Ровена Бергман

Эксперимент

© Бергман Р., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 1

Профессор психологии Карл Уотсон обреченно склонил голову над столом, погрузившись в размышления. До него долетали фрагменты фраз коллег, собравшихся здесь, в его кабинете, по совершенно исключительному случаю. Карл лениво отнял руки от одутловатых щек, которые придерживал, и огляделся по сторонам. Тяжелая голова, потеряв поддержку, стала клониться к столу, выставляя своего хозяина в дурном свете перед собранием образованнейших людей, но Карл сделал над собой усилие и ничем не выдал слабости. Он мельком оглядел предметы на круглом столе: ничего примечательного – папки, бутылки с водой, кофе. Потом попытался вникнуть в суть поставленного вопроса. Альфред Фестингер, молодой ученый, так упорно пытался отстоять позицию профессора, что Уотсон сразу же перестал слушать и снова ушел в себя.

Карл задумался над гуманностью эксперимента, который сам же предложил несколько месяцев назад. Он представил на суд идею, абсолютно уверенный, что к ней не отнесутся серьезно. Тогда Карл превзошел себя. С виду робкий, неказистый и осмотрительный профессор нетерпеливо барабанил пальцами, когда лаконично и убедительно излагал свою идею. Глаза Карла поблескивали, а язык транслировал в мир все мысли, которые профессор до этого момента сознательно скрывал. Когда Карл закончил говорить, Эрик Берн и Джордж Бергсон, его молчаливые слушатели, лишь недоуменно переглянулись. Идея профессора показалась им невыполнимой, в некотором смысле глупой и даже преступной. Но потом какая-то неведомая сила вынесла фантастический эксперимент профессора в свет, и теперь Карл вынужденно принимал на себя роль руководителя научной работы. Он с обреченным видом сидел за столом среди враждебно настроенных коллег и не знал, куда деваться от суеты и осуждающих взглядов.

– Вы не понимаете! Этот эксперимент положит конец всем теоретическим вопросам, на которые у науки до сих пор не было ответа и, возможно, в ближайшем будущем и не будет! – страстно произнес профессор Фестингер, завершая монолог.

– Уважаемый Альфред, вы хоть понимаете, что этот эксперимент ставит под угрозу психику испытуемых? – дрожащим, взволнованным голосом ответил доктор Берн, поправляя очки-половинки на длинном горбатом носу.

Эрик явно осознавал, что наступил переломный момент в споре, от которого будет зависеть жизнь по крайней мере ста испытуемых. Он чувствовал, насколько важны сейчас его убедительность и уверенность, но, как и каждый слишком заинтересованный в каком-нибудь вопросе человек, Эрик Берн не мог сдержать эмоций, они захлестывали ученого с головой.

– Люди и так сидят на антидепрессантах. Каждый пятый в мире страдает расстройством психики, и каждый десятый хоть раз обращался за помощью к специалистам, – парировал Джордж, заведомо приняв сторону растерянного профессора Уотсона.

Джордж ради науки был готов пожертвовать не только испытуемыми, но даже собой. И не только собой, но и своей семьей: женой и двумя прекрасными детьми, росшими по большей части без внимания отца.

– Подумаешь, сто испытуемых, – продолжил профессор Бергсон. – Что это в сравнении с тем, что мы получим в итоге? Пыль. В конце концов, как сказал Пальмиро Тольятти: «Всякий, кто гибнет за идею, гибнет не напрасно». Наш эксперимент не предполагает серьезных последствий. По крайней мере, для общества в целом.

Карл сосредоточился и серьезно оглядел всех присутствующих. Два лагеря ученых – те, кто был на его стороне, и его противники – не понимали одной простой вещи: идея может быть благовидной в теории и разрушительной на практике и, напротив, – в теории рискованной, а на практике превосходной.

– Например, чтобы сохранить вид животных, люди готовы пожертвовать одной особью или даже сотней. Нам всем известны случаи, когда ради великой цели умирали люди: строительство Великой Китайской стены, Панамский канал, Бруклинский мост, Дамба Уэллса. Что люди представляют из себя в масштабе эволюции? – повысив голос, спросил Джордж. – Ничего. Мы все являемся расходным материалом на пути к прогрессу человечества. Тысячи примеров жестокости на этой планете, но вы зацепились за гуманность именно этого эксперимента? Почему? – допытывался Джордж.

В кабинете повисла удушающая тишина. Такая, при которой хочется открыть окно и проветрить помещение. От комментария коллеги многим ученым стало не по себе. Некоторые испытывали стыд за то, что по большому счету могли бы согласиться с Джорджем – согласиться не на сомнительные эксперименты, а с тем, что люди в основной массе жестокие существа – страшнее любого катаклизма, страшнее дикого зверя, страшнее болезни. Люди, прикрываясь высокой целью, могут совершать ужасающие вещи – они стремятся к наживе не из желания выжить как вид, а из жажды поглотить как можно больше. Оголить плодородную землю, отравить воды, умертвить все живое вокруг ради личного блага.

– Вот вы говорите об эволюции, – сказал профессор Берн, обращая снисходительный взгляд на предыдущего оратора. – Тогда почему эволюция не равно жизнь? Почему мы вспоминаем об эволюции, когда нам это удобно, а не когда один человек, управляющий корпорацией, убивает все живое вокруг? Почему такие люди не вспоминают, что они также являются лишь инструментом в борьбе за жизнь на Земле? Для вас, уважаемый Джордж, эволюцию составляют камни и скелеты, замурованные в цементе? Что в масштабах эволюции значат ваши постройки? А жизнь вымерших видов? Балийских тигров, например? Это, по-вашему, менее значительная вещь, чем стена?

Джордж фыркнул и раздраженно покачал головой. У него сложилось впечатление, что никто из присутствующих не понял направления его мысли.

– Я не об этом хотел сказать, – нервно заметил Джордж. – Вы зацепились за стену, как за спасательный круг. На мой взгляд, эволюцию составляет все, что естественным образом происходит на Земле. И вымирание видов, и загрязнение вод, и даже наш эксперимент. Это может происходить и потому происходит. Наша задача – наблюдать. Быть участниками высшего глобального замысла и в конечном счете свидетелями разрушения.

Карла Уотсона поразило, насколько правдоподобно и убедительно может звучать оправдание, подкрепленное долей здорового скептицизма и уверенности. Но придумывать оправдание лично для себя профессор не стал. К сожалению, его эксперимент мог нести разрушительные последствия, и он, профессор Уотсон, осознавал, что является единственным виновником роковой затеи.

В то же время, пока ученые вершили судьбы героев, с которыми вы сейчас познакомитесь, дорогой читатель, на улице Рита-стрит, в небольшом жилом комплексе, в квартире сто двадцать восемь снова разгорался скандал.

– В конце концов, ты начнешь собираться или нет? – спросила Эстер, подойдя к их с Джеком кровати вплотную. В ее голосе слышались раздражение и нетерпение.

Джек нехотя поднял глаза от монитора ноутбука и устало спросил:

– К чему такая спешка? Мы уезжаем через неделю.

– Когда ты хочешь все успеть? Завтра мы должны ехать к твоей сестре, послезавтра ты работаешь. У нас не будет времени на сборы.

Джек хотел притянуть Эстер за руку, но она, предвидя его желание, быстро отпрянула.

– Полежи со мной немного, – попросил Джек, но Эстер смерила его строгим взглядом и вышла из комнаты, хлопнув дверью чуть громче обычного.

Эстер до сих пор была раздражена тем, что Джек бросил ее в одиночестве и уехал с друзьями на горнолыжный курорт. Тогда он просто собрал вещи, поставив Эстер перед фактом о невозможности перенести поездку. С друзьями он договорился намного раньше, чем женился, и поэтому будет не по-мужски отказываться от путешествия сейчас. А бросить жену, месяц пролежавшую в депрессии, показалось Джеку вполне приемлемым. Тем обиднее для Эстер прозвучало его нелепое оправдание. На ее взгляд, конечно, нелепое, ведь это Джек являлся виновником ее глубокого уныния, из-за которого у Эстер иногда не хватало сил подняться с кровати, приготовить ужин или бросить грязное белье в стиральную машину.

Эстер принадлежала к тому типу людей, которым требовалось постоянное движение. Когда Джек привез ее в свой маленький курортный город на берегу океана с населением в пять тысяч человек, в первое время девушку забавляла незатейливая жизнь, ограниченная житейскими сплетнями, – в городке почти ничего не происходило. Но спустя три летних месяца, когда место было досконально изучено, а половина приличных ресторанов закрылась на зиму за неимением туристов, Эстер поняла, во что ей выльется замужество.

Больше Эстер не радовали ни великолепные рассветы над океаном, ни уютные антикварные магазинчики со старой мебелью, которые прежде навевали ей романтические мысли, ни даже фруктовые сады рядом с домом.

Тогда ее и поглотила депрессия, которая усугублялась тем, что их квартира, маленькая и темная, угнетала Эстер днем и ночью. Когда Эстер спала, косой потолок норовил сдавить ей грудь, мебель, казалось, вытесняла ее из спальни, а маленькое окно, расположенное на крыше, почти всегда было закрыто и пропускало лишь небольшую полоску неба. Это стало причиной ее постоянных бессонниц. В крошечном зале, в котором, помимо телевизора и дивана, плотно прижавшись к ним обоим, стоял обеденный стол, Эстер могла сделать только семь шагов вдоль комнаты и пять поперек. Она узнала об этом факте не случайно – когда она нервничала, то принималась расхаживать из угла в угол, чтобы абстрагироваться от проблем и привести мысли в порядок. Но в порядок в тесноте не могли прийти не только мысли, но и вещи, постоянно разбросанные тут и там, как олицетворение беспокойства, царящего в ее душе.

Ее муж, Джек, мало понимал и тревожился о страхах, волнующих жену. Он искренне полагал, что твердый характер – неотъемлемая часть целостной личности, и трудности, особенно такие мелкие и незначительные, как у Эстер, не могут, а главное, не должны вызывать не то что депрессии, но даже малейшего беспокойства. Джек был человеком терпеливым, целеустремленным, а главное – обладающим завидной выдержкой. Он судил об Эстер не то чтобы строго, но так, как мог бы оценивать самого себя.

«Чего ей не хватает? – размышлял Джек про себя, сидя на веранде. – Деньги есть, родители, муж – все рядом. Может быть, Эстер слишком мнительная и ищет проблемы на ровном месте?»

О чем Эстер тревожилась, Джек в точности не догадывался, но иногда делал попытки это выяснить. Например, Джек время от времени спрашивал у Эстер, чего ей по-настоящему не хватает для радости, но, получив ответ, раздражался и отмахивался от нее: «Ничто извне не сделает тебя счастливой. Ты должна найти причины для счастья в себе».

Так они прожили целый год. Эстер в душевных мучениях, а Джек в смутных сомнениях, которые на работе теряли всякий смысл.

Эстер стояла у раковины и вручную мыла посуду. Посудомоечная машина сломалась на прошлой неделе, а у Джека до сих пор не нашлось времени ее осмотреть.

Джек остался лежать в кровати, так и не извинившись, и Эстер хранила молчание, чтобы отстоять свою позицию. Она терла тарелку, полностью погруженная в свои раздумья. Неужели ее муж – бесчувственный человек?

Где-то в глубине души Эстер давно подозревала это, но старательно избегала внутреннего диалога с собой и даже преуспевала в этом, правда, до первого скандала. В ссорах она воскрешала в памяти запечатлевшиеся воспоминания: то, как Джек не позволил ей подобрать с бензоколонки больную кошку, то, как не поехал утешать родную сестру, когда ее в очередной раз бросил парень, и его нежелание везти Эстер в больницу, когда ей показалось, что она заболела. Эстер осеклась. Достаточно ли веские причины она перечислила, чтобы объявить Джека бесчувственным?

Тарелка выскользнула из рук Эстер и со звоном стукнулась о дно раковины. Она вздрогнула от неожиданности и бегло ее осмотрела. Сколов нет.

На смену раздумьям о бесчувственности мужа в голову Эстер закралась не менее неприятная мысль – предстоящая поездка к Розе, единственной сестре Джека. Ее Эстер могла переносить только в непоколебимом состоянии.

Чтобы не реагировать на непрекращающиеся выпады и грубость Розы, требовалось терпение, которого Эстер за собой, по правде говоря, не наблюдала никогда. Даже будучи в силах выдержать ехидство Розы, совершая при этом невероятное усилие над собой, – Эстер с трудом воздерживалась от ответных комментариев. Она знала наверняка, что это неминуемо приведет к скандалу, вопрос лишь – насколько скоро.

Дверь позади Эстер распахнулась – Джек решил нарушить молчаливое противостояние и поднять белый флаг.

Он подошел к жене и нежно приобнял за талию. Хвост на голове Эстер рассыпался, и теперь мелкие кудряшки щекотали его нос, касались щек и лезли в рот. Джек улыбнулся и игриво нахмурился.

– Ты все еще злишься? – настороженно спросил он.

Эстер, не выпуская из рук последнюю вымытую чашку, повернулась к Джеку и изучающе на него посмотрела.

– Я не обижена на тебя, – холодно сказала она, не найдя ничего лучшего для ответа.

Эстер следовало заранее обдумать вариант подобного исхода, но она непредусмотрительно решила, что сердце подскажет ей верные слова, когда наступит время расставить точки над «I». Ее ответ был настолько банальным, что Эстер стало неловко и смешно. Она подавила смешок и постаралась снова стать серьезной и неприступной.

– Я хотела сказать не это. Да, я очень расстроена. Тебе совершенно наплевать на мои чувства.

Джек сделал глубокий вдох и приготовился к неизбежному. Все, что сейчас скажет Эстер, Джек знал от начала и до конца. И про то, что он не заботится о ее душевном спокойствии, и о том, что ему дороги все, кроме жены, и про семью, которую Джек для чего-то завел, но все еще продолжает жить как одинокий холостяк, не считаясь с близкими, – он слышал это раз пятнадцать, может, двадцать. Благо все ответы Джека были тривиальны и заучены наизусть. Они звучали беспроигрышно и всегда били в цель, поэтому Джек был непоколебим, как человек, превосходящий в твердости убеждений своего оппонента. Но на этот раз Эстер все же смогла его удивить.

– Может, нам нужно разойтись? – совершенно спокойным голосом спросила она.

В воздухе повисло молчание, сравнимое с затишьем перед летним штормом. Джек не поверил своим ушам. Он готов был услышать оскорбления, нравоучения, слезливые монологи, но не это.

– Что ты сказала?

– Может, нам стоит разойтись? – четче повторила Эстер. – Что ты смотришь на меня? Ты делаешь, что хочешь, а я хочу заниматься другим. Может быть, смысл в том, чтобы следовать за своими желаниями или, например, интуицией? Может быть, хватит этих тарелок и бесполезных занятий? Я устала, – с придыханием заключила Эстер и повернулась к мужу, чтобы увидеть его реакцию.

Женщины. Даже когда кажется, что все их приемы изучены, они переписывают правила на ходу. По правде говоря, Эстер застала Джека врасплох и нимало не волновалась по этому поводу.

Теперь Джеку было впору задуматься о способности жены к глубокой чувствительности, но он сконцентрировался на своих мыслях: «Она говорит серьезно или нет? Что ее заставило сказать это именно сейчас? Может быть, Эстер завела любовника? Нет, абсурд». Джек рассеянно помотал головой из стороны в сторону, пытаясь разобраться с положением дел, принявшим неожиданный оборот. И все же Джек решил спросить напрямую, без обиняков:

– Ты серьезно? Хочешь от меня уйти?

– Вполне, – спокойно ответила Эстер, зародив в Джеке сомнение.

Все поистине болезненные вещи Эстер озвучивала громко и эмоционально. За год совместной жизни Джек хорошо изучил методы боя жены, чтобы слепо не доверять словам, которыми Эстер мастерски оперировала, чтобы сознательно задеть мужа в семейных ссорах.

Джека окутало теплое спокойствие. На смену тревоге и испугу пришло понимание – жена выражает протест против его невнимательности. Стоит ему обнять Эстер – и все пройдет, обиды забудутся, она успокоится.

Эстер позволила молчанию затянуться. Она ждала комментариев от мужа, но Джек не спешил с пояснениями. От этого Эстер пришла в бешенство.

– Почему ты молчишь? – искренне возмутилась она, не стараясь побороть волну накатывающего гнева.

Эстер округлила большие черные глаза, которые уже метали молнии, и если бы она могла вырабатывать темпераментом электричество, то ее энергии сейчас хватило бы на обеспечение электроэнергии во всем доме.

– Что ты хочешь от меня услышать? – тихо спросил Джек. Он не старался раздражить жену еще больше и даже не догадывался, что своим спокойствием усугубляет ситуацию.

– Ничего. Ничего я не хочу от тебя услышать. Завтра я соберу вещи и перееду в другую квартиру. Я все сказала, – заключила Эстер, заведомо зная, что ничего конструктивного от Джека не дождется. Слишком много раз в их жизни происходили ситуации, когда Эстер пыталась вывести Джека на откровенный разговор, но он лишь отмалчивался в ответ.

Эстер круто развернулась и, оставив Джека наедине с самим собой, ушла в ванную, чтобы поскорее смыть с себя не задавшийся с самого утра день.

Горячие струи, плавно стекающие по телу, приятно покалывали. Эстер прислонилась к стенке ванной, выложенной молочной кафельной плиткой. Между пористыми от старости швами в некоторых местах проглядывала черная плесень, с которой Эстер яростно боролась все время пребывания в доме, но успех был временным. Эстер, вспомнив об этом, брезгливо отпрянула от стены, чтобы ни в коем случае не коснуться кожей пораженных плесенью участков.

Как и о чем говорить с мужем, если он ее не понимает, а может, и не хочет понять? Джек может спасти ситуацию несколькими словами, произнесенными в нужный момент, но игнорирует эту возможность.

Эстер вылила шампунь на ладонь и мягкими движениями принялась втирать его в кожу головы. Маленькое помещение заполнилось нежным пудровым запахом. Сквозь закрытые глаза Эстер улавливала горение лампочки над зеркалом – она находилась в ванной одна.

С утра, когда едва заметный свет пробивался сквозь жалюзи, Эстер услышала звук закрывающейся двери. Это Джек умчался на работу, оставив Эстер размышлять в одиночестве. Если бы он только постарался вчера заговорить с женой, все могло выйти иначе, но Джек предпочел притвориться спящим, когда Эстер вернулась из душа. Вопросы, требовавшие объяснений, тяжело повисли в сознании Эстер, и тем страшнее для Джека были ее дальнейшие действия – она принялась придумывать объяснения самостоятельно.

У фантазии нет границ, поэтому уже к вечеру мысленный диалог с мужем, состоявшийся в голове Эстер, перешел в хамство со стороны Джека, и реакция, с которой Эстер его встретила, намекала, что назревает очередной конфликт. Эстер сидела на диване и отсутствующим взглядом смотрела в телевизор. Она не повернула головы, когда Джек вошел в дом.

– Что случилось? – озадаченно спросил он. Эстер надменно посмотрела на мужа. В ее взгляде было раздражение, непонимание и даже обида. Если насчет обиды Джек мог только догадываться, то насчет раздражения был уверен вполне.

– Ничего, – холодно отрезала Эстер и встала с дивана, чтобы разогреть Джеку ужин.

– Тогда почему ты до сих пор не готова? Нам нужно ехать к Розе, она ждет нас.

Эстер поймала постылое имя на лету и едва заметно поморщилась.

– Я не поеду, – коротко отозвалась она, понизив голос.

– Это еще почему?

– Потому что я не хочу расстраиваться еще больше, чем сейчас.

– Я обещаю, это ненадолго. Час посидим в гостях, а потом поедем домой. Честно, милая, я не хочу ехать без тебя, – продолжил уговаривать Джек.

Джек бросил рабочую куртку на диван и подошел к жене, чтобы ее приласкать. Вчерашний разговор пара предпочла не вспоминать – Джек боялся подтвердить страшные опасения, а Эстер посчитала, что погорячилась с угрозой. Наверное, она еще не дошла до стадии, когда желание перемен становится настолько невыносимым, что перестают пугать любые трудности.

Эстер грустно улыбнулась.

– Едешь? Мама тоже будет. И племянники, – сказал Джек, продолжая придумывать хоть сколько-нибудь привлекательные обстоятельства.

Эстер хотела упереться, как строптивая кошка, придумать любую отговорку, лишь бы не соглашаться на эту малоприятную поездку. Но все ее силы ушли на беспокойство и построение теоретических ситуаций, из которых ей придется выпутываться с боем. Целый день она успокаивала разгоряченную фантазию, поэтому сил сопротивляться у нее не осталось, и она молчаливо кивнула в знак согласия.

– Спасибо, милая. Обещаю, это будет приятный вечер.

Эстер не потребовалось много времени, чтобы одеться. Она собрала волосы в гладкий хвост, сделала неброский макияж, надела одно из черных классических платьев, а потом помогла собраться мужу, так как считала, что вкус в их семье присущ в большей мере ей, чем Джеку. Джек никогда не пытался с этим спорить, тем более что это было чистой правдой. Эстер до сих пор помнила кулон, который Джек подарил ей на Рождество: подвеска с голубым топазом в вычурном обрамлении из серебра и россыпи полудрагоценных камней – в нем не было ничего ужасного на первый взгляд, но, как известно, дьявол кроется в мелочах, и как раз эти мелочи никак не сочетались одни с другими. Цепочка была грузной для тонкой шеи Эстер, а огромный камень выглядел вульгарно. Эстер было стыдно носить нелепое украшение, поэтому она запрятала его в шкатулку и больше никогда не доставала.

Эстер, стоя на пороге, быстрым взглядом еще раз окинула квартиру. Джек взял ее за руку и потянул на улицу. Эстер поддалась – отступать некуда.

Ехали молча. Джек всегда предпочитал тишину пустой болтовне. Пустой болтовней Джек называл все, что не касалось дела: его бизнеса – строительства домов, семейных проблем, текущих вопросов. Все философские беседы он предпочитал сводить к однозначным ответам, таким как «да», «нет», «ты права, я считаю так же». С женой он спорить не любил, чаще соглашался со всем, о чем она говорила, но не потому, что разделял ее позицию, а скорее потому, что углубляться в споры и ругаться из-за второразрядных вопросов считал нецелесообразным. Эстер и так была крайне впечатлительна, и сознательно подливать масла в огонь Джек не пытался никогда. Она, как всякий человек с пытливым разумом, находилась в вечном поиске себя, истины, открытий, знаний и новых впечатлений. Эстер мало волновали вопросы насущного характера. Она часто пересматривала фильмы полюбившихся ей режиссеров, анализировала характеры героев, давала оценку их поведению, старалась прочувствовать их эмоции. То же самое проделывала и с книгами. Эстер заботили идеи, не приносившие материального вознаграждения, которое можно потрогать здесь и сейчас. Она скрупулезно собирала наблюдения и опыт в «шкатулочку», чтобы когда-нибудь воспользоваться этим богатством во благо творчества. Джек был снисходителен к жене. Он был готов взвалить на себя все тяготы будничных проблем, лишь бы Эстер была счастлива, но она почему-то не была.

Эстер требовала от мужа большего – она старалась пробудить в Джеке интерес к искусству. Эстер тщетно таскала мужа по выставкам и музеям, кинотеатрам и театрам, балетам и операм. Она подталкивала Джека к дискуссии. Так Эстер силилась обрести с ним неразделимую дружескую связь, единомыслие, общие интересы, которые могли бы сплотить их. Но каждый раз ее попытки проваливались. Пара не только не становилась ближе, но напротив, Эстер больше утверждалась в мысли, что они с Джеком разные люди. Их общение напоминало секс, не доведенный до кульминации, – поднималась тема обсуждения, звучали какие-то слова, но все не те. Обычно после подобных разговоров Эстер оставалась опустошенной.

Джек не разделял любви жены к искусству, точнее, формально разделял, но Эстер знала наверняка: если она оставит Джека наедине с нудным, но гениальным фильмом, он никогда не досмотрит его до конца. После просмотра Эстер заводила диалог с мужем, чтобы понять направление его мысли, но Джек либо вторил ее словам, либо, если говорил о своем мнении, выражал его очень коротко и складно, так, что для последующего обсуждения не оставалось повода. Эстер, расстроенная масштабом неоправданных ожиданий, часто закрывала глаза и думала, что все, что происходит сейчас, происходит не с ней, а с кем-то другим. Кто-то другой живет ее жизнью, определенно не она.

По другую сторону баррикад находился Джек и его претензии к Эстер. Например, Джек ненавидел вспыльчивость жены больше, чем ее непостоянство и взбалмошность, хотя взбалмошность Джек воспринимал как неотъемлемую часть возраста Эстер. Ее выходки не сильно раздражали его, но больше утомляли. Все-таки в прошлом году Джеку стукнуло тридцать пять, а ей двадцать четыре. Он знал, каково это, быть молодым и горячим, хотеть чего-то, в чем сам не отдаешь себе отчета, бежать куда-то, где тебя не ждут, делать то, что хочется, а не то, что должно.

Джек понял еще при первом знакомстве с Эстер, что столкнется с трудностями, но сделал выбор и мужественно нес за него ответственность: он решил дождаться, когда Эстер наконец обточится жизнью, затем и повзрослеет.

– Ты обещал мне – пара часов, потом мы вернемся домой, – напомнила Эстер, плотнее укутываясь в плащ. В руках она держала бутылку вина.

– Да. Милая, не переживай, – Джек расплылся в ободряющей улыбке и взял жену за руку.

Рука Эстер оказалась холодной и мокрой от волнения.

Машина завернула на знакомую улицу, вдоль усаженную скромными малиновыми барвинками и пышными разноцветными флоксами. Порывистый ветер терзал нежные цветы, клонил их к земле, но упругие стебли, полные сока и жизни, не могли сломаться. Вся их природа жаждала жить и радовать мир своей красотой. Солнце заволокли тяжелые серые тучи, легкая мгла повисла в воздухе. Она не обволакивала, но лишь смягчала силуэты пышно цветущих кустов камелий. Эстер кончиками пальцев прикоснулась к стеклу машины и подушечками почувствовала холод, растекающийся по телу.

После переезда Розы на новое место Эстер бывала здесь только раз, до того как в доме начался ремонт. На участке на первый взгляд ничего не изменилось. Все тот же полупустой сад, одинокие качели и газон с залысинами от колес машины – Роза не успела обустроить парковочное место.

Джек аккуратно припарковался. На улице он сделал глубокий вдох и потянулся, чтобы размять спину после относительно долгой поездки.

Эстер нехотя последовала за мужем к двери. Она оказалась незапертой – их ждали.

– Вы приехали! – воскликнула тут же появившаяся в гостиной Роза.

Эстер услышала радостный визг детей, которые побежали встречать дядю.

– Привет! – первым отозвался Джек, попутно стараясь заключить обеих малышек в объятия. – Вы читали книжку? Покажете какую?

Перед тем как зайти, Эстер натянула на лицо естественную доброжелательную улыбку, но все нутро ее было напряжено и готово при необходимости обороняться.

– Привет! – сказала Эстер и вяло обняла Розу.

– Я долго вас ждала. Вы задержались, – игриво укорила она, тряхнув пепельными волосами.

Назвать Розу неприятным человеком было бы несправедливо. Она умело управлялась с домашними обязанностями, воспитывала двоих детей, имела широкий круг друзей, а значит, и людей, которым она безоговорочно нравилась, также Роза с энтузиазмом добивалась поставленных целей. Эстер редко встречала ее в подавленном настроении.

Отношения этих вынужденно породнившихся женщин могли быть теплее, если бы не полная их несовместимость. С одной стороны Эстер – надменная, тщеславная, мечтательная, привередливая, с другой – сильная, грубая, целеустремленная, волевая Роза. Их общение непременно превращалось в противостояние. Борьба шла за мнимую правду, которая всегда ускользала и видоизменялась. Ни та, ни другая не хотела уступить. Роза выказывала пренебрежение к интересам Эстер, а та в ответ снисходительно улыбалась. Но и в этой улыбке было что-то колкое и насмешливое.

Всякая правда имеет право на существование при условии, что эта правда никогда не будет озвучена. Перед Эстер и Розой стояла задача – держать нелицеприятные мысли друг о друге при себе, но и эта миссия была для них трудновыполнимой.

Узкое лицо Розы украшали выразительные глаза, широко распахнутые и даже немного наивные. Наивными они становились, когда Роза выпивала чуть больше вина, чем обычно позволяют себе за ужином. Узкие губы, готовые съязвить в любую минуту, были примечательны, так как больше всего объясняли ее характер. В момент гнева Роза поджимала их сильнее, и тогда они превращались в несколько плоских черточек. Ее внешность не была холодной или отталкивающей, скорее наоборот, притягательной. Но это был один из несправедливых случаев, когда красота не могла компенсировать недостатки несносного характера.

Эстер обладала более утонченными чертами лица – она походила на француженку. Тонкая и изящная фигура была легкой, как у балерины, густые кучерявые волосы спускались ниже плеч и прикрывали выступающие скулы на кукольном лице. Большие черные глаза смотрели оценивающе и пронзительно. Вся внешность Эстер была соткана из противоречий – зрелое женское очарование уступало юной непосредственности.

Роза решительной походкой направилась на кухню и повела за собой гостей. Эстер осмотрелась по сторонам: разноцветные вазочки и картинки на стенах, свечи на полках, плетеные ковры – все детали, призванные создавать уют, были на месте, но отчего-то ей все равно было зябко и неспокойно.

– Знаешь, я купила себе бюстгальтер, но он оказался маловат, – сказала Роза, обращаясь к Эстер. – Я подумала о том, у кого из моих друзей может быть такая маленькая грудь, и вспомнила о тебе.

Роза широко улыбнулась и взяла из рук Эстер бутылку с вином, которую та не успела вручить.

– Да, покажи мне его обязательно, – миролюбиво отозвалась Эстер. Ее мало тревожил размер груди, но настрой Розы она оценила как пассивно-агрессивный.

– Мама сегодня приедет? – спросил Джек, после того как отправил девочек играть в детскую.

– Сказала, что сегодня у нее не получится. Свидание, кажется, – отмахнулась Роза, не сильно огорчившись из-за отсутствия матери на семейном ужине.

Отношения Розы и ее матери Кэтрин всегда были натянутыми, а в последнее время и вовсе трещали по швам. В целом для Эстер это было неудивительно.

– Жаль. Я не видел ее с прошлой недели.

– Что насчет нашей поездки? Я снимаю отель на двоих? – перевела тему Роза. – В конце концов, не зря же я готовилась целый месяц. Пробежки по утрам и по вечерам – мы не можем пропустить марафон.

Под двоими Роза, конечно, подразумевала ее и Джека, не принимая в расчет, что брат давно связал себя узами брака.

– Почему на двоих? Эстер может поехать с нами.

– Зачем? – с искренним удивлением спросила сестра.

Роза налила себе бокал сухого красного вина и теперь разливала его гостям.

Огромные капли, оставшиеся на горлышке бутылки, медленно скатились по стенке на скатерть, оставив бурые пятна.

– Нет, правда. Эстер, ты же не собираешься бежать? Зачем тебе ехать? – никак не унималась Роза.

Эстер бесшумно вздохнула, пытаясь подавить в себе нарастающее негодование, но обуздать эмоции не смогла.

– Конечно, зачем тебе жена? Поезжай с сестрой, вам будет о чем поговорить, – саркастично, но все же с натянутой улыбкой проговорила Эстер. Глаза ее блеснули недобрым блеском, и Джек сумел это уловить.

– Я не оставлю тебя одну.

Роза с любопытством стала наблюдать за попытками Джека урезонить противоборствующих женщин, втайне надеясь, что брату это не удастся.

– Я люблю тебя, – смешливо произнес Джек. Он обнял Эстер, притянув ее к себе с соседнего стула, и чмокнул в лоб.

– Я тоже тебя люблю.

– Прекрасно, едем втроем, – с ноткой досады проговорила Роза. Она надеялась на солидарность брата во всем, что она скажет, как это было ровно год назад. С приходом Эстер в их жизнь незыблемый авторитет сестры ослабел, и это сильно выбило ее из колеи.

В Розе родилась и росла ревность за обладание братом. Она не могла простить Джеку появление женщины в его жизни, жены, а тем более той, к которой он старался прислушиваться. Розе совершенно не нравилась участливость брата по отношению к Эстер, а тем более его нежность и снисходительность. Особенно снисходительность: по мнению Розы, Джек прощал Эстер вещи, которые она на его месте никогда бы не спустила ей с рук. Например, когда Эстер предлагала Джеку переехать в крупный город и забыть остров как страшный сон, Джек искал веские причины для отказа, а Роза с большим удовольствием ответила бы вместо него: «Езжай. Кто тебя держит? Собирай шмотки и проваливай».

– Забег еще не скоро. Поэтому обсуждение этого вопроса можно отложить, – предложил Джек. Он погладил Эстер по волосам и перевел взгляд на Розу. – Ты знаешь, что скоро мы уезжаем в отпуск?

– Ты что-то говорил, но я пропустила мимо ушей. Куда?

– В Лос-Анджелес. Эстер никогда не была в Голливуде – исправим эту оплошность, – торжественно произнес Джек. Его грела мысль о скором отпуске, о том, что он был в состоянии оплатить его самостоятельно, и о скорой встрече с другом. Джек поднял бокал над столом.

– Чирз!

– Отлично! – похвалила Роза. – Ты снова едешь к Джонни или вы будете жить отдельно?

– Отдельно. Я оплатил номер в гостинице, но с Джонни встреча тоже запланирована.

– Кто такой Джонни? – невинным голосом поинтересовалась Эстер. Она никогда не слышала этого имени, когда Джек упоминал близких друзей.

– Мой хороший знакомый. Он тебе понравится.

– О да, понравится, – скептично заметила Роза. – Чокнутый тип. Я помню нашу первую встречу с Джонни: кажется, тогда он хотел снять картину со стены галереи. Его, конечно, вежливо попросили в первый раз, но при второй попытке вышвырнули на улицу. Было очень неприятно. Нужно съездить за еще одной бутылкой, – прервалась она. – Я бы с ним, с Джонни, на вашем месте не связывалась. Это плохая компания для тебя, Джек.

Джек снисходительно улыбнулся, но ничего не ответил. Часто случалось так, что у окружающих складывалось ошибочное впечатление, что Джек с ними согласен, однако его молчание ровным счетом ничего не значило.

– Да, я съезжу. Милая, хочешь поехать со мной? – спросил Джек, заведомо зная, что жена не останется наедине с его сестрой.

– Знаешь, я была бы не против прилечь. Что-то голова сильно разболелась.

Эстер не врала. Повод избавить себя от пьяных разговоров нашелся самостоятельно, и она не преминула им воспользоваться.

Роза ее идею поддержала:

– Да, конечно, верхняя правая комната свободна. Иди вздремни немного. Таблетку от головы дать?

– Нет, спасибо. Я скоро спущусь.

Затем Эстер поднялась по лестнице и направилась в комнату. Потеряться на втором этаже было невозможно: слева располагалась детская, посередине – туалет и ванная, справа – гостевая спальня.

Эстер включила светильник, чтобы не лежать в темноте. Оранжевый тусклый свет разлился под куполом торшера. Тени выросли на стенах и замерли, повинуясь единственной силе, породившей их. Эстер стала прислушиваться к звукам. Дети бегали в соседней комнате, придумав новую интерпретацию пряток, игру под названием «Кошкина мама». Они то и дело выкрикивали: «Теперь ты кошкина мама», а потом громко мяукали. Где-то внизу Роза хлопала шкафами и гремела посудой.

Эстер легла на спину и уставилась в потолок. Все-таки у нее хороший муж, подумала она. Да, они совершенно разные, им часто не о чем говорить, но ведь противоположности притягиваются. Над отношениями можно и нужно работать. В конце концов, Эстер сама так захотела. Выйти замуж за спокойного, предсказуемого мужчину. И Джек был именно таким, несмотря на ее характер, он ее любил.

Свет замигал. Эстер поднялась на локте, чтобы заглянуть под абажур и увидеть причину неполадки. Кровать жалобно скрипнула. Эта комната осталась единственной не претерпевшей изменений, и вся мебель готова была кричать об этом. Скорее всего, лампочка сейчас перегорит, а затем и лопнет. Аккуратно подобравшись к светильнику, Эстер пригляделась, но вместо технических проблем обнаружила маленького мотылька, бившегося о раскаленное стекло. Он неистово и исступленно пытался лететь на свет, но вместо этого обжигал свое маленькое тельце и хрупкие полупрозрачные крылья. Совсем скоро мотылек выбьется из сил и, уставший, измученный болью, упадет на тумбу.

Вряд ли мотыльки могут догадываться о своем печальном конце.

Свет в природе свойствен в первую очередь открытому пространству, позволяющему насекомым находить пропитание и себе подобных для размножения. А вот темнота – индикатор замкнутости. Закрытое пространство для насекомых чаще всего губительно. Поэтому в процессе эволюции выжили в первую очередь те мотыльки, которые изо всех сил искали выход.

Эстер схватила валявшуюся на полу майку и поспешила на выручку бедному мотыльку. Она постаралась аккуратно выловить его, но отверстие вверху абажура оказалось слишком узким, чтобы просунуть туда руку. Тогда, недолго думая, Эстер выключила свет: «Сейчас стекло остынет, и мотылек перестанет страдать», – решила она.

С этой мыслью она легла обратно в постель и, убаюканная темнотой, забылась сном.

Просунулась Эстер около полуночи. Ее разбудил громкий разговор Розы и Джека, доносившийся из кухни. Духота в комнате стала невыносимой. Эстер неторопливо села на кровати, потянулась и потерла лицо руками. Еще горячая ото сна, она плохо соображала, где сейчас находится и что происходит вокруг. Ее рука машинально потянулась к лампе, Эстер нажала на кнопку: желтый свет залил комнату, и спустя мгновение она пришла в себя.

Эстер заглянула в небольшое окно, расположенное над кроватью: темное небо полностью заволокли тучи, звезды не горят. Детские крики затихли. «Наверное, я долго спала», – подумала она.

Эстер вспомнила, что Джек обещал ей сегодня же вернуться домой. Она нашла затерявшийся в покрывале телефон и для уверенности проверила время. Полночь. Джеку с утра на работу. Эстер может со спокойной совестью спуститься вниз и напомнить мужу, что пора уезжать.

Эстер наскоро поправила помятое покрывало и хотела выключить свет перед тем, как покинет комнату, но ее взгляд привлекло маленькое махровое тельце, лежавшее рядом со светильником. Мотылек, которого она собиралась спасти, был мертв.

На кухне тем временем живо обсуждались отношения Розы и выходки ее бойфренда. Опьянение дошло до того предсказуемого состояния, когда женщина начинает рыдать, жалеть себя, рассказывать, какой ее мужчина подонок, в надежде на поддержку и сострадание, а собеседник старательно выслушивает бессвязные обвинения и устало кивает головой.

Эстер спустилась с лестницы, зашла в туалет и ополоснула лицо холодной водой, чтобы окончательно проснуться.

«Джек! – доносился из кухни звонкий голос Розы. – Ты не понимаешь, о чем я тебе говорю!» Эстер закатила глаза – все вечера, на которых она присутствовала, заканчивались обсуждением отношений. Исключения случались редко. Эстер промокнула лицо бумажным полотенцем и отправилась на кухню.

На столе стояли три пустых бутылки из-под вина, а четвертая, последняя, подходила к концу. Джек, захмелевший и розовощекий, сидел на полу, прислонившись к стене, и обнимал сестру в знак поддержки. Роза безостановочно всхлипывала, утирала слезы салфетками и складывала скомканные комочки рядом с собой.

– Я не понимаю его, Джек. Он не звонит неделями. Но когда мы встречаемся, Бенджамин делает вид, будто ничего не произошло, – дрожащим голосом повторяла Роза, опустив голову. – Я пишу ему первая, звоню, а он…

Джек закатил глаза и вскинул голову так, чтобы Роза этого не заметила. Сейчас она задаст главный вопрос, на который Джек давно дал сестре ответ и в сотый раз был готов повторить его.

– Что мне делать? – спросила она. Роза выпрямила спину и только теперь поняла, что перебрала с алкоголем. Комната в ее глазах закружилась, как в нелепом сне, а голос собеседника приобрел резкое, высокое звучание.

– Тебе нужно его оставить. Он тебя недостоин, – в очередной раз сказал Джек и приготовился к дальнейшему сопротивлению сестры, но этого не произошло. Роза заметила Эстер, тихо наблюдавшую за драматичной сценой со стороны, и захотела разделить с ней горечь несчастья.

– А ты что думаешь об этом? – спросила Роза, стараясь держать голову прямо.

– Я думаю, что Джек прав. Бен действительно тебя недостоин. Ты самодостаточная, сильная, красивая женщина. Мать двоих детей. На мой взгляд, ты заслуживаешь большего, чем неопределенность, – ответила Эстер. Она говорила искренне. Несмотря на их сложные отношения с Розой, Эстер все же не могла игнорировать ее несомненные достоинства.

Роза растерянно захлопала глазами, внутренне оценивая значимость Бенджамина в ее жизни, и сделала вывод, что пришло время послать его к черту. Может быть, завтра все изменится, но сегодня Роза закончит день в полной уверенности, что больше она никогда не станет унижаться перед мужчинами.

Эстер воспользовалась затянувшейся паузой и сконфуженно сказала Джеку:

– Нам пора ехать домой. Вызовем такси.

Джек удивленно посмотрел на жену, а Роза как по щелчку прекратила всхлипывать. Она бросила на Эстер неопределенный, но сосредоточенный взгляд.

– Куда мы поедем ночью? Останемся ночевать у Розы, завтра я завезу тебя домой, а сам поеду на работу, – настаивал Джек. По его интонации было понятно, что этот вопрос не обсуждается. Роза вторила брату:

– Да, конечно. Оставайтесь у меня. Зачем тебе домой?

Эстер принялась терпеливо перечислять довольно логичные, на ее взгляд, причины:

– Я не очень люблю спать не дома. И потом, Джеку с утра на работу. Ему будет тяжело собраться.

– Ничего страшного, я соберусь, – прервал жену Джек, чтобы она не пыталась придумать что-нибудь еще.

Брак. В русском языке это слово имеет два значения, второе из которых исключительно любопытное. Слово «брак» используется, когда говорят о некачественных товарах, непригодных к употреблению, или о продукции, не удовлетворяющей требованиям стандартов. Житейская мудрость то и дело твердит нам очевидные истины: стоит уважать друг друга, неплохо бы научиться терпению, необходимо говорить о проблемах и прочих трудностях своевременно. Но если возможно передать опыт прошлого на словах, тогда почему статистика разводов каждый год увеличивается? Люди стали образованнее и осведомленнее, но животрепещущая проблема не дает покоя психологам. Как добиться счастья в семейных отношениях? И существует ли универсальный подход ко всем семьям? Французская писательница Мадлен де Скюдери дала понятный и исчерпывающий ответ, наверное самый близкий к истине: «Вступающие в брак должны глядеть во все глаза до брака и держать их полузакрытыми – после».

Эстер, отбросив никому не нужные церемонии, сказала:

– Если ты хочешь остаться здесь, оставайся. Я поеду домой.

Эстер была настроена решительно. Джек не выполнил обещания, и она имела моральное право сделать так, как считала лучшим для своего спокойствия и комфорта. Эстер вышла в зал, чтобы собрать свои вещи.

– Куда она пошла? Это ты виноват, что у нее такой характер! Я говорила – найди себе нормальную женщину, которая будет тебе помогать, считаться с твоим мнением и… – громко начала Роза, но не успела договорить фразу. Ее прервала Эстер.

Она из прихожей, разделенной с кухней только аркой, слышала все, что Роза пыталась втолковать Джеку в захмелевшую голову. Негодованию Эстер не было предела. Да, она понимала, что не нравится Розе, но выслушивать критику так откровенно и демонстративно посчитала оскорбительным. Больше всего Эстер возмутило молчание Джека, который не сказал ни слова в защиту жены.

Если бы только Эстер смогла промолчать и уехать без выяснения отношений. В таком случае она справедливо получила бы звание самой благоразумной женщины вечера. Мягкость и мнимая слабость – одни из самых простых способов в борьбе с мужской безучастностью и упертостью. Но темперамент, молодая кровь и жажда справедливости взяли верх. Эстер не смогла сдержать чувств, захлестнувших ее в пучину ядовитых эмоций.

– В следующий раз Джек обязательно спросит у тебя, какую женщину ему выбрать, – язвительно сказала Эстер, голос ее дрожал от волнения.

Роза вскочила с пола и уставилась на жену брата возмущено и удивленно одновременно. Впервые за долгое время ей ответили грубостью на бестактность.

– Да, я скажу тебе это в глаза. Ему нужна была женщина постарше, а не ты, – уверенно выпалила Роза, ничуть не заботясь о последствиях. – Но Джек никогда меня не слушал.

Джек в это время встал, с негодованием посмотрел на обеих женщин и, не говоря ни слова, вышел на улицу.

– Как ты не понимаешь, – Эстер с болью проводила взглядом уходящего мужа. – Ты не сможешь поставить Джека перед выбором – жена или сестра. Когда-нибудь у нас появятся дети, и тогда Джек в любом случае выберет семью, нашу семью. Те гадости, что ты говоришь ему обо мне, перестанут иметь смысл. Сегодня ты произнесла слова, которые останутся со мной надолго. Твой поступок эгоистичен, потому что мы перестанем общаться, а Джеку из-за этого будет нелегко.

Эстер высказала все, что накипело, и ничуть не жалела об этом. Ехидство Розы давно ей надоело, и, к счастью, непрошеная откровенность этим вечером сыграла ей на руку. Теперь Эстер совершенно справедливо могла игнорировать приглашения на семейные праздники и избегать общества Розы по веской причине.

Эстер смотрела на разгорающуюся ярость Розы и не чувствовала ничего: ни угрызений совести, ни печали, ни сострадания.

– Выход там! – поставила точку Роза, указывая Эстер длинным пальцем на дверь. Это была торжественная кульминация. Больше не будет неловких слов и попыток защититься. Глава дописана.

Позже, от Джека, Эстер узнала, чем так сильно задела Розу той ночью. Эстер сказала, что Джек выберет новую семью, а Роза восприняла высказывание слишком буквально. Исходя из этого, Эстер сделала логичный вывод: даже если человек будет стараться донести свою мысль четко и недвусмысленно, слушатели интерпретируют слова так, как им того захочется, а это значит, что лучшее средство от непонимания – молчать.

Эстер одобрительно кивнула и пошла к выходу. По пути она захватила сумку и плащ с дивана. Затем дверь за ее спиной стремительно захлопнулась.

Машина Джека была заведена, но самого Джека за рулем не было видно.

План созрел в голове Эстер еще до того, как началась ссора: вызвать такси и вернуться в тишину домашнего заточения. Там она сможет в одиночестве зализать раны, успокоиться и выровнять растревоженное состояние.

Эстер быстрым шагом двинулась вдоль кладбища, располагавшегося напротив дома, попутно пытаясь в приложении такси обнаружить свою геолокацию. Ее заметно кольнула боль за предательство мужа. Чувство обиды, которое она подавила несколько минут назад, когда смотрела в спину промолчавшего Джека, теперь взыграло в ней с полной силой.

Прохлада ночи и влажный воздух хорошо освежали мысли. Месяц, похожий на кусочек надкушенного сыра, тускло освещал крыши домов и сырые могильные плиты с угрюмыми цифрами и безликими именами. Белесой пеленой висел туман, смыкаясь с тучами, он наводил ужас на мрачное место. Бледно-зеленые газоны в ночи приобрели волшебный синеватый оттенок. И лишь под светом уличных фонарей привычный образ тусклого полотна превращался в ярко-зеленые освещенные островки, похожие на геометрический рисунок.

Эстер продолжала идти по мокрой заасфальтированной дороге, когда услышала сзади быстрые приближающиеся шаги. Она тут же опустила телефон и круто развернулась. Обычный человеческий рефлекс, обусловленный желанием оценить противника и дать ему отпор. Но оказывать сопротивление было незачем: это Джек старался нагнать быстро удаляющуюся жену.

– Подожди! – сказал Джек, немного отдышавшись. Он бежал за Эстер от самого дома и уже порядком выдохся. – Поехали домой. Ты добилась своего.

Эстер недоуменно посмотрена на чуть протрезвевшего мужа.

– Я добилась? То есть я еще и виновата во всем произошедшем?

– Да, ты. Это ты устроила скандал в доме моей сестры.

– Конечно, конечно, устроила! Ведь ты не сказал ни слова в мою защиту! – с бессильной злобой произнесла Эстер. Она поняла, что муж не намерен извиняться, и замолчала.

Эстер окинула Джека неприязненным взглядом и продолжила идти куда-то вдаль, в темноту. Главное, подальше от этой семейки.

– Нет, я не отпущу тебя одну. Ты поедешь со мной домой, – сказал Джек печальным голосом. Он схватил Эстер за локоть и притянул ее к себе так, что она чуть не упала.

– Не смей меня трогать! – судорожно сглотнув, отозвалась Эстер. – Я никуда с тобой не поеду! Иди обратно к сестре, обсудите меня этой ночью!

Лицо Джека не выражало ничего, кроме необъяснимого отчаяния. Он хотел оградить в первую очередь себя от всего плохого, что могло произойти с Эстер этой ночью. Да и потом, разгадать, какой подтекст содержит в себе женское «отпусти», может только опытный мужчина, и этот мужчина, к которым причислял себя Джек, даже будучи пьяным, осознавал, что этого делать ни в коем случае нельзя.

Совершенно уверенный в том, что поступает правильно, Джек схватил Эстер в охапку, плотно обхватил ее руки и понес в сторону заведенной машины.

– Отпусти меня сейчас же! – Эстер яростно старалась вырваться из рук мужа. Она болтала в воздухе ногами, пыталась высвободить руки, но тщетно.

Неподалеку послышался звук приближающегося автомобиля. Эстер замерла. Она перестала вырываться и прислушалась.

Через несколько мгновений из-за поворота показался свет фар приближающегося «доджа». Быстро преодолев короткое расстояние, автомобиль поравнялся с Джеком, державшим на руках выбивающуюся Эстер. Черное платье девушки задралось, оголяя худые ноги. Не знающему предыстории человеку увиденное вполне могло показаться проявлением насилия.

Окно машины опустилось, и из темноты раздался встревоженный женский голос:

– Девушка, вам нужна помощь?

Эстер, опираясь на одно чувство – обиду, тут же, не думая о последствиях, кивнула. Ее ни секунды не заботило, что, если бы женщина вызвала копов, Джеку пришлось бы всю ночь давать показания полиции.

– Да, мне нужна помощь, – сказала Эстер и поспешно высвободилась из рук Джека.

Джеку ничего не оставалось, кроме как покориться жене. Он смотрел Эстер вслед, когда та, судорожно спустив платье, нетвердой походкой пошла в сторону машины и неловко запрыгнула на кожаное сиденье.

Дверь автомобиля захлопнулась, и незнакомка тут же умчала Эстер в неизвестном для Джека направлении.

Минут пять он стоял на том же месте и никак не мог взять в толк, что же сегодня произошло настолько существенного, после чего Эстер повела себя так строптиво.

Глава 2

Стоило Эстер открыть дверь ненавистного, но все же родного дома, как она тут же почувствовала покой. Теперь она находится под защитой привычных для нее вещей: любимых книг, аккуратно расставленных на полке, ванной комнаты с ароматными кремами и баночками, чистым и мягким постельным бельем, парой дорогих туфель, дневника с ежедневными заметками. Любимые мелочи в доме, которые принадлежат только ей одной.

Эстер любит перечитывать и так зачитанные до дыр книги, делать в них пометки карандашом, лежать в тщательно вымытой ванне и наслаждаться запахом ароматических масел, смотреть старые фильмы и примерять на себя образы главных героинь. Как актриса, она мурлычет нежности в зеркало, а затем томно курит зубную щетку, изображая коварную обольстительницу. Эстер любит пить зеленый чай с сухофруктами, есть сладкие булочки. Столько мелочей могли бы доставить ей удовольствие в обычный день, но не этой безумной ночью.

Эстер небрежно отбросила туфли в угол и, не раздеваясь, рухнула в постель.

Как она ни старалась, заснуть не получалось. Разум воспроизводил снова и снова события сегодняшнего вечера и представлял иные пути развития ситуации: то Эстер бредет в ночи в слезах, а Джек бежит за ней, обещая сделать ради любимой все, что та попросит; то Эстер отвечает Розе что-то весьма остроумное и ставит ее тем самым в тупик, обнаруживая ее скудоумие; то Джек заступается за обиженную Эстер и раз и навсегда ставит на место бесцеремонную Розу. Каждый из сценариев, генерируемых разумом, непременно был лучше оригинала.

Эстер перекатывалась с одного конца кровати на другой, перекладывала подушки, меняла одеяла – ничего не помогало избавиться от навязчивых мыслей, жужжащих в голове, словно мухи, угодившие в вязкий кремовый суп.

Только под утро изможденный разум позволил ей забыться неглубоким сном.

Около семи утра, когда весеннее солнце только встает из-за горизонта, а птицы, опомнившись ото сна, заводят звонкую песню, Джек, не пытаясь быть тихим, проследовал на кухню, чтобы сварить себе кофе.

Одному богу известно, что он сейчас чувствовал. Разбитое состояние после бессонной ночи заявляло о себе: сердце Джека скакало в аритмии, желудок скрутило, голова гудела.

Джек, сшибая с кухонной столешницы стоявшие на краю предметы, неровной походкой зашел в ванную и ополоснул лицо. Никогда его организм еще настолько тяжело не переносил похмелья. В двадцать пять он мог не спать несколько дней подряд и не чувствовать усталости. В тридцать – чувствовать усталость, но все же продолжать веселиться. Что произошло за эти пять лет такого значительного, что Джек перестал узнавать себя?

Джек приблизился к зеркалу, чтобы лучше себя рассмотреть. Он отметил огромные темные круги под глазами, а о легком румянце, свойственном ему раньше, не было и речи.

Черты его лица остались прежними – чуть кривоватый заостренный нос, голубые глаза были неторопливы и внимательны, как это и свойственно бизнесмену, проводящему вечный подсчет выгоды. Губы с вечно улыбающимися поднятыми уголками изобличали в нем добродушного, открытого человека. Его брови напоминали Эстер брови младенца – такими мягкими и светлыми они были. Ничего в образе Джека не наводило людей на мысли об эмоциональной скупости. Он всегда без затруднений завязывал знакомства, был легок в общении и дипломатичен в спорах.

В целом, даже не в лучшей своей форме, Джек выглядел исключительно привлекательно: молодой стройный, высокий мужчина спортивного телосложения. Эстер любила украдкой наблюдать за ним со стороны, когда Джек работал в доме или играл с друзьями в волейбол на пляже. Но, к сожалению, привлекательная внешность была для нее далеко не самой необходимой характеристикой.

Джек наскоро принял душ, переоделся, благо рабочую одежду оставил с вечера в ванной, и отправился на кухню за долгожданным напитком.

