждое утро по пути на тренировку боевой барак в полном составе проходил мимо Семьдесят шестого, всё так же прикованного близ ворот. При появлении надсмотрщиков или мастера Сейтсе он вскакивал и расправлял гребни, демонстрируя заросший уродливой чешуей обрубок хвоста и всяческую готовность к работе. Кормили его объедками, так что из-под гребней на впалых боках торчали кости, но злости и бодрости ему было не занимать.

В один из дней мастер Сейтсе, проходя мимо, остановился и, бросив на Семьдесят шестого короткий оценивающий взгляд, произнес всего одно слово:

– Завтра.

Новость разнеслась по Ангару со скоростью лесного пожара. Тридцать шестой на правах старожила признался, что слышал от кого-то из своего барака рассказ о том, как решалась судьба одного из привратников – вроде бы Сто шестьдесят пятой.

Давным-давно она тоже была боевым драком. Однажды ее привезли с Арены порядком потрепанной: против нее выставили прима с Периферии, который почти победил, методично орудуя палицей и шарами с жидкостью, плавящей плоть. К счастью, Сто шестьдесят пятой удалось вывернуться и вцепиться ему в ногу как раз тогда, когда он уже доставал голубой стилет. Прим опустил палицу ей на голову, выбив глаз и раскрошив половину морды, но она не разжала зубов, а подмяла его под себя и воткнула в глотку расправленный боковой гребень.

Эта жажда жизни так впечатлила мастера Сейтсе, что он привез Сто шестьдесят пятую в Ангар и позволил заживить раны. Как только она пришла в себя, он спустил ее с цепи и стравил с тогдашними привратниками, сообщив, что тот, кого ранят первым, будет признан лишним – и пойдет на корм боевым баракам.

– Кончилось тем, что они с Двести восьмым навалились на Пятьдесят второго вдвоем, – сказал Тридцать шестой, смакуя воображаемые подробности легендарной схватки. – Как-то она с ним об этом договорилась. Но против Семьдесят шестого у них обоих не будет ни одного шанса.

Это понимали все. Семьдесят шестой присматривался к привратникам, наблюдая за тем, как они двигаются и чем возмещают недостаток зубов и конечностей. Двести восьмой и Сто шестьдесят пятая бросали друг на друга тревожные взгляды, словно пытались понять, не сговорился ли уже напарник с Семьдесят шестым, хотя было ясно, что он легко мог порвать любого из них в одиночку. Видимо, мастеру Сейтсе надоело видеть двух убогих калек на въезде в Ангар, и он решил, что пришло время сменить картинку.

На ночь Семьдесят шестого увели подальше, к рабочим баракам: треск его гребней и низкое нервное рычание мешали дракам спать. Привратникам бросили почти по четверти птичьей тушки – больше, чем они получали за несколько дней: Халид настоял, чтобы их хорошо покормили перед завтрашней схваткой, хоть немного уравняв силы.

На рассвете Эштон проснулся от странного ощущения – будто внутри его головы кто-то громко и влажно вздохнул. Тусклые лучи багрового солнца почти не прогревали воздух в бараке, делая его похожим на стылую кровь. Еще полусонных рептилий погнали к воротам: проигравший привратник должен был стать их утренней кормежкой. Эштон пытался встать сзади, но голодное тело гнало его вперед, хотя при одной только мысли о том, что запах сознания съеденного драка останется в нем навсегда, кишки у него сворачивались в холодный тугой узел.

У ворот драков построили широким полукругом, сдерживая щелчками электрокнутов. Двести восьмой заворочался, пытаясь подняться на ноги. Сто шестьдесят пятая осталась лежать неподвижно, вытянув дряблую шею и закрыв глаза: она то ли спала, то ли медитировала перед боем.

Семьдесят шестого привели на короткой цепи, несколько раз обернутой вокруг шеи.

При виде его Двести восьмой оскалился, подняв оставшиеся гребни, Сто шестьдесят пятая даже не шевельнулась. В ее неподвижном спокойствии было что-то неестественное. Эштон рявкнул на темно-зеленого драка, наступившего ему на ногу, – и вдруг понял, что впервые не чувствует запаха ее сознания.

Мастер Сейтсе дернул хвостом, и бриген-надсмотрщик неторопливо направился к Сто шестьдесят пятой, поднимая электрокнут.

Треск электричества смешался с запахом паленой плоти, и на покрытой шрамами шее Сто шестьдесят пятой появилась бескровная темная борозда. Бриген озадаченно оглянулся на мастера Сейтсе и что есть силы пихнул Сто шестьдесят пятую сапогом. Огромная туша рептилии медленно завалилась на бок, обнажив вздувшийся, облепленный грязью живот. Из раскрывшейся пасти вывалился липкий раздвоенный язык в пятнах зеленой слизи.

Сто шестьдесят пятая была мертва – и мертва уже несколько часов. Каким-то непостижимым образом ей опять удалось решить исход схватки по-своему. «Боевых драков не кормят падалью», – с облегчением вспомнил Эштон.

– Кто посмел? – сдавленно произнес мастер Сейтсе, обводя притихших обитателей Ангара холодным змеиным взглядом.

Эштон съежился и, сжав пасть, постарался затолкать язык как можно глубже в глотку: никогда еще он не чуял столько чужого ужаса одновременно.

Халид подошел к бездыханному телу и осторожно ощупал его мягкими кожистыми ладонями. Затем вытащил широкий нож, с трудом разжал мощные челюсти и запустил руку в дыру между зубами. Уперевшись ногой в тушу, он ухватил там что-то и потянул на себя. Из пасти Сто шестьдесят пятой с утробным чавканьем выскочил облепленный слюной и кровью угловатый неровный камень, похожий на кусок разбитого строительного блока.

– Он сам это сделал, – негромко сказал Халид. – Проглотил камень, пережал себе трубки в горле и задохнулся.

– Ясно, – произнес мастер Сейтсе, подергивая хвостовой пикой. – Откуда у него камень?

Над пыльным двором повисла мертвая тишина. Бо́льшая часть построек в Ангаре была сделана из листового металла. Строительные блоки практически не использовались и тем более не валялись под ногами. Эштон знал это лучше многих: тот камень, на котором он тренировался глотать капсулы, Халид принес снаружи по просьбе Сорок первого.

– Я не видел… я спал… – не выдержав, всхлипнул Двести восьмой, поджимая ободранный хвост к брюху.

– Вчера разгружали припасы с Периферии, – подал голос Ролло. – Может, он выпал из какого-нибудь ящика.

Это объяснение неожиданно удовлетворило мастера Сейтсе – главным образом потому, что ясно указывало на виновных, кого следовало наказать. Тем же вечером весь рабочий барак, отвечавший за уборку территории перед воротами, показательно выпороли на большой тренировочной арене, лишив кормежки до следующего выезда.

Вздувшуюся тушу Сто шестьдесят пятой с десяток надсмотрщиков-сектов свалили в неглубокую яму под стеной и залили кислотой. На следующий день от туши остался только гладкий голубоватый скелет, который разбили тяжелыми молотами и сверху забросали землей. Падаль обычно доставалась рабочим дракам, но даже их не рискнули кормить тем, что уже начало разлагаться.

Через несколько дней объявили очередной выезд. В этот раз основной костяк его составляли недавние молодые – в том числе Двести пятая и Эштон, которых впервые отобрали на бой. Против Тридцать шестого ставок не оказалось, и он едко заметил, что мастер Сейтсе вынужден крохоборствовать, чтобы поправить дела Ангара после грандиозного чемпионского проигрыша. Бои молодых стоили недорого – как и они сами.

Тренировки теперь шли непрерывно. Выездной молодняк продолжали натаскивать до последнего, невзирая на царапины и травмы, – готовили к групповым боям. Ангар мог выставить несколько драков сразу, чтобы повысить ставку. Значение имел только общий зачет; судьба каждого конкретного драка никого не волновала.

Перед выездом молодняк не кормили, надеясь восполнить недостаток боевого опыта голодной животной злостью. Изнуренные постоянными тренировками, драки с каждым днем становились всё отчаяннее, огрызаясь и рыча друг на друга и даже на надсмотрщиков; пару раз дело едва не дошло до серьезной стычки. Временами Эштон чувствовал, как сознание заволакивает багровая пелена и он перестает слышать и ощущать хоть что-нибудь, кроме запаха свежей крови.

Когда это случилось впервые, он подумал, что умирает. Вся окружающая реальность вдруг превратилась в один этот запах, и его тело барахталось в нем, щелкая пастью в тщетной попытке что-нибудь ухватить. В панике Эштон потряс головой – и вдруг совсем рядом услышал:

– Надо поесть, иначе ты окончательно сбрендишь.

Старичок стоял, опираясь на ручку швабры, и с легким презрением смотрел, как Эштон извивается на брюхе, набивая пасть песком. Хрупкий стеклянный голос растворился в сознании Эштона, как кубик льда в стакане горячего пунша, и перед глазами немного прояснилось.

Судя по положению солнц, до заката оставалось совсем немного. Обычно самым тихим и безлюдным временем на продовольственных складах был полдень, но сегодня гиросферы с Периферии разгружали с утра до вечера, так что проскользнуть туда незамеченным можно было, пожалуй, только сейчас.

Эштон рванул вперед, запрыгнул на борт арены и нырнул в проем между опустевшими рабочими бараками. Добежав до ближайшего склада, где гомонили птицы, он сунулся было в вентиляционную щель, готовясь разодрать листовое железо когтями, но услышал шаги за спиной и обернулся.

Герт – это был именно он – попятился, поднимая парализатор. Неимоверным усилием Эштон подавил в себе желание вцепиться в меховое горло прима, но, видно, жажда крови была написана у него на морде.

– Подожди, – произнес прим, не спуская с него настороженных глаз. – Я что-нибудь принесу.

Отступив на пару шагов, он исчез за углом соседнего склада, вернулся с двумя большими продолговатыми яйцами и издалека бросил Эштону. Эштон поймал их одно за другим прямо в воздухе и ринулся обратно к баракам, чувствуя, как лопается на зубах упругая скорлупа и в горло вместе с солоноватой слизью проскальзывает беззащитный мягкий зародыш.

С тех пор он прибегал к складам почти каждый вечер. Голод понемногу отступил, дав возможность думать, так что он всякий раз выбирал новую дорогу, следя за тем, чтобы не попадаться никому на глаза, и заранее проверял, кто из надсмотрщиков принимает гиросферы у ворот, а кто дежурит на складе.

Однажды Эштон припозднился, и ему пришлось возвращаться кружным путем, через двор. Трое рабочих драков всё еще таскали тяжелые ящики, которые два низкорослых облезлых прима ставили им на спины, снимая с платформы, прицепленной к маленькой гиросфере.

За разгрузкой следил Халид. Проверив последний ящик, он щелкнул электрокнутом, и драки потрусили к складам, придерживая ношу хвостами и гребнями.

Чуть погодя из гиросферы вышел высокий худой бриген в не слишком чистой набедренной повязке. Впалую серую грудь покрывали широкие кривые шрамы, под которыми почти не было видно обычных огненных прожилок. Все четыре рога у него были спилены под корень, открывая лысый бугристый череп, вместо рук – короткие культи с парой хитиновых лапок, как у секта.

Увидев бригена, Халид замер, недоверчиво глядя в янтарные глаза с вертикальными трещинами зрачков.

Уже проскользнув было мимо бытовых построек, Эштон вдруг дернулся и тоже застыл, забыв, что в любой момент его могут увидеть. Изуродованное тело бригена с Периферии отчетливо пахло яростным оранжево-черным, как плавящийся металл. Запахом сознания Сто шестьдесят пятой.

– Иффи-фэй, – прошептал бриген одними губами, но Эштон всё равно услышал, и понял, что Сто шестьдесят пятая назвала свое имя – земное имя, по которому ее можно было узнать.

– Господи, – всхлипнул Халид, не сводя с нее жадных счастливых глаз. – Хвала Старейшему.

Эштон, дрожа, отступил в тень, прижавшись к еще теплой металлической стенке. Значит, Сто шестьдесят пятая была жива; но как?! Чип Переноса был у нее деактивирован, как у всякого драка в Ангаре. После гибели тушки она должна была просто исчезнуть, как Сорок первый…

– Теперь ты знаешь, что́ было в той капсуле.

Издевательский хрупкий голос раздался прямо у него в голове, и Эштон подпрыгнул.

Старичок стоял в тени козырька, защищавшего от песка и пыли узкое вентиляционное отверстие в стенке барака. В наступивших багровых сумерках его было почти не видно.

– Халид принес ей камень, – то ли сказал, то ли подумал Эштон, – и активировал чип устройством…

От одной этой мысли по всему телу его поднялись гребни. Халид спас Сто шестьдесят пятую ценой выпоротого рабочего барака; но на что он купил активатор чипа? За лекарства, которые доставлялись в Ангар в кишках «мула», надсмотрщики платили втридорога. Эштон боялся даже представить, сколько мог стоить нелегальный активатор. Вряд ли Халид и остальные были достаточно богаты, чтобы оплатить такую поставку…

– Он купил гораздо больше, чем ты думаешь, – хмыкнул старичок, подметая у себя под ногами. – Кроме активированного чипа для Переноса еще нужна его копия – и вторая тушка.

Эштон задумался. Безрогий бриген не был клоном – в его движениях не наблюдалось характерной для клонированных тушек неуклюжести. Скорее, он был результатом «ремонта», широко практиковавшегося на Периферии, когда тушкам вживляли любые «запчасти», какие мог позволить себе заказчик.

Безрогий бриген постоял молча, потом повернулся и, встряхнув головой и плечами, словно расправляя несуществующие гребни, полез обратно в гиросферу. Халид отошел в сторону и махнул рукой. Привратники натянули цепи – тяжелые створки ворот поползли в разные стороны.

Значит, из Ангара был выход? Можно купить себе тушку, активировать чип и затеряться среди торговцев с Периферии?

«Нам всем будет его не хватать», – вспомнил Эштон слова Халида, уносящего капсулу с активатором так, словно это было бездыханное тело ребенка. Сорок первый, проведя столько лет в Ангаре, наверняка знал о существовании такого способа. Почему же он не воспользовался им, вместо того чтобы с риском для жизни по крупице зарабатывать себе на токен? Вряд ли его можно было испугать вынужденным самоубийством; скорее, он не мог или не хотел платить ту же цену, какую Халид заплатил за свою Иффи-фэй. Но что это была за цена и в чем она выражалась?

Накануне выезда весь молодняк согнали в отдельный барак: изголодавшиеся рептилии грызлись на тренировках, не обращая внимания на щелчки электрокнутов.

Как только над горизонтом поднялось бледное белое солнце, надсмотрщики вывели их во двор, куда уже выкатили вереницу гиросфер с пристегнутыми клетками.

На этот раз в клетки сажали по двое. Эштону досталась Двести пятая. Она нервно топорщила гребни и грызла толстые железные прутья, капая зеленой слюной на землю. К каждой клетке пристегнули по драку из новых сортировок – их оседлали надсмотрщики-бригены, обычно ехавшие в гиросферах: сейчас нужно было следить, чтобы голодные драки не передрались в клетках.

Скорость набрали сразу: мастер Сейтсе явно спешил довезти весь свой боевой груз в целости. Клетки тряслись и грохотали, подпрыгивая на ухабах. Эштону приходилось цепляться за прутья в полу, чтобы на поворотах его не швыряло из стороны в сторону.

Двести пятой приходилось труднее. Эштон видел, как голод захлестывает ее изнутри, заволакивая бурой пеленой нежное молочно-розовое сознание и заставляя бросаться на прутья клетки всякий раз, как из клубов пыли выныривала оскаленная морда молодого драка, на котором ехал надсмотрщик. На подъезде к району птеров драк придвинулся слишком близко – и Двести пятая в ярости едва не перевернула клетку. Новенький шарахнулся, надсмотрщик, чертыхаясь, поднял электрокнут, – Двести пятая, завизжав, замотала обожженной мордой и наступила Эштону на хвост. Выдернув из-под нее свою хвостовую пику, он размахнулся и плашмя стукнул ее по черепу.

Оглушенная Двести пятая развернулась было к нему, но он вытянул перепончатую лапу и положил ладонь ей меж ноздрей. От неожиданности глаза Двести пятой широко раскрылись – Эштон только сейчас заметил, что они темно-желтые и холодные, точно старинные драгоценные камни. Продолжая почесывать место между ноздрями, он почувствовал, как бурая пелена истончается и сквозь нее опять пробивается нежный молочно-розовый запах.

– Это всего лишь тело, – пробормотал Эштон первое, что пришло ему в голову. – Оно просто хочет есть. Это не ты.

Новый разряд с треском разорвался над крышей клетки, обдав их обоих искрами.

– Ну-ка отошел сейчас же, – надсмотрщик сверлил Эштона взглядом, держа наготове электрокнут. В мутноватом бутылочном запахе его сознания отчетливо ощущался страх.

Эштон разжал перепончатые пальцы и убрал лапу.

– Спасибо, – тихо сказала Двести пятая, глядя на него своими удивительными глазами. – Я бы сама не справилась.

К тоннелю, ведущему на Арену, они подъехали сразу после полудня. Эштон немного боялся неизбежной встречи с Майло: он не знал, чувствуют ли ищейки друг друга. Но Майло привычно стрельнул раздвоенным языком в воздух, обдав Эштона жизнерадостным рыжим запахом, и пошел дальше, не обернувшись.

В колодце Эштон и Двести пятая снова оказались рядом, их разделяла только металлическая решетка. Двести пятая больше не пыталась грызть прутья. Свернувшись на каменном полу, она порой осторожно прикасалась кончиком хвостовой пики к носу и шумно, всем телом, вздыхала. Надсмотрщик-бриген наблюдал за ней с тревогой, время от времени поглядывая на Эштона.

Эштон не помнил его в Ангаре. Судя по тому, что он не выпускал из рук электрокнута, бросая испуганные взгляды на голодных шипастых рептилий, этот бриген попал сюда после недавней сортировки. Кажется, его звали Дрю. Эштон заметил, что другие надсмотрщики обходят его стороной, будто опасаются, что мастер Сейтсе взял его на замену кому-то, чья тушка уже далеко не первой свежести.

В этот раз часть надсмотрщиков, включая Дрю, устроилась на ночлег прямо в колодце, расположившись на перьевых подстилках вокруг чахлого водяного деревца. Может, поэтому ночь прошла тихо: драки не грызлись между собой, разве что тихо шипели, если кто-нибудь неосторожно задевал решетку хвостовой пикой. Эштон лежал, то и дело проваливаясь в мутную полудрему, из которой его всякий раз доставал сверкающий взгляд Двести пятой. Она не спала, просто молча смотрела на него, и ему даже не нужно было принюхиваться, чтобы понять: они оба очень боялись.

Наутро Эштона, Двести пятую и небольшого, но юркого драка с номером шестьдесят три на морде вывели из клеток и подвели к водяному деревцу. За воротами уже слышался гул Арены.

Ролло дал сделать несколько глотков Шестьдесят третьему и Двести пятой, потом протянул конец желоба Эштону.

Густая прохладная жидкость капнула ему на язык и пролилась в горло. Она не имела ни вкуса, ни запаха – только звук, низкий и прохладный, как стакан воды в летнюю ночь. Этот звук наполнил всё его существо, заставив завибрировать в унисон с кем-то, кто говорил или пел сквозь него, выдувая из хищного тела слова неизвестного языка, лопавшиеся в воздухе влажными разноцветными пузырями.

Эштон оглянулся на Двести пятую, чтобы проверить, чувствует ли она то же самое, – и понял, что отчетливо видит каждую ее мысль и каждый полубессознательный импульс.

Ей было страшно – это Эштон и так уже знал. Она молча молилась на паназиатском, перебирая стертые от многократного повторения слова, как бусины старых четок, и нанизывая их по памяти в произвольном порядке. У стоящего рядом с ней Шестьдесят третьего побаливало колено правой ноги, ушибленное в пути о железные прутья клетки. Ролло, убирая желоб, с легким раздражением думал, что Сто двадцать пятый, конечно же, выживет на Арене, и прикидывал, уместится ли в одну капсулу весь заказанный в этот раз товар.

Кованые ворота поползли вверх, но Эштон не услышал ни скрежета, ни шума Арены. Вместо этого колодец наполнился мыслями; их разноцветный разноязыкий гомон сбивал с ног и затягивал, как воронка, не давая вырваться на поверхность, туда, где была тишина. Эштон забился, пытаясь всплыть, и почувствовал, как чья-то злость пополам со страхом обожгла его. В следующую секунду он обнаружил, что лежит на песке, окруженный надсмотрщиками и бригенами в голубых кольчугах с излучателями наготове.

«Он сейчас бросится», – испуганно вскрикнул у него в голове чей-то голос. «Встать!» – заорал другой голос. Эштон попытался сказать, что всё в порядке и он сейчас поднимется, но слова рассыпались щелчками и хрипами, и бригены вскинули излучатели, целясь ему в затылок.

С трудом пробиваясь сквозь вязкую толщу чужих мыслей, Эштон огляделся и увидел Двести пятую и Шестьдесят третьего, замерших чуть поодаль с настороженно вскинутыми хвостами. Преобразователей на них не было – должно быть, их уже сняли перед боем. Бриген, стоявший рядом, с презрением думал, что у Сто двадцать пятого сдали нервы и что мастер Сейтсе совсем распустил молодняк у себя в Ангаре.

Эштон рывком поднялся, заставив бригенов отпрянуть. Один из них едва не выстрелил – Эштон услышал его панику, когда когтистый палец застрял в спусковом кольце, и на всякий случай нагнулся, чтобы выстрел прошел у него над холкой. Бриген замер с излучателем наперевес, растерянно глядя на драка, расправлявшего острые алые гребни, и медленно отступил. Вслед за ним ретировались остальные бригены с надсмотрщиками.

Всё еще задыхаясь в водовороте чужих мыслей, Эштон услышал, как Двести пятая зашипела, и обернулся в ту же сторону.

От противоположного выхода на Арену, выстроившись широким веером, к ним приближались четверо. Их смутные силуэты едва виднелись в клубящихся облаках разноцветных импульсов, и Эштон не сразу понял, что это бойцы, которых выставил на Арену Город.

Слева и справа шли примы в коротких кольчугах с шипастыми шарами на длинных цепях. В центре семенили секты; один тащил огромный, в полтора своих роста, выпуклый металлический щит с шипами, в четырех лапках другого было по метательному копью с наконечником из гартания.

Никто на Арене не хотел умирать, но все напряженно думали о смерти. Эта мысль, многократно повторенная цветными запахами разных сознаний, висела в воздухе, как холодная дымка у подножия водопада, причудливо преломляя предметы, тела и движения. В этом дрожащем воздухе Эштон увидел, как Шестьдесят третий бросился на правого прима, а сект метнул первое копье…

Но копье почему-то осталось у секта в лапке, хотя пролетело через треть Арены и воткнулось Шестьдесят третьему в бок. А тот, вместо того чтобы завизжать от боли, просто растворился в воздухе.

Эштон оглянулся назад – Шестьдесят третий еще только-только приседал на задние лапы, готовясь броситься на прима.

То, что Эштон увидел в дрожащем воздухе, было импульсами, возникавшими в окружавших его сознаниях. Он понял это, когда сект поднял копье уже по-настоящему…

– Слева! – заорал он несущемуся вперед Шестьдесят третьему. – Пригнись! – но из горла вырвались только щелчки и хрипы.

В следующую секунду копье, просвистев в воздухе, вошло в бок Шестьдесят третьему пониже ребер, заставив его кувырнуться в песок и завизжать от боли. Прим, которого он собирался атаковать, подскочил поближе, и тяжелый шипастый шар опустился на спину Шестьдесят третьего, ломая гребни.

Шестьдесят третий отчаянно взмахнул хвостом, но другой прим, подоспев, набросил на хвост цепь и дернул на себя, не давая драку дотянуться хвостовой пикой до напарника. Второе копье воткнулось Шестьдесят третьему в шею, перерезав одну из дыхательных трубок, и колючее ядро с размаху ударило между глаз, расколов череп.

Всё это время сект со щитом держал Двести пятую на расстоянии, не позволяя прийти на помощь Шестьдесят третьему. Теперь, когда драк превратился в бесформенную кучу окровавленной плоти, прим бросился к ней, обходя справа.

Припав на передние лапы и громко шипя, Двести пятая пятилась к краю Арены, уворачиваясь от свистящего в воздухе шара, облитого свежей пурпурной кровью. Возле туши Шестьдесят третьего сект взвешивал оставшиеся в лапках копья, решая, кто из двух драков более легкая мишень.

Эштон повернулся, открыв бок, будто собирался рвануться на помощь Двести пятой; он знал, что это поможет секту принять решение. Так и вышло: сект метнул копье в него – но на долю секунды позже, чем Эштон бросился ему навстречу. В несколько длинных прыжков он добрался до секта и мощным ударом хвостовой пики срезал все три левые лапки. Сект упал на брюхо и в панике застрекотал, пытаясь отползти от разъяренной рептилии.

Прим всё еще отчаянно дергал запутавшуюся в хвосте Шестьдесят третьего цепь, когда хвостовая пика Эштона пробила ему бедро и вышла наружу вместе с обломками кости. Животный вой, раздавшийся над Ареной, заставил вздрогнуть даже секта с шипастым щитом. Эштон выдернул пику – и прим упал, заливая песок оранжевой кровью. Все его мысли рассыпались бесформенными цветными осколками вокруг черного столба боли, уходящего высоко в небо. Столб медленно вращался, ввинчивая в песок мечущееся сероватое сознание. Эштон понял, что этого прима можно оставить в покое: в ближайшее время он всё равно не сможет ничего сделать.

Меж тем искалеченный сект, загребая песок тяжелым бронированным туловищем, пытался добраться до отрубленной лапки со всё еще зажатым в ней копьем. Эштон молнией вспрыгнул ему на спину, вдавил хитиновый панцирь в песок, скользящим движением бокового гребня срезал под корень вздыбившиеся жала – и тут же, упершись мордой и передними лапами в твердый хитиновый бок, с силой толкнул секта, опрокинув навзничь.

Из этого положения сект уже не мог подняться. На всякий случай Эштон сшиб хвостовой пикой оставшиеся лапки и бросился к Двести пятой, которую второй сект с примом загнали под самую стену Арены.

Тяжелый металлический шар прима уже пару раз задел ее по касательной, оставив рваные раны под левым боковым гребнем и на бедре. Эштон на миг остановился, фокусируя взгляд на двух силуэтах, колеблющихся в зыбком мареве цветных сполохов.

Правый вот-вот должен был развернуть к нему тяжелый щит, левый начал очередной замах цепью…

Не теряя времени, Эштон подскочил к левому и полоснул его боковым гребнем под колени, одновременно перерубив цепь в воздухе ударом хвостовой пики. Шар, сорвавшись с цепи, с оглушительным звоном врезался в верхнюю часть щита. И пока сект силился устоять и удержать вибрирующий щит, Эштон скользнул к нему за спину и хлестнул хвостом по нижним лапкам. Лапки с хрустом переломились, и сект вместе со щитом тяжело упал на спину.

В тот же миг Двести пятая подскочила к приму и воткнула хвостовую пику ему в горло, зубами подтащила уже бездыханное тело к опрокинутому секту и, бросив труп прима на шипы щита, взгромоздилась сверху.

– Не надо, – крикнул ей Эштон. – Это же просто тела! – Но щелчки и хрипы, вырвавшиеся из его пасти, потонули в восторженном реве Арены.

Спрыгнув с раздавленного щитом секта, Двести пятая направилась было к приму с пробитым бедром, но тот уже перестал шевелиться. Эштон увидел, как его сероватое сознание медленно уходит из затылка в песок, как вино из бутылки с выбитой пробкой, – но не исчезает, а как будто переливается в другой сосуд, далеко отсюда.

Он сбежал, догадался Эштон. Сбежал с Арены в другую тушку. Должно быть, сект с отрубленными лапками сделал то же самое еще раньше. Во всяком случае, внутри его панциря сознания не было, – Эштон видел только влажный коричнево-красный след, остывающий по мере того, как остальной мир заволакивала мутноватая пленка, размывая цвета и запахи.

Повернувшись к Двести пятой, Эштон с удивлением обнаружил, что больше не видит ее мыслей, – только ровный молочно-розовый запах ее сознания. В нем уже не было страха, но было что-то другое, робкое, как нанесенные на пробу духи, которые тут же смыли…

В колодце Ролло положил перед Эштоном небольшую полупрозрачную капсулу с порошком из смолы хондра.

– Неплохо он тебя натаскал, – сказал Ролло, пока Эштон давился капсулой. – Не думал, что ты на такое способен.

Капсула наконец проскользнула между дыхательными трубками и перестала ощущаться внутри. Эштон резко выдохнул – Ролло инстинктивно вздрогнул и схватился за рукоятку парализатора.

– Почему ты их не убил? – с любопытством спросил он, но в белесом с прожилками запахе его сознания отчетливо чувствовалась тревога.

– Это просто тела, – сказал Эштон, зная, что Ролло всё равно не поймет. – Их нельзя убить.

Янтарные глаза бригена уставились на него, поблескивая сквозь мутную пленку, окончательно затянувшую всё вокруг. Пленка пропускала только самые яркие запахи: действие сока водяного дерева закончилось, и Эштон понял, что это и есть его обычное восприятие. Если даже ищейка видит мир таким мутным, то что же говорить об остальных…

– Теперь ты знаешь, почему ищеек не допускают к боям на Арене, – тонкий надтреснутый голос раздался у него в голове, как только Ролло запер клетку и исчез в продовольственной пещере.

Старичок возился возле ограды водяного деревца, выметая оттуда сухие чешуйки и листья.

– Но меня же допустили, – сказал Эштон, не чувствуя ничего, кроме голубоватого холода в затылке.

– Ты – другой разговор, – ухмыльнулся старичок. – В тебя никто никогда толком не верил.

– Неужели никто не знает, что я ищейка? – спросил Эштон, сделав вид, что пропустил последние слова мимо ушей.

– Разве ты знаешь, ищейка ли Майло? – старичок пожал плечами. – Ты просто узнаешь его в любом теле – и всё.

– Это можно как-то… проверить?

– Конечно, – закончив с оградой, старичок прошелся по центральной части колодца, энергично шурша своей шваброй по неровному полу. – Только это делает Банк Памяти с помощью специального оборудования. И все подтвержденные ищейки безвозмездно переходят в его собственность. Поэтому никто не горит желанием тестировать своих драков без острой необходимости.

Эштон помолчал, переваривая услышанное.

– Сорок первый… – наконец сказал он. – После сока водяного дерева он чувствовал то же самое?

– Нет, – старичок покачал головой с затаенной гордостью. – Он просто был отличным убийцей. А тебе надо проигрывать иногда, чтобы не вызывать подозрений.

Старичок повернулся и проворно зашаркал в сторону продовольственной пещеры, гоня перед собой кучу собранной по углам шелухи.

– Почему? – спросил ему в спину Эштон. – Что будет, если во мне заподозрят ищейку?

– Проверка, – буркнул старичок на ходу. – Ангар заплатит огромный штраф.

Эштон пренебрежительно фыркнул. Старичок на мгновение обернулся и скользнул по нему взглядом, в котором читалось легкое сожаление.

– А тебя – казнят, – добавил он перед тем, как исчезнуть в тоннеле.

Глава 23. Дрейк

Даже если бы он не знал, как выглядит руководительница отдела утилизации, ее легко можно было узнать среди любителей красивых закатов, вышедших на верхнюю смотровую площадку торгового центра Альгамбы с биоразлагаемыми стаканчиками для коктейлей.

Фиона Килантро не бродила из стороны в сторону в поисках удачного ракурса. Ее тучное тело застыло возле перил в неловком полуобороте, и лишь вечерний ветер, изредка шевеливший концы ее теплой накидки и платиновый ежик волос, напоминал о том, что она все-таки была человеком, а не элементом декора.

– На этой высоте закат начинается на четыре минуты позже, – сказала Фиона, как только Дрейк подошел и встал рядом, глядя на освещенный остывающим солнцем город. – Вы еще успеете взять себе что-нибудь в баре.

– Я не пью, – вежливо улыбнулся он. – Особенно на работе.

Она тоже узнала его, хотя никогда раньше не видела. Это внушало уважение. Дрейк любил иметь дело с профессионалами, даже если они играли за другую команду. Профессионалы были стабильнее и предсказуемее, чем отчаянно импровизирующие новички.

Неподалеку раздался смех: компания молодежи пыталась сделать групповую голограмму, целиком уместившись в кадре дешевого коммуникатора. Фиона смотрела прямо перед собой; закатное солнце делало ее темное лицо терракотовым, как у древней глиняной статуи.

– Самый лучший вид здесь будет без тринадцати восемь, – голосом экскурсовода произнесла она. – Когда солнце зайдет за вон тот небоскреб. Он тогда весь загорается изнутри. Это бывает всего несколько дней в году, и то если повезет с облаками.

– Вы часто здесь бываете?

Фиона презрительно приподняла брови.

– Вы бы хотели, чтобы мы встретились там, где меня никогда не видели? – холодно спросила она.

– Нет, конечно, – Дрейк повернул голову, пытаясь поймать ее взгляд. – Вы всё сделали правильно.

– Да уж, – она наконец улыбнулась, показав крупные белые зубы. – Видите, как удачно всё получилось.

Солнечный диск коснулся верхушки стеклянного небоскреба, и толпа любителей закатов с голографическими камерами в руках облепила перила, притиснув Фиону к Дрейку.

– Вы позвонили Гатто, – негромко сказал Дрейк, утопая локтем в ее теплом боку. – Это преднамеренное убийство.

Фиона фыркнула, и всё ее тело заходило мягкими уютными волнами.

– То, что я делаю… – прошептала она. – Неужели вы думаете, что меня пугает тюремное заключение?

– Нет? – Дрейк с интересом посмотрел на нее. – Тогда что?

– Смерть, – вздохнула Фиона. – Свой будущий номер я продала – за очень хорошие деньги, но тем не менее. Эта жизнь – всё, что у меня есть.

Крыша стеклянного небоскреба перечеркнула край солнца, и из верхних окон брызнули оранжевые лучи, заставив Дрейка на секунду зажмуриться.

– Думаете, вы его уже получили? – хрипло спросил он. – Тот номер, который продали?

– Двадцать семь лет прошло, – Фиона слегка улыбнулась, наблюдая за тем, как огненный водопад стекает по зданию вниз, зажигая новые и новые окна. – Было бы странно, если бы этого еще не случилось.

– Жизнь вообще странная штука, – произнес Дрейк, глядя на полыхающий небоскреб.

– И не говорите, – усмехнулась Фиона. – Но нет никакой технической возможности это проверить.

– Можно проверить на практике, – вдруг сказал Дрейк. – Податься на Лотерею – и посмотреть, что будет.

– Сотрудники «Кэл-Корпа» не имеют права участвовать в Лотерее. Но даже если бы это было не так… Если я уже получила номер, то регистрация второго поверх первичного просто разрушит мой мозг. В первые годы существования «Кэл-Корпа» было несколько таких случаев. С тех пор кандидатов проверяет и Центр Сновидений, и наша служба безопасности. Все полученные номера учитываются…

– Кроме вашего, – Дрейк повернулся к ней и вздрогнул. Ее глаза, как два черных пистолетных дула, внимательно смотрели на него из-под тщательно завитых ресниц.

– Вы хотели обсудить эффективность системы, которая фильтрует тех, кто продал свои номера, не допуская их до участия в Лотерее? – с недоверчивым удивлением спросила она. – Я знаю только то, что она работает. Глобальное расследование никому не нужно.

Это было что-то новое. Хотя, если подумать, такая система была просто необходима. Вряд ли никому из торчков с Восточного побережья, продавших свои номера за пять граммов сверхчистого грэя, никогда не приходило в голову податься на Лотерею и получить еще один номер. Где-то в «Кэл-Корпе» должна была быть единая и постоянно пополняемая база продавцов, чтобы их можно было отсеивать при первом же обращении. Едва ли Фиона имела к ней отношение, но то, что они уже столько времени говорят об этом, не может не вызвать у нее подозрений.

– Вы знаете, что́ я хочу обсудить, – произнес Дрейк, тщательно подбирая слова. – Место и время встречи.

Фиона мельком взглянула на него и отвернулась.

– Я в отпуске, – сказала она. – С прошлой недели. Иногда, знаете, надо развеяться.

– Рад за вас, – сухо сказал Дрейк, раздумывая, чем бы на нее надавить. Фиона боялась смерти – но, скорее всего, не верила, что он может прямо сейчас перебросить ее через перила.

– После того, как мне написал Айра, отпуск продлили еще на две недели.

– И все-таки вы со мной встретились, – сказал Дрейк. – Несмотря на это.

– Наша встреча ни на что уже не повлияет, – Фиона пожала плечами, и ее мягкое тело слегка колыхнулось. – А я всегда любила новые лица.

Закатное солнце сползло вниз, и небоскреб осветился весь целиком, превратившись в гигантский огненный столб, неподвижно висящий в воздухе. Со всех сторон застрекотали затворы голографических камер.

– Снимите меня, – Фиона смущенно улыбнулась, протягивая ему свой коммуникатор. – На память.

Дрейк мельком взглянул на экран. Визуальная идентификация была снята, чтобы он мог нажать на спуск встроенной голокамеры. В верхнем правом углу висело свернутое окошко заметок. Настраивая фокус, он как бы случайно задел его пальцем, и окошко развернулось, показав ему наспех записанное место и время встречи. Последние лучи вспыхнули на лице у Фионы, сделав его безмятежным и ясным, как у младенца. Дрейк аккуратно нажал на спуск.

– Айра всё еще жив, – зачем-то сказал он, отдавая ей коммуникатор.

– Разумеется, – усмехнулась она, придирчиво разглядывая получившуюся голограмму. – В четверг он должен будет заверить очередной пересчет.

В аэротакси играла бодрая электроника, вероятно, оставшаяся от предыдущего пассажира. Слишком бодрая, решил Дрейк и коснулся экрана в подлокотнике кресла, чтобы сменить аудиоканал. Из динамиков полились нежные звуки синтетической гитары и скрипки, обнимающие гладкий упругий голос Калипсо Скай.

«Хочешь купить еще пару лет? – голос мурлыкал на языке латино, убаюкивая Дрейка в такт покачиванию аэромобиля. – Пару лет жизни, с которой ты всё равно не знаешь, что делать».

Это была композиция «Торговцы бессмертием» в оригинальной аранжировке прошлого века: по легенде, родиной Калипсо был континент, на котором латино до последнего не уступал паназиатскому. Дрейку пришлось вспомнить собственное семейное наследие, чтобы разобрать знакомые слова.

Они даже не делают вид, что скрываются, подумал он, глядя на сенсорный экран с названием песни. Торговля бессмертием бойко шла на глазах у всего человечества, невзирая на закон и усилия Департамента. Те, кто ею рулил, находились так высоко, что до них не добиралось никакое расследование. Дрейк бы не удивился, узнав, что песня Калипсо была официальным гимном этой торговой корпорации, круглосуточно исполнявшимся по всем аудиоканалам планеты.

Фиона должна была забрать комбинацию-маркер в понедельник вечером на нижнем уровне у одной из дальних северо-западных станций. На всём Западном побережье трудно было найти более подходящее место для передачи с рук на руки информации, само существование которой уже было нарушением межконтинентальной конституции. Нижний уровень никого не интересовал и никак не просматривался; к тому же станция Дельта находилась почти на берегу океана и регулярно подтапливалась из-за размывания береговых насыпей.

Передача комбинации-маркера была последней ступенькой лестницы, куда ему дадут вскарабкаться. В этом Дрейк был абсолютно уверен. Фиона не просто знала, что не вернется из отпуска, – она в этом даже не сомневалась. Проведя больше двадцати лет в системе, она, разумеется, поняла, что Дрейк был маячком, с помощью которого ее работодатели выявляли и устраняли уязвимые места созданной ими цепочки.

Комбинации-маркеры попадали в «Кэл-Корп» снаружи: вряд ли их производили в самой корпорации, в отделах, подотчетных службе безопасности. Значит, они приходили от тех, кто курировал скупку номеров. Продажей номеров через Центры Сновидений, скорее всего, рулили те же люди, а «Кэл-Корп» был просто огромным конвейером для отмывания. Зачем им понадобилось, чтобы Дрейк вышел на них? Что́ именно они хотели ему показать?

Ответов на эти вопросы у него не было. Логичней всего было бы предположить, что «они» таким образом собирались засветить и убрать своего курьера как очередное слабое звено. Но что-то в этой картинке не складывалось; Дрейк не знал, что именно, хотя оно царапалось внутри, как кончик проволоки, выбившийся из мотка. Он потряс головой, чтобы избавиться от этого ощущения, и сосредоточился на том, что надо сделать прежде всего.

Что будет после зачистки скомпрометированных Дрейком звеньев цепочки? Просто сменить комбинацию-маркер недостаточно: если ему вдруг удастся остаться в живых, он будет знать, что́ искать в логах «Кэл-Корпа». Учитывая масштабы происходящего, цепочка, которую он разматывал, вряд ли была единственной. Скорее всего, ее просто уберут всю целиком, сменив сам принцип опознавания и обмена левых номеров на легальные.

Это означало, что действовать надо сейчас – пока он еще жив, а они уверены, что контролируют доступную ему информацию. Чип с данными по номерам должен попасть к Касси.

Это были совсем не те доказательства, которые Дрейк обещал ей во время первой встречи. Разумеется, как только Департамент начнет официальное расследование, этих данных на серверах «Кэл-Корпа» уже не будет. Но сейчас их достаточно, чтобы заинтересовать Касси. За сутки, остававшиеся до вечера понедельника, она вполне могла задействовать доступные ей ресурсы, чтобы получить что-то еще.

Слежки, как обычно, не было, но Дрейк решил, что выходить с ней на связь напрямую все-таки слишком рискованно.

Он оставил аэротакси на нижней парковке большого развлекательного центра. Дронокамеры неподвижно висели в воздухе, фиксируя редких прохожих. Дрейк опустил голову и, завернув за угол, быстро сбежал по эскалатору на пару уровней вниз, оказавшись возле декоративного металлического ограждения с натянутыми поверх проводами.

В угловом окне спальни на втором этаже горел приглушенный свет. Ванхортон был дома: он всегда уходил с работы пораньше, чтобы не трястись в пневмопоезде в час пик. Дрейк присел на корточки и, пошарив в пыльной синтетической траве газона, взвесил на ладони несколько небольших камешков.

Чип можно было отдать Ванхортону. Дрейк почти не сомневался, что тот сумеет передать его Касси так, чтобы об этом никто не узнал. Почти – потому что еще перед первым внедрением Ванхортон сказал ему: «Всё, чего ты не знаешь, может в любой момент укусить тебя в задницу». А в истории с торговлей номерами Дрейк еще многого не знал.

«Никто не защитит твою семью от этого дерьма, кроме тебя самого», – подумал он, глядя на тусклый огонек прикроватной лампы, создававший почему-то не ощущение уюта, а чувство неизбывного одиночества. Если чип окажется в руках у Ванхортона, это сделает его игроком в той партии, которую Дрейк разыгрывал наперекор всем его советам. Если это была игра на выбывание, каждый новый ее участник рисковал уже самим фактом своего появления на игровом поле.

Камешки с тихим шорохом упали обратно в траву. Ванхортон был единственной ниточкой, которая связывала Дрейка с Департаментом. Он не должен ничего знать. Касси сама ему всё объяснит, если потребуется.

Окна квартиры на первом этаже переливались неоновым светом. Судя по звону бокалов и влажным прерывистым вздохам, пробивавшимся сквозь приглушенные электронные басы, ее сдали на всю ночь, и у постояльцев были большие планы.

Обогнув здание, Дрейк вышел к запасной лестнице, ведущей на парковку аэромобилей. Датчик пожарной сигнализации находился под самым козырьком крыши. Встав на перила, Дрейку удалось дотянуться до корпуса датчика и поддеть тонкую пластиковую крышку уголком идентификатора на имя Дерека Лоэнгрина.

В современных жилых комплексах такие сигнализации давно перестали устанавливать: за пожарную безопасность отвечали огнеупорные материалы и умная система вентиляции. Здесь, в здании, построенном больше полувека назад, с рассыпающимися запасными лестницами, заедающими дверями и перекрытиями из прессованных искусственных опилок, пожарная сигнализация была чуть ли не единственной системой, которую управляющая компания проверяла и поддерживала в рабочем состоянии. От ее исправности напрямую зависели страховые выплаты в случае увечий или гибели жильцов.

Порывшись в карманах, Дрейк вытащил лазерную указку; вставленная в паз на стволе пистолета, она легко превращалась в прицел. Пистолета у Дрейка больше не было, но прицел он по привычке носил с собой.

Повернув кольцо, Дрейк направил тонкий красный луч на оголенный сенсор датчика. Через шесть секунд сенсор мигнул и погас, став обычным куском стеклопластика. В глубине здания взревел нагнетаемый в вентиляционные шахты воздух, и на всех этажах завыли сирены.

Он спрыгнул с перил в тот момент, когда на крыше и по периметру здания с треском вспыхнули противодымные прожекторы. Дрейк чертыхнулся: на это он не рассчитывал.

Из окна рядом с лестницей высунулся заспанный парень с цветными дредами.

– Пожар! – заорал Дрейк прямо ему в лицо и побежал вниз, громыхая ботинками по железной лестнице. – Просыпайтесь! Пожар!

В случае пожара жильцы должны как можно скорее покинуть здание. Судя по звукам, большинство сразу же ринулось на выход. Ванхортон, конечно, не большинство, но даже он выйдет на лестницу, чтобы проверить, нет ли дыма.

Наверху захлопали окна. Кто-то испуганно закричал. Спрыгнув в траву, Дрейк обежал здание и прижался к стене между окнами квартиры на первом этаже. Теперь надо было только правильно угадать момент.

Как только топот и хмельные голоса стихли, Дрейк подпрыгнул и забрался на решетку балкона. Опустевшая комната напоминала покинутое место преступления: сползший с кровати матрас залит вином, на полу осколки бутылок вперемежку с мокрой одеждой…

Дрейк медленно выпрямился и, привстав на цыпочки, осторожно заглянул в окно спальни Ванхортона.

С его последнего визита здесь ничего не изменилось – разве что стул, на котором сидел Ванхортон, держа его на прицеле, теперь, как полагается, стоял возле хромоногого стола в углу. Дверь была приоткрыта, в коридоре мелькали проблески света: кто-то неторопливо шел то ли в сторону входной двери, то ли обратно в спальню.

Магнитная отмычка сработала с первого раза. Не сводя глаз с ползущих по полу лучей, Дрейк слегка толкнул оконную раму, достал чип и, просунув руку в образовавшийся проем, аккуратно приклеил его в углу окна, между стеклом и внутренней стороной фрамуги.

Это было не самое надежное место, чтобы спрятать данные до того, как они попадут к Касси, но Дрейк успокаивал себя тем, что это ненадолго. До завтрашнего вечера чип в любом случае заберут. Даже если его случайно обнаружит Ванхортон, он, скорее всего, поймет, что делать.

По затылку скользнул прохладный ночной ветерок, и Дрейк дернул оконную раму на себя. Фрамуга тихо щелкнула, возвращаясь на место.

Дрейк пригнулся. Надрывный вой пожарных сирен заглушал звуки, но он всё же расслышал скрип дешевого синтетического дерева, из которого был сделан пол в спальне Ванхортона. Через некоторое время скрип затих в глубине комнаты. Судя по всему, Ванхортон не успел почувствовать сквозняка, иначе стоял бы уже у окна.

Дрейк выждал еще немного. Не услышав ничего, кроме сирен, он спрыгнул в траву и увидел, как на крышу жилого комплекса опускаются спасательные аэромодули с желто-красными полосами на блестящих круглых боках.

Ближайший терминал Открытых Коммуникаций находился в двух кварталах к югу, но Дрейк свернул на восток и зашагал к станции, маячившей между банковскими высотками. Первым подошел пневмопоезд северного направления; Дрейк проехал пару станций и вышел в темный жилой квартал, где разноцветными огнями сиял круглосуточный гипермаркет.

Внутри было светло и людно. Любители ночных скидок катились по коридорам между витринами в шопинг-модулях, груженных упаковками всего на свете размера «экстра». На круглой скамейке возле неонового фонтанчика целовалась парочка в тяжелых ботинках и серебристых комбинезонах-отражателях.

Оглядевшись вокруг, Дрейк увидел светящийся зеленый логотип ОК и подошел к нише, утопленной в стену между бутиками дизайнерских безделушек. Отыскав в коммуникаторе голограмму с блестящим от пота лицом Касси на фоне буйной садовой зелени, он загрузил в систему изображение адресата и выбрал «анонимное сообщение».

Терминал загудел, и на экране появился интерфейс для голосового набора. Наклонившись поближе к сенсору, Дрейк негромко сказал:

– Привет, милая. Был сегодня там, где ты впервые меня увидела. Нашел для тебя подарок.

Сразу же загорелась надпись: «Выберите язык сообщения». Дрейк выбрал паназиатский и добавил фон с нежно-голубыми блестками. «После отправки сообщения вы не сможете его изменить или удалить, – предупредил его интерфейс. – Отправить?»

«Да», – нажал Дрейк, развернулся и зашагал к выходу из гипермаркета.