Обо всем, что произошло вчера, он не думал. Джек многое отдал бы, чтобы не заводить об этом разговора вовсе. «Почему нельзя все оставить как есть и не усложнять ситуацию?» – с досадой подумал он. И как только эта мысль посетила его голову, Джек услышал скрип кровати в спальне. Он замер в ожидании дальнейших звуков, искренне надеясь про себя, что Эстер просто перевернулась во сне. Похмелья и дурного самочувствия перед рабочим днем было достаточно, чтобы чувствовать себя «выжившим», не хватало только бодрящих нотаций. Джек напряг слух до предела и на мгновение даже перестал дышать. Через миг он понял, что надежды не оправдались.

Эстер проснулась сразу же, как только Джек открыл входную дверь. Она притаилась в постели, ожидая, что тот зайдет в спальню и попросит у нее прощения. Однако Джек сходил в душ, почистил зубы, приготовил кофе, но так и не соизволил войти в комнату. Лицо Эстер перекосило от возмущения. Вся семья мужа во главе с Джеком показалась ей инородным телом, которое хочется оттолкнуть от себя подальше и больше не испытывать дискомфорта, неловкости и прочих недобрых чувств. Они чужие для нее люди, с совершенно иными взглядами и восприятием жизни. И может ли он, Джек, ее близкий человек, не вызывать в ней неприязни, когда все, кто оставил неизгладимый отпечаток в его воспитании, кажутся ей чуждыми?

Эстер торопливым шагом дошла до двери и резко потянула ручку на себя. Дверь с грохотом ударилась о стену – шум нарушил безмятежную утреннюю тишину, разбудив соседей. Эстер внимательно посмотрела на лицо Джека, собиравшегося пить кофе. Кажется, Джек был удивлен ее эффектным появлением не меньше, чем Эстер была озадачена его наглостью.

– Доброе утро, – сказал Джек непринужденно.

– Доброе, – процедила Эстер.

Она замерла в ожидании, но Джек, как всегда, продолжал настороженно молчать. Чаще в жизни проигрывает тот, кто первым вступает в бой. Первую кровь, как правило, всегда проливала Эстер, и эта ситуация являлась тому прямым доказательством.

– Ты не собираешься извиниться? – напряженным голосом спросила она.

Джек недоуменно поднял брови.

– Я должен извиниться? Это ты устроила скандал в доме моей сестры.

– Я? Я? – Эстер чувствовала, что от наглости мужа ей перестает хватать воздуха. – Ты молчал, когда твоя сестра предложила найти тебе «нормальную» девушку, а потом и вовсе вышел, предоставив мне защищать себя самой. Ты можешь заступиться за свою жену, когда это необходимо, или нет? В конце концов, я не виню Розу – от нее услышать нечто подобное вполне ожидаемо, но твоя реакция…

На глаза Эстер наворачивались слезы бессилия. Она не понимала, как донести всю горечь обиды до безразличного мужа. Пропасть между ними становилась глубже, а реакции Эстер ярче. Так случается, когда человек, не сумевший доказать свою правду или точку зрения, бессознательно начинает повышать голос. Кажется, так тебя должны услышать, а затем и понять. Ум быстро подкинул неприятных воспоминаний «в топку», чтобы быстрее разжечь конфликт.

– Мне пора на работу, извини. Поговорим об этом вечером, – сказал Джек.

– Вечером? Ты бессовестный! Я больше не хочу с тобой жить! Больше не хочу! Что еще ты собираешься сделать перед тем, как я пойму наконец, что мы не пара? Ты поедешь в отпуск один! С меня хватит! – кричала Эстер в слезах. Она хотела взять в руки тарелки и бить их об пол, чтобы осколки разлетались во все стороны, а грохот заглушал ее печаль.

Эстер уже было знакомо состояние острой, но совершенно бессмысленной злобы, которую тяжело унять. Когда Джек оставлял ее в гневе успокаиваться самостоятельно, Эстер только больше накручивала себя. Благое желание – разобраться на холодную голову – напротив, вызывало у Эстер только беспокойство, а впоследствии – очередные скандалы.

Джек бросил последний взгляд на разгневанное лицо жены и, накинув на себя легкую рабочую куртку, вышел из дома. Уже за дверью он вспомнил, как его отец, когда Джек был ребенком, закрывал его, плачущего, в комнате и говорил: «Успокоишься – придешь». Тогда малыш с опухшими от слез глазами садился на пол и беззвучно всхлипывал, пытаясь понять, отчего ему стало еще горше и обиднее.

Два больших чемодана стояли на пороге, когда Джек вечером вернулся с работы. Он наткнулся на них, как только вошел в дом, и чуть не опрокинул. Квартира сверкала исключительной чистотой. На полках невозможно было обнаружить ни пылинки; одежда, постиранная и аккуратно сложенная, приятно пахла свежестью; ковер стал на тон светлее, книги расставлены как по линейке. Джек не понимал нерационального стремления жены после скандалов сделать «назло» что-нибудь хорошее: помыть полы, окна, разобрать бардак. Но умудренный опытом Джек догадывался, что Эстер делала это не из благих побуждений, а по известным только ей одной причинам.

Свет, включенный во всех комнатах, хорошо освещал результаты работы Эстер. Джек разулся и направился в спальню.

Описать, что он чувствовал, было сложно. Это и разочарование, вперемешку с огорчением, и недоумение, и некоторая обида на жену за то, что она все-таки решилась сделать это – собрать вещи и уйти.

– Ты уезжаешь? – робко спросил Джек, когда обнаружил жену сидящей на краю кровати. Она уставилась на комод перед собой, обреченно сложила руки на коленях и нервно раскачивалась на матрасе.

Положение дел в семье казалось Эстер безвыходным. Год она боролась за внимание мужа, насильно прививала Джеку собственные увлечения, развивала его эстетический вкус, а также чувствительность. Но так и не добилась успеха, так и не перекроила Джека под себя, не подчинила его своей воле. Джек как будто назло продолжал гнуть свою линию, делал все с большой неохотой и отсутствием интереса. Стоит оставить пустые надежды – никогда у них не появится ничего общего.

Эстер отчаянно боролась за свои ожидания и не брала в расчет, что у близкого человека представление о том, каким ему стоит быть, может быть полярным. Эстер душила Джека требованиями и ожиданиями, а он противился навязанным правилам. Она причиняла мужу добро, о котором ее никто не просил, и тем самым вызывала отторжение.

– Да, – глухо отозвалась Эстер, даже не повернув головы.

– Куда?

– Я сняла отель. Потом подберу себе квартиру.

Джек присел около Эстер и легонько, будто случайно, коснулся ее руки.

– Может быть, тебе стоит подумать об этом?

– А что думать, Джек? Все предельно ясно. Ты не идешь со мной на контакт, обвиняешь меня в том, в чем я не виновата, и у нас нет ничего общего. Сколько мы можем продолжать так жить?

Эстер даже не подозревала, как близка она была к истине и насколько верными были ее суждения. Сложно изменить другого человека, но можно поменять свой взгляд на ситуацию или разорвать отношения, в которых ты не чувствуешь себя комфортно. В противном случае мы рискуем причинить травмы близким и привить им комплексы на всю жизнь. Ведь то, что одни воспринимают как недостатки, другие могут оценить как благо.

– Извини, я не знал, что тебе было нужно выговориться.

Эстер отвела взгляд от комода и взглянула на Джека. На его нахмуренные брови, на поникшие плечи, на совершенно потерянный вид. Ей вдруг стало жаль его.

– Ты снова меня не понимаешь, – с огорчением сказала она. – Мне нужно не выговориться, мне нужно, чтобы ты постарался меня понять.

Джек опустил голову и уставился на свои колени. Отчего-то они показались ему разными – правое колено выглядело крупнее, чем левое.

– Я хочу тебя понять. Я стараюсь это сделать. Послушай, да, я перегнул палку. Во вчерашнем скандале ты не виновата, но вы обе повели себя опрометчиво. Я не снимаю ответственности со своей сестры, но и тебя не понимаю. Зачем нужно было доводить ситуацию до ссоры?

– Потому что я имею право так реагировать, когда мне неприятно. Дело даже не в Розе, а в тебе. Я твой выбор, и я меньше всего виновата в том, что из всех женщин ты остановился на мне.

Голос Эстер, как и утром, стал напряженным.

– Да. Наверное, я был неправ, признаю это. Но неужели этот поступок действительно настолько страшен, что ты можешь так просто собрать вещи и уйти? Я исправлюсь. Я буду более чутким к тебе и твоим переживаниям, обещаю. Не нужно этого делать. Я люблю тебя, – проговорил Джек.

Его слова прозвучали так трогательно и искренне, что жалость, которую до этого испытывала Эстер, переросла в неприятную безвольную слабость. Наверное, вам знакомо чувство, когда необходимо решиться на что-то новое, но все же пугающее неопределенностью. И эти маета, сомнения, тревоги, одолевающие нас при принятии решения. Мы понимаем, что перемены необходимы, но упрямое сердце до последнего продолжает верить в лучшее, жить надеждой. Нам остается только бежать, чтобы случайно по какой-либо причине не оглянуться назад. Ведь если найдется хоть один предлог, чтобы остаться, – мы останемся.

– Я тебя не отпущу. Как ты снимала отель? Давай отменим бронирование. Позвони сама и отмени. Если не хочешь, я это сделаю.

Эстер застыла в нерешительности. Если она сейчас останется здесь, то ее мытарства продолжатся, если уйдет, то поставит точку. Нужно было быстро принять взвешенное решение здесь и сейчас.

«Подумать с точки зрения того, как складывается наша жизнь, Джек – хороший человек, любящий меня, добрый, ответственный, а главное, предсказуемый. Я выбрала его не случайно. И если говорить по совести – наверное, не он один виноват во всех наших проблемах. Ответственность за себя я должна нести сама. Может быть, я ищу предлог, чтобы уехать, и не в Джеке дело? Может быть, со мной что-то не так?» – думала Эстер про себя, тогда как Джек с замиранием сердца ждал вердикта.

– Я отменю бронирование. Сейчас позвоню, – серьезно сказала Эстер.

Джек с облегчением обнял жену.

– Не пугай меня так больше.

Эстер кивнула. Она снова сдалась. Поддалась слабости. В сотый раз пошла на поводу у страха и жалости. Осадок от измены самой себе колыхнул глубинные чувства внутри: жалобно заскулило самоуважение, тревожно забилась самооценка, мечта померкла – стала бесцветной и крошечной, как рисовое зернышко. Будущее снова приобрело блеклые очертания. Надежды на поступление в приличный университет таяли – Джек не захочет жить в большом городе. И опять тысяча компромиссов и сотни «но».

Эстер встала с кровати и, не говоря ни слова, пошла на пляж, чтобы побыть в одиночестве. Она зарылась в песок и почувствовала пальцами его зыбкость. «Как мое будущее, сделай неверный шаг – и оно рассыплется», – подумала она. Эстер взяла отсрочку от тревог. Настанет время, когда она не сможет убежать от очевидного, как ребенок, прикрывая глаза ладонями. Груз накопившихся проблем обязательно потянет ее ко дну. В этом заключается парадоксальная насмешка жизни – нужно дойти до конца, утратить лучшее, что у тебя было, чтобы ни о чем не жалеть. И только в тот момент, когда терять уже нечего, бой окончен и ясен исход, открывается второе дыхание.

Мимо Эстер пробегали дети со счастливыми светлыми лицами, их звонкий смех затмил тень ее тревог. Умиротворенные туристы заставили поверить Эстер в беззаботность жизни, которая где-то и для кого-то существует. Безбрежный океан, спокойный и непоколебимый, вселял чувство стойкой уверенности, что время бесконечно, а возможности безграничны, и где-то на горизонте снова забрезжит свет слепой надежды. Эстер мечтательно улыбнулась и легла на песок.

Дни до поездки прошли как обычно. Джек второпях заканчивал оставшиеся дела перед отпуском, Эстер выбирала и покупала пляжные вещи, приводила себя в форму и изучала списки мест, которые стоит увидеть в Лос-Анджелесе. Их отношения обрели тихое равновесие, скандалы в доме поутихли, а нежность и супружеский секс пришли им на смену.

В последний день перед отлетом Джек настолько задержался на работе, что Эстер самой пришлось собирать чемодан мужа, как она и предсказывала заранее.

Наконец, спустя восемь часов перелета, парочки незначительных упреков и расспросов о предстоящих планах настало время беспечного и веселого времени отдыха и развлечений.

В отель пара заселилась около трех часов дня. Измученная бессонной ночью Эстер сразу же приняла освежающий душ, а Джек налил себе вина и улегся на кровать.

Номер в отеле представлял из себя небольшую студию, в одном конце которой располагалась огромная кровать, а в другом – небольшая, но функциональная кухня. В целом это был ничем не примечательный номер, похожий на сотню других таких же невыразительных номеров: с классической расстановкой мебели, со слегка потертой обивкой дивана, с кучей одноразовых капсул для кофемашины в стеклянной миске и запахом хлорки после недавней уборки. Стены отеля оказались тонкими – Эстер могла слышать разговоры соседей и чувствовать запахи еды, которую они готовят. Окна номера выходили прямо на главную улицу Голливуда – Голливудский бульвар – место, облюбованное бездомными разного происхождения.

– Как ты смотришь на то, чтобы провести вечер в обществе моего друга? – спросил Джек, как только Эстер, мокрая и обернутая в белое махровое полотенце, вошла в комнату.

– Да, конечно, почему бы и нет, – отозвалась она.

– Отлично, тогда я напишу Джонни.

Эстер села за барную стойку и пододвинула к себе памятку с правилами отеля. Все написанное там должно было быть предельно ясно любому благоразумному человеку, но хозяева отелей, видимо, на здравомыслие туристов особенно не надеялись.

– У нас встреча в шесть вечера в ресторане, – нарушил тишину Джек.

– Хорошо. Есть немного времени, чтобы вздремнуть, а потом спокойно собраться.

Около пяти Эстер по звонку будильника вскочила с постели и направилась прямиком в ванную. Она умылась, обвела контур губ бледно-розовым карандашом, накрасила глаза и добавила на щеки немного румян, чтобы выглядеть свежей и отдохнувшей. Через полчаса из зеркала на нее смотрела актриса французского кино. Облегающее красное платье удачно подчеркнуло достоинства фигуры. Эстер не могла оторвать от себя взгляда, когда закончила укладывать волосы.

– Я готова! – торжественно объявила мужу Эстер.

Он оценивающе рассмотрел ее с головы до ног.

– Зачем все это?

– Тебе не нравится?

– Наоборот, мне очень нравится. Но дома ты предпочитала одеваться спокойнее.

– На острове у меня пропало желание надевать платья. Люди в барах сидят в пляжных тапочках и шортах.

– Естественно! Ведь мы живем у пляжа. Как они должны ходить в рестораны?

– Ты меня спросил, почему я так оделась. Я ответила.

Эстер расстроило замечание мужа. Она ожидала восхищения, но, не получив его, постаралась не цепляться к Джеку, чтобы не испортить вечер.

Пара вышла из отеля, когда солнце садилось за горизонт. На улицах Голливуда тут и там оживленно бродили туристы, фотографирующиеся с достопримечательностями. Во всю длину протяженного Голливудского бульвара по обеим сторонам от дороги плотно примыкали друг к другу магазинчики с сувенирами и пляжной одеждой, музеи восковых фигур и забегаловки с недорогой едой. Все помещения и каждый отдельный закоулок главной улицы жили своей насыщенной жизнью. Продавцы мороженого и хот-догов ловко управлялись в толпе плотно окружающих их людей – они мастерски успевали пересчитывать деньги из всех тянущихся рук и даже своевременно отсчитывать сдачу, не путаясь. Иногда встречались борцы за справедливость с небольшими пикетами – они громко выкрикивали отдельные заученные лозунги и гордо несли плакаты высоко над головами. В воздухе почему-то витало ощущение чуда. Будто здесь все мечты могли претвориться в явь – ты заворачиваешь за угол, там встречаешь известного режиссера, он приглашает тебя играть главную роль в фильме, и завтра ты просыпаешься звездой. Сладостная греза всех актеров, приехавших покорить Голливуд. И, хочется верить, вполне реальная.

Эстер шла на каблуках по выложенной плитками дорожке и постоянно задерживала взгляд то на одной, то на другой любопытной компании. Она и не ожидала, что за год так быстро отвыкнет от города. Когда-то это было частью ее жизни, но сейчас ее наполняли размеренность, спокойствие и скука.

– Здесь здорово, – сказала она, поправляя маленькую бархатную сумочку с золотым ремешком на плече.

– Да. Отдыхать весело, но жить здесь я бы не смог, – ответил Джек, грустно улыбнувшись.

Джека всегда пугало стремление Эстер жить в большом городе. Он часто фантазировал, что в какой-то из их поездок Эстер влюбится в один из таких городов и поставит его перед выбором или, что еще хуже, останется там без него.

– Почему?

– Дорого, шумно, грязно, людно. Это не мое.

– А я обожаю города. В них чувствуется жизнь – быстрая, разная, динамичная! Вокруг тебя мелькают витрины, лица незнакомых людей, из полутемных баров можно услышать джаз. Иногда ты можешь ненароком попасть на съемки фильма или рекламы. А главное – никогда не будешь знать, что ждет тебя завтра.

– И что же в этом хорошего? В том, чтобы не знать.

Эстер тряхнула волосами, на секунду задумавшись.

– Это придает вкус жизни.

Молодость. Всегда ей хочется неопределенности, событийности, эмоций и впечатлений. Молодость на то нам и дана, чтобы быть кипучей и жизнеутверждающей. В двадцать тебе хочется изменить мир, совершить кругосветное путешествие, безответно влюбиться. Это так же естественно, как смена времен года. Проблема возникает, когда в пятьдесят хочется сделать то же самое, но уже нет ни здоровья, ни эмоциональных сил.

– Долго нам еще идти? – спросила Эстер.

– Вызовем такси.

Когда пара доехала до места и Эстер вышла из машины, она увидела большущий многофункциональный развлекательный комплекс. В LA Live в одном здании находились сразу несколько отелей, жилые апартаменты, кинотеатры, ночные клубы, рестораны и много всего прочего. Об этом Эстер прочитала в интернете, пока таксист петлял по улицам.

– Отлично, – сказал Джек, оглядевшись по сторонам. – Нам нужно найти Lucky Strike.

– Боулинг? – уточнила Эстер.

Джек кивнул. Он достал телефон из кармана джинсов и набрал номер Джонни.

– Привет! Мы пришли. Как тебя найти? – спросил Джек в трубку и после долгой паузы добавил: – Хорошо, поднимаемся.

Большое пространство ресторана с высокими потолками было наполнено людьми и веселым гомоном. Стены, выкрашенные в темный цвет, столы из черного дерева, близко поставленные друг к другу и тусклые светильники создавали в помещении полумрак, из-за которого трудно было узнать Джонни. Эстер мотала головой из стороны в сторону так же, как и Джек, но в отличие от него она не знала, как выглядит его друг. Судя по описанию Розы, это будет заурядный тип с претензией на оригинальность. Такой человек, который, кроме броских манер, не обладает никакими выдающимися качествами. Подобные люди Эстер встречались довольно часто. Люди, которые за витиеватыми фразами и вычурным поведением скрывают отсутствие внутреннего наполнения.

Компания футбольных болельщиков за барной стойкой громко закричала: «Беги, беги, беги». Затем они горячо выругались: «Дерьмо! Нет, так играть нельзя! Посмотри на этого отморозка – зачем его только взяли в команду?» Повсюду раздавалось звяканье пивных кружек. Из разных концов бара болельщики, как могли, поддерживали любимые команды. В нос ударил густой запах чесночных гренок.

Джек вытянул шею и уже был готов потянуться к телефону. Но в одном из дальних углов ему помахали.

Эстер в полумраке не смогла разглядеть лицо Джонни и двинулась за Джеком, рассыпая извинения направо и налево. Она старалась не задевать людей, но все же в настолько тесных проходах это было трудной задачей.

– Привет, бро! – приветствовал Джонни Джека. Он встал из-за стола и обнял друга. – Это твоя жена? Почему я не встретил ее раньше тебя?! Ты очень миленькая! – добавил Джонни, протягивая руку Эстер.

Эстер пожала руку в ответ и смущенно пробормотала: «Спасибо».

Она сразу смогла оценить качества этого человека, как только увидела его манеру общения. Уверенный в себе, дерзкий, самовлюбленный тип. Джонни был красавчиком в самом прямом значении этого слова: большие черные глаза, красивый греческий нос, четко очерченная линия губ, острые скулы на широком лице, высокий рост и великолепная харизма. Харизма, превосходящая лучшие достоинства других людей и затмевающая недостатки ее носителя.

– Как первые впечатления от города? – простодушно спросил Джонни, усаживаясь обратно на свое место.

– Ты знаешь, как я отношусь к большим городам, – нехотя отозвался Джек, разглядывая одетых в едином стиле официантов.

– А тебе? Тебе здесь нравится? – поинтересовался Джонни, в упор уставившись на Эстер.

Эстер вцепилась в сумочку, лежавшую на коленях, и стала перебирать пальцами золотой, сплетенный в цепочку ремешок. Она чувствовала на себе испытующий взгляд незнакомого человека и готова была провалиться сквозь землю.

– Да, – уверенно отозвалась Эстер. – Я еще не успела побывать в городе, но хаос, царящий здесь, меня, безусловно, привлекает.

– Добрый вечер! Что будете пить? – вежливо поинтересовалась худенькая девушка с русыми волосами. Она улыбнулась каждому и лишь на секунду задержала взгляд на Джонни.

– Принесите нам по двойной порции виски, – сказал Джонни, перехватив инициативу. Потом замялся и вопросительно посмотрел на Эстер.

– О, нет, я не буду, – тут же отреагировала она.

– Как это не будешь? Девушке принесите вина. Какое тебе нравится?

– Красное каберне-совиньон, пожалуйста, – сдалась Эстер. Доказывать, что ей совсем не хочется алкоголя, было невежливо, поэтому она решила просто не притрагиваться к бокалу.

– Угу, каберне, – вторил Джонни. – И нам нужно немного времени, чтобы определиться с выбором еды. Спасибо.

Джек улыбнулся и одобрительно кивнул, а Эстер проводила взглядом официантку.

– А она хороша! – отметил во всеуслышание Джонни и сделал небольшой глоток воды. – Надо взять ее номер.

Джек откинулся на спинку стула. Он мельком взглянул на влюбленную парочку за соседним столом, которая кормила друг друга с ложки. У него никогда не возникало такого желания – это неудобно и даже негигиенично.

– Что случилось с твоей девушкой? Ты ведь был в отношениях, насколько я помню, – заметил Джек.

Джонни грустно улыбнулся:

– Мы расстались.

– Очень жаль, – замялся Джек, понимая, что затронул деликатную тему.

– Да нет, я в полном порядке! – Джонни сменил задумчивое выражение на первоначальный развязно-веселый вид. – Это в прошлом. Сегодня мы идем в клуб. Как вам идея?

– Отличная идея, Эстер давно хотела. Правда, милая?

Джек любовно погладил ее по спине.

Пауза переросла в неловкое молчание, и Джонни нарушил его первым:

– Здесь есть бильярдный стол. Можем поиграть немного, пока ждем напитки.

– Почему бы и нет! – ответил Джек.

Компания поднялась из-за стола и отправилась в соседний зал, соединенный с рестораном огромной аркой. Люди громко переговаривались между собой, и Эстер не смогла расслышать, что говорит ей впереди идущий Джек. Он тянул ее за руку, как локомотив, расчищающий перед женой путь от подвыпивших мужчин.

– Итак, нас трое, поэтому Эстер будет играть за каждого из нас поочередно. Я сразу скажу, игрок из меня отвратительный, поэтому тебе, Эстер, придется поднапрячься за нашу с тобой команду, – с совершенно серьезным лицом сказал Джонни.

Эстер лукаво улыбнулась и кивнула в знак согласия. Ей предстояло играть и с мужем, и с Джонни одновременно, это означало, что ей придется отдать предпочтение одной из команд.

Первым бил Джек. Он взял кий, оглядел его и ловким движением ударил по битку. Шары разлетелись по столу, но ни один из них не угодил в лузу.

Ход перешел к Джонни. Он быстрой, но пьяной походкой обошел стол, оценил ситуацию и, взяв в руки первый попавшийся кий, наклонился над зеленым мягким покрытием. Сосредоточенно глядя на шар, Джонни прицелился и ударил.

– Это было просто! Ты сделал хороший первый удар, – сказал Джонни озадаченно, видимо, удивленный своим везением. – Эстер, держи! Ты бьешь за нас.

Джонни протянул кий наблюдавшей со стороны девушке. Игроком она была посредственным, но правила знала неплохо.

– Ты можешь бить по любому из шаров, – напомнил Джек, видя некоторое замешательство жены.

– Да, спасибо, я помню.

Пока Эстер готовилась к удару, Джонни внимательно наблюдал за ее движениями – как ее спина в красном платье прогибается над бильярдным столом, как блестящие тяжелые кудри падают на зеленое сукно и как старательно Эстер пытается прицелиться. Эстер напоминала Джонни кошку, которая должна, просто обязана быть своенравной. Она понравилась Джонни с первого взгляда, он почувствовал в ней горячий темперамент и нечто родственное – взбалмошность, готовность на разного рода авантюры. Эстер была женой его друга, но чувства – вещь, неподконтрольная разуму. Они рождаются в нас внезапно и, как правило, имеют свойство пропадать быстро, если для их зарождения потребовалось одно лишь мгновение. Для химии нужен взгляд двоих физически совпадающих людей, для зрелой любви – вся жизнь.

– Попала! – воодушевленно крикнула Эстер.

Джек и Джонни одобрительно похлопали. Джек от гордости за жену, Джонни от желания сделать Эстер приятно.

Официантка, быстро сообразившая, куда запропастились ее клиенты, принесла напитки к бильярдному столу. Она поставила их на стойку и сказала:

– Два двойных виски и каберне.

– Спасибо, красотка! Подожди, – спохватился Джонни. Ему непременно нужно было показать свою заинтересованность в ком угодно, кроме Эстер. Он бессознательно начал играть в игру, к которой всегда прибегал, когда ему требовалось привлечь внимание противоположного пола. – Что ты делаешь завтра вечером? – спросил Джонни у официантки, облокотившись о стойку.

– Ну, ничего, – кокетливо отозвалась девушка.

– Значит, я приглашаю тебя на ужин. Да, на ужин. Может быть, с этими ребятами, – Джонни взглядом очертил друзей, которые обсуждали расстановку шаров на столе.

– Запиши мой номер, – сказала официантка по имени Лорен. Убедившись, что все цифры правильные, она быстро убежала, подгоняемая большим количеством посетителей.

Эстер позабавило ребяческое поведение Джонни. Как и любая девушка, она могла распознать симпатию. И то, как Джонни смотрел на нее, было чем-то похожим.

Спустя две сыгранных партии, одну в пользу Джека, другую в пользу Джонни, изрядно опьянев и развеселившись, компания вернулась к столику. Эстер к тому времени допивала третий бокал вина.

– Мне надо в туалет, – сказал захмелевший Джек. И вразвалку вышел из-за стола.

Эстер и Джонни остались вдвоем. Пользуясь опьянением как поводом для откровенности, Эстер не преминула побеседовать с визави.

– Я прекрасно знаю, кто ты такой, – сказала она с усмешкой. Эстер смотрела на Джонни так, как могут смотреть только женщины, явно осознающие великую силу своего обаяния над мужчиной.

Джонни самодовольно улыбнулся и придвинулся к Эстер поближе:

– Ну, расскажи мне, что ты обо мне знаешь.

Эстер приняла доверительную манеру речи и стала размышлять о том, о чем могла только догадываться:

– Ты творческий неуравновешенный романтик. Сегодня ты чувствуешь так, завтра будешь чувствовать по-другому. На тебя нельзя положиться, тебе нельзя верить и уж ни в коем случае нельзя заводить с тобой отношений. Но в то же время ты пользуешься популярностью у женщин – они любят тебя. Каждая из них была бы рада обуздать твой нрав, но ни у кого это не выходило. Я не знаю, чем ты занимаешься, но чувствую в тебе… Кстати, – осеклась Эстер, – а чем ты занимаешься?

Джонни криво улыбнулся и постучал пальцами по столу.

– Я художник.

Эстер удивленно округлила глаза.

– Я знала! Я знала! – радостно воскликнула она.

– Похоже, ты знаешь обо мне больше, чем я сам, – усмехнулся Джонни. Он хотел подколоть Эстер, но она не уловила иронии.

– Представь себе, да. Я знаю вещи, которые необходимо знать перед тем, как завести отношения с таким мужчиной, как ты. Ты можешь всю жизнь девушки превратить в ад.

– Скверный тип, выходит? – уточнил Джонни, резко посерьезнев. Его глаза осуждающе сверкнули в полутьме.

– В точку, – надменно согласилась она.

Их беседу, набиравшую напряжение, прервал Джек, севший на стул рядом с Эстер. Удивительно, как быстро изменилось выражение лиц собеседников. На смену загадочности Джонни пришел веселый и спокойный вид, а глубина взгляда Эстер потеряла силу. Но между ними появилось что-то незаметное постороннему взгляду. Магнетизм, ощутимый только для них двоих.

– Ну что, скверный тип, – задумчиво сказал Джек, уловивший последний отрывок разговора, – в клуб?

– Да, – отозвался Джонни. – Да, конечно.

Оказавшись на улице, Эстер поежилась. Ночь оказалась сырой и холодной. Улицы поредели, толпы туристов перестали сновать бесконечными потоками. Остались только самые искушенные искатели приключений.

Эстер ударил в нос густой запах травки. Она даже обернулась, чтобы убедиться, что ее не курят Джек или Джонни.

– Марихуаной пахнет.

– Нет, легкие наркотики не для нас, – парировал Джонни.

Эстер недоуменно уставилась на него, потом на Джека, но муж только улыбнулся.

– Что это значит?

– Это значит иди быстрее, иначе замерзнешь, – уклончиво ответил Джонни и пошел впереди пары, указывая им путь до машины.

Джонни открыл дверь новенькой «панамеры», красиво отсвечивающей в темноте, и помог Эстер сесть на заднее сиденье. Джек одобрительно присвистнул.

– Красивая! – сказал он, похлопав Джонни по плечу. – Какого года?

– Новая. Всегда хотел, – Джонни тяжело вздохнул и рассмеялся. – Всегда хотел выплачивать за нее кредит длиною в жизнь.

– Я не понимаю, как ты собираешься вести машину? Ты же пьян! Тебя посадят, если остановят, Джонни. Джек, скажи ему, – укоризненно воскликнула Эстер, надеясь на благоразумие мужа.

– Все будет хорошо. Это меньшее из зол, поверь мне, – усмехнулся Джек.

– Отлично, если мы разобьемся, мои родители вам этого не простят, – заявила девушка и откинулась на сиденье.

Ее угрозу Джонни проигнорировал и, включив музыку погромче, тронулся с места.

Джонни гнал как сумасшедший по узким улицам Лос-Анджелеса. Подобное всегда страшно наблюдать со стороны, но еще ужаснее находиться в это время в машине. Даже Джек напрягся, когда Джонни чуть не устроил аварию, проехав на красный свет: он чудом успел увернуться от машины, движущейся справа по перекрестку, и не издал при этом ни звука. Для Джонни это было привычной ситуацией.

Эстер сильно вжалась в сиденье и пристегнула ремень безопасности. Спустя пятнадцать минут молчаливых терзаний Эстер Джонни неожиданно сбавил скорость и стал внимательно вглядываться в дома, объединенные одним забором из рельефной проволоки. Она была порвана в некоторых местах. Фонари на улице светили бледно, а некоторые мигали, как в фильмах ужасов. Дома смотрелись небрежно и неухоженно в давящей темноте – краска на панелях заплешивела и поросла плесенью. Несколько куцых пальм росли в деревянных кадках, в которые прохожие выбрасывали мусор. Обстановка убогая, ничего не скажешь.

– Здесь, – сказал Джонни Джеку, видимо, отлично понимающему, куда они приехали.

– Что здесь? Где мы находимся? Это место выглядит пугающе, – с тревогой сказала Эстер.

– Тебе не о чем беспокоиться, – заверил ее Джек. Но, заметив, что Эстер действительно насторожилась, обернулся к ней и погладил по коленке. – Ничего страшного. Просто ненадолго заглянем к другу Джонни. Купим кокаина и поедем в клуб.

– Кокаина? – удивленно спросила Эстер. До этого она видела кокаин только в фильмах и плохо представляла себе, какой эффект он может оказывать на людей. – Я не знала, что ты этим балуешься.

– Очень редко, почти никогда, – отшутился Джек.

Джонни усмехнулся.

– На, надень. На улице холодно, – сказал он, снимая с себя джинсовую рубашку, и протянул ее Эстер.

– Спасибо!

От рубашки пахло еле уловимым ароматом парфюма Джонни. Древесно-дымный с горчинкой, смешивающийся с запахом свежести и зеленого чая. Эстер постаралась запомнить его.

– Пошли, – сказал Джек и первым вышел из машины.

В дверь Джонни постучал решительно и привычно.

Через мгновение ее открыл афроамериканец – мужчина неопределенного возраста с угловатой внешностью. Черты его чрезмерно худого лица были словно вырезаны из дерева, так он больше походил на статуэтку языческого бога, чем на живого человека.

– Хей, бро, давно не виделись, – сказал он заторможенно, обращаясь к Джонни.

– Не так уж и давно, – низким голосом отозвался тот.

Дайрон – так звали драгдилера – отступил на шаг, пропуская гостей в дом:

– Заходите. У меня наверняка есть то, что вам нужно.

В доме было на удивление светло и приятно. Эстер не так представляла себе жилище наркоторговцев, да и, по-честному, вообще не представляла подобное, но ожидала увидеть нечто другое. Например, голые стены, изрисованные маркерами, одинокий матрас в центре гостиной, грязь, хлам и беспорядок. Ее представления строились на героиновых историях и были ограничены стереотипами.

Мало того, на диване перед телевизором сидели две красивые блондинки и смеялись над глупой рождественской комедией. Дайрон подошел к одной из них и представил гостям:

– Это Эрика, моя жена, – сказал он. Блондинка со светлыми глазами и треугольным лицом отвлеклась от фильма и поздоровалась. Ее взгляд излучал дружелюбие.

– А это Энни, ее подруга. Веселая, стерва. Скоро доведет меня, – сказал Дайрон, смерив ее строгим взглядом. – Не будем отвлекать девочек, идем на кухню, – он махнул гостям рукой, приглашая их следовать за собой.

Джонни приветственно подмигнул Энни и поспешно присоединился к остальным.

– Джонни, ты что как неродной? – развязно спросил Дайрон. Его взгляд был мутным, но все же уверенным. – Как жена, как дети?

– У меня нет детей, бро, – ответил Джонни, подавляя улыбку. На что Дайрон, прерываемый кашлем, глухо рассмеялся.

– Какая нахуй разница, по большому счету. Всех, кто приходит в мой дом, объединяет одно: желание жить. Хотя бы немного, но жить по-настоящему. А все остальное неважно, правда ведь, Джонни? – риторически спросил он, отходя от компании в сторону. Дайрон пошел за товаром и оставил гостей на некоторое время в одиночестве.

– Нравится? Философ своего рода, – сказал Джонни, опережая друзей. – Всегда думает о смысле жизни, мучается экзистенциальными вопросами – не в пример многим.

Джек и Эстер неопределенно переглянулись, но не успели взглядом ничего друг другу сказать. В арку, соединяющую кухню с коридором, вошел Дайрон с небольшим пакетиком белого порошка в руке.

– Пробовать будешь? – спросил он у Джонни.

– Пробовать нет, но по дорожке сделаем сейчас. Сколько здесь?

– Два грамма, – отозвался Дайрон и высыпал содержимое пакетика прямо на стол.

Он разделил линии лезвием бритвы на три небольшие полоски и, отойдя от стола, предложил гостям попробовать товар.

– Я заплачу налом, – сказал Джонни и, наклонившись к столешнице, вдохнул первую линию.

Потом Джек проделал то же самое. Когда очередь дошла до Эстер, она немного замялась.

– Главное, сделать это резко, – посоветовал Джек. Он протянул ей стодолларовую купюру. – Вставляешь трубочку в дышащую ноздрю и вдыхаешь.

Эстер, любопытная до всего дурного, думала недолго. Она почувствовала едкий запах ацетона и небольшую горечь в горле.

– Кокс должен так пахнуть? – спросила Эстер, недоверчиво оглядываясь на мужчин.

Дайрон ответил совершенно серьезно:

– Если он пахнет потными яйцами, то нет. Он пахнет потными яйцами?

Эстер удивленно приподняла брови, а Джонни и Дайрон рассмеялись каждый на свой лад. Смех Джонни был приятным и переливчатым, как водопад, а смех Дайрона – сухим и бесцветным, как пустыня.

– Бро, вот бабки, – сказал Джонни, протягивая Дайрону несколько смятых купюр. – Друзья приехали на неделю, хочу показать им все достопримечательности Лос-Анджелеса.

– И начал ты, конечно, с меня? – иронично подметил Дайрон.

– Кстати, – опомнился Джонни, – я же их не представил тебе! Джек и Эстер – его жена.

Дайрон криво улыбнулся паре, обнажая ряд исключительно ровных и белых зубов.

– Очень рад, – миролюбиво сказал он. – Приходите, если понадобится моя помощь.

Джонни похлопал его по плечу и пошел к выходу.

Энни, несколько минут назад спокойно сидевшая на диване, теперь горько рыдала, а Эрика старалась ее успокоить, нежно поглаживая по спине.

– Что, блядь, опять случилось? – вмешался резко посерьезневший Дайрон. Он встряхнул расстроенную девушку за плечи, а потом взял ее за подбородок и потянул вверх, чтобы посмотреть в глаза.

Джонни, будучи завсегдатаем этого дома, прекрасно знал, как ему нужно поступить в сложившейся ситуации. Он, скорчив гримасу сожаления, открыл входную дверь и уже с порога крикнул напоследок:

– Дайрон, мы пошли. Я тебе позвоню.

После этого Джонни поспешно закрыл за собой дверь.

– Что с ней случилось? – спросила ничего не успевшая сообразить Эстер.

– Не обращай внимания. У нее частые эмоциональные срывы. Когда они случаются, Энни пытается что-нибудь сделать с собой или окружающими. Недавно она угрожала Дайрону позвонить копам и раскрыть его деятельность, после этого их отношения испортились, – пояснил на ходу Джонни.

Эстер глупо рассмеялась и потрогала свое лицо.

– У меня лицо немеет, – подавляя смех, сказала она.

– Это нормально. Все пройдет, – снисходительно отозвался Джонни, вспоминая свое первое знакомство с кокаином. Ситуация тогда приключилась страшная.

Ему было около четырнадцати, когда они с друзьями, уже изрядно пьяные, возвращались домой на рассвете после тусовки и случайно напали на странного мужчину. Он, в плаще, как у эксгибициониста, ковбойской шляпе и узких черных очках, стоял на тротуаре и как будто ждал кого-то.

– Майк, Олби, приготовьтесь! Сейчас мы увидим член! – покатился от смеха Джонни. Он был так пьян, что ему все казалось забавным.

Незнакомец даже бровью не повел. Майка и Олби это только распалило. В молодости, когда гормоны играют рок, юнцы могут выпустить пар двумя способами: либо хорошенько подраться, либо заняться сексом, и второго Майку и Олби сегодня не досталось. Они жаждали нарваться на неприятности.

– Какого ты здесь встал?! – спросил Майк, раздуваясь вширь, как яростный петух. Он вытянул шею, раскинул руки, чтобы казаться грозным, и так, на шарнирах, подскочил к незнакомцу. Тот только не рассмеялся в ответ.

– Воу, воу, полегче, сынок, – ответил мужчина без особых эмоций.

– Че надо, извращенец? Любишь молодых мальчиков? – присоединился Олби. Джонни остался позади и только наблюдал. Ему было легко и приятно – совсем не до мордобоя.

– Детки, у меня к вам предложение. Я даю вам грамм за полцены, а вы идете отсюда на хрен. Мне не нужны проблемы, – усмехнулся незнакомец.

Пакетик друзья вскрыли сразу же, неподалеку от того места.

– Джонни?

– Чуть позже. Хочу до дома дойти.

По пути Майку стало плохо. Сначала его стошнило, потом его затрудненное дыхание вызвало панику у всех троих.

– Все нормально, я потерплю, – хрипел Майк.

– Нужно ехать в скорую! – скомандовал Джонни.

– Какая, к черту, скорая?! Я в порядке, значит, и он не мог отравиться! – перебил Олби.

– Он задыхается!

«Передозировка фентанилом», – позже написали в заключении врачи. Это был день, когда Джонни спас человека. Знаменательный день, но безмерно гадкий. К несчастью, это не помогло ему сохранить дружбу. Родители Олби пороли его всю неделю, а затем держали под домашним арестом. Джонни так и остался непризнанным героем и даже сам себя таковым долгое время не считал, но первый опыт запомнил крепко. Навсегда.

По дороге в клуб Джонни то и дело поглядывал в зеркало заднего вида. Эстер стала удивительно раскрепощенной. Осторожность, чувствовавшаяся в ней с начала знакомства, отступила. Родился новый человек, которого Джонни уже давно заметил за маскировкой. Чувственная, смешная и легкая. Такой Эстер нравилась ему больше. Когда она ловила взгляд Джонни на себе, то отвечала взаимностью. Пересекаясь, их взгляды укрепляли непонятным образом зародившуюся связь.

Джек ощущал что-то ускользающее от него, но никак не мог определить, с чем он имеет дело. Все происходившее было ни на что не похоже – Джонни вел машину и шутил, Эстер отпускала остроты, а Джек большей частью молчал. Единственное, на что Джек действительно мог обратить внимание, так это на прикосновения Эстер. Теперь она редко касалась его руки, плеча, волос. Эстер просто поглощена открытием чего-то нового, а остальное вернется на круги своя, когда они окажутся наедине. Так размышлял Джек и, наверное, в чем-то был прав.

Эстер, буквально сразу после того, как села в машину, почувствовала непонятное упругое чувство внутри. Складывалось впечатление, что она проглотила воздушный шарик, наполненный гелием, и теперь этот шарик мог унести ее куда-то далеко. Эстер поразительно живо чувствовала действительность, мысли рождались в ее голове так же быстро, как и умирали, но она старалась поделиться ими с окружающими, если успевала. Ее тело и разум ускорили ритм, а Эстер с интересом изучала свое новое состояние.

Глава 3

В клуб друзья приехали поздней ночью. Блестящая, освещенная неоновым светом страна чудес ждала своих героев. Здесь ночная жизнь бурлила и искрилась, как праздничный салют. Она утягивала людей в хоровод огней, разноцветных коктейлей и танцев, вела за собой до самого утра, пока не выкидывала изжеванных, но вполне удовлетворенных гостей отсыпаться.

Джонни припарковал машину где-то в подворотне, а потом повел Джека и Эстер за собой.

У входа их встретили два лысых амбала в черном. Они оценивающе осмотрели компанию, и один из них обратился к Эстер:

– На ваше удостоверение можно взглянуть? – спросил он деловито.

– Да-да, конечно, – ответила Эстер и потянулась к бархатной сумочке, но не обнаружила ее на плече. – Я забыла сумку в машине, – попыталась оправдаться она.

– Сегодня вы не проходите в клуб, – резонно заявил секьюрити и отступил от Эстер назад, давая ей понять, что разговор окончен.

– Пойдем, я открою тебе машину, – вмешался Джонни.

– Подожду вас здесь, – сказал Джек и облокотился о бортик металлического лабиринта, ведущего ко входу.

Пробираясь в полной темноте до «панамеры», Джонни взял Эстер за руку, чтобы она ненароком не споткнулась.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, нарушая молчание.

– Хорошо. Очень бодро.

– Приятно видеть тебя настоящей.

– А до этого какой я была?

– Закрытой. Может быть, даже немного пресной, – поддел ее Джонни.

– Я? Я пресная?! – наигранно возмутилась Эстер. Их общение перерастало во флирт, и поэтому она замолчала. Ей стало неловко.

– Я узнаю тебя ближе и, может быть, тогда возьму свои слова обратно.

Эстер неопределенно покачала головой. Что ей сейчас нужно сказать? А главное, зачем – что она хочет получить в итоге?

Джонни открыл машину, и Эстер наклонилась, чтобы дотянуться до сумки. При включившемся в салоне свете Джонни увидел, как задралось красное платье. Оно собралось на талии, оголив стройные ноги Эстер. Лишь небольшой кусочек ткани прикрывал ее нижнее белье. Джонни поймал себя на предательской мысли, что Эстер делает это специально.

– Идем? – невинно спросила она, когда обернулась.

– Да, – задумчиво отозвался Джонни.

В клубе веселье перевалило за состояние, когда только алкоголь уже не веселит. Требовалось срочное повышение ставок. Некоторые женщины начали вести себя развязно. Их разум сдал позиции первобытным инстинктам. Мелькали оголенные груди, будоражили кровь короткие платья, в некоторых уже безнадежных случаях было заметно отсутствие нижнего белья. Расторопные официанты носили подносы с текилой к большим компаниям. Они взяли на себя обязанность на сегодня – сделать людей счастливыми. Некоторые за отдельную плату даже готовы были сотворить счастье из самих себя.

Битком набитое пространство было пропитано запахом духов. Люди двигались в ритм электронной музыки, многие из них толпились возле бара. На сцене, на самой середине, разместили большой диджейский пульт, за которым стоял малоизвестный диджей с большими наушниками. Он старался подбадривать толпу, то прыгая на месте, то качая рукой вниз-вверх.

Эстер поморщилась. Она стала резко приходить в себя: на смену бесшабашной легкости пришло ощущение реальности. Энергия и силы в теле замедлили свой непрекращающийся бег, а через пять минут и вовсе замерли на месте.

– Ты говорил, у нас есть еще, – шепнула Эстер Джонни на ухо.

Он с пониманием кивнул.

– Пойдем! – прокричал Джонни Эстер, беря ее за руку. – Мы с Джеком первые, ты подожди нас в коридоре.

Когда Джек вложил в ладонь жены уже изрядно опустевший пакетик, она поспешила в первую попавшуюся кабинку. Эстер высыпала остатки кокаина на тыльную сторону ладони и вдохнула. От живительного лекарства ей стало легче. Скоро ее организм оживет вновь.

Тем временем Джек отвоевал место за баром у компании молодых иностранцев. Он невозмутимо ожидал прихода Эстер. Бармен, не так давно принявший заказ, поставил перед Джеком три шота с текилой.

Эстер вернулась, когда Джек стал встревоженно озираться по сторонам – он не понимал, почему Джонни так задерживается, но еще больше его волновало отсутствие жены.

– Я здесь! – весело промурлыкала Эстер. Она подошла к мужу вплотную и, как кошка, потерлась головой о его шею.

– Я начал переживать, – честно признался Джек, отвечая взаимностью на ласку.

– Где Джонни?

– Я не знаю. Он до сих пор не вышел из туалета. Схожу проверю, все ли с ним нормально.

Джек поцеловал жену и удалился на поиски пропавшего друга. Стробоскопы, как вспышки фотокамер, выбеливали силуэты двигающихся в танце людей. Эстер закрыла глаза – она двигалась плавно и грациозно. Эстер отдала себя волнам энергии, бившей из центра зала. Эти волны несли ее куда-то далеко, за пределы клуба, за пределы времени и пространства. Она была сосудом, который наполнялся радостью окружающих, любовью и светом. Она сама излучала свет. Ее тело парило, оно было невесомо, как душа или как самое прекрасное чувство в мире.

Вскоре Джек и Джонни вернулись. Они весело над чем-то смеялись и переговаривались.

– Он полный кретин, – высмеивая друга, сказал Джек. – Рассыпал все на пол и не собрал. После Джонни в кабинку сразу же вошел коп.

– И что произошло? – удивленная их внезапным появлением, спросила Эстер.

– Да ничего. Он извинился, – ответил Джек, сдерживая смех.

– Кто извинился? – не поняла Эстер.

– Джонни извинился через дверь, что не убрал за собой, – уточнил Джек и покатился со смеху.

Эстер ошарашенно оглядела на вид адекватного Джонни:

– Он что, так и сказал: «Извините, я там кокс рассыпал, не приберете ли за мной?»

– Примерно так я и сказал. А потом у меня было несколько секунд, чтобы смотаться. И я успел, – похвастался Джонни и поправил локон, выбившийся из прически Эстер. Та от неожиданности отшатнулась.

– Хочешь, поспорим? – предложил Джонни.

– Со мной? – переспросила Эстер.

– Да, – ответил Джонни. На его лице засияла лукавая улыбка.

– На что? – вмешался Джек.

– На то, что твоя жена не сможет выпить три шота текилы за раз.

– Она действительно не сможет, – уверенно подтвердил Джек. – Да и зачем тебе это?

– Потому что мы пришли веселиться! – развязно крикнул Джонни. – Потом будет твоя очередь. Тебя ожидают шесть шотов – ты больше Эстер.

– И на что же мы спорим? – недоверчиво улыбаясь, спросил Джек. Он давно привык к манере Джонни развлекать публику и был готов подыграть ему.

– Кто первый сдастся, завтра прыгает с утеса в океан. Я покажу вам место, – простодушно сказал Джонни.

– Любопытно, – поддержала его идею Эстер. Может быть, из-за страха, а может, из опасений пойти на поводу у Джонни, но она хотела отказаться от этой затеи.

– Три шота ждут тебя на стойке, – безапелляционным тоном сказал Джонни.

Эстер, ничего не ответив, только помотала головой. Но Джонни разбирался в психологии немного лучше, чем Эстер, только он о своей способности окружающим не рассказывал.

– Хорошо, если не хочешь – не нужно, – подбодрил ее Джонни. Он сделал вид, что потерял к Эстер всякий интерес, и демонстративно повернулся к Джеку. – Тогда ты. Вперед!

Эстер нахмурила брови. «Он не постарается уговорить меня?» – пронеслось у нее в голове. Взбудораженный разум требовал действия.

– Хорошо, я выпью, – категорично заявила она. Эстер очень захотелось посмотреть на лицо Джонни, когда она все-таки одержит победу.

Эстер подошла к бару и дрожащими пальцами вцепилась в рюмку с пахучей жидкостью. На секунду Эстер представила, какой пьяной станет, если второй круг все же доберется до нее. Резким движением она осушила содержимое сначала первого, потом второго и, наконец, третьего шота.

– Это отвратительно, – скорчив лицо, пробурчала она. – Ваша очередь.

– Отлично, умница! Джек, ты следующий! – весело объявил Джонни и подозвал бармена.

Спустя два тяжело пройденных круга Эстер не выдержала. Она осела на пол, прислонившись головой к стенке бара, и закрыла глаза. Музыка больше не веселила. Она била по барабанным перепонкам и лишь усугубляла и без того дурное самочувствие. К горлу подступила тошнота, перед глазами мелькали блики.

Джек еще держался, но и его тренированное годами выпивки тело начинало сдаваться. Он опустил голову на холодную поверхность стойки и из этой позиции с холодным безразличием наблюдал за происходящим на танцполе.

Только Джонни, которому не пришлось допивать второй круг после выхода Эстер из игры, оставался более-менее бодрым. Он думал о том, что скоро к ним подойдет охрана и попросит его вывести друзей из заведения. Это означало, что пора ехать домой.

Джонни нашел почти разряженный телефон в кармане и заказал такси.

– Ты завтра прыгаешь, боец, – насмешливо сказал Джонни, помогая Эстер подняться с пола. Она так и норовила «стечь» из его рук на пол.

Джонни аккуратно подхватил Эстер так, чтобы ей не было больно.

– Джек, такси приехало. Надо идти, – постарался вразумить друга Джонни, но понял, что и на том конце глухо. Он взял Джека под руку и буквально стянул со стула. Тот, потеряв равновесие, чуть не навернулся.

– Да-да, я в порядке, иду, – бесцветным голосом, еле слышно, отозвался Джек и действительно побрел за Джонни на улицу.

– Не оставляй меня, – жалобно пробормотала Эстер Джонни, когда тот, усадив друзей назад, хотел пересесть на переднее сиденье. – Меня сейчас вырвет.

Водитель такси при упоминании о рвоте резко обернулся. Он испытующе посмотрел сначала на девушку, а потом на менее пьяного Джонни.

– Слушай, парень, если ей плохо, найди пакетик сразу. Иначе вам придется вызвать кого-нибудь другого. Я не собираюсь после вас чистить салон. Мне это не нужно, за это не доплачивают, – быстрой нервной чередой выпалил водитель и шумно задышал. Его ноздри расширялись, оголяя темные проходы широкого носа. Влажные пухлые губы таксиста, чуть вывернутые, прыскали в воздух мелкую россыпь слюней, оседающих на обивку машины и вещи клиентов.

Джонни неуверенно улыбнулся и, заверив, что все обойдется, сел на заднее сиденье. Мысленно он уже отстегивал таксисту деньги за химчистку.

Тесно прижавшись друг к другу, компания, преодолевая расстояние и перекрестки, понеслась в гостиницу на Голливудском бульваре.

Джонни ощущал тепло тела Эстер. Девушка так плотно прижималась к нему, что невозможно было игнорировать эту близость.

Джонни мельком глянул на сидящего рядом друга. Джек сидел с закрытыми глазами, прислонившись головой к стеклу. Он спал.

Запретное желание, желание дотронуться до Эстер внезапно обожгло Джонни. Он хотел гладить ее кожу, дышать запахом ее волос – они волнами распались по ее мерно вздымающейся груди. Чувственные приоткрытые губы волновали воображение. Эстер сидела рядом с Джонни, беззащитная и хрупкая, рядом с мужчиной, который страстно желал обладать ею с первых секунд знакомства, и даже не осознавала этого. Джонни с волнением и осторожностью дотронулся до тонких ключиц Эстер и провел по ним ладонью. Девушка не шевельнулась. Тогда Джонни приблизился к горячей румяной щеке и легко коснулся ее губами. К несчастью, после этого машина остановилась.

Джек добрался до третьего этажа самостоятельно. Стоило ему войти в номер, как он рухнул на кровать, не снимая ботинок. Джонни заботливо накрыл друга легким одеялом и вернулся к оставленной на пороге Эстер.

– Как ты себя чувствуешь? – заботливо спросил Джонни, присев на корточки рядом с девушкой. При этом с лица его не сходила кривая ухмылка.

Эстер причмокнула губами и слабым голосом пробормотала себе под нос:

– Отвратительно. Просто отвратительно. Это ты виноват.

Джонни не смог сдержать усмешки.

– Тебе нужно в теплый душ, – сказал он и, помогая девушке подняться, повел ее в ванную комнату. – Справишься сама? – недоверчиво уточнил Джонни у мотающейся из стороны в сторону Эстер. Та глухо согласилась и при попытке перелезть через бортик ванны чуть не нырнула в нее головой.

Джонни, уставший смеяться, теперь просто озадаченно вздохнул.

– На тебе есть нижнее белье? – спросил он.

Эстер молча кивнула. Она закрыла лицо руками, не от стыда, его Эстер сейчас не чувствовала из-за отвратительного состояния. Яркий свет резал ей глаза.