Остаток ночи он потратил на то, чтобы запутать следы, катаясь по всей западной части континента и то и дело меняя направления и поезда. К утру он оказался на юго-западном побережье, недалеко от места, где жили они с Лиз. Отсюда до станции Дельта было больше двух часов езды по прямой на север, но Дрейк не мог позволить себе такой перегон. Пройдя через спальный район с приземистыми домами, он сел в пневмопоезд восточного направления и вышел через сорок минут у каких-то складских помещений.

Солнце медленно ползло к зениту. Смертельно хотелось спать. Перекусив возле станции, Дрейк взял гироскутер и помчался вдоль серых бетонных коробок, подставляя лицо колючему ветру, чтобы хоть немного проснуться.

Останавливаться было нельзя. Он планировал появиться на станции Дельта за пару часов до назначенной встречи и не хотел, чтобы его подцепили и «повели» где-нибудь на подъезде: у него было только одно преимущество – неожиданность. Можно было воспользоваться длинными перегонами, чтобы поспать, но в этой части мегалополиса было слишком много людных станций, через которые пришлось бы тогда проехать.

В конце концов Дрейк принял компромиссное решение. Построив себе маршрут, по широкой дуге огибавший всё побережье с юга на север, он добрался до следующей станции, сел в подошедший пневмопоезд, прислонился спиной к окну и закрыл глаза, велев себе проснуться через сорок пять минут.

Лицо Лиз с тихими укоризненными глазами качнулось к нему, обдав запахом лаванды и морской соли, манящим и резким, как перед самым первым поцелуем на спортивной площадке возле главного корпуса Академии. Дрейк потянулся губами к ее виску – и она опустила ресницы, позволяя нащупать бьющуюся жилку под волосами. Почему-то у нее были зеленые волосы; скрученные в тугие пружины, они цеплялись за отросшую щетину у него на щеке. Приоткрыв рот, он почувствовал незнакомый вкус ее кожи – горьковатый, горячий, как галька на диком пляже. Лиз отстранилась, слегка улыбнувшись куда-то в сторону, и сказала чужим голосом, низким и прохладным, как стакан воды в летнюю ночь:

– Выходи.

Пневмопоезд подъезжал к станции, которую Дрейк наметил для следующей пересадки.

К пяти часам вечера перегонами по сорок минут он проехал бо́льшую часть дуги, понемногу приближаясь к северной части побережья. Лиз больше не снилась ему, затерявшись среди незнакомых лиц на станциях и в вагонах. Еще через час, возле самой Дельты, он вдруг проснулся от легкого прикосновения и почувствовал, что у него в голове остывает ее влажный шепот, неразборчивый, как след поцелуя. Скажи еще раз, мысленно попросил он, и услышал, как бесполый механический голос объявляет конечную.

На перроне было пусто. У лестницы, ведущей на нижние уровни, переливался рекламой сенсорный экран одного из бесчисленных информационно-развлекательных порталов. Дрейк мельком взглянул на него – и сразу же отвернулся. Новостные экраны были установлены на конечных станциях Западного побережья не столько затем, чтобы обеспечивать жителей отдаленных районов бесплатной информацией, сколько для того, чтобы распознавать лица и сопоставлять с базой фальшивых индентификаторов, которую постоянно пополнял Департамент.

Закатное небо отсвечивало нежно-розовым: до времени встречи оставалось еще полтора часа. Дрейк спустился с перрона по эскалатору и нашел лестницу, ведущую на нижние технические уровни. Скользя по влажным, заросшим бурой плесенью ступенькам, он сбежал на три пролета вниз и вышел на шаткий металлический мостик, ведущий ко входу в технический тоннель гигантской бетонной дамбы.

Внизу, под проржавевшими решетками мостика, вздыхало и булькало болото. Под маслянистой поверхностью воды шевелились ядовито-зеленые водоросли, нанесенные сюда штормами. Бетонная дамба защищала береговую линию с постройками: сразу за ней была узкая полоска каменистого пляжа и океан, ворчащий, словно посаженная на цепь сторожевая собака.

Сама встреча, очевидно, должна была состояться на пляже. Ничего более конкретного в заметках Фионы сказано не было, – но это было и не нужно. На много километров вокруг технический тоннель был единственным выходом на берег и сам по себе служил хорошим ориентиром. Кроме того, его было легко контролировать – например, чтобы после встречи с пляжа никто не вышел.

В гулком тоннеле стоял запах йода и разложения. На неровном полу блестели мутные лужицы с соляными каемками по краям. Впереди торчали ржавые поручни лестницы, по которой можно было спуститься вниз, на берег. Выйдя наружу, Дрейк чуть не оглох от грохота волн, медленно разбивавшихся под каменным брюхом длинного заброшенного причала, и в ту же секунду почувствовал, что за ним следят.

Узкая полоска пляжа, заваленная осколками валунов, была абсолютно пуста.

Остывшее солнце наполовину опустилось в океан, прочертив золотисто-кровавую дорожку от горизонта до причала, выдававшегося далеко в воду.

Дрейк взялся за шершавые поручни и неторопливо шагнул вниз.

Начинался прилив. На причал еще можно было подняться, но скоро приливная волна затопит пляж на несколько часов. Вскарабкавшись на валун повыше, Дрейк перепрыгнул с него на причал и медленно пошел вперед.

Фиона лежала, запрокинув голову с аккуратной дыркой в виске. Тоненькая темная струйка стекала ей за ухо. В выпуклых черных глазах отражались последние лучи заката, который она так любила.

Дрейк присел на корточки, и соленые брызги, взметнувшись над причалом, осели у него на лице.

– Оружие на землю, – произнес за спиной незнакомый мужской голос.

Дрейк усмехнулся. Будь у него сейчас пистолет, его тело среагировало бы гораздо раньше – когда его невидимый собеседник только появился на причале и взял его на прицел. Им даже не удалось бы поговорить.

– У меня нет оружия, – сказал он, медленно разведя руки в стороны.

– Теперь есть.

На бетон упал штатный полицейский лазерный пистолет – такой же, как тот, что Дрейк отдал Мие, только с глушителем.

– На нем твои отпечатки, – сказал мужской голос. – Снятые с ее коммуникатора.

Это был излюбленный прием сотрудников Департамента, работавших под прикрытием. Дрейк сам часто прибегал к нему, чтобы шантажировать тех, кто был нужен ему в качестве информатора. Проще всего снять отпечатки пальцев с гладкого электронного стекла: коммуникатор был самым удобным инструментом для этого.

Значит, его собеседник – из Департамента. Эта мысль совсем не понравилась Дрейку.

Даже если это было параллельное расследование, вряд ли сотрудник, ведущий его, стал бы убивать одного подозреваемого, чтобы подставить другого, тем более такого незначительного, как Дерек Лоэнгрин. То, что могла рассказать в суде Фиона, было гораздо важнее.

Волна тяжело ударилась в каменный бок причала, расплескав ручейки вокруг неподвижно лежащего тела.

– Что у нее в карманах? – спросил Дрейк, хотя ответ был очевиден. – Чип с базой номеров из «Кэл-Корпа» за месяц?

– Проверь, – собеседник у него за спиной переместился вправо, чтобы на него не летели брызги. – Я подожду.

Он появился из-под причала. Только там можно было спрятаться в ожидании Дрейка – и так, чтобы не пропустить его появления. Между бетонной площадкой и водой должен был быть просвет – во всяком случае, до прилива. Сейчас Дрейк уже не был в этом уверен, но выхода всё равно не было.

– Тебе нужен мой труп, – сказал он своему собеседнику. – Иначе ничего не получится.

– Приятно иметь дело с умным человеком, – начал было тот, но в этот момент возле края площадки вздулась очередная волна, и Дрейк, оттолкнувшись ногами, нырнул в нее головой вперед.

Вода ударила в барабанные перепонки, заглушив треск выстрела. Дрейк почувствовал, как обожгло правое плечо. Волна потащила его, приложив спиной о бетонную опору, Дрейк отчаянно заработал руками и ногами – и внезапно вынырнул в темноту, ударившись головой о заросшее ракушками бетонное днище.

Мощные опоры, уходящие в глубину, были скреплены металлическими прутьями, с которых свисали лохмотья водорослей. Здесь пока еще можно было дышать; ближе к берегу бетонное основание причала уже полностью скрылось под водой.

Тонкий лазерный луч прорезал темноту – и Дрейк нырнул, зацепившись за прутья поглубже. Собеседник искал его, даже не пытаясь скрыть собственного местоположения. Видимо, разговор убедил его, что никакого оружия у Дрейка при себе не было.

Оттолкнувшись, Дрейк проплыл под водой и вынырнул ближе к берегу. Здесь просвет был совсем небольшим; запрокинув голову и прижавшись лбом к днищу, ему удалось быстро вдохнуть и оглядеться.

Метрах в двадцати от него с края причала свесился парень с лазерным пистолетом в руке, шаря лучом по черной поверхности воды и выхватывая густые пряди водорослей, колышущиеся вместе с приливом.

Пропустив еще одну волну, Дрейк вынырнул снова, и вдруг увидел глаза – большие и невинные, как у тигренка.

Это был Ши Вонг. Проволока в голове у Дрейка распрямилась словно пружина, отозвавшись резкой болью в висках. Ши Вонг, чья мать двадцать пять лет назад вскрыла информацию о продаже номеров в «Кэл-Корпе», был еще одной ступенькой лестницы, которую сейчас зачищали с помощью Дрейка. Знал ли Ши Вонг об этом – или считал, что его отправили избавиться от слишком ретивого сослуживца?

Этот план, как и всё, что они делали, был изящен и прост. Дрейк Холуэлл, сторчавшийся на внедрениях и пять лет как уволенный из Департамента, убивает из лазерного пистолета высокопоставленную сотрудницу «Кэл-Корпа», чтобы продать за грэй сворованную у нее базу номеров. Героический сотрудник Департамента под прикрытием ловит его на месте преступления; Дрейк Холуэлл оказывает сопротивление, и его убивают в перестрелке, заодно компрометируя и всю собранную им информацию.

Ши Вонг – в декрете, вспомнил вдруг Дрейк. Его жена родила тройню. Официально он уже почти год не работает в Департаменте. Если пристрелить Ши Вонга сейчас, то коррумпированным бывшим сотрудником, решившим нажиться на продаже ворованной базы номеров, станет он. А Дрейк – если выживет – будет убившим его сообщником. Им просто нужен чей-нибудь труп – любой из двух.

– Послушай, – набрав побольше воздуха, крикнул Дрейк, и тут же ушел под воду: лазерный заряд зашипел совсем рядом с его виском. Ши Вонг, надо отдать ему должное, прилично стрелял на слух.

Путаясь в водорослях и то и дело натыкаясь на прутья, Дрейк поплыл под водой зигзагом. Ванхортон был единственным, кто знал, что увольнение Дрейка было ширмой и он продолжает работать на Департамент. Ванхортон – и Касси.

– Меня можно было убрать в любой момент, – крикнул он, снова нырнул, чудом не попав под выстрел, и вынырнул чуть ближе к Ши Вонгу. – Но мне дали сюда прийти – как ты думаешь, почему?

Лазерный заряд вспахал воду у него перед носом, обдав лицо горячими брызгами.

Перед тем как уйти в глубину, Дрейк увидел Ши Вонга, всем телом свесившегося над краем причала. Он был ловким парнем, но его явно ни разу не посылали на Восточное побережье, где отточенные тренировками стандартные полицейские рефлексы ничего не стоили и не помогали выжить.

Из-под воды луч света казался бледным пятном, то расплывающимся, то сжимающимся в точку. Перехватывая руками скользкие прутья, Дрейк подплыл прямо под пятно и, дождавшись, когда оно превратится в точку, рванулся вверх, поймал Ши Вонга за запястье и сдернул в воду.

Волна подхватила их, проволокла через железные прутья и вытолкнула наружу, под стремительно темнеющее небо. Дрейк жадно глотнул воздуха – и тут же ушел под воду, вцепившись в брыкавшегося Ши Вонга. Парень оказался неожиданно сильным и вертким, но на воде держался из рук вон плохо.

Получив пару раз коленом в живот, Дрейк схватил Ши Вонга сзади за горло и слегка придушил, чтобы тот не утопил их обоих.

– Послушай меня, – прохрипел он, когда они вынырнули, кашляя и отплевываясь. – Нам нужно остаться в живых.

Ши Вонг молча боднул его затылком в лицо. Дрейк захлебнулся кровью, хлынувшей из разбитого носа, и слегка разжал руки. Почуяв свободу, Ши Вонг извернулся и ударил его локтем в бок. Вода смягчила удар, но Дрейк всё равно сложился пополам, задохнувшись от боли. Набежавшая волна накрыла его с головой. Вынырнув, он увидел, что Ши Вонг плывет к причалу, изо всех сил работая руками и ногами.

– Им всё равно, кто из нас умрет! – закричал ему вслед Дрейк, выплевывая воду заодно с кровью. – Стой!

Ши Вонг даже не обернулся. Дрейк выругался: течение относило их в океан. Еще немного – и до волнореза уже не доплыть. Судя по отчаянию, с каким Ши Вонг греб к берегу, он тоже это понимал.

Рванувшись вперед, Дрейк ухватил его за ногу, дернул на себя и навалился сверху.

– Им нужен труп, – произнес он, стараясь беречь дыхание. – Тот, кто окажется на берегу, и станет этим трупом. На него повесят коррупцию в Департаменте и все махинации с номерами, которые не удастся скрыть.

Ши Вонг со свистом дышал, глядя на Дрейка широко открытыми глазами тигренка.

– У тебя дети, – выдохнул Дрейк. – Разве ты этого хочешь для своей семьи?

Ши Вонг замотал головой.

– Она этого не сделает, – вдруг прошептал он.

– Кто? – спросил Дрейк, почему-то похолодев.

– Она обещала, – всхлипнул Ши Вонг. – Если я буду сотрудничать…

Дрейк почувствовал, как стальные пальцы впились в его плечи, и рванулся в сторону, но ботинок Ши Вонга пришелся точно в солнечное сплетение, перед глазами вспыхнули два ослепительно красных круга, и Дрейк перестал дышать.

Вокруг была холодная вязкая тьма. У нее не было ни верха, ни низа – только утробный гул, заполнявший голову целиком. Дрейк забился, как гусеница, высвобождающаяся из кокона, и неожиданно выскочил на поверхность, хрипя и кашляя.

Далеко впереди Ши Вонг уже подплывал к причалу.

Выбравшись на площадку, он побежал к берегу, размахивая над головой руками.

– Стой, – просипел ему вслед Дрейк. – Не надо…

В черной дыре тоннеля сверкнула холодная голубая искра – и Ши Вонг, споткнувшись о воздух, рухнул на бетонную плиту.

В сущности, подумал Дрейк, выход, который он предлагал Ши Вонгу, был ненамного лучше. Добраться до берега вплавь было вряд ли возможно. Даже если бы им удалось, единственным выходом с пляжа был тоннель в дамбе. Пройти через него им никто бы не дал – во всяком случае, до утра, когда осмотр места преступления будет окончен и тело Фионы вместе со всеми уликами заберут с причала. Дрейк не сомневался, что полицейский наряд уже выехал – или даже дежурил где-то за дамбой в ожидании условного сигнала. Но продержаться на воде до завершения всех следственных мероприятий он в любом случае не сможет.

Словно в насмешку, откуда-то сверху раздался гул автономных антигравитационных элементов. Два больших аэромобиля с логотипом Департамента защиты сознания на круглых черных бортах перелетели через дамбу и снизились над причалом, высадив наряд криминалистов. Третий завис над водой и врубил прожекторы дневного света, направив на черные волны.

Дрейк усмехнулся. Он был слишком далеко от берега, чтобы его мог обнаружить даже мощный луч прожектора. К тому же довольно скоро это вообще перестанет иметь какое-либо значение. Тела его не найдут, поэтому им придется исходить из того, что ему все-таки удалось выжить. Ши Вонг не займет место копа, застрелившего Фиону из-за базы номеров, – он станет копом, которого убил Дрейк Холуэлл в попытке уйти от правосудия. Пистолет с его отпечатками у них уже есть. Теперь, стоит только Дрейку высунуться со своей информацией об отмывании номеров через систему «Кэл-Корпа», как его тут же сделают чуть ли не вдохновителем этой системы, обвинив в коррупции и как минимум в двух убийствах.

С самого начала он ошибался: целью встречи с Фионой и всей операции было не убрать его как свидетеля, а скомпрометировать собранную им информацию. Дрейком воспользовались – точно так же, как Ши Вонгом, которого отправили умирать, сделав из него идеальную жертву полицейской коррупции.

«Она этого не сделает». Дрейк стиснул зубы и застонал, барахтаясь в ледяной воде.

Чтобы создать на Востоке целую сеть скупщиков номеров, обеспечить ее сверхчистым грэем и капсулами Переноса на случай экстренной эвакуации и убирать любого исполнителя так, что его смерть не вызывала никаких подозрений, нужны были почти неограниченные возможности – такими на континенте обладал только Департамент защиты сознания. Он и был той структурой, что стояла за нелегальной торговлей номерами; «Кэл-Корп» с его налаженным конвейером был всего лишь удобным инструментом.

Для оперативной разработки такого уровня, сказал Ванхортон, нужны совсем другие ресурсы. У Касси, руководившей в Департаменте целым направлением, такие ресурсы были; именно поэтому Ванхортон и отправил Дрейка к ней.

Дрейка бросило в жар. Мог ли начальник одного из оперативных отделов знать, что лестница, по которой в ходе нелегального расследования предстоит вскарабкаться его подчиненному, уходит на самый верх Департамента?

Ванхортон не теряет сотрудников, вспомнил Дрейк. Ванхортон не стал бы выводить его на Касси, если бы знал, чем она занимается на самом деле: в их предпоследнюю встречу у него в руках был пистолет с глушителем, и нажать на спуск было бы гораздо проще.

Ши Вонга курировал не Ванхортон – вряд ли тогда он смог бы отправить на смерть сотрудника, за жизнь матери которого заплатил собственным сыном. Ванхортон ничего не знал. Он даже не знал, что у него на окне лежит чип с данными из «Кэл-Корпа».

От этой мысли Дрейк едва не завыл в голос. Касси недаром занимала высокий пост в Департаменте – в эти трехмерные шахматы она играла вдохновенно и безжалостно, как настоящий гроссмейстер. А он – он своими руками отправил ей сообщение, где искать единственную имевшуюся у него улику.

Волна затянула его под себя, накрыв тяжелым пенящимся барашком. Дрейк забился, с трудом ворочая руками и ногами, которых уже почти не чувствовал. Он должен выбраться, чтобы предупредить Ванхортона. Эта мысль придала ему сил; он нырнул, пропуская очередной барашек над головой, и почувствовал, что ноги уперлись во что-то твердое.

Это была изъеденная волнами бетонная плита, оставшаяся от первой линии волнорезов. Отлив обнажил обломки блоков, и Дрейк чудом не разбился о них, барахтаясь в темноте. Тут можно было стоять, пока не начнется прилив.

Вцепившись в плиту вконец онемевшими пальцами, Дрейк нащупал ногами выемку, в которую можно было упереться, и закрыл глаза. Волны с тяжелым ворчанием разбивались о бетонные скелеты, обдавая его ледяными брызгами и норовя оторвать от опоры, как моллюска, прицепившегося к скале. Холод уже не пробирал до костей – он просто был и внутри, и снаружи. Дрейка клонило в сон; он то и дело с головой окунался в стылый черный туман, просыпаясь от стука собственных зубов и глядя сквозь мутное облако туда, где над берегом всё еще скользили лучи полицейских прожекторов.

С рассветом запаянные в пластик тела Фионы и Ши Вонга наконец погрузили в специальный отсек, и три полицейских аэромобиля, взлетев над дамбой, растворились в розоватом небе. Вода прибывала; выждав еще минут двадцать, Дрейк оттолкнулся от опоры и поплыл к опустевшему причалу.

Если бы не прилив, ему вряд ли хватило бы сил забраться на бетонную площадку.

Лежа на спине и с хрипом глотая воздух, он сунул негнущиеся пальцы в карман и вытащил коммуникатор. Стекло треснуло, под экраном перекатывалась вода. Дрейк разжал руку, и набежавшая волна слизала с ладони бесполезный кусок стеклопластика.

Не сразу, но он смог подняться. Дорога через тоннель по мосту до станции заняла у него почти час. Цепляясь за поручни и с трудом переставляя ноги, он поднялся по технической лестнице на перрон и огляделся в поисках электронного табло с расписанием.

Сенсорный новостной экран ожил, среагировав на движение его головы.

Картинка была ночная: отражаясь в темных пустых окнах финансовых высоток, за металлическим декоративным ограждением полыхало здание жилого комплекса, разваливаясь на глазах. Дрейк машинально перевел взгляд на бегущую строку внизу экрана: огонь распространился так быстро, что никого из жильцов не успели эвакуировать. Прибывшие на место бригады пожарных констатировали полное разрушение здания через шестнадцать минут после возгорания; скорость распространения и сила пожара заставляют подозревать, что виной всему было взрывное устройство, установленное в одной из квартир.

«Она этого не сделает». Это был последний ход Касси в игре, после чего партию можно было уже не доигрывать. Данных из «Кэл-Корпа» больше не существует – зато у сотрудников Департамента есть запись с дронокамер соседней высотки, где он, Дрейк Холуэлл, проникает в квартиру Ванхортона – предположительно, с целью установки взрывного устройства. Теперь его даже не надо было убирать: единственный человек, знавший о расследовании Дрейка и способный подтвердить его невиновность, сгорел в собственной квартире – из-за него, Дрейка. Лестница, по которой он карабкался вверх, упиралась в Департамент, и доступ туда был закрыт для него навсегда.

Пошатнувшись, Дрейк ухватился за металлические поручни и, глядя на пылающий экран с сенсорной поверхностью для распознавания лиц, заплакал.

Глава 24. Эштон

Различать по цветам чужие мысли и намерения оказалось довольно просто. Гораздо труднее было научиться проигрывать с этим знанием.

Тело Эштона упорно отказывалось подставляться под лезвия и шипы, которых его сознание с легкостью могло избежать. Сок водяного дерева, что давали дракам перед боем, действовал как стимулятор, временно обостряя все реакции и инстинкты – в том числе и дар ищейки. Тушка Эштона беззастенчиво пользовалась этим даром для выживания, так что, выходя на Арену, он сражался не столько с противниками, прокручивавшими у себя в голове каждый шаг перед тем, как на него решиться, сколько с самим собой.

Это было утомительно. В детстве отец учил его играть в шахматы на сенсорной голографической доске, считывающей направление взгляда, чтобы передвигать фигуры. По мнению врачей, это укрепляет глазные мышцы, служа профилактикой детской амблиопии. Зрение у Эштона было отличное, а вот Элизеус Герингер быстро уставал и прерывал партию под предлогом разговора со сложным пациентом.

После того как отец уходил к себе в кабинет, Эштон еще минут сорок сидел над доской, вглядываясь в полупрозрачные фигуры, мерцающие над поверхностью, и пытаясь восстановить логику, по какой отец передвинул слона на H7 и бросил его там умирать.

Слона было жалко, а последовательность жестоких и точных действий, которая привела его на грань гибели, казалась бесчеловечной. Кончалось всё тем, что Эштон доигрывал партию за двоих, притворяясь, что намерения «противника» ему неизвестны, и стремясь сохранить жизнь как можно большему количеству черных и белых фигур. Но всякий раз к концу партии что-то внутри него выбирало какую-то одну сторону – и принималось легко и кровожадно крушить другую, реагируя на каждый замысел «соперника», как сенсорная поверхность доски – на малейшее движение глазного яблока.

Нечто подобное происходило теперь на Арене. Эштону стоило огромных усилий вести бой так, словно он ничего не знал о своих противниках. Он пробовал закрывать глаза, но его сознание продолжало видеть движение и запах чужих намерений так же ясно, как если бы он смотрел на врага в упор. Всё, что ему удавалось, – это замереть ненадолго, чтобы брошенное в него копье прошло по касательной, слегка оцарапав вздернутый спинной гребень. Но вот разъяренное этим обманом тело обычно заканчивало бой в несколько минут.

В отличие от Сорок первого, Эштон никогда не был ловким убийцей. Всё, что он делал на Арене, вызывая восторженный рев у доверху забитых лож, получалось у него исключительно благодаря дару ищейки и соку водяного дерева. Без них он мало чем отличался от остального молодняка, движимого всепоглощающим страхом смерти.

Этого никто не понимал. Все, даже надсмотрщики, были уверены, что Сорок первый оказался блестящим учителем, сумев передать Эштону навыки боя, которые сам оттачивал долгие годы.

Так думала и Двести пятая. Вечером, когда их привезли обратно в Ангар, она проскользнула между укладывавшимися на подстилки драками и легла рядом, уместив небольшое тело в продолговатую выемку, пахнувшую пылью и высохшей чешуей. Эштон зашипел, поднимая гребни, словно она с размаху наступила ему на лапу. Двести пятая вздрогнула, но не сдвинулась с места.

– Ты что-то сделал там, на Арене, – тихо сказала она, глядя на него холодными драгоценными глазами. – Я хочу уметь так же.

Широкая ссадина вдоль ее левого гребня понемногу затягивалась тонкой чешуей, рана на бедре почти заросла: Двести пятой удалось зализать ее еще в колодце.

– Я не сделал ничего особенного, – сказал он, отворачиваясь от ее взгляда, пронизывающего, как ветер на берегу. – Ты сама их всех убила.

Двести пятая не стала спорить, но и не отвела глаз. Даже засыпая, Эштон чувствовал место у себя на затылке, пониже чипа, куда она смотрела.

Теперь она всюду ходила за ним по пятам – так же, как он когда-то ходил за Сорок первым, мешая бегать к продовольственным складам. Проведя так дней десять и крепко оголодав, Эштон понял, что проще всего сделать ее своей преемницей. Но для этого надо научить ее драться и побеждать – а это была задача, за которую он даже не знал, как взяться.

Эштон не доверял Двести пятой – но еще меньше доверял себе. Его тело выживало само, он понятия не имел, как оно это делает. Он не мог обучить ее тактике и стратегии ведения боя, потому что сам не имел ни тактики, ни стратегии; только чужие мысли позволяли ему вести бой на пару шагов впереди, там, где исход поединка уже решился.

Сорок первый разбирался в человеческих сознаниях; Эштон просто их видел. С каждым новым боем – даже тренировочным – он всё яснее понимал разницу между «видеть» и «читать», о которой говорил старичок в синем комбинезоне.

Иногда – очень редко – ему всё же удавалось ускользнуть от вездесущего взгляда Двести пятой. Тогда Эштон мчался к складам, не разбирая дороги. Он научился различать продукты по вкусу и питательности. Фрукты и другая растительная пища бодрили, но почти не насыщали. Продолговатых яиц хватало на дольше. Самыми питательными были толстые полосатые личинки с мягкими лапками, похожими на шевелящиеся волоски.

Личинки назывались «нари», и ели их живыми. Их надо было высасывать через единственное круглое отверстие, тщательно избегая острых костяных пластин, расположенных внутри: с их помощью личинки вгрызались в стволы деревьев, питаясь соком и смолой до тех пор, пока не наступал период окукливания. Тогда их толстая мягкая кожа твердела, превращаясь в броню, а потом раскалывалась, выпуская наружу полупрозрачное существо, целиком состоящее из тонких хитиновых крыльев. Оторвать личинку от ствола, не убив при этом, можно было только перед самым окукливанием, поэтому в Городе нари были редким и дорогим деликатесом. Если дела Ангара шли хорошо, Халид заказывал их у торговцев с Периферии. Самые толстые отправлялись на стол к мастеру Сейтсе, а парочка полудохлых тайком перепадала Эштону.

С некоторых пор Халид выделял его среди остальных, давая поблажки на тренировках и подкармливая личинками нари. Пару раз, проходя мимо, он даже почесал Эштону место между ноздрями – тело отзывалось на осторожное прикосновение легкими мурашками, заставляя Эштона жмуриться от удовольствия.

Особой загадки в этом не было: Халид был благодарен ему за доставку активатора, который помог освободить Сто шестьдесят пятую. Время от времени Эштон видел ее среди поставщиков, приезжавших с Периферии на своих пропыленных гиросферах. Она спрыгивала на землю и просто стояла возле своего товара, поводя головой и перебирая тонкими хитиновыми лапками, пока не подходил Халид. Они перебрасывались ничего не значащими фразами, Сто шестьдесят пятая забиралась обратно в гиросферу, а Халид подзывал рабочих драков разгружать ящики с фруктами.

В такие моменты даже с плотно закрытой пастью Эштон чувствовал острое счастье, переполнявшее сознание прима. Его обычный охристый запах становился горячим и сладким – так пахнет хлеб, только что вынутый из печи. Даже не глядя в сторону гиросферы, в которой сидела его Иффи-фэй, Халид всё равно ощущал ее присутствие, и оно заставляло его маленькие темно-красные глазки блестеть, как две капельки крови.

Иногда, засмотревшись на них, Эштон думал о Мие. Он представлял, как она входит в Ангар в какой-нибудь нелепой тушке, лишенная всего, что он когда-то знал в ней и любил, и смотрит на чешуйчатую фиолетовую рептилию с алыми костяными гребнями, припавшую к земле перед броском. Чем бы пахло ее сознание, кроме страха за свою жизнь? Чем оно пахло там, на Земле, в тот момент, когда она прошептала, что умрет вместе с его сыном?

Он бы дорого дал за то, чтобы никогда этого не узнать. Впрочем, напомнил себе Эштон, он и так уже заплатил за свое незнание жизнью Мии – и целой вечностью сожаления и раскаяния, простиравшейся перед ним, как бескрайняя гладь океана. Мия никогда не сможет попасть на Гарторикс; лишив ее бессмертия, он получил эту долбаную планету в свое полное распоряжение.

– …Ты не сможешь бегать от нее постоянно, – хрупкий голос бесцеремонно прозвучал у него в голове.

Эштон обернулся и увидел, как старичок хлопает по штанине синего комбинезона, выбивая пыль и песок из швов.

– Я уже от нее сбежал, – неприязненно произнес Эштон. Манера старичка вклиниваться в ход его мыслей так, словно это был популярный интерактивный подкаст, с каждым днем раздражала его всё больше.

– Непохоже, – хмыкнул старичок, глядя куда-то влево.

Проследив за его взглядом, Эштон увидел Двести пятую, которая сидела у дальнего рабочего барака, не сводя с него желтых блестящих глаз и поджав под себя лапы, как кошка возле мышиной норы. Чертыхнувшись, он скользнул вдоль стены и завернул за угол, протиснувшись между двумя складскими бараками, чтобы выйти с другой стороны двора.

– Тебе надо сделать ее ученицей, – сказал старичок, размеренно шкрябая по песку у него за спиной. – Так просто она от тебя не отстанет.

– Я ничего не умею, – прошипел Эштон. – Чему я могу ее научить?

– Например, драться с ищейкой, – старичок как будто пожал плечами прямо у него в голове. – Вдруг это ей пригодится.

– На Арену ищеек не допускают, – буркнул Эштон и поневоле задумался.

Это была интересная мысль – научить Двести пятую сражаться именно с ним. Так можно лучше понять себя и взглянуть со стороны на свои боевые навыки. Это бы помогло ему отделить наконец дар ищейки от всего остального, что умело его смертоносное тело…

Тонкий запах голубоватой тревоги смешался с горячим охристым счастьем, разлитым по внутреннему двору, и выдернул Эштона из размышлений. Иффи-фэй дернула плечами, словно встряхивая несуществующие гребни, и коснулась плеча Халида одной из хитиновых лапок. Электрический разряд, взорвавшийся в сознании прима, чуть не сбил Эштона с ног.

– Хвала Старейшему, – прошептала Иффи-фэй, не разжимая губ. – Они уже выбрали тушку.

– Знаю, – огрызнулся Халид. Судя по тому, что творилось в его сознании, ему смертельно хотелось прижать ее к себе, ощутив шершавый жар серой, в огненных прожилках кожи. – Но пока никаких слабостей не заметно. Нужно время.

Иффи-фэй не ответила. Постояв рядом с Халидом, она молча повернулась и залезла в гиросферу, унося в себе плотный клубок холодной голубоватой тревоги размером со сжатый кулак. Халид проводил ее жадным взглядом и пошел к складам, куда уже заносили последние ящики. Счастье внутри него понемногу остывало, сменяясь ровным охристым теплом.

С тех пор как в Ангар стала приезжать Иффи-фэй, Эштон неотступно следил за Халидом. Иногда вместо того, чтобы проскользнуть к дальним складам и поживиться яйцом или фруктом, он прятался среди построек, окружавших внутренний двор, и смотрел, как мохнатый прим и бриген с хитиновыми лапками вместо рук сплетаются в воздухе чистыми красками своих сознаний.

Эштон питался их счастьем, как густой птичьей кровью, вбирая его в себя до последней капли. Теперь он понимал, почему из всех надсмотрщиков только Халид не боялся драков: он не был одинок. У него кто-то был – не в мыслях, не в памяти, не в звездной системе на другом краю бесконечной бессмысленной пустоты, а прямо здесь, на этой проклятой планете.

Халид не боялся даже мастера Сейтсе – именно поэтому тот доверял ему заказывать для своего стола пищу и выполнять мелкие поручения за пределами Ангара. Если бы Сорок первый был жив, он наверняка бы сказал, что Сейтсе просто чувствовал в приме человека, а человеку проще довериться, потому что человек понятнее и роднее, чем инопланетная фауна, в которую все они постепенно превращались на Гарториксе.

Халид свободно перемещался по всему Ангару, так что Эштону пришлось выучить не только его любимые маршруты, но и запасные пути и лазейки, позволявшие оказываться там же, где прим, не попадаясь на глаза остальным.

Пару раз его учуял Восемнадцатый. После штрафного вольера его перевели в один из рабочих бараков, и теперь он два раза в день таскал на себе гигантские бочки с песком, которым засыпали тренировочные арены. За каждую вовремя принесенную бочку он получал 1 балл, а в конце дня мастер Сейтсе собственноручно снимал с него баллы за рассыпанный по пути песок, так что иногда Восемнадцатый оставался даже в минусе. Это была работа на износ, сродни открыванию и закрыванию ворот, и Восемнадцатый, чтобы сменить ее на что-то полегче, в прямом смысле из кожи вон лез: покрытая шрамами чешуя отслаивалась и шелушилась у него по всему телу, делая его непохожим на лоснящихся, переливчатых боевых драков. Это заметно снижало его шансы и на возвращение на Арену: даже в смертельной схватке мастер Сейтсе превыше всего ценил красоту и зрелищность. Поэтому Восемнадцатый использовал любую возможность, чтобы показать, что он всё еще полезен Ангару. Вечером, когда мастер Сейтсе подходил к нему со сканером, он поспешно, взахлеб пересказывал всё, что успел заметить за день. Иногда это сохраняло ему несколько лишних баллов.

В один из таких вечеров Восемнадцатый рассказал мастеру Сейтсе, что во время прогулки Сто двадцать пятый бродил возле дальних складов, причем явно не в первый раз. Халид подтвердил его слова, сказав, что Сто двадцать пятого иногда замечали в разных частях Ангара, и похвалил его способность передвигаться быстро и почти бесшумно: на Арене это будет крайне полезно. Сейтсе отреагировал на удивление спокойно: после недавнего выезда он намеревался вырастить из Эштона чемпиона взамен Сорок первого, и слова Халида только доказывали правильность этого решения. Дело кончилось тем, что у дальних складов стали дежурить два дополнительных надсмотрщика, а с Эштона сняли 15 баллов.

Идею обучения Двести пятой Ролло, Халид и остальные контрабандисты приняли с энтузиазмом. Эштон всё еще был молодым драком, его могли сделать разменной монетой в любом групповом бою, а остаться без мула никто не хотел. И с тех пор на малой тренировочной арене его постоянно ставили в спарринг с Двести пятой – в основном под присмотром Халида.

Самой Двести пятой никто ничего не объяснял, но ей, кажется, и не нужны были объяснения. Каждый день она кувыркалась в песке, получая от Эштона тычки и царапины, и каждую ночь прижималась к нему горячим чешуйчатым боком, разливая вокруг нежный молочно-розовый запах своего сознания.

Снаружи она была довольно невзрачной: пепельно-серебристая чешуя цвета моря туманным утром переходила в блекло-голубые гребни, словно присыпанные густым слоем пыли. Только глаза – темно-желтые, глубокие, с пульсирующей трещиной вертикального зрачка – выделялись на этом чужом теле невнятным обещанием чего-то давно знакомого, как англоязычная песенка про член, доставшаяся Эштону от прабабушки.

– Не думай о следующем шаге, – говорил он, в очередной раз опрокидывая Двести пятую в песок. – Твое тело хочет жить. Доверься ему, пусть оно само всё сделает.

Двести пятая поднималась, встряхивалась и снова бросалась на него, совсем чуть-чуть не успевая за своим молочно-розовым сознанием. Ее тело хотело выжить, и с каждым днем Эштон чувствовал, как в ней всё меньше становилось молочно-розового и всё больше – чего-то другого, чего он не мог описать даже себе и что определенно было ему врагом.

Двести пятая делала успехи. Она почти перестала прокручивать в голове то, что собиралась сделать в следующий момент. Их тренировки напоминали теперь бесконечный танец: два хищных тела наносили друг другу молниеносные удары, с одинаковой легкостью уходя от ответных. Рабочие драки, спешившие по своим делам, замирали у края малой арены, следя за их точными, плавными движениями.

Как-то посмотреть на тренировку пришел даже мастер Сейтсе. Халид перекинулся с ним парой слов, и мастер Сейтсе ушел, унося в середке своего бордово-коричневого сознания теплый клубок малинового удовлетворения.

К следующему выезду против Эштона появилась персональная ставка. Для молодого драка это было неожиданно, но после группового боя никто в Ангаре не удивился. Двести пятую включили в выезд в числе прочего молодняка, чтобы она продолжала набираться опыта у напарника. Теперь уже Эштон ехал в клетке, а она бежала следом, то появляясь, то пропадая в клубах пыли, подсвеченной белым рассветным солнцем.

Очередность боев устанавливалась от меньших ставок к большим. Бой Эштона был первым; его вывели из загона, и распорядитель в синем балахоне объявил, что Арена принимает ставку Ангара.

Стоя в центре водоворота из чужих мыслей, Эштон едва смог разобрать, что объявляют его противника. Обернувшись на скрежет ворот, еле слышный за гомоном разных сознаний, он вдруг захлебнулся иссиня-черным запахом, ледяным, как вода в проруби на рассвете.

Это был Доппель. Теперь его звали как-то по-другому – Эштон не расслышал, как именно. Тушка у него тоже была другая – высокого широкоплечего бригена с длинными прямыми рогами, расходящимися от макушки, как нарисованные солнечные лучи. Он был в короткой кольчуге, закрывавшей грудь и спину, и держал в одной руке легкое метательное копье, а в другой – цепь, на конце которой крутилось несколько шипастых шаров.

Ненависть захлестнула Эштона; он бросился вперед. Доппель отскочил в сторону и тут же метнул копье. Расстояние между ними было еще приличным, так что Эштон успел пригнуться, и копье, просвистев над холкой, вошло глубоко в песок.

Доппель – и это было невероятно – почти не думал. Промежуток между решением и действием был у него таким кратким, что Эштону приходилось угадывать, что́ противник сделает в следующий момент, и действовать интуитивно. Он просто доверился своему телу и той обжигающей ненависти, что толкала его вперед и заглушала все прочие чувства.

Удивительным образом Доппель делал то же самое. В его действиях не было ни стратегии, ни тактики – он попросту импровизировал, пытаясь достать противника любым способом, какой изобретало его сильное, обученное тело.

Единственной разницей между ними была ненависть. Эштон чувствовал, как она полыхает в нем, заслоняя ложи, Арену и даже врага. В Доппеле не было ничего похожего на этот горячий багровый туман, и потому каждая вспышка его сознания была как на ладони, предательски обнаруживая любое намерение. Эштон следил за этими вспышками, как кошка следит за мышиной мордочкой, высунувшейся из норки. Они вели его от прыжка к прыжку, от удара к удару, безошибочно и точно – до тех пор, пока его челюсти не сомкнулись на чем-то упругом и жилистом и треск ломающихся костей не сменился пронзительным воплем.

Мотнув головой, Эштон отбросил в сторону что-то длинное и неожиданно тяжелое. Доппель упал на спину, заливая песок огненной кровью, хлеставшей из обрубка правой ноги. Черный столб боли, как дым от пожара, поднимался из его сознания к небу, но самого сознания странным образом становилось всё меньше, как будто оно утекало в песок, вместе с кровью покидая искалеченное тело бригена.

С каждым мгновением иссиня-черный запах истончался и отступал – как и ярость, бушевавшая в Эштоне. Когда он наконец понял, что́ это значит, и, рванувшись к распростертой бригенской тушке, с размаху вогнал хвостовую пику в основание рогатого черепа, было уже поздно. Сознание Доппеля – или кто он там был – утекло за пределы Арены в другое тело, заготовленное на случай, если эту тушку убьют. Может, это даже было тело Сорок первого, внезапно подумал Эштон, и багровый туман снова обжег его изнутри, заглушая ревущие от восторга ложи.

Глава 25. Эштон

Быстрая победа на Арене впечатлила всех, даже мастера Сейтсе. Эштону дали дополнительные баллы, а по возвращении в Ангар покормили отдельно – он едва успел избавиться от капсулы с вязким синеватым лекарством для кожи примов. Халид, который забирал капсулу, был рассеян и чем-то встревожен: Эштон явственно видел небольшую воронку ледяного мятного цвета в центре его всегда спокойного сознания.

Внешне Халид был таким же, как прежде, – разве что раздражался чуть больше обычного, принимая поставки с Периферии. Иффи-фэй несколько раз не приезжала; вместо нее из гиросферы кряхтя вылезал толстый прим с абсолютно лысым хвостом и бугристыми проплешинами на плечах и спине. Халид точно так же перебрасывался с ним ничего не значащими фразами и отходил, но глаза его становились тусклыми и почти черными, как два плохо отшлифованных агата.

Беспокойство съедало его изнутри. Эштон видел такое же беспокойство в своих пациентах – это были партнеры или родители тех, у кого обнаружили неизлечимое нейродегенеративное заболевание. Пока больные пытались попасть в приоритетные списки кандидатов на Лотерею, их близкие проходили у Эштона интенсивную терапию принятия. Вот только как примириться с тем, что каждое действие того, кого они любили, каждый шаг, который давался ему ценой невероятных физических мучений и к тому же стоил довольно больших денег, по сути только приближал его уход? Половина таких пациентов ложилась в клинику с нервным срывом, едва лишь из «Кэл-Корпа» приходило сообщение с назначенной датой финала, и Эштону приходилось проводить с ними дополнительные сессии (оплачивавшиеся, кстати, по двойному тарифу), чтобы привести их в чувство к дедлайну. Близкие родственники были частью зрелища, разворачивавшегося под софитами Арены, и многократно увеличивали шансы кандидата на получение номера.

Что-то подобное было сейчас в Халиде. Там, на Периферии, Иффи-фэй вела собственную борьбу за выживание, на исход которой он не мог повлиять, но и не мог об этом не думать.

Когда ледяная мятная воронка захлестнула его с головой, Иффи-фэй наконец появилась.

Выглядела она подавленной. Ее оранжево-черный запах больше не обжигал, он был словно присыпан пеплом и распространял слабое неуверенное тепло, как не вполне остывшие угли.

– Хвала Старейшему, – прошелестела она, глядя в землю. – Говорят, что из-за тебя они потеряли ставку.

Мятная воронка внутри Халида на мгновение сжалась, уступив место горячему влажному запаху, похожему на аромат свежей булки, но тут же развернулась снова.

– Из-за своей собственной глупости, – со злостью выдохнул он. – И нетерпения. Я предупреждал, что надо ждать и смотреть.

– Они не могут ждать, – Иффи-фэй подняла на него умоляющие янтарные глаза. – Ставки против чемпиона слишком дорогие.

Эштон припал к земле, распластавшись в пыли на брюхе. Слова Иффи-фэй имели смысл только в одном случае: если Халид помогал кому-то с Периферии ставить против своего же Ангара. Это и было платой за активатор чипа для Иффи-фэй, внезапно понял Эштон. Халид наблюдал за тренировками драков, знал их привычки, слабые и сильные стороны. Его заказчики с Периферии выбирали тушку среди тех, кто хорошо показал себя в боях на Арене, и Халид передавал им информацию о том, как можно победить ее обладателя.

Эштон вспомнил Доппеля в тушке секта, уносящего с Арены бездыханное тело Сорок первого. Целое и невредимое тело боевого драка с железной мускулатурой и отточенными рефлексами, настоящую машину для убийств, управлять которой теперь могло любое сознание. Доппель знал, что Сорок первый привык смотреть левым глазом, и потому в минуту опасности повернет голову вправо, сократив себе левое поле обзора. Доппелю надо было только дождаться момента, чтобы ужалить драка в левую пятку.

– Если б ты был попонятливее, – произнес у него над ухом издевательский хрупкий голос, – Сорок первому не пришлось бы говорить об этом на тренировке.

Старичок аккуратно переступил через морду Эштона и пошел дальше, энергично работая шваброй. Легкие белые волосы на затылке взлетали и опадали в такт движениям.

– Это был Халид, – Эштон приподнялся, задрожав от ярости. – Это он рассказал всё Доппелю. Видимо, через периферийных поставщиков.

– Халид не ищейка, – возразил старичок. – Он не видит чужие сознания и не умеет читать мысли. Всё, что он может узнать, должно быть сказано вслух.

«Не думай, – пронеслось в голове у Эштона. – Твое тело хочет жить. Доверься ему». Доппель в тушке бригена старался не думать, что делает, – как и Двести пятая, которую Эштон тренировал под присмотром Халида. Значит, тушка, которую «они» себе выбрали и проиграли ставку, принадлежала… ему?

– Да ты просто умнеешь на глазах, – хмыкнул старичок, наклонившись, чтобы вытащить запутавшуюся в веревках зеленоватую чешуйку. – Жаль, что Сорок первый не дожил. Он бы гордился.

Эштон тихо зашипел, подняв гребни, но старичок даже не повел бровью.

– Лучше подумай, что с этим делать, – посоветовал он, выпрямляясь и выбрасывая сухую чешуйку. – Вряд ли Халид убедит их выбрать другую тушку.

В подбрюшье у Эштона вдруг стало холодно и тяжело, как будто он проглотил камень. Против надсмотрщика, да еще такого опытного и доверенного, как Халид, ничего нельзя было сделать. Отказ от тренировок с Двести пятой вызовет подозрения и неминуемо приведет к порке: ни один драк в Ангаре не имел права решать, с кем и как тренироваться. Эти решения принимали только надсмотрщики – и мастер Сейтсе.

– Придется признаться, что я ищейка, – сказал Эштон, отвечая себе на мысль, которую он даже не решился толком обдумать. – Иначе Сейтсе мне не поверит.

– Возможно, – кивнул старичок. – Но тебя же заботит совсем не это.

Шваркнув пару раз по земле, он вышел из тени складских бараков и двинулся к гиросферам, широкими взмахами ровняя песок и пыль, истоптанные когтистыми перепончатыми лапами.

Из торговых гиросфер во дворе оставалось всего две. Та, где сидела Иффи-фэй, была плотно закрыта, но холодный голубой запах тревоги ощущался даже сквозь стенки.

Иффи-фэй боялась не за себя. Страх, от которого ее сознание выстывало изнутри, как заброшенное здание, имел то ли образ, то ли привкус Халида. Она словно носила его в себе, то и дело прикасаясь к нему сознанием.

– Его убьют, – чуть слышно прошептал Эштон. – Я не могу с ней так поступить.

– А с собой? – фыркнул у него в голове старичок, почти растворившись в сумерках. – С собой можешь?

Тренировки с Двести пятой продолжились, вот только Эштон перестал комментировать ее и свои действия вслух. Но Халид, если что-то и заметил, не подавал виду, спокойно сидя на бортике и наблюдая за тем, как два драка поднимают тучи песка, пытаясь достать друг друга когтями и хвостовыми пиками.

За несколько выездов Эштон набрал пару сотен баллов и перешел в категорию перспективных бойцов. Город выставлял против него всё более опытных противников, повышая ставки, неизменно достававшиеся Ангару. Иссиня-черное сознание Доппеля больше не появлялось. Среди тех, кого Эштон калечил и убивал на Арене, не было никого, кто бы использовал трюки, которые можно было связать с тренировками в Ангаре.

Между ним и Халидом установилось нечто вроде эмпатического перемирия; во всяком случае, для себя Эштон обозначал это так. Халид продолжал подкармливать его и прикрывать перед мастером Сейтсе и другими надсмотрщиками. Эштон старался не подставлять его слишком частыми отлучками и продолжал тренировать Двести пятую, иногда позволяя ей почти победить. В конечном счете оба заботились об Иффи-фэй, и Эштон чувствовал, что это сближает его с Халидом, делая их чуть ли не братьями. Если бы они встретились в других обстоятельствах, думал Эштон, они бы запросто могли подружиться. В приме ощущалась спокойная земная сила, благодаря которой он крепко стоял на ногах. Эштон не знал, была ли она всегда или появилась, когда Иффи-фэй оказалась на Гарториксе и они смогли отыскать друг друга. Честно говоря, ему было всё равно. Халид был своим, что бы это ни значило.

После очередного выезда, на котором Эштон заработал больше 80 баллов, Халид сказал, что Двести пятую пора учить глотать камни.

В принципе, он был прав – даже если не брать в расчет его тайных дел с ренегатами. У Эштона было 827 баллов; очень скоро он станет чемпионом Ангара, и получение токена будет вопросом одного-двух выездов. За такое короткое время натаскать преемника трудно, но можно – если начать прямо сейчас.

Но сперва нужно было найти подходящий камень. После самоубийства Иффи-фэй за чистотой территории Ангара следили с особым тщанием: даже сухие чешуйки с линяющих драков тут же собирали и выбрасывали. Камень мог попасть в Ангар только с очередными периферийными поставками.

Держать камень при себе было опасно даже надсмотрщику. После передачи камень надо было быстро проглотить, отнести к дальним складам и закопать поглубже в песок.

Эштон крался меж складских бараков к навесу, когда его вдруг пронзил ледяной иссиня-черный запах.

Он осторожно высунул нос из-за угла. Возле гиросферы, груженной фруктовыми ящиками, стоял толстый плешивый прим с лысым крысиным хвостом. Он уже несколько раз приезжал в Ангар с грузом недозрелых фруктов, но теперь в его отвратительной рыхлой тушке было ледяное сознание Доппеля.

Халид, кажется, тоже что-то почувствовал. Подойдя к приму ближе и взглянув в заплывшие красноватые глазки, он вдруг поежился и сделал полшага назад.

– Хвала Старейшему, – насмешливо протянул прим, капнув слюной себе на грудь. – Ты как будто не рад меня видеть.

– Старейший с нами, – сдержанно кивнул Халид. – Честным торговцам в Ангаре всегда рады.

– Но не всем. – Прим засмеялся, хотя укрывавшееся в нем иссиня-черное сознание оставалось холодным и собранным.

Халид промолчал, сделав вид, что рассматривает ящики на прицепе.

– Знаю-знаю, ты привык обсуждать дела не со мной, а с этим пройдохой Шорпом. Шорп! – заорал прим так, что Халид вздрогнул, а несколько рабочих драков испуганно обернулись. – Тащи сюда свою тощую бригенскую задницу.

Иффи-фэй вылезла из гиросферы и встала чуть поодаль, не глядя на Халида и неловко склонив голову, как ребенок, у которого болит ухо.

– Хвала Старейшему, – произнес Халид, глядя на нее с беспокойством, хотя всё его сознание наполнилось влажным, горячим счастьем.

Иффи-фэй бросила испуганный взгляд на толстого прима и ничего не сказала. Счастье внутри Халида тут же сменилось холодной мятной воронкой.

– Что случилось? – спросил он ее, забыв про всякую конспирацию.

Иффи-фэй молча смотрела в землю. Халид перевел взгляд на прима, который откровенно наслаждался ситуацией.

– Давай скажи ему, – наконец прошепелявил он, хлопнув Иффи-фэй по спине хвостом.

– Ставки растут, – тихо сказала Иффи-фэй, не поднимая глаз. – А никакой информации так и нет. Они думают, что ты тянешь время, чтобы спасти своего любимчика.

Это о нем говорят, внезапно понял Эштон. Еще пара побед на Арене – и ставки против него станут «им» не по карману.

– Давай, Шорп, – прим хлопнул хвостом посильнее, и Иффи-фэй охнула: это уже напоминало удар хлыста. – Не тяни, скажи ему всё до конца.

– Они думают, – прошелестела она, упорно глядя себе под ноги, – что ты пялишь его втихаря где-нибудь за бараками.

Прим расхохотался, разбрызгивая слюну. Угольно-черная кисточка на хвосте у Халида дернулась, лезвия нежно зазвенели. Услышав звон, прим резко оборвал смех и кивнул в сторону гиросферы.

– Ладно, – сказал он, и Эштон почувствовал, как иссиня-черное сознание подобралось, словно хищник, готовый к прыжку. – Мы ж не затем приехали, чтоб оскорблять здешних хозяев, верно? Давай, Шорп, тащи наш подарок.

Иффи-фэй впервые за весь разговор подняла голову и взглянула прямо в глаза Халиду. В ее взгляде была какая-то мучительная просьба, но даже Эштон не смог разобрать, о чем она просила. Иффи-фэй повернулась и пошла к гиросфере. На сером затылке, чуть ниже основания черепа, где раньше светился серебристый чип Переноса, теперь заживал свежий бугристый шрам. Теплая охра вытекла из Халида, словно его сознание разом побледнело, став пепельно-серым.

Халид медленно повернулся к толстому приму.

– У нас был договор… – начал он срывающимся от ярости голосом.

– И мы его выполнили, – толстый прим лениво пожал плечами, но иссиня-черное сознание Доппеля внимательно следило за Халидом, готовое в любую секунду отразить удар. – Шорп жив. Просто он теперь смертный.

– Как… – у Халида перехватило дыхание. – Как это случилось?

– Соблазны свободной жизни, – притворно вздохнул прим. – У него в вещах нашли фрукт из тех, что были предназначены для Ангара.

– Кто нашел?

– Я. – Толстый прим взглянул на Халида с откровенной издевкой. – Шорп, конечно, всё отрицал, но с ворами на Периферии разговор короткий. За первое же подобное нарушение вырезают чип. Конечно, потом его могут вставить заново – но уже только в Банке Памяти, после проверки сознания. А то мало ли кто на самом деле шарится в этих дешевых гибридных тушках, да? – Прим пихнул Халида локтем в бок и захохотал.

Когтистые пальцы Халида сжались на рукояти парализатора. Иссиня-черное сознание заставило тушку прима переступить толстыми лапами, принимая более удобную для схватки позу…

Тут из гиросферы вылезла Иффи-фэй с небольшим свертком в руках. Не поднимая янтарных глаз, она отдала его Халиду и отошла, по-прежнему наклонив голову набок, – рубец после удаления чипа стягивал ей кожу на шее. Халид не глядя сунул сверток в чехол. Запах его сознания истончался на глазах, дрожа, как воздух над раскаленным песком.

– Откуда я знаю, что Шорп – это всё еще тот, о ком был договор? – выдавил он.

– Хочешь – найди ищейку, проверь, – усмехнулся толстый прим. – Если не доверяешь.

Иффи-фэй подняла глаза на Халида и тут же опустила снова. Халиду не нужна была никакая ищейка, чтобы узнать ее в любом теле, и Доппель, наблюдавший за ним сквозь красноватые глазки прима, прекрасно это понимал.

– Но можно поступить проще, – сказал он, делая шаг к Иффи-фэй и берясь за одну из тонких хитиновых лапок. – Если Шорп – это кто-то другой, так его и не жалко, правда?

Жирные когтистые пальцы с неожиданной силой сжались чуть выше среднего сочленения. Послышался хруст, и лапка бессильно повисла на обнажившихся сухожилиях.

Иффи-фэй дернулась, резко втянув в себя воздух, и закусила губу. Тоненькая струйка огненной крови потекла на подбородок.

Толстый прим не торопясь взялся за следующую…

– Нет! – сдавленно крикнул Халид, подавшись вперед. – Что надо сделать? Я всё сделаю, только… не надо.

Толстый прим подождал, прежде чем выпустить лапку Иффи-фэй, и с каждым мгновением ожидания запах сознания Халида становился всё более пустым и бесцветным. Эштону пришлось высунуть язык на всю длину, чтобы уловить остатки в пыльном нагретом воздухе.

– Сгинь, Шорп, – коротко приказал толстый прим, по-прежнему глядя на Халида, и, понизив голос, продолжал скороговоркой: – Накануне ближайшего выезда ты дашь ему яд гхиары. К выходу на Арену как раз подействует. Есть у него какая-нибудь любимая еда?

Халид молчал. Эштон затаил дыхание, глядя, как дрожат когтистые пальцы, лежащие на рукоятке парализатора. Охристый запах сознания понемногу возвращался к Халиду – неровными сгустками, как кровь из разбитого носа, заполняя его прежней спокойной уверенностью.

– Нари, – наконец произнес Халид. – Он любит личинки нари.

Выезд объявили через несколько дней. Помимо опытных бойцов вроде Эштона в нем должен был участвовать и молодняк, так что ворота в Ангар не закрывались ни утром, ни вечером, пропуская гиросферы с припасами.

В этой суматохе легко было затеряться, чтобы перехватить лишний кусок. Эштон привык ускользать из барака ближе к вечеру, когда Ролло, Халид или кто-то из их подельников отправлялся сортировать грузы, поступившие за день. Но в этот раз он затаился и просто ждал, урывая себе тощих птиц во время общих кормежек и питаясь неясной надеждой, которую сам не мог объяснить, – до тех пор, пока Халид не сказал ему, что с очередной поставкой Ангар получил несколько свежих личинок нари.

Следующий день был последним накануне выезда – а значит, действовать надо было уже сейчас.

Мастер Сейтсе жил где-то за пределами Ангара, приезжая то с утра, то после полудня. Обращаться к нему без запроса было строго запрещено – за это полагалось немедленное наказание. Прямой доступ был только у надсмотрщиков – и у тех, с кого он собственноручно снимал баллы. Например, у Восемнадцатого.

Надсмотрщики сновали по всей территории, но Эштон знал, что встретит Халида в середине дня в переходах между рабочими бараками.

Прим появился из-за угла как раз тогда, когда Эштон почувствовал острый соломенный запах за стенкой ближайшего барака: Восемнадцатый только что опорожнил бочку на малой арене и возвращался за новой порцией.

– Халид! – негромко позвал Эштон.

Соломенный запах сознания за стенкой замер. Прим обернулся.

– Ты мне кое-что обещал, – Эштон высунул из пасти язык и уселся на хвост, как собака в ожидании угощения.

Халид сморщил нос, на мохнатой морде появилось выражение облегчения.

– Когда белое солнце зайдет, – сказал он, – приходи к дальнему продуктовому складу.

Эштон кивнул. Халид повернулся и исчез в проходе между бараками. Приоткрыв пасть пошире, Эштон пошевелил основанием языка: острый соломенный запах исчезал вслед за Халидом.

На закате боевых драков выпустили размять ноги: выезд был назначен на раннее утро. Последние лучи белого солнца серебрили крыши и стены бараков, отступая перед наползающими багровыми сумерками.

Выбравшись с тренировочной арены, Эштон направился к дальним складам, пробуя воздух длинным раздвоенным языком. Рабочих драков уже загнали в бараки. Протискиваясь меж тонких металлических стенок с щелями для вентиляции, Эштон ощущал их резкие цветные запахи, сплетавшиеся в запутанные клубки, и слышал хруст сухих перьев под тяжелыми перепончатыми лапами. Острого соломенного запаха среди них не было – это внушало надежду.

Миновав длинный проход между техническими бараками, Эштон свернул налево и оказался на небольшой площадке, куда выходили три низких строения с толстыми железными стенами. Здесь хранились самые ценные припасы, предназначавшиеся для надсмотрщиков и мастера Сейтсе. Сорок первый пару раз приводил сюда Эштона, чтобы произвести на него впечатление; эти походы до смешного напоминали свидания с ужином в ресторане.

Халид ждал в дальнем углу площадки. У ног его, перебирая полупрозрачными лапками, кверху брюхом лежала жирная полосатая личинка.

– Быстро, – сказал Халид. – Бараки скоро закроют.

Личинку такого размера Эштон мог высосать в три глотка на ходу. Но сейчас он нагнулся и осторожно высунул язык, делая вид, что примеривается к зубастому входному отверстию. Личинка задергалась, пытаясь перевернуться. Острые костяные пластины задвигались, как шестеренки, – и в голову Эштону ударил крепкий бордово-коричневый запах.

– Вот, значит, зачем ты шаришься возле складов, – насмешливый голос мастера Сейтсе прозвучал резко, как разряд электрокнута.

Вслед за мастером Сейтсе на площадку вышли четыре надсмотрщика-бригена с парализаторами и излучателями наготове, – и Ролло, который взял на прицел Халида, умудрившись ни разу не посмотреть ему в глаза.

Перед собой на короткой толстой цепи, пристегнутой к преобразователю, мастер Сейтсе вел Восемнадцатого. Восемнадцатый извивался всем телом и только что не вилял хвостом от предвкушения чужой боли.

– Сто двадцать пятый украл личинку со склада, – спокойно сказал Халид. – Я застал его и как раз хотел наказать.

– Неправда, – зашипел Восемнадцатый. – Он ему обещал, я слышал…

Мастер Сейтсе дернул цепь, и Восемнадцатый захлебнулся собственным голосом.

– Наказать потенциального чемпиона, Халид? – мягко спросил мастер Сейтсе, покачивая хвостовой пикой. – Перед самым выездом?

– Моя вина, мастер Сейтсе, – Халид опустился на одно колено и подтянул личинку к себе. – Я так разозлился на вора, что забыл о благе Ангара. Еще немного, и я совершил бы чудовищную ошибку.

– Верно, – усмехнулся мастер Сейтсе. – Я, как всегда, тебя спас.

– Нари придется выкинуть, – сказал Халид, поднимаясь и подхватывая личинку под брюхо. – Проклятый драк успел ее обслюнявить. Я возмещу ее стоимость Ангару втрое.

– Не спеши, – произнес мастер Сейтсе, глядя на Эштона. – Может, Сто двадцать пятый хочет съесть ее при нас? Напоследок.

Халид повернулся и тоже посмотрел на Эштона. В его взгляде была та же мучительная просьба, что и в янтарных глазах Иффи-фэй, – и Эштон поспешно отвернулся, чтобы она так и осталась просьбой, которую он не смог разобрать.

– Личинка отравлена, – услышал он собственный хриплый голос. – В ней яд гхиары.

Охристое сознание Халида вспыхнуло ослепительно-белым, словно в самом центре его разорвалась шаровая молния.

Ролло, забывшись, изумленно взглянул на него, слегка опустив излучатель, – он, как и его сообщники, ничего о яде не знал.

– Вот как, – усмехнулся мастер Сейтсе, глядя на Халида. – Нейропаралитик, который лишает движения и превращает тушку в тюрьму для запертого внутри сознания. Кому же предназначалась эта личинка – мне?

Над площадкой повисла зловещая тишина.

– Он лжет, – произнес наконец Халид, прижимая личинку к груди. – Чтобы избежать наказания.

– Да? – Мастер Сейтсе повернулся к Эштону и смерил его задумчивым взглядом. – Может быть. Но это очень легко проверить.

Его бордово-коричневое сознание было спокойным и гладким, словно хорошо отшлифованный камень. Эштон почувствовал, как на спине против воли поднимаются гребни.

– Ешь. – Мастер Сейтсе повернулся к Восемнадцатому и ткнул когтистым пальцем в личинку.

– Я?! – ужаснулся Восемнадцатый. – Но ведь я… – И замолчал, стоило мастеру Сейтсе легонько тряхнуть цепью.

– Ты думал, я скормлю эту личинку потенциальному чемпиону Ангара? – сказал мастер Сейтсе. – За идиота меня принимаешь?

Восемнадцатый отчаянно замотал головой. Мастер Сейтсе улыбнулся всей пастью, показав зубы.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Дай ему личинку, Халид.

Под прицелом четырех излучателей прим медленно протянул Восемнадцатому извивающееся полосатое тельце. Тот взял его в лапы и оглянулся на мастера Сейтсе с последней безумной надеждой. Мастер Сейтсе спокойно ждал.

Восемнадцатый осторожно прокусил толстую кожу личинки и тремя судорожными движениями всосал в себя содержимое.

Пустая оболочка выпала из перепончатых пальцев на землю. Восемнадцатый тяжело опустился на все четыре лапы, помотал головой – и вдруг встрепенулся.

– Я ничего не чувствую, – радостно произнес он.

– Яд подействует на следующий день, – сказал мастер Сейтсе. – Если он был, конечно.

Чуть заметно дернув хвостом, драк повернулся к надсмотрщикам.

– Восемнадцатого – на цепь. Сто двадцать пятого – тоже. Я сам выбью сознание из тушки любого, кто к ним подойдет.

Мастер Сейтсе передал поводок Восемнадцатого стоящему рядом бригену и посмотрел на Эштона.

– Если с ним ничего не случится, – сказал он, – тебя казнят. Я не потерплю вранья у себя в Ангаре.

– А что с Халидом? – один из бригенов нерешительно поднял излучатель.

– Как это что? – удивился мастер Сейтсе. – Он свободен.

Эштон почувствовал, как в глубине охристого сознания метнулся страх, смешанный с терпкой надеждой.

– Первые в вас, мастер Сейтсе, – медленно произнес Халид, не спуская внимательных глаз с огромной зубастой рептилии, лениво шевелящей гребнями.

– Во всех нас, Халид, – добродушно сказал мастер Сейтсе. – Во всех нас. Иди.

Прим сделал полшага назад. Никто из надсмотрщиков не сдвинулся с места. Прим сделал еще полшага, всё еще глядя в змеиные глаза мастера Сейтсе, в которых не отражалось ничего. Эштон приоткрыл пасть, но даже он не смог уловить хоть что-то, кроме обычного бордово-коричневого запаха.

Халид отступил еще на шаг и повернулся, чтобы уйти.

В то же мгновение мастер Сейтсе выхватил парализатор, и тонкий красный луч ударил в затылок прима – туда, где в густой зеленоватой шерсти серебрился сложный узор чипа.

Выгнувшись всем телом, словно кто-то дернул его за голову, Халид рухнул на землю. Мастер Сейтсе подошел к нему, переключил рычаг на парализаторе, приставил к неподвижному меховому затылку и еще раз нажал на спуск. Тело Халида конвульсивно дернулось, и серебряный чип погас.

– Я же сказал, – прошептал мастер Сейтсе, наклонясь к самому уху прима, – у себя в Ангаре я вранья не потерплю.

Бесчувственного Халида с деактивированным чипом оттащили к рабочим баракам и сбросили в штрафной вольер. Эштона и Восемнадцатого приковали к стене у ворот.

Выезд пришлось отменить.

Весь следующий день Эштон пролежал неподвижно, глядя, как Восемнадцатый метался из стороны в сторону, гремя цепью и встряхиваясь. Паника пожирала его сознание, словно пламя, в которое швырнули сухой соломы; даже закрыв глаза, Эштон чувствовал запах гари, тянувшийся от всех его мыслей и устремлений.

Когда красное солнце опустилось за крыши бараков, напоследок брызнув багровым на пыльную землю, у Восемнадцатого начала отниматься правая задняя нога.

Утром к воротам пришел мастер Сейтсе. Восемнадцатый всё еще бегал, насколько позволяла цепь, словно движение могло остановить перемены, происходившие с его телом. Он уже явственно подволакивал правую ногу; к полудню она перестала сгибаться в колене. Бой, в котором должен был участвовать Эштон, начался бы как раз в полдень.

Еще через пару часов, когда Восемнадцатый рухнул на брюхо, волоча за собой непослушный тяжелый хвост, ворота Ангара открылись, пропуская две черные бронированные гиросферы с серебристым знаком на боках – круг, перечеркнутый тонкой вертикальной линией; это был знак Банка Памяти.

Из одной гиросферы вылезли два высоких бригена в кольчугах поверх коротких алых балахонов. К другой подвели Халида.

С него уже сняли цепь-портупею и срезали угольно-черную кисточку на хвосте вместе с вплетенными лезвиями. Из одежды оставили только металлический намордник, застегнутый кожаными ремнями на затылке. Намертво скрепленные между собой литые голубоватые браслеты стягивали запястья за спиной. Втянув в себя воздух, Эштон с удивлением почувствовал охристый запах спокойствия, исходивший от прима.

Бриген в кольчуге хлопнул по гиросфере, и бронированная дверь поднялась, открыв круглую черную дыру. Халида толкнули в спину, но он как-то вывернул голову и обернулся туда, где, вывалив длинный раздвоенный язык, сидел на цепи фиолетовый драк с острыми алыми гребнями.

В темно-красных глазах прима снова была мучительная просьба – только теперь Эштон заставил себя досмотреть до конца, до самого последнего слова, которое было не словом, но цветом и запахом, переливавшимся из теплого охристого сознания в другое, распахнутое ему навстречу.

В следующее мгновение Халида втолкнули в гиросферу, и черная бронированная дверь опустилась, отрезав его от мира.

Глава 26. Мия

На повороте к станции Рио-Гранде пневмопоезд внезапно выскочил из тумана, и косые лучи закатного солнца брызнули в окна, проткнув вагон, как шпажки для канапе. Мия поморщилась и попыталась сесть поудобнее. К концу дня, заполненного совещаниями, которые шли одно за другим, не оставляя времени даже на то, чтобы сходить в туалет, голова начинала раскалываться, а поясница горела так, словно в позвоночник по капле заливали расплавленное олово.

Она никогда не думала, что руководитель отдела политкоррекции настолько не принадлежит себе. Пятничные зависания Айры в «КК» больше не вызывали у нее удивления, как и его боязливая жестокость во время секса. В конце дня, поднимаясь с рабочего кресла и убирая затемнение стен кабинета, где она провела двенадцать часов подряд, Мия с недоумением оглядывалась по сторонам. Ей казалось, что весь окружавший ее мир появляется вечером, когда она заканчивает работать, и исчезает рано утром, когда она выходит из пневмопоезда и проходит сквозь турникеты.

Иногда Мия думала, что так и жила всегда, хотя с того вторника прошло всего две недели.

Как и сейчас, она возвращалась с работы – только гораздо позже, на десятичасовом пневмопоезде, потому что никак не могла заставить себя подняться и пойти через коридор мимо всё еще опечатанных дверей кабинета Гатто. От станции к дому она шла пешком, и к кабине лифта с анти-ультрафиолетовой тонировкой, что должна была отнести ее на 54 этаж, подошла уже ближе к полуночи.

Он скользнул между закрывающимися дверями – быстро и бесшумно, как тень. В первый момент Мия подумала, что это и есть тень от луны, упавшая на гладкую тонированную поверхность. Но потом она увидела глаза – бесцветные, цепкие и одновременно пустые, как две дырки в черепе, сквозь которые видны были уходящие вниз огни жилого комплекса, – и закричала.

Качнувшись вперед, он зажал ей рот прежде, чем она успела услышать собственный крик. От него пахло солью, болотом и еще горечью – Мия почувствовала ее у себя на губах вместе с мелкой дрожью. К 32 этажу она поняла, что это дрожит его рука.

Они так и ехали, глядя друг другу в глаза, пока лифт не остановился на пятьдесят четвертом. За спиной у Мии с тихим шорохом разошлись двери, и они шагнули в холл вместе, с левой ноги, словно в старинном танце, где двое несут объятие, сжатое между ними, как наполненный газом шар.

Он довел ее до двери, подождал, пока она дрожащими пальцами нащупает в кармане карту-ключ, и втолкнул – так же, спиной вперед – в квартиру. Дверь защелкнулась, погрузив их во мрак, и Мия почувствовала, что ее больше никто не держит.

– Свет! – закричала она, отшатнувшись, и неловко оступилась на каблуках.

Пистолет лежал в платяном шкафу, на полке с шарфами, которых она всё равно не носила. Мия так и не смогла придумать для него место и время от времени перекладывала из одного шкафа в другой, всякий раз удивляясь его холодной металлической тяжести. Сейчас, сунув руку в шарфы, она сразу нащупала твердую рифленую рукоятку.

Вспыхнувший прямо над головой свет резанул по глазам. Мия дернулась – яркие дизайнерские шарфы посыпались ей под ноги. Она обернулась к двери, выставив перед собой пистолет и лихорадочно пытаясь нащупать спуск.

Дерек Лоэнгрин сидел на полу, привалившись к двери спиной, и молча смотрел на ее пальцы, скользящие по металлическому корпусу.

– Сначала предохранитель, – наконец просипел он, словно ему было трудно выталкивать из себя воздух. – Круглая кнопка справа.

Вздрогнув от неожиданности, Мия быстро нажала на пластиковый кругляшок. Пистолет щекотно и коротко завибрировал у нее в ладони. На всякий случай она вцепилась в него обеими руками.

– Теперь спуск, – еле слышно прошептал Дерек. – Под указательным пальцем внизу.

Мия нащупала кнопку спуска. Дерек равнодушно смотрел на нее, и в его бесцветных глазах не было ничего, – словно существо, сидевшее у него внутри и целившееся наружу через эти глаза-бойницы, ушло или даже умерло, оставив только холодную гулкую пустоту.

Руки у Мии устали, и она опустила пистолет. Дерек не шелохнулся. Тогда она подошла ближе и, скинув ненавистные туфли, осторожно опустилась на пол.

С ног до головы Дерек был покрыт грязью. На лице, затянутом ссохшейся серой коркой, выделялись одни глаза, разорванную одежду покрывали белесые и бурые разводы, о происхождении которых Мие не хотелось даже думать.

Подхватив под мышки, как ребенка, она с трудом, в несколько приемов подняла его на ноги и потащила в ванную. Идти сам он не хотел или не мог. Мие пришлось посадить его на пол в душе, прислонив к стене, как сломанный манекен. Труднее всего оказалось стянуть обувь. С одеждой было попроще, особенно после того, как она сходила на кухню за острыми кулинарными ножницами.

Мия включила воду и вышла из душевой кабины, закрыв дверь и глядя на Дерека сквозь быстро запотевающее стекло. Он по-прежнему не шевелился, хотя глаза были открыты и смотрели сквозь льющуюся воду прямо на нее. Грязь и ржавчина постепенно сползли с него мутными ручейками, и Мия невольно охнула.

На Дереке не было живого места. Ссадины и порезы покрывали ноги, спину и плечи. На правом боку под ребрами красовалось огромное иссиня-черное пятно. Губы были разбиты, а руки разодраны, словно он долго хватался за лопасти работающего кухонного измельчителя. Из глубокой раны на виске всё еще сочилась кровь.

Выключив воду в душе, Мия открыла ящик с медикаментами и вывалила содержимое на пол. Среди блистеров с биоактивными добавками для утренней бодрости и внутреннего баланса нашлось несколько упаковок слабого обезболивающего, сенсорный пластырь и пара початых флаконов с дезинфектором.

Хуже всего выглядело правое плечо. Мышца была рассечена от лопатки вверх. По краям глубокой борозды запеклась сероватая корка, похожая на размокшую корочку стейка.

Мию замутило. Зажмурившись, она вылила на плечо Дерека почти целый флакон дезинфектора и наложила несколько сенсорных пластырей один на другой, чтобы хоть немного стянуть края раны. По-хорошему, это надо было зашивать, причем в клинике, со стимуляторами регенерации и под наблюдением специалиста. Мия так и сказала, но Дерек слабо покачал головой, и один из сенсорных пластырей тут же отклеился. Упаковка с пластырями была только одна, так что Мия решила пока не поднимать эту тему.

Дальше дело пошло быстрей. Истратив почти весь оставшийся дезинфектор, Мия промыла бо́льшую часть порезов и залепила пластырями самые глубокие. Руки надо было бинтовать целиком, но бинта всё равно не было, так что она просто обработала их остатками дезинфектора и обмотала салфетками с антибактериальным покрытием.

Потом она оттащила его на кушетку в гостиной, постелив сложенную вдвое простыню, чтобы не запачкать кровью дизайнерское бежевое покрытие, подсунула ему под голову подушку и накрыла пледом, который не нравился Эштону. Дереку было всё равно.

Стоя над ним и не зная, что делать дальше, Мия спросила: знает ли Айра, что он здесь?

– Айры скоро не будет, – с трудом пробормотал Дерек, и его бесцветные глаза наконец закрылись.

Пистолет по-прежнему лежал в прихожей. Пробравшись туда на цыпочках, Мия подняла пистолет, снова нащупала предохранитель и кнопку спуска, не дыша, проскользнула в спальню и заперла дверь изнутри.

Остаток ночи она провела, глядя в потолок и прислушиваясь к мертвой тишине в гостиной. К утру у нее затекли руки, и она обнаружила, что всё еще прижимает пистолет к животу.

Рабочий день начинался в девять. Мия пролежала в кровати до без пятнадцати, надеясь, что, когда она оденется и выйдет в гостиную, Дерека там уже не будет. Но он, конечно же, был. Открыв дверь, она первым делом увидела бесцветные глаза, напряженно следившие за каждым ее движением. Как только она осторожно опустилась на край кушетки, глаза Дерека метнулись вниз, и Мия вспомнила про пистолет у себя в руке. Это придало ей немного уверенности.

Дерек был очень бледен. Его бил озноб, хотя от тела, укрытого толстым пледом, поднималась волна сухого жара. Простыня под ним была мокрой насквозь. Чтобы ее сменить, нужно было поднять Дерека, но Мия сомневалась, что у нее хватит на это сил. Вместо этого она сходила на кухню и принесла воды с лошадиной дозой жаропонижающего.

– Вот, – сказала она, протягивая ему стакан с сероватой жидкостью, шипящей, как потревоженная змея. – Я не знаю, что еще можно сделать.

Попробовав взять стакан, Дерек с удивлением уставился на свои руки, обмотанные окровавленными салфетками. Он будто не помнил, как здесь оказался, что с ним случилось и кто он вообще такой.

– Пей, – настойчиво произнесла она, поднося стакан к воспаленным распухшим губам. – Это надо выпить.

Дерек послушно сделал пару глотков и сипло закашлялся, схватившись за правый бок. Мия подождала, пока он переведет дух, и заставила допить всё до конца, хотя он морщился и отворачивался, совсем как Ави, когда у него была температура.

Электронный сигнал вызова, раздавшийся из рабочей капсулы, застал их обоих врасплох. Мия чуть не выронила стакан. Дерек дернулся было вскочить, но взвыл от боли и повалился назад, хрипло дыша сквозь стиснутые зубы.

– Тише! – испуганно прошептала Мия, оглянувшись на капсулу.

Над экраном настойчиво мигал голубой огонек. Проследив за ее взглядом, Дерек с трудом повернул голову и уткнулся лицом в подушку, чтобы заглушить сдавленный стон.

Плюхнувшись в кресло и наспех натянув шлем для голографической связи, Мия увидела прямо перед собой взволнованное лицо Айры.

– Ты где? – спросил он со странной смесью тревоги и облегчения. – Всё в порядке?

– Прости, – Мия заставила себя улыбнуться. – Что-то нехорошо себя чувствую. Сложный первый триместр, – она развела руками. – Я поработаю пару дней из дома, хорошо?

Айра вытянул шею, словно хотел заглянуть ей за спину и убедиться, что там никого нет. Мия взяла с сенсорной подставки чашку, которую забыла убрать вчера, и сделала вид, что сдувает пенку с горячего капучино.

– Ладно, – помедлив, сказал Айра. – Только будь на связи. Завтра в два звонок по утилизации, до него мне нужен отчет.

– Конечно, – Мия с готовностью закивала, но Айра уже отключился.

С минуту Мия молча сидела, глядя на молочный фон виртуальной голографической комнаты и слушая тишину в наушниках. Ей невыносимо хотелось остаться в этой комнате, наполненной мягким светом, где появлялись бесплотные лица и голоса, никому не способные причинить вреда. Но в руке у нее была белая фарфоровая чашка с налипшим на стенки вчерашним кофейным налетом: если не помыть ее прямо сейчас, коричневые разводы впитаются и останутся там навсегда.

Мия сняла шлем, растрепала примятые волосы, встала и пошла на кухню.

Остаток дня она проработала в капсуле, машинально перенося цифры коэффициентов из одних колонок в другие и украдкой глядя на Дерека. Он лежал, обливаясь по́том и одновременно стуча зубами от холода. Мие пришлось принести ему второй плед, но это не помогало. Временами ему ненадолго становилось легче, и тогда он проваливался в сон. Но стоило ей шевельнуться, как бесцветные глаза тут же открывались и находили ее с механической точностью датчиков движения.

Разговаривать с ним было не только бессмысленно, но и жестоко. На каждый ее вопрос Дерек мучительно хмурился, пытаясь нащупать ускользавшую мысль. Эти поиски лишали его сил, и тогда он молча цеплялся за Мию пустым отчаянным взглядом, словно кто-то большой и безжалостный тянул его вниз, на самое дно воронки, туда, где ничего не было, кроме страха и темноты. В конце концов Мия оставила всякие попытки выяснить, что́ с ним случилось, и сосредоточилась на работе, стараясь поменьше двигаться, чтобы дать Дереку хоть ненадолго уснуть.

Мия понятия не имела, что делать, если жаропонижающее так и не подействует. Если его придется везти в клинику. Если за ним кто-нибудь придет. Если ему неожиданно станет лучше и он нападет на нее, как только она заснет. Чтобы об этом не думать, она открыла первый попавшийся виртуальный гипермаркет и заказала медицинские простыни, несколько упаковок с сенсорными бинтами и пластырями и гипоаллергенные протеиновые смеси со вкусом мясного бульона.

На следующий день ему стало немного лучше. Призвав на помощь всё, что удалось вспомнить из короткого курса первой помощи, который она вполуха прослушала в цифровом колледже, зависая в приватном секс-чате с Келлардом с факультета социальной аналитики, Мия сняла с Дерека размокшие за ночь пластыри, промыла и крепко замотала плечо бинтом. Одежду и обувь, насквозь пропитанную кровью, грязью и какой-то болотной ржавчиной, она собрала в пакет и отправила в утилизатор. Взамен пришлось дать ему штаны и рубашку Эштона, чтобы Дерек смог, держась за стены и морщась от боли, добраться до туалета.

Они были примерно одной комплекции, но Эштон был выше почти на голову. Он всегда был самым высоким парнем, куда бы они ни пришли: на его коротко стриженную курчавую голову можно было ориентироваться, как на верхушку маяка, торчащую из тумана. Мия смеялась, что ей никогда не удастся потерять мужа в толпе, даже если она этого захочет. «Зато, – отвечал Эштон вполне серьезно, – я вижу то, что тебе недоступно: твою макушку».

Составление отчета по отделу политкоррекции заняло у нее всё утро. К полудню, досчитав коэффициенты состязательности по финалам на ближайший месяц, Мия отправила данные Айре – и вдруг ощутила странную, почти головокружительную свободу. Звонок по утилизации должен был вот-вот начаться, но вокруг не было ни Гатто с его понимающим липким взглядом, ни Айры, ни полупрозрачной Фионы с ледяным голосом, проникающим прямо в мозг, – только измученный ознобом и жаром Дерек в домашней рубашке Эштона с подвернутыми рукавами.

В пятницу Айра вызвал ее на работу. Мия так и не поняла зачем: поднявшись на 38 этаж, она первым делом наткнулась на Шона из нарративного отдела, который сказал, что Айру вызвали в корпус Эвтерна и сегодня его уже, наверное, не будет.

Айра все-таки появился – под вечер, в виде мерцающей голограммы из парка на 70 этаже. Он задал ей пару вопросов, которые можно было с тем же успехом решить на следующей неделе, а потом развернул экран коммуникатора от себя, показав Мие трясущуюся панораму вечернего города.

– Красиво, да? – сказал он, перекрикивая гудящий в динамиках ветер. – Квинтэссенция экзистенциальной свободы!

Мия молчала. Айра повернул коммуникатор к себе и уставился прямо в камеру. Ветер трепал его малиновые вихры, выворачивая седыми корнями наружу. Айра смотрел на нее с какой-то тоскливой жадностью, кусая синеватые губы и щуря глаза, подернутые серебристым блеском. Мия вспомнила сухую шершавую кожу на кончиках его пальцев и почувствовала внезапную тошноту.

– Знаешь что, – произнесла она, с удивлением слушая собственный голос, – я, пожалуй, поеду сейчас домой.

И отключилась.

Выходные прошли на удивление спокойно. Мия меняла Дереку повязки и кормила по часам. Раны и ссадины заживали на нем быстро, как на диком звере, но в глубине бесцветных глаз по-прежнему не было ничего живого. Он уже мог вставать, но делал это только тогда, когда Мия ему разрешала. Он вообще делал всё, что она говорила, без размышлений и с покорностью сенсорной игрушки с голосовым управлением.

Это напоминало ей первые месяцы после клиники – только теперь в роли Эштона была она. Мия помнила это ощущение искусственного скафандра, надетого на нее вместо привычного тела, способного хоть что-то почувствовать. Помнила, как она билась изнутри в его сплошные гладкие стенки, не находя выхода и удивляясь тому, что Эштон не держит в доме лекарств кроме тех, что ей прописали в клинике, зачем-то прячет все острые металлические предметы и приносит воду в пластиковом стакане вместо стеклянного, который можно разбить.

Теперь она видела, как это выглядело снаружи. У нее была фора: в отличие от Эштона, Мия точно знала, что там, в глубине непроницаемого скафандра, всё еще теплится жизнь. Тело Дерека было живым – оно отзывалось на прикосновения, нуждалось в пище, засыпало и просыпалось. Оно просто не хотело чувствовать того, что было внутри, словно там были залежи черной боли, к которым невыносимо было даже прикасаться.

Эту боль ничем нельзя было облегчить. Дерек должен был справиться с нею сам – или задохнуться в безвоздушном пространстве собственного сознания, герметичного, как стальная камера. Всё, что могла сделать Мия, – это быть рядом, потому что там, внутри этой камеры, откуда не доносилось ни звука, был тот, кто нуждался в ее присутствии. Тот, для кого ее присутствие означало, что он, вероятно, всё еще жив.

И Мия часами сидела рядом, глядя на осунувшееся лицо, заросшее неопрятной серой щетиной. Постепенно Дерек стал засыпать под ее взглядом, как Ави, который верил, что, пока она смотрит, с ним ничего не может случиться. Или, может быть, в это верила сама Мия, а Ави просто спал, набегавшись за день, и под его плотно закрытыми веками жили незнакомые детские сны, где люди летали и каждый мог преспокойно дышать под водой.

В воскресенье вечером, вставая с кушетки, Мия увидела, как веки слегка приоткрылись, и хриплый мужской голос чуть слышно прошептал:

– Спасибо.

В понедельник она снова поехала на работу. Пистолет в сумке уже привычно оттягивал плечо: Мия так и не придумала, что́ с ним делать, и каждый раз брала его с собой.

Как только в окне вагона показалась сверкающая под утренним солнцем Амальгама, Мия поежилась от неясного ощущения тревоги.

Возле турникетов на выходе со станции стояла группа женщин и мужчин в форме Департамента защиты сознания. Мия замедлила шаг и тут же почувствовала, как кто-то поймал ее за локоть. Обернувшись, она увидела Шона. Он вертел головой, жадно раздувая ноздри, словно гончая, взявшая след.

– Ты уже знаешь про Айру? – спросил он и потащил ее вперед, прямо на полицейских, которые останавливали всех и что-то негромко спрашивали.

– Нет, – хрипло сказала Мия. – Нет, а что с ним?

Высокая брюнетка в форме повернулась на звук ее голоса и окинула внимательным взглядом.

– Он умер, – Шон подтолкнул ее к высокой брюнетке. – Еще в субботу, но нам сообщили только сейчас.

– Как это умер? – Мия решила, что ослышалась. – В каком смысле?

– Ужасная глупость, – вздохнул Шон и скосил глаза, чтобы видеть ее реакцию. – Чинил дрон для племянника, неудачно включил мотор. Один из пропеллеров пропорол ему бедренную артерию. Сестра была в соседней комнате, но ничего не успела сделать – всё кончилось в минуту.

Перрон вдруг стал липким и вязким, как дно болота. Мия остановилась.

– Мэм? – услышала она у себя над ухом. – Вы работаете в этом корпусе?

Высокая брюнетка смотрела на нее в упор. Мия открыла рот и с ужасом поняла, что не может произнести ни слова.

– Можно увидеть ваш идентификатор?

Соскользнув с плеча, сумка с глухим стуком упала брюнетке под ноги. Не в силах пошевелиться, Мия смотрела, как та наклоняется за ней – медленно, словно во сне.

– Она же беременна! Вы что, не видите? – резкий голос Шона выдернул ее из ступора.

Мия вздрогнула и негнущимися пальцами взялась за сумку, которую Шон выхватил из рук полицейской и протягивал ей.

– Мия Дювали, отдел политкоррекции. Я провожу ее на 38 этаж.

– А вы?

Брюнетка прищурилась, положив руку на пояс рядом с кобурой.

– Шон Чингвао, нарративный отдел, – возмущенно фыркнул тот, проталкивая Мию через турникет. – Если это вам это что-нибудь говорит.

Втолкнув Мию в подошедший лифт, Шон прикоснулся к сенсору, дождался, чтобы двери закрылись, и выпустил ее локоть из цепких пальцев.

– Нас теперь не пускают с этажа на этаж, – заговорщицки подмигнул он ей. – Приходится изворачиваться, чтобы попасть к нормальному кулеру. С тех пор как началось официальное расследование, все будто с ума посходили.

– Расследование? – дрогнувшим голосом спросила Мия. – Про Айру?

– При чем тут Айра? – удивился Шон. – С ним как раз всё понятно.

Увидев выражение ее лица, Шон хлопнул себя по лбу и улыбнулся.

– Точно! Тебя же здесь не было на прошлой неделе, и ты ничего не знаешь, – воскликнул он тоном человека, готовящегося рассказать любимый анекдот собеседнику, который его еще ни разу не слышал. – Речь про Фиону из утилизации.

Фиона уже несколько недель была в отпуске. Говорили, что она улетела на другой континент – вроде бы по семейным обстоятельствам, хотя каждый сотрудник «Кэл-Корпа» прекрасно знал, что «семейные обстоятельства» в сочетании с длительным отпуском почти всегда означали рехаб.

В четверг утром в корпус Эвтерна пришел Департамент защиты сознания. Тело Фионы обнаружили на северо-западном побережье. В кармане у нее был чип, содержащий данные с серверов «Кэл-Корпа» за последний месяц; видимо, она торговала личными данными кандидатов, зарабатывая себе на пересадку синтетического сердца.

– Ты знала, что у нее были проблемы с сердцем? – фыркнул Шон. – Можно было догадаться. Уж если кто был эталоном бессердечной суки, так это она.

Застрелили Фиону и еще какого-то полицейского: судя по всему, он пытался помешать сделке. Убийце удалось скрыться. «Кэл-Корп» совместно с Департаментом защиты сознания проводил внутреннее расследование, чтобы выяснить, был ли он связан с кем-то из самой корпорации или действовал в одиночку.

– На прошлой неделе трясли Эвтерну, – с видимым сожалением произнес Шон: пропуска нарративного отдела не работали в корпусе, где сидел отдел утилизации. – Там был обыск, десять этажей перевернули вверх дном. А теперь, – его широкие ноздри раздулись, и он задрожал в радостном предвкушении, – теперь взялись за политкоррекцию. И за все остальные отделы, которые работали с ней по пересчетам.

Шон умолк за секунду до того, как двери лифта открылись: чувства времени нарративщикам было не занимать. Улучив момент, Мия скользнула к себе в кабинет и заперла дверь. Больше всего на свете ей хотелось включить стопроцентное затемнение стен, но все кабинеты были прозрачными, и она побоялась привлекать к себе внимание. Вместо этого она села в кресло и натянула шлем для голографической связи, сделав вид, что должна ответить на важный звонок.

Через пару часов у нее затекла спина. Мия сняла шлем и огляделась. В кабинете Гатто незнакомый мужчина с лысиной, сверкавшей, как начищенная чайная ложка, задумчиво смотрел в экран, иногда отмечая что-то у себя в коммуникаторе.

В коридорах все говорили о Фионе. На фоне двойного убийства с официальным расследованием трагическая смерть Айры прошла незамеченной. Служба безопасности на всякий случай проверила последний из пересчетов, которые он заверял, не нашла ничего предосудительного и передала данные по нему в архив.

Пересчеты, которые инициировала Фиона, проверяли особо. Их было гораздо больше, и они включали в себя те, в которых от отдела политкоррекции участвовала Мия. Всякий раз, когда кто-нибудь проходил мимо ее кабинета к лифту, она чувствовала, как ледяной пот сползает за ворот платья, а внутри что-то крепко зажмуривается и принимается монотонно считать до ста.

К вечеру она поняла, что за весь день ни разу не вышла из кабинета. Отлепившись от спинки кресла, Мия встала и оперлась на стол, пережидая иголки в затекших ногах. В кабинете Гатто мужчина с лысиной-ложкой тоже встал, потянулся и неспешно направился к ней.

У нее не сразу получилось отпереть дверь. Он представился, но сквозь шум в ушах Мия всё равно не расслышала имени. Его интересовали звонки, на которых была Фиона: как она держалась? Может, нервничала? С кем в основном говорила?

Оказывается, расследование шло уже почти неделю – с тех пор, как труп обнаружили на берегу океана. Мия вспомнила белесые разводы на одежде Дерека и запах соленой воды от его ладони.

– Когда это случилось? – спросила она, чувствуя, что проваливается сквозь шумопоглощающее покрытие пола.

– В ночь с понедельника на вторник на прошлой неделе, – сотрудник Департамента опустил голову, листая окошки в коммуникаторе, и лысина сверкнула ей прямо в глаза. – Тело обнаружили во вторник утром. Я отправил вам свою электронную метку – если вы что-то вспомните про эти дни, обязательно свяжитесь со мной.

– Хорошо, – произнесла Мия, не чувствуя губ и не попадая рукой в карман, где лежал ее коммуникатор. – Я обязательно с вами свяжусь. Хорошо.

Только в лифте Мия вспомнила, что пистолет нужно снять с предохранителя. Она сжала рифленую рукоять обеими руками и толкнула дверь.

Дерек ждал ее в коридоре. Увидев направленное на себя оружие, он дернул уголком рта и медленно развел руки в стороны, поморщившись от боли в плече. Мия судорожно вздохнула и нашла указательным пальцем кнопку спуска.

– Ты убил Фиону?

В бесцветных глазах Дерека мелькнуло что-то похожее на облегчение, как после двух таблеток быстродействующего обезболивающего.

– Да, – сказал он. – Но не так, как ты думаешь.

Мия вдруг поняла, что не чувствует собственных пальцев – и понятия не имеет, с какой силой давит сейчас на спуск.

– И Айру? – прошептала она, вжавшись спиной в дверь.

Дерек слабо усмехнулся.

– Уже? – спросил он, и голос у него почему-то дрогнул. – Странно, что не стали ждать. Хотя сейчас всё равно все заняты Фионой…

– Зачем ты пришел ко мне? – Мия подняла пистолет повыше, не дав ему договорить. – За этим?

Дерек покачал головой.

– Я бы всё равно не смог им воспользоваться, – негромко произнес он. – Ты же видела.

– Тогда зачем? – Мия упрямо сжала губы и перехватила пистолет поудобнее, испугавшись, что он может выскользнуть из потных ладоней.

– За тобой не следили, – Дерек поднял на нее бесцветный пустой взгляд. – Мне было некуда больше деться.

В электрическом свете умного дома его заросшее, осунувшееся лицо казалось мертвенно-белым. Лоб был покрыт испариной. Правая рука чуть заметно дрожала: держать ее вот так, на весу, было, наверное, очень больно.

– Повернись, – сказала Мия, чтобы не видеть его безжизненных глаз.

Дерек медленно повернулся спиной, но ощущение, что он видит ее целиком, вместе с направленным на него пистолетом, по-прежнему никуда не делось.

– Иди, – хрипло сказала Мия. – Не туда – на кухню.

Они двинулись вперед вместе, как в танце. Дерек едва держался на ногах, но передвигался абсолютно бесшумно. Мия вспомнила, что и раньше не слышала его движений, пусть даже неловких и скованных из-за боли в плече. Закрыв глаза, она легко могла бы представить, что его и вовсе не существует.

Возле кухонного стола Дерек остановился. Мия замерла на пороге, всё еще целясь ему в спину, не зная, что́ делать дальше и зачем она его сюда привела.

– Можно опустить руки? – спросил Дерек. – Голова кружится.

Мия растерянно кивнула, не сразу сообразив, что он до сих пор стоит к ней спиной. В следующее мгновение Дерек качнулся вперед, согнулся и с хриплым стоном оперся руками на глянцевую столешницу. Мия вздрогнула, увидев в оконном стекле свое отражение с направленным на себя пистолетом.

– Кто ты? – испуганно прошептала она. – Что тебе нужно?

Дерек с трудом поднял на нее глаза, глубоко вздохнул и стал говорить – тихо, судорожно, не разгибаясь, словно его тошнило словами.

Из того, что он рассказал, Мия поняла немного. Формально он больше не был копом: его уволили задним числом, чтобы обеспечить прикрытие, но оно оказалось ловушкой. Теперь все, кто мог бы подтвердить его невиновность, мертвы, и в деле об убийстве Фионы он главный подозреваемый – если «они» решат дать этому делу публичный ход. Если нет, его просто убьют по-тихому, как только он снова появится у «них» на радарах. Несмотря на то, что расследование все-таки началось, шансов на его арест было немного: «они» не могли не понимать, что в нынешней ситуации он предпочтет сдаться и получить пожизненное, лишь бы донести до суда информацию, которую ему удалось собрать. Окончательно это выяснится через пару недель – когда и если его так и не объявят в межконтинентальный розыск.

– Повернись, – непонятно зачем сказала Мия, и он повернулся, всё еще держась за столешницу. – Дерек Лоэнгрин – это твое настоящее имя?

– Нет, – сказал он и замолчал, глядя на нее.

Теперь пистолет был направлен ему в живот, но оба понимали, что в этом нет никакого смысла.

– Если ты скажешь уйти, я уйду, – тихо произнес Дерек.

Мия молча повернулась и пошла в спальню. Открыв шкаф, она сунула пистолет в детское постельное белье, всё еще лежавшее на дальней полке за гостевыми подушками, запихнула туда же скомканный старый плед и закрыла дверцу.

В среду ее назначили исполняющей обязанности руководителя отдела с испытательным сроком в три месяца. Аннелис, управляющая кадрами в корпусе Амальгама, собрала голографическую конференцию и произнесла трогательную речь о безвременно ушедшем Айре, который, несмотря на легкомысленный образ жизни, все-таки успел подготовить себе замену.