Джонни принялся стягивать с Эстер платье через голову. Оно тяжело снималось, так как было призвано плотно облегать фигуру. Когда Эстер осталась в одном черном кружевном белье, Джонни на секунду даже растерялся. Размазанная по лицу помада добавляла девушке пикантности.

Теплая вода нежно окутала усталое тело – Эстер с облегчением вздохнула:

– Оставь меня. Я не выйду отсюда, – сказала она, с трудом поднимая взгляд на Джонни, сидящего рядом на коврике.

– Я бы рад, честно, – шутливо отозвался художник. – Но когда ты решишь вылезти из воды, есть вероятность, что большая часть твоих зубов останется на полу. Поэтому, с твоего позволения, я все же побуду тут.

Эстер устало вздохнула и, не в силах больше держать голову на весу, полностью ушла под воду. Стройная, загорелая девушка с похожими на водоросли волосами под толщей голубоватой воды мерно колыхалась из стороны в сторону.

Время остановилось вместе с Джонни, завороженно смотрящим в кристальное зеркало своих потаенных желаний. Там были и похоть, и страсть, и желание обладать. Так восторженно мог реагировать только ценитель, видевший многих и разных женщин. Джонни знал цену женской красоте и знал, чем за нее платить. Обожающим взглядом, любованием и восхищением. Красота есть страсть – яркая, безапелляционная, требовательная. Она должна быть написана, о ней должны слагать оды. Поэтому Джонни хотел запечатлеть образ Эстер, донести его до шероховатого холста и воссоздать объективное, оптическое, предельно точное изображение пленительной женщины. Полупрозрачная ткань на ее груди намокла и обнажила ореолы аккуратных небольших сосков. Джонни мог прижать ее мягкое тело к себе. Ему стоило лишь протянуть руку.

Эстер, у которой закончился воздух, резко вынырнула из воды и испугалась. Джонни смотрел на нее без тени стеснения. Каштановые растрепанные пряди Джонни, доходившие ему почти до подбородка, свисали с наклоненной головы. Они создавали тень на его лице, и из-за этого глаза его стали почти черными.

– Ты чего? – спросила она, придя в себя.

Джонни обаятельно улыбнулся.

– Извини, в воде ты стала выглядеть еще лучше, – сказал он довольно нагло. – Издержки работы художника – видеть прекрасное вокруг.

Эстер беспомощно огляделась по сторонам, не зная, как реагировать.

– Расслабься, – невозмутимо бросил Джонни. Взгляд его смягчился и приобрел былую игривость.

– Пожалуй, пора выходить. Где Джек? – все еще настороженно спросила Эстер.

Момент был испорчен, а призрачная дымка вседозволенности испарилась. Эстер приходила в себя и не была готова к подобной близости.

– Он спит, – ничем не выдав досады, сказал Джонни.

Было в нем что-то норовистое, несмотря на показную легкость характера. Глаза. Глаза выдавали его. Джонни имел твердый, скептический взгляд. Как будто каждую секунду оценивал, насколько честен с ним собеседник.

– Мне тоже надо выспаться. Я справлюсь, честно. Ты можешь лечь на диване.

– Благодарю за предложение, но мне нужно ехать домой, – отказался Джонни, затем направился к двери. Голос Эстер остановил его на полпути. До слуха долетело запоздалое «спасибо».

Эстер услышала, как захлопнулась входная дверь. Теперь она принадлежала самой себе. Не без трудностей добравшись до постели, Эстер улеглась рядом с Джеком и попробовала закрыть глаза. В темноте до сих пор продолжали мелькать разноцветные огни, но уже не такие скорые. Она перевернулась на бок и провалилась в сон.

Наутро, когда телефоны разрывались от звонков будильника, а голова – от клокочущей в висках боли, пара оторвалась от мягких подушек и медленно перекочевала на кухню.

Эстер сидела за столом с сосредоточенным видом и мелкими глотками пила кофе со сливками из большой кружки.

Сказать, что она ничего не помнила, Эстер не могла. Поочередно всплывали, как сцены из далекого прошлого, отрывки рваных, местами едких воспоминаний – то, как она впервые попробовала кокаин; худое, насмехающееся лицо Дайрона; последние шоты текилы, с трудом протекшие в глотку. Все эти как будто незначительные события перечеркнули собой одно великолепное воспоминание, от которого у Эстер побежали мурашки по коже, – прикосновение Джонни. Эстер прислушалась к себе. Что она тогда испытала? Ядерную смесь чувств, поочередно вспыхивающих и гаснущих, как звезды, утопающие в облаках неясной, магической ночи. Нечто подобное знакомо всем новоявленным влюбленным, еще не ступившим на тонкий лед под названием «отношения». Ходя по тонкой, ненадежной корочке, можно и оступиться, уйти в леденящую глубь. И Эстер, кажется, провалилась. Совесть жалила и неумолимо грызла ее. Второму чувству не было еще и названия, но каким волнительным было оно.

«Замужняя женщина! Какое унижение – скрывать правду! Ты сама твердила, что выросла из невротичных отношений, что тебе не нужны качели! Праздник должен начинаться и заканчиваться, а ты опять сидишь во главе банкета! Убеждала себя, внушала, и что выходит на деле – врала?» – корила себя Эстер.

Джек вышел на балкон, чтобы выкурить сигарету. Он обнаружил ее в кармане пиджака. Откуда она там взялась – оставалось загадкой, ведь Джек несколько лет назад дал себе твердое обещание, что бросит курить. И вот он снова, впервые за два года, вдыхает густой зловонный дым и закашливается. Джек стряхнул пепел в стеклянный граненый стакан и посмотрел на проходящих внизу людей. С седьмого этажа головы туристов казались ему маленькими точками, беспечно движущимися из ниоткуда в никуда. Джек угрюмо вздохнул. Он чувствовал моральную усталость и физическое истощение. В конце концов, если что-то неотвратимое и должно произойти – оно обязательно случится. Видно, Джонни понравилась Эстер. Шестым чувством, которого Джек не был напрочь лишен, он угадал это.

К общему болезненному состоянию Джека приплеталось еще и чувство вины перед женой: вчера он не смог ей ничем помочь. Снова. Джек отмахнулся от неприятной мысли как от назойливой мошки и облокотился о бортик балкона. Он столько раз слышал от Эстер, что делает что-то не так, старался исправиться, но новые обстоятельства создавали новые проблемы. Гуманитарии так решают задачи по математике: шаблон работает, пока не введут новую переменную. А потом все, ступор. У Джека то же самое происходило с женщинами. Наверное, Эстер была права. Такой он и есть – малочувствительный и флегматичный.

«Это не означает, что я не люблю Эстер. Я люблю ее. Но некоторые вещи остаются далекими от моего понимания, не из-за равнодушия, а из-за склада характера. Она не может это понять. Или не хочет примириться с этим», – размышлял Джек про себя. Ему всегда хватало смелости посмотреть правде в глаза, не пытаясь ее приукрасить. Второй день отпуска только начинался, а Джек уже был готов собрать вещи и отправиться домой. В очередной раз он убедился в том, что большие города и его жители ни к чему хорошему не приводят, наоборот, калечат нервы и разрушают спокойствие.

Телефон Джека зазвонил, и он не смог игнорировать имя, высветившееся на экране.

– Привет, Джонни, – голосом, ничем не выдающим недовольства, сказал Джек в трубку. – Так скоро? Ты серьезно? Да брось, я не позволю ей сделать этого.

Лицо Джека серьезнело с каждой паузой.

– Ладно, посмотрим. Я ничего не обещаю, но мы попробуем. Хорошо, – напоследок сказал Джек. Он пренебрежительно, почти брезгливо нажал на кнопку завершения вызова.

Джек вернулся с балкона и поцеловал Эстер в макушку, а она слабо улыбнулась ему в ответ.

– Минут через двадцать приедет Джонни. Он не пошутил насчет вчерашнего спора. Тебе, дорогая, все-таки придется прыгать с утеса, – насмешливо сказал Джек, присаживаясь напротив Эстер. Он принялся раскачиваться на задних ножках стула.

– Через двадцать минут? – растерялась Эстер. Волосы ее были растрепаны. От великолепных, рассыпавшихся за ночь кудрей остались слипшиеся от лака колтуны, под глазами чернели круги от не смытой вчера туши. Словосочетание «свежесть молодости» лишь отдаленно было связано с ней этим утром.

Эстер кинулась приводить себя в порядок. Джек критически посмотрел на захлопнувшуюся дверь ванной. Он решил, что пора бы выкурить еще одну сигарету. Возможно, ему стоит родиться заново и прожить жизнь другим образом, чтобы под стать беспечной Эстер, лишенной ответственности и тревог за финансы, предаваться романтическим мечтаниям, философствовать, прихорашиваться перед приходом юных художниц и совсем не стесняться это демонстрировать.

Как назло, день выдался замечательный. Солнце, несмотря на человеческие тревоги и страсти, многообещающе ярко освещало игрушечно-голубой небосклон. Плюшевые облачка разных форм проплывали над оживленным Лос-Анджелесом и невольно заставляли случайных зевак, словно детей, фантазировать: вот над головой проплывает слон с большим хоботом, а напротив него в прыжке застыл лев с косматой гривой, а там, чуть поодаль от них обоих, происходит извержение вулкана, выбрасывающего на поверхность магму, пепел и раскаленные камни.

Джек озадачился нелепым противоречием – превосходной погодой и собственным подавленным настроением. Он не мог взять в толк, почему он не проигнорировал звонок Джонни. Наверное, от желания выяснить наверняка, что для жены действительно дорого, он решил согласиться на встречу еще один раз.

Дверь номера открылась, на пороге появился Джонни. Он всегда нетвердо стоял на ногах, будто пить начинал уже с утра. Серьезный взгляд его вызывал сотни вопросов. Небрежный вид был частью его амплуа, и сегодня он не изменил себе. Джек подошел к другу и похлопал его по плечу.

– Привет, бро. Я плохо помню, чем закончился вчерашний вечер, по крайней мере у вас с Эстер, но она немного освежила мою память. Спасибо тебе за внимательное отношение к моей жене, – сказал Джек, но все же не смог удержаться от едва уловимого намека.

– Нет проблем, Джек, – весело отозвался Джонни, не заметив тона друга, а может, и намеренно его проигнорировав.

Только на рассвете, под лучами заходящего солнца, протрезвевшему Джонни стало легче разглядеть в себе негодяя, лицемера и подонка. Что может быть крепче уважения к другу? Только мужская солидарность. И ею нельзя было пренебречь. Джонни оправдывал себя тем, что был натурой увлекающейся и иногда заходил слишком далеко. Но больше ошибок совершать нельзя. Ни единого прикосновения, ни единого ласкового слова не получит больше Эстер от него. Торжествуя победу разума, Джонни был готов наметить новый курс в их шатком, пока еще не развалившемся треугольнике.

– Готовы к поездке? – простодушно спросил он. Джонни рухнул на диван, закинув ноги на кофейный столик. – Где Эстер?

– Собирается. Будешь кофе? – спросил Джек, дождавшись, пока друг удобно устроится.

– Нет, спасибо. Я уже выпил две чашки. Это бесполезно, – Джонни загадочно улыбнулся одной стороной рта и лукаво посмотрел на Джека. – Мы так и не поговорили с тобой вчера.

– Ты ничего не рассказал мне о своей жизни, – перевел стрелки Джек.

– Ким ушла после того, как я в очередной раз вытворил глупость. Решил поджечь в гараже свою скульптуру, чтобы увидеть, как горят пять дней непрерывной работы. Определенно, я был не в себе, – сказал Джонни, наверное, намекая на депрессию или на очередной запой. – Со скульптуры огонь перекинулся на стеллаж, со стеллажа – на коробки, потом на мебель. Вместо того чтобы вызвать пожарных, я вышел на улицу и наблюдал за тем, как огонь охватывает все вокруг. В итоге мастерская почти прогорела дотла. Ким пришла в бешенство, когда увидела это. Она кричала: «Я устала тебя терпеть! Найди себе кого-то такого же двинутого, как ты!» – Джонни сделал паузу и посмотрел сквозь Джека. – И знаешь, наверное, она была единственным человеком, соединяющим меня с реальностью. Найти такого, как я, не так сложно, как это кажется на первый взгляд, а вот адекватного человека…

– Мне кажется, ты драматизируешь, – с долей скептицизма произнес Джек. – Во-первых, нормальных людей много – только осмотрись вокруг. Во-вторых, Ким была права в некотором смысле. Вы постоянно ругались, она тебя терпела. Да, это правильное слово, она любила и терпела тебя. Может быть, верила, что сможет тебя изменить. Но такие люди, как ты, не меняются, Джонни. Тебе не нужна «нормальная» девушка. По крайней мере, я так думаю.

– Почему не нужна? – с деланой улыбкой спросил Джонни.

– Потому что ты любую нормальную девушку доведешь до нервного срыва. Потому что ты эгоист. Потому что тебе надо иногда приходить в тихую гавань, где тебя ждут, а потом, отсидевшись в уюте и тепле, уходить снова. Ты такой, какой есть, и это не хорошо и не плохо, но, может, тебе стоит перестать мучить людей и выбрать достойного тебя противника? – Джек натянул белое поло и кинул на пол халат, в котором он до сих пор ходил. В этом диалоге он отчасти говорил о себе.

– Не совсем так, дружище, – задумчиво протянул Джонни. Он рассеянно разглядывал свои ладони, будто стараясь прочитать в них ответ. – «Нормальные люди» сами выбирают таких, как я, чокнутых. Им нужна экспрессия и энергия, которой они не могут обладать. Вторая амбициозная личность – зачем она мне? Мы убьем друг друга. Ни один здравомыслящий человек не зажег бы спичку рядом с канистрой бензина.

– Здравомыслящий – нет, но разве ты из таких? – рассмеялся Джек.

Из ванной вышла Эстер, и двое мужчин невольно обернулись в ее сторону.

Сегодня она выглядела скромнее и все так же прекрасно. Ее мокрые волосы, зачесанные назад, касались белого летнего платья и намочили его. Льняной сарафан прямого кроя, подпоясанный ремешком, вызывал прямую ассоциацию с ослепительным солнцем, полянами зреющей дикой земляники и разлетающимися перышками одуванчиков. Эстер была олицетворением лета. На ее лице не было косметики, только обжигающе-красная помада привлекала всеобщее внимание к ее хорошенькому личику.

– Привет, красотка. Выспалась? – спросил Джонни. Он небрежно откинул пряди своих каштановых растрепанных волос, упавших на лицо, и многозначительно подмигнул ей. – Прекрасно выглядишь!

– Привет! – кокетливо улыбнулась Эстер. – Да, спасибо, я выспалась. Надеюсь, что ты тоже, потому что я готова к новым открытиям.

– Отлично, все ко всему готовы, поэтому вперед, к машине, – вмешался в приторный диалог Джек. Он чувствовал раздражение, смешанное с огорчением, из-за блеска, заигравшего в глазах Эстер.

– А тебе, дорогой мой муж, надо бы взять пример с Джонни и научиться делать мне комплименты, – небрежно бросила Эстер, проходя мимо в открытую дверь.

Джек в ответ только закатил глаза.

Машина Джонни осталась на стоянке клуба, поэтому сегодня они поехали на «тойоте», которую Джек взял напрокат.

– Можно я поведу? – попросил Джонни. Он представил наперед, как Джек, соблюдая все правила, через час доберется до утеса, до которого можно доехать минут за тридцать.

– Извини, но нет. Я не хочу оплачивать кучу штрафов, когда вернусь из отпуска, – иронично ответил Джек. Он стал копаться в карманах шорт в надежде найти жвачку.

Джонни снисходительно улыбнулся и пропустил Джека за руль, а сам сел сзади, чтобы можно было общаться с обоими друзьями одновременно.

– Ты хочешь есть? – участливо спросил Джек у Эстер и взял ее за руку.

– Я бы перекусила чем-то легким.

– Это хорошая идея. Я с утра ничего не ел, – произнес Джонни.

Джонни был в замешательстве. Сегодня утром он основательно решил держаться от Эстер на расстоянии. Но стоило ему увидеть ее снова, и язык предательски развязался. Такого с ним еще не случалось. Это было сродни испытанию на надежность, и оказывается, Джонни не отличался особой стойкостью. Он рассудил, что Эстер не сможет получить от Джека то, чего хочет. Джек не будет ее продолжением и не станет соратником. У психологов есть выражение: если человеку хочется рыбы – неважно, сколько сладкого взамен рыбы он съест. Ему все равно будет хотеться рыбы.

Джонни обладал неуемным запасом сил и энергии, которыми мог и хотел поделиться. Он как магнит притягивал к себе события, истории, ввязывался в переделки. У Эстер не осталось бы ни единого шанса на скуку.

Джек заехал в Steak ‘n Shake за едой. Сделав заказ, компания отправилась дальше.

– Хочешь мороженое? – спросил Джонни у Джека, когда расправился с жирным бургером.

– Нет, спасибо, – отозвался тот, продолжая сосредоточенно смотреть на дорогу.

– А ты?

Эстер почувствовала, как до ее плеча дотронулись прохладные пальцы Джонни. Где-то в глубине души она ждала этого прикосновения. Сердце девушки усиленно заколотилось в груди, губы растянулись в застенчивой улыбке.

– Угу, давай, – одобрила она.

– Оно с черникой, – пояснил Джонни.

– Замечательно, – прошептала Эстер и зачерпнула ложечкой небольшую порцию. Мысль, что эта ложка только что касалась губ Джонни, вызывала у нее трепетные чувства. Можно ли считать это поцелуем, которого она боялась и втайне желала? Жар обдал ее с головы до ног. Непослушные эмоции вырвались из оберегаемых витиеватых лабиринтов и проявились на щеках – они запылали красным.

Как хороши эти пьянящие моменты еще не начавшегося романа. Все чувства обострены настолько, что кажется, будто от легкого прикосновения через тебя проходит электрический разряд, который непременно либо убьет тебя, либо, действуя как разряд дефибриллятора, вернет к жизни. Движение воздуха в закрытой комнате делается осязаемым, сердце – настолько тяжелым, что становится невозможным нести его в одиночестве.

Мы начинаем бесконечно много рассказывать о предмете вожделения друзьям, считая, что им просто необходимо, а главное, интересно знать любые подробности о постороннем человеке. Мы постоянно обращаемся к любимому образу в воспоминаниях: он или она так здорово смеется, а пахнет просто фантастически! Мы окончательно лишаемся сна – ночь превращается в бесконечный источник вдохновения и мучительного ожидания встречи. Мы ворочаемся в постели и иногда без причины начинаем смеяться от переизбытка счастья, которое невозможно обуздать. Оно льется через край, растекается медом на все, что мы видим, слышим и думаем. Мировосприятие и окружение меняется – больше нет грубых людей, нет угрюмых лиц, не существует плохих шуток. Глупости, сказанные любимым человеком, обретают глубокое значение, а фразы, не имеющие смысла, обрастают десятками скрытых подтекстов. Все до этого момента, не имеющее смысла, становится поразительно важным и значительным. Любовь действует на человека как наваждение. Напрочь лишает его способности объективно мыслить, а главное, видеть реальность.

Эстер не переживала подобных эмоций, но ощущала непреодолимое желание жить. Жить здесь и сейчас, в обществе этого человека. Отдаться моменту, который никогда больше не повторится.

Можно ли было определить это чувство как влюбленность? Наверное, нет. Но пробудившимся интересом – да, а это почти то же самое.

Джонни хорошо знал место, куда они направлялись, но оно вряд ли могло быть известно туристам.

Отвесная скала, расположенная в западной части города, высотой с четырехэтажный дом, производила неизгладимое впечатление на любого человека, оказавшегося на ее вершине. У подножия скалы переливался всевозможными оттенками синего Тихий океан. То живой и буйный, то тихий и спокойный, он причудливо сверкал на солнце так ярко, что слепил глаза. Сапфировые волны, размашисто расписанные бурлящей пеной, с грохотом разбивались о махровый утес и, накатывая на покрытые зелеными водорослями камни, тут же распадались мелкой россыпью блестящих осколков. Все кругом зеленело, ширилось и цвело. Обманчиво безмятежная природа воодушевленно заволновалась при дуновении океанского бриза. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь ветви деревьев, нежно ласкал сочную зеленую листву и лишь изредка касался головок пестрых цветов, чтобы ненароком не повредить их хрупкую красоту. Воздух чистый, легкий и ясный был наполнен упоительным вкусом лета. Запахи трав, теплой почвы и цветов смешались с плотным запахом йода и соли.

Морские слоны, греющие упитанные брюшки на солнце, развалились на камнях, как плюшевые игрушки с глазамипуговками, и лишь иногда издавали клокочущие звуки, переговариваясь между собой. Чайки, в большом количестве обитающие тут, то и дело бросались камнем в воду, чтобы ухватить долгожданную добычу. При успешной охоте беспощадные хищники, собираясь вместе, дружно и весело гоготали.

Компания, как и предполагал Джонни, добралась до утеса только через час, и Эстер, вышедшая из машины, не смогла сдержать нецензурное восклицание:

– Твою мать! С этого утеса я должна прыгать? – спросила девушка. Она повернулась к Джонни и недоуменно на него посмотрела. Эстер еще не подошла к краю пропасти, но по изгибу утеса, уходящего вправо, смогла прикинуть примерное расстояние до воды. По левую сторону от утеса расположился песчаный пляж, до которого можно было добраться по крутой тропинке, зигзагами спускающейся вниз.

– Да, – воодушевленно отозвался Джонни. Голос его был бодр, а намерения тверды и непоколебимы. Он позвал друзей подойти к краю утеса и посмотреть на красоту, расстилающуюся вокруг: на переливы волн, напоминающих бока рыбьей чешуи, на высокое небо, на мили свободного пространства, наполненного лишь солнечным светом и свободой. Джонни как никогда чувствовал себя счастливым.

Джек, с любопытством оглядевшись по сторонам, с притворным равнодушием сказал:

– Шутки шутками, а если серьезно, то Эстер, конечно, не прыгнет, – Джек покачал головой и отступил от края. Одного взгляда в пучину хватило, чтобы у него начала кружиться голова.

– Джек прав, я не буду этого делать, – пошла на попятную Эстер.

Джонни без эмоций окинул взглядом друзей, а спустя мгновение резко развернулся и пошел в сторону припаркованной машины.

Эстер и Джек остались стоять на месте, пытаясь предугадать, что Джонни задумал на этот раз. Не хочет же он, в конце концов, броситься в океан на арендованном автомобиле? Выждав мгновение, пара увидела, как Джонни, покопавшись на заднем сиденье, закрыл за собой дверь и неровной походкой направился обратно.

– Хорошо, не хочешь – как хочешь, – сказал Джонни низким голосом. Он небрежно уселся у ног Джека и пригласил его присоединиться. – У меня есть травка. Можем покурить и просто посмотреть на небо.

Джонни открыл пластиковый пакетик и вынул из него сначала папиросную бумагу, а потом достал маленькую шайбочку, похожую на тюбик с кремом – в нем Джонни хранил травку.

Привычными движениями Джонни скрутил косяк и предложил его Джеку. Тот недоверчиво улыбнулся.

– И все? Так просто? – спросил он, неплохо зная характер Джонни. Джек насторожился и не мог поверить, что Джонни сдастся без уговоров.

– А чего ты ожидал? – звучным голосом спросил Джонни. – Я не буду заставлять вас выполнять условия спора, хотя Эстер добровольно на него согласилась. Не сейчас.

Эстер, давно присоединившаяся к посиделкам мужа и Джонни, вертела в руках переданную ей скрутку и рассматривала ее со всех сторон. Она думала, стоит ли ей пробовать. С травкой она впервые познакомилась в старшей школе, но эксперимент окончился неудачно.

– Я, наверное, не буду, – сказала девушка, как только поймала на себе внимательный взгляд Джонни.

– Почему? – спросил он.

– Боюсь, что сердце будет стучать как бешеное, – призналась Эстер и передала ему косяк.

– Не будет. Это отличная травка, – возразил Джонни.

– Нет, – отрезала Эстер. – Я не хочу.

Тогда Джонни сделал несколько коротких затяжек и, задержав ненадолго дыхание, шумно выдохнул дым со специфическим запахом. Джек уже лежал на траве, закинув ногу на ногу, и жевал травинку.

– Хороший день, – сказал Джек, щурясь при свете солнца. – Только тучи собираются.

Эстер и Джонни запрокинули головы. Над ними прежде неподвижные белесые облачка стали быстро уплывать, подгоняемые грозными пепельными грозовыми тучами. Ветер усилился, а небо опустилось так низко, что казалось, еще немного, и оно рухнет под своей тяжестью. Облака быстро набирали плотность, превращаясь в огромные просторы пышных хлопьев. Природа готовилась к дождю. Небо томилось в ожидании. Вот-вот над утесом прольется благодатный ливень.

Особенность погоды на океане состоит в том, что никогда не можешь предугадать, пойдет ли дождь в следующие пять минут.

– Отлично! – обрадовался Джонни. – Твой последний шанс, – сказал он Эстер и протянул косяк. – Начнется дождь и затушит его.

Эстер подумала, что в жизни чаще всего так и происходит: приходится делать выбор на бегу, когда ты еще совсем не готов, а обстоятельства только давят на тебя со стороны.

Она прижалась к руке Джонни губами и сделала глубокий вдох. Кончик сигареты догорел до середины. Джонни одобрительно кивнул.

– Вот и все. Остаемся здесь. Лицом к лицу со стихией, – сказал он, развалившись рядом с Джеком.

Эстер примостилась между ними. Она резко ощутила, как тяжелеет сердце, и от этого ей стало очень смешно. Эстер залилась неудержимым смехом и никак не могла успокоиться.

Тем временем небосклон полностью заволокли темные тучи. Они, как складки бархатного балдахина, нависли над земной колыбелью и этим наводили мистическое ощущение страха и предвкушения. Первая молния с оглушающим треском расколола небо пополам, а затем ушла в черную толщу беспокойного океана. Раздался такой оглушительный раскат грома, что Эстер показалось, будто земля пошатнулась под ней. Ветер, мгновенно превратившийся в штормовой, пригнул к земле все растения, что до этого мирно росли и цвели. Кусты, цветы, листья – все двигалось в такт новому ритму, танцевало на новый манер, пытаясь угодить новой, значительной силе.

Первые капли упали на щеку Эстер, а уже через минуту шум дождя заглушил гул ветра. Дождь падал настолько стремительно, что капли слились в бесконечные нити, тянущиеся от небесного свода к суше. Миллионы белых нитей пытались залатать пространство между океаном и землей.

– Нам нужно уходить, – с восторгом, но все же и с тенью тревоги сказала Эстер. Она первая вскочила с земли, когда Джонни и Джек еще продолжали сидеть, самозабвенно наблюдая за разворачивающейся картиной.

– Ты готова? – серьезно спросил у Эстер Джонни.

Темноту осветила яркая молния, и Эстер смогла увидеть на лице Джонни неуловимый загадочный подтекст, который она не смогла объяснить. Иногда лицо Джонни приобретало необъяснимое выражение, пугающее ее. Глаза Джонни становились черными, чего-то ожидающими, мягкая улыбка сменялась недоброй ухмылкой, предвещающей что-то тревожное, а ясный пытливый взгляд вызывал недоумение. Джонни будто смотрел в души людей, знал их потаенные желания и страхи, читал настроение и даже мог повлиять на него. Что он думал в тот момент, когда ему открывалась истина? И как собирался с ней поступить?

– Готова, – отозвалась девушка, судорожно сглотнув.

Ливень достиг своего апогея. Видимая линия горизонта слилась в сплошную непроглядную стену дождя. Эстер с трудом могла различать очертания предметов, находящихся на расстоянии пяти-шести метров. Платье, давно превратившееся в насквозь промокшую бесформенную тряпку, тяжело облепило тело, сковывая и без того дающиеся с трудом движения.

– Я должен тебе кое-что показать, – крикнул Джонни Эстер, стараясь быть громче, чем ветер и дождь. – Ты не против? – попросил Джонни разрешения, оборачиваясь к Джеку. Тот на его просьбу помотал головой.

Недолго думая, Джек отправился в машину, чтобы прогреть салон до возвращения жены и друга.

Эстер пошла за Джонни покорно и безропотно, хотя внутренний голос твердил ей об опасности. Мокрые волосы из-за сильных порывов ветра хлестали ее по лицу, попадали то в рот, то в глаза. Поэтому Эстер приходилось постоянно жмуриться.

– Только посмотри туда, – сказал Джонни, остановившись на краю пропасти.

Черная бурлящая бездна поглощала все, что попадало в ее обитель. И мелкие камни, осыпающиеся с утеса, и обломанные ветки деревьев, и даже то, что не имело физической оболочки. Вода изменила цвет на смородиновый, отражая в себе, как в зеркале, потемневшее небо. Волны бестолково бились об утес, пытаясь проторить себе новый путь и высвободить всю накопившуюся энергию. Но утес продолжал упрямо стоять на месте, стойко выдерживая побои и припадки буйного друга.

Эстер старалась подавить беспокойство, но как завороженная смотрела в мрак водной пучины. Ветер, хлеставший ее по спине, подталкивал девушку сделать шаг вперед.

– Страшно? – спросил Джонни, продолжая крепко сжимать окоченевшую ладонь Эстер. Она, не отрывая взгляда от воды, беззвучно кивнула.

– Мне тоже, – добавил Джонни и, отступив назад, резким движением оттолкнулся от земли и прыгнул в темноту, увлекая за собой Эстер, издавшую истошный вопль ужаса.

Глава 4

Эстер не могла сделать и полглотка воздуха в полете. Ее тело, не подготовленное к прыжку, падало вниз подобно звезде, которой было уготовлено через несколько секунд погаснуть.

Джонни продолжал крепко держать ее за руку, но все, о чем могла подумать Эстер, пока ветер грубо обдувал ее хрупкое тело, сводилось к одной навязчивой мысли: «Джонни убил меня». Да, Эстер готовилась к неизбежному. Сейчас ее тело грузно опустится в толщу Тихого океана, потом подводное течение подхватит его и унесет неведомо куда. Джек даже не сможет опознать жену, всплывшую совершенно в другом месте.

Эстер не могла позволить себе заплакать – так мало времени ей было выделено на сожаление. Она закрыла глаза и отдалась падению и свободе.

Сколько времени прошло, пока Эстер и Джонни были под обжигающе-холодной водой, не знал никто из них.

Яростный шум и гул бурунов сливался с тысячеголосыми криками хищных птиц, кружившихся в темноте, – они как будто догадывались о печальной участи наших героев и ждали, когда их силы иссякнут. Эстер активно двигала руками и ногами, чтобы всплыть на поверхность, но как только ей удалось сделать это, надломленный гребень упругой волны с яростной силой обрушился ей на голову и увлек на полметра под воду. Она исступленно старалась всплыть на поверхность, чтобы вдохнуть воздуха, но беспощадный океан снова и снова накрывал ее с головой. Последующие попытки тоже оказались тщетными – Эстер лишь наглоталась соленой воды, а воздух в ее легких быстро заканчивался. Она задыхалась. Задыхалась по-настоящему, без единой возможности спастись.

Когда борьба со стихией стала бесполезной, а в разуме Эстер зародилось ясное и четкое осознание скорой гибели, паника оставила ее. На смену страху пришло необъяснимое восхищение силой природы: всемогущей, величественной и воистину ужасающей. Эстер как будто со стороны наблюдала за своими тщетными попытками спастись и все больше и больше убеждалась в неотвратимости печального исхода.

Джонни, барахтавшийся где-то рядом с Эстер, принял вызов стихии бесстрашно и самоотверженно. Для него противостояние с океаном превратилось в азартную игру. Ему бросили вызов. Он непременно должен победить. Пена дезориентировала его, лишала видимости, подводное течение тянуло его вглубь океана, но Джонни оказался сильнее. Ему каким-то чудом удалось не наглотаться воды и даже несколько раз вдохнуть воздуха.

Вокруг царил хаос: какофония звуков слилась в бесконечную штормовую песнь, с неба посыпались мелкие горошины града – они со звуком дробного выстрела погружались в океан и сразу растворялись в соленой воде.

Джонни огляделся вокруг, но не увидел Эстер. Она снова ушла под воду и оставила любые попытки всплыть на поверхность. Джонни во весь дух бросился к ней на выручку. Он задержал дыхание, нырнул и поплыл в сторону Эстер, полностью полагаясь под водой на свою интуицию.

– Нам туда! – крикнул Джонни самому себе. Он постарался приподнять Эстер над водой, чтобы она хоть немного отдышалась. Но вышло у него, надо признаться, плохо. Волны несли их к утесу, и через некоторое время, если они подплывут достаточно близко, их тела ударятся о твердый камень скалы. Возможно, они потеряют сознание. И как только это произойдет, все вокруг канет в темноту, борьба прекратится.

– Там берег, мы выплывем, – продолжал успокаивать Джонни. Наверное, уже самого себя. Потому что он совершенно точно не понимал, как ему стоит действовать и при этом не потерять Эстер. Инстинкт самосохранения включился в работу – Джонни осенила мысль: нужно опуститься под воду, где обратное течение значительно слабее, проплыть вдоль, чтобы обогнуть утес, а затем осилить расстояние до берега. Джонни осознал, что времени на раздумья у него почти не осталось.

– Цепляйся за шею, – сказал он еле живой Эстер. – Задержи дыхание! Поплывем под водой.

Когда уставшие, ватные ноги Джонни все же коснулись зыбкого дна, он не мог поверить своему счастью. Темное небо расчистилось и теперь стало похоже на зимнее – холодное, чистое, белое. Дождь перестал и превратился в навязчивую противную морось, густо оседающую на лицах. Джонни и Эстер уже давно потеряли счет времени. Они были опустошены, измучены и подавлены.

Джонни дотащил Эстер на руках до мелководья, а там упал в воду на колени и выпустил ее из рук. Эстер старалась не смотреть на него. Она из последних сил доползла до берега и легла на холодный и влажный песок. Спустя мгновение к ней присоединился и Джонни.

Туман заволок молочной пеленой все пространство, и создавалось впечатление, что в мире не осталось никого, кроме этих двух выживших людей. Джонни смотрел в белую пустоту неба. Он осознал, что только что чуть не погубил девушку, которая ему безумно понравилась.

Эстер устала настолько, что каждый вдох давался ей с трудом. Голова начала ныть, но Эстер игнорировала нарастающую звенящую боль. Если бы у нее появилось в запасе хоть сколько-нибудь сил, она бы с превеликим удовольствием ударила Джонни как можно больнее. Но Эстер колотила дрожь. Она не могла пошевелиться.

Джонни приподнялся с песка и тряхнул головой, чтобы поскорее прийти в себя. Он постарался оттащить Эстер подальше от воды, но та лишь смерила его презрительным взглядом. Джонни улыбнулся пьяной улыбкой Джеку, когда распознал его силуэт в тумане. Лицо друга выражало озабоченность, перешедшую в ужас, как только он увидел дрожащую Эстер в руках Джонни.

– Что с ней? – крикнул Джек на половине пути.

– Все нормально, – поспешил успокоить его Джонни. – Устала очень. Ну, или шок.

Джек за считаные секунды добрался до Эстер и упал рядом с ней на колени.

– Эстер, – испуганно прошептал он, – Эстер, девочка.

Джек взял ее тело на руки и прижал к груди, как маленького ребенка. Эстер, услышав родной голос, облегченно вздохнула. Теперь она была под защитой мужа. Она в безопасности. Эстер протянула к Джеку трясущиеся руки и плотно обхватила его за шею. «Он моя опора и мое будущее, – промелькнуло у нее в голове. – Как я могла думать иначе?»

Эстер пронзил стыд от голоса, настойчиво звучавшего в ее голове после встречи с Джонни. «Вот он, наглядный пример того, что со мной станет, если я брошу Джека. Он все, что у меня есть», – продолжала думать она. Из глаз полились слезы, продиктованные муками совести. Она унизила мужа, когда лишь на секунду задумалась о том, что ей нужен кто-то вроде Джонни. Такой же живой, бойкий, творческий и страстно любящий жизнь человек. Возможно, на эту роль подошел бы и сам Джонни, но Эстер боялась признаться в этом самой себе. Ком в горле мешал Эстер дышать. Она постаралась взять себя в руки.

– Не плачь, милая, не плачь. Я отвезу тебя в больницу, – ласково утешал Джек, прижимая жену к груди все сильнее и заботливее, отчего Эстер становилось только хуже.

Джек с трудом поставил дрожащую от холода и плача Эстер на ноги и аккуратно повел ее к машине. На Джонни он боялся даже взглянуть, чтобы не сорваться и не изуродовать его невозмутимую физиономию. Злость кипела в жилах Джека, придавая ему сил, чтобы без труда дотащить жену по крутому склону наверх.

Джонни чувствовал без слов, что его оправдания сейчас никому не требуются, и тихо плелся за парой по узкой песчаной тропинке, представляя момент выяснения отношений с Джеком. Он не хотел прекращать с ним общение, но после его выходки им не оставалось ничего другого, кроме как разругаться и разойтись по разным углам на долгое время.

Наконец, осилив неблизкий путь до машины, Джек уложил Эстер на заднее сиденье и накрыл ее рубашкой, которую нашел в багажнике. Джонни сел вперед и молча закрыл за собой дверь.

Злость Джека понемногу утихала, сменяясь чувством горечи и страха от осознания того, что сегодня он мог потерять Эстер навсегда. Она могла наглотаться воды и захлебнуться, могла не суметь выплыть, в конце концов, могла удариться о камни. По спине Джека побежала холодная струйка пота. Джек представлял, что было бы с ним, если бы Эстер погибла. Месяцы в запое, наедине с бессильной злобой от невозможности изменить прошлое, одинокая квартира с вещами, принадлежавшими ей, его любимой женщине, настоящее без будущего и будущее без настоящего. Джек уткнулся лбом в руль и оставался в таком положении несколько секунд.

Сегодня он понял, что не сможет остаться собой без жены, без его единственного сокровища, подаренного судьбой. Что было в Эстер такого, что казалось Джеку настолько необходимым? Ее красота или взбалмошность? Ее кудри или ямочки на пояснице? Ее улыбка или морщины гнева на лбу? И то, и другое, и третье. Джек любил ее любую, разную, нестерпимую, неоднозначную. Вся она была собрана для него, предназначена ему, уготована судьбой. По крайней мере, Джек искренне так считал.

Уже по пути в город Эстер пожаловалась на сильную головню боль, клокочущую в висках. Она обхватила ладонями щеки и страдальчески сморщила от боли лицо.

– Мы едем в больницу. Это может быть сотрясение. Потерпи, потерпи немного, – нервно успокаивал ее Джек, не отрывая взгляда от дороги. Он несся сквозь редкую череду машин, позабыв о правилах дорожного движения, не обращая внимания на сигналы позади, игнорируя предписания и строгие запреты. Джек боялся последствий, которые еще могут аукнуться Эстер в будущем, и поэтому хотел как можно скорее показать ее врачу.

– Сукин сын, чем ты думал, когда потащил ее к обрыву? – не выдержал напряжения Джек и выплеснул накопившуюся злобу на Джонни, смиренно молчавшего рядом.

Джонни при звуке голоса Джека резко выпрямил спину и сел к нему вполоборота, чтобы рассмотреть перекошенное от гнева лицо.

– Я не думал, что все выйдет так плохо, – тихим виноватым тоном отозвался Джонни. Он и сам не на шутку испугался, когда понял, что у Эстер не хватит сил, чтобы выплыть самостоятельно. Тогда он спас ее, да, но все могло обойтись без лишних трудностей, если бы он, Джонни, был бы хоть чуточку рассудительнее.

– А что ты думал? – взорвался Джек. – Ты думал, что это лучшая из идей – прыгнуть с такой высоты в темноту и шторм? И вообще, чем ты думаешь, если это дерьмо вместо твоего мозга позволяет тебе совершать такие глупости? В следующий раз, когда соберешься покончить с жизнью, делай это без посторонних участников, – уже кричал Джек, не стесняясь в выражениях. Он был на пределе.

Эстер никогда не видела своего мужа настолько разгневанным и не подливала масла в огонь. Она молча терпела сильную боль, стиснув кулаки так, что костяшки побелели.

– Я понимаю тебя. Ты имеешь полное право кричать на меня и даже набить морду. Не знаю, как я могу искупить свою вину. Конечно, я оплачу все медицинские счета, это не обсуждается, – растерянно проговорил Джонни. – Но поверь, Эстер мне тоже дорога, и я корю себя не меньше твоего. Я дурак. Да, я полный кретин, – ничуть ни кривя душой, продолжал Джонни.

Джек только брезгливо помотал головой. Он не мог вынести даже голоса Джонни.

Дорога всем троим показалась мучительно долгой. Такого ощущения у Эстер не возникало даже при тринадцатичасовом перелете, когда ее ноги затекли так, что она с трудом могла стоять первые несколько минут. Время тянулось, как подсохший жидкий клей, вязко и неторопливо.

– Мы приехали, милая, – более спокойно сказал Джек, наскоро припарковав машину около больницы. Он быстрыми движениями вытащил Эстер из салона и под руку повел в госпиталь.

Джонни, не в силах оставаться в стороне, побежал за ними следом, бросив машину незапертой.

Больничные стены навевали уныние. Интерьер госпиталя был подобран так, чтобы пациенты чувствовали себя как дома. Здесь были и мягкие диванчики с телевизорами в зонах ожидания, и пушистые ковры, и детские уголки с разноцветными пестрыми игрушками и горками, и картины на стенах. Но запах уныния и боли, верные спутники медицинских заведений, витал и около тех диванов, и в игровой зоне, и около всего, что было призвано успокоить бдительность пациентов.

Джек бережно усадил Эстер в зеленое кожаное кресло, а сам побежал к стойке регистрации оформлять документы. Джонни остался рядом с девушкой. Он присел на корточки у кресла и положил руки и голову на колени Эстер.

– Я так виноват перед тобой, – сказал Джонни тихим дрожащим голосом. – Надеюсь, все будет хорошо.

Эстер с усилием улыбнулась и провела ладонью по еще влажным волосам Джонни.

В первые секунды своего падения Эстер испытывала дикий ужас, в воде – панику и бессилие, на берегу, когда Джонни ее все-таки вытащил, злость и ярость, а в машине уже не чувствовала ничего. Все эмоции, которые Эстер пришлось испытать, будто выбелили мелом. Не осталось ни злости, ни ощущения холода, ни желания разобраться с виновником. Она выжила, и на тот момент этого бесценного дара было достаточно. Именно поэтому Эстер хватило сил, чтобы простить Джонни и не держать на него зла за случившееся.

Джонни поднялся, как только услышал приближающиеся тяжелые шаги Джека. Он бежал в сторону расстроенного друга и, казалось, готов был ударить его.

– Не подходи к ней больше. Никогда, – сквозь зубы процедил Джек, а потом наклонился к жене. – Как ты себя чувствуешь, милая? – Тон Джека при взгляде на измученную Эстер сразу же переменился и из угрожающе-холодного превратился в мягкий и участливый.

– Не так страшно, как могло бы быть, – ободряюще ответила она и потянула руки к шее Джека, чтобы обнять.

Врач, осведомленный о том, что девушка упала с утеса, не заставил себя ждать. Пышнотелая медсестра в привычном голубом костюме и смешной шапочке вышла с коляской в основной зал и стала искать пострадавшую. Джонни заметил ее первым и помахал рукой.

– Добрый день, миссис Эванс! – сказала она любезным голосом. – Врач готов вас принять. Я помогу вам подняться.

– Не нужно, – сказала Эстер и, все же при помощи Джека, подоспевшего на помощь, пересела в коляску.

– Вы можете подождать миссис Эванс у кабинета, – все так же добродушно сказала медсестра Кейли и наклонила голову в ожидании ответа.

– Да, конечно. Я пойду с вами, – вызвался Джек.

– Извините, могу ли я тоже подождать миссис Эванс там? – серьезным голосом спросил Джонни, не беря в расчет меняющееся на глазах выражение лица Джека.

– Да, конечно, – отозвалась Кейли и, развернувшись на месте, повезла Эстер в стерильный больничный коридор.

Джонни и Джек практически до вечера просидели на больничной скамье, в тишине переживая, каждый по-своему, беспокойство. Эстер то увозили из кабинета, чтобы сделать снимки, то привозили, то зачем-то увозили вновь. Кейли несколько раз предложила мужчинам сходить поесть, уверяя их, что процесс затянется.

– Да что, черт возьми, происходит, вы можете мне сказать? – накинулся на одну из медсестер Джек, не выдержав.

– Я не знаю, – шарахнулась та в сторону. – Но мне придется вызвать охрану, если вы не возьмете себя в руки.

Джек каждый раз с замиранием сердца смотрел вслед неторопливым шагам медсестер и врачей и ожидал окончания обследования. Ему не терпелось узнать, а точнее, убедиться, что со здоровьем Эстер все в порядке. В конце концов, она могла повредить позвоночник или внутренние органы, ведь не случайно у нее так сильно болела голова.

Но наконец врач пригласил Джека войти в кабинет. Тот кинулся в открытую дверь так быстро, что чуть не упал, зацепившись о порог.

Эстер сидела на кушетке с непроницаемым видом, поджав губы. Джек внутренне содрогнулся, как только увидел ее испуганные растерянные глаза. Он понял, что произошло что-то страшное.

Врач, седой мужчина преклонных лет, пригласил Джека сесть рядом с женой на табурет. Он поправил очки на своем узком отекшем лице и вперил строгий взгляд холодных голубых глаз на оробевшего Джека.

– Садитесь, садитесь, – повторил несколько раз врач. – У меня две новости, которые пациентка попросила сообщить вам в силу своей слабости. И вторая вам может не понравиться, – он сделал паузу и соединил пальцы «домиком».

Джек затаил дыхание в ожидании.

– Первая новость – неплохая. Падение никак не отразилось на здоровье. Нет даже легкого сотрясения. Будут синяки, да, удар был сильным. Мы сделали МРТ и можем показать вам снимки, если хотите, – медленно сказал доктор, позволив Джеку оправиться от волнения, а затем продолжил: – Но в ходе обследования мы с коллегами пришли к решению, что необходимо оставить миссис Эванс в госпитале до завтра, чтобы кое в чем убедиться…

Джек чаще захлопал светлыми ресницами.

– Убедиться в чем? – уточнил он.

Доктор Гледстоун промокнул испарину на лбу салфеткой и негромко произнес:

– Нас обеспокоили некоторые показатели в крови миссис Эванс, но давать прогнозы еще рано – это будет непрофессионально с моей стороны.

Джек укоризненно посмотрел на врача.

– Что могут означать эти показатели? – продолжил настаивать он.

Доктор Гледстоун сменил выражение лица с сосредоточенного на дружелюбное. Он приблизился к Джеку и по-дружески похлопал его по плечу:

– Мистер Эванс. Я верно говорю? – уточнил доктор, и Джек кивнул. – Давайте не будем переживать раньше времени. Завтра мы соберем достаточное количество сведений, чтобы дать вам исчерпывающий ответ.

Джек растерянно посмотрел на Эстер, потом на доктора. Он подумал, что дополнительное обследование не может сулить ничего хорошего.

– Это из-за этого подонка, да? – спросил Джек вслух, подразумевая Джонни. – Это из-за него вы оставляете мою жену на ночь в госпитале?

– Простите, какого подонка вы имеете в виду?

– Джек! – укоризненно шикнула Эстер.

– Мне надо знать! – с тенью обиды в голосе воскликнул Джек. – Извините, доктор. Я имею в виду, это из-за того, что она упала с утеса? Она что-то повредила?

– Да нет же, – поспешил заверить доктор. Он взял в руки больничные листы и стал бесцельно перебирать их сухими тонкими пальцами. – Это патология совсем другого происхождения. Но давайте закончим на сегодня. Миссис Эванс останется здесь, а вам позвонят, как только анализы будут готовы. Пройдите в регистратуру и оставьте им номер телефона.

– Нет, подождите, – начал было Джек, но Эстер поспешно вывела мужа из кабинета.

– Простите, доктор Гледстоун, я на секунду, – заверила она и аккуратно прикрыла за собой дверь.

Джек не сопротивлялся. Брови его вытянулись в горизонтальную линию, а на переносице образовались складки недовольства. Он нетерпеливо уставился на жену.

– Почему ты не дала мне расспросить его?

– Джек, милый, – умоляющим тоном простонала Эстер. – Давай не будем устраивать сцен.

Джонни оторвал уставшую голову от стены и рывком подпрыгнул с лавки, как только увидел Эстер в коридоре.

– Что сказал доктор? – тут же осведомился он.

– Ты, – Джек тыкнул в него пальцем и смерил грозным взглядом, – заткнись. И не влезай в наш разговор. – Затем Джек снова повернулся к Эстер и испытывающее на нее уставился.

– Джек, – тихо пролепетала Эстер, – ты очень рассержен, я понимаю. Но у меня нет сил на ссору, я очень устала, и у меня болит голова, и… – Эстер обратилась к Джонни. – Все нормально, не переживай. Останусь здесь до завтра, сдам анализы.

Эстер сделала паузу и крепко обняла мужа.

– Я пойду. Уверена, что все будет хорошо, – напоследок пробормотала она и вернулась в кабинет доктора Гледстоуна.

Джек поднял глаза к потолку и прикусил губу. Свет в полупустом коридоре стал каким-то блеклым, а продолговатые лампы в форме трубочек издавали звуки, напоминающие жужжание. Сначала жужжание было приглушенным, но потом заполнило собой все пространство. Джек поспешил скорее выйти из лабиринта больничных стен, чтобы не закружилась голова. Он собрался с мыслями и быстрым шагом направился к регистратуре. Джонни уныло следовал за ним.

– Что ты собираешься сейчас делать? – спросил Джонни, после того как Джек закончил диалог с консультантом регистратуры.

– Поеду в отель, – сухо откликнулся Джек.

Он уже направился в сторону машины и был готов распрощаться с раздражающим его другом. Да и можно ли было назвать Джонни другом после сегодняшнего происшествия?

– Хорошо, я вызову такси. Это не проблема. Но завтра я приеду в больницу, чтобы узнать о состоянии Эстер, – уведомил Джонни спину Джека.

– Зачем ты приедешь? – зло переспросил тот и круто развернулся.

– Чтобы узнать о ее здоровье, – спокойно повторил Джонни.

Джека настолько поразила уверенная физиономия Джонни, что он чуть не подавился слюной от негодования, но отвечать ему все же не стал.

– Извини, Джек. Ты должен меня понять – я чувствую себя виноватым, – прокричал Джонни ему вслед. В ответ он услышал многозначительное молчание.

В номер Джек вернулся около восьми. Он осмотрелся вокруг. Оставаться здесь ему не хотелось совсем – он чувствовал себя неуютно, а главное, одиноко. Джек перешагнул через разбросанные вещи и прямиком направился на балкон.

«Врач просто идиот, – подумал Джек. – Нельзя же так играть чувствами людей. То у него есть подозрения, то он не хочет их озвучивать. Надо подать на них в суд», – Джек сел на пластиковый стул, угрюмо ожидающий его в дальнем углу балкона, и устало ссутулился. Ему стало противно и неприятно, захотелось разбавить эти чувства чем-то светлым и родным. Джек решил набрать Розу.

– Привет, – тихо прошептал он в трубку.

– Привет, Джек! Как отпуск? – бодрым голосом отозвалась сестра.

– Если честно, дерьмово, – признался Джек хриплым голосом.

– Что случилось?

– Эстер положили в больницу.

Молчание.

– Почему ты молчишь? – раздраженно спросил Джек.

Роза торопливо затараторила:

– Да, извини. Это просто как-то неожиданно. Все ведь было хорошо.

– Это Джонни, черт его побери. Ты была права. Не нужно было с ним видеться, – нервно проговорил Джек. – Он прыгнул с утеса, потащил Эстер за собой, и теперь ее оставили в больнице на ночь. На дополнительное обследование. Еще врач достался больной на голову – не может сказать толком, в чем проблема, – на одном дыхании рассказал Джек.

Роза внимательно выслушала брата и, как всегда, постаралась быть объективной.

– Что значит «потащил»? – скептически спросила она.

– То и значит, – нетерпеливо проговорил Джек. – Подошел с ней к краю обрыва, взял ее за руку и прыгнул.

– Взял за руку? – уточнила Роза.

– Да.

– И прыгнул?

Джек терял всякое терпение. Он позвонил Розе, чтобы услышать поддержку и слова утешения, а она начала задавать ему глупые вопросы.

– Чего ты добиваешься? – не скрывая раздражения, спросил он.

– Джек, – поспешила прервать его Роза, – ситуация странная. Почему Эстер пошла с Джонни к краю обрыва? Где был ты? И почему ее можно взять за руку, как ребенка, и куда-то потащить? Сама хотела – вот и прыгнула, – звонким голосом высказала свое мнение Роза.

Джек пришел в бешенство. Чтобы не нахамить сестре, он положил трубку.

«Все женщины в моей семье говорят, что я чего-то не понимаю, – подумал он. – Но если они все понимают, тогда почему, мать их, не могут подобрать нужных слов, когда это необходимо?!»

Джек решил пойти в бар, чтобы выпить немного виски для успокоения нервов. Телефон в его кармане завибрировал, он нехотя вытащил его и посмотрел на содержание сообщения, которое Роза отправила сразу после разговора: «Извини, Джек. Я не то говорю. Понимаю, ты переживаешь. Я могу прилететь завтра, если все плохо».

Джек несколько раз перечитал сообщение и небрежно засунул телефон обратно в карман. Момент уже был упущен. Джек в который раз решил, что многие непростые эмоции в своей жизни ему придется пережить в одиночестве. И при этом помогать тем, кто называет его «бесчувственным» и «холодным». Джек нервно засмеялся. Ему показалась смешной парадоксальная ситуация: он часто выслушивает жалобы жены, тревоги Розы, но он сам ни разу не поделился с ними своими проблемами. А их было предостаточно – и нервная работы, и ссоры с Эстер, и неопределенность будущего. Джек был сам по себе. Сам в себе. Он не обременял людей своими заботами и теперь понял почему. Люди не хотят говорить о ком-то другом – они всегда хотят о себе.

Наутро, когда Джек только успел разлепить глаза, он сразу же бросился умываться и варить кофе, чтобы как можно раньше оказаться в больнице. Дожидаться звонка из регистратуры не стал – напряжение в одиночестве было невыносимым. Джек нацепил на себя первое, что попалось ему под руку, и почти бегом помчался на парковку.

Уже с утра дороги Лос-Анджелеса были забиты арендованными автомобилями с туристами. Пахло жжеными шинами, бензином и утренней свежестью. Джек большими глотками пил крепко заваренный кофе, чтобы немного взбодриться, но бессонная ночь не могла пройти бесследно. Глаза грозились слипнуться, когда он, стоя в пробке, слушал успокаивающее урчание двигателя. Ему лишь изредка приходилось нажимать на педаль газа, чтобы продвинуться на метр вперед за чередой разноцветных машин. Они выстроились длинной гирляндой до самого перекрестка, и каждый из водителей, сидящих за рулем, задавался вопросом: «Что там произошло? Наверное, авария. Видно ли копов? Скорая приехала? Кто-нибудь умер?»