В тот же день ей настроили постоянный доступ к статистике. Мия просидела на работе до позднего вечера, изучая массивы полученных, утилизированных и выданных номеров, но так и не обнаружила ничего подозрительного.

Дерек – про себя она продолжала называть его этим именем, хотя с каждым днем оно всё меньше ему подходило, – как обычно, встречал ее в коридоре. Она возвращалась из офиса в разное время, но он неизменно чувствовал – или слышал? – ее приближение. Когда открывалась дверь, он весь подбирался, точно в ожидании врага или добычи, но, увидев ее, расслаблялся, молча ждал, пока она скинет туфли, и шел на кухню, чтобы сделать ей чаю.

Это получилось незаметно и быстро – как и всё, что он делал. Мия не могла сказать, в какой момент они стали жить так, будто были партнерами, у которых за плечами по меньшей мере пятнадцать лет не слишком простого, но надежного брака, скрепленного силой привычки. Они почти не разговаривали, без слов принимая присутствие друг друга в квартире и деля необязательные хозяйственные заботы, о каких никто никогда никого не просит, хотя именно из них-то и состоит нормальная жизнь.

Дерек споласкивал белые кофейные чашки перед тем, как ставить их в посудомойку.

Он выключал свет в коридоре, всё убирал на свои места – вообще не оставлял следов своего присутствия. По утрам, если Мию мучил токсикоз, он бесшумно появлялся на пороге ванной со стаканом ледяной воды, в котором плавала долька лимона, дожидался, пока она отдышится, подавал ей салфетки, стакан и так же молча исчезал, прежде чем ей становилось от всего этого неловко.

Спал он теперь в бывшей детской. Это тоже вышло само собой. Мия даже не заметила, как вошла туда впервые за три с лишним года и окинула взглядом молочные стены, пыль по углам и окно, затянутое пластиковой пленкой с большой рваной дырой, сквозь которую виднелась крыша соседнего небоскреба с парковкой для аэромобилей. Кушетку они перетащили вдвоем, придвинув ее к стене: Мия вспомнила, что по ночам парковочный прожектор светит прямо в лицо. Из шкафа в гостиной она достала кое-какую одежду Эштона и аккуратными стопками разложила на подоконнике, мельком подумав, что надо бы, наконец, заказать Дереку что-нибудь по размеру.

По выходным ей теперь приходилось работать. Устроившись в эргономичной капсуле и надев голографический шлем, Мия часами отсматривала мыслеобразы, отобранные кандидатами для показа во время финала. Перед ней мелькали оскаленные звериные морды, когтистые лапы с кривыми пальцами, разноцветные чешуйчатые тела; каждый мыслеобраз надо было разметить по категориям и коэффициентам, каталогизировать и рассчитать предполагаемое количество голосов, которое он мог обеспечить своему получателю.

Иногда, сняв шлем, она обнаруживала, что Дерек сидит на полу в гостиной, прислонившись спиной к стене, и смотрит на нее внимательными глазами. В первый раз, наткнувшись на его взгляд, Мия дернулась, опрокинув кофейную чашку. Чашка выпала из сенсорной подставки и разбилась. Прежде чем Мия успела выбраться из капсулы, Дерек собрал осколки и унес на кухню, вернувшись с пачкой влажных салфеток в руках.

Глядя, как он вытирает пол, стараясь не шевелить лишний раз правым плечом, Мия не выдержала и спросила:

– Что ты хотел увидеть?

Дерек поднял голову, с сомнением глядя внутрь себя.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Ты же смотрела там мыслеобразы?

Мия кивнула. В бесцветных глазах Дерека мелькнуло что-то похожее на внезапную острую боль, как если бы он неловко оперся на правую руку.

– Наверно, вот это и хотел увидеть, – пробормотал он, вытаскивая новую салфетку из пачки и наклоняясь над винтажным паркетом из органической древесной массы. – Как кто-нибудь их смотрит.

– Ты получал когда-нибудь мыслеобразы?

Дерек продолжал размеренно тереть пол салфеткой. Мия, скорее, ощутила, чем увидела, как напряглись его плечи.

– Да, – не поднимая головы, произнес он. – То есть нет… Не знаю. Я так и не видел ни одного. Они копятся там… наверное. Раньше мне приходили сообщения…

– Кто у тебя там? – спросила Мия, надеясь, что он не ответит.

– Жена.

Дерек произнес это слово старательно, как незнакомое, словно боясь ошибиться. Мия почувствовала легкий укол ревности. Ей даже не приходило в голову, что у него могла быть другая жизнь – без пистолета и перевязок, без кофейных пятен на винтажном паркете, без комнаты с молочными стенами и окном, затянутым в мутный прорванный пластик.

– У вас есть дети?

Он покачал головой.

– Почему?

Оторвавшись наконец от паркета, Дерек поднял на нее безжалостный взгляд.

– У Айры остался племянник, – ровным голосом произнес он. – Лет шести. Его зовут Риану. Мать – грэй-зависимая с рекуррентным суицидальным психозом. Ты не знаешь, что с ним сейчас?

– Нет, – прошептала Мия, цепенея от непонятного ужаса. – А ты?

– Я даже не знал, что он существует, – еле слышно произнес Дерек, – когда затевал всё это.

Иногда он ходил по квартире – медленными бесцельными кругами, как большая хищная кошка, запертая в вольере. Мия заказала ему одежду и обувь, но выйти на улицу он всё равно не мог – это было бы слишком опасно для обоих. Поэтому он просто рассматривал место, где оказался, – сантиметр за сантиметром, стены, мебель и потолок, – словно примеряя чужую жизнь, происходившую здесь до него, или изучая тюремную камеру, из которой не было выхода.

Как-то Мия застала его рассматривающим голограмму на полке в прихожей. Это был снимок с озера – Эштон и Мия хохоча, в мокрой одежде выбирались на мелководье. Высоко над их головами виднелось днище старого аэротакси с работающими антигравитационными элементами.

– Это опасно, – произнес Дерек, не обернувшись, когда она вошла в прихожую из гостиной. – Антигравитационные элементы создают обратную тягу в воде…

Мия почувствовала, что не может разжать зубы. Ей мучительно захотелось ударить его, вцепиться ногтями в перебинтованное плечо и заставить кричать от боли. Дерек быстро обернулся и замер, наткнувшись на ее взгляд.

– Почему тебе дали стать копом? – ледяным голосом спросила она. – Белых же сразу видно в любой толпе.

Дерек с удивлением вскинул брови, но тут же, что-то поняв, перевел взгляд на голограмму.

– Цвет кожи скрывает другие приметы. Для представителей этнического большинства, – сказал он, глядя на смеющегося Эштона в мокрой университетской футболке, – мы все на одно лицо.

– Неправда, – сказала Мия. – Это неправда.

Дерек повернулся к ней. Под его бесцветным внимательным взглядом что-то внутри у нее медленно разжималось и таяло, наполняя горло теплой соленой водой.

– Все, кроме тебя, – наконец сказал он и отвернулся.

Обыски в Амальгаме так ничего и не дали. Нарративщики, которые всегда знали больше всех, говорили, что внутреннее расследование начинают понемногу сворачивать.

Мия и сама это видела. С каждым днем в корпусах «Кэл-Корпа» становилось всё меньше незнакомых лиц. Человек с лысиной-ложкой больше не появлялся в Амальгаме. Мия встретила его пару раз в кафе на 80 этаже Эвтерны, но он только скользнул по ней равнодушным взглядом, будто она была частью бледноватого офисного интерьера.

Пересчеты теперь случались редко, и нарративный отдел вздохнул с облегчением.

Глория выписала премиальные ключевым сотрудникам, о чем Мие с гордостью сообщил возле кулера Шон. Он даже вызвался проводить ее после работы, мотивируя это заботой «о будущих поколениях». Ей несколько раз пришлось отказаться, прежде чем он перестал дожидаться ее на перроне.

Через несколько дней под вечер, проходя мимо ее кабинета, Шон процедил сквозь зубы, не повернувшись и нарочно не сбавив шаг:

– А кстати, убийцу Фионы уже нашли.

Мия поймала его уже у лифта. Шон победно улыбнулся и вошел внутрь, бросив через плечо:

– Проводишь меня до поезда?

Рассказывать было особо нечего, но Шон всё равно умудрился растянуть свой рассказ на девять этажей вниз.

Убийцей оказался сторчавшийся полицейский по имени Келтон Ги, много лет назад уволенный из Департамента. Судя по всему, он собирался перепродать личные данные кандидатов, полученные от Фионы, чтобы на заработанные деньги встроиться в наркотрафик Западного побережья и получить неограниченный доступ к грэю.

Данные, разумеется, стоили гораздо больше, но грэй-зависимость делает человека безбашенным идиотом.

– Ты не знаешь, Фиона дышала? – спросил Шон и сам же себе ответил: – Ну конечно. Иначе зачем бы ей связываться с каким-то заплесневелым торчком? Только подумай: ключевые решения по нашим отделам принимались человеком в состоянии перманентной психотической смелости! Странно, что финалы всё это время выходили и собирали аудиторию…

Келтона Ги отследили на северо-западном побережье, недалеко от места, где нашли труп, по данным сенсорных экранов, установленных на конечных станциях.

Задержать его живым не удалось. Он прыгнул под приближающийся пневмопоезд, как только увидел на перроне сотрудников Департамента.

– Спасибо за рассказ, Шон, – пробормотала Мия, с трудом сдерживая тошноту. – Хорошего тебе вечера.

Вернувшись наверх и просидев на работе допоздна, Мия так и не смогла решить, что же ей делать. Дерек ничего не знал: коммуникатора у него не было, а подключиться в ее отсутствие к рабочей капсуле было практически невозможно. Она могла бы и дальше держать его в неведении – год? Два? Всю жизнь? Как скоро он догадается, что единственное безопасное место на континенте было его тюрьмой, потому что ей слишком хотелось, чтобы он выжил?

Дерек, как обычно, ждал ее в коридоре. С запоздалым испугом Мия вспомнила, что он легко читает ее – как Эштон. Лучше, чем Эштон. Сделав вид, будто что-то ищет в сумке, она опустила голову и отвернулась, чувствуя на себе спокойный бесцветный взгляд.

– Что-то случилось?

Мия замотала головой, как ребенок, которому предлагают съесть брокколи вместо мороженого.

Дерек слегка усмехнулся.

– Дело закрыли, – негромко произнес он. – Интересно, кто в итоге убийца.

– Его зовут Келтон Ги, – Мия подняла голову и почувствовала, что заливается краской. – Кажется, он тоже из Департамента…

– Не знаю такого, – Дерек пожал плечами. – Видимо, его списали еще до того, как меня взяли в отдел. Самоубийство при задержании?

Мия кивнула.

– Что теперь будет? – помолчав, спросила она. – Тебе ведь нельзя выходить на улицу…

Дерек взглянул на нее и вдруг улыбнулся – впервые за всё это время, как будто она сказала что-то по-настоящему смешное.

– Мыслеобразы же хранятся вечно? – спросил он. – Так мне сказали в Центре Сновидений.

– Да, – сказала Мия, безуспешно пытаясь проглотить ледяной ком в горле. – Если согласие адресата подписано.

Дерек кивнул самому себе, что-то соображая. В глазах у него появилась уверенность – непроницаемая, как стальная заслонка, которая медленно закрывалась, отрезая всё, что было внутри, от мира – и от нее.

– Тебе же придется там идентифицироваться, – быстро произнесла Мия, надеясь успеть раньше, чем заслонка закроется и он окончательно перестанет слышать ее. – Со своим настоящим именем.

– Да, – безразлично сказал Дерек, и она поняла, что все-таки не успела.

Остаток вечера прошел как обычно. Мия переоделась в домашнее. Дерек сделал ей чаю и, сполоснув чашки, поставил в посудомойку. Когда она вышла из ванной, он уже ушел к себе в комнату.

Лежа в постели и глядя в потолок, она вдруг поняла, что не может пошевелиться. Темнота сдавливала ее со всех сторон. Мия забилась, не чувствуя тела, точно рыба в осеннем озере, промерзающем на мелководье до дна, – и темнота нехотя, с влажным причмокиванием отпустила ее, мокрую и дрожащую, в перекрученной сорочке, запутавшуюся в одеяле.

Дверь детской не запиралась, хотя Ави клянчил себе сенсорную щеколду, как у родителей. Переступив порог, Мия на секунду зажмурилась: сквозь дыру в пленке луч парковочного прожектора ударил ей прямо в глаза.

Дерек лежал под пледом, отвернувшись лицом к стене. Холодный электрический свет серебрил курчавые волосы у него на затылке. Он даже не шевельнулся, когда Мия осторожно легла рядом, чувствуя незнакомое тепло его тела, напряженного в мучительном ожидании.

– Посмотри на меня, – попросила она чуть слышно.

Дерек судорожно вздохнул и повернулся к ней, обжигая пальцы о ее горячую голую кожу. В свете парковочного прожектора глаза у него были пронзительно-синие и прозрачные до самого дна.

Ты меня не отпустишь?

Никогда в жизни.

Глава 27. Гордон

Солнце светило сквозь ветки яблони, легкими пятнами ложась на лицо и подушку. Гордон заерзал, отворачиваясь от навязчивого тепла, и понял, что снова проснулся в отвратительном настроении.

Ему даже не нужно было смотреть в календарь, чтобы понять, что с предыдущей поездки в Центр Сновидений прошло почти полтора месяца. Линди, скорее всего, уже встала и хлопочет в гостиной, накрывая на стол к завтраку. Они всегда завтракали пораньше, когда его надо было везти на станцию.

Ухватившись за ручки эргономичной кровати с голосовым управлением, Гордон с кряхтением приподнялся и спустил вниз тощие ноги, обтянутые шелушащейся кожей, похожей на чешую садовой ящерицы. Ступни совсем чуть-чуть не доставали до пола. Можно было произнести команду, чтобы кровать опустилась, но Гордон упрямо отказывался разговаривать с новомодной техникой, утверждая, что чувствует себя идиотом, когда просит помощи у куска пластика.

Выбравшись наконец из кровати, он сунул ноги в тапочки и прошаркал в ванную.

В этой части дома у него была как бы собственная квартирка со спальней, душем и кабинетом. Даже вход в нее был отдельным, из сада, через маленькую прихожую, где дремал старый робот-уборщик с вечно разряженной батарейкой. Линди давно бросила попытки навести здесь порядок, и только время от времени подкладывала на крошечное крыльцо свежекупленную батарейку – Гордон тут же засовывал ее поглубже в шкаф и потом никак не мог вспомнить, куда же она подевалась.

Бриться отчаянно не хотелось, но он знал, что Линди встретит его взглядом, в котором будет понимание пополам с жалостью и легкий, едва заметный упрек. Он был в ее взгляде все эти тридцать шесть лет – с того раза, когда она впервые отвезла Гордона на станцию и посадила в пневмопоезд до ближайшего Центра Сновидений.

Линди называла эти поездки «пообщаться с мамой». Для нее они значили гораздо больше, чем для него, – хотя бы потому, что «пообщаться» она всё равно не могла. Из всей семьи адресатом мыслеобразов Софии был только Гордон; решение они приняли вместе, вдвоем, чтобы поберечь дочь и внуков от нелегкого зрелища.

С тех пор мыслеобразы стали крутить в трансляциях Лотереи, и все постепенно привыкли к тому, что родственники бывают рогатыми гуманоидами или красноглазыми обезьянами с зеленой шерстью. Все – кроме Гордона. После его смерти адресация мыслеобразов Софии должна была перейти к Линди; иногда он думал, что дожил до своих 98 лет исключительно для того, чтобы этого не случилось с ней как можно дольше.

Когда он вошел в гостиную, все уже сидели за столом. Линди разливала чай по маленьким пузатым чашкам. Сара, как обычно, читала, задумчиво жуя булку. Грета пыталась тайком скормить свою кашу кролику, который сидел под столом у нее на коленях.

– Микка и остальные приедут к ужину, – сказала Линди, плюхая щедрую ложку безглютеновой размазни на тарелку Гордону. – У близнецов сегодня соревнования.

– Да? – с интересом сказал он и потянулся за бутербродом. – Может, съездим посмотрим?

Линди вежливо фыркнула, словно Гордон пошутил, хоть и не очень остроумно. Тень ее улыбки отразилась на лицах Сары и Греты; даже кролик задвигал носом и приподнял верхнюю губу, обнажив крепкие желтые зубы. Гордон вздохнул и зачерпнул размазню, капая с ложки сероватыми разваренными комочками.

– Я же ни разу не видел, как они играют, – проворчал он, отправляя ложку в рот. – Может, они там уже чемпионы.

– Они тебе расскажут, когда приедут, – спокойно сказала Сара, не отрываясь от своей электронной книги. – Ты же сам говоришь, что от их болтовни никуда не деться.

– Там всё равно ничего интересного, – буркнула Грета с набитым ртом. – Какие-то дети гоняют на дронах вокруг столбов… У прабабушки Софы на Гарториксе всё гораздо круче.

Гордон повернулся к правнучке и открыл было рот, но Линди, которая, как обычно, поняла, что́ он хочет сказать, раньше него самого, наклонилась вперед и быстро спросила:

– Сколько там уже мыслеобразов?

– Шесть или семь, не помню, – мрачно ответил Гордон, размешивая сахар в чашке. – Я уже сбился со счета.

– У мамы опять начинается бурная жизнь, – мягко сказала Линди. – В прошлый раз было всего четыре.

– Да уж, – вздохнул он. – Управиться бы к полудню. Тогда, если поймать скоростной на Рио-Гранде, я вернусь как раз ко второму завтраку.

Сара молча подняла брови и перелистнула страницу. Линди отодвинула от себя тарелку.

– Пап! – сказала она так, словно ей снова было пять и Гордон отказывался вести ее в голографический зоопарк.

– Я не хочу пропускать второй завтрак, – упрямо произнес он. – В моем возрасте это вредно.

В комнате повисло напряженное молчание. Стало слышно, как под столом сопит и ерзает кролик, отворачиваясь от ненавистной каши. София умела смотреть на всех членов своей непутевой семьи сразу, почему-то подумал Гордон. Даже на тех, кого не было за столом и кто не хотел там быть.

– Грета, – спокойно сказала Сара, перелистывая очередную страницу, – подойди обними прадедушку.

Гордон поспешно проглотил недожеванный кусок бутерброда и тут же почувствовал, что сам себе противен.

– Не хочу, – насупилась Грета. – У меня Рокки.

– Так! – Сара оторвалась от своей книги и строго посмотрела на дочь.

– Но я не хочу! – громко сказала Грета и тут же взвизгнула: переполошившийся кролик неожиданно цапнул ее за палец.

Сара схватила кролика за шиворот и стряхнула на пол. Линди побежала в соседнюю комнату за дезинфектором. Грета сунула окровавленный палец в рот и робко посмотрела на Гордона.

Я тоже не хочу, подумал он и усмехнулся. Просто не хочу, и всё.

До станции было рукой подать, но Линди всякий раз настаивала, чтобы он уселся в сенсорный гиромодуль, и застегивала ремень безопасности, словно боялась, что по пути он вывернется из-под пледа и убежит в лес. Сама она шла рядом: гиромодуль тащился со скоростью прогулочного шага, и Гордон ворчал, что быстрее добрался бы на своих двоих, даже с синтетическим коленным суставом.

Во дворе у Мерчилансов пегая собака с короткими кривыми лапами прыгала под струями автополива, беспорядочно размахивая ушами и языком. Она была так похожа на своего хозяина, младшего Мерчиланса, что Гордон всё время забывал, как ее зовут. Младший Мерчиланс, разумеется, тоже был во дворе. Всякий раз, как Линди должна была пройти мимо, у него находились неотложные садоводческие дела.

Стоило им показаться из-за кустов смородины, высаженных вдоль дороги, как младший Мерчиланс замахал руками и улыбнулся от уха до уха.

– Привет, Лин! – крикнул он во весь голос, хотя между ними было не больше десяти метров. – Везешь папу на станцию?

Линди кивнула и снисходительно улыбнулась в ответ. Под ее взглядом младший Мерчиланс беспокойно заерзал, как собака, стащившая со стола кусок колбасы.

– Ну, привет мамаше Фессало! – неловко пробормотал он, топчась короткими кривыми ногами по свежевскопанной грядке с клубникой. – Передайте, что мы тут все по ней скучаем.

Это было уже слишком. Гордон наклонился вперед и зачмокал губами, хлопая себя по колену.

– Тоби! Тоби, ко мне!

Младший Мерчиланс невольно сделал полшага вперед, но спохватился и, густо покраснев, расхохотался.

– Опять вы меня поймали, господин Фессало! – произнес он и присел на корточки, повернувшись к своей собаке. – Кто хороший мальчик? Юпитер хороший мальчик!

Пегий коротколапый Юпитер подбежал к хозяину и уткнулся мордой ему в колени, мотая хвостом. Надо же, с раздражением подумал Гордон, даже такого полного идиота кто-то вдруг смог полюбить.

Мерчилансы переехали сюда за пару месяцев до того, как София получила номер. Тоби, их младший сын, сразу положил глаз на Линди и принялся ухаживать за ней с тупоумным энтузиазмом годовалого лабрадора, – тем более что отец Сары незадолго до этого съехал от них, оставив после себя зияющую пустоту. Но Перенос Софии расставил всё по местам. Линди, которая всегда была очень разумной девочкой, решила, что у нее нет времени на ерунду, и сосредоточилась на семье, а Тоби завел первого пса – по кличке Сатурн. Он пытался научить его падать ниц перед всеми, кто приходил к ним на участок, но Сатурн был так же непроходимо глуп, как и его хозяин.

Пневмопоезд уже стоял у перрона, поблескивая круглыми боками. Линди помогла Гордону выбраться из гиромодуля и войти в вагон, хотя всё это он прекрасно мог сделать и сам. Усадив отца в кресло возле окна, она продолжала задумчиво стоять рядом, пока электронный голос не объявил отправление. Только тогда Линди выскочила из вагона, будто бы спохватившись, и замахала ему рукой, легким порхающим жестом поправляя седые волосы.

Пневмопоезд сделал крутой вираж, поднимаясь над утопающими в зелени крышами респектабельного экорайона, и Гордон, как всегда, ощутил облегчение, тут же сменившееся чувством острого одиночества. Восемь станций, отделявших его от ближайшего Центра Сновидений, были дорогой, которую он при всём желании не мог ни с кем разделить. Пассажиры в вагоне читали, разговаривали вполголоса или смотрели в окно, а он ехал в очередной раз убедиться, что тридцать шесть лет назад жена навсегда ушла от него, и он был тем, кто помог ей сделать это почти на неделю раньше срока.

Перед тем как София легла в криокамеру, они много говорили о том, как найти друг друга на Гарториксе, если – вернее, когда – он тоже получит номер. Кодовым словом они назначили «сливовые маффины»: София любила их делать, потому что Микка их обожал, и его всегда можно было занять часа на два-три, посадив выковыривать косточки из целого таза крепких кисловатых слив с ближайшего дерева.

Судя по тем мыслеобразам, анализом и расшифровкой которых занималась нейролаборатория Гордона, на Гарториксе не было никого, кто мог бы испечь сливовые маффины по рецепту Софии Фессало, так что эта фраза стала бы идеальным паролем. Отзывом должна была быть «средиземноморская ваниль» – София добавляла ее в начинку вместо сахара, хотя Гордон больше любил сливовые маффины с розовым перцем.

Первые лет пять он верил, что вот-вот тоже получит номер, и старался жить так, чтобы уйти можно было в любой момент. Приезжая на выходные с детьми, Линди всякий раз поражалась порядку, который царил у отца в доме. За субботу и воскресенье Микка и Сара превращали и дом, и ухоженный сад в слабое подобие бедлама, что творился у них в жилом комплексе, но к следующим выходным от бедлама не оставалось и следа. Линди как-то сказала, что у нее всякий раз ощущение, будто по будням в доме никто не живет.

За эти пять лет у Гордона ни разу не было даже насморка, не говоря о головокружении или спутанности сознания. Врач, к которому Гордон ездил на ежегодный осмотр, поражался его богатырскому здоровью и говорил, что он легко сможет дожить до ста двадцати – особенно если будет позитивнее смотреть на вещи. В конце концов, прислушавшись к совету, Гордон ушел из нейролаборатории и занялся гипотезой обратного Переноса – почти двадцать лет никто не мог ее ни доказать, ни опровергнуть.

Через три года научный комитет шести континентов присвоил Гордону Фессало звание лауреата в области нейрофизики сознания – за ее полное и окончательное опровержение.

Вскоре после этого он отремонтировал дом, пристроив застекленную веранду, второй этаж с мансардой и несколько детских спален. Линди переехала к нему: Микка всё равно учился дистанционно, а Саре нашли хорошую школу с углубленным изучением сознания в трех станциях к юго-западу. Ни о каком порядке в доме теперь не могло быть и речи.

С тех пор Гордон ездил в Центр Сновидений Юго-Западного округа каждые полтора месяца. Те мыслеобразы, что он получал, было трудно пересказать. В них не было никакого смысла: это были просто картинки, сменявшие друг друга, как в сломанном виртуальном калейдоскопе. Но Микка и Сара ждали рассказов о жизни бабушки, и Гордон научился упаковывать увиденное в подарочную обертку увлекательных историй с другой планеты. Мыслеобразы с Гарторикса были сказками, на которых Микка и Сара выросли, – возможно, поэтому они не боялись получения номера и считали, что это будет просто продолжение приключений.

Линди относилась к этому иначе. Она тоже была из отчаянных долгожителей; Гордон видел это по тому, как она старела, сохраняя в глубине глаз что-то юное и упрямое, как источник, бьющий из-под рухнувшей скалы. Иногда он ловил в ее взгляде выражение спокойного ожидания, словно она стояла на перроне, встречая пневмопоезд, шедший точно по графику.

Линди ждала получения номера, чтобы наконец встретиться с матерью. У Гордона всякий раз сжималось сердце, когда он думал, что сам, своими руками построил для нее этот храм смерти, став в нем добровольным заложником. А всё потому, что за тридцать шесть лет он так и не смог собраться с духом и признаться дочери, что ее мамы – той, которую она помнила и любила всю жизнь, – давным-давно нет на свете.

– Добрый день, господин Фессало!

Молоденький администратор улыбнулся Гордону, едва тот показался на пороге. Сотрудники Центров Сновидений по всему миру проходили базовый курс теории сознания, частью которого были три теоремы Фессало и опирающиеся на них биохимические уравнения для преобразования мыслеобразов. Судя по дрожащей белозубой улыбке, – администратор держал ее всё время, пока Гордон шел к стойке, – экзамен по базовому курсу паренек пересдавал раза два, не меньше.

– Вы сегодня раньше обычного, – всё еще не решаясь расслабить щёки, произнес администратор.

– Глупости, – сказал Гордон. – Я всегда приезжаю в одно и то же время.

Администратор моргнул и повернулся к экрану, не забывая при этом тщательно улыбаться. Гордон с запоздалым раскаянием вспомнил, что из-за суматохи с кроликом не допил за завтраком чай. Это значит, что Линди посадила его на скоростной пневмопоезд, отходивший на десять минут раньше.

– Что там у вас? – проворчал он, глядя себе под ноги: улыбка администратора начала его утомлять. – Кто-то занял мою просмотровую?

– Тут… просто небольшой конфликт расписаний, – администратор бросил нервный взгляд Гордону за спину и понизил голос. – Если хотите, мы можем перевести вас сегодня в просмотровую номер четыре.

– Нет уж, – капризно сказал Гордон, чтобы скрыть стыдную радость при мысли о неучтенном времени, которое вдруг досталось ему в подарок. – Я подожду, пока освободится моя.

Администратор неуверенно кашлянул.

– Понимаете, – начал он, – дело в том, что ждать, вероятно, придется довольно долго…

Гордон открыл было рот, чтобы сказать, что его это мало интересует, но администратор испуганно перебил его.

– Я сейчас переговорю с господином, – втянув голову в плечи, прошептал он. – Возможно, он согласится уступить вам свою очередь…

Гордон повернулся и только теперь увидел, что в приемной есть кто-то еще.

В углу на диване для посетителей сидел белый мужчина в новеньких блестящих ботинках. Хотя вся одежда на нем была черного цвета, он как будто сливался со светлыми стенами, точно затаившийся хамелеон. Взгляд тоже был какой-то рептильный: неподвижные светло-серые глаза, казалось, смотрели во все стороны одновременно, не пропуская ни малейшего жеста тех, кто находился в приемной.

Гордон сразу узнал этот взгляд. Он всякий раз видел его в зеркале, когда брился перед тем, как выйти в гостиную к Линди, позавтракать и ехать сюда.

Администратор выкатился из-за стойки и, держась на почтительном расстоянии от Гордона, подошел к мужчине-хамелеону.

– К сожалению, произошла небольшая накладка, – зашелестел он, нагнувшись и уперев руки в колени, будто боясь переломиться в пояснице. – Вы ведь не против подождать еще немного?

Глаза мужчины скользнули мимо администратора и уперлись в Гордона, как два отшлифованных морем сероватых камня.

– Мне спешить некуда, – сказал он и слегка пожал левым плечом.

Администратор выпрямился, словно внутри него разжалась пружина, и с победной улыбкой обернулся к Гордону.

– Я сейчас всё подготовлю, – сказал он, направляясь обратно к стойке. – Ваша обычная просмотровая будет готова через пятнадцать минут.

– Знаете, – неожиданно для себя сказал Гордон, – я передумал. Молодой человек пришел раньше, пусть он и пройдет в просмотровую, которую вы для него готовите. А я могу посмотреть в любой свободной. Ничего нового я там всё равно не увижу.

Он повернулся и зашаркал к дивану. Чертов хамелеон занял самый удобный угол с мягким подлокотником, но это не значит, что он, Гордон, должен ютиться в одном из скользких холодных кресел, расставленных вдоль стены.

– В первый раз? – спросил Гордон, осторожно устраивая на диване свое неуклюжее хрупкое тело.

– Что? – мужчина-хамелеон то ли не понял его, то ли не расслышал.

– Мыслеобразы, – Гордон на всякий случай повысил голос и кивнул на дверь просмотровой – своей просмотровой, той, в которой за тридцать шесть лет он выучил каждый бугорок краски на потолке. – В первый раз будете смотреть?

– Это так очевидно? – усмехнулся хамелеон, и в его серых глазах мелькнуло слабое подобие интереса.

– Есть две стандартные реакции, – Гордон не знал, почему ему взбрело в голову это сказать, тем более что стандартных реакций, описанных специалистами по психодинамике Переноса, было гораздо больше. – Кто-то всё время болтает, ни на секунду не замолкая. Другие просто молчат и смотрят – как вы. Хотя вопросов у них не меньше.

Хамелеон повернулся к Гордону, глядя на него холодными каменными глазами.

– У меня нет никаких вопросов, – наконец произнес он.

– Это неправда, – Гордон поежился под его взглядом, от которого так и несло сырым бетонным подвалом. – Но мы с вами не в Департаменте защиты сознания, чтобы говорить только правду, да?

Светлые ресницы хамелеона дрогнули, верхняя губа подпрыгнула, обнажая крепкие зубы, и Гордон догадался, что его собеседник улыбается.

– Вопросы, наверное, есть у тех, кто сам хочет попасть на Гарторикс, – пробормотал хамелеон. – Чтобы найти там своего человека.

– На Гарториксе нет людей, – сказал Гордон. – Во всяком случае, в нашем понимании этого слова.

– А на Земле?

Гордон вдруг понял, что не знает правильного ответа на этот вопрос.

– Меня зовут Гордон Фессало, – сказал он и зачем-то протянул собеседнику руку. – А вас?

– Дрейк, – поколебавшись, сказал тот, но руку так и не взял. – Холуэлл.

Повисло неловкое молчание, как всегда после знакомства, словно обмен именами – самое интимное, что может произойти между двумя незнакомцами, и если уж это случилось, то больше и не о чем говорить.

– Откуда вы знаете, что там нет людей? – вдруг спросил Дрейк.

Гордон усмехнулся.

– Это стараются не афишировать, – сказал он, бросив взгляд на администратора, листающего окошки на экране в безуспешной попытке сократить время ожидания для обоих клиентов. – Но в целях развития науки Центр Сновидений имеет право на первичную обработку всех поступающих мыслеобразов. Конечно, эти данные сразу же засекречивают. Так вот, по ним можно предположить, что планета под названием Гарторикс непригодна для выживания существ нашего вида. На ней, судя по всему, нет воды и недостаточно кислорода для дыхания легкими.

– Но как-то же они там живут? – неуверенно произнес Дрейк.

– Как-то живут, – помолчав, согласился Гордон.

Судя по нервной улыбке, администратору удалось перезапустить подготовку второй просмотровой. Перезапись полученных мыслеобразов на другой канал займет еще как минимум полчаса. Гордон вздохнул и с наслаждением откинулся на спинку дивана.

– Я читал, что поиски Гарторикса в дальнем космосе финансировали все шесть континентов, – сказал Дрейк. – Странно, что никому так и не удалось туда добраться.

– Строго говоря, мы этого не знаем, – улыбнулся Гордон. – Было несколько экспедиций, связь с которыми прервалась по неизвестным причинам. И даже до этого… – он повернулся к Дрейку, ощутив давно забытый азарт хорошего лектора. – Понимаете, человечество давно хотело куда-нибудь деться с Земли. Вы, может быть, слышали об идее коммерческой колонизации космоса? Она была популярна пару веков назад.

Дрейк пожал левым плечом. Правое у него почему-то не двигалось.

– Разработки тогда велись трансконтинентальными корпорациями. Было несколько серий: коммерческие запуски, экспедиции добровольцев в криокамерах с рассчитанной и заданной траекторией… Проект «Дельта» был признан успешным, хотя оказался довольно бессмысленным: пятеро миллиардеров с обслуживающим персоналом покрутились в криокапсулах вокруг Венеры под управлением искусственного интеллекта и вернулись на Землю, помолодев на несколько лет. После этого на всех континентах начали разрабатывать и предлагать эти самые космические путешествия, рекламируя их как способ за бешеные деньги купить себе несколько лишних лет жизни под видом служения науке. Кого только не набирали в подобные экспедиции – актеров, певцов, даже каких-то строителей… Но потом две экспедиции сбились с рассчитанной траектории и пропали – это уже в рамках проекта «Ипсилон». После этого трансконтинентальная биржа рухнула, и разработки сразу свернули. Никто больше не хотел рисковать за такие деньги.

– Странно, – задумчиво произнес Дрейк. – Никогда раньше об этом не слышал.

– Это было очень давно, – сказал Гордон. – С тех пор у человечества появились другие заботы. Связь с экспедициями проекта «Ипсилон» была потеряна за двадцать четыре года до первого зарегистрированного случая получения номера.

Дрейк повернулся и недоверчиво посмотрел на Гордона.

– Вы же не хотите сказать… – начал было он и сразу осекся.

Гордон кивнул и невольно расплылся в улыбке. Ему уже много лет было не с кем об этом поговорить.

– Я изучал этот вопрос, – негромко сказал он, – после того как гипотеза обратного Переноса была окончательно опровергнута. Коллеги, разумеется, считали меня сумасшедшим. Но, видите ли, у нас нет однозначных данных, и мы ничего не знаем о том, что стало с пропавшими экспедициями проекта «Ипсилон». Для нас они одновременно и живы, и нет. Если предположить, что они живы, то непонятно, почему не могли бы долететь и до Гарторикса, учитывая, что известная нам траектория обоих полетов прервалась в непосредственной близости от объекта, который ученые склонны считать черной дырой, находящейся в процессе формирования. А гравитационно-волновая природа данных, формирующих биохимический код, для удобства называемый «номером», заставляет предположить, что их источник находится за горизонтом событий.

Дрейк нахмурился, что-то соображая.

– Если они туда добрались, – наконец произнес он, – значит, это возможно?

– Добраться – скорее всего, да, – кивнул Гордон. – Но для того, чтобы выжить на Гарториксе, им пришлось бы перестать быть людьми. Как и любому из нас.

– Думаете, они перестали? – спросил Дрейк.

Гордон развел руками.

– На этот вопрос я могу дать вам абсолютно любой ответ, – сказал он. – Это ничего не изменит.

Дрейк коротко кивнул, как будто не ждал ничего другого. Гордон буквально видел, как всё, что он говорит, укладывается у собеседника в голове кирпичик к кирпичику, постепенно выстраиваясь в толстую непроницаемую стену, которая то ли огораживала что-то внутри, то ли от чего-то защищала.

– Вы сказали, была гипотеза обратного Переноса? – глухо спросил Дрейк.

– Я сказал, что она была опровергнута, – мягко уточнил Гордон. – Ученые пытались создать реверсивный номер, связанный с конкретным сознанием на Гарториксе, – впоследствии благодаря этим исследованиям мы научились более точно улавливать и расшифровывать мыслеобразы. Но сам по себе обратный Перенос так и не стал возможным.

– Почему?

Гордон вздохнул.

– Сознание – или то, что мы с вами так называем, – должно в чем-то помещаться, чтобы с ним было можно взаимодействовать, – сказал он. – Без внешней оболочки оно для нас всё равно что не существует. Внешняя оболочка человека, осуществившего Перенос, умирает, потому что разрушается ткань головного мозга. Это процесс, который невозможно повернуть вспять.

– Можно же взять какое-нибудь другое тело, – пробормотал Дрейк и, поймав на себе взгляд Гордона, поспешно добавил: – Наверное.

– Видите, – сказал Гордон. – А говорили, что у вас нет никаких вопросов.

Дрейк усмехнулся, но глаза остались холодными и серьезными.

– Эксперименты с телами пациентов в вегетативном состоянии, разумеется, были, – Гордон поморщился, вспомнив архивные голограммы, которые, кроме него, вероятно, никто никогда не смотрел. – Но быстро стало понятно, что для успешного реверсивного Переноса необходимо существенное совпадение генетического материала между двумя оболочками. Грубо говоря, – он грустно улыбнулся, – каждый человек может воплотиться заново только в самом себе. Или в своем клоне – но человечество так и не научилось выращивать жизнеспособные автономные тела, не обладающие при этом своим собственным отдельным сознанием. Если у вас есть дети, вы и сами это прекрасно знаете.

– У меня нет детей, – равнодушно сказал Дрейк.

Гордону вдруг стало холодно, словно за спиной у него распахнулась дверь в сад, мокрый после ночного дождя. Он взглянул на администратора, размышляя, не попросить ли плед, но решил, что все-таки обойдется: ждать, судя по всему, осталось уже недолго.

– Простите, что я болтаю, – Гордон повернулся к Дрейку. – Мне нечасто попадаются люди, которых всё это действительно интересует.

– Мне тоже, – отозвался тот. – Обычно всё ограничивается номерами и Лотереей.

– Да уж, – фыркнул Гордон. – Мы полвека совершенствуем технологии расшифровки и адресации мыслеобразов – а всё для того, чтобы какой-нибудь инфантильный идиот, желающий сбежать в неизвестность от собственной не слишком приятной жизни, мог показать всему миру рогатого гуманоида и сказать: «Смотрите, это мой двоюродный дедушка, и у него всё получилось».

Дрейк рассмеялся – странным свистящим смехом, словно был силиконовым шаром, из которого под давлением выпускали воздух.

– Адресация мыслеобразов всегда вызывала у меня подозрения, – сказал он. – Как это вообще происходит?

– Пока человек еще на Земле, с части его сознания снимают контрольную копию – своего рода нейробиохимический «якорь». После Переноса этот «якорь» остается в архиве Центра Сновидений. Адресату, когда он приходит впервые, настраивают код доступа с автоматической расшифровкой сигнала – как раз это сейчас и происходит, – Гордон кивнул на администратора, который сосредоточенно двигал окошки на экране. – Но сам сигнал с Гарторикса принимает именно «якорь» – частичка сознания, оставшаяся на Земле.

– То есть они даже разговаривают не с нами, – усмехнулся Дрейк. – А просто сами с собой.

– Скорее, даже не разговаривают, а думают, – нехотя произнес Гордон. – Вряд ли они могут контролировать мыслеобразы, которые мы получаем.

Он вспомнил серого, в огненных прожилках гуманоида с четырьмя спиралевидными рогами и скользкую, болотного цвета рептилию с распахнутой хищной пастью. Гуманоид лежал на подстилке среди разноцветных занавесей, закатив янтарные глаза к потолку, а рептилия, свернувшись рядом, гладила его между ног длинным раздвоенным языком. Если бы София могла не показывать ему своих мыслей, она бы точно никогда этого не сделала.

– Моя правнучка Грета, – сказал Гордон, не глядя на Дрейка, – учится в виртуальной школе нового поколения. Недавно они делали проект, посвященный древним религиям. Так вот, люди когда-то верили, что, оказавшись в загробном мире, они обретают всеведение сродни божественному. Знаете – все эти легенды о том, что умершие родственники с небес видят всё, что мы делаем и даже думаем? – Гордон хмыкнул. – А оказалось наоборот. Наши мертвые о нас ни черта не знают, зато мы видим то, что делают или думают они.

– Мертвые? – эхом повторил Дрейк, и Гордону стало неловко.

– Это просто слова, – мягко сказал он. – Мертвые или живые, какая разница?

Администратор оторвался наконец от экрана и прицелился бодрой улыбкой в Дрейка.

– Можете проходить в просмотровую, – объявил он, гостеприимным жестом показывая на дверь, которую Гордон знал на ощупь вплоть до мельчайших деталей. – Ассистент поможет вам подготовиться.

Дрейк вздрогнул и стал подниматься с дивана, но вдруг передумал и повернулся к Гордону. Каменные глаза на секунду ожили, и в них промелькнул страх, как у Гленна (или это был Арчи?) перед тем, как тот впервые съехал с аэрогорки.

– Откуда вы знаете… – хрипло спросил Дрейк, смутился, но всё же закончил: – Как вы их там узнаёте?

Гордон молчал. За тридцать шесть лет он видел Софию в самых разных обличьях – покрытую шерстью, хитином и чешуей, с окровавленными клыками, в которых застряли кусочки дрожащей плоти, с пульсирующей железой в самом центре груди, с рогами, на которые были наколоты истекающие коричневым соком личинки. Каждый раз это была она, и в то же время было в ней что-то чужое – не потому, что она была непохожа сама на себя, а потому, что вокруг нее никого из них не было: ни Гордона, ни Линди, ни остальных. Такую Софию он никогда не знал – даже в первый день студенческой конференции по нейродинамике, когда от волнения она ошиблась в названии собственного доклада и, оглядев огромную, на пятьсот человек, аудиторию, почему-то вдруг посмотрела прямо ему в глаза.

– Никак, – медленно произнес Гордон, обращаясь не к Дрейку, а к самому себе. – Твой это человек или нет – ты ведь никогда этого точно не знаешь. Ты просто решаешь, что это твоя жена, – и всё. Как в тот день, когда вы обменялись согласием и поставили подписи в муниципальном архиве.

Дрейк кивнул и бесшумно поднялся с дивана. Серые глаза снова окаменели, и Гордон подумал, что Дрейк и сам в некотором роде напоминает черную дыру, не пропускающую вовне ничего, кроме странных гравитационных волн, не поддающихся интерпретации.

У самой двери в просмотровую Дрейк неожиданно обернулся и посмотрел на Гордона – так, словно хотел запомнить его как ориентир, по которому в случае чего можно будет найти дорогу назад, хотя вернуться оттуда, куда он сейчас направлялся, было уже нельзя.

Через двадцать минут Гордона пригласили в просмотровую номер четыре. От услуг ассистента-настройщика он отказался, хотя сразу же пожалел об этом. Капсула с голографическим шлемом, встроенным в подголовник полулежачего кресла, была развернута в непривычную сторону, и Гордон долго ерзал, пытаясь попасть затылком в нужные датчики. Он даже не заметил, как оказался под палящим солнцем, на широких каменных ступенях, амфитеатром спускавшихся со склона горы вниз.

Внизу, на овальной песчаной площадке, две шипастые рептилии рвали на части каких-то гигантских жуков. Рядом с Гордоном сидел гуманоид с четырьмя спиралевидными рогами. На нем был балахон того холодного голубого оттенка, который София никогда не любила, и тяжелые браслеты с камнями, каких она не носила, потому что они цеплялись за стебли, мешая ей ухаживать за растениями.

Гуманоид спокойно смотрел, как рептилия с колючими алыми гребнями срезает опрокинутому жуку лапки мощным ударом хвоста.

– Помнишь кресло, что мы купили, когда ты наконец забеременела? – спросил гуманоида Гордон. – На прошлой неделе Сара опять залила его чаем.

Гуманоид ничего не ответил. Схватка жуков и рептилий занимала его гораздо больше, чем какое-то зеленое кресло, на котором уже давно пора было менять обивку. Линди несколько раз предлагала позвать дизайнера, но Гордон упрямо надеялся на химчистку.

Следующие мыслеобразы были не такими короткими, но еще менее содержательными. Рогатый гуманоид пил сок из ствола какого-то дерева, подставив серебристый кубок под тонкую прозрачную струйку, или забирался в огромный металлический шар между блестящими обручами, или шел по темному каменному коридору, освещенному только странным и, судя по всему, радиоактивным кристаллом, который гуманоид держал в голой когтистой руке. Подойдя к тяжелой железной двери в стене, он перехватил кристалл легким порхающим движением, и Гордон вдруг разозлился, словно гуманоид украл нечто принадлежавшее его покойной жене.

Достав из-под короткой кольчуги брусок металла с отверстиями, гуманоид вставил его в замочную скважину, несколько раз провернул и толкнул дверь. За дверью была кромешная тьма. Голубоватый кристалл освещал серое лицо гуманоида, делая его янтарные глаза льдистыми, как у Дрейка. Из темноты слышался лязг железа и яростный стрекот.

– Ты знаешь, что́ мне нужно, – произнес гуманоид со странным акцентом, которого у Софии никогда не было, и Гордон открыл глаза, с усилием оторвав затылок от датчиков голографического шлема.

Всё, в чем когда-то нуждалась София, осталось тут, на Земле. Вряд ли тот, кто стрекотал на нее из темноты каменного подвала, хоть что-нибудь знал об этом.

Линди встречала его на перроне. Подкатив гиромодуль к выходу из вагона, она подоткнула Гордону плед и пошла рядом, держась за поручень, как в детстве за его указательный палец во время прогулок.

– Ну как там мама? – спросила она, едва они отошли от станции.

– Неплохо, – ответил Гордон. – По-прежнему любит спектакли. Кажется, завела там себе кладовку, – помнишь, она хотела?

Линди кивнула, блеснув улыбкой, и от уголков ее глаз во все стороны побежали тонкие сухие морщинки.

Оставшуюся дорогу до дома они молчали. Микка с семьей приехал двенадцатичасовым, потому что близнецам не терпелось как можно скорее услышать новые истории про инопланетную жизнь прабабушки, и Гордон хотел донести до них эти истории не расплескав.

Шагнув на веранду, он вдруг почувствовал обжигающий холод в затылке, словно кто-то плеснул туда жидким азотом. Гордон дернулся – и обнаружил, что мир вокруг него рассыпался на множество несвязанных картинок и ощущений, как будто пространство, вмещавшее их в некоем привычном порядке, разом исчезло, оставив вместо себя не поддающуюся восприятию пустоту.

В этой пустоте не было никаких ориентиров, но было всё: стекло и ветка, растущая сквозь тишину, медленная капель времени, плавящая песок под ногами, звон распахнутой двери, взрывающийся в голове, и бесконечная вереница взволнованных лиц, наполненных разноцветными голосами. Они сталкивались и прорастали сквозь друг друга, становясь тишиной и веткой, временем и песком, звоном в голове и лицами с глазами Софии, но разными именами.

Микка с мужем что-то кричали про номер, поднимая упавшего старика. Линди, отпихивая лезущих под руки близнецов, дрожащими пальцами разрывала упаковку с сенсорным пластырем. Сара подсовывала под спину непонятно откуда взявшуюся подушку и требовала, чтобы все немедленно успокоились, а Грета, вцепившаяся в своего кролика, взяла себя в руки и принесла наконец воды с дезинфектором – промыть прадедушке ссадину на виске.

Гордон с трудом повернул голову и посмотрел в угол веранды – туда, где стояла суматранская орхидея, всё еще покрытая бледно-розовыми цветами. Ее глянцевые мясистые листья и резные полупрозрачные лепестки замерли в предгрозовом ожидании. Место, откуда он отломал отросток для Эмбер Джиу, до сих пор не заросло, и оттого орхидея выглядела скособоченной, как древний старик с синтетическим коленным суставом.

«София убьет меня, когда я расскажу ей об этом, – подумал Гордон и вдруг расхохотался во всё горло, перепугав несчастного кролика на руках у Греты. – Она меня просто убьет!»

Глава 28. Эштон

Мастер Сейтсе пришел под вечер, когда белое солнце скрылось за высокой стеной Ангара. Эштон не сразу учуял его: бордово-коричневый запах сознания сливался с кровавыми сумерками, заполнившими внутренний двор.

Восемнадцатый больше не шевелился. На его шелушащемся теле, сваленном в кучу, как сломанная игрушка, жили одни глаза. Веки не поднимались, так что глаза оставались открытыми, слезясь на ветру и пульсируя черными вертикальными зрачками.

Мастер Сейтсе шевельнул ногой морду Восемнадцатого. Пасть драка раскрылась, и из нее вывалился скользкий распухший язык.

– Ты знал, что он подслушал ваш разговор с Халидом, – сказал мастер Сейтсе, глядя на Восемнадцатого, но обращаясь к Эштону. – Откуда?

Эштон молчал. Мастер Сейтсе повернулся к нему и положил перепончатую лапу на рукоять электрокнута.

– Этот разговор может быть очень коротким или очень длинным, – сказал он. – В твоих интересах сделать его как можно короче.

– Я услышал, как Восемнадцатый ходит за рабочим бараком, – произнес Эштон и увидел, как от бордово-коричневого сознания отделяется узкий хлесткий язык.

Сухой треск электрокнута раздался вхолостую – тело Эштона метнулось в сторону, и удар пришелся по самому краю вздыбленного спинного гребня. Мастер Сейтсе осклабился, показав полную пасть длинных желтых зубов, поймал хвостом цепь, на которую был посажен Эштон, и принялся наматывать на свою хвостовую пику, подтаскивая к себе упирающегося драка.

– Не люблю, когда из меня делают идиота, – сказал он, вынимая парализатор. – Особенно такие, как ты.

– Я просто услышал его, – в панике пробормотал Эштон, – когда он шел за бараком…

– Вы хитрые злобные твари, – прошипел мастер Сейтсе, рывком заставляя Эштона наклонить голову. – И никогда ничего не делаете просто так. Откуда ты знаешь, что услышал именно его? Ну?

Цепь натянулась до предела. Игла преобразователя разрывала Эштону горло. Задыхаясь, он раскрыл пасть, и слова выскочили сами собой:

– Я… почувствовал.

Цепь ослабла и со звоном упала в пыль.

– Ты ищейка, – без всякого удивления произнес мастер Сейтсе.

Эштон вздрогнул и посмотрел на Восемнадцатого. Соломенный запах его сознания вспыхнул, как синтетическая свеча, хотя тело и глаза остались неподвижными.

– Расслабься, – сказал мастер Сейтсе. – Этот всё равно уже никому ничего не расскажет.

Эштон изумленно взглянул на него.

– Разве меня не должны теперь казнить? – вырвалось у него.

– Должны, – мастер Сейтсе усмехнулся и сунул парализатор с электрокнутом обратно в чехлы. – Зря ты это сказал, конечно. Мог бы стать чемпионом и заработать Ангару десятки тысяч. А теперь придется решать, что с тобой делать…

«…так, чтобы об этом никто ничего не узнал». Эта мысль была столь очевидной, что Эштон даже не понял, была ли она в бордово-коричневом запахе мастера Сейтсе, или он просто ее угадал.

После отмены выезда мастер Сейтсе не мог убить его просто так, не вызвав подозрений и проверок. Судя по реакции Халида, когда его увозили, прим догадался о даре Эштона. Халида, скорее всего, допросят, и тот факт, что Ангар D13 выставлял на бои ищейку, неизбежно вскроется. Тогда Банк Памяти придет за ищейкой – и за хозяином Ангара, нарушившим главный закон Арены.

Ярость, клубившаяся в самом центре бордово-коричневого сознания, яснее слов говорила, что Эштон прав.

– Что будет с Халидом? – на всякий случай спросил он. Мастер Сейтсе смерил его холодным внимательным взглядом.

– Его тушки пойдут с молотка, – сказал он, поворачиваясь, чтобы уйти. – Ангару надо возместить убытки.

На следующий день у стены появился Лламано. За ним шел молодой бриген Дрю с парализатором наготове. Не глядя в глаза Эштону, Лламано несколько раз обернул ему длинной цепью морду и хвостовую пику, пропустив через кольцо на ошейнике преобразователя. Теперь при малейшей попытке раскрыть пасть или встать в боевую стойку игла грозила распороть Эштону горло. Лламано отстегнул его от стены и, подгоняя легкими тычками, повел на другой конец Ангара, за дальние склады.

Металлические коробки складов выходили глухими стенами на пустырь, в центре которого была выкопана яма размером в полторы тушки матерого драка. По углам из земли торчали четыре толстых железных кольца с продетыми в них цепями.

Пристегнув цепи к преобразователю, Эштона заставили спрыгнуть в яму. Только тогда Дрю опустил парализатор, а Лламано снял цепь с морды и хвостовой пики.

Вытянув шею, Эштон мог видеть из ямы склады и часть пустыря. Развернуться было практически невозможно: при попытке лечь на землю цепи натягивались, грозя сорвать с горла ошейник. В конце концов Эштон уселся на задние лапы, подогнув под себя хвост, и положил морду на край ямы, чтобы дать себе хотя бы подобие отдыха.

Так он провел несколько дней. Тело, которое давно не кормили, требовало движения и еды. Чтобы как-то отвлечься, поначалу Эштон вертелся, гремя цепями и скребя стенки ямы растопыренными боковыми гребнями, потом решил, что разумнее экономить силы. Мастер Сейтсе не мог держать его в яме вечно. Рано или поздно он вынужден будет что-то решить.

В эту часть Ангара не заходили даже надсмотрщики, не говоря уж о драках. Но время от времени Эштон улавливал молочно-розовый запах осторожного сознания, крадущегося между складами. Двести пятая не показывалась на пустыре, хотя с каждым разом подбиралась всё ближе, и Эштон чувствовал страх и надежду, переполнявшую ее блеклое голубоватое тело. Он понятия не имел, на что она надеялась, но был благодарен ей уже за то, что она доносила сюда свою слабенькую надежду – и он знал, что надежда всё еще существует.

Однажды вечером, сразу после заката, на пустыре появился мастер Сейтсе.

Он был один. Эштон вдохнул его бордово-коричневый запах вместе с влажными сумерками и туманом, пришедшим из-за стены Ангара. Мастер Сейтсе подошел к краю ямы и бросил на землю тяжелый продолговатый предмет.

Это была полосатая личинка нари. Перебирая полупрозрачными лапками, она перевернулась набок и сжалась в плотное кожистое кольцо, защищая нежное брюшко. Сытный сладковатый запах ударил Эштону в голову. Он подался вперед; цепи, пристегнутые к ошейнику сзади, натянулись, и игла преобразователя оцарапала Эштону заднюю стенку гортани.

Это его отрезвило. Эштон сел на задние лапы и поднял голову, стараясь отодвинуться от личинки, насколько возможно.

Мастер Сейтсе усмехнулся.

– Думаешь, она тоже отравлена? – спросил он, похлопывая по земле хвостовой пикой.

Эштон осторожно кивнул.

– Может быть, – мастер Сейтсе пожал плечами. – Но другой еды ты всё равно не получишь – ни сейчас, ни потом.

Эштон приоткрыл пасть. В вязком спокойствии бордово-коричневого сознания было не за что зацепиться, словно мастер Сейтсе ни о чем не думал и ничего особенно не хотел.

Он знает, что я ищейка, напомнил себе Эштон. Он всё продумал заранее.

Личинка вздрогнула, как только ее полосатой спинки коснулся раздвоенный язык драка, и на мгновение разжала кольцо. Этого оказалось достаточно: Эштон нашел зубами отверстие и одним махом втянул в себя желеобразные внутренности вместе с кожей, вывернувшейся наизнанку.

По всему телу разлилось блаженное ощущение сытости. Эштон привалился к стенке шершавым чешуйчатым боком, прикрыв глаза. Если сейчас его разобьет паралич, это уже не будет иметь никакого значения.

– Тебе повезло, – услышал он как бы сквозь сон. – У тебя всё еще есть шанс заработать токен.

Эштон дернулся, словно его ткнули в живот хвостовой пикой, и открыл глаза. Мастер Сейтсе сидел возле ямы, обернув вокруг себя зеленоватый хвост. Бугристый шрам стягивал чешую на морде, приподнимая губу в подобии издевательской ухмылки.

– Что для этого нужно? – спросил Эштон.

Толстая хвостовая пика мастера Сейтсе хлопнула по земле.

– Выполнить одну работу, – сказал он. – И уложиться в срок. Если то, что нужно заказчику, будет сделано, с копии твоего сознания в Банке Памяти снимут метку Ангара, и ты станешь свободным горожанином с токеном на счету. Токен – это тысяча койнов. На Периферии за эти деньги можно купить неплохую тушку.

– Что надо сделать? – чувствуя холодную тяжесть в подбрюшье, спросил Эштон.

Хозяин Ангара D13 не предлагал бы своему драку свободу, если бы за нее не нужно было отдать жизнь.

– Найти на Периферии одно сознание, – сказал мастер Сейтсе. – И убить тушку, где оно помещается. Тушку можешь забрать себе. Если удастся не слишком ее повредить, останется только достать портативный активатор чипа. На Периферии много умельцев, которые продают их кому угодно без лишних вопросов.

Эштон вспомнил Халида, прижимающего к меховой груди прозрачную капсулу с активатором. Знал ли об этом Сейтсе? Но в глянцевых змеиных глазах отражалось лишь темное небо, усеянное крупными звездами, а в глубине бордово-коричневого сознания не было ничего.

Халида забрали в Банк Памяти. Если он рассказал про контрабанду в Ангаре и информация попала к Сейтсе, значит ли это, что заказчик убийства – тоже из Банка Памяти?

– Как этот заказчик узнает, что я… что работа выполнена? – пробормотал Эштон.

– Он узнает, – сказал мастер Сейтсе. – Не беспокойся.

Эштон почувствовал, как у него поднимаются гребни. Ангар уже заплатил штраф за отмену выезда. Если прибавить к этому упущенную выгоду от всех схваток, в которых Эштон теперь не сможет принять участие, получится и вовсе астрономическая сумма. Вряд ли у Ангара D13 была легальная возможность покрыть такие убытки. Значит, то, что предлагал ему Сейтсе, было еще дороже – и опаснее, чем Эштон мог себе даже представить.

– Убийство свободного горожанина, – хрипло произнес Эштон. – За него же полагается наказание?

– Разумеется, – мастер Сейтсе улыбнулся, показав зубы, но сознание его так и осталось спокойным. – Смертная казнь. Но если откажешься, тебя тоже казнят – как ищейку, выходившую на Арену.

Что мне делать, лихорадочно думал Эштон, надеясь услышать у себя в голове насмешливый хрупкий голос.

– Это очень простой выбор, – сказал мастер Сейтсе, словно отвечая за старичка. – Если останешься здесь, то умрешь. Если нет – тоже, скорее всего, умрешь, но, по крайней мере, не сразу. На Периферии даже беглому драку есть где затеряться.

– Беглому драку? – недоверчиво переспросил Эштон. – Разве из Ангара можно сбежать?

По гладкой поверхности бордово-коричневого сознания пробежала легкая рябь.

Мастер Сейтсе фыркнул.

– Ты же не думаешь, что тебя просто так отпустят? – сказал он. – Пока с твоей морды не смыли клеймо, ты драк под номером 125, собственность Ангара D13. За твою голову Банк Памяти назначит награду – два с половиной токена. За такие деньги тебя найдут и приволокут обратно, чтобы посадить на колья у обочины Сортировочного тракта.

Эштон вспомнил полуразложившиеся чешуйчатые тела и голубоватые скелеты, украшавшие Сортировочный тракт до поворота к южным Ангарам.

– Но это случится только через три дня после твоего побега, – мастер Сейтсе на всякий случай понизил голос. – А если за это время работа будет сделана, то не случится и вовсе.

– Значит, меня всё же отпустят? – неуверенно произнес Эштон.

– Не совсем. Метку Ангара – да, снимут, а тушка… – Мастер Сейтсе пожал плечами. – Скажем так, заказчик найдет, кого посадить на колья вместо тебя.

– Как… – Эштон раскрыл пасть и почувствовал, что у него перехватило дыхание. – Как отсюда сбежать?

Мастер Сейтсе улыбнулся, обдав Эштона терпким запахом удовлетворения.

– Лламано плохо проверил цепи, – сказал он. – Одно из колец надколото.

– Что с ним будет? – прошептал Эштон, опуская голову.

Лламано заведовал рабочими бараками. Он вообще не должен был заниматься боевым драком, если бы не личное распоряжение мастера Сейтсе.

Бордово-коричневый запах удовлетворения стал удушающим, и Эштон вытянул шею в попытке глотнуть воздуха.

– Его ждет наказание, – произнес у него над ухом насмешливый голос. – Я не потерплю вранья у себя в Ангаре.

Значит, мастер Сейтсе знал о контрабанде. Много ли времени пройдет, прежде чем он поймет, что Иффи-фэй жива? В том, что Халид рано или поздно заговорит, у Эштона не было сомнений, хотя он не ожидал, что это случится так скоро. Видимо, в распоряжении Банка Памяти были средства, позволяющие развязать язык даже тому, кто готов умереть.

– Где гарантии, что Банк Памяти не назначит награду за мою голову после того, как я выполню эту работу? – спросил Эштон.

– Их нет, – спокойно сказал мастер Сейтсе. – Но и выбора у тебя тоже нет.

Он сунул перепончатую лапу в кожаный чехол на груди и достал прибор, похожий на сканер для чипа, с прозрачной насадкой в форме небольшой сферы.

Нажав на спуск, мастер Сейтсе поднес прибор к морде Эштона. Прозрачная насадка засветилась синими сполохами.

Мастер Сейтсе ждал. Эштон вытянул шею, чувствуя, как прибор против воли тянет его к себе, раскрыл пасть и высунул дрожащий язык.

Коснувшись сферы, присоски на кончиках языка прошли насквозь, погрузившись в синие сполохи. В голову Эштону ударил холодный лавандовый запах с легкой горчинкой внутри, свежий, как ветер с моря.

– Это копия из Банка Памяти, – услышал он, и сфера погасла, оставив на языке лавандовую горечь и свежесть. – Дней десять назад тушку с этим сознанием видели на Периферии у Лесных ворот.

После ухода мастера Сейтсе Эштон еще долго сидел неподвижно, пробуя на вкус незнакомое холодноватое сознание и гадая, кем оно было: женщиной или мужчиной, преступником или невинной жертвой. Были ли у него другие тушки, или, став билетом на волю для Эштона, оно обречено исчезнуть навсегда, сохранившись лавандовым запахом лишь в памяти своего убийцы? В том, что, он сможет убить это сознание в любой тушке, Эштон не сомневался: дар ищейки делал его практически непобедимым. На это и рассчитывал неизвестный заказчик из Банка Памяти; но оставит ли он в живых и на воле драка-ищейку, который знает всё то, что теперь знает Эштон?

Ни на один вопрос ответа не было. Старичок в синем комбинезоне не появлялся, надо было самому принимать решение: в это время года багровое солнце вставало раньше обычного, заливая Ангар теплым кровавым светом, в котором алые гребни Эштона были видны издалека.

Извернувшись, ему удалось поднять хвост и намотать одну из цепей на хвостовую пику. С силой потянув цепь на себя, он услышал звон лопнувшего кольца, и отскочившая цепь ударила его по спине. Эштон рванулся вперед, задохнувшись от боли в горле, и вторая цепь лопнула, хлестнув по тонкой чешуе под боковым гребнем.

Выбравшись из ямы, он перекрутил две оставшиеся цепи и, напрягая шею и упираясь всеми четырьмя лапами, изо всех сил подался назад. Ошейник преобразователя натянулся – игла выскочила и задрожала в воздухе.

Если замок на затылке окажется крепче, чем он рассчитывает, игла с размаху воткнется обратно в горло, пробив одну из дыхательных трубок, – и он захлебнется собственной кровью.

Зарыв когти глубоко в землю, Эштон зарычал от напряжения, зажмурился – и услышал тихий металлический щелчок…

Разорванный ошейник преобразователя с окровавленной иглой валялся у самого края ямы, всё еще пристегнутый к двум перекрученным цепям. Горло саднило; из раскрытой пасти вместе со свистящим дыханием вырывались негромкие щелчки и хрипы. От свободы и неизвестности Эштона отделяла только стена.

К счастью, в этой части Ангара стену давно не ремонтировали. Ветер с песком отшлифовал металлические шипы, превратив их в скользкие палки. Цепляясь за них когтями, Эштон полез наверх. Пару раз он чуть не сорвался, обдирая бока о торчавшие острия, но успел подтянуться и, с трудом удерживая равновесие на узкой стене, заглянул вниз.

Снаружи стена была абсолютно гладкой. Под ней, чуть правее места, где балансировал Эштон, намело большую кучу песка. Осторожно переступая перепончатыми лапами, он подобрался поближе и, не дав себе времени осознать, что делает, спрыгнул.

Гребни с треском раскрылись. Задние лапы вытянулись вдоль хвоста, передние распахнулись подобно крыльям птера – и Эштон, спланировав наискосок и вниз, рухнул в песчаную насыпь и зарылся в нее мордой.

Кашляя и отплевываясь, он выбрался из осыпавшейся под ногами кучи и огляделся. Вокруг расстилался пустырь, заваленный строительным мусором, вдалеке виднелись приземистые домики с круглыми глинобитными крышами.

Этой стороной Ангар выходил на задворки Города. Скорее всего, отсюда было рукой подать до Периферии, но Эштон понятия не имел, в каком направлении идти и где искать Лесные ворота. Поэтому он просто пошел вперед, стараясь оставить как можно дальше отшлифованную песчаными бурями стену Ангара.

Глинобитные домики лепились друг к другу, как соты, разделенные кривыми узкими улочками. Это был район сектов; едва багровое солнце показалось над горизонтом, они высыпали наружу и побежали по делам, стрекоча и сталкиваясь гладкими хитиновыми боками. Многие тащили за собой на ремнях легкие двухколесные платформы, груженные скарбом или проседающие под тяжестью седоков, в основном примов в бедной одежде.

Эштон был здесь единственным драком. На него косились, но оскаленные зубы и растопыренные алые гребни до поры до времени удерживали любопытных на расстоянии. Одурев от запахов чужих сознаний и их затаенных враждебных намерений, Эштон не сразу сообразил, что слишком выделяется в толпе.

Во дворе глинобитного домика на дальней окраине он нашел веревки, сплетенные из линялых перьев, и намотал их поперек туловища наподобие портупеи, несколько раз обернув концы вокруг шеи, чтобы скрыть отсутствие преобразователя – здесь они были у всех.

В соседнем дворе на огне стоял металлический котел с вонючей коричневой жижей.

Время от времени из домика выходил старый сект с надтреснутым панцирем, бросал в котел бесформенные куски, похожие на высохшую резину, размешивал черпаком на длинной деревянной ручке и уходил обратно. Как только жижа закипала, сект возвращался, окунал в нее лохматую кисть и несколько раз проводил по обручу от гиросферы, лежащему на земле. Жижа быстро застывала, образуя на обруче тонкую мягкую пленку.

Когда сект в очередной раз ушел в домик, Эштон скользнул к котлу, зачерпнул побольше вонючей жижи и, стиснув зубы, вылил себе на морду.

Зашипев на обожженной чешуе, жижа потекла вниз, застывая уродливыми резиновыми потеками. Эштон ощупал морду, решил, что клеймо скрыто надежно, и выскользнул со двора как раз в тот момент, когда старый сект вновь показался из домика.

С восходом белого солнца район оживился еще больше. Узкие улочки заполнились деловитыми сектами и двухколесными платформами. Изредка проезжали небольшие гиросферы, задевая боками стенки домов и заставляя прохожих тесниться в окрестных переулках. На улицах стоял гомон: извозчики-секты зазывали заказчиков, обещая по сдельной цене отвезти товар или их самих в любую точку Города. Эштон мог бы прицениться к извозу или спросить, в какой стороне Периферия, но у него не было преобразователя. Поэтому он просто бродил по улицам, стараясь не привлекать внимания и надеясь услышать или увидеть хоть какой-нибудь ориентир.

Удача улыбнулась ему только после полудня. Лохматый прим с бледно-желтой кисточкой на хвосте взгромоздился на одну из платформ, стоявших на перекрестке, и громко потребовал отвезти его в таверну дядюшки Бо.

– На Периферию двойной тариф, – лениво процедил жирный сект с лоснящимся коричневым панцирем. – И деньги вперед.

– Обойдешься, – лохматый прим вытащил из кошеля на бедре горсть блестящих металлических кругляшков, отсчитал три и бросил их под ноги секту. – Пятнадцать койнов сейчас, остальное – на месте извозчику.

– Двадцать пять – сейчас, – сказал сект, не глядя на лежащие в пыли кругляшки. – Пятнадцать – извозчику. У Лесных ворот в это время пробки.

Прим приподнял губу, обнажив кривые клыки. Сект вздернул над головой жала, секты по соседству застрекотали, подбираясь ближе. Заворчав, прим швырнул на землю еще два кругляшка и ссыпал остальное в кошель.

– Дану! – крикнул сект, ловко сгребая кругляшки хитиновой лапкой. – К Лесным воротам, пятнадцать.

Из ближайшего глинобитного домика выкатился юркий коричневый сект с надетой поверх панциря кожаной шлейкой. Жирный пристегнул к ней ремни платформы, и Дану бойко побежал вперед, лавируя между другими извозчиками.

Эштон ринулся за ним, расталкивая попадавшихся под ноги сектов и стараясь не терять из виду прыгающую по ухабам платформу. Это оказалось совсем не просто: боевых драков не натаскивали на длительный бег с препятствиями.

Выбравшись из лабиринта узких извилистых улочек, Дану, к ужасу Эштона, уверенно свернул к Ангару. Эштон сжался и нырнул на обочину. Дорога шла вдоль стены, огибая Ангар с севера и неумолимо приближаясь к главным воротам. Еще немного – и Эштону придется пересечь пустое пространство перед въездом в Ангар, где каждая гиросфера и каждая тушка были как на ладони.

Платформа уже выскочила на перекресток, когда справа раздался оглушительный трубный звук, и Дану резко затормозил, едва не сбросив клиента на землю. Перекресток замер, пропуская огромную гиросферу, покрытую сверкающими черными камнями. Еле слышный сквозь толстые стенки бордово-коричневый запах коснулся сознания Эштона: мастер Сейтсе ехал в Ангар. Возле самых ворот гиросфера притормозила, и бордово-коричневый запах стал чуть отчетливее, окатив Эштона ледяным ужасом.

В следующее мгновение гиросфера въехала во двор, и платформы, замершие на перекрестке, пришли в движение. Эштон едва успел выдернуть хвост из-под тяжелого обруча гиросферы, объезжающей по обочине пробку из груженных мешками платформ. Вскочив на ноги, он с трудом отыскал в общем потоке Дану – тот уже миновал перекресток и забирал вправо. Дождавшись, когда ворота закрылись, Эштон скользнул мимо и бросился следом, удаляясь от Ангара.

Платформа Дану катилась вдоль каменных зданий причудливой формы, мимо огороженных стальными лезвиями садиков с чахлыми деревцами. Судя по обилию гиросфер на дороге, это был если не центр, то дорогой и престижный жилой район Города, и Дану со своим неказистым транспортом старался миновать его как можно скорее.

Свернув в переулок, платформа Дану прогремела по брусчатке и выскочила на широкую ровную дорогу, простиравшуюся в обе стороны, словно неторопливая река, несущая мелкий лесной мусор. Это был Сортировочный тракт. Эштон узнал его по гигантским треногам с голубоватыми скелетами на обочине.

Шарахнувшись в сторону и едва не попав под гиросферу, Эштон стрелой понесся вперед, не разбирая дороги. С тех пор как его вместе с драками девяносто шестой сортировки прогнали от Банка Памяти до Ангара, треног со скелетами стало гораздо больше. «У меня есть два с половиной дня», – пронеслось в голове у Эштона, прежде чем Дану свернул с тракта направо.

Судя по всему, они приближались к Периферии. Почти перестали попадаться гиросферы – их сменили раздолбанные платформы, груженные пыльными свертками. По обочинам шли пешком разношерстные тушки; многие были клонированными.

Дану обогнул небольшой пустырь, заставленный припаркованными гиросферами. Обвешанные оружием клоны выходили из гиросфер, пересаживались на платформы, которые подкатывали бойкие секты, и ехали дальше, настороженно глядя по сторонам.

За пустырем начиналось что-то вроде огромного рынка, раскинувшегося между приземистыми строениями, слепленными из чего попало. Листы металла, известняк, дерево – всё шло в ход, образуя странные сооружения, словно пародирующие человеческое жилье. Между этими постройками сидели, стояли, шли, говорили, стрекотали, рычали, ели, испражнялись, ссорились и перекрикивали друг друга тысячи разных тел. В основном это были клоны и «отремонтированные» тушки, собранные из разнородных частей: драки с рогатыми головами бригенов, примы с острыми гребнями на плечах, секты с пиками на обрубках шипастых хвостов, торчащих из-под панцирей, и даже птеры с пучками тонких хитиновых лапок вместо смертоносных крыльев. Вся эта разношерстная толпа сновала туда-сюда, затекая в узкие переулки и заполняя самые укромные впадины между домами. Воздух звенел от голосов, смешанных с грохотом колес по дощатым настилам и скрипом хлипких платформ.

Дану с трудом пробирался через это скопище: даже его ветхая платформа была шире и прочнее на вид, чем те, что тащили за собой на ремнях местные обитатели. Лохматый прим с бледно-желтой кисточкой сидел, вцепившись в рукоять небольшого излучателя, и вертел головой, проверяя, не подбираются ли к нему сзади. Эштон продирался за ними по обочине, то и дело опрокидывая какие-то ящики с шевелящимися личинками и уворачиваясь от тычков, пинков и клацающих вслед зубов, но общая суматоха вокруг надежно укрывала его от глаз Дану и его седока.

Наконец они выехали на небольшую и относительно свободную площадь перед огромными воротами из толстых брусьев, обшитых металлическими листами. Створы ворот, усаженные трехгранными металлическими шипами, были распахнуты настежь. В просвете виднелось поле, заросшее причудливо искривленными белесыми кустами, и кромка далекого красноватого леса.

Слева и справа от ворот, насколько хватало взгляда, тянулась высокая стена наподобие крепостной. С внутренней стороны ее подпирали массивные колья, поверху шли шипы вдвое длинней, чем на воротах. В проеме стояли четверо бригенов в кольчугах поверх черных балахонов со знаком Банка Памяти – серебристым кругом, перечеркнутым вертикальной линией. В руках у них были тяжелые мощные арбалеты, из чехлов на бедрах торчали рукоятки парализаторов, а в голенищах грубых сапог прятались длинные узкие лезвия. Судя по ловким, плавным движениям, с которыми бригены преграждали путь всякому, кто приближался к воротам, тушки у них были аутентичные, из Источника. Вместе с ними ворота охраняла дюжина клонированных примов с длинными копьями, в кольчугах поверх черных балахонов и в круглых шлемах с прозрачными забралами.

Несмотря на то, что ворота были открыты, каждого, кто выходил, останавливали. Если у него была платформа, ее досматривали, поднимая дерюги и открывая ящики. Еще более строгому досмотру подвергались те, кто возвращался в Город снаружи.

Как раз в тот момент, когда платформа Дану выехала на площадь, со стороны поля показался небольшой караван. Усталые секты с иссеченными панцирями тащили четыре небольшие платформы с грузом. За ними шли трое примов в самодельных доспехах с короткими тяжелыми копьями. Один был весь покрыт шрамами, у другого не было глаза. Третий, самый молодой и благополучный на вид, держался за платформу, на которой под пропитанной застарелым пурпуром мешковиной лежало нечто бесформенное.

– Охотники! – крикнул кто-то из примов-привратников. – Охотники возвращаются.

Бригены выстроились в боевой порядок. Примы окружили их, подняв копья. Караван остановился неподалеку, и одноглазый прим пошел вдоль платформ, откидывая дерюги.

Двое примов-привратников отделились от группы и принялись ощупывать и обнюхивать всё, что было, вынимая из ящиков тяжелые яркие фрукты и зарываясь по локоть в мягкие цветные перья, которыми были набиты мешки.

У последней платформы одноглазый прим замешкался, нехотя приподняв испачканное тряпье. Эштон вытянул шею и увидел окровавленное тело небольшого синеватого драка с вывалившимся языком. Прим-привратник повернул драку голову, чтобы взглянуть на чип, и вопросительно посмотрел на одноглазого. Тот невнятно зарычал, показывая на свой преобразователь. Привратник со вздохом поднял руку, остальные привратники расступились, и караван медленно вполз в ворота.

Как только охотники оказались на площади, мембрана на ошейнике у одноглазого засветилась, и невнятное рычание превратилось в речь.

– Глоки, – хрипло произнес одноглазый, катая звуки во рту, словно отвык говорить. – Целая стая к югу отсюда. Напоролись на них на обратном пути, в двух днях перехода. Думали, она дотянет до Горизонта, но… Теперь ее разве что в мастерскую.

Бриген со знаком Банка Памяти на балахоне передал арбалет товарищу, не спеша подошел к платформе с телом убитого драка и приподнял тяжелую мертвую голову. На затылке между гребнями был виден погасший чип.

– Странно, что глоки не тронули чип, – произнес бриген, щурясь на одноглазого. – Как будто хотели, чтобы тушку можно было еще использовать.

Примы-охотники переглянулись. Одноглазый весь подобрался. Покрытый шрамами невзначай положил руку на платформу, к краю которой были пристегнуты длинные легкие копья.

– Она сама вызвалась с нами идти! – запальчиво крикнул молодой. – Сказала, что хочет заработать на новую тушку. Никто ее не уговаривал.

Бриген молча подозвал одного из своих примов, и вместе они внимательно осмотрели тело, испещренное длинными резаными ранами.

– Хочешь сказать, что это следы от когтей и клюва? – процедил прим, засунув палец в глубокий порез на шее. – Больше похоже на гартаниевые лезвия.

Одноглазый надвинулся на него, вздернув линялую зеленую кисточку на хвосте. Вплетенные гартаниевые иглы угрожающе зазвенели.

Прим-привратник отступил на полшага, остальные вскинули копья.

– Тушка принадлежит нам, – спокойно сказал прим со шрамами, обращаясь к бригену. – По праву совместной охоты. Остальной товар можем сдать вам за полцены.

Одноглазый и молодой зашипели, обнажив клыки, но прим со шрамами не повел и бровью, всё еще глядя на бригена, который молчал, словно что-то взвешивая.

– Не нам, – наконец произнес бриген. – Весь товар на Периферии принадлежит Банку Памяти.

– Первые в вас, – бросил прим со шрамами и сплюнул себе под ноги.

– Во всех нас, – улыбнулся бриген и махнул рукой, показывая сектам-носильщикам, где поставить три платформы с мешками и ящиками. Четвертую, с трупом драка, примы-охотники медленно покатили прочь от ворот.

Эштон обернулся, ища глазами Дану с его клиентом. Прим слез с платформы и, нервно озираясь по сторонам, отсчитывал секту кругляшки. Сунув их меж пластинами панциря, Дану развернулся и исчез вместе с платформой явно не желая проводить на Периферии ни одной лишней минуты.

Значит, это и есть Лесные ворота. Эштон приоткрыл пасть и втянул в себя воздух, пронизанный запахами всевозможных сознаний. Лавандового среди них не было.

Прим с желтой кисточкой пробирался к низким строениям с металлическими крышами, теснившимся под самой стеной. Охотники тащили платформу в противоположную сторону – в лабиринт переулков между рядами домишек из глины и тростника. Поколебавшись, Эштон двинулся за ними.

Догнать примов оказалось не так-то просто. Ловко управляя платформой, они ввинчивались в самые узкие переулки, так что Эштону приходилось сворачивать и красться по параллельным улицам, ориентируясь только на запахи их сознаний.

Иногда ему удавалось подобраться поближе; тогда он слышал обрывки разговоров. Молодой сомневался, что изрезанную тушку удастся продать.

– Им нужны драки, – возражал ему одноглазый. – Они сказали – в любом состоянии.

– А если лекарь не справится? – не унимался молодой. – Она же почти сразу издохла. Никакое сознание не удержится в ней до тех пор, пока не залечат раны.

– Даже если так, – парировал прим со шрамами, – ее всё равно можно будет продать на запчасти. Но сначала попробуем с лекарем.

– Интересно, остались ли у нее еще тушки, – неожиданно произнес молодой. – И где.

– Удачи в поисках, – фыркнул одноглазый. – Мог бы расспросить ее до выхода на охоту.

– Так она мне и сказала, – молодой покачал головой. – Жаль, что за Горизонтом нельзя разговаривать…

Эштон не заметил, как они оказались в самой глубине лабиринта, среди крытых улочек, вымощенных известняком и похожих на запутанные ходы внутри муравейника.

Хотя белое солнце стояло в зените, здесь царила прохлада и полумрак: толстые листы застывшей сероватой смолы, натянутые между крышами, почти не пропускали тепла и света. Оскальзываясь на влажных булыжниках, отшлифованных временем, сапогами и лапами, Эштон крался за платформой, прижимаясь к стенам домов из грубо отесанных камней; сквозь трещины в кладке доносились голоса, звуки и запахи чужих сознаний.

Свернув за угол, примы-охотники остановились возле каменного забора с массивными коваными воротами. Эштон не успел затормозить и едва не налетел на них, выскочив из-за соседнего дома. Пришлось сделать вид, что он очень спешит, и свернуть налево, проскользнув мимо примов, смеривших его подозрительными взглядами.

Едва Эштон скрылся за поворотом, одноглазый – вроде бы он стоял ближе всех к воротам – несколько раз ударил в дверь кулаком. Эштон услышал, как громыхнула железная заслонка, и тяжелые створки со скрипом открылись, пропуская примов с платформой во внутренний двор.

Отыскав в заборе широкую щель между камнями, Эштон заглянул внутрь. Двор был небольшим; справа и слева виднелись приземистые строения, в центре стоял невысокий каменный постамент, накрытый циновкой из выцветших перьев. К нему примы-охотники и подогнали свою платформу.

Из дальнего строения вразвалку вышел толстый прим с бугристыми проплешинами на плечах и лысым хвостом. Эштон узнал его: это был периферийный торговец, приезжавший в Ангар вместе с Иффи-фэй. Но сейчас сознание в нем было другое – с резким фиолетовым запахом, как если бы синтетическое мыло светилось неоном.

– Хвала Старейшему, – тихо сказал одноглазый, наклонив голову.

– Старейший с нами, – толстый прим хлопнул себя хвостом по плечу, словно отгоняя назойливое насекомое. – Ну, что вы опять притащили?

Вместо ответа одноглазый сдернул с платформы дерюгу и сделал полшага назад. Толстый прим мельком взглянул на истерзанное тело, вздохнул и повернулся к круглому строению, ютившемуся в самом углу двора.

– Ли! – крикнул он. – Твой клиент.

На зов выполз щербатый сект без средних лапок. С усилием встав, он наклонился над трупом, капнув на него кислотой из железы, выпиравшей из-под надтреснутых грудных пластин.

– Так непонятно, – бросил сект, обращаясь к толстому приму. – Нужен первичный осмотр.

– Ну давай, осматривай, – проворчал тот. – Что ты уснул над этой падалью?

Ли со вздохом сунул лапку между пластинами панциря и извлек оттуда устройство, при взгляде на которое Эштон невольно вздрогнул. Это был портативный активатор чипа – такой же, как в капсуле из смолы водяного дерева.

Сект приставил сенсор активатора к погасшему чипу и что-то нажал. Чип слабо засветился. Ли проворно убрал активатор в недра своего панциря, положил лапку на чип, замер – и вдруг осел на землю, стукнувшись панцирем о постамент. Эштон почувствовал, как землистое сознание секта выскользнуло из его неподвижного тела, но никуда не делось.

В следующую секунду мертвая тушка драка дернулась и забилась, хрипя сквозь перепачканные пурпуром зубы.

Толстый прим бросился к тушке и зажал оскаленную пасть руками.

– Что стоите? – обернулся он к застывшим охотникам. – Хотите, чтобы все это слышали?!

Первым в себя пришел одноглазый – навалился сверху, прижимая к платформе дергавшийся хвост. Остальные подмяли под себя бьющееся в судорогах тело, давя отчаянные хрипы и стоны и не позволяя тушке свалиться на землю.

Это продолжалось недолго, но всё это время Эштон чувствовал внутри мертвого драка землистое сознание Ли, которое испытывало невыносимую боль. Когда драк со сдавленным хрипом вытянулся и замер на платформе, сект ожил и поднялся на задние лапки, кряхтя и отряхиваясь.

– Славно вы ее… – пробормотал он, шевеля жалами над головой. – Можно было бы и остановиться, после того как перерезали дыхательные трубки.

– Это не мы, – сказал молодой. – Это глоки.

Ли фыркнул. В глубине его землистого сознания всё еще шевелилось черное облако боли.

– Я, конечно, не Банк Памяти, – произнес он, – но такого четкого следа в убитой тушке давно не встречал. Ваши перекошенные морды с оружием – первое, что увидит всякий, кто ее наденет.

– Всякий? – уточнил одноглазый.

– А что вы хотели? – ворчливо сказал Ли. – Разделали ее как птенца к обеду! Конечно, это самое яркое воспоминание, которое осталось в теле. Не думаю, что оно исчезнет и после того, как раны затянутся.

– Тушки без следа стоят совсем других денег, – чуть слышно сказал одноглазому прим со шрамами. – К нам бы не обратились, если б могли их себе позволить.

– Они ведь нас не сдадут? – взволнованно прошептал молодой. – Когда получат тушку?

Толстый прим обвел охотников презрительным взглядом.

– Если бы я не знал, что мы с вами на одной стороне, – процедил он сквозь зубы, – здесь бы уже были гвардейцы из Банка Памяти. К сожалению, ваши заказчики рассуждают так же, как я.

Одноглазый бросил на прима напряженный взгляд, словно прицеливаясь для удара, но сразу же демонстративно расслабился и убрал руки от многочисленных рукояток, торчавших из чехлов на его портупее.

– Сколько? – небрежно спросил он, кивнув на неподвижное тело драка.

Толстый прим и сект переглянулись.

– Пара дней, – ответил за толстого Ли. – И то если очень спешить. Раны слишком тяжелые.

– Поспеши, – одноглазый отстегнул туго набитый кошель и бросил секту. – Здесь половина; остальное послезавтра, когда заберут тушку.

– Передай им, что мы будем говорить только с тем, кто знает пароль, – твердо сказал толстый прим. – Пусть не присылают посредника, как в прошлый раз. Слишком опасно.

– И активатор не отдадим, – добавил Ли. – Пусть приходит со своим.

– Вот еще, – прим со шрамами обнажил клыки. – Откуда они знают, что это не ловушка?

– Оттуда же, откуда и вы, – фыркнул Ли. – Странно, что эта мысль не пришла вам в голову, когда вы через пол-Периферии тащили сюда тушку с таким следом.

Охотники замолчали, неуверенно поглядывая друг на друга.

– Раньше надо было думать, – отрезал толстый прим. – Так им и передайте. Если они нам не доверяют – не получат тушку, только и всего.

Узнать, что скажут на это охотники, не удалось: Эштон вдруг почувствовал запах сознаний в переулке за углом. Кто-то приближался, чеканя шаг и глухо звякая чем-то металлическим. Эштону показалось, что он слышит нежный перезвон гартаниевых лезвий, вплетенных в кисточки хвостов, – значит, это были примы. Попадаться им на глаза не входило в его планы, поэтому он быстро скользнул вперед, прижимаясь к забору, свернул за угол – и чуть не врезался в листы металла, решетки и строительные блоки, в беспорядке наваленные вдоль неровной каменной стенки.

Забитый мусором переулок был тупиком и упирался в каменный забор. Эштон нервно оглянулся. Шаги и перезвон за спиной приближались; еще немного – и беглого драка с клеймом Ангара на морде обнаружат. Не вполне соображая, что делает, Эштон нырнул под прислоненные к забору листы железа, и пополз, обдирая брюхо об острые обломки блоков.

Запахи чужих сознаний приближались – слаженным разноцветным комом, который становился всё больше, застревая поперек горла и мешая дышать. Эштон закрыл глаза и полз уже на ощупь, стараясь как можно глубже зарыться в мусор, сваленный вдоль забора.

В следующее мгновение земля под его передними лапами провалилась, и он с грохотом покатился вниз.

– Что это? – в кромешной тьме голос Ли прозвучал глухо и как будто издалека.

– Где? – Эштон с трудом узнал голос толстого прима, звучавший откуда-то сверху.

– В кладовке, – пробормотал Ли. – Там что-то есть.

– Твоя паранойя, – толстый прим гоготнул прямо над головой у Эштона. – В кладовке ей самое место. Шорп, сходи проверь, что там.

Эштон вздрогнул и заворочался, пытаясь подняться. Он приземлился на что-то мягкое, похожее на бухту свернутого каната, и это что-то обвивало его со всех сторон, цепляясь за гребни и не давая вырваться.

Сверху раздались легкие шаги, скрип чего-то железного – темноту прорезала бледная полоска дневного света, и Эштон увидел, что лежит, запутавшись в толстых веревках, сплетенных из цветных перьев, посреди небольшого каменного подвала, заставленного ящиками и мешками. Потом что-то с треском захлопнулось, отрезав подвал от света, и в голову Эштону ударил знакомый оранжево-черный запах сознания, обжигающий, как раскаленный металл.

Иффи-фэй стояла на шаткой лестнице, прислоненной к стенке подвала. В одной хитиновой лапке была палка с голубоватым кристаллом на конце, дававшим неровный свет. В двух других она держала небольшой арбалет и целилась Эштону между глаз.

– Не стреляй, не надо! – быстро сказал он, но из пасти вырвались только глухие щелчки и хрипы.

– Без глупостей, – произнесла Иффи-фэй, прищурившись поверх арбалета, и Эштон замер, глядя, как она спускается с лестницы.

Иффи-фэй остановилась чуть дальше, чем доставала его хвостовая пика. Это была излишняя предосторожность: Эштон всё равно не мог выдернуть хвост из паутины веревок.

– Я тебя помню, – медленно произнесла она, рассматривая его морду и гребни. – Ты Сто двадцать пятый.

Эштон закивал, но Иффи-фэй, нахмурившись, дернула арбалетом, и он снова замер, напряженно следя за ее движениями. Она осторожно провела присоской ему по морде – там, где под осыпавшейся смолой угадывалось нетронутое клеймо Ангара.

– Как ты здесь оказался? – спросила она.

Эштон раскрыл пасть и тихо защелкал. Иффи-фэй протянула хитиновую лапку и сдвинула веревки, обмотанные вокруг шеи на месте отсутствующего преобразователя.

– Понятно, – пробормотала она и сделала шаг назад.

Если она уйдет, пронеслось в голове у Эштона, то наверняка позовет гвардейцев Банка Памяти. Он распахнул пасть и, складывая непослушные губы и слишком длинный язык вокруг трех слогов, раньше казавшихся ему очень простыми, с трудом прошипел:

– Исф-фси… фсэ…

Янтарные глаза Иффи-фэй широко раскрылись.

– Откуда ты знаешь… – начала было она, но замолчала, глядя на Эштона со странной смесью ужаса и надежды.

– Исф-фси… – снова прошипел он. – Х-х-ха… и-д-д-т.

– Хвала Старейшему, – прошептала она чуть слышно. – Он жив?

В центре оранжево-черного сознания бушевала огненная воронка, похожая на раскаленный смерч. Эштон не знал, что это значит; он просто завороженно смотрел, как воронка пожирает ее изнутри, пока она смотрит ему в глаза, надеясь прочитать в них не то, что он знает, а то, что она хочет услышать. «Это неважно, – сказал себе Эштон. – От этого всё равно ничего не изменится», – и кивнул.

Иффи-фэй шумно выдохнула и разом опустила и палку, и арбалет, согнувшись и уперев хитиновые лапки в колени. Несколько мгновений она не двигалась; потом подняла голову и, пройдя мимо Эштона, скрылась в темной дыре – через нее, должно быть, он и провалился в подвал. Из дыры – то ли это был секретный вход в подвал, то ли выход – послышался скрип железа о камень, грохот и скрежет замка.

– Я заперла решетку, – сказала Иффи-фэй вернувшись. – Выйти отсюда ты всё равно не сможешь. Так что сиди тихо.

Она воткнула палку со светящимся кристаллом между верхними ступеньками лестницы и исчезла.

Эштон смог наконец рассмотреть подвал.

Здесь были свалены припасы, лекарства и инструменты, о предназначении которых он мог только гадать. Дыра, ведущая наружу, была тщательно замаскирована ящиками и мешками. Судя по неровным краям, лаз был выкопан в толще глины чуть ли не голыми когтями, из чего Эштон заключил, что хозяева подвала вряд ли догадывались о существовании подземного хода. Скорее всего, это был путь к отступлению, который Иффи-фэй готовила для себя.

– Ну что там? – раздался наверху ворчливый голос толстого прима.

– Кариопы, – глухо ответила Иффи-фэй. – Опять завелись от темноты. Я оставил внизу кристалл – за пару дней должны передо́хнуть.

Стараясь не шуметь, Эштон принялся грызть опутавшие его веревки и резать гребнями петли каната. Через пару часов ему удалось освободиться и встать, отряхиваясь от разноцветных ошметков. Теперь оставалось только ждать – непонятно чего.

Сверху доносились обрывки разговоров, из которых Эштон постепенно сложил целостную картину. Это была «мастерская» по лечению и созданию гибридных тушек – видимо, нелегальных, потому что толстый прим по имени Вирту тщательно проверял каждого, кто стучал в ворота, прежде чем открыть.

Тушки лечил Ли. Лекарства, хранившиеся в подвале, действовали только на тушки, в которых было сознание, – до тех пор, пока сознание могло в них удержаться. Бо́льшую часть времени Ли проводил в истерзанной тушке мертвого драка, рыча и хрипя от боли, пока его не выкидывало обратно в собственное тело. Судя по тому, что раз от раза периоды этой агонии становились всё длиннее, дело шло на поправку. В сущности, Ли умирал вместе с тушкой драка по многу раз за день. Для того, чтобы снова попасть в тушку, ему приходилось каждый раз активировать ее чип заново. Активатор был самым ценным из всего, чем владел Вирту; без активатора и без Ли никакой мастерской попросту бы не было. Эштон снова спросил себя, сколько же стоило тренированное тело Сорок первого, если Халид расплатился им за активатор для Иффи-фэй.

Вирту был поставщиком надсмотрщиков-контрабандистов в Ангаре. Многие лекарства, хранившиеся в подвале, Эштон знал: тут были порошки для заживления ран, игольчатые кристаллы и кислота для восстановления хитина, перетертая смола хондра для облегчения боли. Всё это наверняка стоило целое состояние; Эштон с удивлением понял, что Вирту был богачом, хотя жил на Периферии и выглядел оборванцем в дешевой тушке.

Иффи-фэй была у толстого прима чем-то вроде прислуги или раба. Формально она была свободным горожанином, но чипа у нее не было. Вирту не раз говорил, что натравит на нее гвардейцев Банка Памяти, если она сбежит. Видимо, ее жизнь здесь была залогом молчания Халида, который слишком много знал о делах мастерской.

О том, что Халида забрали в Банк Памяти, было известно всем. Вирту нервничал и беспрерывно твердил, что по улицам ходят отряды клонированных примов под предводительством офицеров из Банка Памяти. Судя по всему, Периферию методично обыскивали.

Когда Ли не страдал от ран в тушке драка, он пытался увещевать Вирту, говоря, что Халид не знал, где находится мастерская, и не мог на нее навести. Вирту резонно возражал, что, если «пямятники» прочешут этот сектор Периферии целиком, они рано или поздно наткнутся и на них. Иффи-фэй как-то осмелилась заикнуться, что Халид, скорее всего, жив, а значит, пока никому ничего не сказал; Вирту прогнал ее с глаз долой, обозвав «тугодумным кретином».

В следующий раз Иффи-фэй спустилась в подвал, держа в лапках миску с желтоватой кислотой секта. Подобрав с пола обрывки веревок, она намотала их на палку и щедро макнула в кислоту.

– Ищут, скорее всего, тебя, – Иффи-фэй смотрела, как веревки пропитываются жгучей слизью. – Но я не могу сказать об этом Вирту, пока ты здесь.

Она подняла палку и подошла к Эштону, следя за тем, чтобы не капнуть кислотой на себя.

– Завтра на рассвете, – пробормотала она, – клиент придет забирать тушку. Они будут ругаться и не услышат, как ты уйдешь.

Иффи-фэй прижала веревочный клубок к морде Эштона между ноздрями. Вспышка боли пронзила голову и ослепила его, заставив захрипеть от ужаса, но, куда бы он ни ткнулся, его встречали всё те же веревки и кислота, прожигающая череп до самого мозга.

Это кончилось так же внезапно, как и началось. Эштон понял, что снова видит. Иффи-фэй деловито счищала с палки ошметки запекшейся пурпурной плоти. С морды Эштона капала кровь; тронув нос перепончатой лапой, он обнаружил свежий ожог там, где раньше красовалось клеймо Ангара.

Иффи-фэй между тем нырнула в дыру и, судя по звукам, отперла там решетку.

– Уходи на рассвете, – повторила она, прежде чем уйти. – Как только услышишь голоса во дворе.

Ожидание было мучительным. Три дня после побега еще не прошли, но Периферию уже прочесывали и обыскивали; значит ли это, что обещание, которое дал ему мастер Сейтсе, с самого начала никто не собирался выполнять? Завтра истекал последний день, когда еще можно было что-то сделать, но Эштон честно признался себе, что найти лавандовое сознание среди множества тушек, населявших Периферию, вряд ли возможно. Стало быть, из Города надо уходить. Но куда? Он понятия не имел, что было там, за высокой стеной, утыканной металлическими шипами. Стена явно защищала Город от какой-то внешней опасности, но была ли эта опасность большей или меньшей, чем встреча с патрулем Банка Памяти? Эти мысли так поглотили его, что Эштон не сразу понял, что наверху уже какое-то время разговаривали.

– У нас нет еще одного дня, – произнес незнакомый свистящий голос. – Да и у вас тоже.