В больнице Джек оказался только через полтора часа. Он сел в зоне ожидания на кожаный диван, чтобы дождаться звонка от медсестры. Беспокоить врачей не хотел. «Пусть проведут обследование тщательно», – подумал Джек. Монотонным голосом женщина из приемной отвечала на частые звонки телефона. Главная дверь то и дело открывалась, расставляя пробелы между фразами «как я могу вам помочь» и новым «здравствуйте». Рассеянный свет лился в помещение из-за белого полупрозрачного тюля. Солнце приласкало щеку Джека, оно играло в его кудрявых волосах, убаюкивало. Через какое-то время Джек сдался – он заснул.

Когда Джек не без усилий разлепил глаза, первым, кого он увидел рядом с собой, был Джонни. Джек даже дернулся от него в сторону. Его разум, еще заторможенный ото сна, собирал кусочки пазла воедино – жена, ревность, утес, трагедия.

– Что ты здесь делаешь? – холодно спросил Джек. – Я же сказал, чтобы ты больше никогда не приближался к Эстер.

– Джек, – приглушенно начал Джонни, – я понимаю тебя. Но я переживаю и имею на это полное право. Ведь я причастен к произошедшему.

– Ты сделал все, что от тебя требовалось, а теперь, будь добр, оставь нас в покое, – перебил его Джек растерянным голосом. Он уже говорил это вчера, и ему представилось, что слова, которые он произносит вслух, испаряются в пространстве, тают. Иначе как объяснить появление этого мерзавца.

– Если хочешь, я могу отойти от тебя, но не проси меня уехать.

Джек с досадой покачал головой.

– Твою бы настырность да в нужное русло, – холодно уронил он и отвернулся.

Так они просидели почти до пяти вечера, лишь иногда отлучаясь в соседний ресторан за едой. Джонни был нелеп в желании смягчить гнев Джека. Он рассказывал ему истории, извинялся, пытался шутить, но все попытки наладить отношения сводила к нулю закаменелая уверенность Джека в том, что Джонни сделал это намеренно.

Наконец телефон зазвонил, и Джека вызвали в кабинет. Он рассеянно глянул на Джонни, затушил сигарету об асфальт и поторопился в госпиталь. Джонни остался в главном зале, чтобы не вывести Джека из себя окончательно.

Кабинет доктора Гледстоуна остался таким же, каким его вчера запомнил Джек, – аскетичный, выкрашенный в белый, заурядный кабинет со шкафами, высоким стулом, кушеткой и компьютером. Но кое-что все же изменилось – печальное и жалостливое выражение глаз Эстер, смиренно ожидающей мужа в углу. Джек обнял ее, как только увидел.

– Добрый вечер, доктор Гледстоун! – как бы между прочим поздоровался Джек. Доктор ему откровенно не понравился, и Джек был готов демонстрировать это без стеснения. – Привет, милая.

– Привет, Джек, – тихо отозвалась она.

– Здравствуйте, мистер Эванс, – строго поздоровался доктор. Он сидел за столом и что-то быстро печатал. – Садитесь, прошу вас.

Джек вопрошающе посмотрел на Эстер, но та лишь указала ему на стул и не смогла выдавить из себя ни слова.

– Что все это значит? – нервно спросил Джек, уже начавший раздражаться.

Доктор Гледстоун еще несколько секунд помолчал, допечатал последние слова и отодвинул от себя клавиатуру. Ему будто нравилось испытывать терпение Джека.

– Прогноз неутешительный, – отчетливым и тихим голосом произнес доктор. Он поправил очки, натянув их повыше – к глазам, и уставился на Джека. – Мне очень жаль. Вы так напористо меня расспрашиваете, что я не стану затягивать с объяснением.

– Ну? Говорите уже!

– У миссис Эванс обнаружили заболевание, не поддающееся лечению.

Джек сузил глаза и с подозрением, переходящим в негодование, посмотрел на доктора.

– Что вы имеете в виду? – переспросил он, немного подавшись вперед, чтобы лучше слышать.

– Я говорю, что лечения для этой смертельной болезни не существует, – повторил доктор, добавив ключевое слово, от которого у Джека перехватило дыхание.

Словосочетание «смертельная болезнь» резануло Джека где-то внутри, оставляя невидимую кровоточащую рану. Он потерял дар речи и мог лишь молчаливо наблюдать за что-то продолжающим говорить доктором.

– Мы постараемся продлить время, но заболевание все равно неминуемо приведет к потере сознания, а затем к гибели.

Лицо Джека вытянулось от изумления. Он долгим испытующим взглядом посмотрел на собравшуюся в комок жену, сидящую на кушетке, потом на нарочито соболезнующего доктора. Захотелось курить. Потом подраться с Джонни. Не от большого смысла – без Джонни они не узнали бы о диагнозе. Но так раньше расправлялись с гонцами, принесшими дурную весть. Джек, подавленный гневом, был несправедлив.

Над ним зло пошутили. Иначе как объяснить циничное выражение глаз человека, призванного спасать жизни? Неужели издержки профессии охладили чувствительность доктора настолько, что он был лишен способности искренне сопереживать?

Эстер негромко всхлипывала и беспомощно терла запястья. Кажется, она не совсем осознавала, что происходит в данный момент в кабинете. Почему Джек с такой ненавистью поглядывает на врача? Да и понимает ли сам Джек? Ему сказали, что его жена умрет, но этого не может случиться. Такое происходит только с незнакомыми людьми и еще, может быть, в фильмах. Но не с Эстер, не с его любимой.

Джек сел. Сейчас его раздражало буквально все: и растрепанные волосы на собственной голове, и скользкая плитка на полу кабинета, и странный диагноз. Но больше всего Джека раздражала собственная беспомощность.

Мать часто говорила Джеку, что жизнь – река. Против течения не выплыть. Нужно оставаться покорным и смиренным. Могло ли это успокоить его сейчас? Ничуть. Наоборот, от фразы веяло обреченностью, которая была недопустима.

– Что это за болезнь? Откуда вы так уверены, что она неизлечима? Двадцать первый век, в конце концов! Какая-то дурь! – выругался Джек.

Доктор Гледстоун ожидал разных вопросов, которые на него посыплются, и поэтому подготовился лучше, чем в тот раз, когда он сообщил первой пациентке о ее диагнозе, а она оказалась дочерью врача. Мать испытуемой решила проверить анализы и угрожала скандалом, если сотрудники клиники поставили ее дочери неверный диагноз. Гледстоун рисковал должностью и репутацией, когда согласился на участие в эксперименте, но надеялся, что это было оправданно, это во славу науке.

– Синдром Альфреда Уотсона[1], – отчетливо проговорил доктор, не отрывая взгляда от больничных листов.

– Какой синдром? – скептически уточнил Джек, продолжая зло смотреть на врача.

– Синдром Альфреда Уотсона, – повторил бесцветным голосом доктор.

Джек растерянно осмотрелся, уперся ладонями в бока, а затем звонко рассмеялся.

– Точно, шутка! Какой еще синдром? Ни разу о таком не слышал. Эстер, ты знала о подобном заболевании? Я – нет, – сказал Джек, продолжая смеяться.

– Это очень редкое заболевание. Оно врожденное, – тут же перебил Джека доктор, переходя на серьезный тон. – В теле перестает естественным образом вырабатываться ряд необходимых для жизнедеятельности веществ, это порождает сначала нужду в их восполнении, что невозможно по ряду причин, о которых я, естественно, расскажу позже. Потом, когда этих веществ становится недостаточно, появляется деменция, невероятная нагрузка на органы, а затем смерть.

Эстер слушала речь доктора Гледстоуна с открытым ртом. Слово «деменция» произвело на нее особенно сильный эффект. Заторможенность показалась Эстер более унизительным состоянием, чем физическая боль. Если в преодолении боли было что-то героическое и стоическое, то в слюнях, стекающих по подбородку, ей виделось одно оскорбление. Плевок в лицо от жизни напоследок. Вот, мол, близкие запомнят тебя такой.

Джек, не в силах больше сдерживать внутреннее напряжение, принялся нервно расхаживать по кабинету.

– Допустим. Допустим, так, – сказал Джек, не переставая двигаться. – Вы говорите про какие-то вещества. Их что, нельзя искусственным образом вводить в организм?

Доктор Гледстоун впервые за долгое время решился посмотреть Джеку в глаза.

– Понимаете, цельные вещества организм расщепляет на более мелкие ферменты. Это необходимо для их усвоения. Организм Эстер потерял способность превращать крупные вещества в пригодные для употребления. В этом заключается особенность этого заболевания. Я дам вам информацию для изучения. Понимаю, сейчас вы оба пребываете в шоке, но нужно продолжать жить, несмотря ни на что.

Джек остановился и стал громко кричать на врача:

– Ты понимаешь, что ты несешь? Надо продолжать жить?

– Успокойтесь, мистер Эванс. Я понимаю, что вы сейчас чувствуете, – спокойно ответил доктор Гледстоун.

Эстер, до этого момента не издавшая ни звука, собрала остатки сил и выдавила из себя вопрос. Вопрос страшный и нежеланный, но все же необходимый.

– Сколько мне осталось? – утирая слезы тыльной стороной ладони, робко спросила она.

Доктор удивленно посмотрел на Эстер, как будто и вовсе забыл о ее существовании. Опустив голову, он тихим голосом произнес:

– Год. Вам остался примерно год.

Эстер обмякла в кресле и расплакалась.

После непродолжительного тревожного молчания Джек стал подробно расспрашивать доктора о диагнозе, стал вместе с ним искать альтернативные пути решения проблемы, Джек делал все, что сделал бы любой другой человек, находящийся на его месте. Доктор Гледстоун постоянно твердил как заученную скороговорку, что все дорогостоящие процедуры, различные препараты не будут иметь никакого положительного воздействия на больной организм. «Все слишком далеко зашло. Вы можете потратить огромные суммы, пройти десятки обследований, но услышите то же самое», – разочарованно уверял доктор.

Джек, как оробевший ребенок, стоял посередине тесного кабинета и все пытался найти какой-нибудь путь, лазейку, сбой в традиционной системе лечения, чтобы выкроить для Эстер дополнительное время. Но Гледстоун был тверд как утес, с которого упала Эстер.

– И что? Совсем ничего нельзя сделать? – в последний раз отчаянно спросил Джек.

– Увы… – отозвался доктор и виновато отвел взгляд.

Джек схватил Эстер за руку, без слов вывел ее в коридор и громко хлопнул дверью.

– Он не понимает, что говорит! – бормотал себе под нос Джек. – Мы поедем в другую клинику. Пройдем сотни врачей, если понадобится!

Эстер безучастно слушала мужа – его голос доносился до нее как из-под толщи воды.

– Да. Вернемся домой, там и решим, что делать дальше, – продолжал Джек. – Может быть, нам стоит слетать в Израиль, говорят, там лучшая медицина.

Джек полностью погрузился в поиски решения проблемы. Он забыл о том, что держит Эстер за руку, забыл о вчерашнем дне, забыл обо всех заботах, которые его тревожили, а также забыл о Джонни, смирно дожидающемся его возвращения в холле больницы.

Джонни то и дело оборачивался на двери, в которые вошел Джек. Его ладони похолодели, и где-то в животе клокотало нарастающее волнение. Медсестры выходили в главный зал и озвучивали фамилии: «Джонсон, Смит, Коллинс», люди быстро вставали со своих мест и следовали за девушками в зеленом, а Джонни с нетерпением и даже какой-то жадностью провожал медсестер взглядом – какая-то из них наверняка знает, что происходит с Эстер.

Он, Джонни, не виноват. Он не желал Эстер плохого, не хотел причинить ей боль, не нанес ей вреда сознательно. Что она теперь о нем думает? Вероятно, даже видеть его не хочет. А он – Джонни – просто невыносимо жаждет знать, что все обошлось. Что он снова не причинил боли человеку, который возродил в нем желание творить. Всю ночь Джонни рисовал Эстер, утопающую в океане. Он не мог сомкнуть глаз. Отрешенное спокойствие, которое Джонни увидел на лице Эстер, когда она потеряла надежду на спасение, так сильно залегло в его памяти, что стоило ему закрыть глаза – и он снова видел ее. Сильную, но хрупкую. Бесстрашную, но трепещущую. Напуганную. Джонни поражали противоречия, борющиеся в ней. То одна, то другая крайность захлестывали Эстер, как волны океана. Этим она была похожа на него самого. Вторая сущность всегда жила в нем и терпеливо ждала, когда обессилеет первая. Эта беспощадная борьба чувств и разума длилась бесконечно, а Джонни лишь метался из стороны в сторону, стараясь угодить каждому из начал. Иногда он так сильно выматывался и путался в собственных чувствах, что уходил в долгие запои или спасался кокаином. Но Эстер! Она открылась ему в момент опасности. Это было откровение без слов. Ему не привиделось.

Дверь больничного коридора распахнулась. Джек шагал вперед, как будто в бреду, не видя перед собой никого и ничего, а Эстер с красными от слез глазами поспевала за ним следом. Сердце Джонни ухнуло в груди. Он подбежал к Джеку и, дернув его за плечо, беспокойно спросил:

– Что случилось?

Молчание.

Тогда Джонни взволнованно уставился на Эстер. Она помотала головой из стороны в сторону и прижала ладонь ко рту. Из глаз ее снова полились слезы. Ноги Джонни стали ватными.

– Джек! – требовательно крикнул Джонни. – Прошу тебя!

Джек резко остановился, так, что Эстер врезалась в его спину, и, круто развернувшись к Джонни, смерил его полным горечи взглядом. Джек повторил то, во что отказывался верить:

– Она умирает. Ей остался год, – с бессильной злобой выдавил Джек и, видя, как лицо Джонни растягивается в немом изумлении, сразу же добавил: – Нет, это не твоя вина. У нее нашли неизлечимое заболевание.

Джонни остался стоять на месте. Его губы дрогнули в нервной усмешке – мышцы лица одеревенели, и нелепая улыбка еще некоторое время сохранялась на лице. Он всмотрелся сквозь стеклянную дверь больницы в два удаляющихся силуэта, а затем бросился вслед за ними.

Джек продолжал идти по наитию, он не мог остановиться. Если он сделает это, то паника и страх непременно нагонят его и лишат способности думать. А терять способность к сопротивлению сейчас невозможно – им предстоит преодолеть сложный путь – съездить во все известные клиники США и удостовериться в словах доктора Гледстоуна. Найти лечение. В кромешной тьме отыскать луч света, ведущий к спасению.

Джек подумал, как мало он сделал для жены. Мало радовал, мало уделял внимания, редко просил прощения. И почему он понял это только сейчас, так поздно, когда Эстер может его оставить навсегда?

«Я уверен, произошла ошибка. Эстер будет жить! – повторял Джек про себя, по пути утирая скупые слезы. – Это несправедливо. Это невозможно!»

Все трое возвращались в отель в полной тишине. Никто не решался издать ни звука, чтобы не вызвать новую волну огорчения друг у друга.

Эстер перестала плакать и просто наблюдала за видами в окне: за цветной вереницей проезжающих мимо машин, за людьми, праздно гуляющими по тротуару с собаками, за мигающими светофорами, отражающимися в лужах. Прошел дождь, но свежее от этого не стало, наоборот, город превратился в огромный душный парник. Эти прохожие и не подозревали, как жизнь может перемениться в считаные секунды, так, что ничего нельзя будет исправить.

Как часто люди задают себе вопрос: что они станут делать, если им останется год? Как распорядятся временем? Продолжат жить в крошечной квартире и копить на ремонт или пустятся в кругосветное путешествие? Бросят ли работу, выжимающую из них все соки? Проведут остаток дней с близкими? Выберут ли рутинную определенность в угоду туманному счастью? Эстер почувствовала, как больно ее задел последний вопрос. Стабильность – камень преткновения, о котором она могла размышлять часами.

Для получения удовлетворения от стабильности людям всегда требуются веские причины. Первая возможная причина – желание жить в комфортных условиях. Вторая – высший замысел – потребность воспитать детей в полной семье, прожить с одним человеком всю жизнь, подать пример окружающим. Третья – усталость от жизненных потрясений – желание верить, что завтра не будет хуже, чем вчера. Четвертая – трусость – боязнь принимать рискованные решения. И, наверное, сто прочих причин, необходимых для оправдания своего сознательно выбранного заточения.

Альпинист, задавшийся целью взобраться на Эверест, так же, как и человек, желающий стабильности, идет к вершине, не обращая внимания на неудобства, нужды и потребности, – у него есть цель, и он готов многим пожертвовать ради ее достижения.

Желание стабильности, если хотите, – это результат работы холодного ума, чтобы обезопасить себя от окружающего мира. Корыстный расчет уставшего или запуганного человека. Однако всему этому, казалось бы, нерушимому торжеству разума над безрассудством требуется еще одна совершенно необходимая переменная, при отсутствии которой вся стройная система ценностей потеряет значимость, – неограниченный запас времени, создающий иллюзию бесконечности жизни. Так, людям легче верить в то, что они в любое время могут оставить насиженное место и отправиться в погоню за мечтой. В этом состоит насмешка жизни над человечеством, постоянно ищущим легкости. Люди либо обманываются, считая, что у них впереди целая жизнь, либо жизнь вносит свои коррективы без предупреждения. И в том и в другом случае человек до последнего верит, что все успеет.

Если отбросить навязанные страхи и смело взглянуть на то, что скрывается за флером благополучия, мы получим ответ на животрепещущий вопрос – что нам действительно необходимо для счастья. Что прячется у нас в тайном сейфе, код к которому знает только сердце?

Эстер посмотрела на белое как полотно лицо Джека, вцепившегося в ее руку. Она почувствовала трепетную нежность к нему, благодарность, жалость. Потом повернула голову к водительскому сиденью, на Джонни. В висках застучало, к горлу подступил ком. При взгляде на Джонни Эстер отдыхала. Как будто в ее серых буднях наступили внеплановые выходные. Джонни был спасением. Он был воздухом, которого ей недоставало.

После постановки диагноза мысль, за которую Эстер готова была провалиться под землю еще несколько часов назад, с новой силой продолжила штурмовать ее разум. Негласные правила, придуманные Эстер для себя самой, померкли перед ощущением, которое она испытывала лишь в присутствии Джонни.

Эстер как можно крепче обняла Джека, стараясь тем самым заглушить в себе чувство вины. Она знала наверняка, что покинет его прежде, чем оставит этот мир навсегда.

Добравшись до номера отеля, Джек буквально провалился в кровать, ощущая на себе невидимый груз сожаления и боли. У него не осталось сил даже на то, чтобы находиться рядом с Эстер – слишком печально было смотреть на нее – живую, румяную, красивую. Реальность представлялась Джеку противоречивой и искаженной. Не может человек, будучи в полном видимом здравии, взять и умереть, если его, конечно, не настигнет несчастный случай. Джек лежал, глядя в потолок, и размышлял над этим. Эстер и Джонни сидели на диване молча. Джонни понятия не имел, как начать разговор и стоит ли его начинать вовсе, а Эстер продолжала чего-то ждать.

Спустя некоторое время Джонни набрался храбрости для откровения.

– Ты можешь рассказать мне толком, что случилось? – аккуратно спросил он, потупив взгляд.

На лице Эстер появилось сомнение – стоит ли рассказывать Джонни подробности.

– Могу, – неуверенно пробормотала она. – Я проходила обследование, в ходе которого врач поставил мне диагноз – синдром Альфреда Уотсона.

– Что? – озадаченно спросил Джонни. – Синдром кого?

Он всем телом развернулся к Эстер, так, что его колени коснулись голых ног девушки.

– Да, мы с Джеком тоже впервые о таком слышим.

Джонни схватил первую попавшуюся под руку вещь – ей оказались ключи от машины – и начал вертеть их в ладони. Он хотел взять паузу, осмыслить сказанное и попытаться заговорить вновь.

– Никогда не думала, что жизнь закончится так быстро, – мрачно сказала Эстер.

Комната почудилась ей частью сновидения, которое она когда-то видела. У нее было стойкое ощущение, что все вещи вокруг не более, чем текстуры, нарисованные на компьютере. Предметы, созданные для определенного ряда действий. Кофеварка нарисована, чтобы варить кофе, кровать – чтобы спать и восстанавливать энергию, телевизор – чтобы деградировать. И все эти предметы ограничены узким списком, таким же, как в компьютерной игре. Здание ратуши тоже часть большой текстуры мира: войдешь внутрь, а действий, которые можно выполнить в помещении, только два: «сходить в туалет» и «задать вопрос о повышении налогов». Видимо, так предусмотрено программистом.

А люди? Для чего созданы они? Эстер посмотрела на Джонни.

«Может быть, он мне понравился потому, что с ним можно выполнить больше действий, чем с Джеком? Например, в характер Джека не заложена способность к сильным эмоциям и импровизации, – подумала Эстер. – А у Джонни произошел системный сбой. Кто-то ввел ключ разработчика, и ему открылись новые способности, недоступные для других героев».

– Но ведь… – послышался отрезвляющий голос Джонни. – Лечения от этой болезни не существует, я правильно понимаю? – спросил он не без надежды, затаившейся в голосе.

Лицо Джонни оказалось так близко к девушке, что та могла почувствовать мятный запах его дыхания. Как будто Джонни только что съел конфету.

Эстер подавила слабую улыбку, услышав вопрос, прозвучавший за сегодняшний день много раз.

– Да, ты понимаешь правильно, – сказала она и искоса взглянула на Джонни. Он посерьезнел и, казалось, постарел лет на десять.

– Эстер, – волнительно прошептал Джонни. Он с подозрением глянул на Джека, чтобы удостовериться, что тот спит. Джек накрылся одеялом с головой и, кажется, уже давно перестал прислушиваться к их разговору. – Я скажу сейчас вещь, в которую ты не поверишь, в лучшем случае, а в худшем – съездишь мне по морде и будешь права. Но я обязан сказать это сегодня, сейчас, сию же минуту.

Эстер слабо улыбнулась в ожидании очередной сумасбродной идеи Джонни, которая если не убьет ее, то приблизит скорую участь.

– Ты понравилась мне сразу, как только я тебя увидел, – уверенным голосом сказал Джонни. Один бог знает, сколько он готовился, прежде чем смог выдавить эти слова. Джонни не отводил взгляда от Эстер и для убедительности даже взял ее за руку. – Ты понравилась мне безотчетно и совершенно неразумно.

Джонни сделал паузу. Он увидел, как улыбка на лице Эстер медленно угасает, а на смену ей приходит возмущение и страх. Эстер запоздало дернулась от неожиданного признания, словно от кипятка, обжегшего ей руку, и готова была вскочить с дивана, но Джонни дернул ее за кисть и усадил на место.

– Стой, послушай, – сказал он, чуть повысив голос. – Да, это неправильно. Но кто знает, что в этой жизни правильно, а что нет? Я, например, не знаю. Но уверен, что будет лучше, если ты останешься. И для тебя, и для меня.

Эстер бросила на Джонни яростный взгляд, полный осуждения, и сказала:

– Да, действительно! Никто этого не знает, когда живет порывами. Вот ты, например, прекрасно все понимаешь, но все равно делаешь по-своему, потому что тебе так хочется. Я думаю, тебе наплевать на меня, на чувства Джека и на диагноз. Ты хочешь новизны, не принимая в расчет, что будет с другими участниками твоей эгоистической игры. Будь у тебя хоть капля чувства ко мне, ты бы никогда не предложил мне подобного.

Эстер с силой вырвала свою руку и прижала к бунтующему сердцу. Она была оскорблена. Неужели ей можно делать предложения подобного характера? Она похожа на легкомысленную девицу? Джонни предложил побег, о котором Эстер мечтала, но стоило ему озвучить мысль, облачить ее в слова, как Эстер трусливо попятилась.

– Позволь мне закончить, – перебил Джонни и краешками губ улыбнулся. Он ожидал подобной реакции. – Я бы не осмелился сказать это тебе, если бы не чувствовал, что нам обоим необходимо быть вместе. Ты нужна мне, а я тебе. Если хочешь, я поговорю с Джеком сам, когда представится подходящий случай. Только не улетай. Я встретил тебя слишком поздно, но это не моя вина.

Слова Джонни звучали искренне. Он был убежден в своей правоте и чувствах, но больше всего он хотел вселить уверенность в Эстер, поэтому смотрел в ее глаза прямо и бесстрастно.

– Джек неплохой, – продолжил Джонни. – Наверное, он хороший муж. Я знаю, ведь мы знакомы с ним давно. Но с Джеком ты не будешь счастлива. Я отчетливо вижу, что ты бунтарка. Нельзя потратить оставшееся время на вранье самой себе. Неужели до встречи со мной ты не думала о разводе? Не поверю! Я не причина – я лишь следствие. Следствие отношений, которых нет. Ты строишь замки из песка.

Эстер сквозь наворачивающуюся на глаза пелену слез судорожно замотала головой. Ей стало жаль Джека, как никогда раньше. Джонни сумел обнаружить ее болевые точки и надавить на них – Эстер действительно не была счастлива. Но случались мгновения чрезмерной нежности, когда Джек являл ей свое истинное беззащитное лицо и становился особенно ласковым. Эта нежность была чиста, возвышенна и светла. Более труднодоступное чувство, чем страсть и влечение.

– Я не хочу тебя слушать. Не хочу, – сдавленно сказала она. – Уходи! Ты отвратительный друг!

Джонни кивнул. Он не мешкая встал и направился к выходу, понимая, что если задержится хоть на секунду, то разразится скандал. Но перед тем, как выйти за порог, Джонни остановился у двери и сказал, печально глядя на Эстер:

– Я оставлю свой адрес на ресепшене в надежде, что ты передумаешь.

Эстер даже не взглянула на Джонни на прощанье. Она зарылась в подушки дивана и обхватила руками коленки. Все, что произошло с ней за последние сутки, было невероятно! Диагноз, обративший ее жизнь в полную бессмыслицу, и неуместное признание Джонни. Зачем он попросил ее остаться? Только из-за того, что ей остался год жизни? Эстер решила, что если бы не диагноз, Джонни не осмелился бы сказать ей правду о своих чувствах, а она никогда не смогла бы покинуть Джека.

Джек слышал все, что было сказано в этой комнате, но не вмешался в разговор. Он хотел предоставить жене право выбора. Как можно удерживать рядом женщину, которая от отчаянья могла бы согласиться остаться с малознакомым художником, из-за которого она угодила в больницу? При такой решимости попытка остановить ее стала бы преступной.

Джек уже совершал подобную ошибку, когда был юн. У него была девушка по имени Франческа. Против всей логики она была мексиканкой с круглым, как луна, лицом, приземистого телосложения и с выпученными глазами, а не горячей изнеженной итальянкой с бронзовым загаром. Тогда Франческа казалась ему привлекательной. Он начал с ней встречаться ранней весной, сразу после ее трагического расставания с молодым человеком. Неопытный Джек не знал, что вступает в неблагодарные, изматывающие и до конца не завершенные отношения. Франческа писала бывшему сообщения украдкой, по ночам плакала, иногда ругалась с Джеком без повода. Однажды, предсказуемо, собралась, как она это обрисовала, «отдохнуть в Калифорнию с мамой». Джек был неопытен, но не наивен. Истинную причину он раскрыл тем же днем – Франческа по неосмотрительности не удалила телефонные звонки. Она собиралась встретиться с бывшим, хотя убеждала Джека, что «Алекс ей больше не нужен», «все чувства давно прошли», в общем, несла всю эту грубую и оттого пошлую чепуху, которая оскорбит любого человека. Тогда Джек не позволил ей уехать, и, как потом выяснилось, зря. Пободавшись какое-то время с Джеком, Франческа все равно ушла, только перед этим вхолостую измотала его нервы.

Через месяц Франческа вернулась уже без иллюзий, но отношения все равно не сложились.

Джек подозревал о симпатии Джонни к Эстер, но не мог и предположить, что Джонни перейдет к действиям.

Чем старше становишься, тем больше друзей теряешь. Каждый удивляет по-новому, по-особенному. В юношестве достаточно найти веселого собутыльника, чтобы в разгар веселья признаваться ему в любви и обещать вечную дружбу. В молодости хватает и общих интересов. А зрелость требовательна. Там не обойдешься без верности и надежности. И, наверное, Джек пропустил момент, когда стоило бы оставить Джонни позади.

Смятение не покидало Джека, но ко всему прочему прибавилось и упоение из-за решительного отказа жены. Он бесшумно выбрался из-под одеяла и подошел к ней.

– Наверное, нам лучше вернуться домой, – сказал Джек в макушку Эстер. Он гладил ее по спине и чувствовал пальцами ровную линию позвоночника. – Как ты считаешь, милая? Так будет лучше?

– Думаю, да, – не поднимая головы, отозвалась Эстер.

– Надо сообщить твоим родителям.

– О чем?

– О болезни, – с болью в голосе пояснил Джек.

– Нет, не смей, – встрепенулась Эстер. Она умоляюще посмотрела на Джека. Ее эмоциональное состояние не годилось для дополнительного стресса или огорчений. У Эстер не было сил, чтобы успокаивать всех сочувствующих и переживающих, поэтому единственный выход, который она для себя избрала, заключался в утаивании правды.

– Но так нельзя! Они имеют право знать, – не унимался Джек. Он настаивал, но знал наверняка, что если Эстер попросит его еще раз, он больше никогда не заговорит на эту тему.

– Ты не поступишь так со мной. Я сама скажу им, когда придет время, – промямлила Эстер. Девушке не хватало сил даже на незначительные препирательства.

– Конечно, как скажешь, – отступился Джек. – Тебе нужно поспать. Немного отдохнуть. Ты очень устала, – говорил он, заботливо поглаживая мягкие волосы жены. Джек впадал в панику, когда требовались слова утешения. И сейчас, когда Эстер больше всего требовалась поддержка, он был потерян настолько, что не мог ни на чем сосредоточиться. Джек силился придумать что-нибудь обнадеживающее, вселяющее веру, но слова в его голове сплетались в клубок – путаный и неясный.

Джек помог жене подняться с дивана, а затем уложил ее на кровать. Эстер свернулась клубочком на белой простыне и накрылась одеялом с головой. Через двадцать минут она забудется сном, а Джек примется собирать вещи.

Пока Эстер мирно сопела в мягкости пуховых подушек, Джек хаотично накидал вещи в чемодан и, придавив крышку ногой, не без усилий застегнул молнию. Разобравшись с багажом, он принялся мученически сновать из угла в угол – он не мог найти себе места. Никуда не деться от чудовищной пустоты. Джек не мог примириться с фактом, что Эстер проведет с ним отпущенный кем-то свыше срок, после которого ему придется продолжить странствие по жизни в одиночестве. Они не успели завести детей и уже не успеют. С ним не останется ее части. Вся уйдет.

Джек остановился посередине комнаты и уставился на чашку с остывшим кофе, стоящую на столе. Ничего необычного – просто белая чашка с коричневыми потеками на стенках. Но в это мгновение она приобрела особый смысл, соединяющий Джека с настоящим. Именно эта чашка оказалась его проводником в реальную жизнь, но Джек не замечал ее – этой жизни. Не замечал и чашку, которая сиротливо осталась стоять на столе. Кто ее оставил? Он или Эстер? Джек подумал, что пропустил целый отрывок, прежде чем чашка оказалась там. Сначала Эстер поднялась с кровати, потянулась и сладко зевнула, горячими губами поцеловала его в лоб, голыми пятками, прилипающими к полу, направилась на кухню, заботливо сварила кофе. Джек его выпил, а чашку забыл на столе. Так Джек благополучно все пропустил. Совместное утро упустил. Жизнь с женой упустил.

На лбу у Джека появилась испарина. Он почувствовал неконтролируемые вспышки паники. Джек, пытаясь остаться в здравом уме, выскочил из номера и отправился в соседний магазин за сигаретами. Наверное, он начнет курить и выпивать. Джеку хотелось убежать от действительности, перестать думать, перестать чувствовать. Поэтому после магазина он сразу же отправился в бар неподалеку. Может быть, несколько порций виски смогут облегчить его пытку.

Эстер проснулась поздним вечером, когда до захода солнца остались считаные минуты. Она села и огляделась по сторонам: в номере было пусто. По телу девушки сновала тупая боль, во рту пересохло, а медная голова клонила ее обратно к подушке. Эстер не стала сопротивляться и решила немного отлежаться.

Подумаешь, смерть. Что в ней страшного. Лишишься тела, да и черт с ним. Все равно подвело. Не захотело обслуживать ее скромное существование. Может, оттого и не захотело, что она не жила по-настоящему? А как иначе? Неужели Эстер должна была потакать своим желаниям и, зная заведомо, что ни к чему хорошему это не приведет, бросаться в омут? Бросишься – плохо, не бросишься – того хуже. Как будто не Эстер выбирала свое предназначение, а кто-то сделал это в обход нее. Да и плохо ли прожить жизнь, разрушая себя? Любое событие, любая черта характера, любой выбор неразрывно связаны с двумя сторонами медали. Плохая самооценка тянет к самоутверждению. Небогатое детство учит надеяться на себя и зарабатывать. О плохих отношениях можно написать роман. Нет худа без добра.

Эстер повернулась на бок. Шея от неудобной позы заныла, и она невольно поморщилась. Джонни добавил трудностей, размышляла Эстер. Остаться с ним и бросить Джека! Как только у него хватило смелости предложить подобное? И почему я об этом думаю? Потому что на самом деле хочу остаться в Лос-Анджелесе? Но я люблю Джека – последняя мысль показалась Эстер не очень убедительной.

– Я люблю Джека, – повторила она уже вслух и, удовлетворенная второй попыткой, слабо улыбнулась.

Все кажется легким со стороны, когда не находишься в эпицентре событий. И трудности друзей кажутся разрешимыми на раз-два, скандалы родителей – глупыми, расставания знакомых – неоправданными. На каждую ситуацию сторонние наблюдатели, как правило, предлагают четкое и понятное решение, даже приемлемое с точки зрения здравого смысла. Но стоит копнуть глубже, коснуться живого, тронуть кажущееся всезнание подобных советчиков, как за ним обнажается обширная пропасть с ворохом неразрешенных проблем. Все простое оказывается сложным, а сложное зачастую более простым, чем кажется на первый взгляд.

Пожалуй, ни один поступок не имеет однозначного прочтения. Плохое и хорошее идут рука об руку на протяжении всей жизни, и как отличить благо от зла, если ни то, ни другое не бывает очевидным? Мошенник может спасти больного ребенка, потратив украденные деньги на его лечение, вор приютит бездомного щенка, наркодилеры могут быть лучшими отцами, и, напротив, заботливые любящие матери способны испортить жизнь своим чадам чрезмерной опекой и надзором. Как после этого можно оставаться уверенным, что мы правильно поняли загадку жизни? Как не бояться осуждать других, а тем более пытаться навешивать ярлыки на, казалось бы, известные вещи?

Эстер, как и полагается человеку, зашедшему в тупик, лихорадочно старалась отыскать подсказку где-то между строк песен, выискать тайный смысл в сценариях фильмов, угадать схожесть характеров героев в романах, написанных гениальными писателями, которые явно знают о ее жизни больше, чем она сама. На ум пришел роман «Анна Каренина» Льва Толстого.

Каренин – муж Анны, – как и Джек, был неоднозначным персонажем, размышляла Эстер. Сухой, рассудительный, но все же благородный. Каренин не был способен на проявление такой любви, какой хотела бы Анна, но был готов пожертвовать своей репутацией ради нее. Человек «формы» или все-таки сдержанный джентльмен? Эстер прикусила губу, и из нее потекла кровь. Бедная Анна. Была несчастна и в браке, и после него.

Так и не найдя ясного ответа, Эстер встала с постели и постаралась найти телефон. Джек не прислал ни одного сообщения, это было ему несвойственно. Тогда Эстер позвонила мужу сама. Раздались протяжные гудки, затем включился автоответчик. «Спущусь на ресепшен. Может быть, они его видели», – решила Эстер.

Небольшой холл отеля оставался пустым во время пребывания пары в отпуске. Эстер ни разу не замечала приезжающих и толпящихся у стойки регистрации туристов, как это бывало в Лас-Вегасе. Эстер открыла стеклянную дверь, за которой находилась небольшая зона ожидания с двумя компактными диванами, фикусами по углам и расписным ковром из дешевого синтетического ворса.

Администратор, девушка с русыми волосами и миловидным лицом, объясняла что-то потенциальному клиенту отеля. Она быстро тараторила с еле заметным французским акцентом по телефону и путалась в собственных словах:

– Да. Вы абсолютно верно поняли. Да, я помню, когда вы мне звонили. Я говорила, что ваша бронь не будет активна, но уточнила информацию. Оказалось, что сайт не сбоит. Нет, тогда, возможно, и были неполадки, но теперь я вижу вашу оплату.

Эстер подошла к полукруглой стойке темного цвета и облокотилась о нее. Девушка, не отрываясь от трубки, доброжелательно улыбнулась и кивнула головой в знак того, что скоро освободится. Она набрала текст на компьютере, трижды извинилась и пожелала клиенту хорошего дня. Потом вопрошающе-ласково посмотрела на Эстер.

– Добрый день! Чем я могу вам помочь? – спросила администратор, продолжая жеманно улыбаться.

– Да, здравствуйте. Я бы хотела узнать, не оставлял ли мой муж записки или, может быть, каких-нибудь распоряжений? – с тревогой в голосе осведомилась Эстер. – Он ушел. Не берет трубку. Ни о чем меня не предупредил. Я волнуюсь, что…

– Из какого вы номера? – доброжелательно прервала девушка.

– Четыреста пятнадцать.

Администратор проверила что-то на компьютере, а потом поискала рукой по столу.

– Не волнуйтесь. Ваш муж оставил вам записку, – торжественно объявила она и протянула Эстер небольшой клочок бумаги с небрежной надписью.

Эстер тупо уставилась на листок и повертела его в руках. Несколько секунд она старалась понять, какая нужда заставила Джека отправиться в неизвестном направлении перед поездкой домой. Но потом вспомнила, что адрес этот оставил вовсе не Джек, а Джонни.

Желудок Эстер скрутило холодное беспокойство. Больше всего она переживала из-за пропажи мужа, но остатки нервных клеток, свободные от тревоги за Джека, принялись страшиться нового. Нет, не диагноза и предстоящей смерти, это было предопределено, а совершенно иной, казалось бы, безобидной вещи – изменений.

Страх перемен сопровождает многие и многие поколения людей, тихо следуя за ними и неустанно указывая на печальный опыт прошлого. Казалось бы, неустроенность, неудовлетворенность, застой, а человек мирится, разрабатывает способ, как легче приспособиться. Привычка – вторая натура. Чем старше человек становится, тем сильнее костенеет. Затвердевает в своих убеждениях и тем более в образе жизни. Попробуй бросить курить в пятьдесят, когда травил легкие всю жизнь. От этого и помереть можно.

Страх, как способ реакции, тоже может врасти в человека. Да так, что не избавишься. Сначала авторитарных родителей боишься, потом боишься сделать выбор, чтобы их не огорчить, далее боишься, что экзамены не сдашь, и так без конца.

Людям страшно отказываться от привычных вещей. От мысли, что придется выбирать путь, а затем отвечать за последствия, всякому человеку легче смириться с действительностью, чем подстраиваться под новые обстоятельства.

Эстер, охваченная паническим ужасом, старалась зацепиться за определенность всеми возможными способами и остаться в ней до тех пор, пока она не будет готова к дальнейшим действиям.

Стеклянная дверь позади Эстер распахнулась. В холл вошел высокий мужчина с грустными глазами.

– Ты что здесь делаешь? Я думал, ты еще спишь, – сказал Джек. От него пахло алкоголем и сигаретным дымом.

Эстер вздрогнула, но потом вздохнула с облегчением.

– Я искала тебя, – сказала она. Быстрым движением Эстер скомкала бумажку с адресом в ладони. – Как от тебя неприятно пахнет. Где ты был?

– Я немного выпил в баре неподалеку. Не смог удержаться, так тошно было на душе, – признался Джек и с брезгливым выражением помахал перед носом рукой. – Сам чувствую.

Он нежно обнял жену, водрузив на нее большую часть веса своего тела, а затем посмотрел ей в глаза.

– Я перебронировал билеты. Сегодня вечером мы улетаем домой.

Они вместе, думая о разном, отправились в номер, чтобы завершить последние приготовления перед аэропортом.

Глава 5

За все время полета ни Эстер, ни Джек не проронили ни слова. Джек боялся представить будущее, поэтому отвлекал себя бытовыми вопросами, а Эстер вспоминала о детстве.

Перед глазами возникла первая компьютерная игра, установленная папой. Вспомнились два горячо желанных DVD-диска с любимыми фильмами, подаренными родителями на Рождество. Вспомнилось, как она с друзьями готовила куличики из песка летними вечерами, и тот восторг, который Эстер испытывала от осознания бесконечности мира. Тогда еще были живы феи, волшебные существа, мифические ужасы. Эстер замирала от всепоглощающей радости при мысли о том, что сейчас в темном лесу она будет бороться с чудищами и искать приключения! Овраги не были оврагами, они были разверзнутыми темными таинственными безднами, в которых прятались чудеса. За каждым деревом маленькую Эстер поджидали немыслимые истории, а все случайности казались неслучайными. Ночная гладь воды вызывала ужас и чувство неимоверного счастья оттого, что она должна сбежать от чего-то безликого, но пугающего.

Это все осталось в детстве. Эстер подросла и теперь снова обречена бежать от чего-то ужасного, но уже реального – от болезни, внезапно настигшей ее.

Эстер подумалось, что в болезни есть несомненные плюсы – ей не придется увидеть своими глазами старение близких и родных. Значит, не придется переживать и мучительную боль, когда они покинут ее. Жизнь придумала за нее оправдание и продала Эстер билет в первый ряд зрителей, наблюдающих за всеми издалека. Именно в этой идее Эстер нашла для себя отдушину.

Прилетели домой уже под утро. После аэропорта пара перенесла еще несколько изматывающих часов пути на машине, и вот долгожданная встреча с домом.

Эстер, стоило ей распахнуть дверь квартиры, сразу же почувствовала знакомый запах старого отсыревшего дерева и ванильных ароматических палочек.

Запыхавшийся Джек затолкал чемоданы в дом и присел на кресло, чтобы отдышаться.

– Возраст дает о себе знать, – насмешливо сказал он и принялся развязывать шнурки кроссовок.

Эстер обошла всю площадь их небольшой квартиры и осмотрела обстановку. Все осталось стоять на своих местах, как перед поездкой, но появилось и что-то новое, тревожное, волнующее, ускользающее. Эстер старалась уловить это взглядом, но ничего значительного так и не обнаружила.

Она вылила старую воду из чайника и набрала новую, чтобы заварить чай.

Эстер, желая этого или нет, вынужденно стояла на пути перемен и переосмысления и, сама того не подозревая, в кратчайшие сроки должна была решить свою судьбу.

Шло время. День медленно сменялся другим днем, похожим на каждый предыдущий.

Эстер продолжала выполнять обязанности по дому, периодически впадая в депрессивные состояния, а Джек – долго и тяжело работать.

Повторные походы к врачам, на которых настоял Джек, не увенчались успехом, но лишь накалили обстановку. Все доктора в один голос продолжали твердить, что надежды нет. Никакой. Совершенно очевидно, что Эстер остался год и стоит подумать, как распорядиться отпущенным ей временем. После третьего посещения врачебного кабинета Эстер решила, что им стоит прекратить пустые хождения, а Джек окончательно отчаялся.

Эстер слабо надеялась увидеть в муже изменения. Может быть, он станет более чутким. Может быть, увидит, как ей хочется тепла. Но Джек остался верен себе. Он эмоционально закрылся от Эстер, упорно игнорировал разговоры о болезни и загрузил себя рабочими делами настолько, что приходил домой лишь для того, чтобы поспать.

Джек попросту не знал, как продолжить тащить непосильную для него ношу, и тем труднее переносил боль от нахождения с любимой женщиной, которая каждый день кротко ждала от него помощи и поддержки.

Часто, обычно это происходило во время ужина, Эстер заглядывала Джеку в глаза, словно пыталась найти ответ. Она подолгу молчаливо и сосредоточенно рассматривала лицо мужа: скользила взглядом по его новым морщинам, по залегшим под глазами теням, по опущенным уголкам губ. Джек в это время напряженно продолжал пережевывать пищу, а потом и вовсе резко вскакивал из-за стола, благодарил Эстер за ужин и скрывался в спальне. На Джека находили злоба и раздражение. Ему хотелось крикнуть жене: «Чего ты хочешь от меня? Я не могу ничем помочь! Я бессилен! Я не знаю, что мне делать, и поэтому не могу дать ответ тебе», – но вместо этого Джек садился за компьютер и считал налоги. Считал, читал, думал – делал все что угодно, лишь бы сбежать от требовательного взгляда. Джек бежал от себя с таким усердием, что не успевал на бегу замечать, как тихо и бессловесно угасала его жена.

Эстер не находила объяснения, почему муж ведет себя подобным образом, но переживала одиночество стойко – без упреков и обвинений. То, что раньше позволяло ей быть буйной и темпераментной, перегорело, как перегорает свет на тонущем корабле.

Детство, а затем юность Эстер представляли из себя четко организованный план, разработанный ее родителями. Они, ее доблестные наставники, позволили себе сделать выбор за дочь – чем ей лучше заниматься, в какие кружки ходить, с кем общаться и какую карьеру для себя выбрать. Таким образом, в детстве Эстер занималась гимнастикой для формирования твердого характера, журналистикой, чтобы развить красивую лаконичную речь, а в старших классах обучалась изготавливать ювелирные изделия для воспитания в себе усидчивости.

После школы Эстер, объект гордости своих родителей, поступила в университет, чтобы затем связать свою жизнь с юриспруденцией, но через несколько лет наотрез отказалась продолжать учебу. Тогда в их доме в первый раз прогремел грандиозный скандал. Кэтрин – мама Эстер – припомнила дочери все ее ошибки, в том числе и те, которых Эстер не совершала. Кэтрин твердила, что если бы не их усилия с отцом, то из нее не вышло бы ничего дельного, а отец семейства – Мэтт – старался не вмешиваться в воспитательный процесс, предоставив жене полную свободу действий.

Тогда лишенная права выбора Эстер и повстречала Джека – как символ протеста перед властными родителями. Он был покладист и спокоен, никогда не диктовал правил, не старался подавить ее волю. Джек упрямо выполнял требующиеся от него обязательства и был готов выступить вторым отцом для не привыкшей к суровым условиям жизни Эстер.

На тот момент это был необходимый союз для них обоих. Джек влюбился в Эстер с первого взгляда и буквально потерял голову, а Эстер с удовольствием оставила родительский дом в надежде на крепкий стабильный брак.

Так и завершилось ее небольшое путешествие по жизни, в котором недоставало многих частей, влекущих Эстер в многозначительно молчаливые дали.

После возвращения из Лос-Анджелеса Эстер часто стала прогуливаться в компании своего одиночества, подобно страннику. Она выбирала безлюдные пляжи и долго бродила по побережью, вглядываясь в линию горизонта. Эстер пыталась дать объяснение всему, что с ней происходило. Найти оправдание для отрешенного Джека, определить смысл своего короткого пребывания в мире, старалась прислушаться к внутреннему голосу, не умолкающему ни на секунду. Эстер терзали сомнения, верные друзья думающих людей. Девушке казалось, что у нее нет морального права оставить Джека и сорваться в неизвестность, но само зародившееся желание не оставляло ее в покое. Мысль, озвученная Джонни в отеле, дала всходы и грозила со временем перерасти в нечто большее.

Эстер плакала. Ночами, когда Джек уже спал. Днями, когда Джека не было рядом. Вечерами, когда Джек сбегал в спальню и оставлял ее наедине со своими страхами. Она думала о предложении Джонни три мучительные недели. Навязчивая мысль крутилась у нее в голове, когда Джек не приходил вовремя на ужин, когда он не соглашался сходить с ней на прогулку, когда игнорировал ее слабые уговоры на поездку в город. Каждый раз, когда Джек проявлял холодность и невнимание, Эстер мысленно представляла адрес на мятом клочке бумаги, и дышать ей становилось легче. Она знала, что никогда не решится на подобное, но сама мысль о возможности изменений придавала ей сил.

Эстер помимо своей воли цеплялась подолом платья за бумажку, когда проходила мимо книжного шкафа, задевала ее мыслями, когда просыпалась, задерживала дыхание, возвращаясь из душа. Так или иначе, мистический адрес стал для Эстер идеей фикс, преследовавшей ее словно тень в ночи. К четвертой неделе мысль настолько укрепилась в ее сознании, что бороться с ней стало практически невозможно.

Сценарий другой жизни, безусловно лучшей, тревожащей, желанной, представлялся Эстер так явственно, что она потеряла всякий сон. И тем сильнее росло ее раздражение по отношению к Джеку.

Год жизни она потратила, чтобы стать той, кем не являлась. Год жизни отдала, чтобы осознать, что для нее важно. Целый год она пребывала в одиночестве, несмотря на то что у нее был муж.

Эстер поняла, что несчастье не всегда имеет яркий оттенок. Иногда несчастье может точить человека годами. Истончать его веру в будущее, рождать постоянные сомнения, выматывать душу и тело. Несчастье для Эстер превратилось в собирательный образ, не состоящий из конечных остановок. Теперь это было не только безусловное горе, болезнь близких или смерть, но нечто более тонкое. Нечто, к чему нужно внимательно прислушаться в тишине одинокой комнаты. Сесть, затаить дыхание, увидеть, как при свете солнечного дня летает пыль в воздухе, услышать, как последняя капля из крана падает в раковину, как за окном ветер колышет листву, и, может быть, тогда, в момент полной отрешенности от мира и от собственного голоса разума, где-то из глубины души пробьется еле слышное ощущение себя, робкое, боязливое, но настоящее. Тогда станет понятно, что мы чувствуем, чего хотим, чего по-настоящему боимся.

Прогуливаясь часами по берегу бескрайнего океана, Эстер думала, что несчастье – это не дурацкая история из детства о работе дворником. Несчастье – это говорить с человеком на одном языке, но не понимать его. Несчастье – это каждый день делать то, что не хочется. Несчастье – это иметь ребенка, но постоянно на него злиться. Несчастье – это заниматься сексом не из-за страсти, а из чувства долга. Несчастье – это каждый день мечтать, чтобы все поменялось, но не прилагать к этому никаких усилий. И, в конце концов, несчастье – это быть одинокой, когда рядом с тобой находится самый близкий из людей.

Да, долгое время перед тем, как сделать выбор, Эстер чувствовала себя обделенной, пустой и совершенно незначительной. Решение снизошло на нее во вторник. Обычный вторник, каких были тысячи. Но именно тогда Эстер поняла, что она полна горечи, неисполненных желаний и несбывшихся надежд.

Вечерело. Закатное багряное солнце уже почти скрылось за косым горизонтом, а бесконечное небо окрасилось десятками оттенков розового. Океан в такие моменты отражает небо и сливается с горизонтом в одно необъятное пространство. Не видно ни конца ни края этого мира, одна лишь лоснящаяся розовая гладь.

Сегодня Эстер была вынуждена остаться дома. Она сидела на террасе и пила вино из изящного бокала на тонкой ножке. Эстер пыталась читать, но никак не могла вникнуть в содержание книги – собственные мысли ее отвлекали. Она волновалась. Тревога отзывалась и нарастала в ней из-за каждого еле слышного шороха, резкого звука или даже голосов соседей, беседующих где-то рядом.

Их квартира, которую Джек снимал уже около пяти лет, располагалась в десяти минутах ходьбы от океана, и океанский бриз был вечным спутником этого места. Его прохлада не могла унять жар, разгоревшийся в Эстер. Наоборот, он лишь распалял внутреннюю борьбу. Ветер порывисто переворачивал страницы книги, поднимал в воздух подол шифоновой юбки Эстер, с силой и даже какой-то неоправданной злобой кидался в нее песком, принесенным с пляжа.

Эстер вздрогнула – она услышала, как знакомо запищала сигнализация на машине. Едва ли она могла спутать ее с другими звуками – постоянство и предсказуемость жизни достигли своего апогея, Эстер могла расписать с точностью до минуты, как пройдет остаток вечера. Джек сходит в душ, сядет за стол, коротко расскажет о рабочем дне, затем наступит неловкая пауза, и Джек сбежит в комнату, прикрываясь важными делами.

Эстер напряглась. На лбу у нее выступила испарина, а искусанные от волнения губы сложились в тонкую линию. Книга соскользнула с коленей и упала на деревянный пол. Ветер быстро подхватил пожелтевшие от времени страницы и перелистал книгу до последней главы. Эстер посмотрела прямо перед собой – вот и все.

Настало время разговора, с которым больше нельзя затягивать.

Эстер с некоторых пор перестала переживать о своем диагнозе. Наверное, потому, что слова докторов уже порядком стерлись из ее памяти, а при отсутствии каких-либо признаков заболевания она чувствовала себя вполне здоровым человеком. Эстер лишь умом понимала, какое значение для нее сейчас играет время, неукоснительно ускорившее ход.

Прошло уже два месяца с последней встречи с Джонни, а Эстер до сих пор не нашла в себе силы, чтобы поговорить с мужем о главном. О том, что она жаждет жить. Ей остался год, уже меньше. Привычное существование потеряло для Эстер всякий смысл. Не нужно больше рутины, терпения и компромиссов. Все неважно, кроме страсти, бесконечных ночей, наполненных глубокими разговорами и сексом, безмятежных дней, проведенных в постели с захватывающими книгами, ничто не имеет смысла, кроме воспоминаний, которые она заберет с собой навсегда. И даже все спокойствие мира не сможет убедить ее остаться.

Послышались неторопливые шаги Джека, поднимающегося по лестнице. Эстер подняла книгу с пола и небрежно бросила на стол. Каждый шаг мужа приближал неотвратимое.

– Привет, – устало сказал Джек.

– Привет. Как прошел твой день? – робко поинтересовалась Эстер и холодно обняла мужа.

– Неплохо. Много работы, как всегда, – еле слышно отозвался он.

Джек имел обыкновение сразу же после работы отправляться в душ, и Эстер, зная это, не стала заводить разговор немедленно. Она решила сделать это позже, за ужином.

Эстер быстро нарезала овощи для салата, разогрела пиццу в духовке, налила в бокалы красное вино, расставила тарелки, разложила приборы и села на диван.

Минуты тянулись мучительно медленно. Эстер слышала и отмечала для себя каждый звук, доносившийся из-за двери ванной. Вот Джек выдавливает шампунь – сердце заходится стуком, вот вытирается полотенцем – дыхание становится учащенным, смотрится в зеркало – в горле раздается напряженное клокотание. Скоро он предстанет перед ней в махровом синем халате, и ей нужно будет заговорить, но сможет ли она выдавить из себя хотя бы полслова?

Эстер приняла решение. Она готова полностью изменить свою жизнь. Вырвать цветок, за которым она старательно ухаживала, взращивала, но он так и не смог расцвести – не смог оправдать ожиданий.