– Раны слишком тяжелые, – робко прострекотал Ли. – Я же предупреждал.

– Вы сами назначили срок, – возразил свистящий. – И поставили условие про активатор. Если это ловушка…

– Во имя Старейшего! – охнул Вирту. – Мы с вами на одной стороне. Можешь забрать тушку сейчас и долечить ее сам. Тут уже немного осталось.

– Немного? – усмехнулся свистящий. – Твой собственный лекарь говорит, что тут еще целый день работы.

– Он перестраховывается, – быстро сказал Вирту. – Правда же, Ли?

– Ты что, хочешь, чтоб я сдох от боли?! – заверещал Ли. – Сам тогда будешь лечить тушки для этих кретинов!

Голоса заговорили разом, перебивая друг друга. Это был тот самый шанс, о котором предупреждала Иффи-фэй. Стараясь не издать ни звука, Эштон ощупью двинулся туда, где, как он помнил, находилась дыра в стене.

Неожиданно голоса стали громче и зазвучали прямо у него над головой. Видимо, спорщики, переместились в дом чтобы не слишком шуметь во дворе. Эштон поднял голову, прислушиваясь, и вдруг задохнулся, словно ледяная рука сдавила ему обе дыхательные трубки.

Наверху разливался свежий лавандовый запах с легкой горчинкой внутри и отчетливым привкусом холодного бешенства.

Запах принадлежал свистящему – в этом не было никаких сомнений. Эштон замер, не зная, что делать. Это был его шанс – и в то же время при мысли о хладнокровном убийстве, которое он должен совершить не на Арене, а здесь, в Городе, внутренности у него в животе становились цельным куском льда. Я не выйду отсюда, подумал Эштон, мучительно пытаясь слиться с окружающей темнотой, раствориться в ней и исчезнуть. Я просто никогда отсюда не выйду.

Но тело его, как обычно, решило по-своему. Как только голоса переместились обратно к воротам, оно бесшумно скользнуло вперед и, нащупав неровные края дыры, протиснулось в лаз.

Ползти вверх было сложнее, чем катиться вниз. Цепляясь когтями за глинистые стенки, Эштон вылез наружу, осторожно приподнял листы железа, прикрывающие отверстие, и огляделся.

Вокруг было тихо. Запах лавандового сознания остался позади. Эштон быстро пополз вдоль каменного забора, то ли боясь, то ли надеясь почуять лавандовый след.

Завернув за угол, он с головой окунулся в горький холод лаванды и понял, что обладатель свистящего голоса вышел за ворота.

Лавандовый след удалялся от мастерской в сторону Лесных ворот. Эштон бросился за ним, держась параллельных улочек и ориентируясь только на запах. Свистящий двигался быстро, но грохота платформы не было слышно – видимо, он бежал. Вряд ли это был прим или бриген: с такой скоростью мог передвигаться только сект или драк.

Впереди послышался гул торговых рядов. Нападать на свистящего там, на виду у сотен тушек, было бы самоубийством. «Я только взгляну, что́ у него за тушка, – подумал Эштон. – Просто взгляну».

Прибавив скорость, он обогнал лавандовый запах и свернул в переулок – тот, кого он преследовал, неминуемо должен был пробежать мимо. Эштон лег на брюхо и вонзил когти в утоптанную холодную землю.

Лавандовый запах почти ослепил его, появившись в просвете между домами. Эштон затряс головой, продираясь через горький морской холод, – и увидел прямо перед собой ярко-зеленые гребни и глаза цвета свежей травы под ярким солнцем.

На него смотрел Сорок первый.

Вернее, это было его тело – дорогое и тренированное тело профессионального убийцы с заросшим шрамом на месте клейма Ангара. Самого Сорок первого там не было – его место теперь занимало холодное лавандовое сознание, не понимавшее, почему вдруг оно решило остановиться именно здесь.

«Роган», – произнес про себя Эштон и почувствовал, как что-то в поджаром зеленом теле всколыхнулось помимо лавандового сознания, словно одна тушка узнала другую – и замурлыкала, открывая беззащитное мягкое горло.

«На Земле у меня не было хвоста и гребней, – вспомнил Эштон. – Смотри мимо них; что́ ты видишь?»

Он видел только лавандовую пустоту и тихую укоризну, занимавшую чужое место в глубине распахнутых ярко-зеленых глаз. Я не хочу смотреть мимо, выдохнул он туда. Я хочу смотреть на тебя.

Лавандовое сознание встрепенулось и попыталось расправить непослушные гребни, но было уже поздно. Алая хвостовая пика с влажным треском вошла глубоко в подбрюшье, и зеленое чешуйчатое тело осело на мостовую, не издав ни звука.

«Там, на Земле, – успел подумать Эштон, глядя в остывающие глаза цвета свежей травы под солнцем, – мы же не были убийцами, ни один из нас».

…Или были?

Глава 29. Дрейк

Вы можете почувствовать резкий холод в затылке, – наклонившись над ним, произнес ассистент-настройщик. – Не волнуйтесь, это просто реакция организма на установление нейродинамической связи.

Широкие передние зубы не помещались у него во рту целиком и выглядывали из-под пухлой верхней губы, создавая впечатление, что ассистент всё время слегка улыбается. А может, так оно и было: персонал Центра Сновидений заботился о комфорте и бодрости своих клиентов, и эта стерильная улыбка словно сама по себе сгущалась внутри помещений, оседая на всех поверхностях подобно конденсату.

Лежа в кресле и чувствуя, как настройщик копошится в затылке, проверяя прилегание биомагнитных датчиков голографического шлема, Дрейк подумал, что это до смешного напоминает дорогой приватный VR-салон. Гладкие стены без окон и сливающиеся с ними молчаливые ассистенты – всё говорило о том, что здесь происходит нечто не вполне приличное. Дрейк представил абсолютно голую Лиз с инопланетными щупальцами по всему телу – и тут же вспомнил, что сказал ему этот странный старик, Гордон Фессало: Центры Сновидений проводят первичную обработку поступающих мыслеобразов. Взглянув на сосредоточенное лицо ассистента-настройщика, Дрейк увидел, как неровные зубы прикусывают влажную нижнюю губу, оставляя чуть заметный розовый след, и ему почему-то стало противно.

– Как вы себя чувствуете? – спросил ассистент и улыбнулся, блеснув зубами. – Всё в порядке?

Дрейк кивнул и слегка пошевелился в кресле. Одежда и обувь – новые, с еще не выветрившимся запахом товарного склада, – были ему непривычны. Он никогда не носил такого, но Мия даже не спросила, что́ ему заказать, – словно обряжала покойника.

Впрочем, он и был уже почти покойником. Мия обняла его перед выходом, прижавшись горячим выпуклым животом, но не произнесла ни слова, хотя оба прекрасно знали, что больше они не увидятся.

От станции, на которой жила Мия, до Центра Сновидений Юго-Западного округа шел прямой скоростной пневмопоезд. Дрейк был уверен, что ему дадут добраться и даже, может, войти в сам комплекс, похожий на ванильное безе. Вряд ли они знали, откуда он должен приехать, да это их и не особо интересовало: конечная точка его маршрута была известна и ему, и им.

– Вам доступны для просмотра одиннадцать мыслеобразов, – голос настройщика вернул Дрейка в комнату с гладкими стенами, но чувство, будто к нему прижимается что-то горячее и беззащитное, не исчезло. – В каком порядке желаете их посмотреть?

– Не знаю, – буркнул Дрейк. – Давайте с последнего.

– Прекрасный выбор, – зачем-то похвалил его настройщик и замельтешил окошками у себя в планшете.

Незнакомая одежда жала, как непривычная чужая жизнь. Дрейк представил, как выходит из бесшумных раздвижных дверей комплекса в залитый солнцем прозрачный пешеходный тоннель и делает пару шагов к станции, неся на плечах полную голову инопланетных монстров, в которых превратилась его Лиз. Пары шагов вполне достаточно: снайпер, скорее всего, уже ждет его на перроне. Кадки с синтетическими пальмами, искусственный бриз на коже и улыбающиеся 3D-модели по сторонам – не худшие декорации для последних секунд жизни. Могло быть гораздо хуже.

– Вы ничего не почувствуете, – негромко сказал настройщик, направляясь к выходу. – Как будто вы спите и видите сны. Приятного просмотра.

Прямо на него смотрел переливчатый фиолетовый ящер с ярко-красными шипастыми гребнями. Глаза были тоже красные и светились, словно кто-то окунул светодиодную лампочку в миску со свежей кровью. На носу красовался бесформенный шрам, как от ожога, шея обмотана цветными веревками, из чего Дрейк заключил, что ящер домашний и, возможно, сорвался с привязи.

Во взгляде ящера, устремленном прямо на него, было что-то знакомое. Дрейк отлично запоминал лица и особенно глаза; это была профессиональная привычка, отточенная годами службы. Он мог поклясться, что видел этот взгляд, причем недавно, хотя сами глаза, несомненно, были другие: даже модные у молодежи синтетические радужки не давали такого насыщенного алого цвета.

«Ты просто решаешь, что это твоя жена, – и всё».

Фиолетовый ящер определенно не был его женой. Это было чужое и, судя по всему, опасное существо, к которому тем не менее почему-то тянуло. Дрейк сделал шаг вперед и вдруг увидел, что и сам тоже был рептилией – с зеленоватой чешуей и перепончатыми передними лапами с длинными изогнутыми когтями.

Заметив его движение, фиолетовый ящер скользнул навстречу – так быстро, что Дрейк успел заметить только сполох и алое острие, направленное ему в живот. Морда ящера оказалась совсем близко – так близко, что в алом глазном яблоке, перечеркнутом вертикальной трещиной зрачка, Дрейк увидел свои глаза – ярко-зеленые, распахнутые навстречу неизбежной смерти. В глубине этих зеленых глаз была тихая укоризна, которая медленно проступала сквозь мерцающую надежду, как кит-убийца, всплывающий за добычей. Дрейк хотел было отвернуться и уйти, как делал всегда, когда эти смутные очертания начинали угадываться в знакомых глазах цвета сумерек, но не смог отвести взгляд, потому что смотрел в этот раз не он.

Это были глаза Лиз. В них не было ничего общего с тем, какими они были при жизни, – ни цвета, ни формы, только тихая укоризна, которая, оказывается, и была самым главным в ней. Единственным, что он запомнил навсегда.

Фиолетовый ящер приоткрыл пасть и хрипло защелкал. Кит-убийца всплыл на поверхность и растворился в воздухе.

Лиз умерла.

Дрейк закричал – и тут же увидел живую Лиз в теле ящера с ярко-зелеными гребнями и таким же бесформенным шрамом на морде. На шее у нее красовался металлический ошейник со светящейся мембраной.

– Не люблю носить тушки драков, – проворчала она, встряхнув гребнями и задев хвостом низкий каменный потолок. – Слишком уж много в них всякой дичи.

– В этом никакой дичи нет, – спокойно сказал высокий гуманоид с растопыренными рогами. – Мы долго за ним наблюдали.

– А если это ловушка? – Лиз неуклюже повернулась к нему, укладывая хищное тело вдоль неровной стены. – Почему бы им не отдать исцеленную тушку посреднику?

– Тем более если это ловушка, – янтарные глаза гуманоида с откровенным восхищением скользнули по ее поджарому телу убийцы. – Просто доверься своим инстинктам. Они тебя не подведут.

В следующее мгновение Лиз превратилась в приземистую зеленую обезьяну в грубом шерстяном балахоне, из-под которого торчал длинный хвост с белоснежной кисточкой на конце. В темно-красных глазах светилась та же тихая укоризна, но теперь ее было трудней рассмотреть, потому что сами глаза были полны ярости и страха – животного страха за свою жизнь.

– Кто-то уничтожает мои тушки, – сказала она, мечась из угла в угол в темноте, наполненной голубоватым мерцанием. – Как будто знает, где они спрятаны.

Сзади раздался короткий сухой стрекот. Лиз недовольно поморщилась, показав клыки, и обернулась туда, где над резным металлическим ящиком, похожим на гроб, склонился странный гибрид гуманоида и жука: из серого в огненных прожилках туловища росли как минимум десять хитиновых лапок, а на длинной шее покачивалась маленькая круглая голова с фасеточными глазами.

– Что случилось? – едко спросила Лиз. – Преобразователь опять забился?

– Я сказал, что выявить спрятанные тушки, принадлежащие тому или иному сознанию, невозможно, – ответил жук-гуманоид, сосредоточенно перебирая всеми десятью лапками в ящике. – У Банка Памяти нет такой технологии. Даже ищейка не смогла бы этого сделать.

– Значит, это делает не ищейка, – пробормотала Лиз, и ее заросшие шерстью плечи вздрогнули, как всегда, когда ей было не по себе. – А кто-то из наших.

– Не волнуйся, – жук-гуманоид на мгновение поднял голову, окруженную веером гибких жал, растущих из основания черепа. – Эту тушку я спрячу так, что никто не узнает, где она. Даже ты.

Лиз подошла к резному ящику и заглянула внутрь. На плетеной пестрой подстилке неподвижно лежал гуманоид с серой кожей и колючими рогами, уложенными спиралью вокруг головы. Глаза его были плотно закрыты, из полураскрытых губ до самого уха свисал тонкий язык с раздвоенным кончиком, шею и плечи покрывали костистые синие гребни, вдоль левой ноги был аккуратно уложен шипастый хвост с трехгранным костяным острием на конце.

– Даже не верится, что в этой тушке я смогу быть ищейкой, – задумчиво произнесла Лиз, проведя кривым когтем по серой щеке гуманоида.

– Если сможешь разобраться в перцептивном потоке, – сказал жук. – Язык и перцептивные органы были вырезаны из тушки ищейки, но ими еще надо уметь пользоваться…

Что-то сверкнуло, и Дрейк обнаружил, что смотрит на гладкую стену нейтрального цвета, к которой развернута его капсула. Затылок был ледяным. С трудом оторвавшись от изголовья, Дрейк провел по затылку рукой, но ничего не почувствовал, как будто холод скрывался под волосами, внутри черепной коробки.

В просмотровой никого не было. Услышав невнятный шепот, Дрейк обернулся, но тут же понял, что это он сам бормочет себе под нос, машинально составляя 3D-портрет подозреваемого, как учили в Академии.

Рост, вес, пол (неизвестен). Отличительные признаки: фиолетовая чешуя с глубоким синим отливом по всему телу, цветные веревки на шее, четыре шипастых гребня алого цвета – два от внешних углов глаз, два от переносицы. Между узкими щелями ноздрей – продолговатый шрам от недавнего ожога. Миндалевидные глаза без белков, ярко-красного цвета, с черными вертикальными зрачками. По бокам головы в районе ушей – тонкие красные полосы. Вокруг глаз и на переносице между гребнями – мелкие чешуйки бирюзового цвета. Хвост с трехгранным костяным острием алого цвета. Под левым боковым гребнем – короткий шрам. Коготь четвертого пальца на правой передней лапе надломлен.

Мыслеобразы проигрывались, начиная с последнего. Значит, незадолго до встречи с фиолетовым ящером Лиз уже знала, что кто-то ее преследует – «уничтожает тушки». У нее было несколько тел, так что фиолетовый ящер не убил ее окончательно – ведь как-то же она отправила сюда этот мыслеобраз?

Дрейк уцепился за эту мысль, как утопающий за измочаленную веревку. Лиз была жива, но ей грозила опасность. Ее еще можно было спасти.

Чувство времени, за годы работы превратившееся в животный инстинкт, говорило ему, что прошло около сорока минут. Скорее всего, его ждут в галерее у главного выхода: местонахождение Дрейка обнаружилось, как только система распознавания лиц передала сигнал в базу Центра Сновидений и акустическая система назвала его настоящим именем. Еще минут десять, и они заподозрят неладное. Вряд ли его убьют прямо здесь: коридоры Центра Сновидений оснащены сенсорными цифровыми камерами. Скорее, обезвредят как грэй-зависимого в опасном психозе и увезут куда-нибудь к побережью, чтобы прикончить без лишних глаз.

Дрейк усмехнулся. Еще недавно эта мысль его бы обрадовала, но сейчас это всё было просто досадным препятствием. Лиз отправила ему сигнал SOS – из черной дыры, с другого конца Вселенной, из непроницаемой камеры, в которой происходило черт знает что, – и теперь он никак не мог позволить себе умереть.

Выйдя в приемную, Дрейк машинально поискал глазами Гордона. На языке вертелся невнятный вопрос – но задать его было некому: вместо Гордона на диване, глядя в пространство и теребя бахрому шелкового шарфа, сидела женщина с длинными бирюзовыми волосами.

– Всё в порядке? – администратор поднял свою улыбку на манер щита, как только Дрейк подошел к стойке. – Хотите посмотреть еще раз?

– Нет, – Дрейк нетерпеливо мотнул головой, и улыбка на лице администратора дрогнула. – У меня есть персональный пропуск в криохранилище… то есть был; он утрачен. Могу я получить дубликат?

– Да, конечно, – администратор перелистнул пару окошек у себя на экране. – Вам надо оставить заявку в клиентском отделе. Обычно ее рассматривают в течение недели…

– Вы не поняли, – Дрейк наклонился вперед, и администратор отшатнулся, споткнувшись о провода, протянутые под стойкой. – Пропуск нужен мне прямо сейчас. В криохранилище находится моя жена; по закону я могу видеть ее, когда захочу.

– Я… наверное… – не сходя с места, администратор с трудом дотянулся до экрана кончиком указательного пальца. – Можно выдать вам временный пропуск, но он будет действовать только сегодня…

– Меня это устроит, – кивнул Дрейк. – Давайте.

Через десять минут он уже шел по длинному коридору, сжимая в руке карту-ключ с логотипом Центра Сновидений. Персональный пропуск давал доступ в левое крыло и внутренние помещения нижнего уровня. Оттуда должен был быть другой выход.

Прибавив шаг, Дрейк свернул направо и оказался перед дверями в просторный холл. Чтобы попасть в другое крыло, холл нужно было пересечь, причем быстро и незаметно: вся зона отлично просматривалась из галереи. Дрейк пару раз глубоко вздохнул, чтобы сделать походку чуть более расслабленной, и вышел под нагретый солнцем стеклянный купол.

Едва только бесшумные двери сомкнулись у него за спиной, он почувствовал, что за ним наблюдают от центрального входа.

В левое крыло направлялись еще несколько человек. Дрейк присоединился к ним, стараясь шагать неторопливо, как полагается родственнику, приехавшему взглянуть на замороженные останки. Уже поднося карту-ключ к сенсору возле дверей, он сообразил, что наблюдателей двое: один остался снаружи, другой вошел внутрь.

Двери разъехались в разные стороны. Дрейк шагнул в гулкий коридор, ощущая за спиной чужое внимание, сгустившееся подобно дождевому облаку. Идти к офисам на верхние уровни было нельзя: любое отклонение от обычного маршрута скорбящего родственника вызовет подозрения и мгновенную смену тактики. Обогнав семейство с тремя детьми, Дрейк прошел сквозь череду прозрачных дверей и оказался на нижнем уровне.

– Криохранилище, – пробормотал он себе под нос, чтобы проверить, работает ли кастомизированная аудиосистема.

– Поверните направо, – приветливо произнес бесполый цифровой голос из ниоткуда. – Затем вторая дверь слева.

Интенсивность чужого внимания сзади не изменилась, из чего Дрейк заключил, что подсказок аудиосистемы, адресованных ему, больше никто не слышал. Повернув направо, он резко прибавил шаг и, толкнув вторую дверь слева, выскочил в огромный мраморный зал с рядами одинаковых стеклянных дверей.

Дрейк помчался вдоль плавного изгиба стены, считая двери. Пробежав около трети нижнего уровня, он приложил карту-ключ к электронному замку и нырнул в свободную комнатку, осветившуюся приглушенным дневным светом. Сквозь опустившуюся дверь, прозрачную изнутри, но не снаружи, он увидел, как в криохранилище неторопливой, собранной походкой вошел молодой парень с пучком тонких косичек, стянутых на затылке.

Оглядевшись по сторонам, парень медленно пошел по залу, словно выбирая комнатку по душе. В руке у него был коммуникатор; за дюжину дверей до Дрейка парень остановился и что-то коротко сказал. Видимо, ему велели продолжать наблюдение, потому что он почти сразу же двинулся дальше, останавливаясь на мгновение возле каждой непрозрачной двери.

Это было как нельзя кстати. Дождавшись, когда парень поравнялся с его дверью, Дрейк прикоснулся к стеклянной поверхности и тут же распластался на холодном полу.

Дверь бесшумно взмыла вверх. Парень вздрогнул и обернулся, но никого не увидел: на уровне его взгляда комнатка была абсолютно пустой.

Дрейк ухватил его за щиколотку и резко дернул.

Взмахнув руками, парень грохнулся на пол. Дрейк втащил его внутрь и навалился сверху, зажав рот и нос. Коммуникатор отлетел в сторону и остался снаружи, прозрачная дверь опустилась. Выпучив шоколадного цвета глаза с красноватыми белками, парень попытался ударить Дрейка, но получил ребром ладони в кадык и сник, хрипя и часто моргая. Для верности Дрейк с силой приложил его виском о мраморный пол и почувствовал, как тело под ним обмякло.

Из оружия у парня был только миниатюрный лазерный пистолет для ближнего боя. Дрейк сунул пистолет в карман и оттащил бесчувственное тело подальше от двери. Из-под косичек над левым ухом сочилась кровь, но малый дышал, и пульс был относительно ровным. Минут через пять он придет в себя; еще минут десять уйдет на то, чтобы выбраться из криохранилища и добежать до холла. На поиски выхода у Дрейка было не больше пятнадцати минут.

Выйдя из комнатки, он подобрал с пола коммуникатор и побежал к ближайшему переходу. Дверь за спиной Дрейка осталась непрозрачной: пока парень внутри, его никто не увидит.

– Аварийный выход из здания, – произнес он вслух, протиснувшись между бесшумными дверями прежде, чем они успели разъехаться до конца.

– В левом крыле есть три аварийных выхода, – уточнил бесполый цифровой голос. – Один расположен на верхнем уровне, два других – на нижнем. Какой вас интересует, господин Холуэлл?

– Ближайший, – буркнул Дрейк, не сбавляя шаг.

– Ближайший аварийный выход находится в секторе сборки, – произнес цифровой голос. – Прямо по коридору, через триста пятьдесят метров налево. По эскалатору вниз, затем четвертый поворот направо. Далее вам понадобится пропуск для персонала категории 5-03.

Эскалатор находился в самом конце коридора. Дрейк сбежал по нему, как по лестнице, обогнав пару сотрудников Центра Сновидений в рабочих комбинезонах. Женщина стояла, уткнувшись в планшет, мужчина проводил его слегка удивленным взглядом.

Явно гражданский вид Дрейка не вызвал у них подозрений, но это могло измениться в любой момент. Единственное, на что можно надеяться, – это страх перед недовольством клиента, встроенный в корпоративную культуру Центра Сновидений. Недовольный клиент мог обратиться в суд когда угодно, а публичный процесс вне зависимости от исхода подрывал доверие населения к самому механизму Переноса. Если действовать быстро и уверенно, можно проскочить прежде, чем какой-нибудь сотрудник Центра наберется смелости преградить ему путь.

Пробежав три ответвления пустынного коридора, Дрейк повернул направо и оказался перед прозрачной дверью с электронным замком в стене. За стеклом просматривался сборочный цех, занимавший весь нижний этаж. Под потолком вдоль стены шла открытая галерея, обнесенная легкими металлическими перилами: она начиналась от двери и упиралась в точно такую же дверь на другом конце помещения.

Электронный замок можно было отключить парой выстрелов, но это сразу превратило бы Дрейка из странного клиента в опасного нарушителя, которого надо остановить любой ценой. Нужно было действовать по-другому.

Сотрудники Центра расхаживали по галерее, наблюдая за автоматической сборкой четырех капсул, установленных на постаментах внизу. Некоторые держали в руках планшеты – такие же, как женщина на эскалаторе. Если она из этой же смены, у нее должен быть пропуск для персонала категории 5-03.

Дрейк вернулся в коридор и осторожно выглянул из-за поворота. В коридоре всё еще никого не было: если те двое и направлялись в сборочный, то уж точно не торопились. Дрейк перебежал в соседнее ответвление и стал ждать. Через три с половиной минуты в коридоре послышались медленные шаги, и женщина прошла мимо, всё еще глядя в планшет и не замечая Дрейка. Пропустив ее немного вперед и убедившись, что мужчина не идет следом, Дрейк, бесшумно ступая, пошел за ней.

Перед поворотом женщина наконец опустила планшет и сунула руку в карман – вероятно, в поисках карты-ключа. Дрейк остановился за углом и начал считать: при ее темпах женщина должна была оказаться у двери через шестнадцать секунд. Добавив пару секунд на то, чтобы поднести карту-ключ к замку, он в несколько прыжков догнал ее как раз в тот момент, когда прозрачная дверь поползла вбок.

– Прошу прощения, это срочно, – скороговоркой пробормотал он, отодвинув женщину с дороги.

Женщина удивленно вскинула брови, но Дрейк уже бежал по галерее вперед сквозь низкое жужжание автоматов.

– Молодой человек! – раздался за спиной у него звонкий голос, внезапный и четкий, как выстрел.

Стоявшие на галерее обернулись. Несколько человек внизу подняли головы.

– Все вопросы в клиентский отдел! – крикнул Дрейк, расталкивая замерших в растерянности сотрудников. – Джейн Банхофф, она разрешила!

Дверь аварийного выхода должна открываться автоматически – если, конечно, в конце галереи был аварийный выход. Не сбавляя скорости, Дрейк посмотрел вниз, в сборочный цех – возможно, тот самый, откуда капсулы Переноса уходили налево, оседая у Рогана и других продавцов чужого бессмертия. Еще недавно Дрейк дорого бы дал за возможность попасть сюда и увидеть весь процесс своими глазами. Но теперь его занимала только прозрачная дверь впереди, отделявшая его от аварийного выхода.

За спиной послышались голоса и топот: на галерее пришли в себя и бросились следом за ним – то ли в попытке задержать, то ли чтобы выяснить, при чем тут вообще Джейн Банхофф. Дрейк не стал даже оглядываться, чтобы проверить; он с размаху ударился корпусом в прозрачную дверь и почувствовал, как стеклопластик дернулся и поехал в сторону.

– Выход на улицу! – крикнул он, протискиваясь в открывающуюся щель.

– По лестнице вниз до конца, – услужливо подсказал бесполый цифровой голос. – Двери откроются автоматически.

Бетонная лестница, похожая на туго скрученную ДНК, уходила вверх бесконечными витыми пролетами, но Дрейк бросился вниз, перепрыгивая через три ступеньки и рискуя переломать ноги при неудачном приземлении. От мельтешения ступенек и стен колодца у него закружилась голова. Он понял, что лестница кончилась, только когда двери из пыльного стеклопластика разъехались и его обдало сырым запахом улицы и бетона.

Легкое округлое здание, похожее на гигантское ванильное безе, вырастало из грубого бетонного основания, от которого отходила крытая пожарная эстакада, огибавшая Центр Сновидений на почтительном расстоянии. Здесь никого не было; судя по отсутствию оцепления и снайперов у запасных выходов, они всё еще были твердо намерены избежать официального расследования и огласки.

Перегнувшись через перила, Дрейк посмотрел вниз. Под эстакадой клубился влажный туман, смешанный с индустриальным смогом: земля, застроенная архитектурными комплексами и многоуровневыми эстакадами, почти не видела солнца и не успевала высохнуть за день.

Это было очень удобно. Дрейк перелез через перила, задержал дыхание и спрыгнул в туман.

Пролетев, по ощущениям, несколько этажей, он приземлился на все четыре конечности, словно кошка, и провалился в вязкую вонючую жижу. Правое плечо отозвалось тупой ноющей болью. Дрейк распрямился и с чавканьем вытащил из густой жижи сперва одну, потом другую ногу. Площадка, с которой он спрыгнул, терялась вверху, за лохматыми полосами тумана и смога. Даже если за ним побежали, искать его будут на пожарной эстакаде.

До района, где жила Мия, было четыре станции по прямой. По земле он доберется туда как раз к полуночи.

Дрейк двинулся вперед, то и дело проваливаясь и хлюпая водой в ботинках.

В плотной холодной дымке угадывались очертания зданий и гигантских стальных опор, на которых держались бегущие поверху эстакады. Гул аэромобилей, проносящихся над головой, тонул в тумане, становясь еле слышным жужжанием. Единственными настоящими звуками здесь, внизу, было дыхание Дрейка и утробное чавканье влажной земли, пытавшейся его проглотить.

Скоро у него не осталось ничего, кроме этих звуков и инстинктивного, животного чувства направления. Дрейк не знал, в какой части мегалополиса он находится, что за здания появляются и пропадают вокруг. Он просто шел, подчиняясь невнятной силе, которая тащила его, как стрелку электромагнитного компаса, туда, где он должен был оказаться. Он привык доверять этой силе, не рассуждая и не пытаясь ее понять, и она не раз спасала ему жизнь, выводя из безвыходных ситуаций – как тогда, с побережья, когда он целые сутки шел в бреду и тумане, пока не очутился в прозрачной кабине лифта с перепуганной женщиной, поднимавшейся на 54 этаж.

Ночь застала Дрейка возле уходящей наверх аварийной лестницы с проржавевшими от влажного смога перилами. Эта лестница ничем не отличалась от сотен точно таких же, встреченных по пути, но почему-то он знал, что именно эта вела куда нужно.

Наверху было темно и тихо. Впереди высился знакомый небоскреб. Прежде чем войти в лифт, Дрейк на всякий случай обошел его по периметру, но в прохладном ночном воздухе было только спокойствие и тонкий аромат цветущего апельсина из каскадного парка на нижнем уровне.

Прозрачная кабина из стеклопластика с приглушенным ночным освещением пахла синтетической чистотой. Дрейк взглянул себе под ноги и усмехнулся: по глянцевому полу расплылась грязноватая лужица. В этот тихий дизайнерский мир он каждый раз приносил с собой грязь и боль. Только грязь и боль, и ничего кроме этого.

Выйдя из лифта, он подошел к двери и осторожно провел ладонью по гладкой темной поверхности. В квартире кто-то был. Дрейк всегда это чувствовал: помещение без человека внутри отзывалось совсем иначе, как пустая мертвая раковина, выброшенная на берег. Теплое живое присутствие чуть заметно пульсировало за дверью, отдаваясь в подушечки пальцев. Не открывай, вдруг мысленно попросил он. Я скоро уйду, и меня уже больше не будет; не открывай.

В следующее мгновение он услышал тихий щелчок, и дверь перед ним распахнулась.

Мия была босиком, в домашнем платье, под которым едва угадывался живот. При виде Дрейка она судорожно вздохнула и замерла. Ему мучительно захотелось прикоснуться к ее волосам, нащупать пальцем тугие пружины зеленых прядей, вдохнуть запах кожи и раствориться в нем навсегда. Это было так неожиданно, что он отшатнулся и даже успел сделать полшага к лифту, прежде чем Мия ухватила его за одежду и, притянув к себе, рывком втащила в квартиру.

– Господи, – прошептала она, зарываясь в него лицом, пока он путался пальцами в петлях и складках ее одежды. – Господи боже мой…

Они так и остались лежать на полу в прихожей – голые, задыхающиеся среди разбросанных тряпок, под приглушенным дизайнерским светом, льющимся с потолка. Всклокоченная голова Мии уткнулась ему в подмышку, круглая веснушчатая коленка лежала у него на животе, поднимаясь и опускаясь вместе с дыханием. Она не пошевелилась и не сменила позу, и Дрейк не сразу почувствовал, как что-то внутри нее стало другим – словно там, под ее раскаленной кожей, медленно сжался маленький твердый кулак.

– Ты вернулся, – сказала Мия так тихо, что он с трудом услышал ее голос, – потому что тебе от меня что-то нужно?

Дрейк провел пальцами по ее плечу, по выступающим из-под кожи ребрам, по животу, уютно лежащему между их остывающими телами.

– Лотерея, – произнес он, почему-то надеясь, что она его не услышит. – Помоги мне получить номер. Я должен попасть на Гарторикс.

Мия выскользнула у него из рук и села, обняв живот. Приглушенный свет лился с потолка ей на спину, превращая в золотистую статую, выточенную из цельного куска синтетического мрамора. Дрейк приподнялся и протянул к ней руку, но так и не осмелился прикоснуться к гладкой коже с россыпью веснушек. Вместо этого он рассказал ей всё: про Центр Сновидений, про Лиз, про красноглазого ящера, вспоровшего ей живот одним ударом чешуйчатого хвоста, и еще почему-то про Гордона.

Когда он закончил, Мия даже не шевельнулась. На мгновение ему показалось, что она просто спит и ни слова не слышала. Это был его шанс уйти – исчезнуть из ее жизни, не успев ничего в ней сломать, как уходит мутный кошмар после первых же звуков утреннего будильника. Дрейк уже взглянул на дверь – но тут Мия вздохнула.

– Это занимает несколько месяцев, – сказала она ровным чужим голосом. – И нужно ездить в «Кэл-Корп» на очные собеседования. Как только тебя там увидят…

Она осеклась и опустила голову, так и не взглянув на него. Дрейк придвинулся и положил ей руку между лопаток.

– Ты знаешь систему, – хрипло шепнул он ей в спину. – И знаешь, как можно ее обойти.

Полученный в Лотерее номер нельзя передать дальше. С того момента, как в финале объявляли победителя, и вплоть до самого Переноса его жизнь принадлежала шести континентам и освещалась во всех подробностях. Эта сумасшедшая публичность была почти стопроцентной гарантией, что его не убьют. Дрейку надо было не просто попасть на Арену, минуя многоуровневую систему отбора и отсева кандидатов. Он должен выиграть финал.

Мия вздрогнула, и Дрейк почувствовал, как она покрывается гусиной кожей.

– То, что ты просишь, – это же… преступление, – Мия посмотрела на него глазами, полными надежды – сумасшедшей, невыносимой надежды, что он откажется.

– Да, – сказал Дрейк одними губами, глядя, как эта надежда гаснет и исчезает, оставляя только зеленую пустоту. – Я знаю.

Мия молчала.

– Хорошо, – наконец сказала она. – Но чтобы это сработало, мне нужно знать о тебе всё. Понимаешь? Всё.

Если он уже получил номер, купленный Роганом у Томми Вальтера, это вскроется в прямом эфире, когда ему попытаются торжественно передать номер, выигранный в Лотерее. «Регистрация второго номера поверх первичного просто разрушит мой мозг», – Дрейк вспомнил слова Фионы. Его мозг превратится в протеиновую кашу, сделав его сперва овощем, а потом и трупом. Начнется глобальное расследование, о чем тоже говорила Фиона. «Кэл-Корп» совместно с континентальным Центром Сновидений бросит все силы на то, чтобы выяснить, как рядовому сотруднику Департамента, пять лет назад уволенному за проблемы с грэем, удалось обойти все проверки и выйти в финал, – и, конечно, найдет Мию.

Дрейк потянулся к ней, и она прижалась к нему всем телом, доверчиво, как ребенок, – чужой ребенок, который был в ней, даже когда они задыхались друг другом, даже когда он входил в нее, чувствуя, как бьется ее сердце. Мия была здесь, с этим ребенком. А Лиз была там, на Гарториксе – одна, как всегда, когда Дрейк уходил на задание, а на самом деле за грэем, чтобы хоть ненадолго перестать за нее бояться.

Скрученные в пружины ярко-зеленые пряди цеплялись за отросшую за день щетину и лезли ему в глаза. Дрейк поднял голову – и увидел уже знакомую голограмму на полке рядом с платяным шкафом. Высокий нескладный парень со скуластым черным лицом прижимал к себе Мию, облепленную мокрым прозрачным платьем, и хохотал, сверкая зубами на камеру. Глаза у парня были теплого шоколадного цвета, но взгляд… Этот взгляд Дрейк теперь мог узнать где угодно. Это был взгляд ярко-красных глаз ящера с фиолетовой чешуей и свежим ожогом на морде.

Мия заворочалась, и Дрейк разжал руки, испугавшись, что сделал ей больно. Она подняла лицо; ее губы оказались совсем близко. Он прикоснулся к ним своими и выдохнул прямо в горячую влажную темноту:

– Ты знаешь обо мне всё.

Мия моргнула, скользнув по его щеке намокающими ресницами.

– Что ты там будешь делать? – прошептала она. – На Гарториксе?

Нескладный парень в дурацкой футболке с эмблемой университета смотрел на него смеющимися шоколадными глазами.

– Найду того, кто убил Лиз, – сказал Дрейк. – И убью его самого.

– А если у тебя не получится?

В ее голосе был страх – тот самый, от которого так хорошо помогал грэй. Страх потери.

– Тш-ш-ш-ш, – Дрейк осторожно провел пальцем по приоткрытым губам и улыбнулся. – Не бойся. Это единственное, что у меня всегда получалось.

Глава 30. Эштон

Вдалеке, за неказистыми домиками, просыпался рынок. Утренний гул нарастал с каждой минутой, как шум прилива, грозя захлестнуть пустынные улочки. В переулке, куда Эштон затащил неподвижное тело Сорок первого, ухватив зубами за хвост, пока было тихо, но это, конечно, ненадолго: на Периферии день начинался рано.

«Тушку можешь оставить себе», – сказал мастер Сейтсе. Эштон не представлял, как это сделать, но и оставить Сорок первого случайным прохожим тоже не мог. Его нужно как минимум похоронить, подумал Эштон, – и тут же мысленно рассмеялся: судя по тому, что он до сих пор видел в Городе, идею зарывать годные тушки в землю обитатели Гарторикса считали, мягко говоря, странной.

Из глубокой треугольной раны в подбрюшье всё еще сочилась кровь, оставляя пурпурные потеки на утоптанной земле. Эштон прикоснулся языком к ране, заполняя ее клейкой зеленоватой слюной. Ли что-то говорил про «след»: тот, кто наденет убитую тушку, мог увидеть, как ее убивали. Нет, Сорок первого определенно нельзя было здесь бросать.

Единственным укромным местом, которое Эштон знал, была мастерская – вернее, подвал с потайным ходом. До него было не так далеко – при условии, что по пути им никто не встретится.

Подсунув морду под передние лапы Сорок первого, Эштон перевернул его набок и лег рядом, прижав острые спинные гребни. В несколько приемов ему удалось уложить тушку себе на спину.

Несмотря на скромные габариты, Сорок первый оказался довольно тяжелым.

Попробовав перейти на бег, Эштон почти сразу же запыхался и замедлил шаг, то и дело слегка подпрыгивая, чтобы не дать бездыханной тушке сползти на землю.

Он и раньше-то не был уверен, что помнит дорогу до мастерской, а теперь и вовсе пару раз свернул не туда, едва не наткнувшись на случайных прохожих, спешивших на рынок.

Наконец впереди показались знакомые глухие ворота. Эштон принюхался: во дворе за забором никого не было. Собрав остаток сил, он промчался мимо ворот, завернул за угол, добрался до тупика и рухнул на землю, свалив с себя тяжелое колючее тело.

Отдышавшись, он прополз вперед и проверил ход. Решетка была на месте, хотя замка на ней не было – видно, Иффи-фэй оставила лаз открытым на всякий случай. Но прятать Сорок первого в подвале было безумием. Эштон подтащил его ближе к стене, укрыл от любопытных глаз несколькими листами металла и торопливо обшарил тело.

Ошейник преобразователя был сделан из вытертой старой кожи. Эштон без труда расстегнул замок, но надеть преобразователь на себя удалось только со второго раза. Шипя от боли, Эштон защелкнул замок на затылке и выдохнул экзотическое ругательство на языке своего семейного наследия. Не услышав привычных щелчков и хрипов, он понял, что преобразователь работает.

В одном из чехлов, висевших на тусклой цепи, обмотанной вокруг туловища Сорок первого, нашлось несколько блестящих кругляшков со знаком Банка Памяти на одной стороне и цифрами на другой. Судя по цифрам, тут было двадцать семь койнов; кругляшки были холодными и слегка влажными на ощупь, словно их только что достали со дна ледяного ручья.

В другом чехле был портативный активатор чипа. Эштон осторожно вытащил его и тронул когтем рычаг. Активатор слегка завибрировал у него в лапе, из узкого сопла вырвался прозрачный серебристый луч, рассыпавшись причудливыми узорами. Никакого оружия не было: острые зубы драка, гребни и хвостовая пика сами по себе были лучшим оружием для ближнего боя.

Эштон остановился, не зная, что делать дальше. Резкий холод в затылке заставил его обернуться.

Старичок в синем комбинезоне как ни в чем не бывало ворочал шваброй, выметая мелкий строительный мусор из-под металлических листов, прислоненных к стене.

Эштон почувствовал, как по всему его телу поднялись гребни. Если в Ангаре узнали, где он скрывается, уйти ему не дадут.

– Как ты нашел меня? – спросил он.

Старичок поднял голову и усмехнулся.

– В смысле – «нашел»? – буркнул он. – Чтобы что-то найти, надо это сперва потерять.

– Ты знал, что я здесь окажусь? – недоверчиво произнес Эштон. – Откуда?

– А ты? – старичок сощурил любопытные голубые глаза. – Откуда ты знал, что окажешься именно здесь?

– Я не знал, – Эштон вспомнил, как его раздражали эти головоломные разговоры в Ангаре. – Я просто здесь оказался.

– Ну вот видишь, – старичок улыбнулся и снова занялся своей работой, абсолютно бессмысленной в тупике на задворках Периферии. – Сам всё прекрасно знаешь.

Эштон промолчал, напряженно соображая. Он ни разу не видел, чтобы старичок разговаривал с мастером Сейтсе или с кем бы то ни было. Старичок был сам по себе; проблемы Ангара его не занимали. Вряд ли он станет напрягаться, чтобы вернуть беглого драка.

– Я-то нет, – старичок, как всегда бесцеремонно читал его мысли. – Но здесь, на Периферии, за два с половиной токена кто угодно станет охотником. А тушка-то у тебя приметная…

– Какая есть, – огрызнулся Эштон.

Если снять с Сорок первого портупею, можно будет сойти за свободного горожанина. Хотя не клонированных и не гибридных драков на периферийных улочках всё равно было мало.

– Вообще-то теперь у тебя их две, – сказал старичок. – Можно выбрать и ту, что меньше мозолит глаза.

Эштон вспомнил про активатор, всё еще зажатый в лапе. Чип на затылке у Сорок первого был тусклым серым пятном. Кажется, перед тем как «надеть» тушку убитого драка, Ли активировал чип…

– Чип – штука нежная, – предупредил старичок, когда Эштон приставил сопло к затылку Сорок первого. – Не сожги его с первого раза. Нажал, прикоснулся лапой – и вперед.

Эштон когтем потянул рычаг на себя. Активатор коротко завибрировал. Эштон увидел, как чип Сорок первого оживает: по сложному переплетению тонких линий побежали холодные серебристые искры, и клубок засветился ровным холодным светом.

– Давай, – крикнул старичок. – Сейчас!

Эштон поспешно накрыл перепончатой лапой клубок серебристых линий. В следующее мгновение мир вокруг него исчез, растворившись в переливчатом синеватом свечении, которое свернулось в воронку и потащило его одновременно вовне и внутрь, выворачивая наизнанку. Два светящихся алых глаза, перечеркнутых вертикальным змеиным зрачком, появились из глубины и тут же сменились фиолетовым сполохом и взмахом чего-то острого, нацеленного в живот. Ярко-зеленые пятна заплясали вокруг, и Эштон задохнулся от невыносимой боли, раздиравшей все его внутренности.

Боль была везде. От нее не было спасения, она выжигала его изнутри, превращая всё, чем он был, в непроницаемый мрак и пурпур. Когда от него совсем ничего не осталось, переливчатая воронка схлопнулась, и Эштон обнаружил, что лежит на земле, вцепившись в нее когтями и с хрипом хватая разинутой пастью воздух.

Неподвижное тело Сорок первого лежало рядом, разметав лапы и запрокинув колючую голову в молчаливой предсмертной агонии.

– Неплохо, – хрупкий голос прозвучал у Эштона в голове раньше, чем он смог найти старичка глазами. – Только я бы еще раздобыл лекарств, чтоб каждый раз не умирать в нем почем зря.

Лекарств был полон подвал, но в темноте можно было ориентироваться только на слух и запах. Эштон несколько раз спустился и вылез обратно, прежде чем ему удалось отыскать мешок с прозрачными капсулами, в которых хранилась перетертая смола хондра.

Вспомнив всё, что Сорок первый когда-то говорил ему о лекарствах, Эштон добавил к своей добыче игольчатые кристаллы и несколько разноцветных порошков – всё, что могло хоть немного облегчить боль. Старичок наблюдал за вылазками с молчаливой усмешкой.

– Умирать больно, – бубнил он всякий раз, когда Эштон вылезал из подвала с новым чудодейственным средством. – С этим ты всё равно ничего не поделаешь.

Эштон не обращал на него внимания. Мысль о том, что ему придется вернуться в тело Сорок первого сквозь переливчатую воронку, наполненную черной пурпурной болью, ужасала его, так что он предпочитал заниматься чем угодно, лишь бы не думать о неизбежном. Но и откладывать возвращение надолго было нельзя: через несколько дней мертвая тушка начнет разлагаться.

Перед новым заходом Эштон засыпал рану в подбрюшье Сорок первого толстым слоем обезболивающей смеси из смолы хондра и нескольких порошков. Это помогло ему продержаться в умирающем теле чуть дольше, но, оказавшись опять в своей тушке, он почувствовал, как его выворачивает, словно он пытается проглотить тренировочный камень размером с две капсулы сразу.

– А что ты думал? – старичок пожал плечами, размазывая по земле зеленоватую жижу, вытекшую из-под сведенного спазмом хвоста. – Убивать их гораздо проще, чем возвращать обратно.

Лекарства действовали до тех пор, пока в поврежденной тушке теплилось живое сознание. Работа лекаря заключалась в том, чтобы продержаться в тушке как можно дольше. Эштон проникался всё бо́льшим уважением к Ли: тот мог надевать искромсанную тушку мертвого драка по многу раз в день и держаться в ней целых десять минут, прежде чем нестерпимая боль выкидывала его обратно.

Старичок попытался ему рассказать, что́ именно делает лекарь в убитой тушке, но все его объяснения сводились к тому, что надо научиться отделять чужую боль от своего сознания и видеть ее источник в чужом теле.

– Это же мое тело! – возмущался Эштон, едва отдышавшись после очередного возвращения. – Мое, понимаешь? Мое.

Это было не совсем правдой. Как только рана в животе Сорок первого слегка затянулась, Эштон стал замечать, что внутри его тела есть что-то, что не было ни Сорок первым, ни им самим. Надевая страдающую от боли тушку, Эштон всякий раз натыкался на эту сущность, у которой не было ни цвета, ни запаха, ни ощущений, но было что-то другое – мимолетный след, движение на границе видимости, тень сознания, ускользающая сама от себя.

По мере того как тело Сорок первого выздоравливало, эта сущность становилась если не видимой, то во всяком случае более осязаемой и отдельной, как источник боли в подбрюшье. Эштон надеялся, что со временем он сможет учуять хотя бы след солнечного зеленоватого запаха с медным отливом, но ни крупицы сознания Сорок первого в тушке больше не было – только странная сущность, для которой нет названия, но которая там, в переулке, отозвалась на имя «Роган».

Через несколько дней, очутившись в теле Сорок первого, Эштон почувствовал не только боль, но и голод. Поджарая зеленоватая тушка была истощена и требовала теплой крови; фиолетовая, впрочем, тоже.

– Птенцами торгуют на рынке у самых ворот, – сказал старичок, полируя шваброй листы, которыми был накрыт Сорок первый. – Но тебе придется украсть как минимум парочку.

Своровать толстого неповоротливого птенца, схватив зубами за голову и выдернув из открытой клетки, было не так уж и трудно: надо было только дождаться, пока жилистый торговец-прим повернется спиной к покупателю, чтобы взять кожаные ремни, которыми птенцов сцепляли в бьющиеся кричащие связки. Гораздо сложнее было не сожрать птенца прямо на месте, а придушить, чтобы не двигался, и донести до укрытия в тупике.

Как-то раз Эштон не выдержал и разодрал добычу прямо на окраине рынка, огрызаясь и топорща гребни на слишком любопытных прохожих. Какой-то прим, отойдя на безопасное расстояние, дунул в короткий витой рог, висевший у него на боку, и в конце улицы немедленно показалась четверка гвардейцев с арбалетами и цепями: они патрулировали эту часть рынка в поисках мелких воришек. Эштону пришлось бросить недоеденного птенца и ретироваться, хотя от голода у него сводило живот.

Выздоравливая, тело Сорок первого требовало всё больше и больше пищи. Эштон сбивался с ног, пытаясь обеспечить едой сразу обе тушки: зеленая еще была слишком слаба, чтобы надевать ее во время вылазок. В ней Эштон пока только ел и спал, всякий раз удивляясь тому, насколько чужими были ее привычки.

Сорок первый всегда сначала разгрызал кости, добираясь до сладкого пористого вещества внутри. Эштон заметил это еще в Ангаре и думал, что то была привычка его сознания еще с Земли. Теперь стало ясно, что расправляться с добычей именно так любило его хищное зеленоватое тело, а Сорок первый просто не мешал ему получать удовольствие от еды. Это тело делало всё по-другому – встряхивало ярко-зелеными гребнями, сворачивалось в клубок, засыпало и просыпалось, рычало и фыркало. Оно было чужим, как одежда близкого родственника, доставшаяся в наследство. Но Эштон берег его больше, чем свое собственное: это тело было единственным, что осталось от человека, которого он любил.