Джек действительно любил Эстер, но держал ее на расстоянии вытянутой руки. Любви, на которую Джек был способен, Эстер не хватало никогда. В этом Джек был похож на своего строгого отца, который ни разу не обнял сына, не сказал ему доброго слова, не поддержал, когда это было необходимо. Отец рано предоставил Джеку возможность решать проблемы самостоятельно, полностью лишил его денег и всяческой помощи. Таким образом, Джек начал подрабатывать в тринадцать, окончил школу, взял кредит на обучение в университете и долгое время работал не по специальности на всех работах, которые могли принести ему деньги. В юном возрасте Джек со всей отчетливостью осознал, что качество его жизни будет зависеть исключительно от его усилий и труда, а на помощь, в том числе и от отца, рассчитывать не придется. У него не оставалось времени на беспечные прогулки с друзьями, на бесполезные видеоигры и даже романтические мечты. Джек был непримиримым реалистом, со школьной скамьи заботящимся о своем будущем.

Наверное, поэтому Джеку не были присущи такие фундаментальные качества, как сопереживание, эмпатия и жалость. Он стал заложником своего опыта.

Джек сел за стол, и Эстер виновато улыбнулась.

– Сегодня пицца. Я ничего не приготовила, – сказала она.

– Ничего страшного, – невозмутимо отозвался Джек и откусил большой кусок пеперони.

Эстер наблюдала за тем, как Джек с удовольствием ест пиццу, и не знала, с чего начать. Она осушила бокал до дна и немного осмелела.

– Знаешь, нам нужно поговорить.

Джек с трудом проглотил еду и выразительно посмотрел на жену. Кажется, он давно готовился к этому разговору и все же надеялся его избежать.

– Я слушаю тебя, – сказал Джек делано спокойным голосом.

– Мне остался год жизни, – начала Эстер, делая небольшие паузы между словами, – а это значит, что нужно многое успеть. Не буду тянуть, постараюсь кратко выразить все, о чем думаю. – От напряжения у Эстер разболелась голова. – Я не вижу тебя целыми днями, ты избегаешь разговоров со мной, оставляешь меня в одиночестве. Мало что изменилось с того времени, когда мы еще не знали о болезни. Ты и тогда был от меня далеко, но сейчас совершенно отдалился.

Джек неопределенно посмотрел на Эстер, то ли с жалостью, то ли с недоумением, но продолжил слушать, не говоря ни слова.

– Я понимаю, наверное, ты считаешь бессмысленным уделять время человеку, который скоро тебя покинет. Ведь здесь нет никакой выгоды, пустая трата времени, – продолжила Эстер. – А ты привык получать выгоду от всего, что тебя окружает. Где твои эмоции? Где любовь, о которой ты постоянно твердишь? Ты вообще способен на глубокое чувство?

Эстер с негодованием посмотрела на Джека, но увидела только надменное лицо.

– В чем ты меня обвиняешь? – недоуменно спросил Джек, отодвигая от себя тарелку, чтобы ненароком ее не опрокинуть. – В том, что я все время до болезни обеспечивал тебе и мне комфортную жизнь?

– Что значит «комфортная жизнь»? Еда в холодильнике? – перебила его Эстер, пришедшая в ярость.

– И еда в холодильнике в том числе. Кто платит за квартиру, кто дает тебе время на самореализацию, кто обеспечивает нам досуг?

– Все это ничего не стоит при твоем безразличии ко мне. Когда я была в депрессии после переезда в эту дыру, ты улетел с друзьями на отдых. Когда я просила свозить меня к врачу, ты уехал делать ремонт. Когда я каждый вечер остаюсь дома одна, тебе хватает безразличия, чтобы поехать к Розе или друзьям и провести время с ними вместо меня. А теперь тебе хватает наглости упрекнуть меня в просьбе о внимании? Нам не о чем говорить больше. Вечерами мы смотрим сериалы, чтобы хоть как-то скоротать время. Разве это то, ради чего мы поженились? – Эстер выплескивала эмоции, накопившиеся за все время ее смиренного молчания.

Джек нахмурил брови и напряженно задышал. Его терпению приходил конец.

– Я каждый вечер должен тебя развлекать? У тебя должна быть собственная жизнь, – начал было он, но Эстер снова его перебила.

– У меня и была собственная жизнь. В Атланте! – кричала она сквозь пелену слез. – Там была моя жизнь. Там были мои друзья, родители. Карьера могла быть, если бы я не приехала в эту дыру! Я все бросила ради тебя.

– Зачем? – спросил Джек, нервно потряхивая ладонью перед лицом Эстер и угрожающе выпучив глаза. – Из-за меня? Ты сделала это не из-за меня, а из-за своих интересов! Может быть, хотела избавиться от гнета родительского дома – я не знаю! Не надо меня упрекать во всем. Я брал себе жену, а не ребенка!

– Как будто ты не знал, кого берешь в жены! Я все предельно ясно рассказала тебе в первый месяц нашего знакомства. И если ты не можешь отвечать за последствия своего выбора, это не моя вина! Ты даже от своей сестры меня защитить не смог. Не смог защитить и от самой себя. И не сможешь. Я уезжаю, – заключила Эстер и рывком поднялась из-за стола.

– Куда уезжаешь? – вскочил за женой Джек. Он схватил Эстер за руку и развернул к себе.

– Не смей меня хватать, – сквозь зубы процедила она и, выдернув руку, пошла в комнату собирать вещи.

Джек последовал за женой. Он уже не ощущал ни страха, ни сожаления. Лишь какое-то слепое осознание происходящего, которое, казалось, происходило по наитию.

– Куда ты собралась? К родителям? Ты сама прекрасно знаешь, что не сможешь жить со своей матерью, – не унимался Джек, стоя в дверном проеме и наблюдая, как жена мечется по комнате в поисках вещей первой необходимости.

– Я уезжаю не к матери.

Эстер, собирая вещи, думала, стоит ли открывать Джеку правду. Ведь тогда она ранит мужа в самое сердце.

«Джек не виноват, что не может чувствовать то же, что и я. Но все же Джек старается, старается делать все, что от него зависит, – проговаривала про себя Эстер. – Да, он не сделал мне ничего плохого, но я несчастна. Несчастна с ним. Главное, не сдавать позиций, не остаться из жалости к нему или к себе. Нужно переступить порог, бежать, бежать, пока есть силы». Эстер судорожно кидала все попадающиеся ей на пути вещи в открытый чемодан и не могла расстаться с мыслью, что поступает с мужем несправедливо.

Эстер специально устроила скандал, чтобы подтолкнуть себя к решению, давно притаившемуся в ее голове. Иначе ей недоставало решимости, чтобы уйти без зазрения совести. Парадоксальная ситуация, но и такие иногда случаются: когда очень веские причины, вроде измены, отсутствуют, а женщина все равно уходит. Эстер давно мучило чувство собственной неполноценности рядом с Джеком. Оно проявлялось в бури, когда «поверхность» эмоций становится подвижной, волнующейся, тревожной. В плохие времена можно заметить, что скрывается под привычной гладью там, на дне. Прекрасной красоты подводный мир, наполненный жизнью и любовью, либо острые, как сосульки, скалы – холодные и темные, как зимние ночи.

У каждой женщины есть идеальный список в голове, который включает в себя разного рода приоритеты. Приоритеты, сформировавшиеся опытным путем. В списке Эстер качества Джека всегда занимали призовые места, были незаменимыми и бесценными. Но то невидимое, что невозможно описать словами, нельзя привить со временем, нельзя выработать, – отсутствовало. То, что Эстер узнала и нашла в Джонни.

– Ты считаешь, я отпущу тебя неизвестно куда? – резонно спросил Джек. – Ты не выйдешь из дома, пока не объяснишь мне толком, куда ты собралась.

Эстер застыла над чемоданом и посмотрела на мужа внимательным строгим взглядом. Еще секунду она колебалась, но все-таки решила, что Джек имеет право знать правду.

– Я уезжаю к Джонни, – ужалила она.

Лицо Джека исказилось. Сказать, что он удивился, – ничего не сказать. Джек был поражен. Ведь он своими ушами слышал, как Эстер выгнала Джонни из номера и не проявила ни капли мягкости и понимания. Ничем не выдала своего чувства. А теперь она покидает его, Джека. Отчего? От великой любви или от желания сбежать куда-то от самой себя? Джек терялся в догадках.

– К Джонни? – переспросил он, тем самым получив несколько секунд дополнительного времени на осознание.

Эстер кивнула.

– Почему? – нахмурившись, спросил Джек, а потом более настойчиво продолжил: – Нет, правда, почему к Джонни? Объясни мне. Я не понимаю! Я, мать его, не понимаю, что происходит в твоей голове. Ты говорила, что хочешь семью. Говорила, что я самый подходящий для тебя человек. Тебе не хватает внимания, я это тоже могу понять. Но что ты хочешь получить от совершенно сумасбродного человека? Ты отказала Джонни в отеле, я слышал. Подожди, не перебивай меня, – сказал Джек, как только заметил, что Эстер открыла рот в надежде что-то пояснить. – Ты отказала ему, тем самым выбрав меня. Зачем? Чего стоят твои слова, если они расходятся с действиями?

Эстер терпеливо вздохнула. Она лишний раз убедилась, что Джек ее нисколько не понимает. Сдержанным тоном, как ребенку, она постаралась объяснить ему суть:

– В этом вся проблема. Ты видишь только то, что лежит на поверхности. Джонни лучше чувствует меня. Мы с ним похожи.

– Тогда объясни мне, почему ты вышла за меня замуж? Объясни, почему отказала Джонни в отеле? Почему сразу же не осталась с ним? – не сдерживая нервного возбуждения, кричал Джек.

– Потому что! – в ответ крикнула Эстер.

Ничего другого ей не пришло на ум. Как она могла сказать Джеку, что являлось реальной причиной ее ухода из семьи? Желание построить семью и чувство защищенности были движущей силой, из-за которой Эстер вышла замуж за Джека. Да, Эстер могла мириться с разностью интересов, с разностью темпераментов, чувственного порога, с непониманием и отсутствием внимания в угоду долгой жизни. Но теперь, когда все это больше не представлялось возможным, ожидание потеряло всякий смысл. Из чувства жалости к мужу, из боязни поменять свою жизнь Эстер отказала Джонни в отеле. Но и в этом она не могла откровенно признаться Джеку.

Джек повел плечами в знак непонимания.

– Потому что? Это все, что ты можешь мне сказать? – спросил он, начиная смеяться.

Джек осознал абсурдность этого заключения, и тем больнее для него прозвучали слова Эстер. Если она не могла назвать ни одной объективной причины, значит, это было чувство. Чувство к Джонни, о котором она решила умолчать.

– Да, это все, – сказала Эстер, но, подумав, добавила: – Нет, есть то, о чем ты должен знать. Ты замечательный мужчина и муж. Ты найдешь себе достойную спутницу, которая будет подходить тебе по всем критериям. Но пойми, это не я. Все это не для меня. Я вяну в твоем несчастном городишке. Я задыхаюсь! Мне осталось не так много времени, чтобы слушать голос разума. Иногда мне хочется бежать отсюда. Бежать из квартиры с дикими воплями куда глаза глядят. Я больше так не могу. Не могу и не хочу.

Джек кивнул.

– Хорошо, – с горечью в голосе сказал он так, что сердце Эстер опустилось к желудку. – Я не могу удерживать тебя силой. Если Джонни сможет сделать тебя счастливой, то пожалуйста, поезжай.

Эстер нестерпимо захотелось подбежать к Джеку, обнять, приласкать его. Сказать, что все это неправда, и, кляня себя, прожить с ним остаток дней. Но твердость намерений заставила Эстер, не поднимая головы, продолжить собирать вещи. Она с яростным упорством укладывала стопки одежды в чемодан и ни разу не посмотрела на Джека, чтобы не передумать.

Джек постоял несколько минут в спальне, пытаясь понять, можно ли еще что-то исправить, а потом вышел из дома. Он будто в пьяном бреду отправился бродить по узким улицам, усыпанным домами по обеим сторонам, заглядывал в окна с горящим светом и думал, думал, думал.

Как только Эстер услышала тишину осиротевшего дома, руки ее машинально перестали упаковывать вещи, тело устало рухнуло на кровать, а из глаз полились горькие слезы сожаления. Эстер винила себя, сочувствовала Джеку, злилась на Джонни. Чувства, обуявшие ее, грозили разорвать Эстер растревоженное сердце. Битый час она продолжала лежать на кровати и уговаривать себя не отступаться от принятого решения. К счастью или сожалению, в итоге ей удалось, превозмогая душевную ломоту, подняться с постели и усадить себя за компьютер.

Билет на самолет Эстер забронировала в тот же вечер. Скоро к дому подъедет такси, и девушка навсегда разорвет связь с былыми отношениями.

Вылет был запланирован на утро следующего дня, но ночевать с мужем Эстер не решилась бы ни при каких обстоятельствах. Стоило ей представить, как Джек, убитый горем, возвращается пьяным домой и ложится на диване в гостиной, уступив ей кровать, как Эстер пробирала дрожь.

Эстер протянула чаевые водителю за то, что он закинул ее чемодан в багажник, а затем дала адрес ближайшего отеля, который смогла найти. Она собиралась провести в номере одну из самых тревожных ночей в своей жизни. Эстер попросила таксиста остановиться на заправке, чтобы купить пачку сигарет. Внутренний демон девушки требовал яду, чтобы отравиться, а потом, если повезет, забыться сном.

Отель, который Эстер нашла в интернете, оказался придорожным третьесортным мотелем с перегоревшей вывеской. Несколько машин, тоскливо прижавшиеся друг к другу на небольшой стоянке, говорили о том, что какие-то постояльцы все же выбирают это место для ночлега, несмотря на жутковатый вид. В любом случае на лучшее у Эстер не хватило бы денег. Лимит ее кредитки был почти исчерпан.

– Вам помочь донести чемодан до двери? – хриплым голосом осведомился таксист, предугадывая совершенно справедливо возникший у Эстер страх.

– Нет, благодарю, – отозвалась она. – Откройте багажник, я справлюсь.

Эстер вывалила набитый под завязку чемодан на сверкающий в ночи асфальт и тревожно огляделась. На трассе ни единой машины. Темнота поглотила магазины и дома, опустилась на современную цивилизацию как древняя хворь, с которой люди не научились бороться. Только мотель из прошлого смог обзавестись несколькими фонарными столбами, ярко освещающими участок и небольшой отрезок дороги.

Эстер не спеша двинулась к будке регистрации – маленькому домику, примостившемуся чуть поодаль от основного здания. Сырость ночи остудила ее разгоряченное тело. Эстер на ходу плотнее укуталась в толстовку и представила скорое согревающее тепло горячего душа. Колесики чемодана оглушительно гремели в полной тишине. Эстер стало страшно. Она привлекала к себе внимание таинственных обитателей темноты. Пусть даже порожденных ее фантазией, но красочных и волнующих сознание не меньше реальной угрозы.

В затхлом помещении Эстер получила ключи от номера и некоторые рекомендации по использованию кондиционера и бассейна. Эстер благодарно кивнула рыжей пышечке с толстыми белыми пальцами и отправилась в свою комнату. Чемодан на второй этаж Эстер пришлось затаскивать самой. Теперь она осталась без поддержки мужа, и это в значительной мере ослабляло ее храбрость.

Эстер задержалась на улице, чтобы выкурить сигарету и взять паузу. Маленький светлый огонек зажигалки осветил озабоченное лицо девушки, а затем стремительно погас. Эстер затянулась. Легкие наполнились сигаретным дымом и никотином, дыхание сперло, в горле запершило. Эстер закашлялась, но постаралась затянуться снова. Во второй раз вышло сносно.

«Свободна, – подумала она. – Иди куда хочешь, делай что хочешь, говори с кем угодно. Теперь до тебя нет никому дела».

Еще несколько минут Эстер простояла на улице, наедине со своим одиночеством и страхом перед будущим. Она вглядывалась в холодную пустую даль и представляла, что скоро ее не станет, а мир продолжит жить привычной жизнью. В глобальном плане ее отсутствие ничего не значит и не станет ни для кого трагедией, кроме, конечно, родителей. Толпы людей продолжат свой бесконечный путь от рабочих столов бизнес-центров к домашним диванам. Они будут перебегать дорогу, гулять в парках, устраивать вечеринки, посещать концерты. Но никто не будет догадываться, что среди них могла находиться девушка с тонкой талией и копной густых блестящих волос. Эстер оставит беспокойство мира навсегда. Стоя в шаге от пропасти, Эстер поняла, что неурядицы, волнения, неудачи – естественный процесс жизнедеятельности, без которого невозможна полноценная жизнь. Отрицательные эмоции в некотором смысле являются индикатором того, насколько верный путь мы избрали для себя.

При воспалительном процессе в организме поднимается температура. Этот симптом дает человеку понять, что где-то происходит сбой, и если его не устранить, это может обернуться более серьезными последствиями. Ту же параллель можно провести в жизни: все, что вызывает у нас негативные чувства, – показатель некоего нарушения, на которое необходимо обратить внимание.

Эстер долго игнорировала свои желания, почти всю сознательную жизнь. Как итог – понимание, что времени почти не осталось, а она так и не жила для себя. Ей было слишком тяжело думать об этом, поэтому Эстер нашла достаточно оправданий для своего бездействия, чтобы не сойти с ума.

Наутро, будучи полностью разбитой и измотанной, Эстер с трудом дотащила свое тело до аэропорта, прошла регистрацию, сдала чемодан в багажное отделение и буквально упала в кресло самолета. Там она благополучно проспала все пять часов до прибытия в солнечный Лос-Анджелес.

Туристический сезон на одном из самых востребованных курортов страны был в разгаре, поэтому аэропорт был переполнен людьми. Чемоданы, пакеты, дорожные сумки перемещались с места на место вслед за своими хозяевами. Крики детей на руках измученных матерей тонули в какофонии звуков аэропорта и языков, становясь менее надоедливыми.

Эстер с усилием разлепила глаза, когда из самолета вышли последние пассажиры. Стюардесса корректно и любезно напомнила девушке о ее местонахождении.

– Извините. Прошу прощения, – громче произнесла женщина с голубым шелковым платочком, повязанным вокруг шеи. – Мы прилетели.

Эстер через силу поднялась с места и быстрым шагом, не успев опомниться ото сна, отправилась в зону получения багажа. Такси поймала на выходе – так было легче, но и, конечно, дороже.

Ехали долго. Складывалось впечатление, что водитель колесит вокруг нужного адреса специально.

– Я включила навигатор! Он говорит, что вы свернули с верного направления! – недовольно сказала Эстер, косясь на счетчик, лихо накидывающий цифры.

– Ээээ! – издал пылкий возглас водитель, сопровождающийся размашистым жестом. – Там дорога перекрыта. Я лучше знаю.

По акценту, горячности эмоций и жестикуляций Эстер поняла, что имеет дело с восточным мужчиной, который разве только не добавил: «Я лучше знаю, женщина».

Двухэтажный дом с небольшим двориком расположился на пересечении бульвара Сансет и Норд Поинсеттиа-плейс. Он был огорожен от соседей невысоким железным забором. Белый фасад дома украшали деревянные панели – веянья современной моды. За забором виднелись высокие цветущие кусты с крупными фиолетовыми цветами, которым Эстер не знала названия, и маленькая беседка. Калитка была приоткрыта.

«Неплохо. Неплохо зарабатывают художники», – отметила про себя Эстер.

Она увидела здание еще из машины и заранее стала приглядываться к окнам, чтобы угадать, в каком из них сейчас находится Джонни.

«Как он встретит меня? Наверное, из-за его спины выскочит белокурая девица и спросит, кто я такая, – подумала Эстер. – В таком случае придется соврать, потому что правда прозвучит абсурднее. Отвечу – сбежавшая пациентка из психиатрии, которая даже не удосужилась предупредить Джонни о своем приезде. Телефоном пользоваться не умею».

Такси притормозило. Старый турок, всю дорогу развлекавший Эстер смешными историями из жизни, обернулся и радостно посмотрел на напряженное лицо девушки.

– Мы на месте, – торжественно объявил он и кокетливо подмигнул.

– Наконец-то, – пробурчала Эстер себе под нос.

Эстер на ватных ногах добралась до домофона, встроенного в стену, и застыла. Она как загипнотизированная смотрела на металлические цифры автомата и не могла решиться нажать на кнопку. По спине пробежал холодок неконтролируемого волнения. Осознание, что прошлого больше нет, вытеснило нерешительность. Эстер трясущейся рукой нажала на блестящие кнопочки и стала ждать.

Никто не ответил. Эстер, закрыв глаза, покачала головой и проверила кончиками пальцев температуру. Затем позвонила еще раз. Спустя несколько мгновений мелодия прервалась и из домофона послышался хриплый голос заспанного человека. Эстер узнала голос Джонни.

– Кто? – спросил он, громко зевая.

– Я, – коротко отозвалась Эстер.

Почему-то она не посчитала нужным назвать себя. Джонни замолк на несколько секунд и, ничего не переспрашивая, открыл дверь. Эстер решила, что Джонни увидел ее из окна и поэтому не стал ничего уточнять. От души отлегло. Значит, он все же ждал ее.

Эстер дернула металлическую ручку и прошла на порог. Взгляд уперся в деревянную лестницу, ведущую на второй этаж. По левую сторону от прихожей виднелся зал с высокими потолками, по правую узенький коридор с белыми дверями, ведущими в комнаты. Эстер оставила чемодан и сделала несколько шагов вперед. Многие из предметов интерьера выдавали минималистичный вкус владельца. Дизайн дома был выполнен в стиле конструктивизма. Единственным, что выходило за рамки этого стиля, были картины, развешанные практически везде.

Кухня, совмещенная с гостиной, была большой и светлой. Эстер издали разглядела повсюду разбросанные одноразовые стаканчики, полные пепельницы, из которых разносился зловонный запах, разбросанную одежду и пустые бутылки из-под виски. Жилище холостяка, не иначе.

Эстер огляделась, пытаясь выискать в беспорядке Джонни. Но не увидела знакомого лица.

Джонни обнаружил себя сам, когда, пошатываясь, вывалился из ванной и буквально упал на первый подвернувшийся предмет – комод. Растрепанные и свалявшиеся волосы Джонни прилипли к лицу, и он, совершив над собой усилие, сумел заправить их за ухо. Джонни с великой неохотой поднял глаза на гостя, пожаловавшего к нему в такой ранний час. Надменное выражение его лица тут же сменилось удивлением, быстро перетекшим в беспокойство.

– Эстер! – воскликнул он, тут же вскочив на ноги.

Джонни запахнулся в серый вязаный кардиган поплотнее и посмотрел на свои голые ноги.

– О черт! – смущенно пробормотал он себе под нос.

– Привет, – грустно улыбнувшись, сказала Эстер. Ее позабавил вид стушевавшегося художника, но обеспокоенность Джонни навела Эстер на тоскливые размышления.

Джонни сделал странный жест руками, который не означал ничего. Быстрым шагом он вернулся в ванную. Из-за двери послышался его голос:

– Ты проходи, садись. Не стесняйся. Я сейчас.

Дом оказался огромным. Из гостиной еще один коридор вел в дополнительную спальню и гостевой туалет. Напротив бетонной стены, перед телевизором, расположился белый угловой диван из крупных секций. Перед ним – стеклянный столик с пузатыми пакетиками кокаина и стаканами недопитого алкоголя. Эстер посмотрела на абстракционистские картины: чаще встречались широкоформатные белые холсты с небольшим рисунком посередине, реже – маленькие черно-белые карандашные наброски. На всех полотнах виднелась размашистая подпись гелевой ручкой: «Джонни К».

Эстер скромно примостилась на уголке дивана. Она чувствовала себя неуместной и нелепой. «Послушаю, о чем Джонни заведет разговор. Если не предложит остаться сам – поеду в отель», – твердо решила она.

Пока Эстер неторопливо осматривала обстановку, Джонни успел почистить зубы, умыться и натянуть грязные джинсы. К сожалению Джонни, джинсы ему пришлось выудить из бельевой корзины. Он зачесал назад пряди волнистых волос и вышел в гостиную.

– Прости меня, – сказал Джонни, смущенно присаживаясь рядом с Эстер.

Он старался держаться от нее на небольшом расстоянии, чтобы Эстер не смогла почувствовать тяжелый запах перегара. Но Эстер истолковала отчужденность Джонни в силу своих почти сложившихся убеждений. Он не ждал ее – заранее подвела она итог.

– Я был не готов к твоему приезду, поэтому в доме бардак. Честно сказать, даже и не верил в него, – начал Джонни, пытаясь выглядеть непринужденным. Он взял руку растерянной Эстер и погладил ее тонкие пальцы. – Но я очень рад, что ты все же решилась. Обещаю, что постараюсь сделать все, чтобы ты чувствовала себя комфортно.

Эстер подняла на Джонни прояснившийся взгляд. Где-то внутри нее ликовала женщина, снова обретшая силу и уверенность. Джонни не осознавал, как много от него зависело в это мгновение. Он обладал даром, способным лишить Эстер надежды и ожиданий. Несколькими словами Джонни мог пригвоздить Эстер на долгое время к жесткой кровати дешевого хостела, битком набитого людьми, и даже сломить ее дух. Эстер вручила ему себя добровольно, греясь лишь слабой надеждой на лучший исход. И кажется, не прогадала.

Джонни несколько секунд боролся с желанием приблизиться к Эстер, чтобы не смутить ее, но когда увидел ее полный невыразимых эмоций взгляд, наплевал на пустые условности. Джонни наклонился к лицу Эстер и страстно поцеловал.

Это был упоительный, давно желанный поцелуй. Горячие губы Эстер беспорядочно блуждали по лицу Джонни, касаясь то уголков его полураскрытых губ, то подбородка, то щек. Он взял Эстер за тонкую шею и надавил на нее кончиками пальцев. На шее остался белый след, но тут же исчез. Наваждение, из-за которого Джонни несколько месяцев назад забыл о совести, пожертвовал дружбой, сидело рядом с ним и было полностью в его власти.

Эстер не успевала вдыхать воздух. Джонни не колебался, когда с силой придавил тело девушки к дивану. Ее ноги, ее прекрасные длинные ноги, были не слишком тесно сжаты. Эстер подалась телом вперед, испытывая то же неистовое стремление к взаимному обладанию. Оно могло быть удовлетворено, только если бы каждый из них в самом деле впитал и вкусил каждую частицу напряженного и потяжелевшего тела друг друга. Джонни небрежно стянул с себя кардиган, накинутый на голое тело, и краешками губ улыбнулся.

– Не бойся. Ты сама пожаловала в мое логово, – сказал он, оттягивая край футболки Эстер. – Теперь ты будешь растерзана. На этом диване.

Джонни, не удержавшись, весело рассмеялся от пошлости, которую ляпнул. Эстер захихикала в ответ. Глаза ее приобрели невыразимый блеск и очарование, присущие только желанным женщинам.

Елена Троянская была желанной женщиной – из-за нее разразилась целая война, за нее шли воевать сотни и тысячи мужчин. Ее красотой восхищаются до сих пор. Таких женщин любят и жаждут, но главное, жаждут их душу. Эстер впервые ощутила стойкую уверенность в том, что именно для этого мужчины она имеет огромное значение, он не захочет потерять ее.

Эстер смотрела на безукоризненно красивое лицо Джонни и не думала. Не думала ни о последствиях, ни о болезни, ни о будущем, которое их ждет. Она была здесь и сейчас, растворилась в счастье, буквально затопившем ее.

Разбушевавшуюся страсть, которая непременно перетекла бы в физическую близость, прервал звук торопливо сбегающих с лестницы ног. Эстер испуганно села, а Джонни недовольно обернул голову к источнику шума.

– Твою мать, Джонни! – сказал мужчина, спотыкающийся о разбросанные вещи, через мгновение появившийся в поле зрения пары. – Нельзя так пить с покупателями. Нас когда-нибудь обворуют и поимеют. Что ты будешь говорить тогда?

Мужчина с русыми, коротко стриженными волосами осекся, когда, поправив очки, заметил на диване постороннего человека – молодую красивую женщину.

Эстер вопросительно посмотрела на Джонни. По пояс голый тучный мужчина с небольшим брюшком, в белых порванных носках и трусах стоял перед ними и с любопытством пялился на Эстер. Светлой кожи его, казалось, не хватало, чтобы обтянуть всю поверхность тела, и поэтому она выглядела тонкой и чувствительной. Голубые полупрозрачные глаза мужчины на удивление выражали тепло и располагали к себе с первой минуты.

– Джонни? – тупо спросил он, сморщив отекший от насморка нос. – Кто это, Джонни?

– Это Эстер. Девушка, о которой я тебе рассказывал. Эстер, это Милош, мой лучший друг, который притащился, как всегда, не вовремя.

Милош быстро захлопал глазами и, ничуть не смущаясь, подошел к Эстер и горячо поприветствовал ее дружеским рукопожатием.

– Да, да. Знаю, слышал. Так вот, значит, как выглядят музы, – сказал он, оголив ровный ряд зубов. – Простите, что помешал вашему… Творческому процессу. Я не ожидал застать здесь гостью.

Эстер застенчиво улыбнулась и поправила волосы.

– Ничего страшного. Рада знакомству, – сказала она.

Джонни потянулся и громко зевнул.

– Ты чего встал так рано? – спросил он Милоша, который начал озираться по сторонам.

– Пора уходить. У нас сегодня важная встреча, если ты не забыл, – укоризненно отозвался Милош, продолжая пристально вглядываться во все предметы.

– Что ты пытаешься найти? – полюбопытствовал Джонни.

– Бумажку. Нам вчера оставили бумажку с номером телефона. Куда ты ее дел? Мне срочно нужно позвонить.

– Не помню, – растерялся Джонни. – Здесь ужасный бардак. Дай мне несколько минут, я приберусь, и мы найдем то, что ты ищешь.

– У меня нет времени. Я сейчас же поеду на место, а ты отправишь мне номер, как только найдешь бумажку. Это срочно, я думаю, ты понимаешь, Джонни? – заговорщическим тоном осведомился Милош, бросая на Джонни взгляд, исполненный многозначительными намеками. Джонни утвердительно кивнул, и тогда Милош обратился к Эстер:

– Мне необходимо с тобой попрощаться, юная леди. Но не беспокойся, ты еще сможешь насладиться моим обществом и познакомиться со мной поближе. Правда ведь, Джонни? – спросил Милош, с ухмылкой поглядывая на озадаченного друга.

– Да, конечно. Я пытаюсь вспомнить, куда заткнул этот чертов номер, – отозвался Джонни.

– Буду рада встрече, – только и успела сказать Эстер вслед убежавшему в недра дома Милошу.

Джонни быстро собирал одноразовые стаканы один в другой и выкидывал их в мусорный пакет. Потом принялся за бутылки. Эстер решила ему помочь.

– Закончим, а потом сходим позавтракать. Ты ведь, наверное, голодна? – на секунду оторвавшись от поисков, участливо спросил Джонни.

– Да, я с удовольствием поем. Не понимаю людей, которые с утра пьют только кофе.

Около часа они наводили порядок в квартире. Джонни позволил Эстер помочь с уборкой в гостиной, но в комнаты ее не пустил. Там он прибирался сам. Милош за это время успел одеться. Он с озабоченным лицом шепотом что-то твердил Джонни перед выходом, но Эстер не расслышала ни единого слова. Выпроводив друга, Джонни настежь распахнул окна, чтобы проветрить помещение, и, уставший, плюхнулся на диван.

– Расскажи мне о Милоше, – попросила Эстер, не скрывая праздного любопытства. – У него необычное имя для американца.

– Потому что он не американец, – усмехнулся Джонни. – Он цыган.

– Никогда не видела настоящих цыган, – задумчиво сказала Эстер, оправляя на себе одежду. – А как вы познакомились?

– Это долгая история. Мы познакомились около десяти лет назад у Дайрона. Того чувака, который продал нам кокаин. Помнишь?

– Угу.

– Так вот, Милош тогда тоже торговал легкими наркотиками. Травой. А когда ему требовалось что-то другое, он покупал маленькие порции у Дайрона. Кокаин и прочее дерьмо для туристов. Так у нас завязалась дружба.

– Ты не рассказал мне о том, какой Милош человек, но рассказал, чем он занимался в то время. Выходит, вас связала торговля наркотиками? – заметила Эстер.

Джонни усмехнулся.

– Конечно нет, – возразил он. – Он очень добрый, светлый чувак. С ним весело делать все – и в барах пить, и в церкви грехи отмаливать. Почти каждая наша встреча заканчивается невероятной историей. В последний раз Милош начал приставать к замужней женщине. Переспал с ней в том же баре, в тот же день. Я сидел за стойкой, когда заметил разъяренного мужчину, а потом услышал его разговор с друзьями. По описанию «этого ублюдка» я понял, что говорят о моем цыгане. Трое мужиков готовы были спустить с него шкуру, как только он высунется из туалета. Я позвонил Милошу и предупредил его. – Джонни рассмеялся. – Ты когда-нибудь видела, как из маленького окошка лезет женщина с пышной грудью и большой задницей? Она свалилась, как коровья туша, я чуть спину не надорвал, когда ее ловил. Второй этаж все-таки…

– Это ужасно!

– О нет, это надо было видеть! Я смеялся все время, пока пунцовый Милош, держащий ее за руки, не крикнул: «Я ее сейчас уроню!»

Эстер подавила улыбку, вглядываясь в беспечное лицо Джонни. Радуется как ребенок. Потом она попросила показать комнату, в которой можно переодеться.

Джонни проводил Эстер в свою спальню на втором этаже. Это была единственная комната здесь, но она была размером с зал! Еще одна лестница выходила на террасу.

Огромные окна в большом количестве были распахнуты настежь. Много света! Нет, невероятно много света, так, что слепит глаза! Широкая, но все же изящная белая кровать стояла ближе к северной стене, а за ней высились стеллажи с одеждой. Выглаженные классические костюмы расположились вместе с черными майками, в которых Джонни неизменно любил ходить. В прозрачных выдвижных ящиках виднелась всевозможная обувь, чистая и блестящая, будто не ношенная ни разу. Ремни, аккуратно свернутые, разложены по местам рядом с галстуками и бабочками. И много джинсов. Неисчислимое количество черных джинсов. По правой стене от кровати висели узкие картины с изображениями людей. У них не было четких очертаний и даже лиц, но пропорции фигур были близки к женским – мягким, округлым и плавным. На длинной навесной тумбе под телевизором Эстер увидела небрежно брошенные книги – Гарольда Роббинса «Город греха» и Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол». Она взяла одну из книг в руки и, немного повертев ее, положила на место.

«Читает. Это хорошо», – подумала Эстер и натянуто улыбнулась. Во всем блеске щегольской спальни не было ничего, что могло бы напомнить ей о Джеке. Он всегда одевался невзрачно и практично. Но воспоминания о недавнем расставании были навязчивы, им не требовались особенные условия, чтобы врезаться в сознание, как заноза, и продолжать свербеть. С тупым чувством вины Эстер бесцельно бродила по комнате, пока не остановила взгляд на чемодане, который требовалось разобрать.

Эстер переоделась в летнее белое платье, немного мятое, первое, что попало ей под руку. И стоило ей сесть на кровать, как одиночество тут же нарушил Джонни. Он с шумом ворвался в комнату, скользя черными ботинками по полу. Удивительно, как быстро восстановился его организм после вчерашней гулянки.

– Я готов. Пойдем, – сказал Джонни и, схватив Эстер за руку, потащил ее к входной двери.

Джонни быстро сбежал по лестнице, увлекая за собой Эстер, и выскочил на жаркую пустую улицу Лос-Анджелеса.

Погода не переставала радовать. Полуденное тепло сменилось влажным зноем. Воздух потяжелел, стал липким и неприятно обволакивающим. Животные, вынужденные в это время находиться на улице, прятались под пальмовыми листьями и в клумбах с высокими цветами. Но даже в тени людям со слабым сердцем пришлось бы непросто – настолько жаркий день выдался сегодня.

Джонни что-то весело мурлыкал под нос и выглядел совершенно довольным.

– Куда мы идем? – хмурясь от яркого света, спросила Эстер.

– В одно из моих любимых мест со свежими морепродуктами. Я хочу устриц. Больших свежих устриц с лимоном. Надеюсь, ты их любишь.

– Не сильно. Но не переживай, я найду какую-нибудь жареную рыбу, – отрешенно сказала Эстер.

Джонни кивнул, но замедлил шаг.

– Ты грустная, – констатировал он и вовсе остановился. Джонни повернул Эстер к себе лицом и посмотрел ей в глаза. – Нет. Все, что ты сделала, – не ошибка. Ошибкой было бы, если бы ты не приехала. Я очень переживал, что тебе не хватит смелости.

Эстер слабо улыбнулась в ответ, и Джонни продолжил уверенно шагать вперед.

– Хочешь, я сделаю ради тебя что-нибудь сумасшедшее? – весело спросил он и испытующе посмотрел на Эстер.

– Прыгнешь со скалы?

– Нет. Лучше.

– Только если мне не придется участвовать в этом лично.

Джонни не дослушал условие, при котором ему позволялось совершить подвиг. Он добежал до кирпичной стены ближайшего дома, игнорируя сигналящие машины, и воровато осмотрелся по сторонам. Джонни легким движением закинул ногу на приколоченную к стене букву В, которая являлась частью названия магазина Bobby. Вертикальная вывеска позволила Джонни сделать и следующий шаг вверх, приняв на себя вес тела художника. Джонни, стараясь удерживать равновесие, медленно переставил ногу в О и, оттолкнувшись от нее посильнее, запрыгнул на балкончик первого этажа. О приняла основной удар на себя и, отцепившись от стены, с грохотом шлепнулась на тротуар.

Джонни так крепко вцепился руками в чугунные столбики балкона, что кончики его пальцев побелели, он постарался подтянуть тело наверх.

– Что ты делаешь? Что ты, черт возьми, делаешь? – снизу раздался нервный голос Эстер. Она подбежала к магазину и хмуро посмотрела на ноги Джонни, повисшие над входом в магазин.

Рядом с Эстер собралась небольшая толпа студентов, проходящих мимо. Они отпускали веселые шутки про Джонни, а некоторые из молодых людей даже начали делать ставки, сможет ли Джонни вскарабкаться на балкон.

– Дарю тебе впечатления, – напряженным от натуги голосом отозвался Джонни.

Мышцы на его руках напряглись, а на лбу появилась испарина. Джонни выдохнул, собрал все имевшиеся в запасе силы и ухватился за перила, несмотря на то что руки его продолжали все время соскальзывать вниз. Джонни изогнул спину и наконец, коснувшись ногами бетонного пола, победоносно выпрямился и горделиво осмотрел собравшихся внизу людей.

– Я дарю этот цветок тебе – девушке, которая не побоялась поступить безрассудно, но все же правильно, – громко сказал Джонни, бросая заговорщицкий взгляд на Эстер.

Его целью была розовая, пышно цветущая гортензия, стоящая на столе у самого края балкона. Джонни одной рукой схватил горшок с цветком, а второй продолжал держаться за перилла.

Толпа студентов начала весело гудеть и радостно аплодировать романтику. Эстер было неловко и приятно одновременно. Ее губы скривились в запоздалой улыбке, которая появляется раньше, чем выражение лица сменяется со скептического на благожелательное.

Джонни старался ровно удерживать нелегкий горшок на ладони, чтобы случайно не опрокинуть его на чью-нибудь голову, но в этот момент из магазина неожиданно вылетел администратор.

– Что здесь происходит? – требовательным писклявым голосом спросил он у студентов, не выделяя никого взглядом. Администратор успел заметить промелькнувшие за окном черные джинсы Джонни и поспешил удостовериться, что это не какой-нибудь сумасшедший, решивший покалечиться рядом с его сувенирным магазином. Не хватало еще разбирательств со скорой и полицией.

Студенты оживились в предвкушении. Многим стало любопытно, как поведет себя Джонни, когда ему станут угрожать полицией. Джонни бросил быстрый взгляд на Эстер, беспокойно уставившуюся на кого-то под козырьком балкона, и потерял равновесие. Горшок, который он старательно удерживал, повел руку Джонни влево, потом вправо, а затем Джонни все же уронил цветок на асфальт.

Пятикилограммовая керамическая кадка, будто снаряд, пролетела в пяти сантиметрах от носа администратора и, едва коснувшись земли, разлетелась осколками вперемешку с мокрым черноземом.

Джонни растерянно посмотрел вниз. Улица на мгновение затихла. Администратор, до сих пор пребывавший в шоке, тупо смотрел на горшок, свалившийся на него с неба, и представлял, что могло бы случиться, сделай он хоть полшага вперед.

Эстер, быстрее всех вышедшая из оцепенения, подняла голову к Джонни и громко крикнула: «Бежим!»

Джонни ловко спрыгнул на свободное от людей место на тротуаре и, пока администратор соображал, как ему поступить с хулиганом, схватил за руку Эстер, и они вместе побежали подальше от этого магазина.

Через несколько кварталов запыхавшиеся и мокрые Джонни и Эстер забежали под тенистую арку, соединяющую два жилых дома. Здесь было значительно прохладнее, чем под палящим солнцем. Пара прильнула к каменной стене, чтобы охладиться. По носу Джонни стекала тоненькая струйка пота. Он вытер ее краем черной футболки и засмеялся.

– Ты отлично умеешь убегать от проблем! Теперь мне все стало ясно, – сказал Джонни сбивчивым голосом, до сих пор не восстановившимся после бега.

Эстер изобразила язвительный взгляд, но потом, не в силах сопротивляться мятежно-веселому настроению Джонни, расхохоталась. Джонни обрадовался, что смог наконец-то развеселить ее. Ему нравилось наблюдать, как в глазах Эстер рождается азарт. Ради этого он был готов пойти практически на что угодно, не задумываясь о последствиях.

Пожалуй, живое восприятие, способность жить крайностями – первое, что связало Джонни крепкой нитью именно с этой девушкой. Он не был уверен на сто процентов, что Эстер подыграет ему при любом раскладе, но в том, что она будет рядом с ним в эпицентре событий, – Джонни не сомневался.

А второе – банальная страсть. Всеобъемлющее физическое влечение, подкрепленное темпераментом Эстер – чувственная, строптивая, быстро воспламеняющаяся натура. Джонни подозревал, на какие эксперименты Эстер будет способна, какие границы позволит себе переступить, какой сможет стать для него, если того потребует игра. Джонни будто вернулся в школьные годы, когда все еще было ново и любопытно, а близость девушки доводила здоровое мальчишеское тело до такой степени раздражения, что не холодила вода и не пьянил алкоголь. Джонни снова захотелось сделать открытие – узнать, что ждет его за поворотом, окунуться в историю, как в книгу с захватывающим сюжетом, разгадать природу Эстер, а потом… Проститься с ней навсегда. Ограниченность времени лишь распаляла чувства Джонни, ведь все, что нам не принадлежит и никогда не будет принадлежать, вызывает самую сильную привязанность.

Джонни прижал Эстер к каменной стене, он чувствовал ее горячее дыхание, слышал ее желание, почти просьбу о близости, видел ее затуманившийся взгляд. Джонни не торопился поцеловать Эстер – ему приносило удовольствие видеть, как ее тело покрывается мурашками, как мягкие губы приоткрываются в ожидании его прикосновения, как она замирает, когда он находится так близко. Джонни прошептал Эстер что-то на ухо, но она не смогла различить слов. Эстер вся обратилась в чувство. Пальцы Джонни скользнули по внутренней части ее бедра и утонули под подолом. Оголенные ноги девушки стали видны проходящим мимо арки людям, но она потеряла всякий стыд. Почва ушла из-под ног – осталось разливающееся тепло возбуждения, запах Джонни и его пальцы, обжигающие кожу. Джонни смотрел Эстер в глаза – пустые, потерявшие ход всякой мысли, ее чувства взяли верх над разумом, Эстер таяла, растекалась, плыла. Джонни закусил губу и нехотя оторвал руку от ее бедра. Он отпрянул от Эстер и вызывающе посмотрел в ее пьяные глаза.

– У вас нет совести, юная леди, – прошептал он, пронзая темными глазами растерянную девушку.

– Наверное, – с придыханием согласилась она и приложила руку к пылающим щекам. – Кажется, я сгорела на солнце.

Джонни игриво улыбнулся и чмокнул ее в щеку.

– Мы все же должны поесть, – сказал он, выходя вместе с девушкой из-под тени арки.

Джонни огляделся по сторонам, определяя, куда они забежали, и повернул налево.

– Сегодня ты расскажешь мне как можно больше о себе, – сказал он, на ходу убирая растрепавшиеся волосы за ухо.

Мимо пары проходили рабочие, студенты, офисные сотрудники, фотографы – люди всех национальностей и профессий, но никто из них не мог проигнорировать светящихся лиц Джонни и Эстер. Все, кому они попадались на пути, смотрели на влюбленных и невольно улыбались. Правда, сами Джонни и Эстер не обращали на незнакомцев ни капли внимания.

– Я расскажу. Что ты хочешь узнать? – спросила Эстер, украдкой любуясь профилем Джонни.

– Давай начнем с детства. Кем ты хотела стать? – заинтересованно спросил он.

Эстер некоторое время подумала, прежде чем ответить.

– Если честно, в детстве я хотела стать продавцом в магазине, – призналась Эстер и захихикала. – Да, это странно. Но мне казалось, что в кассах лежат кучи денег и все они принадлежат кассирам.

– Это не так далеко от правды, – усмехнулся Джонни. – Если продавец владеет магазином.

– А если серьезно, я хотела быть сценаристом. Меня всегда привлекала работа с текстом – есть даже несколько законченных работ, правда, все «в стол». Знаешь, сначала кажется, что сюжет захватывает. Заканчиваешь работу, читаешь спустя время сценарий, а это полное дерьмо. И герои пластмассовые, и тема наивная. В общем, я надеялась написать что-то более стоящее. Но вместо института искусств родители отправили меня изучать управление бизнесом, – насмешливо сказала Эстер. – Сказали, что творчество – это несерьезно. Нужно отучиться на востребованную профессию, чтобы жить в достатке.

– В достатке? – не поверил своим ушам Джонни.

Эстер кивнула.

– И чем же хорош достаток ради достатка? Я всегда думал, чтобы иметь хороший заработок, нужно любить дело, которым занимаешься.

– Наверное, это идеалистические представления. Подумай, сколько людей занимаются работой, которую они на самом деле не хотят выполнять? По-твоему, им всем нужно бросить офисные стулья и уйти в кинематограф? – саркастически спросила Эстер.

– Нет, почему же. Я сказал, что хорошие деньги зарабатывают лишь люди, которые занимаются любимым делом. Они зарабатывают легко – без всякой натуги и с удовольствием. Взять, например, наши отношения. Чтобы получить исключительные эмоции, тебе нужно было преодолеть барьер, который ты сама для себя возвела. Взамен ты нашла то, что искала, то, чего не нашла бы рядом с другим человеком.

Эстер оценивающе посмотрела на Джонни. Ей захотелось сказать какую-нибудь грубость про его самонадеянность и раздутое самомнение, но вместо этого она произнесла:

– Мне не нравится, что ты говоришь. Больше никогда не заикайся о моей жизни с Джеком.

– Я не хотел задеть Джека, поверь мне, – начал оправдываться Джонни. – Я хотел сказать, что жизнь ради достатка – это все равно, что жизнь в семье ради детей. Жить можно, но удовольствия в этом мало, – Джонни прервался, заметив, как напрягается лицо Эстер с каждой следующей его фразой. – Все, закрыли тему. Не будем больше говорить об этом.

Небольшой уютный ресторанчик с окнами во всю стену встретил гостей суетными официантами, запахом свежих креветок и стопками аккуратно сложенных меню на входе. Местечко напоминало рыбацкий домик: грубая громоздкая деревянная мебель, рыболовные сети на стенах и муляжи рыб в рамках были единственными атрибутами настоящей хижины рыбака. Все остальное – запах тухлятины, лоснящиеся от слизи и соли поверхности и мухи – естественно, отсутствовало.

– О, Джонни, друг мой, добрый день! Приветствую и вас, красавица, – радушно улыбнулся седой мужчина в черном фартуке, ожидающий клиентов у стойки. Внешностью он напоминал «Крестного отца». Не хватало только костюма и красного цветка в нагрудном кармане. – Сколько вас сегодня будет? Двое?

– Да, Алекс, сегодня нас только двое, – низким, но дружелюбным голосом отозвался Джонни.

– Как твое дельце, а, Джонни? Выгорело? – по пути к столику заговорщицким голосом спросил Алекс.

– В процессе. Ведем переговоры, – невесело отозвался Джонни и сразу же сменил тему: – Как твоя жена? Выздоровела?

Алекс хрипло закашлял, прикрывая рукой рот, а потом, отдышавшись, указал паре на столик рядом с окном.

– Этот устроит? – спросил старик Эстер.

– Да, отличное место, – вежливо ответила она, стараясь ничем не выдавать смятения после неприятного разговора с Джонни.

– Жена пришла в норму, – вспомнив про вопрос, добавил Алекс. – Эти китайские корешки действительно помогают! Я изучил все рецепты, по которым можно их готовить. Лучше залить теплой водой и оставить на ночь. Спасибо, Джонни. Кстати, Браун тебя искал на днях. – Алекс увидел, как Джонни покачал головой, намекая, что не нужно продолжать. – Что будете пить?

– Принеси два бокала белого вина, пожалуйста, и воду безо льда, – попросил Джонни и взял протянутое Алексом меню.

– Хорошо. Весело вам провести время! Сейчас подойдет официант и примет ваш заказ, – добродушно сказал Алекс и, подмигнув Джонни, вернулся к стойке у входа.

Эстер внимательно посмотрела на Джонни, принявшегося демонстративно изучать меню.

– Что за дельце? – прямо спросила она.

– Какое дельце? – делано удивился Джонни.

– О котором тебя спрашивал Алекс.

– А, это, – уклончиво отозвался Джонни. – Ничего важного. Собираемся разработать дизайн одного дома. Хотел запустить новый проект.

Эстер удовлетворенно кивнула. Она поверила Джонни на слово.

– А чем ты занимаешься сейчас? Пишешь картины?

– Да, картины тоже пишу, – невозмутимо сказал Джонни и, придвинувшись к Эстер поближе, посмотрел на нее. – У меня появилась идея на сегодняшний вечер, и я собираюсь воплотить ее в жизнь.

Эстер лукаво улыбнулась.

– Что за идея? – спросила она, очаровательно тряхнув копной волос.

– Узнаешь. Для начала поешь. Тебе понадобятся силы.

Эстер заказала жаренного на гриле лосося, а Джонни, как и хотел, устриц с шампанским. Дождавшись официанта с блюдами, Джонни продолжил выяснять подробности из жизни Эстер. Так он узнал, что Эстер впервые поцеловалась с мальчиком, который ей не нравился, в двенадцать только для того, чтобы не отставать от одноклассниц, которые сделали это гораздо раньше. Первый секс у Эстер случился в девятнадцать с музыкантом на домашней вечеринке. В студенческие годы Эстер слушала тяжелый рок и хотела выйти замуж за Джонни Деппа и даже поспорила с подругой, что ей удастся завязать с ним роман до двадцати пяти. Однажды на вечеринке Эстер пообещала друзьям угнать машину копов, но вовремя вернувшиеся родители испортили планы дочери. После этого, находясь под домашним арестом, Эстер сбежала из дома на свидание, свесив из окна второго этажа сплетенные простыни.

– Ты не давала покоя родителям, – одобрительно заметил Джонни.

– А теперь я не буду давать покоя тебе.

Джонни самодовольно усмехнулся:

– Ты уверена, что остальные подробности твоей жизни мне необходимо узнать? Я буду знать наверняка, на что ты способна, и пойду дальше.

– Это зависит оттого, как прошла твоя юность. Ты ничего не рассказал мне о себе, – улыбнулась Эстер.

Джонни замялся. По его лицу пробежала тень неуверенности.

– Я расскажу. Но немного позже. Сейчас мы поедем в студию – я покажу тебе свои работы, – безапелляционным тоном сказал Джонни и подозвал официанта. – Счет, пожалуйста.

Эстер сморщила нос.

– Хорошо. Но в таком случае я тебе больше ни слова о себе не расскажу!

Джонни расплатился, оставив официанту хорошие чаевые, и вместе с Эстер вышел из ресторана.

Солнце еще продолжало ярко освещать улицы города, но не пекло так сильно. Эстер огляделась вокруг.

– Мы вызовем такси? – спросила она.

– Нет, сейчас мы дойдем до дома, ты переоденешься во что-нибудь, что тебе не жалко запачкать краской, а потом поедем в студию.

Эстер кивнула.

По дороге домой Джонни рассказал Эстер о забавных моментах из своей жизни:

– Вспомнил, – сказал Джонни и с улыбкой повернулся к Эстер. – Был еще случай, когда мы отдыхали в Лас-Вегасе. В прошлом году, да. На потолке у них висела люстра с длинной цепью, и я, естественно, не смог устоять. Я прыгнул на нее с третьего этажа, хотел спуститься до первого. Но зацепился джинсами за какой-то крючок или что-то подобное и повис на цепи вниз головой. Хорошо, что джинсы не порвались. Иначе я бы расшиб себе голову. Конечно, копы меня сняли и отправили в тюрьму.

– В тюрьму? – не поверила Эстер.

– Меня могли закрыть на несколько суток – не больше, но я внес залог и вышел. Потом суды, разбирательства…

– Прекрасно, – съязвила Эстер.

– Ты сама просила. У меня еще десяток историй в запасе, – усмехнулся Джонни и закинул руку на шею Эстер.

– Мы почти пришли.

– Вы первая, – церемонно сказал Джонни и открыл перед Эстер входную дверь. Эстер присела в реверансе, расправив подол платья рукой.

Дома она приняла душ и смыла с себя налипший пот. Джонни в это время негромко, но живо и заинтересованно разговаривал по телефону:

– Как все прошло? – спросил он, обращаясь к Милошу. – Вы договорились о цене? Не очень-то хорошая сделка… – Джонни озадаченно цокнул языком и принялся рисовать знак доллара в записной книжке. – В последнее время мы часто работаем в минус – нужно это прекращать. Я понимаю, ты правильно поступил, и мы не раз это обсуждали. Но настало время что-то менять, – Джонни улыбнулся. – Мы с Эстер сейчас поедем в студию, поэтому, будь добр, без сюрпризов. Да, хорошо, встретимся завтра. Я буду там.

Джонни побродил по кухне, полностью погруженный в свои мысли, а затем ушел в одну из гостевых комнат за несколькими граммами кокаина, припрятанного лично для него.

Когда Эстер переоделась в топ на бретелях и легкую шелковую юбку, пара вышла на парковку.

– Ты ничего лучше не нашла для рисования? – насмешливо спросил Джонни, открывая перед Эстер дверь машины.

– Мне не жалко этих вещей, – безразлично ответила она.

Джонни пожал плечами, говоря этим жестом: «Как скажешь – тебе виднее», и сел за руль.

– Только веди аккуратнее. И так недолго осталось… – со смехом начала было Эстер и тут же осеклась.

Лицо Джонни перекосило, как только нервный импульс донес суть сказанного Эстер до его мозга. Он заметно помрачнел, и выразительные скулы на его лице обозначились еще четче.

– Я не то хотела сказать, – начала было оправдываться Эстер, но Джонни прервал ее.