Со временем, промышляя на рынке в поисках пищи, Эштон осмелел и стал воровать не только еду, но и кошельки, срезая их с портупей быстрым скользящим движением бокового гребня.

Внутри были койны – серебристые кругляшки с полустертыми цифрами «3», «5» и «10» и эмблемой Банка Памяти на обороте. Металл, из которого они были отчеканены, не проводил тепло, и чтобы убедиться в том, что они настоящие, их первым делом терли в ладонях или клали в рот, проверяя, не нагреваются ли они. Пару раз, исследуя содержимое срезанных кошельков, Эштон находил фальшивки: они быстро теплели на солнце, и их приходилось выбрасывать, чтобы не расплатиться случайно ими под носом у гвардейцев Банка Памяти, которые контролировали Периферию.

Периферия была большой приграничной зоной. Как и в любой приграничной зоне, здесь царили свои порядки, весьма приблизительно следовавшие законам, по которым жил Город.

Энергия Горизонта, запитанного от Источника, на Периферии постепенно сходила на нет. На гиросферы и излучатели ее не хватало, поэтому среди местных жителей в ходу были двухколесные платформы и холодное оружие всех мастей: стальные ножи и гартаниевые стилеты, шипастые металлические шары и цепи со связками лезвий, тяжелые и легкие арбалеты. Тот, кто умел с этим обращаться и обладал сильной здоровой тушкой, мог чувствовать себя в относительной безопасности – до тех пор, пока его оружие или тушка не привлекали внимание охотников, которых на Периферии было великое множество.

В основном охотники промышляли за Горизонтом, уходя на несколько дней за пределы Города и возвращаясь с грузом экзотических фруктов, личинок или смолы хондра. Но внутри крепостной стены, отмечавшей границу Города, их ненавидели и боялись, потому что среди охотников были «трупоеды».

Трупоеды привозили из-за Горизонта «запчасти»: вязанки отрубленных хитиновых лапок, рук или ног, покрытых зеленой шерстью, изредка – шипастые гребни или рога, спиленные с черепов бригенов. Сами они утверждали, что это была честная добыча: трупоеды выслеживали и убивали диких сектов, примов, бригенов и драков, водившихся в лесах на расстоянии двух-трех дней пути от Города. Но в глухих переулках Периферии, где никому ни до кого не было дела, тушки тоже зачастую пропадали бесследно вместе со своими сознаниями – а их части иногда всплывали на черном рынке.

Черный рынок находился везде – и нигде конкретно. Он был призрачной подкладкой Периферии, которую можно было пощупать, лишь отыскав прореху в окружающей реальности. На черном рынке торговцем и покупателем мог оказаться любой: трехлапый калека-сект, выпрашивающий койны на перекрестке, прим, погоняющий извозчика, бриген, держащий харчевню в одном из глухих переулков. Продавали и покупали не столько предметы – хотя оружие и особенно активаторы вроде того, что достался Эштону, были в большом ходу, – сколько услуги. По законам Города услуги эти были преступными, но и покупателей их, и продавцов было почти невозможно поймать – если сами они не сдавали друг друга гвардейцам за пару токенов.

Мастерская Вирту и Ли была средоточием этой подпольной жизни. У Ли была лицензия Банка Памяти на мелкий ремонт и лечение тушек без существенных изменений их внешнего вида и физических характеристик. Формально он занимался тем, что залечивал случайные порезы бригенам, снабжал примов присыпками от облысения и изредка приживлял сектам на лапки новые присоски взамен стесанных. На деле же Ли и Вирту брали заказы на создание гибридных тушек, собранных из частей разнородных тел для повышения боевых качеств, и даже на восстановление убитых тушек для последующей продажи.

Эштон чуял некоторых клиентов мастерской, когда рылся в подвале в поисках очередного лекарства для Сорок первого. Он никогда их не видел и не хотел знать, как они выглядят, но запахи их сознаний отпечатывались в нем поневоле – серебряные, крапчатые, искрящиеся. Кое-кого он встречал потом в переулках под крепостной стеной, где они странным образом исчезали, минуя Лесные ворота и привратников. За Горизонт явно вели потайные ходы, и Эштон не сомневался, что те, кому они известны, будут защищать это знание до последней капли крови.

Через несколько дней после убийства лавандового сознания, пробравшись в подвал, Эштон услышал, как Ли и Вирту ругаются во дворе. Заказчик, которого Ли обманул со сроками, так и не вернулся за тушкой убитого драка. Примы-охотники тоже не появлялись; может быть, что-то случилось, а может, они ушли в очередную экспедицию. Так или иначе, с тушкой драка надо было что-то делать: держать ее в мастерской дальше было опасно.

Вирту хотел разделать ее и продать по частям – это было гораздо проще, чем пристраивать целую тушку, да еще со следом. Ли шипел, что так они почти ничего не заработают. На самом деле ему было жаль своей работы: порубить тело драка на запчасти после того, как он умирал в нем от боли несколько дней подряд, было для Ли верхом идиотизма.

Победил всё равно Вирту.

– Эта тушка была заказана, – произнес он так тихо, что Эштону пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова. – Что подумают те, к кому она не попала, если она вдруг всплывет на черном рынке?

– Что мы завалили гонца, который за ней приходил, – неохотно ответил Ли. – Но ведь это не так, мы понятия не имеем, куда он делся.

– Расскажи это им, – ухмыльнулся Вирту. – Может, они поверят.

– Ладно, – помолчав, произнес Ли. – Скажи Шорпу, пусть тащит сюда кислоту и смолу хондра.

Эштон поспешно выбрался из подвала, скользнул за угол и в грубой кладке забора нашел щель пошире, чтобы видеть, что происходит во дворе.

Иффи-фэй вышла из приземистого строения с двумя ведрами. В одном плескалась желтоватая кислота секта, другое было доверху наполнено бурыми хлопьями. Вирту вытащил железный котел и установил рядом с каменным постаментом, где лежала покрытая свежими шрамами синеватая тушка драка. Ли наклонился над ней с гартаниевым стилетом в одной лапке и чем-то вроде гартаниевой пилы в другой. Послышался хруст, от которого у Эштона вздыбились гребни, и Ли несколькими уверенными движениями пилы отделил голову драка от шеи.

Иффи-фэй ловко поймала окровавленную колючую голову в пустое ведро – Эштон даже не заметил, как она высыпала смолу хондра в котел. Вирту плеснул туда кислоты из другого ведра, и содержимое котла зашипело, на глазах превращаясь в кипящую жижу. Окунув в жижу палку с намотанными веревками, прим мазнул ею по распиленной шее драка. Пурпурное месиво задымилось и тут же застыло твердой бордовой коркой. Видимо, это был способ законсервировать части тушки, чтобы их можно было дольше хранить, а потом, после продажи, приживить к открытой ране на любом теле.

Вирту требовал разделать тушку драка на как можно более мелкие части. Ли ворчал, что так они потратят больше смолы хондра, чем если бы просто закопали целую тушку в подвале, засыпав смоляными хлопьями для сохранности, но продолжал орудовать пилой и стилетом. Под конец он достал из ведра колючую голову и, с усилием разжав пасть, аккуратно вырезал длинный раздвоенный язык и один за другим выдернул острые загнутые зубы, обмакнув каждый в остатки жижи на дне котла.

Пошарив у подножия постамента, Вирту что-то нажал и уперся в плиту плечом. С помощью Иффи-фэй ему удалось сдвинуть с места каменную махину, под которой обнаружилась глубокая яма – туда и свалили груду законсервированных обрубков. Беззубую и безъязыкую голову Иффи-фэй облила кислотой секта и, дождавшись, когда чешуя и плоть слезут с костей и растворятся, разбила голубоватый череп тяжелым каменным молотом и размолола в труху вместе с застрявшим в верхнем позвонке чипом.

– Поучительное зрелище, – сказал старичок, когда Эштон вернулся в тупик, подавленный увиденным. – Полезно помнить, что любое тело, которое кажется тебе твоим собственным, можно разделать на кучу мясных кусков, не имеющих с тобой ровным счетом ничего общего.

– А сознание? – спросил Эштон сквозь подступающую тошноту. – У нее же было сознание.

– Ее убили за Горизонтом, – старичок пожал плечами. – Даже если у нее были другие тушки, оттуда она не могла в них попасть.

– В тушку можно попасть на расстоянии? – Эштон пропустил мимо ушей слова про Горизонт и зацепился за единственное, что позволило бы хоть ненадолго отвлечься от разлитого в воздухе ощущения полной и окончательной смерти.

– Разумеется, – старичок фыркнул; его легкие белые волосы всколыхнулись и тут же опали. – Если тушка твоя, достаточно просто подумать о ней, чтобы переместиться. Или, например, умереть.

Приподняв металлические листы, Эштон взглянул на безжизненное тело Сорок первого. Казалось, тот крепко спит. Ярко-зеленые гребни аккуратно сложены вдоль спины, хвост подвернут под голову, глаза закрыты. Даже чип на затылке слегка светился. Не было только дыхания: впалые чешуйчатые бока и узкие щели ноздрей оставались неподвижными.

– Как сделать тушку своей? – спросил Эштон, подавив идиотское желание уткнуться Сорок первому в шею, чтобы ощутить уверенное тепло и силу, живущую под зеленоватой переливчатой чешуей.

– «Сделать»? – старичок рассмеялся. – Твоя тушка всегда твоя. Иначе как бы ты в ней оказался?

Эштон снова взглянул на Сорок первого. Его тело не пахло солнечным зеленоватым сознанием, но было набито воспоминаниями. Эштон помнил, как Сорок первый ел, спал и дрался; как ловил толстых птиц в прыжке, на полторы головы поднимаясь над остальными драками; как слегка поворачивал голову, чтобы смотреть левым глазом, когда видел что-то по-настоящему важное. Всё это и было им, и помещалось оно не в поджаром теле с ярко-зелеными гребнями, а в голове у Эштона – так же, как и всегда.

– Наконец-то ты это понял, – ехидно заметил старичок, и Эштон вдруг обнаружил, что смотрит на него с другой стороны, из-под наваленных сверху металлических листов, – а сам старичок, посмеиваясь, толкает концом швабры неподвижную фиолетово-пурпурную голову с плотно закрытыми веками и поникшими алыми гребнями.

Выбравшись из-под листов, Эштон встряхнулся и огляделся. Его новая тушка была ниже ростом, чем он привык, но гораздо подвижнее и выносливее. В подбрюшье немного чесался заживший шрам. Хвостовая пика была короче, но все три ее грани резали не хуже гартаниевых лезвий. Очень хотелось есть; потянув носом воздух, Эштон ощутил слабый запах лежалых перьев, поднимавшийся от входа в подвал, и клацнул зубами, представляя, как горячая птичья кровь наполняет пасть и стекает по языку.

Старичок обернулся и хмыкнул.

– Прежде чем сломя голову мчаться на рынок, – сказал он, сметая пылинки с одного из алых боковых гребней, – прикопай свою тушку получше. Если, конечно, не хочешь ее кому-нибудь подарить.

– Она же моя, – удивился Эштон. – Ты сам говорил: моя тушка всегда моя.

– Это да, – старичок наклонил голову и направился к выходу из тупика, подметая перед собой дорогу. – Вопрос в том, что такое «моя» и кто думает эту мысль в данный конкретный момент.

Проводив его взглядом, Эштон на всякий случай завалил фиолетово-пурпурное тело двойным слоем металлических листов. Он уже понял, как вернуться обратно: достаточно представить себя в этом теле с алыми гребнями так, словно уже был там и никогда с этим телом не разлучался.

Внутри обе тушки ощущались одним целым, как двуглавое тело с восемью конечностями, часть которых сейчас работала, а другая часть отдыхала. Эштон не знал, почувствует ли он что-нибудь, если в его отсутствие фиолетово-пурпурную тушку кто-то найдет и присвоит или вовсе разрубит на части. Честно говоря, он не хотел об этом думать. Сейчас его сознание целиком помещалось в хищном зеленоватом теле, голодном и полном сил.

Путь до рынка занял меньше времени, чем обычно: тело Сорок первого действительно было более тренированным, чем тело Эштона. Мясные ряды хорошо охранялись, но на подступах к ним, в переулках между хрупкими глинобитными домиками, всегда была парочка-другая борзых торговцев, не желавших платить охранную пошлину. Одного, гнилозубого облезлого прима, Эштон уже выучил наизусть со всеми нехитрыми импульсами его неповоротливого светло-коричневого сознания: он всегда отворачивался от клеток с птенцами, когда катал во рту койны, проверяя их подлинность.

В этот раз прим сидел на повороте к мясным рядам, расположившись между пирамидами клеток, набитых галдящими птенцами. Вокруг него собралась горстка покупателей-сектов и изможденный бриген с серой перхотью между рогами. Они наперебой торговались за каждый койн, оттирая друг друга от клеток.

Эштон подошел ближе. Низкорослый сект приподнял грудные пластины панциря и полез за кошельком. Прим-торговец подался вперед, сморщив нос и обнажив гнилые пеньки зубов в жадной улыбке. Теперь главное – не пропустить момент, когда он откроет клетку и отвернется, чтобы облизать протянутые ему койны.

Эштон приоткрыл пасть, высунул кончик раздвоенного языка – и вдруг замер, словно споткнувшись.

Гнилозубый торговец-прим не пах ничем, кроме птичьего дерьма и потной свалявшейся шерсти. Сект, бросивший перед ним на землю четыре койна, тоже ничем не пах, – разве что нагретым на солнце хитином. Эштон с силой втянул в себя воздух, наполненный шумом и вонью близкого рынка, но не учуял вокруг ни одного сознания.

Сорок первый не был ищейкой, его тело никогда не умело чувствовать запахи. И на Арене, и в Ангаре Сорок первому приходилось полагаться исключительно на собственную смекалку и наблюдательность.

– Говорят, из Ангара D13 кто-то сбежал, – сказал сект, глядя, как прим достает из клетки пару птенцов и, перевернув вниз головами, надевает кожаную петлю на толстые когтистые лапы.

– Я бы тоже сбежал, – ухмыльнулся прим. – Им же там ничего не светит.

– Не скажи, – второй сект просунул тонкую лапку между прутьями клетки, щупая мясистые ляжки птенцов. – Заработать на Арене токен – это тебе не птичками торговать.

– И что, кому из них удалось его заработать? – Прим фыркнул и, ухватив связанных птенцов покрепче, с размаху ударил головами о край прилавка.

– Одному какому-то удалось, – первый сект забрал у торговца связку бессильно повисших птичьих тушек. – Около двадцати Совмещений назад.

– Столько не живут, – хохотнул прим, стирая с прилавка кровь и мозги из разбитых птичьих голов. – Особенно драки из D13.

– А кто сбежал? – изможденный бриген протиснулся ближе к клеткам. – Есть описание тушки?

– В Городе наверняка уже есть, – буркнул сект, цепляя птенцов к портупее под пластинами своего панциря. – Но они ж там считают, что нам здесь лишние токены ни к чему. Так что до нас это всё дойдет только через пару дней – когда его уже там поймают.

– Хотя если у него есть мозги, то прячется он где-то здесь, а не в Городе, – ввернул второй сект. – Там же харкнуть негде – обязательно попадешь в «памятника» со сканером чипа.

– Если у него есть мозги, он будет держаться отсюда подальше, – возразил бриген. – Чистых драков на Периферии раз-два и обчелся. Есть описание, нет – охота за ними начнется, как только сюда дойдет слух о побеге. Считай, что уже дошел.

Он обернулся и посмотрел прямо на Эштона. В мутноватых янтарных глазах прочесть нельзя было ничего, и Эштон в очередной раз пожалел, что оказался в тушке, которая не видит чужих сознаний. Секты тоже смотрели на него, шевеля фасеточными глазами. У прилавка повисло молчание, прерываемое только клекотом толстых птенцов, безуспешно пытавшихся вырваться на свободу.

Эштон оскалился и попятился, приподняв гребни.

– Эй! – крикнул ему прим, берясь за рукоять длинного тесака, торчавшего из-под прилавка. – Хочешь птенца – гони койны. Или проваливай!

Эштон раскрыл было пасть, чтобы ответить, и тут же захлопнул. Преобразователь остался на фиолетовой тушке ищейки – как и портупея с чехлами и кошельком, делавшая его похожим на свободного горожанина. Голод, что выгнал его из укрытия и привел на рынок, сыграл с ним злую шутку: здесь, в окружении невидимых для него, но явно враждебных сознаний, Эштон был голым и беззащитным, как слепой котенок.

Двое сектов, не успевшие купить птенцов, отодвинулись от прилавка и качнулись к нему, приподняв ядовитые жала. Изможденный бриген, стоя за хитиновыми спинами, сунул руку в чехол, выдернул короткий витой рог и поднес к губам.

Эштон развернулся и бросился в первый попавшийся переулок. Резкий сигнал прозвучал за его спиной и слился с топотом, к которому немедленно присоединилось бряканье тяжелых кольчуг и перезвон лезвий на хвостах у гвардейцев-примов.

Догнать бегущего драка могли разве что секты, но они остались у прилавка с птенцами – в этом Эштон был почти уверен. Ориентироваться приходилось только на слух: без своего дара ищейки он даже не мог понять, сколько тушек за ним гонится. Эштон несся вперед, расталкивая редких прохожих, то и дело сворачивая в сторону и протискиваясь между лепившимися друг к другу домишками, пока звон и бряканье не заглохли где-то вдали и он не выскочил, задыхаясь, на пустынную улочку под стеной, откуда было уже рукой подать до спасительного тупика.

Фиолетовая тушка ищейки лежала на месте, опустив гребни и плотно закрыв глаза.

Эштон вздохнул и с облегчением стряхнул с себя обозленное голодное тело Сорок первого.

Надо было уходить – то ли с Периферии, то ли вообще из Города. Эштон понятия не имел, что́ было за крепостной стеной, но здесь с каждым днем становилось опаснее, особенно в теле драка. Даже если ему удастся раздобыть себе другую тушку, сколько времени понадобится на ее лечение?

– У тебя столько нет, – с готовностью произнес хрупкий стеклянный голос. Старичок стоял у дыры в земле и смотрел на него с любопытством исследователя, наблюдающего за ходом интересного, пусть и бессмысленного эксперимента.

– Знаю, – вяло огрызнулся Эштон. – Как насчет сказать мне что-нибудь новое?

– Например? – Старичок весь подобрался, словно в ожидании замысловатого паса в виртуальной игре в мяч.

– Что мне делать?

Эштон промямлил первое, что пришло ему в голову, не рассчитывая на ответ. Но старичок вдруг почесал переносицу и очень серьезно сказал:

– Уходить из Города, разумеется.

– Как? – От неожиданности Эштон присел на хвост. – За ворота выпускают только охотников.

– Именно, – кивнул старичок. – Хорошо, что нескольких ты уже знаешь.

Эштон вспомнил незадачливую троицу примов, что привели его к мастерской. Им нужны были именно драки – их добывали для неведомого заказчика, на которого работало сознание с лавандовым запахом. Примы-охотники были его пропуском за Горизонт. Пошевелив языком, Эштон вспомнил их запахи: одноглазый пах резким кирпичным цветом; тот, что был покрыт шрамами, отдавал бледно-зеленым. Крапчатый запах сознания молодого напоминал черничный шербет. Узнать их в толпе не представляло труда, надо было лишь оказаться в нужном месте в нужное время.

Оставался вопрос с тушками.

Фиолетовая видит чужие сознания; это будет большим подспорьем в экспедиции с примами, которые промышляли тем, что выманивали драков за Горизонт и убивали, выдавая за несчастный случай.

Зеленая тушка ловчее и выносливее в бою. В минуту опасности Эштон сможет просто довериться ее смертоносным инстинктам, отточенным в Ангаре и на Арене.

Но в теле Сорок первого слишком много чужого. Непонятная сущность, которую Эштон не мог даже толком почувствовать, ощущалась как темное пятнышко на самой границе зрения, ускользающее от прямого взгляда. Эштон время от времени тряс головой, пытаясь вытряхнуть ее из себя, словно камешек из ботинка, но она по-прежнему оставалась с ним, куда бы он ни пошел и что бы ни делал, – как молчаливое напоминание, что тело, в каком он жил, на самом деле ему не принадлежало.

В фиолетовой тушке такого не было – или Эштон уже к ней привык и не чувствовал ничего чужого. К тому же без дара ищейки разыскать троих примов в лабиринте периферийных улочек было практически невозможно. И потому он продолжал рыскать по рынку и его окрестностям в «родном» теле, тщательно избегая патрулей и оттягивая момент, когда надо будет принять окончательное решение.

Через несколько дней ему повезло. В переулке у крепостной стены, куда Эштон свернул, обходя патруль, он почуял резкий кирпичный запах, мешавшийся с бледно-зеленым. Припав к земле, он услышал перезвон лезвий и негромкие голоса: охотники двигались по параллельной улочке прочь от Лесных ворот.

Эштон двинулся следом, держась за домами. Разобрать, что́ примы говорили, на таком расстоянии было непросто. Кажется, обладатель бледно-зеленого сознания жаловался на кого-то по имени Шукра, а второй говорил, что в экспедиции без него всё равно не обойтись.

– Он меткий стрелок, – услышал Эштон, подобравшись ближе. – Кто еще может одним выстрелом перебить сразу обе дыхательные трубки?

– Я могу, – буркнул бледно-зеленый. – Если подойду поближе.

– Именно, – судя по звону, обладатель кирпичного запаха дернул хвостом. – Зачем подходить близко к драку, если можно завалить его издалека?

– У нас пока нет никакого драка, – бледно-зеленый фыркнул. – А экспедиция на носу.

– Будет, – уверенно произнес кирпичный. – Между закатами Шукра ждет нас у дядюшки Бо. У него кто-то есть на примете.

Решив, что услышал достаточно, Эштон замер, прижавшись к глинобитной стене домика. Голоса и запахи двинулись дальше и скоро исчезли, растворившись в пропитанном пылью воздухе.

Таверна дядюшки Бо находилась у крепостной стены за оружейными рядами. Это было приземистое здание, сложенное из грубых камней и покрытое металлическими листами. Днем, когда Эштон пробегал мимо, там было тихо и пусто, если не считать пары сектов, лежавших на пороге с кожаными бурдюками, наполненными мутноватой жидкостью с отчетливым запахом плесени. Таверна оживала между закатами, когда белое солнце скрывалось за крышами и Периферию окутывали багровые сумерки.

Предложить себя примам в качестве компаньона было проще простого. В том, что они согласятся, Эштон не сомневался. А о том, что он будет делать, оказавшись за крепостной стеной вместе с охотниками, для которых его тушка была ценной добычей, он старался не думать.

Вернувшись в тупик, он еще раз взвесил все «за» и «против». Тело ищейки гораздо удобнее. Но рассчитывать на то, что его описание еще не достигло ушей охотников, по меньшей мере легкомысленно. Охотники не должны знать, что у него не одна тушка драка, а целых две. Значит, фиолетовую тушку с алыми гребнями надо спрятать – и получше.

Остаток дня ушел на то, чтобы вырыть под каменным забором длинную яму. Сняв с тушки ищейки портупею и преобразователь, Эштон залез в подвал мастерской и выгреб оттуда почти полбочонка перетертой смолы хондра. Спихнув тело в яму, он засыпал его смоляными хлопьями, забросал землей и положил сверху металлические листы внахлест, так что ямы не было видно, даже если подойти к ней почти вплотную. Потом надел преобразователь, прицепил к портупее кошелек с койнами и выскользнул из тупика, ловя ярко-зелеными гребнями лучи заходящего белого солнца.

До таверны Эштон добрался уже в сумерках. Двери были открыты настежь; изнутри доносились громкие подвыпившие голоса. За грубыми каменными столешницами, разбросанными там и сям без видимого порядка, сидели, стояли и даже лежали представители причудливой периферийной фауны: примы с рогатыми бригенскими головами, неуклюжие клоны сектов, бригены с хитиновыми лапками вместо рук… Драков – во всяком случае, целых – в таверне не было, хотя Эштон насчитал как минимум восемь тушек, украшенных чешуйчатыми «запчастями» – в основном гребнями, хвостовыми пиками или перепончатыми когтистыми лапами.

За прилавком, установленным на небольшом возвышении в дальнем углу, восседал сам дядюшка Бо – жирный бриген в кожаном фартуке на голое тело, с головой и мохнатыми ручищами прима, свисавшими до земли. За его спиной был выход на кухню, откуда то и дело выскакивали проворные секты с подносами – разносили по столам миски с зеленоватой бурдой и кружки с мутной белесой жидкостью, пахнущей плесенью. Сам Бо не ел и не пил; его маленькие темные глазки ощупывали каждого посетителя, следя за тем, кто за что заплатил и не намечается ли пьяная драка.

Охотники сидели в углу у самой стены. Чувствуя на себе настороженные взгляды посетителей и официантов-сектов, Эштон протиснулся между столешницами и подошел к примам.

Все трое разом замолчали. Одноглазый сидел к Эштону спиной, но даже не шевельнулся. Молодой поднял испуганные глаза и сунул руку под стол, нащупывая оружие. Прим, покрытый шрамами, пробормотал что-то сквозь зубы; редкая шерсть у него на плечах встопорщилась.

Эштон вдруг понял, что совершенно не представляет, как начать разговор, и потому сказал первое, что пришло в голову:

– Говорят, у вас экспедиция.

– Кто говорит? – молодой сверлил его взглядом, словно пытаясь прочесть мысли.

– Люди, – как можно беспечнее сказал Эштон и пожал плечами для верности.

Примы переглянулись.

– Где ты нашел здесь людей? – буркнул охотник со шрамами, и все трое неожиданно расхохотались.

Эштон вежливо осклабился. Отсмеявшись, одноглазый ткнул в него когтистым пальцем и спросил молодого:

– Это твой, Шукра?

– Нет, – сказал тот, внимательно глядя на Эштона. – Мой всё еще думает.

Одноглазый наконец повернулся и смерил Эштона цепким взглядом, задержавшись на острых зеленых гребнях и шраме поперек морды.

– А ты, значит, уже всё придумал, – задумчиво произнес он.

Эштон кивнул.

– Ну, садись, – вздохнул одноглазый и махнул рукой, подзывая секта с подносами. – Рассказывай.

Охотники сидели на грубо обтесанных чурбаках. Вокруг стола свободных чурбаков не было, так что Эштон уселся на задние лапы, словно кошка, обернув вокруг себя хвост.

Легенда, которую он придумал, пока шел к таверне, была безыскусной. Он жил на окраине Города, поиздержался, изначальная тушка пришла в негодность, и теперь ему надо заработать хотя бы на мастерскую для нее, а лучше – сразу на клон. Всем известно, что самый быстрый способ заработать – это вписаться в экспедицию за Горизонт. Поэтому он здесь.

– Как тебя зовут? – спросил одноглазый, подождав, пока сект поставит на столешницу четыре мятые кружки и уйдет.

– Тон, – сказал Эштон, вовремя вспомнив совет Сорок первого по поводу настоящих земных имен.

– Шукра, – одноглазый указал на молодого. – Этот изрезанный – Рихну. А я Коул.

Эштон кивнул всем по очереди. Ни одно из этих имен, конечно же, не было настоящим, но различать охотников между собой стало немного проще.

– Выпей с нами, Тон, – сказал Коул, подтолкнув к нему кружку. – Мы угощаем.

Эштон вдруг понял, что не знает, как пить из кружки в теле драка. Высунув раздвоенный язык, он окунул его в белесое содержимое, но это оказалось неудобно. Тогда он взял кружку обеими лапами и, раскрыв пасть пошире, осторожно вылил всё прямо себе в горло.

Судя по вкусу, это был забродивший сок водяного дерева. Вонючая жидкость обожгла глотку и ударила в голову. Всё вокруг стало как будто резче – смех, голоса, стук посуды о каменные столешницы. Присмотревшись к Шукре, который сидел напротив, Эштон понял, что может различить каждый волосок его грязновато-зеленого меха, и в который раз пожалел, что оставил тушку ищейки в тупике. Способность читать сознания, усиленная соком водяного дерева, даже перебродившим, очень бы ему сейчас пригодилась.

Но продолжалось это недолго. Поверх шума таверны нарастал пульсирующий звук, который постепенно перекрыл голоса и даже немного смазал картинку. Эштон не сразу понял, что это было биение его собственного сердца.

Кто-то хлопнул его по плечу между гребнями. Эштон вздрогнул и поднял голову.

– Пьешь ты неплохо, – Коул осклабился, обнажив неровные желтые клыки. – А теперь скажи, почему ты так хочешь свалить из Города.

– Мне нужны деньги, – произнес Эштон, с трудом ворочая языком. – Я же уже сказал.

Примы переглянулись. Рихну бросил на Эштона тяжелый взгляд исподлобья, и контуры его головы слегка раздвоились.

– Тушка сидит на тебе как влитая, – процедил он сквозь зубы. – Ты что, драк?

– Сект, – Эштон замотал головой. – Просто для моей работы тушка драка подходит лучше.

Коул с интересом прищурился, катая в ладонях щербатую металлическую кружку.

– Да? – спросил он. – И что же у тебя за работа?

Пульсирующий звук в голове начал стихать. Эштон заметил, что примы так и не сделали ни глотка из своих кружек.

– Тяжелая, но интересная, – сказал он и замолчал, глядя в настороженный темно-красный глаз Коула.

Первым не выдержал Шукра. Всё еще держа руки под столешницей, он заерзал на чурбаке и сморщил нос, показав крепкие клыки.

– Где ты взял эту тушку?

– Выиграл, – сказал Эштон и повернулся к нему, обнажив полную пасть загнутых внутрь зубов. – На Арене.

Шукра резко подался назад вместе со своим чурбаком. Рихну издал горлом звук, похожий то ли на рычание, то ли на сдавленное ругательство. Коул усмехнулся.

– Ну раз так, – произнес он, отхлебывая из своей кружки, – в экспедиции ты нам пригодишься. Четверть добычи твоя. Выходим завтра. Будь у Лесных ворот перед вторым рассветом – до хондровых рощ путь неблизкий.

Эштон кивнул. Рихну смерил его недобрым взглядом и опрокинул в себя сразу полкружки прокисшего сока.

– Платформу дадим, – буркнул он. – Но потащишь ты ее сам – или плати за секта.

Кроме сонных привратников-примов на площади перед Лесными воротами еще никого не было: офицеры-бригены появлялись чуть позже. Над крышами медленно занимался холодный багровый рассвет, делая воздух похожим на стылую кровь: потеплеть должно было только с восходом белого солнца.

Невдалеке в переулке послышался перезвон лезвий и скрип колес. Эштон услышал звуки раньше, чем привратники, которые засуетились лишь тогда, когда на площадь вышли охотники в сопровождении двух сектов, тянувших за собой три платформы. Две были нагружены припасами, мешками и оружием. Третья была пустой.

Шукра подкатил ее к Эштону и достал шлейку из тяжелой двойной цепи с кожаными накладками.

– Залезай, – сказал он, встряхнув цепь так, что она зазвенела. – Сперва пристегнем тебя, потом нагрузим платформу.

Шлейка плотно обхватывала плечи Эштона, прижимая острые гребни к бокам. Застегивалась она сзади, на спине, так что снять ее самому было непросто.

– Не ссы, – бросил Рихну, поймав беспокойный взгляд Эштона, когда Шукра защелкнул замок. – Дойдем до места – снимем.

К переднему краю платформы крепились двойные кожаные ремни; их свободные концы пристегнули к шлейке, надетой на Эштона. Скосив взгляд на платформы сектов, он заметил, что ремни у них были одинарные, и почувствовал, как поднимается чешуя между спинными гребнями. Все эти приготовления слишком уж были похожи на то, как обездвиживали драков в Ангаре.

Закончив с ремнями, Рихну и Шукра принялись нагружать платформу, стаскивая с двух других всё, кроме оружия. Коул внимательно наблюдал за погрузкой, болтая с подошедшим привратником, опиравшимся на копье.

– Маловато припасов на четверых, – сказал тот, глядя на связки сушеных птичьих тушек, которые Шукра перекидывал на платформу Эштона. – Особенно если с драком.

– Мы ненадолго, – лениво ответил Коул. – Годная роща есть к югу, в одном переходе отсюда. Дня за три должны управиться.

– Если вы за смолой хондра, то да, – привратник нагнул голову и почесал затылок древком копья. – А драк вам зачем?

– Для защиты, – Коул повернулся к привратнику и осклабился. – Глоки сейчас выводят пастись птенцов. А у меня и так уже на один глаз меньше, чем полагается.

Привратник захрюкал от смеха и хлопнул Коула по спине, прикрытой короткой кольчугой.

– Не знаю, – сказал он, отфыркиваясь. – Я бы на вашем месте не доверял этим ящерицам. Не зря их сажают на колья в Городе.

– А что, кого-то еще посадили? – небрежно спросил Коул.

Эштон весь превратился в слух. Привратник снова почесал затылок и ухмыльнулся.

– Вчера вроде, – сказал он. – Беглый драк из D13, прикинь?

Коул присвистнул.

– Совсем они там распустились в Городе, – проворчал привратник. – Если уже из D13 можно сбежать…

– Ну, его же поймали.

– Поймали, да, – привратник пожал плечами. – Бриген с прошлой смены сказал, что он совсем доходяга, но дня три еще проживет. Если вернетесь к тому времени, успеете посмотреть.

– Да, – сказал Коул и кивнул на Эштона. – Ему будет особенно интересно.

Оба расхохотались, заставив вздрогнуть пару торговцев, вышедших разложить товар.

«Заказчик найдет, кого посадить на колья вместо тебя». Тот, о ком говорил мастер Сейтсе, выполнил свою часть сделки, отдав на растерзание Городу тушку неизвестного драка. Или это был сам мастер Сейтсе – в конце концов, ему надо было защитить себя и Ангар от возможных обвинений. В любом случае, Эштона уже не искали: он был свободным жителем Города. Он мог не прятаться на Периферии и не уходить за Горизонт безоружным и связанным, с тремя убийцами, у которых на его тушку были большие планы.

Эштон отчаянно дернулся, сдвинув с места платформу. Большие колёса, скрипя, пару раз провернулись и замерли под тяжестью груза. Коул обернулся на звук, подошел к Эштону и хлопнул его по крупу.

– Что, не терпится выйти из Города? – сказал он. – Ну, пойдем.

Створки ворот со скрежетом распахнулись, и привратники расступились, пропуская отряд.

«Помогите», – хотел сказать Эштон, но из пасти вырвались только щелчки и хрипы – преобразователь уже не работал.

Глава 31. Эштон

От ворот через поле, заросшее белесыми кустами с острыми треугольными листьями, вела широкая утоптанная тропа. Петляя между островками странной растительности, она отходила на приличное расстояние от крепостной стены и разделялась на несколько тропинок, расходившихся в разные стороны.

Охотники выбрали ту, что шла через кусты прямо к лесу. Двигаться было трудно: острые листья цеплялись за колёса широких платформ, влажная от ночной росы глина скользила и чавкала под ногами. Отряд вытянулся в цепочку: впереди шел Коул с двумя легкими копьями, следом тащился сект с оружейной платформой, за ним перед носом у Эштона маячил Рихну, сверкая широким лезвием тесака, сзади семенил второй сект с полупустой платформой. Шествие замыкал Шукра с арбалетом на плече; время от времени он сдергивал его на локоть и целился, будто примериваясь, между горками наваленных на платформы припасов.

По мере того как они всё дальше отходили от Города, что-то в теле у Эштона разглаживалось и оживало. Он оглянулся: над крепостной стеной поднималась легкая серебристая дымка, разворачиваясь над Городом прозрачным мерцающим куполом. Это было похоже на оптическую иллюзию, словно сам горизонт в этом месте вздыбился, преломляясь в гигантской линзе.

За пределами купола небо было странного зеленоватого цвета. Эштон ни разу не видел его таким: в черте Города небо было белесым и бледным. А здесь всё было гораздо ярче – даже красное солнце, висящее низко над горизонтом в огненном ореоле. Край белого солнца показался из-за кромки далекого леса; в прозрачном воздухе его лучи были ослепительными и острыми, словно гартаниевые лезвия.

Теплело здесь тоже быстрее, чем в Городе. Со вторым восходом всё вокруг разом проснулось, и пространство наполнилось незнакомыми запахами и звуками. Всюду что-то поскрипывало, трещало и ухало. В кустах раздавался шелест и тихое шипение. Ветки низкорослых деревьев шевелились, будто легкий ветерок трогал их тут и там, перескакивая с одного дерева на другое, чтобы лучше рассмотреть караван.

Иногда Эштон замечал в зарослях круглые блестящие глазки, похожие на горсть небольших пуговиц. Глазки следили за отрядом, появляясь то между листьями, то у корней деревьев, то в голубоватой траве. Охотников это не беспокоило, так что Эштон решил, что это какая-то безобидная местная фауна. Но тело его вздрагивало и волновалось: незнакомые звуки и запахи говорили о другой жизни, которая была здесь, снаружи, и от которой Город защищался как мог – мерцающим куполом и крепостной стеной с металлическими шипами.

Эта жизнь обходилась без приборов и устройств, что делали из любой тушки подобие человека с оружием и даром речи. Мембраны преобразователей погасли, едва они выдвинулись из Города. Секты шли молча; примы объяснялись между собой отрывистым рычанием и знаками. Эштон просто шел следом, чувствуя, как непонятная сущность занимает всё больше места внутри его тела, впитывая звуки и запахи и отзываясь на что-то такое, о чем сам он не имел ни малейшего представления.

К середине дня, когда они добрались до кромки леса и оказались в тени высоких деревьев с розовыми стволами, Эштон почувствовал, как в нем просыпается что-то животное. И так было у всех: примы вдруг заскользили со странной звериной грацией, немыслимой в Городе среди торговцев, патрулей и платформ. Секты уткнулись в землю, ощупывая ее жалами и всасывая лужицы бурой жижи, то и дело встречавшиеся на тропинке.

Петляя среди стволов, караван забирался всё глубже в чащу. Тени на земле становились длиннее: приближался первый закат. Деревья вокруг стали другими: на бледных гладких стволах проступили узловатые бордовые жилы, вздувшиеся, как вены на анатомической 3D-модели. Под ногами пружинила похожая на губку красноватая земля. Тропинка почти пропала среди деревьев и бурелома, и платформы приходилось перетаскивать при помощи примов.

Вскоре они вышли на небольшую прогалину. Коул поднял руку, и караван остановился. Секты проворно выпряглись из шлеек и сдвинули платформы вместе, образовав заграждение у дальних деревьев. Эштон остался стоять, ожидая, что отстегнут и его, но секты сняли с платформ мешки, взяли по паре широких лезвий в форме полумесяца и растворились в лесном сумраке.

Едва шуршание хитиновых лапок стихло, Рихну, взвесив в руке метательное копье, перехватил его поудобнее. Шукра обошел переднюю платформу и поднял арбалет. Коул вразвалочку подошел к другой платформе и достал из-под дерюги длинную цепь с металлическими шарами.

Все трое смотрели на Эштона – молча, не торопясь.

– Отстегните меня, – сказал он, отступая к своей платформе. – Вы обещали.

Лесное эхо подхватило щелчки и хрипы и разнесло по зарослям. Коул и Рихну медленно двинулись к Эштону, заходя с разных сторон.

– Не надо, – прошептал Эштон, чувствуя, как непонятная сущность разворачивается внутри и захлестывает его целиком, не оставляя места ни для чего человеческого. – Никто не должен здесь умирать…

В следующее мгновение, на долю секунды раньше, чем Шукра нажал на спусковой рычаг арбалета, ярко-зеленая хвостовая пика с треском перерубила ремни платформы, и чешуйчатое тело скользнуло вперед и в сторону, нырнув под зазвеневшую в воздухе гартаниевую стрелу.

Рихну метнул копье и тут же выхватил из-под дерюги второе. Первое просвистело в паре сантиметров от шеи Эштона и воткнулось в ствол за его спиной, второе прим бросить не успел – Эштон пригнулся, и шипастые металлические шары, которые раскрутил на цепи Коул, врезались Рихну в морду, раздробив челюсть.

Бросив уже бесполезную цепь, Коул схватил с платформы широкий тесак и гартаниевый стилет. Шукра, подхватив чехол со стрелами, ринулся в лес. Эштон успел заметить, что колчан полон только наполовину; значит, у прима было не больше четырех-пяти выстрелов.

Эштон услышал первый, как только Коул пошел в атаку, размахивая тесаком. Шукра стрелял сбоку, чтобы не задеть напарника. Эштон припал к земле, пропуская стрелу над холкой, и хлестнул Коула хвостом по ноге. Взвыв от боли, прим упал на колено и отмахнулся тесаком от оскаленной пасти, щелкнувшей перед его носом. Эштон отпрянул и, пока Шукра за деревьями лихорадочно перезаряжал арбалет, хвостовой пикой пригвоздил Коула к пористой влажной земле.

Теперь оставался Шукра. Эштон видел его за деревьями; вернее, тело Сорок первого, привыкшее выживать в неравных боях на Арене, чувствовало каждое движение прима, слышало его судорожное дыхание и запах мускуса, исходивший от взмокшей шерсти. Шукра выпустил еще две стрелы почти наугад, прежде чем Эштон, выскользнув из-за деревьев у него за спиной, сомкнул челюсти на загривке прима и с хрустом перекусил шейные позвонки.

Гребни были всё еще стянуты шлейкой. Прислонясь холкой к стволу ближайшего дерева, Эштон поелозил туда-сюда, стараясь зацепить замок. Не сразу, но замок щелкнул и разомкнулся. Стряхнув шлейку, Эштон расправил гребни и прислушался.

От прогалины доносились хриплые стоны Рихну. Если не считать сектов, он был единственным выжившим. Если считать сектов, то выживших было трое. Вместе они легко могли бы добраться до Города и рассказать патрулю о том, что произошло.

«Решение убить должно исходить не от твоего тела, а от тебя, – вспомнил Эштон. – Только тогда оно будет достаточно эффективным». Эштон дорого дал бы за уверенность, что назад к прогалине его привела завладевшая им животная сущность, но, когда коротким движением бокового гребня он перерезал горло хрипящему Рихну, эта сущность молчала.

Запах сектов на пористой красной земле всё еще был отчетливым. Эштон нашел их неподалеку: они отрывали от стволов потеки застывавшей на воздухе алой смолы и складывали в мешки. Из оружия у них были только кривые ножи, которыми они надрезали кору деревьев. Одному Эштон снес голову, другого опрокинул на спину и воткнул хвостовую пику между разошедшимися от страха грудными пластинами.

Он поднял морду, по привычке ожидая услышать восторженный рев Арены, – но вокруг стояла тишина. Красное солнце почти закатилось. В наступивших багровых сумерках надрезы на стволах хондров сочились густым и алым, словно лес вокруг Эштона истекал кровью. Внезапно у него закружилась голова, и он прислонился к стволу, успев заметить, что оплетавшие дерево жилы были теплыми, даже горячими.

Чипы не работают за Горизонтом. Он убил здесь пять человек – убил навсегда, так, словно они были не на Гарториксе, а на Земле, где те, кто умирал, умирали всерьез, разделяясь на замороженную оболочку и ворох голографических воспоминаний.

Он судорожно втянул в себя воздух и огляделся. У корней ближайшего дерева были сложены три полных мешка смолы. Еще два раскрытых валялись неподалеку. Всё это можно загнать Вирту за несколько сотен койнов; для Периферии это целое состояние. Эштон сделал шаг вперед – и его тут же замутило: мешок, лежавший рядом с обезглавленным трупом секта, пропитался желтоватой слизью, вытекшей из-под панциря.

Но мутило только его: чешуйчатое хищное тело без всякого сожаления впитывало влажные запахи леса и прислушивалось к ночным звукам. В отличие от Эштона, его тело чувствовало себя здесь как дома.

Я животное, подумал Эштон, перешагивая через разбросанные по земле мешки и ныряя в чащу. Я всё равно не смогу вернуться обратно в Город.

– Сможешь, – хрупкий голос треснул у него в голове, как сухая ветка под лапой. – Если у тебя будет чем заплатить привратникам за молчание.

В темноте между деревьями старичок казался почти бестелесным. Белые волосы и пронзительные голубые глаза мерцали, словно отражая нездешний свет, не имевший источника в окружающем мире.

Неизвестная сущность встрепенулась внутри, и тело Эштона зашипело, подняв гребни.

– Ты человек, – старичок усмехнулся. – Как бы тебе ни хотелось перестать им быть.

Прежде чем Эштон успел подумать, его тело скользнуло вперед, разевая пасть, и острые зубы сомкнулись на тонкой морщинистой шее, торчащей из синего комбинезона.

Эштон сглотнул, но вместо крови рот был полон влажного ночного воздуха.

Старичок засмеялся и появился снова – чуть в стороне, за деревьями.

– Я буду поблизости, – сказал он. – На случай, если ты передумаешь.

Глава 32. Мия

Ровно в три тридцать раздался сигнал интеркома, и восемь призрачных голограмм окружили Мию, рассевшись вдоль затемненных стен просторного кабинета. Обычно звонки по утилизации начинались раньше. Но сейчас ей было нужно время, чтобы как следует подготовиться.

Данные по статистике, к которым у Мии как у начальника отдела политкоррекции теперь был постоянный доступ, лежали на нескольких серверах. Только на то, чтобы внимательно изучить их, ушло почти двое суток. Дерек – она упорно продолжала звать Дрейка Дереком, притворяясь, что его настоящее имя не имело к ним отношения, – приносил к ее эргономичной рабочей капсуле капучино и молча менял пустую чашку на полную до тех пор, пока Мия не почувствовала, что сердце бьется у нее в горле и она больше не может проглотить ни капли горькой кофейной пены.

То, что она искала в статистике, нашлось только под утро. Дерек не спал: оторвавшись от экрана, Мия прикрыла глаза – и сразу почувствовала теплые пальцы на затекших плечах и шее. Это было так похоже на сон, что она протянула руку и на ощупь нашла его коротко стриженную макушку – просто чтобы убедиться, что он всё еще здесь.

Сделать так, чтобы Дерек оказался среди утвержденных кандидатов в обход всех проверок и собеседований, можно было только одним способом – через утилизацию номеров и назначение дополнительных финалов. Дополнительные финалы проверялись не так тщательно, как основные: при тех сроках и объемах производства, какие для этого требовались, на полную проверку не хватало ни рук, ни времени. Данные по каждому кандидату всё равно должны были оказаться в базе – но Мия надеялась, что в производственной гонке с несколькими финалами одновременно никто не станет проверять, когда и как они там появились.

Для этого дополнительных финалов должно было быть не менее четырех. Мия перерыла все доступные цифры статистики, чтобы найти четыре «лишних» номера с подходящим сроком использования. Оставалось убедить другие отделы, что четыре дополнительных финала в ближайшие две недели были насущной необходимостью.

– Добрый день, – она постаралась улыбнуться как можно шире, чтобы каждая из сидящих вокруг голограмм решила, что улыбка адресована именно ей. – На повестке у нас пересчеты.

– Ими ведь занимается утилизация, – Тооме из отдела планирования финалов скривился, предчувствуя сверхурочные. – Пусть они там всё проверят и посчитают, прежде чем напрягать нас.

– Я пока только принимаю дела по отделу, – пискнул из своего угла рыхлый парень с красноватыми глазами бассета. – У меня еще не было времени…

Это был один из заместителей Фионы – кажется, его звали Ольсен. После того как весь отдел утилизации перетрясли сверху донизу в поисках возможных криминальных связей, там не осталось никого, кто был близок с Фионой и принимал хоть сколько-нибудь важные управленческие решения. Ольсен, который занимался администрированием – то есть следил, чтобы во всех кабинетах были заряжены голографические шлемы, а уборка проводилась точно по расписанию, – оказался единственным кандидатом на должность начальника, не вызвавшим сомнений и подозрений.

Мия подалась вперед и сделала вид, что внимательно слушает. Ответом ей был затравленный взгляд, и она его сразу узнала: точно такой же был у нее, когда Фиона впервые спросила, правильно ли рассчитаны квоты по отделу политкоррекции. Ольсен, скорее всего, еще даже не понял, как читать цифры, доступ к которым он получил на днях.

Это было именно то, что нужно. Мия ласково улыбнулась ему и уютно сложила руки на животе.

– Ничего страшного, – доверительно произнесла она. – Я помогу. У нас есть четыре номера, по которым скоро подходит восьмидневный срок. Два на этой неделе и два – на следующей.

Голограммы испуганно переглянулись.

– Четыре номера? – недоверчиво переспросила Глория. – Это же…

– Невозможно, – отрезал Рюн из отдела квотирования. – Мы бы знали.

– Едва ли, – Мия пожала плечами. – Как верно заметил Тооме, пересчетами ведь занимается отдел утилизации. Правда, Ольсен?

Под полупрозрачными взглядами остальных толстые щеки и подбородок Ольсена покрылись блестящей испариной.

– Я, видимо… – забормотал он, не зная, куда смотреть.

– Судя по данным статистики, квоты номеров на эту и следующую неделю были рассчитаны неправильно, – твердо произнесла Мия, не спуская с него глаз. – Их надо пересчитать.

В кабинете повисло молчание. Глория нервно заерзала в кресле и посмотрела на остальных.

– Послушайте, – сказала она почти умоляюще. – Нарративный отдел и так в последнее время работал без выходных…

Никто не ответил: все смотрели на Мию. Она поспешно прикрыла глаза, чтобы остальные не увидели, как ей страшно.

– Колин? – произнесла она ровным голосом, словно разговаривала не с голограммами, а с пустотой у себя внутри.

– Квоты номеров по отделу утилизации были рассчитаны неправильно и требуют пересчета, – скороговоркой пробормотал Колин. – Да, нет? Для протокола.

Тишина в кабинете сгустилась и потекла за шиворот скользкими ручейками.

Выждав десять секунд, Мия открыла глаза и улыбнулась Ольсену.

– Голосом, дорогуша, – нежно сказала она. – Система всё записывает.

Шон ждал ее на перроне. Он ждал ее теперь каждый вечер, с тех пор как две недели назад Мия подошла к нему возле кулера и, улучив момент, прошептала:

– Проводишь меня сегодня?

Всю дорогу до станции, где Мие надо было выходить, они целовались в тамбуре. Шон втягивал ее в себя изо всех сил, словно она была трубочкой ингалятора, заряженного чистейшим грэем. Когда он наконец оторвался от нее, покачнувшись вместе с замедляющимся пневмопоездом, Мия улыбнулась распухшими и слегка онемевшими губами и сказала:

– Завтра в это же время.

Дома ее ждал Дерек. Он скользнул по ней взглядом и молча принес из ванной бальзам для губ с эффектом регенерации. Ночью, когда Мия пришла к нему, поеживаясь от сквозняка, – он по-прежнему спал в бывшей детской, – Дерек обнял ее и нашел губами жилку на шее, испуганно бившуюся, как бабочка о стекло.

Интрижки между сотрудниками «Кэл-Корпа» не поощрялись, особенно с такой разницей в статусе и полномочиях. Если бы Шону взбрело в голову обратиться в суд, ему не пришлось бы ничего даже доказывать – достаточно записи с дронокамеры в коридоре, которая зафиксировала «тактильный контакт», и заявления Шона, что это случилось без его эксплицитного вербализированного согласия. Ощущение тайной власти над Мией кружило ему голову почище любого грэя, заставляя придумывать всё более смелые способы ею воспользоваться – в обход системы видеонаблюдения, инсталлированной во всех корпусах Шоу-центра для защиты сотрудников от разбирательств подобного рода.

Это было именно то, чего она добивалась. Нарративщики знали сотни способов оказаться где-нибудь просто так. Пару дней они с Шоном целовались в коридорах серверных этажей Эвтерны, пока Мия не намекнула, что от бетонных кишок без окон у нее пропадает желание и начинается клаустрофобия. Еще через пару дней, между сдачей финала и звонками по анкетированию кандидатов, он, наконец, позвал ее к себе в кабинет.

Нарративщики занимали нижний уровень корпуса Амальгама. Окон, выходящих на улицу, там не было – вместо них в стенах были огромные, от пола до потолка, 3D-проекции каскадных парков и холмистых равнин с низкими облаками. В угловых офисах были переговорные и кабинеты руководителей подразделения. Те, кто работал непосредственно над скриптами финалов, сидели в так называемом «муравейнике» – тесных комнатках без окон с непрозрачными стенами, которые примыкали друг к другу, образовывая путаный лабиринт.

Покрыть «муравейник» стационарным видеонаблюдением было бы неоправданно дорого, поэтому по коридорам курсировали миниатюрные дронокамеры. Их маршруты управлялись генератором случайных чисел, но нарративщики, конечно же, знали, где и когда возникают слепые пятна, и постоянно этим пользовались.

– По камерам ни тебя, ни меня тут сейчас нет, – гордо сказал Шон, прикрывая дверь, когда Мия пришла к нему в первый раз, четко следуя его указаниям.

– Да? – улыбнулась она, оглядывая серые стены, сенсорную доску с черновой структурой финала и стол с экраном, на котором светилась открытая на середине анкета кандидата. – И где же ты есть?

– На обеде, – пробормотал Шон, прижимая ее к стене и кусая за мочку уха. – Так голоден, что могу проглотить тебя целиком.

Мия позволила ему поелозить руками под платьем и сбежала, сославшись на срочный звонок и пообещав прийти снова. Она приходила еще пару раз – всегда ненадолго, чтобы подогреть любопытство и голод Шона и проверить, что инструкции по избеганию дронокамер, которые он давал, и правда работали.

В среду, когда Шон вошел вслед за ней в вагон пневмопоезда, она задержалась на секунду в тамбуре, почувствовала, как он ткнулся в нее всем своим большим неуклюжим телом, и прошептала:

– Завтра днем как обычно.

Шон напрягся. Глория уже наверняка рассказала ему и другим нарративщикам про дополнительные финалы. Это значит, что завтра они целый день будут сидеть над анкетами и скриптами – без перерывов, чтобы успеть до вечера.

– Я не смогу никуда отлучиться, – озабоченно произнес он, как только пневмопоезд отошел от перрона. – Слишком много работы. Глория меня убьет.

Убедившись, что сверкающая махина Шоу-центра скрылась из виду, Мия повернулась к нему и ослепительно улыбнулась.

– Ты можешь быть у себя в кабинете, малыш, – сказала она, проводя пальцами по его небритой шее. – Главное ведь, чтобы меня там не было.

На следующий день «муравейник» как будто вымер: нарративщики сидели у себя в комнатках и судорожно работали. Мия пришла к Шону сразу после обеда. Через десять минут у Глории должно было начаться общее собрание по анкетам, о котором Шон не знал, а Мия заранее предупредила, что опоздает, сославшись, как всегда, на непростую беременность. Шон расстегивал на ней платье, когда электронный сигнал вызова за спиной заставил его подпрыгнуть.

– Ч-черт, – прошипел он, воровато оглядываясь на экран с горящим окошком срочного сообщения. – Это Глория.

– Не бросай меня, – Мия вздрогнула и вцепилась в его одежду. – Без тебя я не смогу незаметно отсюда выйти.

– Я должен туда пойти, – в отчаянии произнес Шон.

На мгновение ей стало его жалко. Но Мия взяла себя в руки и взглянула на него в упор.

– Сделай что-нибудь, – прошептала она влажными припухшими губами. – Помоги мне.

Шон замер. Взгляд у него был затравленный, как у крысы, которую свора собак загнала в угол.

– Я сейчас выйду и посмотрю, где камеры, – быстро сказал он. – Но надо будет дождаться, пока все остальные соберутся в переговорке.

Мия кивнула, и Шон вышел за дверь, втянув голову в плечи. Теперь у нее было не больше пяти минут.

На экране светились анкеты отобранных кандидатов. Мия быстро перелистала их, нашла одного с коэффициентом состязательности чуть ниже, чем она рассчитала для Дерека, достала из кармана прозрачный кубик чипа, вложила в углубление и запустила авторизацию.

«Вы хотите сохранить данные?» – спросила ее система.

Да, хочу. Дуэйн Форсайт семидесяти восьми лет, чьи дети и даже внуки уже были на Гарториксе, владелец сети рехабов для грэй-зависимых, чья мать, получив номер, повесилась прямо на глазах у играющего в гостиной шестилетнего сына, высокий старик с копной белоснежных волос, превратился в Дрейка Холуэлла, бывшего копа и грэй-зависимого без постоянных источников дохода, белого цисгендерного мужчину, чью жену на Гарториксе убивало неведомое существо. Мия поставила галочку «Утвержден на дополнительные финалы» и спрятала чип в карман, как раз когда Шон приоткрыл дверь и отчаянно замахал рукой, показывая, что путь свободен.

По камерам он всё еще был у себя в кабинете. Глория могла стерпеть опоздание на общую встречу только в одном случае – если ее сотрудник заработался и забыл про время. Проводив Мию к лифтам, Шон должен был незаметно вернуться к себе, а потом выйти и направиться в переговорную. На это у него ушло еще минут десять, так что Мия присоединилась к звонку чуть раньше – точно в то время, которое она назвала Глории.

– Всё в порядке? – сочувственно спросила та, как обычно глядя немного мимо.

– В полном, – сказала Мия и улыбнулась. – Надеюсь, я не пропустила ничего важного?

К концу дня данные кандидата по имени Дрейк Холуэлл оказались в выделенной базе по дополнительным финалам. Это означало, что Шон разметил первичную драматургию и передал анкеты дальше по конвейеру – в отдел планирования и политкоррекции, чтобы из утвержденных кандидатов составили пары и назначили им даты финалов.

После этого Шон был уже не нужен, и она перестала его замечать. Какое-то время он думал, что всё дело в гонке, которую им устроила Глория, но, когда Мия уехала с работы раньше, чем он успел выскочить на перрон, Шон заволновался.

На следующий день он подкараулил ее возле кулера.

– Что-то случилось? – тихо спросил он. Глаза у него были красные и несчастные.

Мия вздохнула.

– Это были прекрасные несколько дней, Шон, – как можно мягче сказала она. – Спасибо тебе.

Повернувшись, чтобы уйти, она вдруг почувствовала, что он вот-вот схватит ее за локоть, и на всякий случай отдернула руку: весь стеклянный этаж отдела политкоррекции покрывался стационарным видеонаблюдением.

– Значит, так? – голос Шона дрогнул. – И мы даже не поговорим?

Мия впервые взглянула на него с искренним удивлением. Оказывается, после всех этих лет в «Кэл-Корпе» он всё еще что-то чувствовал.

– После обеда, часа в три, – помолчав, сказала она. – Я буду в парке на 70 этаже.

Наверху, как обычно, был ветер. Шон окликнул ее, едва она положила руки на ограждение и посмотрела вниз, на серебристую ниточку эстакады.

– Отойди оттуда, – умоляюще сказал он, не решаясь подойти ближе. – У меня голова кружится на тебя смотреть.

– Тогда не смотри, – Мия повернулась к нему, облокотившись спиной о железный поручень. За ее плечами гудела холодная пустая бездна.

Шон осторожно шагнул вперед. Ветер ударил ему в лицо, заставив почти зажмуриться.

– Что-то случилось? – бессмысленно повторил он. – Я имею в виду, между нами.

– Ничего не случилось, – Мия покачала головой. – Просто сейчас меня интересует только работа.

– Какая еще работа?

– Шон, – сказала она, начиная терять терпение. – У нас четыре дополнительных финала на две недели. Надо всё обсчитать, подобрать пары…

Она осеклась, наткнувшись на его взгляд, полный ужаса и омерзения.

– Тебе просто надо было попасть ко мне в кабинет, – прошептал он так тихо, будто сам же боялся себя услышать.

Нарративщики быстро всё схватывали и умели простраивать неочевидные связи между явлениями. В этом была их сила, за которую в «Кэл-Корпе» возмутительно мало платили.

– Я никогда не была на этаже нарративщиков, Шон, – холодно улыбнулась Мия. – Мне там нечего делать.

Шон молчал. Он смотрит мимо нее, поняла вдруг Мия: туда, где в пространстве между витыми стеклянными небоскребами бьется попавший в ловушку ветер.

Интересно, спрыгнет он или нет, подумала она. Судя по тому, как его трясет, он понимает, что она заставила его сделать что-то ужасное, но даже не догадывается, что именно. Если бы он знал, то спрыгнул бы. Наверняка бы спрыгнул.

– Просто знай, – сдавленно произнес Шон, с усилием отворачиваясь от бездны – и от нее. – Я этого так не оставлю.

Сунув руки в карманы, он почти побежал в сторону лифтов. Мия грустно улыбнулась, проводив взглядом его вздрагивающие сутулые плечи, и развернулась обратно к бездне.

– Я знаю, Шон, – тихо сказала она. – Я знаю.

Глава 33. Мия

Среди кандидатов, отобранных для ближайших финалов, подходящей для Дерека пары не было. Мия могла предсказать результаты с точностью до нескольких сотен голосов, но в действительно ярком финале судьбу кандидата иногда решали десятки.

Настоящий коэффициент состязательности у Дерека был чуть выше, чем значилось в базе данных. Это давало Мие дополнительное пространство для маневра. Пары нужно было подбирать так, чтобы их коэффициенты различались не более чем на пять-шесть единиц, – тогда исход финала укладывался в рамки «удостоверенной случайности». Если найти кандидата с коэффициентом по нижней границе рамки, это даст разницу в одиннадцать единиц – практически верный выигрыш.

Мия потерла уставшие за день глаза и вошла в базу универсальных кандидатов.

Дополнительные финалы были их шансом попасть в Лотерею раньше, чем отыщется подходящая пара в их основной категории, но состязание вне своей категории могло снизить их шансы на выигрыш. Их предупреждали об этом в самом начале, напомнила себе Мия, открывая и просматривая анкету с подходящим коэффициентом. Они все подписали согласие.

…На звонок очень долго не отвечали. Так долго, что Мия опять принялась листать анкеты под мелодичное пиликанье коммуникатора в голографическом шлеме.

– Слушаю, – ровный глубокий голос, раздавшийся прямо у нее в голове, заставил ее вздрогнуть.

Голографического изображения не было: многие кандидаты были не в ладах со своей внешностью. Мия внезапно почувствовала себя абсолютно голой посреди чьей-то незнакомой гостиной – или где там она появилась, когда на звонок все-таки ответили.

– Мия Дювали, «Калипсо Корп», – представилась она. – Это по поводу Лотереи. С кем я говорю?

– Кайра Сай-Донг, – помедлив, произнес голос. – Со мной рядом моя жена Эмбер.

– Как удачно, – Мия широко улыбнулась, и уголки ее губ задрожали от напряжения. – У меня для вас отличные новости.

Финал был назначен на следующий четверг. Мия проинструктировала Кайру и Эмбер по поводу подготовки и рассказала о дальнейшей логистике.

После ее звонка за местом проживания кандидатки будет установлено круглосуточное наблюдение от «Калипсо Корп», чтобы защитить семью от непредвиденных происшествий и в случае необходимости обеспечить своевременную психологическую и медицинскую поддержку. За три дня до финала Кайру вместе с женой перевезут в специальный отель на территории Шоу-центра, где они смогут расслабиться и обсудить детали финальной стратегии в обстановке приватности и комфорта.

Формально это делалось для того, чтобы перед уже запланированным финалом исключить любые неожиданности – от резкого ухудшения физического состояния кандидата до его суицида на нервной почве. На деле это был способ сделать так, чтобы кандидат выходил на Арену трезвым. Служба безопасности «Кэл-Корпа» мониторила все его связи, привычки и показатели, чтобы помешать надышаться грэем.

Под конец разговора Кайра еще раз поблагодарила Мию за совет стать универсальным кандидатом и за то, что пару для нее удалось найти так быстро. Судя по голосу, она действительно была этому рада; во всяком случае, говорила она уверенно и спокойно, так что Мия почти забыла про ее непослушное тело, рвущееся во все стороны.

– Ну что вы, – мягко сказала она. – «Калипсо Корп» существует ради людей. Помогать кандидатам – это моя работа.

В голографическом шлеме послышался беспокойный шепот. Кайра что-то пробормотала в ответ, но шепот не сдался и продолжал настаивать. В конце концов Кайра вздохнула и нехотя произнесла:

– Моя жена Эмбер тоже хочет сказать пару слов. Это возможно?

– Конечно, – Мия улыбнулась, забыв, что улыбается уже на пределе своих возможностей. – Я отвечу на любые вопросы в рамках своей компетенции.

– Простите, что я встреваю… – голос Эмбер, в отличие от нее самой, был маленьким и суетливым. – Я просто хотела… Вы же знаете, кто там против нас?

Это был самый частый вопрос – 78 % родных и близких задавали его во время звонка с объявлением даты финала. Для родственников универсальных кандидатов этот процент был еще выше.

– Пары не раскрываются до финала, – твердо сказала Мия. – Таковы правила.

– Я понимаю, конечно, – не отставала Эмбер. – Но все-таки… какие у нас шансы?

Мия почувствовала, что у нее заболели щеки.

– Шансы на выигрыш у каждого финалиста подчиняются «удостоверенной случайности», – сказала она. – Это значит, что предсказать исход Лотереи, в сущности, невозможно.

Эмбер осторожно высморкалась, оставив в голове у Мии влажную кляксу.

– Вы же знаете… – хрипло сказала она, – это наша единственная возможность остаться вместе…

– Не бойтесь, – немеющими губами произнесла Мия. – Всё будет хорошо. Я обо всём позабочусь.

Дрейку Холуэллу из «Кэл-Корпа» позвонили немного позже. Не застав его на месте, сотрудник отдела политкоррекции оставил ему персональное голографическое сообщение, после чего за эргономичным умным домом в Юго-Западном округе было установлено круглосуточное наблюдение. Дереку оставалось только добраться до своего спального побережья: убийство утвержденного кандидата под камерами «Кэл-Корпа» было столь же невероятным, как и то, что они с Мией могут оказаться вместе на Гарториксе.

Дерек решил добираться до дома днем, чтобы войти туда ранним вечером, как все нормальные люди. Мия не поехала на работу. После того как все кандидаты были обсчитаны и утверждены, отдел политкоррекции переходил в полурасслабленный режим ожидания финалов.

Сидя на кухне, она смотрела в окно и слушала, как Дерек собирается, устраняя следы своего пребывания в ее квартире. Кушетку они передвинули обратно в гостиную еще утром.

– Это всё, – наконец сказал он, и Мия вышла к нему в прихожую.

Дерек стоял, прислонившись спиной к двери. На мгновение ей показалось, что сейчас он бессильно сползет на пол и она снова потащит его в ванную. Но Дерек быстро шагнул вперед и успел поймать ее до того, как она поняла, что не чувствует под собой ног.

Мия вцепилась в него, как гравитационный якорь, удерживающий аэромобиль на месте, несмотря на порывы шквального ветра. Дерек зарылся лицом в ее волосы и сделал глубокий вдох – так, словно хотел даже не запомнить, а забрать ее всю себе и унести далеко отсюда.

– Уходи из «Кэл-Корпа», – пробормотал он, с усилием отрываясь от нее и делая шаг к двери. – Прямо сейчас, не жди ничего, поняла?

Мия кивнула. Ее всё равно уже почти не было.

Неделя до следующего дополнительного финала прошла спокойно. За утвержденными кандидатами наблюдала служба безопасности: у остальных сотрудников «Кэл-Корпа» не было доступа к приватным видеостримам. Подготовка к финалу шла своим чередом. Это значит, что Дерек благополучно добрался домой, и теперь его жизнь защищала огромная корпорация, распоряжавшаяся временем и вниманием нескольких миллиардов зрителей.

В день финала Мия уехала с работы пораньше, чтобы переодеться. Руководителям подразделений выделяли небольшие приватные ложи поближе к Арене, откуда их было хорошо видно, а они могли рассмотреть кандидатов и их родственников в первом ряду партера.

Ни одно из старых вечерних платьев не застегнулось на ней, так что Мие пришлось заказать экспресс-стайлинг в салоне для беременных.

– Хорошо, что вы наконец пришли к нам, – с шутливым укором сказал ей стилист, подтягивая эластичную систему поддержки для живота внутри сложного летящего платья. – Теперь вам с ребенком будет гораздо комфортнее.

Мия молча пожала плечами, подставляя стилисту выпуклый неудобный живот. Теперь это всё уже не имело никакого значения.

Когда она добралась до Селесты, огромный зал был почти полон. Вместе с кучкой нарядных гостей, на ходу допивавших шампанское, Мия поднялась на лифте к приватным ложам и вошла в свою, не забыв улыбнуться соседям справа и слева.

Чуть дальше сидела Глория в окружении многочисленных родственников, которых она всегда притаскивала на финалы. Наискосок внизу торчали седые дреды Рюна. Мия бросила взгляд в партер – и вздрогнула: прямо на нее оттуда смотрела Эмбер.

Мия сдержанно улыбнулась ей и отвернулась к Арене, над которой уже висели сотни сверкающих дронокамер, похожих на рой механических насекомых, застывших в воздухе. Высоко под куполом прозвучал гонг, и многотысячный зал притих в ожидании зрелища и чужих эмоций.

– Гости Селесты и жители Земли! – торжественно прогремел бестелесный бесполый голос. – Встречайте – неподражаемая, невероятная, невозможная… Кали-и-ипсо Ска-а-ай!

Ослепительный луч софита разрезал наступившую тьму, осветив Арену. По глянцевому покрытию побежали искристые трещины, разделив его на сотни треугольных лепестков. И вдруг все эти лепестки развернулись подобно многослойному лотосу, исторгая из глубины гремящую музыку, нанизанную на чистый стальной голос невероятной силы.

В этот раз Калипсо была белой женщиной. Она пела, стоя на площадке, всплывающей в центре гигантского оскаленного цветка, в который превратилась Арена. Площадка поднималась всё выше, под самый купол, и цветок тянулся за ней, становясь сверкающей пирамидой, и потоки кристального голоса текли по ее граням прямо в зал, смывая всё на своем пути.

В голографической проекции, зависшей над залом, мерцало лицо Калипсо с ослепительно белой кожей, идеальными голубыми губами и ресницами цвета инея на стекле. Огромные, в несколько этажей, глаза были абсолютно прозрачными: сквозь них поблескивали украшения и наряды гостей на другой стороне Арены, как созвездия в ветреном ночном небе. Длинные гладкие волосы струились по обнаженной спине белоснежной рекой, спускаясь с площадки вместе со шлейфом платья, похожего на переливчатую чешую экзотической рептилии.

Хотя Мия слышала живой голос Калипсо далеко не впервые, он всё равно каждый раз ошеломлял. Этот голос проникал повсюду и очищал всё, к чему прикасался, до состояния хрустального небытия. Мия даже не заметила, как приветственная песня Калипсо закончилась и пирамида Арены снова стала цветком, из сердцевины которого выросли две площадки поменьше.

Калипсо взмахнула руками, и разом проснувшийся зал утопил финалистов в оглушительных аплодисментах.

Бесполый голос под куполом представил Дерека первым – как представителя дважды дискриминируемого меньшинства. Он с любопытством взглянул на Кайру, танцующую в своем инвалидном модуле, словно куст водорослей в неспокойной воде. Редкое неизлечимое заболевание добавляло ей потенциальных голосов по линии дискриминации и таким образом почти уравнивало шансы кандидатов. Почти.

Выслушав короткую биографическую справку про каждого финалиста, Калипсо улыбнулась обоим сразу и задала свой первый вопрос. Ее голос легко перекрыл гудение огромного зала: после пересадки синтетических связок полвека назад она перестала пользоваться усилителями.

Пары финалистов держались в строжайшем секрете до самого появления на Арене. Но костюм, внешность и даже гендер Калипсо, менявшиеся от финала к финалу, складывались в сложный ребус, соединявший основные черты обоих соперников – в том числе и те, что раскрывались позже, в ходе самого состязания.

Это было «драматическое единство проигрыша и выигрыша» – идейный фетиш Калипсо Скай, на котором держалась вся гигантская индустрия «Кэл-Корпа» и целая жизнь 170-летней поп-звезды планетарного масштаба.

По легенде, известной каждому жителю шести континентов, номер достался Калипсо в самом начале, когда только изобрели механизм его передачи произвольному получателю, и мегалополисы утонули в крови: те, кому номеров не досталось, были готовы на всё, чтобы получить их любой ценой.

Музыкальная карьера Калипсо Скай как раз набирала обороты. Критики отмечали уникальный тембр и несравненный артистизм молодой звезды. Решение передать полученный номер случайно выбранной пациентке одной из беднейших клиник, занимавшихся психологическим сопровождением безнадежных больных, преподносилось как душевный порыв Калипсо, но, скорее всего, было результатом сложных продюсерских переговоров. Вокруг «платинового голоса тысячелетия» уже складывалась целая индустрия, и Перенос звезды в самом расцвете лет уничтожил бы ее без остатка. Со временем уникальный голос и образ Калипсо стали символами бессмертия, доступного каждому, – стоило лишь принять участие в розыгрыше и показать остальным, что оно действительно необходимо именно тебе.

Это работало благодаря тому, что в центре гигантской машины по переработке мечтаний и страхов в захватывающее зрелище до сих пор находился живой человек. 170-летнее существование Калипсо Скай во плоти поддерживала целая армия лучших в мире врачей, экспертов по антистарению и специалистов по синтезу и пересадке органов. На материале работы с самым известным телом планеты были сделаны сотни медицинских открытий и введены в массовое употребление десятки инновационных препаратов. Поколения исследователей выросли и состарились (или получили свои номера), продлевая жизнь «платиновому голосу тысячелетия», который всё жил и жил, обещая бессмертие каждому, кто достоин.

…Над Ареной зажглось 3D-табло онлайн-голосования. Девятизначное число наверху стало десятизначным и продолжило расти, набухая новыми и новыми цифрами: это были те, кто смотрел финал прямо сейчас. В самом начале трансляции зрители подключались ежесекундно. К кульминации их число доходило иногда до десяти миллиардов.

На табло под общим количеством зрителей мерцали две колонки с бегущими цифрами. Правая светилась зеленым и отражала число тех, кто отдал свой голос за Кайру. Левая принадлежала Дереку и была серебристой – белый цвет шрифта для обозначения голосов, отданных за светлокожего финалиста, вот уже несколько десятилетий был общепризнанным дурным тоном. Пока говорила Кайра, итоговое число в зеленой колонке быстро росло. Как только взял слово Дерек, серебристое число почти сравнялось с зеленым.

Это был предсказуемый результат. Те, кто голосовал в самом начале трансляции, хотели поскорее разделаться со своим моральным долгом и просто наслаждаться чужими эмоциями на грани жизни и смерти. Голоса первого пула разделились почти поровну, с перевесом всего в пару сотен в пользу Кайры. Если бы эту пару подбирал кто-то из ее подчиненных, Мия премировала бы его за отлично сделанную работу.

Вторая часть состязания была блиц-опросом. Калипсо искрилась между двумя финалистами, задавая неожиданные и каверзные вопросы, призванные раскрыть их подноготную и выжать из них эмоции. Над этим скриптом работал весь нарративный отдел. Мие даже почудилось, что в некоторых вопросах она узнаёт руку Шона – до того точными они были в своей циничной жестокости.

Судя по ответам Кайры, она выбрала стратегию, опиравшуюся на традиционные семейные ценности. Семья была ее преимуществом, особенно по сравнению с Дереком, у которого не было даже родителей. Поддержка любящего супруга повышала максимально возможное количество голосов во втором пуле на 27 %. Правда, мало кто принимал во внимание, что за финалиста, который демонстрировал полное и абсолютное одиночество, из жалости голосовали на 24 % чаще.

Дерек держался спокойно и отвечал своим обычным бесцветным голосом. Перед тем как он уехал к себе, они с Мией несколько раз проговорили его состязательную стратегию, и сейчас он следовал ей так четко, что Мия могла предсказать результат с точностью до десятков, даже не глядя на табло. Сперва он вышел вперед, потом стал немного проигрывать. Чтобы удержать у экранов многомиллиардную аудиторию Лотереи, он и должен был немного проигрывать.

Итоговый результат, которого добивалась Мия, был возможен только при определенном количестве голосующих. Верхнее число на табло интересовало ее сейчас гораздо больше, чем то, что происходило в обеих колонках. Затаив дыхание, Мия следила, как два миллиарда вверху превращаются в три, а потом в четыре – к кульминации им во что бы то ни стало нужно дотянуть до восьми.

После третьего пула (демонстрация заготовленных мыслеобразов от родственников на Гарториксе, рассказ о том, как каждый из финалистов прожил бы свою жизнь, если бы родился заново) наступило время главного вопроса Калипсо. Мия бросила быстрый взгляд на табло: почти семь миллиардов зрителей. Многие подключались перед самой кульминацией, чтобы собрать эмоциональные сливки – слёзы, истерики, приступы (на этот случай возле Арены всегда дежурили бригады врачей) или даже драки между соперниками. Предкульминационный буст обычно давал шестьсот-семьсот миллионов дополнительных подключений, но этого всё равно было недостаточно.

Калипсо откинула белоснежную прядь со лба, и огромный зал замер в лихорадочном предвкушении.

– На главный вопрос Лотереи первым ответит тот, у кого больше голосов…

Вкрадчивый голос со звенящей стальной сердцевиной заполнил сверкающий блестками и драгоценностями шар Селесты. Калипсо приподняла чешуйчатый подол платья и сделала несколько легких шагов вниз с постамента, покачиваясь на высоких шпильках, как водоросль под водой.

– Кайра, – улыбнулась она своим невероятным голосом, – почему вы хотите на Гарторикс?

Кайра с трудом подняла голову. Ее призрачный белый взгляд был единственным, что не двигалось и не дергалось в разные стороны, – единственным, что она пока еще могла контролировать.

– Думаю, это всем очевидно, – сказала она, и ее голова резко дернулась, соскользнув с эргономичного подголовника. – Я бы пожала плечами, если бы знала, где они у меня.

На этот раз Калипсо улыбнулась глазами. В зале раздался смех, и голосов в зеленой 3D-колонке прибавилось. Зрители Лотереи любили, когда терминальные пациенты отвечали с юмором, – судя по результатам опросов, это рождало ощущение, что всё поправимо и любые трудности можно преодолеть.

– Если серьезно, – сказала Кайра, и зал затих, ловя ее каждое слово, – то мне просто повезло. У меня есть причина для того, чтобы хотеть жить.

Она замолчала и посмотрела куда-то в зал. Ближайшие дронокамеры проследили направление ее взгляда – и в голографической проекции под куполом возникло блестящее от пота и слез лицо Эмбер. Увидев себя над Ареной, она вздрогнула, но тут же улыбнулась и послала жене влажный воздушный поцелуй, прижав пухлые обкусанные пальцы к губам и зашмыгав носом.

По залу пронесся общий вздох умиления. Родственники всегда сидели в первом ряду, под самыми дронокамерами, чтобы те, кто смотрел трансляцию, не пропустили ни малейшей эмоции, отразившейся у них на лице. Эмбер была так называемым эмпатическим якорем: всё, что она чувствовала в ходе финала, сразу же становилось достоянием миллиардной аудитории.

У Дерека эмпатического якоря не было, а сам он не был склонен проявлять эмоции на публике. Его состязательная стратегия работала только на сверхбольших числах.

Мия снова взглянула на табло: семь миллиардов восемьсот миллионов. Это был неплохой результат, особенно для дополнительного финала, который анонсировали и продвигали далеко не так агрессивно, как основные. Но к кульминации рост активной аудитории всегда замедлялся и почти останавливался: все, кто хотел подключиться к трансляции, уже подключились – и ожидали финального приговора.

Мия вдруг поняла, что не чувствует собственных рук, сжимающих стеклопластиковое ограждение ложи, и взглянула в зал.

В одной из больших гостевых лож возле барной стойки стоял Шон в ослепительно новом костюме, явно взятом напрокат. Рядом с ним на высоком табурете сидела квадратная женщина с мускулистой спиной пловчихи, выпиравшей из искрящегося вечернего платья. Шон что-то говорил ей на ухо, изогнувшись причудливым знаком вопроса. Словно почувствовав на себе чужой взгляд, женщина медленно повернулась вместе с крутящимся табуретом, и Мия увидела скуластое лицо с глазами, похожими на прорези для пуговиц. Линнея Тодороу из службы безопасности качнула головой, слушая Шона, и скользнула взглядом по ложам, где сидели руководители разных отделов. Если Дерек победит, сказала себе Мия, прежде чем отвернуться, меня уже здесь не будет. И неожиданно для себя добавила: «Ну пожалуйста». Ее губы вздрагивали и шевелились – точь-в-точь как у Эмбер, которая ничего не могла изменить, но со всей своей упрямой наивностью надеялась на чью-то помощь – ее, Мии, или Калипсо, или высших сил, в чье существование, судя по результатам опросов, верило не больше десятой доли процента платежеспособного населения Земли.

«Пожалуйста, – повторила про себя Мия, обращаясь непонятно к кому. – Пожалуйста».

– А вы, Дрейк? – Калипсо повернулась к Дереку, назвав его резким чужим именем. – Почему вы хотите на Гарторикс?

Дерек улыбнулся в искрящееся вспышками и прожекторами пространство: ему не на кого было смотреть в первом ряду.

– Вот поэтому, – просто сказал он и приложил палец к сенсору на выросшем перед ним дизайнерском стеклопластиковом постаменте.

Они обсуждали этот ход столько раз, что Мие казалось, будто она уже видела мыслеобраз, который он должен был показать в кульминации. Но то, что появилось в мерцающем воздухе над головами разряженной публики, было настолько невероятным, что она даже забыла, что это всего лишь голографическая проекция.

Шипастая голова, покрытая переливчатой фиолетовой чешуей, заняла всё пространство под куполом. Из приоткрытой пасти, полной острых загнутых внутрь зубов высотой в три этажа, выстреливал узкий раздвоенный язык, каждый раз почти достигая перил гостевой ложи. Хищное тело то ли варана, то ли какой-то другой рептилии с длинным острым хвостом и красными колючими гребнями припало к земле в охотничьем ожидании.

В наступившей мертвой тишине Мия услышала собственный свистящий выдох. Рептилия чуть повернула голову; алый светящийся глаз с вертикальным змеиным зрачком уставился на нее – и вдруг посмотрел вглубь, туда, где что-то живое внезапно забилось навстречу этому смертоносному взгляду, вертясь во все стороны в отчаянной попытке выбраться на поверхность.

Мия вздрогнула от неожиданности и отшатнулась. В глубине алого глаза отразилась вторая рептилия – с ярко-зелеными иглами, вставшими дыбом. Фиолетовая рептилия взмахнула хвостом, и трехгранное острие вошло в мягкое брюхо зеленой, расплескав по всему шару Селесты густую пурпурную кровь.

Многотысячный зал захлебнулся криком. Резкая боль прострелила Мию под ребрами. Она прижала руку к животу – и что-то оттуда мягко толкнулось в ладонь, еще и еще, наполняя ее ощущением жадной горячей жизни.

Внутри шевелился ее ребенок. Мия попыталась нащупать головку, или пятку, или что-нибудь, за что можно было держаться, пока ему не перестанет быть страшно и неудобно, пока он не успокоится и не уснет. В зале кричали люди; многие сползли на пол, закрывая лицо руками. Мия сидела, тихонько покачиваясь из стороны в сторону, и баюкала свой толкающийся живот. Я с тобой, малыш. Не бойся, я никогда никуда не денусь. Я здесь, с тобой.

Под вспыхнувшими софитами даже Калипсо выглядела растерянной. Она обернулась к Дереку, пошатнувшись на тонких шпильках.

– Насколько я понимаю, – медленно произнесла она, – кто-то из этих… существ – ваша супруга?

– Та, которую убивают, – кивнул Дерек. – И кроме меня, на Гарториксе у нее никого нет.

– Вы пока еще не Гарториксе, – Калипсо слегка улыбнулась, и Мия впервые заметила, что чешуя на ее длинном вечернем платье переливается фиолетовым и зеленым. – Откуда вы знаете, что именно это ваша жена?

– Ниоткуда, – Дерек пожал плечами и вдруг поднял голову и посмотрел прямо на Мию – так, словно с самого начала знал, где она сидит. – Ты просто решаешь, что это твоя жена, и всё. Как в тот день, когда вы обменялись согласием.

Его взгляд снова был бесцветным и цепким, как тогда, когда она впервые увидела его в «КК» сквозь серебристые пары грэя. Он явно хотел ей что-то сказать, но внутри всё никак не успокаивался ребенок, и Мия в конце концов отвернулась, машинально взглянув на табло.

Над зеленой и серебристой колонкой горела цифра: девять с половиной миллиардов.

Не веря своим глазам, Мия смотрела, как они превращаются в десять, потом в десять сто и в десять сто пятьдесят.

Счетчик остановился на десяти миллиардах и ста шестидесяти четырех миллионах зрителей. В ту же секунду свет в зале погас, и над Ареной разнесся торжественный голос Калипсо Скай:

– По итогам голосования… номер с правом Переноса в течение пяти дней… получает…

Громкий хлопок под куполом заставил зал вздрогнуть. Сверху посыпалось серебристое конфетти – прямо на голову ослепленному софитами Дереку, и чистый стальной голос Калипсо пронзил пространство насквозь, от пола до потолка.

Калипсо пела, на глазах переставая быть женщиной. Это тоже было частью представления – финальная трансформация в гротескного двойника победителя. Длинные белоснежные волосы упали к ее ногам, обнажив гладкий блестящий череп с острыми мальчишечьими скулами и широкие мужские плечи под тоненькими бретельками платья. Само платье переливалось зеленым и серебристым, подчеркивая плоскую грудь и узкие бедра Калипсо, которые раньше скрывала волна волос. Длинные руки с рельефными бицепсами и большими ладонями раскрылись навстречу дронокамерам, роившимся над Ареной, и огромный голос андрогина, лишенный пола и возраста, заполнил Селесту, заставив ее завибрировать.

Под куполом снова зажглось табло с финальными цифрами. Разница между серебристой и зеленой колонками была в четырнадцать тысяч голосов. Это были те, кто подключился и забыл проголосовать или просто смотрел Лотерею одним глазком, не желая участвовать в корпоративной торговле чужими эмоциями. Процент этих зрителей увеличивался с каждым миллиардом подключений; после восьми миллиардов он становился статистически значимым резервом для финального буста – при условии, что в кульминации происходило нечто по-настоящему грандиозное.

«Я знала, что так получится», – прошептала Мия, но ее никто не услышал.

Под заключительные аккорды песни ассистенты убрали с Арены инвалидный модуль, в котором дергалась и плясала Кайра. В полумраке было трудно понять, плачет она или смеется. Мия наклонилась вперед и вздрогнула, наткнувшись на взгляд Эмбер, полный обжигающей ненависти.

Мия смотрела на нее, не в силах отвести глаз. Эмбер приоткрыла рот и старательно, по-ученически, прошептала одними губами:

– Чтоб. Ты. Сдохла.

Не могу, неизвестно кому вдруг сказала Мия, вжимаясь в кресло, и отчаянно замотала головой. Не могу, у меня ребенок.

Усилием воли она перевела взгляд на Арену – туда, где на Дерека, пристегнутого к специальному креслу, уже надевали датчики для получения номера. Церемония проходила в прямом эфире и была финальной точкой трансляции: миллиарды зрителей должны были убедиться в том, что их голос действительно изменил чью-то жизнь.

Калипсо наклонился к Дереку, пробежав крепкими длинными пальцами по его небритой щеке и шее.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он, заботливо улыбаясь.

– Хорошо, – растерянно произнес Дерек. – Только голова кружится…

Калипсо кивнул, и один из ассистентов подошел к креслу сзади, держа наготове пистолет с ампулой стабилизатора.

– Поздравляю, Дрейк Холуэлл, – вкрадчивый голос Калипсо наполнил огромный зал и повис в воздухе, как серебристое облако грэя. – Вы получили номер. Когда бы вы хотели совершить свой Перенос?

Дерек слегка повернул голову и посмотрел наверх – мимо лица Калипсо, склонившегося над ним, мимо бьющих прямо ему в глаза студийных софитов. Дронокамеры, зависшие в воздухе, проследили направление его взгляда, и над Ареной появилось голографическая проекция рыжеволосой женщины с тремя ярко-зелеными прядями, скрученными в тугие пружины. Легкое платье колыхалось вокруг нее от сквозняков, словно она лежала на мелководье в ленивом теплом прибое.

Перепутанные ресницы женщины задрожали, и Мия с удивлением увидела, что она плачет, прижимая ладони к пока еще небольшому животу.

Эпилог

Иногда мне кажется, что всё это просто сон, только я никак не могу проснуться. Но потом хондровые деревья обступают меня, пульсируя теплыми жилами, набухшими красной смолой, я чувствую, как пружинит под лапами пористая земля, и мне снова становится хорошо. Здесь, в лесу, я почти не замечаю тумана, сквозь который смотрю на мир.

Туман застилает мне взгляд всегда – кроме тех моментов, когда приходится убивать. Тогда всё становится ослепительно четким – на короткое время, лишь для того, чтобы забрать чью-то жизнь, сохранив при этом свою.

До того, как пришел туман, мне не приходилось убивать так часто и много. У меня были другие занятия. Здесь, в лесу, я почти вспоминаю их, потому что туман отступает, превращаясь в холодный клочок непонятно чего, забившийся глубоко под рёбра. Я знаю, что этот клочок уже несколько раз спас мне жизнь, но не понимаю, чего он хочет. Зачем я ему. Почему он не отпускает меня на волю. Зачем стремится назад, в город, пахнущий металлом, испражнениями и смертью. Он хочет вернуться туда, но здесь, под зеленым небом, лежащим на красных кронах, я сильнее, чем он. Во всяком случае, пока.

С хрустом разгрызаю нежные косточки птенца. Это последний; головы двух других уже обглодали шайры, перебирая паучьими лапками и светя во все стороны россыпями небольших бледно-желтых глазок. Шелковистые перья разбросаны по прогалине; через несколько дней их заберет земля, впитывающая всё, что не может расти и двигаться. Обескровленная туша самца глока пойдет на корм дхартхам: я уже чувствую запах гниения, пробивающийся из-под пурпурно-сизого оперения.

За деревьями мелькает бело-голубой силуэт. Он ничем не пахнет и не оставляет следов; может, поэтому не считает нужным скрываться. У него есть палка, похожая на копье, но он еще ни разу не воспользовался ею по назначению, предпочитая скрести одним концом землю. От этого звука у меня поднимаются гребни, и в горле рождается угрожающее рычание. Мне хочется догнать его и вцепиться зубами в глотку, но он предусмотрительно не подпускает меня на расстояние, достаточное для броска, перемещаясь от дерева к дереву быстрее, чем я успеваю сгруппироваться.

Он следует за мной повсюду. Мои гребни, которые белое солнце делает ярко-зелеными, в тени хондров практически неразличимы. Я знаю, как регулировать температуру тела, чтобы чешуя отражала поменьше света, сливаясь с густой листвой. Но силуэт каким-то непостижимым образом всё равно находит меня – всякий раз, хотя я забираюсь всё глубже в лес, туда, где даже серокожие рогатые нгоны не могли бы меня найти. При его приближении туман у меня под ребрами оживает, и я чувствую липкие холодные ручейки, расползающиеся во все стороны из брюшины. Тогда я бросаюсь вперед, подняв гребни и пытаясь дотянуться до него хвостом, – но силуэт ускользает, мелькая за деревьями и маня за собой. Он преследует меня – или это я преследую его, наворачивая круги по хондровой роще, из которой он не дает мне выбраться.

В конце концов я сдаюсь и иду за ним – послушно, как за своим нгоном, только что не мурлыча. В наступивших багровых сумерках силуэт выводит меня на лесную прогалину, и запах металла и смерти едва не сбивает меня с ног.

Три деревянные конструкции увязают в пористой красной земле. Через несколько дней земля проглотит их без остатка – как почти проглотила два полуобглоданных трупа в нелепой металлической чешуе, лежащих неподалеку. Над тем, что торчало из чешуи, хорошо потрудились дхартхи: их узкие шестипалые следы видны между узловатыми корнями хондров. Еще один труп лежит за деревьями. Отсюда его не видно, но приторный запах гниющей плоти стоит в воздухе, смешиваясь с сухими листьями и пряной смолой хондра.

Ощетинившись гребнями и держа наготове хвост, я крадучись пересекаю прогалину. Дхартхи – ночные звери, но голод и обилие тухлого мяса может выгнать их из пещер и днем. Каждая из них в отдельности не представляет угрозы для хищника вроде меня, но, сбившись в большую стаю, они становятся смертоносными.

Где-то рядом есть еще трупы, не впитанные землей. Я иду на запах гниения, следя за бело-голубым силуэтом: он держится слева и немного сзади, на самой границе зрения, как песчинка, которую я никак не могу вытряхнуть из глаза.

Вместе мы выходим на прогалину поменьше. Два больших полых панциря с высохшими хитиновыми лапками уже наполовину погрузились в землю. Рядом с ними торчат вросшие в землю мешки, наполненные застывшей смолой хондра. Лесная живность дочиста выскребла панцири, не побрезговав даже ядовитой подгрудной железой. Я чувствую, как туман у меня в подбрюшье поднимается вместе с незнакомой холодной мыслью: их можно было законсервировать и продать на запчасти. Эта мысль не моя. Я не знаю, что такое «запчасти», и что это значит – «законсервировать», но почему-то один за другим выдергиваю из земли мешки со смолой и несу туда, где тонут в земле три деревянные конструкции.

Колёса одной из них всё еще наполовину торчат наружу. Я сбрасываю с нее всё, что навалено сверху, с трудом пролезаю под ней и упираюсь плечами в ось. Напрягая все силы, пытаюсь встать и выпрямить ноги. Перепончатые лапы уходят глубоко в землю; железная ось давит на гребни, стирая их в кровь. Я хрипло рычу от боли и упираюсь еще сильнее – пока, наконец, красная пористая земля с медленным чавканьем не выпускает из себя колёса и я не падаю мордой вперед, глотая пропитанный гнилью воздух.

Силуэт наблюдает за мной, пока я гружу мешки и продеваю голову в неудобные кожаные ремни, прикрепленные к передней планке. Я не знаю, зачем я это делаю, но чувствую, что так хочется силуэту – или волнующемуся во мне туману, которого с каждой минутой становится всё больше. С усилием волочу всё это вперед, иногда застревая между деревьями, – всё дальше от трупов, медленно растворяющихся в земле, и всё ближе к чему-то другому, от чего у меня на загривке дыбом встает чешуя.

На закате белого солнца я выхожу из леса. Край раскаленного диска всё еще виден над вершинами деревьев, но багровые сумерки уже опускаются на бескрайнее поле, заросшее остролистыми кустами коэ. Любопытные шайры шебуршатся в густой траве, блестя глазками с безопасного расстояния. Туман тащит меня вперед, и я перехожу на легкую рысь, распугивая мелкую живность в зарослях.

Далеко впереди виднеется мерцающий серебристый купол. В багровых сумерках он похож на вздувшийся кровавый пузырь, готовый вот-вот лопнуть. Я вспоминаю: когда-то он уже виднелся вот так, из зарослей коэ, только они были гораздо выше и гуще, чем теперь, и подступали к воротам почти вплотную. В руке у меня было копье с костяным наконечником, а подо мной – покрытая скользкими перьями птичья спина, и мои голые серые ступни с длинными гибкими пальцами упирались в выступающие из-под крыльев косточки.

– У Лесных ворот тебя уже видели, – произносит вдруг силуэт. – Там могут быть вопросы.

Я спотыкаюсь и оборачиваюсь. Он стоит рядом со мной, опираясь щетинистым подбородком на свою палку. У него пронзительные глаза цвета воды в Источнике, каких не бывает у живых существ.

Я вспоминаю, что дальше, к югу отсюда, есть другие ворота – с другими привратниками, которые меня никогда не видели. Половины добычи, которую я везу, с лихвой хватит, чтобы заплатить за молчание.

Туман поднимается изнутри, принося с собой новые знания, больше похожие на чьи-то сны. Мне нужно туда, под серебристый купол, скрывающий что-то важное, что я никак не вспомню.

Послушно иду через поле, стараясь держаться подальше от купола и от стены, ощетинившейся металлическими шипами. Заросли коэ постепенно сменяются пологими холмами из пористого известняка. Это территория дхартхов, в этих холмах они роют себе пещеры. Оставаться здесь на ночь, особенно в одиночку – чистое самоубийство.

Багровое солнце клонится к горизонту, и я ускоряю шаг: после второго заката ворота запрут до утра.

Наконец впереди появляются створки, обшитые толстыми металлическими листами. Они еще открыты; за ними стоят пять или шесть привратников с арбалетами и виднеется пустынная улица, упирающаяся в низкие глинобитные домики.

Я огибаю ближайший холм, чтобы выйти на вымощенную камнями дорогу, за которой наблюдают привратники. С подветренной стороны на склоне до сих пор заметны древние пали – вырытые лопатками из красной кости маадуна продолговатые выемки, в которых так удобно прятаться с оружием наготове. Отсюда можно целыми днями наблюдать за Городом – и за теми, кто его охраняет.

Туман поднимается, заполняя меня целиком, и я вспоминаю, зачем иду. Там, под мерцающим серебристым куполом, всё еще спрятан мой дар ищейки.

Я оборачиваюсь. Старичок в синем комбинезоне смотрит на меня, опираясь на ручку швабры. Он ждет, пока я выйду на дорогу и меня смогут увидеть привратники.

– Кто ты? – говорю я, чтобы хоть ненадолго оттянуть неизбежное. – Как тебя зовут?

– Рад, что ты наконец спросил, – он улыбается, и его белые брови трепещут от ветра, которого я не чувствую. – Можешь называть меня Старейший.

Конец первой книги

Примечания

1

Это не мои сны (англ.).

2

Это не ваши сны (англ.).

Content

Юлия Борисовна Идлис
Гарторикс. Перенос

Пролог

Глава 1. Эштон

Глава 2. Дрейк

Глава 3. Гордон

Глава 4. Дрейк

Глава 5. Эштон

Глава 6. Дрейк

Глава 7. Эштон

Глава 8. Дрейк

Глава 9. Мия

Глава 10. Эштон

Глава 11. Мия

Глава 12. Эштон

Глава 13. Дрейк

Глава 14. Дрейк

Глава 15. Эштон

Глава 16. Эштон

Глава 17. Мия

Глава 18. Эштон

Глава 19. Дрейк

Глава 20. Эштон

Глава 21. Дрейк

Глава 22. Эштон

Глава 23. Дрейк

Глава 24. Эштон

Глава 25. Эштон

Глава 26. Мия

Глава 27. Гордон

Глава 28. Эштон

Глава 29. Дрейк

Глава 30. Эштон

Глава 31. Эштон

Глава 32. Мия

Глава 33. Мия

Эпилог

Примечания