– Ты не должна бояться говорить о диагнозе при мне, – сказал он. – Просто я так часто забываю о нем. Как будто у нас впереди целая жизнь.

– У нас впереди целая жизнь, только длиною в год, – сказала Эстер. – Нет. Не сегодня, – решительно заявила девушка. – Сегодня мы будем рисовать. «Искусство нам дано, чтобы не умереть от правды». Ницше, – процитировала она.

Джонни завел машину и выехал из гаража.

Глава 6

Студия, о которой говорил Джонни, оказалась расположена довольно далеко, в лесу, в западной части Лос-Анджелеса, и напоминала скорее складское помещение. Большие окна закрывали плотные жалюзи, поэтому рассмотреть, что происходило внутри, было невозможно.

Джонни припарковался на газоне и, порывшись в карманах джинсов, вытащил маленький ключик.

– Здесь тихо, – восхищенно сказала Эстер. – Как тебе удалось найти такой приватный участок в Лос-Анджелесе?

– Это не мой, – ответил Джонни, поворачивая ключ в замочной скважине. – Знакомый дал во временное пользование. Здесь должен был быть дом, но его владелец еще до стройки переехал в Нью-Йорк из-за работы, поэтому стройку заморозили на неопределенное время.

– Хорошие у тебя знакомые, – одобрительно улыбнулась Эстер.

– Творческие люди, – невесело рассмеялся Джонни.

Внутри мастерской оказалось просторно. Несколько тусклых ламп в темных плафонах зажглись, но света их было достаточно, лишь чтобы сложить примерное представление об обстановке. Пространство разделяли большие стеллажи, набитые винами сверху донизу, за ними, как на театральной сцене, висели темно-фиолетовые бархатные ткани, скрывающие за собой внутренней мир художника. Первая «комната» больше напоминала гостиную. Здесь была зона отдыха и даже некоторое подобие кухни. На низком квадратном столе, стоящем перед диваном, осталась немытая посуда. Большие черные пластиковые контейнеры с неизвестным содержимым громоздились вдоль стен и были хорошо перемотаны изолентой.

– Пойдем, я покажу тебе студию, – сказал Джонни, поправляя выбившуюся прядь.

Джонни отодвинул бархатную ткань и пропустил Эстер вперед.

Белое пространство со множеством стеллажей с полотнами разных размеров, мольбертов с недописанными картинами, несколько комодов, столы с кистями, банками, растворителями озарили множество лампочек. Из темноты выступили всевозможные скульптуры, занимательные мелочи и книги… Книги, книги, книги во все правое крыло мастерской.

Эстер восторженно огляделась вокруг.

– Так много книг! Еще и пластинки! У тебя есть проигрыватель? – не сдерживая волнения, спросила Эстер и подбежала к полкам, чтобы рассмотреть их содержимое.

– Да, есть. Современный проигрыватель и даже патефон. Если хочешь, можем что-нибудь послушать. Здесь хорошая аудиосистема. Легче концентрироваться, когда рисуешь.

– Превосходно!

– Сыро, надо разжечь камин, – задумчиво протянул Джонни.

– Фрэнк Синатра, Перри Комо, Дин Мартин, – возбужденно проговаривала Эстер, перебирая пальцами сложенные в стопки старые пластинки.

В левой части помещения Джонни оборудовал спальню на случай, если творческий процесс затянется до утра. Низкая кровать кинг сайз была не заправлена и демонстрировала гостье свое нежное шелковое белье.

Джонни закинул дрова в камин и обильно полил их розжигом. Огонь занялся сразу, дрова затрещали, задымились. По студии разнесся запах еловых шишек.

– Вина? – спросил Джонни.

Он наполнил два бокала и один из них протянул Эстер. Она к тому моменту уже успела изучить музыкальный репертуар Джонни и перешла к книгам.

– Ты все это прочитал?

– Некоторые, – смущенно ответил Джонни. – У меня не так много времени, чтобы читать книги. Здесь собраны только те, которые я хотел бы прочитать в течение жизни. Одна из любимых – «Божественная комедия».

– Да здесь классика всего мира! «Божественная комедия» Данте? – недоверчиво спросила Эстер, сощурив глаза.

– «Любовь – призыв души, как сладкий звук, откликнулась в душе моей любовью, которая не убоялась мук, не умерла, хоть истекала кровью…»[2] – процитировал Джонни заученный отрывок и тем самым дал утвердительный ответ.

Эстер не верила своим ушам. Двадцать первый век. Человек, цитирующий Данте.

– Не может быть, – сказала Эстер, все еще не оправившись от приятного удивления.

– Действительно, не может, – засмеялся Джонни. – На самом деле так совпало. Я перечитывал комедию после твоего отъезда из Лос-Анджелеса и выучил именно этот отрывок к твоему возвращению. Я предполагал, что ты вернешься, и хотел тебя удивить. Ты выбрала какую-нибудь пластинку? – простодушно спросил Джонни и подошел к стеллажу.

– Если честно, нет, – смущенно пробормотала Эстер. Ей стало неловко оттого, что она плохо разбиралась в музыке, а некоторые имена исполнителей вообще видела впервые.

Джонни протяжно замычал себе под нос, изображая муки выбора, а потом закрыл глаза и наугад вытащил узкую коробку из стопки с современными пластинками.

– Звук будет чище, – сказал Джонни и вставил пластинку в проигрыватель.

Заиграла I Think She Likes Me в исполнении Treat Her Right.

Джонни, пританцовывая, подошел к Эстер и, гипнотизируя ее своим чарующим взглядом, начал напевать слова из песни. Его мимика, тело, губы гармонично и естественно двигались в такт музыке, будто для него подобные выступления были не в новинку. Оказалось, что у Джонни еще и приятный голос. Эстер зажмурилась, как изнеженная на солнце кошка. Она трепетала от восхитительной истории, которая происходила с ней наяву. Джонни потянул Эстер танцевать. Она не могла сдерживать смех, когда Джонни стал дурачиться и выкидывать угловатые па. Огонь, весело разгорающийся в камине, захватывал все новые и новые поленья. Он пылал вместе с Джонни, горячил Эстер, он стал их олицетворением.

Песня закончилась на словах «Я думаю, что нравлюсь ей», и Джонни выпустил Эстер из объятий. Он настежь открыл окно. Свежая летняя прохлада ворвалась в студию вместе с запахами трав и звуками ночи. Цикады громко трещали, лягушки звонко поддерживали песнь похожими на кряканье звуками, а совы негромко удивлялись хоровому концерту посреди ночи и ухали, ухали.

Эстер задумчиво склонила голову набок и вспомнила, как впервые встретилась с Джеком. Летним вечером у драматического театра. Эстер спускалась по мраморным белым ступеням, впечатленная постановкой нашумевшего современного режиссера. Она была воодушевлена, полна эмоций и грез. Будущее сулило девушке тысячу возможностей, а летний воздух кружил голову. Эстер только что дала себе обещание, что обязательно проживет жизнь, о которой напишут книгу. Ее биографию. Эстер виделось наяву, как она в студии на мягком диване в красивом платье дает интервью Эллен Ли Дедженерес, кокетливо улыбается и остроумно отшучивается. Тогда Эстер и не заметила, как толкнула локтем молодого мужчину по имени Джек. Он приехал в Атланту как турист, в город, в котором Эстер родилась. На спектакле Джек сидел позади девушки и хорошо запомнил ее профиль. Разговор завязался мгновенно. Джек много и хорошо говорил о политике, Эстер о литературе, а запах ночи, точно такой же, как сейчас, врезался ей в память.

Эстер лихорадочно растерла себя руками, чтобы унять внутренний озноб. «Со временем вспоминается только хорошее, но это иллюзия. Стоит вернуться обратно, и снова пустота. Нет, вспоминать о прошлом нельзя», – одернула себя Эстер.

Джонни стал копаться в художественных запасах. Он искал полотно размером с нескольких взрослых людей.

– Расскажи мне о своем детстве, – не отрывая взгляда от камина, тихо попросила Эстер. Она села в кресло и затаила дыхание в предвкушении откровения. – Я ничего о тебе не знаю.

– Это занимательная история, – сказал Джонни прерывающимся голосом. Он в это время вытаскивал из кипы наваленных холстов тот, который нашел подходящим для картины. – Я рос без отца. Он оставил нас, меня и брата Эрика, когда мне было три месяца. Мама долгое время жила на пособие, пытаясь содержать нас обоих. Большая часть ответственности, конечно, пала на Эрика. Он на семь лет старше меня.

– А сколько тебе сейчас? – прервала его Эстер.

– Мне тридцать, – сказал Джонни. Аккуратно лавируя между предметами, он подбирался к камину с холстом в руках. – Мы рано начали работать. Денег в семье практически никогда не было. Я дал себе слово, что смогу выбиться в люди и помочь брату и матери. Можно сказать, слово я сдержал.

Джонни без тени грусти на лице расчистил пространство для холста и уложил его на пол, а сам присел на корточки рядом с Эстер. Блики огня на его лице заиграли разными оттенками, начиная от темно-бордового и заканчивая лилово-красным. Джонни наклонил голову к коленям Эстер и поцеловал их.

– А родственники? Они вам не помогали? – с грустью в голосе спросила Эстер.

– У нас не так много родственников. Был дядя, который регулярно нас навещал. Но это был весь вклад, который он внес в наше воспитание. В целом у нас было неплохое детство. Уличное, но веселое. В четырнадцать у меня появилась первая девушка. Завязались серьезные отношения, если ты понимаешь, о чем я, – Джонни состроил ироничную гримасу. – Из школы меня турнули за наркотики. Я много курил в то время. Но это даже неплохо, появилось время на самообразование.

Джонни откинулся назад и оперся обеими руками о холст. Теперь эмоции на его лице разглядеть было невозможно. Эстер терпеливо ждала продолжения рассказа, и Джонни продолжил:

– То время научило меня ответственности, но и беззаботности. Потому что я запомнил навсегда: все, что бы ни произошло в нашей жизни, можно преодолеть. «Поверь – когда злых помыслов в нас нет, / Нам ничего не следует бояться. / Зло ближнему – вот где источник бед, / И только зла нам нужно всем пугаться»[3].

– Ты всю «Божественную комедию» наизусть знаешь? – с искренним удивлением спросила Эстер и придвинулась к Джонни ближе.

– Нет. Я специально выучил несколько отрывков, чтобы кружить таким, как ты, головы. Впечатлительным девушкам, – Джонни рассмеялся, и смех его разнесся по студии громким эхом. – Всегда работает.

Эстер игриво шлепнула его по коленке.

– Шучу. Просто я всесторонне развитый человек. Давай будем думать так, – оправдался Джонни и притянул Эстер за руку к себе. Она опустилась на пол и села, откинувшись спиной на кресло.

– А кем ты работал? – продолжила расспрашивать Эстер.

– Кем я только не работал, – набрав в грудь побольше воздуха, Джонни принялся перечислять: – Я был и уборщиком, и продавцом, и на бензоколонке работал, и мойщиком посуды, и курьером. В общем, работал везде, где не требовалось образование.

Эстер повела плечами.

– У тебя нет высшего образования?

– Не совсем, я не доучился. Как только у меня появились деньги, я сразу же поступил в Институт искусств в Пенсильвании. Правда, проучился всего два года. Там, конечно, у меня началась веселая жизнь с такими же людьми, как и я. Творческая компания способствует эффективности процесса обучения. Мы обменивались знаниями, идеями, курили травку днями напролет, меняли девчонок как перчатки. Удивительно, как я ничем не заразился в ту пору своей жизни, – усмехнулся Джонни, выпрямляя спину. Теперь он сел, по-турецки сложив ноги, и тоже устремил взгляд к огню.

Эстер с наигранной укоризной смерила Джонни взглядом, но он не мог этого увидеть. Джонни продолжил вспоминать годы юности.

– А почему не доучился? Ведь тебе нравилось, судя по рассказу, – уточнила Эстер.

– Были свои трудности… – неопределенно ответил Джонни.

– Денег не хватило?

– Да, и это тоже, – отмахнулся он. – Знаешь, пожалуй, это было самое веселое время в моей жизни. Переход от юности к молодости. Тогда мы не заботились о будущем, жили так, как хотелось.

– А сейчас ты заботишься о будущем? – недоверчиво спросила Эстер и улыбнулась.

– Может быть, это так не выглядит, но да, – искренне рассмеялся Джонни. – Я по-прежнему обеспечиваю мать. Да и о себе думаю тоже. Иногда. Значительно реже, но все же.

– Прости, но я не понимаю, – сконфуженно произнесла Эстер. – Почему твоя мама не устроилась на работу? Ведь когда у тебя есть дети, которых нужно обеспечивать и кормить, на все пойдешь.

– В силу некоторых особенностей. Я вас как-нибудь познакомлю. Обещаю, – уклончиво ответил Джонни и сразу же переменил тему: – Ты знаешь, зачем здесь этот холст?

– Наверное, мы будем рисовать огонь? – предположила Эстер, задумчиво поглядывая на белое широкое полотно.

– Нет, ты не угадала, – весело отозвался Джонни. Он пригласил Эстер подняться и пойти за ним. Джонни поставил перед ней множество разноцветных баночек в несколько линий. – Посмотри, какие цвета тебе нравятся?

Эстер внимательно рассмотрела каждую из представленных баночек и выбрала темные насыщенные оттенки.

– Хорошо. Возьми и отложи их сюда. Я кое-что добавлю, – пробормотал Джонни и выбрал еще несколько цветов. – Так будет смотреться гармонично.

Джонни собрал все баночки и понес к холсту.

– Открывай каждую из них и лей, сколько посчитаешь нужным, на разные места холста, – скомандовал Джонни и принялся за дело.

Эстер последовала примеру Джонни и стала размазывать краску тут и там. Свежая краска вываливалась из баночек, как густая сметана. После Эстер на холсте образовывались небрежные и неаккуратные холмики. Джонни действовал мастерски – красивые, хорошо сочетающиеся между собой цвета, даже не распределенные по холсту, выглядели лаконично.

– Что это за краска? – спросила Эстер, смущенно рассматривая свои нелепые пятна.

– Гуашь.

– Почему не масло? Я думала, картины пишут маслом, – простодушно высказала сомнение Эстер и тут же капнула краской себе на ногу.

– Масло плохо оттирается от кожи, – не отрываясь от процесса, пояснил Джонни.

– Мы будем рисовать руками? – уточнила Эстер, старательно оттирая сиреневый пигмент от бедра.

– Ты все вылила? – проигнорировал вопрос Джонни и проверил баночки, стоящие рядом с Эстер. В них еще осталось немного краски, и Джонни завершил работу за девушку.

Эстер сделала последний глоток вина из бокала и отставила его в сторону, чтобы случайно не разбить. Джонни, закончив с холстом, приблизился к девушке и посмотрел ей в глаза.

Черные демонические глаза Джонни сверкали в полумраке. Что-то таинственное, сокрытое и сильное оставалось в их глубине. То, что Эстер не могла понять, но чувствовала сердцем. Предупреждение, предзнаменование, призрачный намек. Эстер поежилась, как от дуновения холодного ветра.

Джонни притянул Эстер к себе и жадно впился в ее губы. Россыпь звезд бледно горела промеж их силуэтов. Джонни чувствовал, как в хрупком теле Эстер сердце заходится стуком. Видел, как пергаментная кожа краснеет от сильного нажатия его пальцев. Он знал, что делает Эстер больно, и не старался быть нежнее. Она вся была перед ним – легкая, свежая, юная. Джонни скользнул под легкий топ – округлая мягкая грудь легла в его ладонь. Из легких Эстер вырвался невольный вздох. Она вздрагивала и подергивалась, когда Джонни ласкал ее ставшее чувствительным, как слух музыканта, тело, дышала им, словно недоставало воздуха, гладила его волосы и прижималась к нему все плотнее и плотнее. Джонни повалил девушку на холст.

– Картина, – с придыханием сказала Эстер, стараясь приподняться с их общего творения, но Джонни снова уложил ее на место.

– Она не готова, – чуть слышно прошептал он.

Юбка Эстер прилипла к холсту, оголив нежные бедра, измазанные краской. Ее губы были искусаны и пылали. Тело больше не слушалось, оно стало покорным Джонни.

Комната опрокинулась, тени на стенах выросли и танцевали над телами двоих жадно упивающихся друг другом людей, как будто те совершали древний обряд возрождения. Тая в неге, Эстер тянулась к губам Джонни, голова ее клонилась назад томным движением, когда выражение лица становилось почти страдальческим, и ноги в попытке унять изможденное жаром тело все плотнее прижимали Джонни к себе. Разливались вино и мед в сплетении трепещущих тел, затмевая стоны и сбитое дыхание. До меркнущего и снова вспыхивающего сознания откуда-то издали доносилась чарующая музыка Моцарта. И тот внезапный порыв с неизменной быстрой силой переполнил чашу, обратив магию близости в медовую росу, в озноб, в летнее цветение. Джонни растекался по венам Эстер. Еле дыша, он рухнул рядом и зарылся лицом в измазанные краской волосы.

Эстер соединила разведенные колени дрожащих ног. По щекам ее потекли слезы. Это были не те молчаливые слезы, которые проливают от избытка эмоций. Это были слезы сожаления о своем прошлом, о глубоко раненом муже, о предательстве, которое Эстер никогда не сможет себе простить. Как ей может быть так хорошо, когда Джеку где-то так плохо?

Эстер вскочила с пола и унеслась в ванную, чтобы смыть с себя краску и смешавшуюся с краской, видимую ей одной грязь. Она натирала себя мылом, соскребала кожу ногтями, оставляла царапины.

Джонни налил себе бокал вина. Чувство полного удовлетворения не помешало ему расслабиться еще больше. Джонни порылся в ящике одного из комодов и достал из него уже заготовленный косяк. Он зажег самокрутку, сделал несколько затяжек и понес ее в ванную, чтобы передать Эстер. Вид рыдающей девушки не сильно его удивил, но определенно взволновал.

Джонни устроился на бортике и участливо спросил:

– Ты чего, детка?

Эстер продолжала закрывать лицо ладонями. Ее мокрые волосы, измазанные краской, облепили спину и шею. Джонни заботливо собрал их и приподнял лицо Эстер за подбородок.

– Что случилось? – поинтересовался он, глядя в ее покрасневшие глаза. – Во-первых, вот, затянись.

– Не буду.

– Надо.

Джонни поднес к губам девушки косяк. Она сделала короткую затяжку и отвернула лицо в знак того, что ей достаточно.

– Отлично. Теперь говори, – приказал Джонни.

Эстер скривила губы, стараясь сдержать новый порыв слез, но все же ответила:

– Я чувствую себя виноватой.

– В чем? – удивленно вскинул брови Джонни.

– Мы поступили отвратительно.

– Разве? Я думал, это лучшее, что нам следовало сделать.

Эстер кинула на Джонни раздраженный взгляд: «Он все понимает, но хочет перевести в шутку».

– Потому что я уехала от Джека к тебе. Потому что я оставила его перед самым концом. Представляешь, что он должен чувствовать? Иногда мы даже были счастливы. А я оставила его так решительно и безжалостно.

– Почему?

– Чувствовала себя одиноко. Потому что хотела прожить этот год по-настоящему. Так, как хочется мне.

– Значит, у тебя была причина? – сделал вывод Джонни.

Эстер покачала головой:

– Нет. Это эгоизм. Мой эгоизм. Я думала только о своих чувствах. Джек всегда переживал трудности тихо. Наверное, ему сложно было говорить о проблемах.

Джонни докурил косяк, затушил и небрежно выкинул в мусорку.

– Мне кажется, ты мазохистка. Тебе просто нравится страдать, – с легкостью парировал он. – Я знаю. Сам такой. Только сильные эмоции заставляют меня жить и двигаться вперед.

Эстер выключила воду и отерла лицо полотенцем.

– Нет, Джонни. Я не просто так вышла за Джека замуж. На это были веские причины.

– Например, какие? Любовь? – серьезно спросил Джонни.

– А может, и любовь.

Джонни обернул Эстер полотенцем и усадил к себе на колени.

– Только не такая, как к тебе, – продолжила объяснять Эстер. – Другая. К Джеку – спокойная и теплая, а к тебе – страстная и всепоглощающая.

Джонни удовлетворенно улыбнулся:

– Выходит, ко мне у тебя чувства сильнее?

– Сильнее. Но это не значит, что нам уготовано счастье. Скорее, наоборот, – резонно заметила Эстер. Немного помолчав, она продолжила: – В любом случае огорчить друг друга мы вряд ли успеем.

– Давай ты перестанешь изматывать себя. Это бесполезно. А главное, тебе хорошо со мной. Это ведь так?

– Да.

Джонни взял Эстер на руки и потащил на кровать.

В эту ночь они еще много раз забывали обо всем на свете. Только под утро, изнуренные, влюбленные забылись беззаботным сном блаженных людей на шелковых, измазанных краской простынях.

Утром, когда солнце стало пробиваться сквозь жалюзи, Эстер проснулась первой и резко села на кровати. Очарование ночи испарилось, реальность явила себя такой, какой она была на самом деле – неоднозначной.

«Я буквально разрываюсь на куски. Одной частью я здесь, с Джонни, другой там, с Джеком», – с огорчением подумала Эстер.

Она вскочила с кровати и быстрыми шагами, накинув на себя одеяло, вышла на улицу, чтобы надышаться воздухом и стряхнуть с себя тепло прикосновений Джонни, стереть из памяти счастье, которого она не заслужила.

Босая Эстер выбежала на газон и почувствовала освежающую прохладу утренней росы. Углы одеяла угрюмо плелись за ней следом по сырой траве.

Эстер посмотрела на небо. На несколько секунд она закрыла глаза и постаралась оживить в памяти их с Джонни вечер. Живот девушки дрогнул, и она раздраженно хлопнула себя по щеке.

«Так не бывает. В жизни из двух зол выбирают меньшее. Я никогда не видела абсолютно счастливых семей. Да, Джек был менее темпераментным и более сдержанным, а Джонни почти соответствует идеалу. Но это только видимость. В таких, как Джонни, легко влюбиться любой девушке, а вот оценить верность и покорное желание оставаться рядом в трудные времена и после ссор может не каждая. Не каждая за бессловесностью разглядит твердое намерение, и почти любая утонет в звонких комплиментах и несбыточных обещаниях, – вела внутренний диалог Эстер, стоя на холодной земле. – На сколько хватит увлеченности Джонни? На год? На два? Он не для жизни. Все самообман… Сколько женщин выбрали благополучие и стабильность в обмен на женское непостоянное счастье? – спросила себя Эстер. – Думаю, немного. Как и я. Никогда между нами с Джонни не случилось бы романа, если бы не диагноз. Пожалела бы я об этом в старости, если бы осталась с Джеком и прожила долгую жизнь? Пожалеют ли о подобных решениях все женщины мира?»

Эстер дернулась от раздавшегося позади громкого шума.

Джонни, не рассчитавший силу, резко распахнул входную дверь, и она с грохотом ударилась о стену.

– Извини, – виновато сказал он и облокотился о дверной косяк. Эстер снисходительно улыбнулась.

– Ты видела картину при свете солнца? Она вышла превосходной! – восторженно проговорил Джонни. Глаза его блестели, как капельки росы, они отражали в себе блики восходящего солнца.

В это же время в Нью-Йоркском университете разворачивалась драматическая сцена с уже известными читателю испытателями сомнительной теории. Профессор психологии Карл Уотсон, пунцовый от резко подскочившего давления, сидел перед комиссией профессоров, съехавшихся в университет со всего света, и открывал-закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег.

Большой зал, вмещавший несколько сотен человек, был забит до отказа. Убеленные сединами головы известных ученых мелькали перед лицом Карла Уотсона, как помехи черно-белого телевизора, и образовывали толпу разъяренных людей.

Карл жадно глотал накалившийся от эмоций воздух и многое бы отдал, чтобы сейчас провалиться сквозь землю. Но предпринимать попытки к бегству было поздно. Эксперимент, в который его втянули без его на то твердого согласия, обернулся грандиозным скандалом.

Несогласные с профессором ученые, присутствовавшие в прошлый раз на консилиуме, «по секрету» поделились со своими коллегами информацией о неэтичных экспериментах, проводимых на психически и физически здоровых людях без их ведома и согласия. Те, в свою очередь, обсудили возможные последствия с иностранными коллегами, которые не смогли оставить без внимания вопиющий эксперимент, явно выходящий за рамки закона. Европейские ученые подали жалобу в суд по правам человека, это и стало отправной точкой по делу Уотсона. Далее документы об обвинении передали в Штаты. Тогда-то и разразился по-настоящему страшный по масштабу скандал, вовлекший в дело негодующих журналистов, ученых и адвокатов, жаждущих наживы.

Карл, оповещенный о предстоявшем линчевании довольно поздно, не знал, куда бежать и к кому обращаться за помощью. Он переписал все накопленное за время врачебной практики имущество на жену, дал последние указания детям, попросил прощения у дальних родственников, навестил сына, рожденного проституткой, которого не видел с самого рождения. Предприняв все мероприятия по спасению своей души, Карл слег с высоким давлением на целую неделю. Его жена, уже немолодая женщина, только и успевала подносить к постели мужа успокоительные и теплый куриный бульон.

Лицо Карла, некогда полное, с висящим вторым подбородком, быстро осунулось, заострилось и побледнело.

В моменты опасности и злости лучшие из качеств человека иногда претерпевают непредсказуемые изменения. В колышущихся темных недрах души оживает и поднимает муть древнее чудовище, спящее до тех пор, пока его не потревожат. Карл, всегда добрый, неприметный, милый человек, разбудил это чудовище, как только узнал от адвоката, какое наказание ему может грозить в суде, если дело вовремя не замять. Карл стал раздражительным, вспыльчивым, плаксивым, жалким. Его жена, Элис, с трудом выносила беспочвенные нападки мужа и, как могла, старалась разрядить обстановку в доме. Но получалось у нее паршиво.

Через неделю ада, пережитого в одиночестве безжалостных ночей, Карл все-таки встал с постели, чтобы принять последний удар на себя.

Ученые, до этого поддерживавшие его теорию, почуяв опасность, испарились из города, как будто их и не существовало. Карл в который раз убедился, что за проявленную храбрость в момент поражения человеку приходится расплачиваться самому, а при победе делить ее с окружающими.

Сейчас, утром субботнего дня, Карл сидел на неестественно удобном кожаном кресле, явно не подходящем тревожным событиям, в зале, из которого вытащили всю мебель, чтобы вместить толпу разъяренных борцов за справедливость.

– Как вы можете это объяснить? Это скандал! Вас засудят! – раздался голос из хора сливающихся в гул обвинений.

– Перед нами яркий пример нарушения прав человека! Это грозит вторым Нюрнбергским процессом! – выкрикнули из конца зала тонким голосом.

– Как вы можете с этим жить? – серьезно спросила женщина из первого ряда, ближе всего находившаяся к Карлу Уотсону.

Карл бросил на нее озадаченный взгляд и провалился сквозь пространство и время. В такие моменты у людей складывается впечатление, что собеседник пристально уставился на их лицо, но на самом деле Карл смотрел сквозь вопрошающую женщину. Он думал о сладких булочках, которые жена заботливо завернула ему перед выходом из дома.

Как странно, мысль о жене посетила Карла именно сейчас. Не в момент, когда Элис заботливо приготовила для него кофе, и даже не тогда, когда он увидел на пороге блестящие от чистоты, подготовленные специально для него ботинки. Мелочи, которые Карл не замечал и в которых даже не отдавал себе отчета, случались с ним каждый день. Каждый день Элис мыла дома полы, потому что у Карла была аллергия на кота, каждый день жена готовила завтрак перед тем, как он уходил в университет. Главной обязанностью Элис была забота о доме и их нерадивых детях, каждый день его жена совершала маленький подвиг, который оставался для Карла незамеченным и неоцененным.

Эта мысль так поразила профессора, что ему стало нестерпимо жаль Элис, отдавшую ему свою молодость, амбиции, любовь. А что он дал ей взамен? Постоянные научные конференции, собрания, сотни работ по психологии?

Признаться, и мужчина-то он невзрачный. Что она в нем только нашла?

– Вы меня слышите? Слышите вы меня? Моя жена! Она помешалась из-за вашего выдуманного диагноза! Наша жизнь никогда не будет такой, как прежде! – кричал тонкий как жердь мужчина с длинным носом, взобравшийся на сцену. Он преодолел преграду из неспособных к решительным действиям ученых и хотел силой разобраться с обидчиком.

Кто-то из толпы вызвал охрану, и уже через несколько мгновений в открытую дверь ворвались несколько мужчин, приведя за собой хвост из журналистов, которых до выяснения обстоятельств не пускали в зал. Охрана стащила тонкого мужчину со сцены и выставила за дверь.

Карл, из-за стола наблюдая за сумасшествием, разворачивающимся перед ним, взял в руки микрофон и наконец обратился к толпе, приехавшей на собрание специально для того, чтобы услышать его заявление.

– Минуту внимания, – серьезным, решительным голосом сказал Карл, и толпа мгновенно затихла. Только журналисты, как тени, просочились через столпотворение ученых ближе к сцене и вперили свои объективы в беззащитного профессора.

– Сегодня, – продолжил Карл, – я должен объяснить свой поступок многоуважаемым коллегам, откликнувшимся на зов совести и прибывшим сюда, чтобы установить истину, – Карл сделал паузу и окинул взглядом всех присутствующих.

Переводчики, приехавшие с делегациями из разных стран, тут же тихо затараторили перевод слов профессора на разных языках.

– Вы все, конечно, знаете, как наука объясняет ту или иную природу человеческого поведения. Многие из нас написали множество работ, ежедневно изучая проблемы семейных пар, психически нездоровых людей и прочих личностей, обращающихся к нам за профессиональной помощью.

Некоторые ученые из толпы понимающе закивали, и Карл неторопливо продолжил:

– Мы с важным видом даем наставления пациентам, расписываем возможные сценарии их жизни, проводим детальный анализ. Но что мы понимаем в действительности? Причинно-следственную связь. Мы урезаем, на наш взгляд, незначительные дефектные чувства людей, мешающие им жить, и стараемся воссоздать идеальную для глаз посторонних иллюзию счастливого существования.

Послышались недовольные перешептывания из первых рядов: «Ну и ученый», «То, что он говорит, возмутительно», «Здесь нет ничего общего с психологией».

Карл, игнорируя нападки коллег, уверенно продолжил:

– Да-да, дорогие друзья. Кто, как не мы, старается возродить из пепла давно умершие отношения? Мы боремся с сексуальной несовместимостью, находим объяснение всем проблемам в детстве человека. И кто, как не мы, принимает в расчет только одного главного героя – нашего пациента. Психология превратилась в коммерцию. Мы не пытаемся до конца разобраться в человеке, мы работаем над задачей. Но какова вероятность ошибки? А цена ошибки?

Карл перевел дыхание и сделал глоток воды из пластиковой бутылочки, стоявшей на краю стола.

– Пять минут назад я понял, что прожил свою жизнь неправильно, но все пятьдесят лет я будто пребывал в неведении. Все, чего мы хотим, в итоге может оказаться не тем. А то, чего мы боимся, вполне возможно, выйдет лучшим благом для нас.

Ученые слушали профессора с расширенными от удивления глазами. Все, что он говорил, звучало как сценарий из романтического голливудского фильма. Отдавшие науке всю сознательную жизнь профессора могли поклясться, что у Карла помутилось сознание.

– Итак, к главному. Я буду краток, – пробормотал профессор в микрофон и опустил голову. – Эксперимент, который я инициировал, был необходим, чтобы дать людям возможность задуматься об их истинных желаниях. Отбросить навязанные обществом идеалы, забыть о слове «надо» и поразмыслить перед кажущейся близкой смертью о сокровенном. За секунду до конца приходит озарение или, если хотите, истина. Мне было важно узнать, улучшится или ухудшится качество жизни испытуемых после необдуманных рискованных решений. Вы не дали мне этой возможности. Я до сих пор не могу ответить ни себе, ни вам на вопрос, волнующий меня всю жизнь, – стоит ли человеку слушаться сердца? Выйдет ли из этого что-нибудь стоящее? Вы можете ответить мне?

Взволнованный Карл Уотсон обратился к публике. Левый глаз его начал дергаться от переживания и осознания, что ни одно из его слов, сказанных искренне и доверительно, не тронуло слушателей. Своей пламенной речью, а главное, чистосердечным признанием он подписал себе приговор.

Эстер неторопливо пережевывала хлопья, пропитавшиеся молоком. Единственное, что нашлось в холодильнике холостяка Джонни.

Картину, над созданием которой они вчера прилежно работали, Джонни приготовил к транспортировке. Он обернул ее в коричневую крафт-бумагу и поставил рядом с выходом. В его машину она бы не поместилась, поэтому Джонни пришлось вызвать службу доставки, чтобы переправить широкий холст домой.

– Повешу ее в гостиной, – сказал Джонни и мельком глянул на Эстер в надежде услышать одобрение, но девушка не проронила ни слова.

Джонни опустил взгляд в пол и, чуть подумав, сел на диван рядом с Эстер.

– Что случилось? – спросил Джонни и приобнял похолодевшую Эстер.

– Не знаю… – тихо пробормотала она. – Вчера все было замечательно. А сегодня мне стало страшно.

Джонни коснулся кончика носа девушки пальцем.

– Неужели я в этом виноват?

– Отчасти, – призналась Эстер и уставилась в миску с развалившимися хлопьями. Она принялась размешивать их ложкой, отчего хлопья окончательно превратились в кашу. – Я боюсь за свое будущее. Да, это смешно звучит, потому что будущего у меня нет. Но, видимо, по инерции я еще воспринимаю все происходящее как часть своей большей жизни. Я не уверена в тебе. Мне страшно рядом с тобой.

Эстер торопливо поставила миску на стол и, забравшись на диван с ногами, сжалась в комочек. По лицу Джонни пробежало еле заметное раздражение.

– Что я сделал не так? – с тенью недовольства спросил он, но тут же остановил себя и мягко добавил: – Объясни мне, что ты чувствуешь?

– Ты все сделал так. Это я не знаю, чего хочу, – печально отозвалась Эстер.

Джонни продолжил смотреть на нее испытующим взглядом, и Эстер пришлось продолжить:

– Это эмоции. Здесь нет разумного объяснения, если ты его ждешь. Просто с утра во мне возродилось чувство беспокойства. Я не знаю, на чем оно основано. Может быть, дурное предчувствие.

Джонни налил вина и тяжело вздохнул.

– Я могу догадываться о природе твоего страха. Иногда я испытываю нечто похожее. Это называется неведением, – низким голосом проговорил Джонни.

Эстер нетерпеливо заелозила на диване, ожидая пояснений.

– Когда мне исполнилось пятнадцать, меня осенило, что я должен сделать в своей жизни что-нибудь стоящее. То, что останется после моей смерти. Я каждый день напоминал себе, что время уходит, а я до сих пор работаю мойщиком посуды. Время шло, и ничего в моей жизни не менялось. Я даже не знал, в каком направлении идти, чтобы воплотить мечты в жизнь. Брат рано завел семью, а я хотел чего-то другого. Всегда хотел другого. Не того, что было в моей жизни. Позже мне представилась счастливая возможность. Я поступил в художественный институт. Мне казалось, что там я наконец-то обрету счастье. Отчасти это было так. На какое-то короткое время я действительно успокоился. Но что-то ускользающее, незаметное продолжило беспокоить меня. Появились новые цели: написать стоящие картины, организовать выставку, получить целый этаж в музее под мое творчество. После первой выставки, не такой грандиозной, как мечталось, потратив на нее все силы и деньги, я не был удовлетворен всецело. Тогда я подумал, что это черта моего характера, – Джонни сделал паузу и посмотрел на Эстер. – Понимаешь, о чем я?

– Думаю, да, – неуверенно отозвалась девушка.

Тогда Джонни продолжил:

– Страх жизни при вечно меняющихся условиях – это нормально, переживание за будущее – нормально. Эти на первый взгляд тревожные мысли выступают лишь в качестве помощников, подталкивающих нас к действиям.

Джонни сочувственно посмотрел на Эстер и ободряюще ей улыбнулся.

– Ты сказал, что я чувствую страх от неизвестности будущего. Это я поняла, – задумчиво заметила Эстер. – Но что ты хотел сказать, когда говорил о погоне за счастьем? Нам его не добиться – это ты подразумевал?

Джонни глухо рассмеялся:

– Я тебя вконец запутал. Если по-простому, я хотел сказать, что ты не должна ничего бояться. Я боялся не состояться в жизни, потом боялся не стать хорошим художником, потом боялся, что у меня не хватит денег, чтобы обеспечить семью. В итоге страхи оказались беспочвенными, а время, которое я потратил на переживания, не вернуть. Я и теперь переживаю. Мне вечно чего-то не хватает, но я научился принимать это. Принимать как стимул к действию, а не к апатии.

Эстер откинула голову на спинку дивана и задумалась над словами Джонни. Она чувствовала подвох в его словах, слишком уж жизнеутверждающе они звучали.

– То есть когда ты ищешь, ищешь и не находишь, у тебя не возникает упаднических настроений? Словно ты не часть замысла, а так, неприметная декорация в спектакле? – спросила Эстер и пытливо уставилась на Джонни. Он и бровью не повел под ее взглядом. Казалось, Джонни знает, о чем говорит, и готов парировать любое сомнение Эстер.

– Я искал и находил. А ты искала? – прямо спросил Джонни, наблюдая, как разглаживается лицо Эстер. – Ведь это не ты меня нашла, а я тебя. Ты, трусиха, так и осталась бы сидеть дома и задаваться тысячами вопросов вместо того, чтобы решиться что-то изменить. Но ты встретила меня и должна быть мне благодарна, – насмешливо и самодовольно сказал Джонни, кусая Эстер за плечо.

– Да, конечно, должна быть тебе благодарна, – рассмеялась Эстер и чмокнула Джонни в губы.

Джонни снова быстро спас утопающую в сомнениях Эстер. Она почувствовала облегчение.

– Знаешь, наверное, сегодня я познакомлю тебя с мамой. Ты должна иметь представление о человеке, с которым находишься рядом. Вдруг я сумасшедший, – иронично сказал Джонни и стал убирать посуду в посудомойку.

– Я не переживаю по этому поводу, – весело, но с вызовом сказала Эстер и встала в проеме открытой двери, чтобы дождаться Джонни. – Не знаю почему, но мамам парней я всегда нравилась. Они находят меня миленькой.

– Миленькой? – усмехнулся Джонни. – Знали бы они тебя поближе. Ночью ты вовсе не показалась мне миленькой. Нам нужно ехать. Иди в машину, я догоню.

Джонни бросил Эстер ключ и весело подмигнул.

Эстер послушно отправилась в машину, прихватив с собой вещи, которые Джонни захотел забрать домой для стирки.

Хмурое летнее небо заволокло темными плотными облаками. И вся зелень, при свете солнца выглядящая сочно-зеленой, теперь окрасилась густым темно-изумрудным цветом. Природа настороженно затихла в ожидании долгожданного дождя, рождающего процветание.

Эстер с трудом доковыляла до машины. Небольшие каблуки ее босоножек то и дело проваливались в мягкую почву газона и грозились слететь с ног.

Ветер, заметно усилившийся, растрепал волосы Эстер и принес с собой запахи хвойного леса. Эстер сделала глубокий вдох, наслаждаясь свежестью чистого воздуха. Она облокотилась о машину и принялась ждать. Ждать вместе с природой благословения, посланного на землю в виде капель чистейшей воды.

Немного покопавшись в замочной скважине, Джонни быстрыми шагами устремился к Эстер.

– Ты чего не в машине? – небрежно спросил он и взял из рук Эстер ключ. – Дождь начинается.

– Я дышала лесным воздухом.

Выглядел он так же, как десять минут назад, только более воодушевленным.

– Отлично. Садись. Сразу поедем к маме.

Только в салоне Эстер почувствовала запах, который запомнила с недавнего отпуска. Запах ацетона.

– Ты под кокаином?

– Да. Почему ты так напряжена? – невозмутимо спросил Джонни и завел машину.

– Хотя бы потому, что у тебя нет нужды принимать его сейчас, – возмущенно ответила Эстер.

– Это ты так думаешь. У меня другое мнение, – парировал Джонни. – Детка, прекрати. Сейчас ты все сама увидишь.

Джонни притянул Эстер к себе и поцеловал.

– Мне нужно переодеться, – заметила Эстер и постаралась расчесать пальцами растрепавшиеся волосы. – Я не могу показаться твоей маме в таком виде.

Джонни небрежно отмахнулся:

– Все нормально. Поверь. Ты хотела узнать обо мне больше, я готов тебе открыться.

Джонни проигнорировал вопрошающий взгляд Эстер и быстро тронулся с места. Автомобиль сурово зарычал, он быстро набрал скорость и понесся вперед по проселочной дороге.

Глава 7

Дом, окруженный высоким белым деревянным забором, находился в часе езды от мастерской Джонни. Двухэтажное здание снаружи было обшито розовым сайдингом. Обшивка поросла вьюнами и лозой. Больше Эстер ничего не могла разглядеть из окна машины.

За время, пока пара находилась в пути, Джонни несколько раз останавливался в безлюдных закоулках и вынюхивал новую порцию кокаина. Эстер подобная борьба Джонни с беспокойством тревожила, но не сильно. Она списывала внезапно пробудившееся пристрастие Джонни на стресс.

– Я хочу предупредить, зрелище может тебя шокировать, – сказал Джонни, не двигаясь с места. Он уже давно припарковался у дома, но не решался выйти из салона.

– Спасибо, что предупредил, – вполголоса отозвалась Эстер.

Ни одного объяснения или даже намека девушка не получила. Она могла лишь догадываться. «Наверное, его мама больна, или изуродована после аварии, или…» – Эстер перебирала возможные варианты в голове, но каждый из них звучал устрашающе.

Эстер раздраженно посмотрела на Джонни. Она посчитала, что выдерживать театральную паузу неприемлемо в ситуации, когда увиденное может поразить ее. В конце концов, вдруг Эстер не сможет сдержать нежданных эмоций, и они кого-нибудь обидят.

– Ладно, пойдем, – сказал Джонни и первым вышел из машины.

Проливной дождь, следовавший за ними всю дорогу, уже закончился, но оставил приятный запах озона и мокрой почвы. Пыль прибило дождем к земле, и теперь воздух казался прозрачным, как чистейшая ключевая вода.

Эстер настороженно шла за Джонни. От сырости и ветра она поежилась, но ничего не сказала.

Джонни открыл калитку и пропустил Эстер внутрь. Ровно подстриженный газон выглядел свежим и ухоженным, но остальные, казалось бы, неприметные вещи, находившиеся на участке, казались лишними. Валяющиеся тряпки, детские мячи разных размеров, бытовые приборы, картошка в пакетах, стулья, поломанные домашние растения. Все эти вещи были хаотично разбросаны рядом с домом, как будто их не глядя выкинули из окна второго этажа. Джонни подошел к крыльцу и жестом пригласил Эстер присоединиться к нему.

Под навесом Эстер увидела кресло-качалку и инвалидное кресло с небрежно брошенным в него старым пледом.

«Вот все и стало на свои места. Она инвалид», – подумала Эстер и вошла за Джонни в открытую дверь дома.

В гостиной в нос ударил резкий запах мочи, что еще больше укрепило в сознании Эстер догадку о недееспособности матери Джонни.

Джонни прошел вперед и осмотрел ближайшие комнаты.

– Бона! – крикнул Джонни и затих, прислушиваясь к тишине.

В глубине дома кто-то зашевелился. Эстер услышала приближающиеся шаркающие шаги и замерла в тревожном ожидании.

В тусклом свете гостиной появилась грузная широкоплечая женщина среднего роста. Мексиканка. На вид ей было около сорока. Паутинка морщин заметно обозначилась на ее лбу, шее, под глазами. Но это был не единственный показатель, выдававший возраст женщины. Ее глаза, печальные и выжженные, устало смотрели на прибывших гостей и будто укоризненно говорили: «Только вас мне сейчас не хватало». Женщина угрюмо улыбнулась Джонни и помахала Эстер рукой.

– Ты чего орешь? – с осуждением в голосе спросила Бона у Джонни. – Хочешь напугать свою мать?

– Извини, Бонни, – смутился Джон. – Я не хотел напугать Эстер. Эстер, это Бонита – сиделка моей матери. Вот уже пять лет я непомерно благодарен этой женщине за терпение и выдержку.

Бонита сузила глаза, чтобы повнимательнее приглядеться к Эстер.

– Здравствуйте! – робко пробормотала Эстер.

– Рада знакомству, – отрешенно откликнулась Бона и развернулась к Джонни. – Ты думаешь, что можешь вот так выставлять свою мать на обозрение незнакомым людям? – сурово осведомилась она.

Джонни на ее фоне казался маленьким ребенком, которого вот-вот отругают за плохое поведение.

– Бона, прекрати, – отмахнулся от нее Джонни. – Я сам буду решать, с кем знакомить свою мать, а с кем нет.

– Тогда, может, ты сам будешь успокаивать ее во время припадков? – сухо спросила женщина.

Эстер почему-то слова мексиканки показались более весомыми, чем сумасбродная прихоть Джонни познакомить Эстер с нездоровой матерью. Девушке захотелось поскорее покинуть этот дом, отдышаться на свежем воздухе и почему-то поговорить о проблемах загрязнения окружающей среды.

Джонни подошел к кухонному острову и облокотился о него. На лице художника застыла гримаса негодования, которую он даже не пытался скрыть.

– Скольких людей я привел в этот дом, Бонни? – неестественно спокойным голосом спросил Джон, делая паузы между словами.

Мексиканка, ничуть не испуганная тоном Джонни, презрительно посмотрела на него.

– Никого. И это было правильным решением. Ты хочешь, чтобы твою мать упекли в дурку? – с вызовом спросила она.

Джонни поморщился и налил себе стакан воды из-под крана.

Вдруг с верхних этажей послышался оглушительный визг, разнесшийся по всему дому. Какой-то предмет громко шарахнулся об пол, и быстрые шаги забегали по потолку над кухней так, что люстра стала заметно раскачиваться. Бонита хлопнула себя ладонью по лбу, а Джонни подошел к Эстер и крепко сжал ее руку.

– Видишь, представление начинается, – устало сказала Бонита и грузной походкой отправилась наверх.

– Я понимаю, что все это выглядит странно. Но я хочу показать тебе, в каких условиях я рос, – сказал Джонни в пустоту и повел Эстер на верхний этаж.

Уже с лестницы Эстер увидела темноту коридора. Ей стало не по себе.

– Почему там темно? – спросила Эстер настороженным голосом.

– Мама не любит дневной свет, – пояснил Джонни и первым поднялся по лестнице.

Стоны и крики, нарастающие с каждой минутой, прерывались лишь на мгновения. Вся обстановка и атмосфера дома напоминали сцену из фильма ужаса. Старая мебель, мерзкие запахи, душераздирающие вопли. Эстер с ужасом представила, как из темноты на Джонни налетает женщина в белой ночнушке и, безумно улыбаясь, бьет его топором по голове.

– Мне жутко, – призналась Эстер и прильнула к руке Джонни, как маленький ребенок.

– Не бойся. Она не опасна для окружающих. Только для самой себя.

На секунду Эстер показалось, что Джонни заманивает ее в страшную игру. Ведь она давно сомневалась в адекватности этого человека.

Джонни провел Эстер по коридору и вошел в первую освещенную тусклым светом ночника спальню. Там, около телевизора, брошенного посреди комнаты, сидели две женщины. В одной из них Эстер узнала Бониту, вторая же, худая и высокая, прекратила стенания сразу же, как увидела в своей комнате посетителей.

– Моя мама – Алеа. Мама, это моя девушка – Эстер, – сказал Джонни тихим, вкрадчивым голосом.

Джонни застыл на месте и позволил Алеа приблизиться к ним, чтобы познакомиться с Эстер. Женщина с длинными распущенными, сбитыми в колтуны волосами по всем законам жанра была в длинном фланелевом платье. Но не белого цвета, как это представлялось Эстер, а синего. Из-за того, что Алеа закрывала спиной свет от ночника, Эстер не могла разглядеть ее лица.

Алеа легкой походкой подбежала к сыну и бросилась к его ногам.

– Дилан! Дилан! – кричала она и целовала ботинки Джонни.

– Мама, я не Дилан, я твой сын, – аккуратно, чтобы не испугать мать, Джонни присел на корточки и осторожно поднял лицо Алеа от своей обуви.

– Почему ты мне врешь? – напряженно спросила Алеа, отпрянув от ладони Джонни, и попятилась на четвереньках назад. Джонни пополз следом за матерью.

– Я не вру. Я твой сын. Твой сын от Дилана. Папа пошел в магазин. Ему нужно купить сигареты, – голосом, каким обычно общаются с детьми, проворковал Джонни.

Алеа перестала ползти и села на пол. Она наклонила голову набок и загадочно улыбнулась. Тень шальной мысли пронеслась в ее голове, и она звонко захихикала.

– Я пришел познакомить тебя с моей девушкой, мама, – продолжил Джонни, аккуратно подбираясь к матери. Джонни обернулся к Эстер и жестом подозвал ее к себе.

Бонита в это время забилась в угол и со стороны наблюдала за Алеа, она была готова в любой момент прийти на помощь Джонни.

Эстер последовала примеру и, присев на корточки, неторопливо, без резких движений подползла к больной. Приблизившись достаточно близко, она наконец смогла различить черты лица женщины. Увиденное поразило Эстер до глубины души. Она навсегда запечатлела портрет Алеа в галерее воспоминаний, которые невозможно изъять из памяти.

Эта женщина красотой напоминала древнегреческую богиню, снизошедшую с небес, способную покорить всех мужчин на земле. Ее ровный узкий нос с маленькими ноздрями, идеально очерченные губы, длинные пушистые ресницы и огромные кукольные глаза были совершенно безукоризненными. Таких женщин Эстер могла видеть только на обложке глянцевых журналов, и то ставя под сомнение чистоту их кожи. У Алеа же все было естественно. К красивому лицу женщины еще прилагались ровная осанка, пышная грудь и высокий рост.

Да, красотой она могла бы превзойти самых великолепных женщин мира, но взгляд – пустой и неосознанный – приводил Эстер в замешательство вместе с жалостью. Вот она, несправедливость жизни, показала себя с уродливой стороны. Женщина, обреченная на лучшее, что может предложить мир, вынуждена сидеть в темной комнате и доживать свою полную иллюзий и страхов жизнь под надсмотром измученной сиделки.

– Теперь я понимаю, в кого ты такой красивый, – тихо прошептала Эстер, не отводя восхищенного взора от Алеа.

– Спасибо, – шепотом отозвался Джонни.

Алеа потянулась длинными пальцами к лицу Эстер и легонько коснулась ее кожи. С минуту женщина умиротворенно молчала, но потом в нее будто вселился дьявол. Выражение лица Алеа исказилось злобой, а в глазах разгорелась вздорная ненависть. Лицо ее, до этого безмятежное и красивое, превратилось в жуткую гримасу. Эстер успела шарахнуться от матери Джонни до того, как она царапнула воздух ногтями.

Джонни и Бонита быстро очнулись и, подхватив кричащую Алеа под руки, потащили ее на кровать. Там они ловко выпрямили ей ноги и руки и зафиксировали специальными ремнями по краям. Алеа стала изгибаться и громко материться.

– Ты грязная сука! Ты увела у меня мужа! Дилан, разве ты не видишь? Она клубная блядь! – кричала женщина, брызгая слюнями.

Эстер смотрела на бьющуюся в конвульсиях женщину и прикрывала рот рукой от ужаса. Зрелище было, прямо сказать, не для слабонервных. Эстер впервые видела сумасшедшего своими глазами.

– Дилан! Не оставляй меня! Не оставляй меня! – истерично кричала Алеа, и Джонни со слезами на глазах наклонился к матери и обхватил ее лицо ладонями.

– Не оставлю. Я здесь. Я всегда буду рядом, – утешающе сказал Джонни.

Он неотрывно смотрел в глаза матери и продолжал удерживать ее лицо руками. Спустя некоторое время крики женщины перешли в горькие всхлипывания. Алеа жалобно заскулила.

– Извини меня. Извини. Я не уносила елку. Морда в каше. – Плач женщины перешел в истерический смех, и Джонни, не в силах наблюдать за страданиями матери, выскочил из комнаты. Эстер бросилась за ним.

Он спустился на первый этаж и обессиленно рухнул на стул. Джонни опустил голову на столешницу и уставился на перекошенную картину на стене. Эстер села рядом, но не решалась сказать ни слова. Она дожидалась, когда Джонни придет в себя.

– Так я провел детство, – бесцветным голосом произнес Джонни. – Мой отец горячо любил мать до определенного времени. Он исправно ухаживал за мамой, пока не родился второй ребенок – я. Папа, по словам брата, поссорился со всеми родственниками со стороны матери, потому что не положил ее в больницу для душевнобольных, как они того требовали. Тогда еще была возможность – маму изредка накрывали припадки, но в целом она была нормальной. Родственники отца отказались от него сами, как только узнали, что он завел детей с сумасшедшей. Когда отец оставил семью, он не лишил нас денежного содержания. Но большая часть денег, естественно, уходила на сиделок. Из-за этого мы с братом начали рано работать. И, наверное, поэтому сейчас, в сознательной жизни, я не могу найти покоя.

Джонни сделал паузу и потерянным взглядом бессильно осмотрелся вокруг.

– Кстати, это дом, в котором мы жили, – добавил он.

Эстер кивнула, она провалилась в бездну кишащих в ее голове мыслей.

«Отчаянный, нуждающийся в адреналине – Джонни. Холодный, целеустремленный, рассудительный – Джек. Инфантильная – я. Какое звено лишнее? – спросила себя Эстер и угрюмо уставилась в пол. – Как после этого отрицать связь детства с проблемами во взрослой жизни? Мы все – продукт воспитания своих родителей, неточная копия их поведения, но все же копия усовершенствованная. Наверное, фраза из Библии о том, что дети расплачиваются за грехи своих родителей, имеет буквальное значение. Мы боремся с чертами характера, которые не хотели бы перенимать, но, к сожалению, борьба зачастую заканчивается поражением».

Джонни прикоснулся к руке Эстер, и она дернулась от неожиданности.

– Извини, я все еще готова к нападению, – нервно улыбнувшись, сказала девушка и нежно обняла Джонни в надежде его утешить. – Почему ты решил показать маму именно мне?

Эстер подумалось, что Джонни решился на этот шаг только потому, что она останется немым свидетелем их семейного несчастья. Как случайный прохожий, Эстер проникнется историей детства Джонни, посочувствует ему, пожалеет, а потом канет в безвестность.

– Я хотел, чтобы ты узнала меня настоящего.

– Почему я? – продолжила настаивать Эстер.

– Мне кажется, я полюбил тебя. К сожалению, – Джонни замялся, не зная, как закончить предложение, и Эстер пришла ему на выручку.

– К сожалению, мне осталось не так много времени, и ты стараешься успеть все, – закончила она предложение за него.

– Не совсем так, но близко, – отозвался Джонни. – Не оставляй меня, – тихо и бессильно попросил он.

– Не оставлю, – безотчетно пообещала Эстер.

Прошел месяц их совместной жизни. За время, проведенное вместе, Эстер открыла в Джонни и себе черты, о существовании которых даже не подозревала.

Наконец-то подтвердилась ее страшная догадка о том, что Джонни все-таки пристрастен к наркотикам и алкоголю. Почти каждый вечер они ходили к друзьям Джонни, таким же веселым и обаятельным ребятам, и вынюхивали по десять-пятнадцать дорожек кокаина за вечер – Джонни больше, Эстер меньше. В наркотической эйфории, в сладостном оцепенении реальность казалась увлекательной.

– Правда или действие? Вы серьезно? – рассмеялась Эстер.

Она сидела на полу чьего-то дома, облокотившись о диван. К ладошкам налип мелкий мусор, и Эстер брезгливо стряхнула его.

– Почему нет? – с заливистым смехом спросила Эрика.

Эрика была изрядно пьяна и неприлично хороша. Локоны ее светлых мягких волос спадали на нежное чистое лицо, тогда ее тонкие пальчики снова собирали их за ухо и прикладывались к стакану с шотландским виски.

– Это что-то из детства.

– Играем! – вмешался Курт.

– Можно попробовать, – подтвердил Джонни.

Он сидел на диване в расслабленной позе, обдолбанный марихуаной в дым.

– Ты первый, Джонни, спрашивай! – проворковала Эрика.

– Правда или действие?

– Правда!

– Сколько мужчин у тебя было одновременно?

Остин, парень Эрики, с любопытством обернулся к возлюбленной.

– Два, – с запинкой ответила Эрика. Она как будто вспоминала. – Да, два.

– Что ты врешь? – насмешливо спросил Остин. Эрика глухо рассмеялась. – Три. Она мне говорила о трех.

– Остин! – укорил Курт. – Оставьте семейные разборки на потом.

– Грязная шлюха. – Остин без тени укора нежно прижал девушку к себе.

– Правда или действие, Джонни?

– Действие.

– Поцелуй меня, – загадала Эрика. – В губы.

Эстер отшатнулась от наглости. Она с негодованием посмотрела на Джонни, продолжавшего молчать.

– У меня идея получше. Давай я поцелую Эстер, а она поцелует тебя.

– Я тут при чем? – вспыхнула Эстер.

– Нет, так не пойдет, – надула губки Эрика. Она на четвереньках подползла к Джонни и примостилась между его ног. – Это было мое желание! – заплетающимся языком выговорила она и потянулась к его лицу.

– Подожди, подожди, подожди… – отвернулся от нее Джонни. – Сейчас будет мое желание. Встань с меня. Детка, – Джонни кивнул Эстер. – Ты тоже. Пойдем.

Джонни нехотя поднялся с дивана и, взяв обеих девушек за руки, повел их в спальню. Вид у него был уставший.

Курт вопросительно посмотрел на Остина, на что тот махнул рукой и зачерпнул кокаина картой:

– Чего только у нас не было. Ставлю свой член, что Джонни не придумает ничего нового.

Джонни бросил Эстер на кровать, а Эрику посадил рядом на краешке.

– Раздень ее, – приказал Джонни еле сидящей блондинке.

– Не нужно, – шутливо запротестовала Эстер и попятилась.

– Детка, Эрика хочет впечатлений. Не будь эгоисткой.

Эстер отрицательно покачала головой. Тогда Джонни приблизился к ней сам и взял за волосы.

– Ты будешь делать то, что я скажу, договорились?

Эстер прикусила губу. Новая игра потихоньку затягивала ее.

– Хорошо, – выдохнула она.

В ту ночь Джонни впервые раздвинул рамки дозволенного. Все вышло довольно невинно. Джонни занимался сексом с Эстер при третьем человеке. То ли из-за кислоты, которую Эстер съела, то ли от количества выпитого, она с готовностью согласилась на новый сексуальный эксперимент. Это была первая ступень погружения в их новую жизнь. Несомненно, экстравагантную и уж точно захватывающую.

Дизайнерские проекты, о которых Джонни упоминал, больше не интересовали его – Эстер никогда не видела Джонни за работой – все свободное время он вкладывал в нее. Но, несмотря на траты, деньги у Джонни никогда не заканчивались.

Милош стал частым гостем в их квартире. За месяц Эстер удалось узнать его ближе. Цыган увлекался кинематографом девяностых, преимущественно фильмами о мафиози, мастерски играл в шахматы и был пристрастен к азартным играм. Большую его слабость представляли женщины. Женщины, за которыми ему было лень ухаживать. Милош пребывал в вечном круговороте переписок и новых поисков. Иногда, теряя всякое терпение и самообладание, он картинно спрашивал у Эстер: «Что я делаю не так? Пять вариантов на вечер, и все заняты!»

Позже Эстер случайно увидела Стива и Гаррета – очевидно, таких же дизайнеров, как Милош и Джонни. Джонни встретился с друзьями в одном из безлюдных баров на окраине города «по работе», и Эстер успела разглядеть их издали. Стив – на вид около сорока, коренастый мужчина в черном, и Гаррет – такой же конструкции, только выше. На нем была кепка, прикрывающая лысину.

Троица скрылась на некоторое время в безлюдном закоулке. Там они провели не больше пятнадцати минут. Джонни оставил Эстер в машине, пока разбирался с «важными вопросами», а после как ни в чем не бывало закинул черный кейс на заднее сиденье. На вопросы Эстер отвечал коротко: «Детка, это не так важно, как ты думаешь». Подобных объяснений некоторое время было достаточно – Эстер сознательно не хотела вдаваться в подробности.

Посещение врача для получения витаминов она игнорировала, несмотря на постоянные увещевания и надоедливые звонки из больницы. Большого смысла в том, чтобы немного замедлить заболевание, Эстер не видела. Она с замиранием сердца ждала момента, когда организм начет сбоить из-за разрушительного образа жизни, но не было и намека на дисфункцию. Мысли все так же бурно и складно рождались в ее сознании, тело безоговорочно слушалось, а физическое состояние и вовсе радовало. Эстер не чувствовала ни усталости, ни сонливости, ни апатии. Иногда ей казалось, что она родилась заново, а все эти синдромы и заболевания являются лишь плодом фантазии нерадивых врачей.

Воспоминания о Джеке все реже и реже посещали Эстер. Иногда, из любопытства, она заходила на его страницы в социальных сетях. Джек даже не посчитал нужным удалить их совместные фотографии. А в целом ничего нового. Как будто его жизнь застыла на отрезке, когда они все еще были вместе.

И все же с каким-то слепым клокочущим страхом, каждый раз открывая «сообщения», Эстер замирала на несколько секунд. Тело сковывал холод и безотчетная тревога: «А что, если напишет?» – думала она. Но Джек не писал и не звонил. Казалось, что он и думать забыл о существовании жены.

Эстер испытывала двоякие чувства: с одной стороны, ее радовало, что Джек позволил начать ей новую жизнь и не старается тянуть назад, но с другой – то ли ее самолюбие, то ли не до конца угасшие чувства к мужу не давали ей покоя. Иногда Эстер заговаривала о Джеке с Джонни. Он внимательно выслушивал ее и на корню выкорчевывал любые сомнения и тревоги относительно прошлого. Джонни отлично справлялся с одной из главных обязанностей мужчины.

Также Джонни искусно вносил хаос в их штормящую и все же кинематографичную жизнь.

Иногда он пропадал с ночи до рассвета, не предупреждая Эстер, куда отправился, и это, в свою очередь, приводило к мелким ссорам и разбирательствам. Джонни утверждал, что пишет картины ночью, в это время к нему приходит вдохновение, а Эстер била посуду в знак протеста. На битье посуды обычно все и заканчивалось.

Джонни гасил гнев возлюбленной страстным сексом, а затем они окунались в океан наркотических впечатлений. Кокса в доме хватало всегда, также в достатке была марихуана, но ее использовали редко.

Распластавшиеся на влажных белых простынях, в захламленной, богом позабытой квартире, они слушали Моцарта и Баха с открытыми окнами, разговаривали, смеялись и бесконечно много и долго занимались любовью.

Джонни нередко оставлял царапины, укусы и синяки на теле Эстер, как напоминание о своей неистовой страсти. Эстер влекла его распущенностью и одновременно какой-то детской наивностью. В ней немыслимым образом сочетались нежность и грубость, очарование молодости и непонятно откуда взявшаяся зрелая чувственность.

Эстер специально выводила Джонни на эмоции, как вампирша, жаждущая крови и боли. Так, однажды на вечеринке она нарочно стала кокетничать с молодым рок-музыкантом.

Адриано был высоким и загорелым итальянцем, быстро и уверенно поднимавшимся по тернистому пути к славе. Из-за легкого отношения к жизни и великолепной, просто восхитительной веры в себя Адриано приковывал внимание людей как магнит.

Он сидел в бархатном кресле, закинув ногу на ногу, и с напускной серьезностью выслушивал лепет молодой модели, наклонившейся к его уху, когда впервые увидел Эстер в красном облегающем платье. Адриано лукаво улыбнулся и подмигнул девушке, а потом с необъяснимой усталостью закурил. Тусклый свет от барной стойки создавал тень на лице музыканта, отчего его точеные черты приобретали еще большую привлекательность. Огонек сигареты вспыхивал и потухал в его глазах, отражаясь в них, как в зеркале.

Прошло совсем немного времени, когда Эстер решила уединиться с музыкантом в одной из свободных комнат. Около десяти минут Джонни пристально наблюдал за дверью, пока Милош наскоро расписывал ему очередную рабочую схему, а потом нетерпеливо направился к спальне. Самообладание дало трещину, сквозь которую просачивался вместе с ядовитой ревностью неуправляемый гнев. Джонни распахнул дверь с пинка и увидел, как Эстер наклонилась к комоду, чтобы снюхать очередную дорожку. Ее волосы постоянно спадали вниз, и Адриано вызвался их придержать.

– Что ты тут делаешь, твою мать? – спросил он у Эстер, не скрывая раздражения.

Джонни приблизился к ней вплотную и хотел оттащить ее от комода за плечо, но музыкант угадал его действия. Он на лету схватил руку Джонни и отвел в сторону.

Зрачки Джонни угрожающе сузились.

– Ты что вообще за хер? – зло спросил он.

Игра началась. Эстер подняла лицо, запрокинула голову и потерла нос пальцами. Она ждала подходящего момента, чтобы красиво вступить.

– Джонни, – безмятежно сказала она, – оставь нас в покое. Мы ничего плохого не делали. Это Адриано, познакомься. Он очень талантливый. Хочешь послушать его альбом? Я только что его оценивала. Думаю, тебе должно понравиться.

Эстер была невозмутима. Она знала, что нагло манипулирует Джонни. Видела, как огонь в его глазах сжигает благоразумие. Джонни пришел в бешенство.

– Знаешь что, мы с тобой, мать твою, тоже ничего плохого не делали, и ты знаешь, к чему это привело, – бросил Джонни, не пытаясь подбирать слова.

На несколько секунд в комнате воцарилась тишина. Джонни и Адриано ждали реакции Эстер. Она смерила Джонни презрительным взглядом, а затем язвительно расхохоталась.

– Все, вали откуда пришел, – решительно сказал Джонни и интонацией поставил на этом точку. И все могло бы закончиться мирно, если бы Адриано не был итальянцем, Джонни не был Джонни, а Эстер не была провокатором.

Адриано приблизился к Джонни и прошипел:

– Чувак, это ты вали. Устроил здесь разборки, нарываешься на скандал, охеревший говноед. Я говорю это в первый и последний раз.

Морщинки под глазами Джонни разгладились, взгляд приобрел иронично-снисходительное выражение, а на губах расплылась хитрая полуулыбка. Он отступил немного, чтобы отчетливо видеть лицо противника, и неожиданно, тяжелым кулаком, заехал итальянцу по загорелому безукоризненному лицу. Адриано, не ожидавший выпада, отшатнулся, но быстро пришел в себя и поспешил ударить Джонни в ответ. Завязалась драка. Джонни повалил Адриано на пол. Тот вцепился Джонни в шею, тщетно стараясь его придушить.

– Успокойтесь! Джонни! Хватит! – кричала рядом Эстер, стараясь оттянуть Джонни от Адриано за футболку. Но ее слабые попытки исправить ситуацию не могли увенчаться успехом. Джонни перестал оценивать обстановку вокруг, пространство комнаты сузилось для него, превратилось в маленький квадрат, в котором все ему мешало. И руки Эстер, и кровать, и какие-то посторонние предметы, которые валились на них со всех сторон.

Джонни прекратил потасовку сам, как только выплеснул эмоции. Он встал, небрежно отряхнулся, а затем подал руку музыканту. Адриано, пунцовый и взъерошенный, смерил Джонни высокомерным взглядом. Он плюнул Джонни в протянутую ладонь, а затем поднялся и на нетвердых ногах вышел из комнаты, не сказав при этом ни слова.

– Ты этого добивалась? – требовательно спросил Джонни, оборачиваясь к Эстер, мертвой хваткой вцепившейся в его руку. – Этого ты хочешь от меня?

Эстер помотала головой, но Джонни этот жест не удовлетворил. Он оттолкнул Эстер от себя и, не думая, где находится, стал крушить все, что попадалось ему под руку. Джонни бил вазы – разноцветные стеклышки разлетались мелкими осколками по деревянному полу и западали в щели лакированного паркета; вытаскивал ящики комодов, набитые чьими-то вещами – посыпалось нижнее белье, носки, презервативы, деньги. Срывал гардины, швырялся вещами. Эстер стояла посередине комнаты с непроницаемым видом – своим молчанием она лишь распаляла решительность Джонни разнести эту комнату до основания. Он, как ополоумевший, продолжал твердить: «Ты же этого хотела?» – и лишь изредка Джонни бросал на Эстер пронзительный взгляд, будто спрашивая: «На сегодня тебе достаточно?»

Неразделенное остервенение, накаленное добела, Джонни утолил сексом. Он усадил Эстер на подоконник, задрал платье и оттрахал ее, не закрывая при этом дверь спальни. Их чувства были похожи на залпы фейерверков, на иррациональную и хаотическую стихию в апогее, на испепеляющую жару в пустыне. Всего было слишком, всего через край. Каждый день избыток эмоционального напряжения понемногу истощал их внутренние ресурсы. Но Джонни и Эстер были так увлечены друг другом, что не замечали очевидного – они дошли до точки кипения, при которой необходимо умерить пыл, дать себе возможность остыть, иначе все, что обещало быть полезным, грозило превратиться в яд.

Такую любовь невозможно выносить долго. При такой любви творчеству нет места в жизни творца. Нет возможности, стоя перед жерлом вулкана, когда кожу обжигает раскаленная докрасна огнедышащая бездна, создавать историю. Так же как нет места созиданию в анархии.

Нередко из-за Джонни Эстер попадала в опасные передряги. Однажды в гостях у Милоша Джонни устроил Эстер скандал из-за того, что она не позволила ему уколоться героином. Джонни подавил смех при виде перекошенного от негодования лица Эстер.

– Если ты сделаешь это, я разобью твою машину! Будь уверен! – орала она.

– Детка, мы взрослые люди. Я могу сам принимать решения, – отшучивался Джонни.

– Я иду к машине! – Эстер круто развернулась. Она схватила с журнального столика ключи и выбежала из дома. В висках стучал адреналин, из носа потекла кровь от безмерных доз кокса, которым Эстер уже перестала вести счет. Она без удивления отерла кровь ладонью, размазав ее по щеке.

– Такое случалось уже не единожды.

– Хватит. Хватит, детка, – холодно потребовал Джонни.

– Может быть, тебе хватит? – язвительно спросила Эстер. – Хватит испытывать мое терпение!

Эстер нажала на кнопку ключа, и машина приветливо замигала фарами.

– Ты думаешь, это правильное решение – заставить меня сделать что-то силой? – усмехнулся Джонни.

– Я не вижу другого выхода. Ты разрушаешь свою жизнь на моих глазах! – крикнула Эстер, одной ногой стоя в салоне автомобиля.

– Ты никуда не поедешь, – шепнул Джонни так, что Эстер его не могла услышать.

Он быстро добежал до «порше» и сел на пассажирское сиденье.

– Хочешь разбить машину – бей. Но я хочу присутствовать при этом, – весело подначивал Джонни.

– Ты думаешь, что я не могу? Думаешь, что шучу?

– Я еще надеюсь на твое благоразумие.

– Мне терять нечего. А тебе есть, – многозначительно заключила Эстер и надавила на газ.

С приглушенным шорохом машина тронулась с места и за несколько секунд набрала скорость в семьдесят миль в час. Эстер продолжила давить на газ, а Джонни пришел в нескрываемый восторг.

– Серьезно? Ты собралась разбиться? Мы умрем вместе, потому что мы не пристегнуты, – весело засмеялся он.

– Ты сумасшедший?! – испуганно спросила Эстер. Она неслась по ночной петляющей трассе со скоростью сто миль в час и едва ли контролировала ситуацию.

– Ты видишь этот забор? – безмятежно спросил Джонни.

Бетонный забор вырос перед их глазами из ниоткуда. В кромешной темноте белая сплошная стена толщиной в тридцать сантиметров обнажала ясную мысль – Эстер не успеет затормозить и тем более не успеет войти в поворот. Знаки, предупреждающие о снижении скорости, она оставила позади, не обратив на них внимания.

– Все, я наигралась, – выпучив глаза, закричала Эстер. Она вцепилась в руль мертвой хваткой и от напряжения перестала дышать.

Что она хотела доказать? Уберечь Джонни от неправильного выбора? Наставить его на путь истинный? Эстер ничем не отличалась от Джонни, когда принимала спонтанные и откровенно глупые решения.

– Жми на газ! – весело крикнул Джонни.

Эстер судорожно надавила на тормоз и инстинктивно выкрутила руль влево до упора. Она зажмурилась и не увидела, как машину круто развернуло на сто восемьдесят градусов. Шины жалобно заскрипели, на асфальте остались черные следы от заноса. Может быть, машину развернуло бы еще не один раз вокруг своей оси, если бы не багажник, который с хрустом и треском врезался в бетонный забор. Железо смялось в два счета. Часть багажника отлетела в сторону. Подушки безопасности сработали мгновенно.

Минут десять Джонни и Эстер провели в полной тишине, ошарашенные случившимся. Они снова побывали на волосок от смерти. Джонни первым вышел из машины и на ватных ногах направился к оцепеневшей Эстер – она не могла пошевелиться и продолжала сидеть, вцепившись в руль. Ее лицо побелело и в свете луны походило на лицо утопленницы. Противоречие, в котором Джонни и Эстер жили каждый день, сейчас ощущалось явно и остро. Подвергать себя опасности, чтобы чувствовать жизнь. Страдать, чтобы в итоге быть счастливыми. Любить, чтобы расстаться. Почему так происходит? Почему она не плачет, когда надо бы зарыдать? Почему у нее не получается выдавить из себя ни слезинки?

– Ты в порядке? – спросил Джонни, пытаясь вытащить Эстер из машины.

– Угу, – глухо ответила она.

Ночная трасса оставалась пустой. Вблизи слышался лишь шум океана, тревожно бьющегося волнами о баррикады из острых и массивных замшелых камней, и шум разгульного ветра.

Джонни повалился на траву, Эстер упала рядом с ним.

– Мы не можем быть вместе, – спустя длинную паузу нарушила тишину Эстер. Она еле выдавила эти слова из себя. Признавать этот факт было невероятно сложно. Ведь если это правда, и они с Джонни действительно не останутся вместе, тогда какой шанс на счастье есть у других людей? Если самое лучшее, самое подходящее, самое нужное тебе не подходит, что тогда остается? Жить короткими непродолжительными отрывками, которые обязательно закончатся? Воровать у жизни минуты, расплачиваясь за них потом долгими мучительными ночами без сна? Что им остается? Разойтись сейчас и жалеть об этом всю жизнь или доиграть сцену до финала, хотя исход ясен?

– Почему ты так решила? – сухо спросил Джонни.

– Мы убьем друг друга.

– Нет.

– Да.

– С чего ты это взяла?

– Посмотри на нас! Мы мало чем отличаемся! Ты тянешь меня в болото, и я иду! Потому что я хочу идти за тобой. Иногда я пытаюсь сопротивляться, но безрезультатно. Это плохо закончится. Я устала быть голосом благоразумия.

Джонни расхохотался:

– Ты – голос благоразумия? Оставь это вранье для кого-нибудь другого. Что ты сегодня сделала? По-твоему, это благоразумно?

– Нет, но…

– Что «но»? – резко оборвал Джонни.

– Почему ты так груб? – вспылила Эстер.

– Потому что ты сама играешь в жизнь. Я лишь твое отражение. Ты нашла во мне то, чего сама хотела. Не нравится? Тогда не ищи этого в людях.

Эстер часто задышала, стараясь подавить слезы. Обвинения Джонни казались ей несправедливыми.

– Разве это я сегодня стояла с героином в руках? Разве это я потянула тебя к обрыву? Я устраиваю сцены на пустом месте? О чем ты, Джонни? О чем ты?

– Тебе это не нравится? Разве ты не являешься виновницей каждой нашей ссоры? Что ты сегодня сделала? Захотела ответить мне тем же? Не получится! У меня действительно нет рычагов, ты меня никогда не переиграешь на моем поле. Выбери другую тактику. Будь нормальной, например. Ну, это так, вариант. Если ты вообще такое умеешь.

– Я нормальная! – отчаянно выкрикнула Эстер.

– Нет, детка, нет. Ты душевнобольная. Иначе ты не лежала бы сейчас на обочине у разбитой машины черт пойми где. Плюс ко всему ты выбрала меня. И этого достаточно, чтобы сделать о тебе выводы. Извини, но я скажу тебе правду. Мой неутешительный диагноз: тебе скучно жить в принципе. Ты забиваешь пустоту. Думаешь, так можно излечиться? Ничуть.

– Нашелся психолог! Наконец-то! Сама бы никогда не разобралась, – съязвила Эстер.

– Я хочу сказать, что я такой же. И ты такая. Я живу с этим. И тебе придется. Добро пожаловать в клуб. Вряд ли ты найдешь что-нибудь, что сможет тебя успокоить. Я говорю правду – ты можешь принимать ее, а можешь не принимать, но ситуация от этого не изменится.

– Романтические страдания бедного художника, – отмахнулась Эстер.

– Больше мне нечего добавить, – заключил Джонни. – Наслаждайся. Это наше состояние, в котором мы должны пребывать. Как для растений требуются определенные условия для роста, так же и нам с тобой нужны американские горки. Это не значит, что они подходят для всех. Это значит, что мы по-другому не можем.

– И что тогда делать?

– Ничего. Жить. Получать за это по заслугам, – подвел итог Джонни.

Жизнь влюбленных сменяли кризисы. Проблемы накладывали свой отпечаток на и без того трудные взаимоотношения. Но перед этим Джонни и Эстер бывали счастливы безгранично и искренне, как дети, освобожденные от правил и запретов.

Так, утром, когда Эстер только открывала глаза, Джонни, по обыкновению подвыпивший, лежал рядом с ней на шелковых простынях и на клочке листа из маленького блокнота рисовал все самое увлекательное, что с ними случалось. Блокнот был чем-то сродни альбому, где вместо фотографий гелевой ручкой, иногда карандашом, вырисовались воспоминания, приукрашенные фантазией. Порой сюжеты выглядели хаотичными и малопонятными, но неизменно на уголке Джонни проставлял даты для Эстер. Когда у нее появлялось желание и время, она писала короткие заметки-впечатления на оборотной стороне.

Внутренний мир Джонни оставался для Эстер загадкой. Они многое знали друг о друге, о многом разговаривали и делились всем, что происходило в их жизнях до встречи друг с другом, но каждый из них понимал, что эта информация не дает им, в сущности, ничего. Много непредсказуемого и нелогичного было в их поведении.

Люди, живущие эмоциями, не могут определенно рассказать, что будет завтра, не то что планировать месяцы и тем более годы. Джонни был открыт перед Эстер, правдив и честен, как только мог. И если они когда-нибудь лгали друг другу, то это случалось только от самообмана. Они думали, что знали, говорили уверенно, без дрожи в голосе и без отвода глаз. Джонни твердил, что в его жизни не было большой любви до появления Эстер. А Эстер уверяла, что если бы не ее «смертный приговор», она бы осталась с Джонни на всю жизнь. Справедливо ли утверждать, что они лгали, если искренне верили в это?

– Ты очень красивая. И спина, и ямочки на пояснице, – бормотал Джонни, когда гладил пальцами горячую от сна кожу Эстер.

Он откидывал одеяло и целовал ее шею. Прижимал к себе нежно и бережно. В такие минуты Джонни весь обращался в чувство, в осязание, в сострадание. Он был внимателен и заботлив, он излучал спокойствие. Это были короткие моменты затишья перед бурей, когда Джонни становился покладистым и даже на некоторое время переставал употреблять наркотики и выпивать. Но минуты озарения случались так редко, что Эстер ценила каждое утро, не приносящее тревог.

На завтрак влюбленные любили ходить во французскую пекарню и есть пирожные с заварным кремом и пить кофе. На маленьких столиках, покрытых клетчатыми хлопковыми скатертями, стояли вазочки со свежесрезанными ромашками. Их желтые пуговки весело смотрели вверх, обрамленные венками из белых лепестков. Цветы неизбежно пустились бы в хоровод под чудное пенье Мирей Матье, Эдит Пиаф и Сержа Генсбура, если бы имели ноги. Запах крема мешался со сладким ароматом пудры и действовал на Эстер умиротворяющее – она переносилась в беззаботное время, когда безраздельную власть над ней имел Льюис Кэррол, а не авторитет сверстников.

Джонни вслух размышлял о современном искусстве, Эстер слушала внимательно, готовая в любой момент возразить.

– И конечно, к такому искусству прилагается куча толкований. Гора талмудов, объясняющих смысл этого дерьма, – фыркнул Джонни и брезгливо отбросил смятую салфетку.

– Что же в этом плохого? Значит, автор действительно что-то хотел сказать. Может быть, он просто сказал слишком много? – иронично спросила Эстер. Она знала, что Джонни воспримет вопрос слишком близко к сердцу и пустится в долгие объяснения.

– Потому что великое искусство каждый понимает по-своему. Не нужно выжимать смысл там, где его нет. Очень часто отсутствие содержания прикрывают чем-то навязанным, притянутым за уши. Смысл один – толкований много. И если то, что сейчас называют искусством, выполнено дурно, объясняй это или не объясняй, – это мусор. Все давно уже сказано и придумано, а современное искусство призвано только впечатлять. Вспышка. Была и нет. Завтра все забудут об этом дерьме.

– Так же, как и мы забудем друг о друге? – между прочим уточнила Эстер, небрежно надкусывая сладкую булочку.

– А мы здесь при чем?

– Потому что мы тоже вспышка.

– Ну, если ты так считаешь… – протянул Джонни и посмотрел в окно.

– Разве нет? Я пытаюсь объяснить твое поведение. Ты пытаешься объяснить мое. И все так запутано и непонятно. Но не слишком ли много в нас поверхностного?

– Хочешь сказать, что мы тоже пустые и ничего из себя не представляем? – усмехнулся Джонни.

– Нет, я не хочу так сказать. Но параллель прослеживается. Все слишком сложное, витиеватое, как правило, ложь. Истина всегда проста.

– Тогда это горькая правда. Либо ты просто прибедняешься. Как писатель, которым свойственно драматизировать, – рассмеялся Джонни и слизал крем с перепачканных пальцев Эстер.

Иногда Эстер чувствовала, что Джонни принадлежит ей. Но чаще понимала, что он часть какого-то масштабного замысла, которому суждено случиться, даже если ее не станет. Она воспринимала их пару как пару котов – свободолюбивых, одиноких, но все же всегда возвращающихся в родные места. Сейчас им было уютно и тепло в объятиях друг друга. Они обрели себя. Можно сказать, что они полюбили друг в друге самих себя. Это было и высшей мерой эгоизма, и, наверное, высшей мерой любви. Ведь только себя творческий человек может любить настоящей любовью, как не может любить никого другого.

– Взять моего мужа, например, – продолжила Эстер, – он не говорит о чувствах, он холоден и скуп на слова, но ему можно верить.

Джонни устало закатил глаза. В последнее время он все чаще и чаще выходил из себя.

– То есть тебе не нравится, как я выражаю эмоции?

– Нет, все отлично. Только словам я давно не верю.

– Откуда ты все, мать его, знаешь? Просто ответь? Тебе надо играть в рулетку, если ты можешь предвидеть будущее.

– Почему ты постоянно орешь на меня? – повысила голос Эстер.

– Потому что ты умудряешься испортить каждое наше спокойное утро!

– Я?

– Просто заткнись и доедай свою булку. Мы поедем на пляж. Я не хочу выяснять с тобой отношения. Я хочу отодрать тебя здесь и сейчас, но я не делаю этого, потому что в состоянии себя контролировать. Поэтому и ты воздержись, пожалуйста, от своих едких комментариев.

Эстер рассмеялась и снисходительно погладила Джонни по ноге.

– Туалет. Мы можем пойти в туалет.

– Мы можем, а главное, мы пойдем. Но сначала допей свой кофе.

Спокойные дни омрачали ссоры по пустякам, а неспокойные – грандиозные скандалы с истериками, придыханиями и заламыванием рук.

Субботним днем, когда ничего не предвещало беды, Джонни напился до полусмерти. Он распластался на голом холодном кафельном полу кухни и задумчиво курил траву, глядя в потолок. Эстер давно перестала бороться с его дурными привычками и пустила ситуацию на самотек. Она успокоила себя тем, что ей нужно платить чем-то за жизнь с таким человеком. Под словом «таким» Эстер, конечно, подразумевала безоговорочный талант Джонни. Эстер нравились его вкус, видение красоты, острый ум и особенно шутки. Ей льстило, когда Джонни в волнительном предвкушении вел ее оценивать очередную работу. Эти минуты были самыми интимными в их жизни. Не то время, когда они занимались любовью, и даже не в ночные часы, когда шепотом делились тайнами, но моменты, когда Джонни, беззащитный как ребенок, воодушевленный и наивный, представлял на суд Эстер свои картины. В эти мгновения он был самым ранимым на планете. Любое случайное слово и даже неверно истолкованная мимика могли задеть его.

Эстер искренне верила, что он талантлив, – ей не приходилось кривить душой, когда в очередной раз она повторяла: «Мне безумно нравится. Что тебя вдохновило?» Тогда Джонни оживал, забывая обо всех своих демонах, забывая о гнетущем чувстве пустоты, и долго и обстоятельно рассказывал о мотивах и процессе создания картины. Эстер слушала не перебивая. Она знала, что сейчас Джонни счастлив. Сейчас Джонни не чувствует боли. Сейчас нужно помолчать.

– Почему ты куришь дома? – укоризненно спросила Эстер, переступая через Джонни. Она намеревалась открыть окно. Запах марихуаны заполнил кухню и уже начал проникать на второй этаж.

– Чего ты докопалась до меня? Тебе вечно что-то не нравится, – огрызнулся Джонни. Его красивые блестящие волосы разметались по полу, как золотистые ниточки. Эстер смерила его недобрым взглядом.

– Ты опять пьян! Ты опять накурился! Ты становишься все хуже и хуже.

– Ты мне будешь о морали говорить? – нахмурив брови, спросил он.

– Почему нет?

– Ты? Девушка, которая ушла от своего мужа? Которая спит черт пойми с кем, оставаясь при этом замужем? Которая готова была трахаться со мной, как только мы встретились? Правда? Ты считаешь, что у тебя есть право говорить о морали?

Эстер вросла в землю. Слова Джонни больно ранили ее. Унизили. Как он только осмелился сказать ей такое? Либо он лжец, который все это время притворялся, что любит ее, либо он не понимает, о чем говорит сейчас, не контролирует себя. Неужели можно смотреть на человека с такой неприязнью, если действительно дорожишь им? И тем более упрекать в том, в чем Джонни сам отчасти повинен.

– Ублюдок. Ты просто ублюдок! – бросила Эстер. – Я из-за тебя ушла из семьи. Я сейчас с тобой. Ты сам меня просил приехать к тебе.

– И что? Я не осуждаю тебя. Но напоминаю, что ты тоже не идеальна.

– А кто идеален? Ты? Наркоман, вечно творящий херню! – сорвалась на крик Эстер.

– Минуточку! Талантливый наркоман и алкоголик.

– И что?!

– Мне можно.

– Ты так считаешь?

– Я в этом уверен, – спокойно заключил Джонни.

Эстер поразилась переменам, произошедшим с ним буквально за один вечер. Еще утром он был нежен, ласков и заботлив, а сейчас резал ее без ножа. А главное, за что?

– Я собираю вещи. Это невозможно, – нервно заявила Эстер. Она направилась в спальню, чтобы одеться.

– Отлично. Давно пора. Ты мне весь мозг вынесла своими нравоучениями, – отрешенно сказал Джонни.

Эстер хотелось оказаться в любом другом месте – лишь бы не здесь. Переместиться, чтобы не видеть нахального лица Джонни и не слышать его холодного голоса. Она рассеянно кинула в сумку зубную щетку, кредитку и расческу. Первое, что попалось ей под руку. Быстро натянув на себя майку и джинсы, Эстер выбежала на улицу.

– Я заберу вещи завтра. У меня нет сил больше выносить тебя. И мало у кого хватит нервов на это! – крикнула она напоследок.

Грязные тротуары с розоватыми подтеками от мусора или блевотины, дома с выбитыми окнами, бездомные люди в лохмотьях и запах мочи внезапно окружили ее. В какой момент она свернула не туда и как долго продолжала идти, Эстер не знала. Мимо проходили незнакомцы, как тени. Они о чем-то разговаривали и даже смеялись. До слуха четко доносился детский плач – скрипучий и нарастающий. Эстер шла по наитию, сама не зная куда. Ноги еще держали ее, но она уже ощущала нестерпимую усталость. Еще немного, и Эстер рухнет на землю.

Эстер нашла лавочку неподалеку от придорожного бара и легла на нее, не беспокоясь о чистоте изрисованных краской досок. Сил держать спину больше не было. Эстер бесцельно скользнула взглядом по ночному небу в попытке найти хоть одну сверкающую звезду, но безрезультатно – мрак и в душе, и в небе. Приступ необъяснимой, мучительной тревоги, сопровождаемой страхом перед необъяснимой опасностью, сковал ее.

Впервые панические атаки начались у Эстер после того, как Джонни всю ночь провел в лихорадке. Его тошнило, только не выворачивало наизнанку, поднялась сильная температура, начался бред. Эстер хотела позвонить в скорую, но Джонни категорически запретил ей это сделать. Ту ночь она провела без сна – поила его, смачивала лоб холодной водой, держала волосы. Страх был удушающим, но слечь в постель или забиться в угол не было времени – Джонни требовалась ее помощь. Через несколько дней он полностью восстановился, но сильно исхудал. Смеялся. Уверял, что просто отравился. В дальнейшем панические атаки возвращались к ней не единожды – Эстер знала наверняка, что надо просто переждать – уже через несколько часов станет легче.

На лбу выступила испарина. Ей захотелось укрыться где-нибудь, почувствовать что-то родное и теплое. Родительский дом? Муж? Джонни? Куда бежать? Где бы она хотела оказаться сейчас?

Эстер поднялась с лавки и села.

Зачем ей это все? Еще немного стресса, и случится нервный срыв. Еще чуть-чуть, и она будет собирать себя по частям. Действительно ли эта любовь стоит того? Да и любовь ли это, если она разрушает ее? У Эстер закружилась голова. Ни на один из ее вопросов не было единственно верного ответа. Она может лишь предполагать и идти на ощупь, прислушиваясь к ощущениям. А ощущения настойчиво твердили ей, что пора уехать. Куда угодно, но подальше от Джонни. К такому решению Эстер не была готова. Оно ей не нравилось, поэтому Эстер отвергала его. И здравый смысл отвергала тоже.

Эстер выбрала в интернете ближайший отель и сняла номер. Комната оказалась небольшой, но, к счастью, стены были выкрашены кремовым цветом. Темная палитра давила на нее во время панических атак.

Сопротивляться унынию не хотелось. Анализировать поведение Джонни тоже. Он опустошил ее. Не осталось ни радости, ни боли, одно лишь удушливое чувство беспокойства и одиночества. Что приложить к истерзанной душе? Какое лекарство найти?

Эстер прижала одеяло к сердцу, как будто закрывая в себе брешь. Не в силах побороть тревожность, она все же села за стол, взяла ручку и бумагу. Эстер решила излить свои переживания отельному блокноту. Она напишет все, что приключилось с ней за последнее время. На шероховатом листе появились первые неразборчивые строчки:

Я пришла в ярость. Джонни вывел меня из себя в очередной раз. У него это получается естественно и просто, ему не требуются весомые причины. Я чувствую, что мы преодолеваем какую-то запретную грань, которая неминуемо приведет к необратимым последствиям. За себя я переживаю меньше, чем за будущее Джонни. Хотя бы потому, что у Джонни оно есть. Всеми возможными силами я стараюсь быть мудрее, контролировать ситуацию и не потерять остатки рассудка.

На мне короткое коктейльное платье. Заплаканная, отчаявшаяся и пьяная, я выскочила на улицу, чтобы отыскать этого дрянного художника. Я не знаю, где мы находимся. Какой-то очередной злачный бар или клуб. Я не вполне осознаю, что со мной происходит, наркотики делают свое дело. Идея просто ужасная. Я бегу по переулкам незнакомого района на каблуках, подчиняясь лишь собственной интуиции. Запутавшись в лабиринтах безлюдных улиц, я запаниковала и села на обочину рядом с первым попавшимся домом, чтобы снять туфли – бегать в них невозможно.

Перед глазами поплыли дома напротив, небо слилось со звездами, а окутанная сумраком трава, как в стекле калейдоскопа, принялась менять свой узор. Я наклонилась над газоном и грязно выругалась: «Джонни, дрянь, из-за тебя я сижу черт-те где и совершенно не понимаю, как вернуться обратно».

Телефон я, как всегда, потеряла. По крайней мере, у меня нет ни единого предположения, где я могла его оставить.

В абсолютной тишине раздался заливистый смех. Я обернулась в сторону голосов и увидела автоматически загоревшийся фонарь где-то через два блока от меня. Парни громко переругивались между собой и разговаривали, как полагалось в данной ситуации, о разных окологенитальных мерзостях. Я безошибочно расценила это как дурной знак. Парни неторопливо и неизбежно приближались ко мне.

«Твою мать, этого только не хватало», – подумала я. На четвереньках, прихватив с собой туфли, я доползла до крыльца соседнего дома. Сейчас ход моих мыслей и действия кажутся мне смешными, но тогда я была абсолютно уверена, что у меня есть возможность остаться незамеченной.

«Сяду на скамейку, сделаю вид, что я просто вышла подышать воздухом». Я судорожно натянула подол платья как можно ниже и приняла непринужденный вид.

Тем временем парни практически поравнялись с домом, но голоса их стали приглушенными. Они видели, как нелепо я постаралась скрыться, и сразу разгадали мой нехитрый замысел.

Изображая невозмутимость, я картинно сложила руки на коленках. Напомнило комичную сцену из мультиков, когда главному герою говорят: «Веди себя естественно». Что ж, выходит, актрисой мне не стать.

– Привет, как дела, красотка? – спросил первый, более храбрый юноша.

На вид ему было около двадцати. У него была подтянутая фигура и хорошенькое смазливое лицо. Уложенные гелем светлые волосы намертво прилипли к голове и напоминали борозды для посадки картофеля. Его приятель, сутулый, с кривыми зубами, выглядел более устрашающе. Наверное, потому, что вид у него был как у начисто отбитого идиота. Лицо второго исказила многообещающая ухмылка, и он шумно сплюнул на асфальт.

Я промолчала, наивно полагая, что это даст им исчерпывающий ответ. Но пьяные и явно что-то принявшие парни не дрогнули под моим суровым взглядом, а лишь развеселились.

Второй подросток нырнул рукой во внутренний карман жакета и, стоя в такой странной позе, заговорил со мной:

– Хочешь, я покажу тебе, что спрятано здесь у папочки? – нахально спросил он, и оба мерзко рассмеялись. Из кармана вынырнула рукоять пистолета так, чтобы я могла его увидеть.

– Иди сюда, цыпа.

– Попробуй удивить меня, кусок дерьма, – необдуманная фраза слетела с губ.

Почему-то мне не верилось, что оружие у него настоящее, и еще больше не верилось, что он может им воспользоваться.

Блондин с зачесанными волосами прошел половину расстояния до крыльца дома и, заметив, что я растеряна, но не напугана, по крайней мере внешне, сильно разозлился. Он дерзкой размашистой походкой вмиг долетел до меня, схватил за шею и навис над моим лицом, как будто хотел поцеловать. Все произошло так быстро, что я не успела и дернуться в сторону двери.

Второй подросток предусмотрительно остался наблюдать за происходящим со стороны, чтобы не вляпаться в историю, если что-то пойдет не так.

Я не знаю, что произошло со мной, когда я бесстрашно вцепилась ногтями в лицо блондина, дышащего мне в лицо. Возможно, сработал инстинкт самосохранения, или количество выпитого исказило мою действительность, но в любом случае подобное решение было опрометчивым и даже опасным. Я не отдавала себе отчета, что могло бы произойти со мной позже. Блондин с пронзительным криком отнял руку от моей шеи и шарахнулся в сторону.

– Ах ты, грязная сука! – крикнул с тротуара сутулый парень и, вытащив пистолет, дрожащей рукой нацелился в меня.

Герои многих книг и кино в последние мгновения перед смертью видят, как перед глазами проносится вся их жизнь. Я же видела только двух мерзких мальчишек, тщетно гнувших из себя гангстеров. Наверное, я бы сразу не поняла, если пуля, вылетевшая из пистолета, угодила бы в меня. Так сильно я верила в провидение, обещавшее мне счастье рядом с Джонни. Так сильно мне хотелось этого счастья.

Дверь дома, на крыльце которого я спряталась, внезапно открылась. И первым, что я увидела, был ствол охотничьего ружья, выглянувшего наружу.

– Парень, опусти пистолет, – грозно приказал голос из открытой двери.

Сутулый стушевался, такого поворота событий он не ожидал, впрочем, как и я. Быстрым движением он перевел дуло пистолета на деда с ружьем и беспокойно проговорил:

– Том, иди сюда, – подозвал он светленького друга. – Старик, нет проблем, мы уходим. Только не вызывай копов.

– Я уже их вызвал. Если ты помнишь, сынок, я могу пристрелить вас здесь и сейчас за то, что вы находитесь на частной территории, и меня оправдают, – жестко и уверенно сказал старик. – Даю вам пять секунд, чтобы вы убрались с моего участка. Один, два…

Парни бросились наутек в темноту. Понимаю их, старик выглядел суровым и бескомпромиссным.

Я уставилась подросткам вслед и не могла отвести от их удаляющихся силуэтов взгляда. Опасность миновала, и теперь на меня напал ступор.

– Ты в порядке? – участливо, но все еще строго спросил старик. Это был седовласый мужчина с густой растительностью на лице. Возможно, техасец со стальным характером и железными яйцами, который приехал навестить семью. Моя фантазия сама рисовала факты о нем, в достоверности которых стоит усомниться. Лицо его было худощавым и отекшим, а под глазами залегли темные мешки. Мужчина сосредоточенно смотрел на меня и, видимо, старался оценить мое состояние.

– Все понятно, – будто подтвердил свои догадки он и, подхватив меня под локоть, повел к себе домой.

История эта могла иметь печальный конец, если бы я попала не в те руки, но мне в очередной раз крупно повезло. Мужчина, Карл, напоил меня чаем с имбирным печеньем и вызвал такси до дома.

Так, с минимальными потерями, я вернулась в наше с Джонни пристанище и там, изможденная ночными приключениями, повалилась на кровать. Я проспала крепким сном до самого утра, пока Джонни, как ни в чем не бывало вернувшись под утро, не завалился в тепло моих объятий.

– Детка, я искал тебя всю ночь! Где ты была? – спросил Джонни, закидывая на меня ногу. Голос у него был тихий и размеренный.

– Ты меня искал? – недоверчиво спросила я.

– Конечно! Везде.

– Я тоже тебя искала, – сонным голосом прошептала я.

Джонни выглядел расстроенным. В глубине его глаз я смогла прочитать еле различимое чувство вины. Да, впервые я увидела, что Джонни гложет что-то, помимо него самого. Он никогда бы в этом не признался. Но мне показалось, что я правильно истолковала его мысли.

– Иди сюда, – нежно сказала я.

Я прижала голову Джонни к сердцу. Да, ты такой. Да, у тебя есть недостатки, но я дорожу тобой. Злость, страх, негодование в тот же миг рассеялись во мне. Я позабыла мерзкие лица подростков и старика, благодаря которому осталась невредима, я забыла причину, из-за которой выбежала сломя голову из бара. Забыла все дурное, как только макушка Джонни оказалась рядом с моими губами, как только почувствовала запах его волос, как только услышала биение его сердца. Тысячи и тысячи раз я прощала ему многое. Я переступала через себя и успокаивала растревоженную душу в одиночестве холодной спальни. Иногда ты не приходил домой по несколько дней. Тогда я принималась искать тебя. Я обзванивала наших друзей, звонила в бары, в которых ты чаще всего бывал, звонила в госпитали. Я не находила себе места. Я была в ужасе и каком-то слепом отчаянии. Иногда мне удавалось найти тебя у черта на куличках, в душном и противном месте, где ты выпивал с официантами и незнакомцами. Тогда я притаскивала тебя домой, стирала одежду и отпаивала горячими бульонами. Ты вел себя как ребенок. Я стала тебе матерью. Осознавали ли мы это? Вряд ли.

Вторая ситуация, произошедшая целиком и полностью по твоей вине, случилась поздней ночью. Когда ты и Милош притащили в дом трех проституток. Тебе хотелось наставить их на истинный путь. Ты много говорил, объяснял, делился соображениями и опытом. Но проститутки были плохими слушателями, они вешались тебе на шею и хотели побыстрее отблагодарить за старания. Думаю, нотации были утомительны, но твое поведение еще более.

Я проснулась, когда услышала развязный женский хохот и ваши голоса, доносящиеся из кухни. Уже предвкушая нечто неприятное, я нехотя отправилась посмотреть, что там происходит.

Ты пребывал в хорошем расположении духа. Раскалывал комочки кокаина лезвием на поверхности стеклянного стола. Проститутки повисли на Милоше, позволяя ему лапать себя за груди.

Я с трудом подавила в себе желание убить тебя на месте. Гнев перерос в ярость. Первой моей мыслью было – вышвырнуть вас всех из дома, второй – бросить в тебя что-нибудь тяжелое, третьей… Я подошла к столу и требовательно уставилась на вашу веселую компанию. Идея о том, как я должна поступить, так и не успела сформироваться в моем сознании.

– Детка, ты пришла, – весело сказал ты, поднимая лицо от стола. – Я так по тебе соскучился. Иди ко мне.

Я не двинулась с места и бросила на тебя испепеляющий тяжелый взгляд, полный напряжения и упрека. Так, Милош на секунду даже потерял интерес к груди, мелькавшей у его лица, и посмотрел на тебя в надежде, что ты сможешь объяснить происходящее.

– Привет, принцесса, – сказал Милош совсем некстати. – Я тут девушек встретил. Правда хорошенькие?

Я проигнорировала слова Милоша, и он тут же замолк.

Ты бросил свое занятие, вдохнул поглубже кокаин, оставшийся на стенках твоего носа, и, неторопливо приблизившись, прошептал мне на ухо:

– Это женщины Милоша. Он их оплатил. Я здесь ни при чем. Сейчас они уедут в отель.

Я была в замешательстве. С одной стороны, я знала, что ты говоришь правду. И в целом могла отпустить эту ситуацию, наплевать на происходящее, вернуться в постель и заснуть. Я прекрасно понимала, что в таком состоянии с тобой разговаривать бесполезно. К тому же я была уверена, что другие женщины ничего не значат для тебя. Мне открылась какая-то странная истина, которую я не понимала и не принимала никогда. Да, они могут присутствовать в твоей жизни, но самое важное и главное, что ты остаешься со мной. Ты мой, и пока я ясно чувствую это, могу закрыть глаза на твои выходки. Я была готова сказать что-то вроде: «Как вы мне надоели!» – и уйти в спальню, но ситуацию усугубила самая молодая проститутка, не желавшая дождаться мирного решения вопроса. Она обняла тебя за талию и мило проворковала:

– Я хотела провести эту ночь с тобой. Кто она? Почему она здесь? – спросила зеленоглазая блондинка с молочно-белой кожей, имея в виду меня.

Ты приподнял брови и расширил глаза от удивления, но не успел ничего ответить, потому что я не сдержалась и влепила тебе смачную пощечину.

Меня переполняли сожаление и тоска. Противоречивые ситуации повторялись раз за разом. Твои выходки приобретали все менее безобидную форму, и я, напуганная твоим поведением, теперь не знала, как себя вести, что делать, а главное, чаще и больше возвращалась к воспоминаниям о безоблачном прошлом, полном спокойного теплого счастья и мира.

Мне захотелось вернуться в комнату и подумать над нашим будущим – может, пора перестать тешить себя пустыми иллюзиями? Я повернулась к компании спиной и толкнула дверь. Внезапно зеленоглазая жаба, не знаю, чем она руководствовалась в тот момент, набросилась на меня сзади и с криком «Не обижай его!» вцепилась мне в волосы. Я оторопела – сколько еще синонимов к слову «удивилась» мне придется найти, описывая нашу жизнь, – и, потеряв равновесие, чуть не грохнулась на пол вместе с сумасшедшей проституткой, вцепившейся в меня как энцефалитный клещ.

Ты, ошарашенный неправдоподобностью момента, бросился мне на выручку – отодрал от меня чокнутую девицу и отбросил ее в руки к подоспевшему Милошу. Тот крепко сжал проститутку в объятиях и что-то зловеще зашипел ей на ухо.

Я поднялась с пола и отряхнулась. Мои глаза метали искры, рот некрасиво искривился от злости. Взбалмошная проститутка была последней каплей моего терпения на сегодня.

– Знаешь, Джонни, я жалею, что ушла от Джека к тебе, – ледяным тоном сказала я, отчетливо выговаривая каждое слово.

Я старалась угодить в центр мишени, которой выступал ты. Мне хотелось сделать тебе больно сознательно. И это удалось.

– Да. Я говорю правду, – продолжила я. – С Джеком мне было лучше! Ты никогда не сможешь заменить мне его.

Мне виделся успех моей затеи. Ведь ты настолько эгоистичен, что не сможешь стерпеть подобного оскорбления. Предпочесть кого-то другого вместо тебя? Нет, такая реальность не может существовать в твоем мире. Ты и только ты центр мироздания, ты солнце, мой ненаглядный нарцисс, а я лишь планета, которой посчастливилось оказаться слишком близко к звезде и, конечно, сгореть.

Ты мрачно оглядел всех и коротко сказал:

– Оставьте нас. Милош, я позвоню.

Милош проникся «семейной» драмой. Он торопливо собрал проституток в кучу и, извинившись передо мной, вышел за дверь с женщинами, прихватив с собой часть кокаина со стола.

Я осталась на том же месте. Кровь в жилах бурлила. Я выпалила слова на эмоциях, которые ты, возможно, не сможешь переварить, а что еще хуже, будешь припоминать мне все время, пока мы будем вместе.

– Это неправда, – серьезно сказал ты и сузил глаза, пытаясь прочитать мои мысли.

– Правда.

– Нет.

– Правда! – крикнула я тебе в лицо.

Прежде чем я успела сказать что-нибудь новое, ты поцеловал меня. Это было неожиданно, но необходимо. Твой поцелуй выступил для нас спасительным кругом, экстренной помощью. Все эмоции смешались. Гнев, любовь, страсть, ненависть – все на пределе, все на грани, как и заведено в нашей с тобой жизни.

Вернувшись в реальность, я снова захотела тебя ударить за манипуляцию, к которой ты прибегнул. Это было нечестно. Я размахнулась, но ты успел поймать мою руку на лету. В твоих глазах я увидела давно знакомую эмоцию – пылкий азарт, грозивший со всей силой обрушиться на меня.

Ты схватил меня за ноги и повалил на кухонный стол. Я больно укусила тебя за пальцы, когда они оказались в моем рту.

– Ты больная!

Мне было не до шуток. Между нами происходило что-то странное. Ты вел себя неадекватно, как будто находился в агонии. Я толкнула тебя ногой, чтобы ты отступил назад, и поднялась со стола.

– Ты за кого меня принимаешь? – зло бросила я. – Ничего не перепутал? Шлюхи уже ушли – если поторопишься, сможешь их вернуть.

Я схватила со стола яблоко и кинула его в тебя.

– Я больше не могу жить так, как живешь ты! – крикнула я в отчаянии.

Ты укоризненно помотал головой.

– Больше так не делай, – строго сказал ты. – Ты и сама являешься частью моей жизни и, кстати, гармонично вписываешься в нее.

Я достала из посудомойки чашку, бросила и ее в тебя, но промахнулась. Чашка пролетела в десяти сантиметрах от твоей головы и разбилась о стену.

– Больше не хочу с тобой разговаривать! – крикнула я вдогонку.

Ты пришел в бешенство. Я, как никто другой, могла вывести тебя из равновесия за долю секунды. Так вышло и сейчас. Ты направился ко мне, чтобы схватить до того, как я возьму в руки очередной предмет, способный расшибить тебе голову.

– Не смей меня трогать! – крикнула я, подбегая к двери ванной.

– Иди сюда! – кричал ты. – Не делай из меня злодея!

Я хотела закрыться от тебя, но ты дернул ручку до того, как я успела повернуть хлипкий затвор замка.

– Выйди! – строго приказала я. Мне становилось страшно. Твои глаза изменили цвет и стали практически черными. В такие моменты я боялась тебя.

– Как минимум ты должна объяснить мне, что значат твои слова о Джеке! – разорался ты. – Как максимум – мне не нравится твой подход к решению проблем. Совсем не нравится, – задумавшись, добавил ты.

Я мельком огляделась по сторонам и, обнаружив на столике вазу с цветами, вооружилась ею.

– Я не должна отчитываться.

– Что ты сказала?

– Я ухожу от тебя! Выпусти меня! Я соберу вещи!

– Ты никуда не уйдешь!

– Мне наплевать на твое мнение!

– Будет так, как я захочу! – прорычал ты и с силой выдрал из моих рук вазу. Но не удержал ее и уронил на пол. Разноцветные осколки разлетелись по плитке.

– Больной ублюдок!

– Сумасшедшая сука!

Ты прижал меня к стене и больно ударил по щеке, так, что моя голова отлетела вправо. Я зажмурилась, ожидая второй пощечины, но этого не произошло. Щека горела и пульсировала. Я испугалась, что завтра появится синяк.

Сколько времени прошло, прежде чем я обнаружила себя на холодном, мокром, грязном полу ванной, я не знаю. Мелкие стекла впились мне в спину, когда ты возил меня по плитке, и теперь кожа горела так, будто ее хлестали крапивой. Ты лежал на моем животе и прислушивался к сбитому дыханию. Мы оба молчали.

– Ты наврала? – тихо спросил ты, первым нарушая напряженную, вязкую тишину.

Я перевела взгляд с потолка на пыльную лампу и опустила пальцы в твои мягкие волнистые волосы. Сложно вспомнить, когда я ясно осознала, что мы разрушаем друг друга. Мы элементы одного и того же порядка. Я не могла потушить огонь, не могла обуздать твой нрав, но легко воспламенялась сама и лишь усиливала эффект.

– Ты правда жалеешь, что приехала ко мне? – чуть повременив, переспросил ты уже более настойчиво. Свет лампы стал резать тебе глаза, и ты зажмурился.

– Нет, не жалею, – призналась я и на мгновение замолкла. – Но, Джонни, так больше продолжаться не может. Ты постоянно пьешь, нюхаешь кокаин, хотя обещал мне не делать этого. Я швыряю в тебя вещи. Мы зависимые люди. У нас одержимость. Это больная любовь.

Ты облегченно улыбнулся и поцеловал мне руку, которой я гладила тебя по волосам. Эти слова были тебе необходимы. Подтверждение того, что ты мой единственный дорогой человек. Все остальное казалось тебе незначительным. И мои упреки, и наставления, и скандалы – все это глупости. Все это несерьезно.

– Посмотри, во что ты превратил мою спину! – печально заметила я. – Зачем все это? Мы как будто по лезвию ножа ходим.

Я поморщилась и скинула с себя твою голову.

– Ты сама хотела чувствовать себя живой, – напомнил ты, помогая мне подняться с пола. – Мне казалось, что нам хорошо вместе.

Я встала около зеркала и, приподнявшись на цыпочках, постаралась разглядеть, как сильно поранила спину.

– Ты только посмотри! – крикнула я, чуть не плача. – Посмотри, что ты со мной сделал!

Ты нерешительно дотронулся до меня дрожащими пальцами, но я отпрянула.

– Извини меня, детка. Прости, – сказал ты с крайне мрачным видом. – Я вытащу все осколки, мы обработаем раны, и через неделю все заживет.

– Заживет? Хорошо, заживет. Что ты будешь делать со мной потом? Избивать до полусмерти или трахать вместе с друзьями по кругу? Что дальше, Джонни? – Я продолжала кричать. – Я боюсь тебя! Очнись!

Ты с озабоченным видом собрал волосы пальцами, но они тут же рассыпались по лицу.

– Нам придется расстаться, если ты не возьмешь себя в руки. У меня нет другого выхода, – озадаченно сказала я.

Я перешагнула через разбросанные вещи и вышла в гостиную. Солнце только забрезжило на горизонте. Значит, подошла к завершению еще одна из мучительно-сладостных бессонных ночей.

Ты достал из кухонного шкафчика аптечку, пинцет, перекись и вату, а затем вернулся ко мне.

– Я не смогу без тебя, – глухо признался ты, принявшись за работу.

– Сможешь.

– Да. Но я не хочу.

– И я не хочу, – отозвалась я.

– Так ты меня прощаешь?

Я с напускной строгостью посмотрела на твое лицо, виноватое и озабоченное, и не смогла сопротивляться. Боль снова куда-то улетучилась, гнев оставил меня.

– Только если ты мне кое-что пообещаешь.

– Все что угодно, – заверил ты.

– Ты больше не держишь в доме кокаин и другие наркотики, – выставила жесткое требование я. – Больше никогда не принимаешь их ни в каком виде. Это не обсуждается.

Ты не думал ни секунды:

– Да. Справедливо. Я согласен.

Я кивнула. На душе было тяжело. Можно догадаться, как трудно тебе будет сдержать обещание. Но иначе наши отчаянные попытки все исправить вернутся в исходную точку. Что делать, когда я изо всех сил хотела в очередной раз тебе поверить? Я обманула себя. Так было легче падать.

– Хорошо. Я прощаю тебя, Джонни Джозеф Кавилл.

Однажды мой папа сказал: «Знаешь, что отличает любовь от нелюбви? Когда любишь человека, ему можно простить все. Когда не любишь – даже мелкая ссора может привести к расставанию». Папа был прав. Мы пытались расстаться тысячу раз.

После этого случая, когда ты дал мне обещание никогда не употреблять наркотики, ты действительно какое-то время держался. Сначала ты сильно запил. Теперь каждое твое утро начиналось с двойной порции виски и громких скандалов со мной. Недели через две в твой рацион снова вошел кокаин. На ужин, уже будучи совершенно в дрянном и разбитом состоянии, ты выбирался из дома и отправлялся в самые злачные места Лос-Анджелеса. Иногда один, иногда вместе со мной. Часто твои походы сопровождались драками, скандалами и травмами. Однажды ты разбил витрину книжного магазина, когда подрался с уличной бандой.

Они пристали к нам в темном переулке и потребовали денег. Мы, кажется, возвращались от Эрика. Ты был не в том настроении, чтобы легко отступить, а главное, тебе с трудом удавалось воздерживаться от драк с людьми, угрожавшими моей безопасности.

Ты, не дожидаясь, когда парни сгруппируются, с размаху зарядил первому из них под дых – тот согнулся и захрипел, обнимая живот. Тогда второй, здоровяк, бросился на тебя, видимо, пытаясь подавить твою решимость своими габаритами. Ты отступил в сторону и, имея в запасе немного времени, схватил с клумбы огромный камень. Ты стал целиться им в верзилу, готового снова на тебя наброситься, но тот, заметив булыжник, стал отступать к витрине. Первый, оправившись от боли, выхватил из кармана джинсов пистолет и направил его в твою голову. Мои ноги подкосились, я похолодела и перестала чувствовать тело. Я с ужасом наблюдала за дракой со стороны, но собрав волю в кулак, закричала на всю улицу: «На помощь! На помощь!» Ты воспользовался моментом и кинул камень прямиком в него, но не попал. Камень пролетел над головой здоровяка и угодил в витрину книжного. Сработала сигнализация. Пожалуй, именно она тогда спасла жизнь мне и тебе. Парни скрылись, а мы с тобой угодили в тюремную камеру до выяснения обстоятельств.

В тот раз все обошлось. Под козырьком книжного магазина стояли камеры, где было ясно видно, что зачинщиком драки выступил не ты. Но мы провели в камере целую ночь, а тебе выписали семь тысяч долларов штрафа за причинение ущерба чужому имуществу.

Я была вне себя от подобного бессмысленного и неоправданного проявления храбрости: «Какого черта ты не отдал им все деньги, а начал драку? У тебя в кармане было всего двадцать долларов!» – кричала я, расхаживая по камере размером с кабинку общественного туалета. Ты снисходительно смотрел на меня, злую, потрепанную, и, вероятно, думал, как красиво выглядит противоречие прекрасного и уродливого: я в холодной и отвратительной камере полиции.

– Дело не в деньгах. Я защищал тебя.

То, что сначала казалось мне интересным и привлекательным, теперь стало частью обыденной жизни. И круговерть, и наркотики, и скандалы, и драки теперь не являлись для меня чем-то романтично-хулиганским. Каждый из твоих сумасбродных поступков мог обернуться для нас непоправимыми последствиями. В первое время после подобных сцен в моей крови бил адреналин, грудь сжимало щемящее чувство: вот она, жизнь во всей ее полноте. Непредсказуемость, нетипичность и нелогичность происходящего давали мне ощущение наполненности. Я видела смысл в том, чтобы истощать ресурсы, но не видела большого значения в созидании. Мы разрушали устойчивость, боролись с рутиной, творили глупости, а потом, стоя на пепелище, грустно и молчаливо склоняли головы перед вновь образовавшейся пустотой. Все сожжено и исковеркано. Этот момент – момент оглушительного отчаяния и меланхолии – длился всегда недолго. Ты быстро восстанавливался и находил новые просторы для уничтожения. Ты вел меня за собой. И так было много раз. Но что будет с нами, с разнузданными и опошлившимися, если однажды мы останемся наедине друг с другом без чрезмерностей, избытка и крайностей? На этот вопрос я не могу ответить себе честно и непредвзято, потому как я не могу произнести правды вслух. Слишком она для меня болезненна.

Эстер отложила блокнот и ручку в сторону. Она устала писать. А этих историй было достаточно, чтобы понять, как выглядела их с Джонни жизнь изнутри. Все события в ее памяти были похожими одно на другое. Скандалы, страсть, разрушение, новое примирение, попытка начать новую жизнь, новые скандалы.

И даже теперь, когда Эстер снова приняла бескомпромиссное решение, она не могла найти в себе покоя. Она легла на кровать и свесила ноги на пол.

«Это конец. На этот раз это точно конец», – подумала она.

Три дня Эстер провела в отеле. Ее глодали сомнения, тревога, страхи, одиночество, но все же она решила держаться до последнего. Она не вернется к Джонни. Может быть, она уедет к родителям, может, даже вернется к мужу, но к Джонни – никогда!

Возможно, Эстер и сдержала бы данное себе обещание, если бы Джонни не появился первым. Он постучал в дверь ее номера на четвертый день. Джонни не звонил и не написал ни единого сообщения после ее побега, поэтому меньше всего она ожидала увидеть его в коридоре. Трезвого, адекватного и галантного – Джонни держал в руках охапку пионов.

– Что ты тут делаешь и как ты меня нашел? – удивленно и испуганно спросила Эстер.

Джонни усмехнулся и откинул волосы с лица. Он вел себя так, как будто между ними ничего не произошло.

– Вообще-то ты оплатила отель моей картой, – рассмеялся он и протянул Эстер букет. – Из тебя получился бы ужасный конспиратор.

Эстер растерянно взяла цветы и пробормотала тихое «спасибо».

– Мне можно войти? – спросил Джонни.

– Зачем?

– Ты не хочешь поговорить?

– Мне казалось, что нам не о чем говорить. Мы все решили.

– Ты решила. Ты все придумала в своей голове и поверила в это.

– О, не начинай! Я не сумасшедшая! – вскипела Эстер.

– Я не говорил этого.

– Но ты имеешь это в виду. У меня была веская причина, чтобы уйти от тебя.

– И что же нам делать, если я не вижу этой причины, а ты видишь? Кто из нас сумасшедший? Я не отрицаю, может быть, это я. Впусти меня, мы должны это выяснить. Или я позвоню в дурку, и нас увезут вместе, – сказал Джонни, переходя на шепот.

Его голос звучал соблазнительно, а лицо излучало привычные уверенность и решительность.

– Проходи, – раздраженно отозвалась Эстер и отступила от двери.

– Как тебе здесь жилось? – спросил Джонни, с разбега прыгая на белую незаправленную кровать.

– Нормально.

– Что?

– Ты хотел поговорить, – напомнила Эстер и села на столик, стоявший напротив кровати. Цветы она положила рядом с собой.

– Да. Поговорить… Между нами есть что-то значительное и сильное – я не знаю, что это. Ты это чувствуешь. Я это чувствую. И пока наше время не истечет, мы не сможем разорвать эту связь. Нужно идти до конца, – на одном дыхании произнес Джонни. Дома он репетировал фразу, чтобы не растеряться.

Когда Эстер ушла, Джонни продолжил пить. И пил до момента, пока не стало невыносимо. Такую терапию он придумал для себя сам – чтобы с чем-то завязать, надо, чтобы желаемого было в избытке.

– Идти до конца и сдохнуть в канаве? – усомнилась Эстер.

– Я не хочу сдохнуть в канаве.

– А чего ты хочешь?

– Послушай, я считаю, что люблю тебя. Только по-своему. Самым несовершенным и эгоистичным образом. И я верю, что и ты меня любишь, своим деятельным и чертовски сварливым образом, – разволновался Джонни. – И это самое честное, что может быть между людьми.

– Никто бы не усомнился, что я люблю тебя. Иначе выносить тебя невозможно, – пока Эстер говорила, она все время смотрела на пионы. Несерьезный вид Джонни сбивал ее мысли. – Но как насчет твоих оскорблений? Во мне больше нет ни сопереживания, ни сочувствия к тебе.

Эстер поджала губы. Ей захотелось заткнуть Джонни рот, чтобы он не мог продолжить говорить. Она предвидела, что он сможет подобрать нужные слова – всегда мог.

– Ты хочешь разбить мое сердце, – сказала Эстер уставшим голосом.

– Нет, это последнее, что я хочу сделать, – заверил Джонни и притянул Эстер к себе. – Это так естественно, когда ты рядом – как иметь руки или ноги.

Тем же вечером Джонни удалось вернуть Эстер домой. Их снова притянуло друг к другу. И наверное, Джонни был прав. Они не закончили. Они еще не дошли до точки.

Глава 8

В открытые окна квартиры проникали запахи из итальянского ресторанчика, расположенного на противоположной стороне улицы. Ветер, порывисто залетающий в окна, раздувал шторы, как паруса дрейфующей по океану яхты, и они, надуваясь куполом, издавали странные звуки, похожие на хлопки, – они реяли над комнатой легко и изящно, словно концы платка, повязанного на голову женщины.

Звезды, мириадами усыпавшие небосклон, казалось, спорили своим блеском с матовым диском щербатой луны, лившей свой короткий свет на покатые крыши домов.

Эстер, Джонни и Милош в это время только начали собираться на встречу – Джонни пригласили на игру с акулами покера. Нет, их можно было окрестить самими дьяволами. Это были не просто игроки, но люди с репутацией бесчестных и грязных шулеров, ну или невероятных счастливчиков, которым всегда везло. По крайней мере, так считалось. Часто закрытые игры проходили в квартире какого-нибудь обеспеченного джентльмена, желающего представить себя и своих прекрасных женщин миру и, если повезет, выиграть несколько сотен тысяч долларов за ночь.

Джонни, уже ни единожды бывавший на подобных вечерах, прекрасно представлял себе контингент присутствующих там женщин. Первая половина, меньшинство, – образованные, воспитанные, сдержанные и чопорные жены, те, кто по праву занимали место рядом со своими умными и амбициозными мужчинами. Вторая половина выглядела примерно так же, как первая, но на деле представляла из себя птиц невысокого полета. Их можно было легко различить в толпе: самые дорогие украшения обрамляли их прелестные шейки, идеально выточенные фигуры вызывали зависть и восхищение, самые дорогие платья плотно обтягивали их безукоризненные тела. Стайки, в которые они сбивались с остальными, оказавшимися здесь для определенных целей женщинами, разбредались по всему пространству – на повестке дня у них запланированы серьезные обсуждения: кто и как сделал макияж, кто с кем переспал и, конечно, политические вопросы, подслушанные в обществе своих мужчин.

– Джонни, зачем тебе это? – спросил Милош в очередной раз, развалившись на диване, как холеный кот. – Ты знаешь, сколько проблем у нас будет, если ты проиграешь?

Джонни стоял рядом с Милошем и тщетно старался застегнуть запонки на белой рубашке одной рукой. За месяц беспробудного пьянства и употребления наркотиков он изрядно похудел.

– Ты же все знаешь, – нервно отозвался Джонни, с трудом заталкивая запонку в небольшой вырез. – У меня кончились деньги. Я в долгах. Как ты допустил это? – Джонни на секунду бросил свое занятие и недоуменно посмотрел на Милоша.

– Я допустил? – округлил тот глаза. – Ты тратил каждый день на подарки Эстер, алкоголь и кокаин столько денег, сколько я не трачу в месяц на проституток. Ты, – без тени снисходительности сказал Милош, тыкая в Джонни пальцем, – должен быть мне благодарен. Пока ты ушел с головой в пьянство и роман, я занимался нашими делами.

Джонни недовольно фыркнул и снова продолжил мучения с запонками.

– Делами, – под нос проворчал Джонни. – Раньше были деньги. Хорошие деньги. И что осталось…

– Что осталось, Джонни?

– Ничего. Какая-то незначительная мелочь!

– Я их проигрывал? – резонно спросил Милош и укоризненно сузил глаза.

– Я, – раздраженно бросил Джонни. – Я играл, пил и тратил. Но у нас была возможность все исправить.

Милош резко вскочил с дивана и схватил Джонни за шею, как маленького мальчишку.

– Из-за тебя, Джонни, – укоризненным шепотом начал Милош, – заварилось это дерьмо. Мы погрязли в долгах, когда ты проигрывал деньги в карты. Ты испортил отношения со всеми, кто был для нас важен и интересен. Я не против твоих идей, потому что они изначально принесли нам настоящий успех, я уважаю твои интересы, но, твою мать, Джонни, не смей скидывать ответственность на меня. Понял? Не смей!

Милош отпустил шею Джонни и похлопал его по плечу.

– В конце концов, ты неплохо играешь. Может быть, это действительно наш единственный шанс. Если честно, я верю в тебя, – ободряюще сказал Милош и снова улегся на диван.

Джонни иронично улыбнулся. Запонка снова вылетела из положенного для нее места.

– Я больше не могу. Помоги мне, – попросил он, протягивая руку другу.

Милош лениво сел.

– Да, это наш последний шанс, – заключил Джонни с долей обреченности в голосе.

– Ты сказал Эстер?

– О чем?

– О том, что у вас ни гроша. И о том, чем ты зарабатываешь себе на жизнь.

Милош не без труда просунул четыре запонки в дырки, разрезы и правда оказались для них слишком узкими, а затем снова откинулся на мягкие подушки. Джонни сел рядом с другом.

– Конечно нет. Она и так очень нервная в последнее время, – задумчиво произнес Джонни. Он достал часы из коробки и накинул их на запястье. – Если честно, она не спрашивала.

– Как думаешь, почему?

– Не знаю. Наверное, и без того проблем хватает, – усмехнулся Джонни.

Милош согласно покачал головой, бессловесно подразумевая, что с Джонни действительно непросто.

– Ты думаешь, она откажется от тебя, если ты ей расскажешь правду?

– Я не знаю, Милош, – растерянно ответил Джонни. – Знаешь, иногда мне кажется, что Эстер просто наблюдает за мной со стороны. Как будто я подопытный зверек, которого она взяла для изучения. Но потом, когда процесс завершится, она упорхнет в неизвестном направлении. Для чего ей это нужно – я не понимаю.

Джонни отбросил часы на стол и мрачно посмотрел на входную дверь.

– Может быть, это из-за того, что ей уже неважно, – сказал он, стараясь подавить в себе растекающуюся горечь. – Все неважно.

Милош сочувственно похлопал Джонни по плечу.

– Не сегодня, Джонни. Сегодня она с нами. И будет с нами. Ты должен защитить ее хотя бы от бедности. Как минимум потому, что взял за нее ответственность и должен нести ее до конца, – Милош осекся. – На мой взгляд, – торопливо добавил он, зная, как Джонни относится к непрошеным наставлениям. Но Джонни даже не пытался спорить.

– Да, должен защитить, – повторил он.

Милош прошел к бару и налил им с Джонни два стакана виски.

– На, выпей немного. Будет веселее.

Джонни осушил содержимое стакана и вплотную подошел к Милошу.

– Мы все делаем правильно, верно? – заговорщическим тоном спросил он.

– Не знаю, насколько верно, но по крайней мере, логично, – со смешком сказал Милош.

– Почему ты не нервничаешь?

– Я цыган, Джонни, – уже громко расхохотался Милош. – Я ничего не боюсь. Особенно такой мелочи, как бедность.

Джонни улыбнулся краем губ и оценивающе посмотрел на своего старого друга, на человека, который действительно не страшился потерять материальные вещи, как того боялся сам Джонни. Милош совершенно искренне боялся утратить более важное и ценное: например, вкус к жизни, удовольствие от обладания женщинами, азарт, силу воли, друзей. В этом смысле Милош всегда выступал для Джонни примером и ориентиром, который напоминал ему о самом важном.

Милош налил еще по две порции виски, но Джонни отказался пить перед игрой. Тогда Милош, осушив свой стакан, принялся за порцию друга.

– Отличное виски, – причмокивая, сказал Милош. – Где Эстер? Ее долго нет.

– Собирается, – отозвался Джонни.

За неделю до запланированной игры Джонни сводил Эстер в известные бутики дизайнерской одежды. Там они выбрали для нее хорошенькое черное бархатное платье на позолоченных бретелях и туфли с изысканной брошью на носике. Это были последние деньги Джонни, но он, как человек, узнавший нищету еще в детстве, теперь любыми способами пытался поддержать иллюзию достатка, даже когда был в шаге от полной бедности. Джонни игнорировал суровые цифры и продолжал тратить деньги, идя вразрез банковским выпискам и увещеваниям Милоша.

Эстер была в восторге от подарков. Она совсем не задумывалась о том, откуда Джонни берет деньги на жизнь, требующую немалых вложений. Походы по ресторанам, барам, клубам, вечеринкам вскружили голову девушке настолько, что она закрыла глаза на многое, чего не хотела видеть и брать в расчет. Джонни не окружали сомнительные компании гангстеров, никто не врывался ночью в их дверь, кроме Милоша с проститутками, а главное, Джонни большую часть времени проводил с ней. Он легко поддерживал иллюзию материального благополучия – не скупился на вещи, никогда не смотрел на ценники, получал штрафы и ни капли не отчаивался, когда счета начинали вываливаться из бардачка, словно это были не счета, а рекламные объявления, собравшиеся за год. Джонни настолько легкомысленно и беззаботно жил, что создал миражи не только в глазах потерявшей бдительность Эстер, но и в своих собственных.

Пожалуй, деньги были единственным, из-за чего пара никогда не ссорилась. В остальном отношения Джонни и Эстер претерпевали не самые легкие времена. Они ссорились, расходились, сходились снова, иногда даже дрались. Например, несколько недель назад Джонни вывел Эстер из себя тем, что напился и начал спорить с ней о жизни. Джонни твердил, что она многого не понимает, ведет себя как инфантильный ребенок, а в конце добавил: «Может быть, тебе действительно нужен был отец вроде Джека, а не я. Я полностью свободный человек, и тебя не должно волновать, сколько алкоголя я могу себе позволить». Для Эстер эта фраза прозвучала как вызов. Она, недолго думая, схватила в руки ножницы и испортила самую любимую картину Джонни. Тогда у Джонни чуть не прихватило сердце. Он пошатнулся, поперхнулся виски и с яростными, помутневшими от гнева глазами бросился на Эстер. Она в одном белье выбежала на улицу и, перепрыгивая через ступени лестницы, быстро оказалась за калиткой. Джонни как сумасшедший погнался за ней. Эстер готова была поклясться, что Джонни мог удушить ее своими руками, так страшно он выглядел в минуту неконтролируемой злобы. Но на ее сомнительное счастье, Джонни упал на лестнице, не рассчитав высоту ступеней, а потом не смог найти в себе сил, чтобы подняться. После этого Эстер неделю залечивала ему ушибы и синяки, а Джонни вымаливал у Эстер прощение за несдержанность.

Их страсть росла и крепла с каждым днем, как крепнут раковые клетки в ослабленном организме. И если Эстер пыталась слабо бороться с больной любовью, то Джонни погряз в ней, как в зыбком болоте. Он не уживался с Эстер, но и не мог с ней расстаться. Он постоянно спорил и перечил, но также чувствовал, что они единое целое. Иногда Джонни даже ощущал ненависть к Эстер, ненависть, вызванную чрезмерностью.

Эстер тянуло к Джонни, тянуло, как к наркотику. В первое время небольшой дозы было достаточно, чтобы получить удовольствие и не подсесть. Но потом Эстер стала потреблять «Джонни» все больше и больше. Он растекся по ее венам, распространился по нервным окончаниям, проник в самые отдаленные участки мозга.

У наркоманов существует три стадии передозировки – легкая, средняя и тяжелая. И если можно использовать эту аналогию применительно к Джонни и Эстер, то они плавно перетекали из средней к тяжелой стадии отношений.

Эстер стояла перед большим зеркалом в спальне и пыталась вспомнить, когда до этого она чувствовала себя более привлекательной. Бархатное платье, красиво облегающее грудь, было сшито как будто по меркам, снятым с нее.

Стоит отметить, что со вчерашнего дня пара заключила временное перемирие, чтобы не портить настроение Джонни перед ответственным вечером. Он попросил Эстер не играть у него на нервах, на что она взамен попросила у Джонни не напиваться до беспамятства. Оба впервые за все время пошли друг другу на уступки.

Джонни аккуратно приоткрыл дверь в спальню и заглянул внутрь. Эстер перевела взгляд с великолепного отражения в зеркале на Джонни.

– Я готова, – взволнованно сказала она.

Джонни вошел в спальню. Он очарованно посмотрел на безукоризненно завитые локоны Эстер, собранные в лаконичную прическу, на ее соблазнительные красные губы, чувственно подрагивающие в улыбке, на тонкие запястья с золотым браслетом. Вся самая дорогая одежда на Эстер не могла бы впечатлить Джонни, но то, как она себя чувствовала, какую стать и осанку приобрела, вызвало в Джонни волну восторга.

Из обманчиво миловидной девушки Эстер превратилась в настоящую светскую львицу, способную вызвать восхищенные взгляды и молчаливую зависть. Такой Джонни знал ее на самом деле – горячей, бескомпромиссной и безукоризненной.

– Роскошь тебе к лицу, – сказал Джонни и присел на белую тумбу.

Он хотел раскурить сигару, которую принес с собой, но, порывшись в карманах пиджака, не нашел спичек и обреченно вздохнул.

Эстер подошла к Джонни и соблазнительно прошептала на ухо:

– А тебе идет трахать роскошных женщин.

Джонни воодушевился и провел кончиками пальцев по голому бедру Эстер, направляясь вверх. Наткнувшись на трусики, он поморщился.

– Это лишнее, – насмешливо сказал Джонни, и Эстер кокетливо рассмеялась.

– Нет, Джонни, не сейчас, – обольстительно проговорила она и вышла на кухню.

Милош в это время заедал очередную порцию виски итальянской колбасой. Он настолько привык к крепкому алкоголю, что мог пить что угодно, даже не морщась. Милош откусил от палки салями и бросил ее обратно в холодильник.

– Я собралась, – сказала Эстер и села за стол.

– Ты выглядишь потрясающе! – искренне восхитился Милош, пытаясь широко улыбнуться с набитым ртом.

Джонни пришел на кухню вслед за Эстер. Ему предстоял вечер, суливший ему либо фееричную победу, либо ужасное в своем масштабе поражение.

– Милош, ты напьешься до начала игры, – беззлобно подколол его Джонни, на что тот картинно закатил глаза.

Милош, будучи человеком легким на подъем и не боящимся никаких жизненных обстоятельств, проживал каждый свой день как последний. Он зарабатывал, чтобы тратить. Находил любовь, чтобы ее потерять. Поправлял здоровье, чтобы с новыми силами пуститься в веселый кутеж и распутство. Его мало волновала житейская сторона вопроса, поэтому к сорока годам он так и не накопил денег ни на квартиру, ни на пристойную машину и, естественно, так за это время и не обзавелся семьей.

– Милош, – обратилась к нему Эстер, – расскажи мне, что ты из себя на самом деле представляешь? Говорят, что все веселые люди на самом деле глубоко одиноки и несчастны, это правда?

Милош, застигнутый врасплох, протолкнул в себя остатки колбасы и насмешливо ответил:

– Да. Я одинокий человек. Если тебе надо кого-то пожалеть, я к твоим услугам.

Джонни услышал иронию в голосе друга и усмехнулся. Он раскурил наконец сигару и попробовал ее на вкус.

– Если серьезно, – продолжил Милош, – у меня не остается времени, чтобы чувствовать себя одиноким.

– Но когда время есть? Ты бежишь от своего одиночества?

Милош давно знал про себя все, что ему было необходимо, и если умалчивал о каких-то вещах, то только потому, что не любил затевать серьезных разговоров, касающихся его личных дел.

– Я никогда и ни от чего не бегу, Эстер. Мы с Джонни идем вровень с жизнью и принимаем все удары судьбы стоически, по-мужски.

Эстер снисходительно кивнула:

– Ну, хорошо. Если не хочешь о серьезном, давай не будем. В конце концов, может быть, ты действительно органично чувствуешь себя в бесконечных утехах. Ведь ты цыган – песни и пляски у вас в крови.

Джонни задумчиво посмотрел на Милоша. Тот вытащил кубик льда из пустого стакана, в котором до этого плескалось виски, и положил его в рот.

– А ты бывал в настоящем цыганском таборе? – спросил Джонни серьезно, как будто выведывал тайную информацию.

Милоша позабавил тон Джонни.

– Ты дружишь со мной, – Милош мысленно подсчитал годы, – чертову половину твоей грязной и развратной жизни и до сих пор не удосужился спросить меня об этом?

– Да. Сам в шоке, – смущенно признался Джонни.

– Не был я в таборе никогда. У нас была практически современная семья. Только отец был жутким бабником и менял женщин как… Как я меняю женщин. Он нарожал мне сводных сестер и братьев, разбросанных по свету. Теперь у меня есть связи, наверное, в любой крупной столице мира, – усмехнулся Милош.

Впервые Эстер заметила оттенок грусти в его глазах, но он пропал так же быстро, как и появился. После секундного замешательства выражение лица цыгана вновь приобрело бесшабашный вид.

Милош поправил часы на руке и поднял воротничок белой рубашки.

– Нам пора выдвигаться. Как я выгляжу? – деловито спросил он, вставая из-за стола. Милош продемонстрировал новенький итальянский костюм друзьям, втайне ожидая услышать от них лишь похвалу.

– Мужественно, – сказал Джонни, зная, что Милош любит, когда это слово употребляют по отношению к нему, и не прогадал. Лицо Милоша озарила светлая, почти детская улыбка.

Джонни вызвал такси и, выкурив по сигарете на пару с Милошем, повел компанию на улицу. Темное небо навевало грустные мысли о предстоящем вечере. Джонни никогда не верил в знаки свыше, но в этот день он подмечал и то, насколько сильно дует ветер, и обрывки разговоров незнакомцев, проходящих мимо, и запахи, но ничего подозрительного не находил. Джонни отчаянно старался зацепиться хоть за какую-нибудь деталь, предвещающую счастливый исход, но, как назло, не было ни единой подсказки, которая могла бы его обнадежить. От предстоящей игры зависело их с Эстер будущее – либо они будут жить в нужде и долгах, что совершенно невыносимо для Джонни – студенческие годы давно позади, и возвращаться к ним он боялся даже в мыслях, – либо он выиграет значительную сумму и еще один год проведет в спокойствии и свободе. А главное, останется таким же сильным, независимым и успешным в своих глазах.

Такси приехало быстро, и Джонни, как это пристало настоящему джентльмену, помог Эстер забраться в машину. Милош выбрал место рядом с водителем.

– Похолодало, а? – учтиво спросил водитель. – Мне даже пришлось надеть пиджак.

– О да, – тут же отозвался Милош. Ему общение с незнакомыми людьми доставляло удовольствие, поэтому он не преминул завести новое знакомство. Милош сразу же пожал руку водителю и представился. – А вас как зовут? – поинтересовался приветливей цыган.

Так между ними завязался бесхитростный диалог, в котором Милош выяснил всю подноготную случайного спутника. Эстер и Джонни улыбались друг другу. Эстер забавляла непосредственность Милоша, а Джонни просто наслаждался обществом дорогих ему людей.

Водитель, соблюдая все правила и выдерживая предписанную дистанцию на дороге, без суеты доставил троицу в место назначения – отель The Maybourne Beverly Hills. Одно из роскошных мест Лос-Анджелеса, обладающее хорошей репутацией. Перед парадным входом с двумя высокими пальмами, широко раскинувшими ветви, как вайи папоротника, стоял каскадный фонтан. Вода в нем весело журчала, призывая искушенных гостей обратить на себя хоть каплю внимания, но избалованные постояльцы обходили его стороной.

Джонни взял Эстер под руку и повел в лобби. Вестибюль был объят запахами свежих цветов, расставленных на массивном столе в пузатых вазах разного размера. Колонны, лепнина, дорогая мебель, предметы искусства, неизменные спутники изысканного интерьера, приковали внимание Эстер.

Джонни прошел по мраморному полу, начищенному до глянцевого блеска, прямиком к стойке регистрации.

– Добрый вечер! – поприветствовал Джонни девушку со свойственным ему очарованием. – Мне нужно попасть к Марку Эллисону – сегодня мы приглашены на встречу.

Девушка ответила радушным приветствием и выяснила имена гостей. Проверив список приглашенных, она выдала Джонни три карты от номера пентхауса и сказала:

– Я провожу вас.

Эстер начала нервничать уже в лифте, а перед дверью номера окончательно оробела. Только присутствие Джонни позволяло ей твердо стоять на ногах, а в остальном она готова была отдать что угодно, лишь бы не находиться сейчас в толпе шикарных женщин, во много раз превосходящих ее в красоте, талантах и манере держаться.

Милош довольно присвистнул.

– Я и без покера найду, чем здесь заняться, – вполголоса сказал он Джонни.

– Охотно верю, – улыбнулся Джонни в ответ.

К троице подбежала, широко раскинув руки в приветствии, коротко стриженная блондинка, лицом напоминающая актрису американских фильмов восьмидесятых.

– Джонни! – радостно воскликнула она. – Как я рада тебя видеть! – Блондинка заключила Джонни в объятия так, что ему невольно пришлось выпустить руку Эстер из своей ладони.

– Привет, Саманта! – сказал Джонни и отстранился от девушки. – Хочу представить тебе своих спутников, – тут же нашелся он. – Это Эстер – моя девушка, а это Милош – мой лучший друг.

Саманта причмокнула своими миленькими нежными губками и заключила в объятия растерянную Эстер.

– Рада знакомству! – мило проворковала она. – Удивительно, как легко ты завоевываешь сердца самых прекрасных девушек. Мне не терпится узнать тебя получше, милая.

Эстер сдержанно улыбнулась. Саманта вызывала доверие, хоть и выглядела немного легкомысленной.

– Марк скоро придет. Мы ждем еще несколько пар и приступим к игре. Я думаю, вам было бы лучше встретиться перед тем, как все сядут за стол. За Эстер не переживай, я организую ее досуг, – жеманно сказала Саманта сладким голоском. Она активно жестикулировала своими бархатными белыми ручками, и многочисленные браслеты прыгали в такт ее движениям.

Джонни невесело улыбнулся и взял Эстер за руку.

– Я буду рядом. Не переживай. Саманта всех здесь знает и будет лучшей компанией для тебя.

Эстер не смогла выдавить из себя ни слова, когда на языке вертелось отчаянное: «Только не оставляй меня». Джонни поцеловал ее и удалился, предоставив заботу об Эстер старой подруге.

Гости лениво перемещались из зала в зал и заводили непринужденные разговоры. Многие из них выходили к бассейну, чтобы покурить и полюбоваться видом вдохновляющей ночи. Официанты то и дело обновляли подносы с шампанским и закусками, джазовые композиции сменяли одна другую, и в целом атмосфера наполнилась каким-то волнующим ожиданием. Гости словно не желали весельем спугнуть нечто более значительное, например везение, или они просто пресытились подобными вечерами, которые составляли неотъемлемую часть их светской жизни. Лица мужчин выглядели дружелюбно-отстраненными, а женские – сосредоточенно-любопытными. Эстер старалась не смотреть ни на кого прямо, но она все же позволила себе мельком рассматривать людей, чтобы сложить о них пристрастное мнение.

Вот тучный джентльмен преклонных лет старается ослабить давление бабочки на шею, утонувшей под грузным подбородком. Вот хорошенькая свеженькая девушка стоит за его спиной и устало смотрит за его тщетными попытками снять удавку и не старается ему помочь. «Может, задохнешься наконец, свинья», – как будто думает она. Безукоризненно одетый мужчина с холодными голубыми глазами, решительно ничего не выражающими, пользуясь давно знакомой формулой соблазнения, заговаривает очередную жертву. Он гипнотизирует ее своим уверенным, дерзким взглядом, а та весело хихикает над шутками и без боя сдается в руки безжалостному сердцееду. Женщина с потухшим взглядом и надменным лицом приютилась на белоснежном кресле и без тени интереса наблюдает за седым мужчиной, видимо, ее мужем, который напоказ флиртует с юной особой. Эстер брезгливо поморщилась. Что объединяет Джонни с этими людьми?

– Как прекрасно, что вы сегодня пришли! – сказала Саманта и потащила Эстер через гущу людей. – Хочешь чего-нибудь выпить?

– Шампанского, – отозвалась Эстер.

Саманта подозвала официанта жестом и взяла два бокала игристого в руки. Один из бокалов Саманта протянула Эстер.

– Пойдем, я тебя познакомлю с подругами.

Саманта вместе с Эстер прошла в соседнюю комнату, в которой было значительно тише. За небольшим столиком Эстер увидела четырех девушек, распивающих мартини. Саманта присоединилась к их компании и расслабленно плюхнулась на бархатный диванчик.

– Эстер, присаживайся, – пригласила Саманта, освобождая место рядом с собой от горы сумочек. – Леди, прошу любить и жаловать – девушка Джонни, – объявила Саманта.

Все женщины устремили взгляды на смущенную Эстер и оценивающе стали ее рассматривать.

– У тебя красивое платье, – сказала самая молодая из них. На вид ей было лет двадцать. Это была девушка с каре, чуть длинноватым носом и тонкими, но красивыми губами. – Я хотела себе такое, но подумала, что в моей жизни слишком много черного. Меня зовут Люси.

– Спасибо, Люси, – мягко отозвалась Эстер.

– Да, это Люси, девушка Пита, – подтвердила Саманта. – Это Мартина, и она свободна, но лишь временно. – Саманта указала на круглолицую девушку в вызывающем красном платье с вырезом, почти оголяющим грудь, и многозначительно улыбнулась: – А это Эрика и Кэндл.

Эрика и Кэндл были чем-то похожи друг на друга, хотя внешность их разительно отличалась. Эрика обладала чертами хищницы: ее лисьи глаза хитро и метко бросали взгляды на мужчин, а губы, застывшие в вечной насмешливой улыбке, вызывали у противоположного пола интерес. Кэндл, напротив, обладала лицом с ясным открытым взглядом, она смеялась весело и естественно, как это подобает людям, находящимся в давно знакомой компании.

– Марк сегодня не в духе, – как будто невзначай добавила Саманта. – Не знаю, что на него нашло.

– Ты. Ты навалилась на него с тысячами просьб! – иронично высказалась Кэндл, и все девушки захихикали.

– Вы посмотрите, в ней проснулась добродетель, – язвительно отозвалась Саманта. – Я прошу лишь того, чего заслуживаю, и не больше.

Саманта горделиво подняла голову и кокетливо улыбнулась.

– Эстер, как вы с Джонни познакомились? – перевела разговор Мартина в другое русло. В ее сузившихся зрачках таилось что-то колкое и неприятное. Эстер показалось, что она завела диалог о Джонни не просто так.

– Нас познакомил мой бывший муж, – честно призналась Эстер и прямо взглянула на Мартину.

– Так ты была замужем? – удивленно спросила Мартина. Этот факт ее заметно порадовал.

– Я и сейчас замужем. Не успели развестись.

– Ах, какая ты обольстительница! – с наигранной укоризной проговорила Мартина. – Изменяла мужу с Джонни? Я тебя прекрасно понимаю. Перед ним сложно устоять, – сказала она, опережая объяснение Эстер.

Эстер натянуто улыбнулась, стараясь выглядеть естественной. Мартина угодила в больное место. Люси тут же вмешалась в разговор, чувствуя, что диалог принимает неприятный оборот:

– Брось, Мартина. Джонни просто не обратил на тебя внимания, вот ты и бесишься.

– Вообще-то обратил, – язвительно процедила Мартина и осушила бокал с шампанским. – Он ухаживал за мной. Просто меня немного не устраивал род его деятельности. Это опасно.

Эстер на секунду забыла о своих переживаниях и сосредоточенно посмотрела на Мартину.

– Что? – с ухмылкой самодовольно продолжила Мартина. – Ты не знаешь? Он не говорил, чем занимается? – сочувственно спросила она.

– Джонни художник. И очень талантливый, – уверенно заявила Эстер.

– Он художник? – не выдержала Эрика и рассмеялась. – Джонни кокаином всю жизнь торговал. Довольно крупными партиями. Я слышала, что недавно он отошел от дел. Но с его пристрастием к азартным играм, наркотикам и алкоголю, – простодушно сказала Эрика, – не думаю, что это надолго.

Эстер невозмутимо рассмеялась. В ее голове как-то внезапно прояснилось. «Я хочу быть откровенным с тобой», – мысленно повторила Эстер слова Джонни, а затем подумала: «Умалчивание – изощреннейшее из вранья и самое коварное».

Люси участливо погладила Эстер по спине.

– Ты не знала, да? – спросила она.

– А что в этом такого, я не понимаю, – вмешалась Кэндл. – Как будто все здесь находящиеся мужчины ведут свой бизнес чисто и не замешаны ни в чем противозаконном. Да взять хотя бы Марка.

Саманта подскочила на месте, вся бахрома на ее платье в стиле Чикаго разом взлетела вверх.

– Не надо говорить о Марке, – строго отчеканила она. Напускная доброжелательность и мягкость на лице Саманты испарились, а вместо этого появились жесткость и холодная рассудительность.

Эстер поразило это мгновенное перевоплощение из ласковой кошки в дикого зверя. Немудрено: рядом с мужчинами такого масштаба находились женщины, соответствующие их статусу.

Кэндл подавила смешок и чуть не захлебнулась шампанским. Она несколько раз кашлянула в салфетку, а потом насмешливо проговорила:

– Молчу, молчу.

Саманта настороженно села на место и чуть погодя снова вернулась к образу светской пустышки.

– Оставьте милую девушку в покое. Вечер еще не начался, а вы уже ее расстроили, – сказала как ни в чем не бывало Саманта.

– Она должна знать правду. Например, я бы не хотела завести семью с таким человеком, – задумчиво протянула Мартина. – Джонни могут посадить, убить, еще что-нибудь. Эстер должна понимать, на что она идет. Тем более, видите, Джонни бесчестно утаил свою деятельность от нее.

Саманта укоризненно посмотрела на Мартину и покачала головой.

– Я знала. Он рассказал мне, – непринужденно высказалась Эстер. – Это мелочи, которые меня не касаются. Давайте лучше поговорим о вас.

Эстер битый час изображала из себя заинтересованного беседой человека, способного поддержать любую тему разговора. Но, признаться, выходило у нее плохо. Девушки большей частью говорили о мужчинах, сплетнях и запланированных поездках.

Эстер решила, что в кругу творческих личностей: писателей, режиссеров, музыкантов и прочих, обладающих способностью широко мыслить людей – ей было бы намного приятнее.

Холодные руки дотронулись до спины Эстер, и она испуганно обернулась. Это был Джонни. Захмелевший и радостный.

– Детка, как ты тут? – спросил он, наклоняясь к Эстер. От него пахло лимоном и виски.

– Все хорошо, – мило ответила Эстер, ничем не выдавая открывшейся ей истины.

– Я отлично начал игру. Присоединишься ко мне? – спросил Джонни у Эстер, заметив краем глаза буравящий взгляд Мартины, направленный на него. Видимо, она так его и не простила за отвратительный поступок. Несколько лет назад Джонни улетел от Мартины без предупреждения, когда они путешествовали по Парижу. Просто Мартина ему наскучила. Но главное, она не оценила его художественных способностей и чувство юмора. Джонни даже не посчитал нужным объясниться. Он испарился из ее жизни, как будто никогда в ней и не присутствовал.

– Да, конечно, – весело вызвалась Эстер и, встав с дивана, улыбнулась на прощание всем девушкам. – Спасибо за приятный вечер, – сказала она и вышла вместе с Джонни из комнаты.

– Как они тебе? – спросил Джонни, ведя Эстер под руку и улыбаясь всем мимо проходящим людям.

– Очень осведомленные девушки, – колко отметила Эстер. – Проводи меня в туалет, Джонни. Мне нужно поговорить с тобой.

Джонни нахмурил брови, но выполнил просьбу.

– Почему ты мне ничего не рассказал о своей «работе», твою мать? – громким шепотом выругалась она. – Я узнала, что ты наркоторговец, от твоей бывшей любовницы. Какое унижение!

Джонни рассеянно опустил глаза в мраморный пол – он порылся в карманах и достал пресловутый пакетик.

– Извини, – просто сказал он и зачерпнул небольшую горочку картой. – Держи.

Эстер удивилась его безразличию, но к кредитке все же нагнулась.

– Я не получила объяснений, – продолжила было Эстер, но Джонни приложил палец к ее губам.

– Не сейчас, детка, не сейчас. Поговорим об этом дома. Пойдем к столу, на кону большие деньги. Мы обязаны их выиграть, – строго сказал Джонни и, схватив Эстер за руку, вытащил ее из укрытия.

За столом, находящимся в центре полупустой комнаты, играли восемь мужчин, включая Джонни. Милош предпочел остаться в стороне и попытать удачу в обществе одиноких женщин.

Во главе стола сидел дилер, слева от дилера Марк, Эстер поняла это интуитивно, а рядом с Марком – Джонни, место которого пустовало. Остальные игроки представляли из себя смесь разных возрастов, внешностей и национальностей.

– Открывайтесь, – сказал дилер, и все мужчины немедленно уставились на стол. Некоторые даже привстали.

– Прелестная Эстер, рады приветствовать вас в нашей компании, – сказал Марк, сгребая все выигранные фишки с зеленого сукна. У него оказался сет. – К несчастью, мы мало кому позволяем находиться рядом со столом, когда на кону такие деньги. Поэтому вам лучше дождаться Джонни в общем зале.

– Конечно, – иронично отозвалась Эстер и хотела было выйти.

– Марк, она ничего не понимает в покере. Что за глупости? – с тенью негодования сказал Джонни. – Эстер мой талисман. Она должна быть рядом со мной.

– Какая-то блажь, – пробурчал мужчина с большой лысиной, раскуривая сигару.

Марк смерил мужчину выразительным взглядом и невозмутимо уставился на Джонни.

– Извини, это правила. Никто не может их нарушать, – бескомпромиссно повторил он. – В соседней комнате играют новички – там можно научиться азам.

Джонни нахмурился, но спорить не стал.

– Если хочешь, можешь пойти к Милошу, – понизив голос, чтобы не отвлекать других игроков, сказал Джонни. – Или к Саманте, если она тебе понравилась.

Эстер кивнула и вышла. Джонни вернулся на свое место и включился в игру.

Какое-то время Эстер действительно наблюдала за игрой новичков, но довольно скоро вышла в главный зал, чтобы проветриться. Нудный процесс быстро утомил ее, и спустя некоторое время монотонные голоса игроков и приглушенный свет стали клонить ее ко сну. Единственное, в чем Эстер была уверена наверняка, так это в том, что удача и без ее присутствия будет на стороне Джонни.

На часах было пять утра, когда Джонни вышел из игрального зала. Эстер к этому времени уже порядком раскисла, а Милош и вовсе удобно устроился на одном из диванчиков и задремал. Сегодня его чары не возымели ни на кого должного действия, поэтому остаток вечера Милош провел с Эстер.

Людей поубавилось – некоторые из гостей разбились на пары или маленькие компании и отправились по номерам, снятым в этом же отеле, другие уехали домой.

Джонни нетвердыми шагами дошел до Эстер и грузно опустился на диван. Люди, собравшиеся вокруг него, произносили какие-то слова, в номер торопливо вошел человек сомнительной наружности – секьюрити, на случай, если Джонни решит поскандалить.

Джонни постарался представить сценарий игры по-иному. Двадцать минут назад ему не следовало повышать ставок, но как он мог поступить иначе, если с префлопа в руках у него оказалось каре? Джонни ни секунды не задумался, когда его главный соперник Фин поставил пятьсот тысяч долларов на кон. Джонни пошел в олл-ин и уже предвкушал победу, но Фин ехидно улыбнулся, когда Джонни, опережая события, выкинул на стол два короля, потому что на руках у него была комбинация выше – стрит-флеш. Джонни тупо уставился на стол. В глазах у него помутнело. Последняя карта, которую ждал Фин, выпала на ривере: это значило, что всю игру Фин действительно блефовал, но также могло означать и то, что Фин либо был счастливчиком, либо Джонни все-таки подставили.

– Что случилось? – спросила испуганно Эстер, зная ответ наперед. Она тряхнула его за плечи, пока Джонни молчанием накалял обстановку.

– Боже мой, похоже, он проиграл, – сказала незаметно подошедшая Саманта. Она налила в стакан воды со льдом и протянула его Джонни. – На вот, выпей.

Джонни с силой отодвинул стакан от себя, и вода расплескалась на пол. Эмоции сменяли одна другую – огорчение, страх, злость, бессилие. Он загнан в тупик. Он растерян. И опьянение, дошедшее до крайней стадии, не сглаживало потерю.

– Нам лучше поехать домой, – сухо проговорила Эстер и отправилась будить Милоша.

Джонни встал с дивана и направился в сторону игровой комнаты. Дорогу ему преградил крупный мужчина, угадав желание Джонни восстановить справедливость.

– Парень, лучше вали домой, – басом сказал секьюрити. Густая борода доходила ему до груди. Скрещенные руки были готовы в любой момент нанести удар.

Джонни бесстрашно на него посмотрел и постарался обойти секьюрити с другой стороны.

– Я не хочу тебя бить. Не нарывайся, – мрачно сказал мужчина.

Джонни презрительно посмотрел на него и с вызовом процедил:

– Я тоже не хочу тебя бить, но черт возьми… – Джонни стянул с себя пиджак и попытался засучить рукава рубашки, чтобы вступить в схватку, но не заметил, как в это время занесенный секьюрити кулак, описав дугу в воздухе, с силой тяжело угодил ему в скулу. Женщины заохали и завизжали.

В голове Джонни что-то защелкало, а перед глазами пошли разноцветные пятна. Он еле устоял на ногах и угодил в руки подоспевшему Милошу.

– Твою мать! Что ты делаешь, ублюдок? – почти истеричным голосом закричала Эстер и бросилась с кулаками на мужчину.

Секьюрити быстро подавил яростные нападки Эстер и оттолкнул ее в сторону Джонни и Милоша. Эстер упала рядом с ними на колени, но тут же вскочила на ноги.

– Забери ее, иначе я от нее живого места не оставлю! – начиная раздражаться, прорычал секьюрити Милошу.

– Эстер, тише, прошу тебя! Будь благоразумна! – жестко сказал Милош и успел ухватить ее за платье. – Мы уезжаем.

Милош вызвал такси уже в лобби, когда полностью удостоверился, что опасность миновала. Джонни и Эстер он усадил на бархатный диван и украдкой поглядывал на них обоих, продолжая описывать круги по большому холлу.

– Твою мать, Джонни! Ты хочешь, чтобы тебя убили? – раздраженно спрашивал он, когда его траектория совпадала с диваном, на котором сидела пара.

– Это блажь! Ему дошел стрит-флеш на ривере. Много ли ты таких случайностей видел? – спросил Джонни, поднимая взгляд на Милоша. На щеке его красовалось большое красное пятно от удара, обещающее на следующий день превратиться в синяк.

– Какая разница, чувак? Какая разница? Ты ничего не сможешь доказать! И потом, в глобальных масштабах это небольшие деньги. Мы быстро их отработаем.

– Как? – усмехнулся Джонни. – Эти деньги и были предназначены для заработка. Ты знаешь Тони.

Джонни дотронулся до своей пылающей щеки и поморщился.

– Как ты? – ласково спросил он у притихшей Эстер. Она кивнула ему, но ничего не ответила.

– Быстро едем домой. Договорись с Тони о встрече на завтра. Нужно предупредить его о наших обстоятельствах, – сказал Джонни твердо.

Милош нервно усмехнулся и скорчил гримасу.

– Угу, сейчас. Договорюсь. Это же самый деликатный человек из нашего окружения, – с сарказмом выдавил он.

– У нас больше нет вариантов. Сбегать я не собираюсь, – безапелляционно заявил Джонни и прижал Эстер к груди.

Эстер всю дорогу вглядывалась в окно машины и старалась оценить степень опасности сложившейся ситуации из слов, которые она услышала в отеле. Джонни, крайне мрачный и молчаливый, не внушал ей доверия. Милош и вовсе впал в откровенное отчаяние и уныние. Он крутил в руках телефон, то и дело проверяя время на дисплее. Милош ждал восьми часов утра, чтобы позвонить некоему Тони и рассказать о ситуации, приключившейся с ними этой ночью.

– О чем я только думал, когда отпустил тебя на эту игру. Мы договаривались, Джонни. Мы договаривались, что ты можешь проиграть не больше двухсот тысяч долларов, – причитал Милош с переднего сиденья машины.

– У меня было каре! Каре, понимаешь?

– Твою мать, Джонни, ты ведь знаешь, вероятность, что тебя надуют, никогда не равна нулю! С чего этот Марк вызвал у тебя доверие?

– Нет, к Марку у меня нет претензий. Я не думаю, что он мог так поступить со мной, – неуверенно пробормотал Джонни.

– А кто, мать твою, мог? Кто мог? – зарычал Милош. Его очки давно уже съехали на подбородок, но Милош не замечал этого.

Джонни устало отмахнулся от друга и откинулся на сиденье.

Троица приехала домой. Розовой рассвет забрезжил над угрюмым городом, мгновенно потерявшим все яркие краски как минимум для троих человек – Милоша, Джонни и Эстер.

Джонни стремительно залетел в квартиру и, пустив остальных, запер за собой дверь. Он отстегнул бабочку и небрежно бросил ее на стеклянный кухонный стол.

– Эстер, собери документы, вещи первой необходимости. Чемодан тебе не пригодится. Поживешь некоторое время в отеле, пока мы не уладим дела, – приказал Джонни.

– Я тебя не оставлю. Что происходит, черт побери? Вы можете мне объяснить? – Эстер не выдержала и сорвалась на крик. Слова Джонни ее окончательно вывели из себя и убедили в том, что им троим угрожает опасность.

Джонни и Милош уставились на Эстер в недоумении, как будто забыли, что она может быть строптивой.

– Делай, что я сказал, – угрожающе спокойным голосом проговорил Джонни. Глаза его потемнели и будто обожгли Эстер. Она никогда не видела Джонни таким отрешенным и чужим.

– Я не сдвинусь с места, пока ты не объяснишь мне, что происходит.

Джонни, раздосадованный ее непослушанием, громко вздохнул.

– Ничего страшного, – с деланым спокойствием сквозь зубы выдавил Джонни, ему с трудом удавалось не повышать голос на упертую Эстер. – Просто мы кое-кому должны вернуть деньги, которые я сегодня проиграл. Мы уладим этот момент, и ты вернешься домой. Все будет в порядке, обещаю.

Эстер скривилась в безуспешной попытке сдержать слезы.

– Ты… Ты… Тебя убьют? – спросила она, игнорируя набухший ком в горле.

Джонни отошел от окна, у которого нервно курил, и, смягчившись при виде слез Эстер, крепко прижал ее к себе. Он поцеловал ее в макушку. Джонни чувствовал, как тело Эстер трясется мелкой дрожью.

– Детка, прости меня. Ситуация серьезная. Ты должна меня послушать, – строго и безапелляционно сказал Джонни, гладя Эстер по спине. – Я переживаю только за тебя. Ты самое дорогое, что у меня есть. Ты единственный рычаг давления, которым эти люди могут воспользоваться, поэтому, чтобы мне было легче, собери вещи. Так надо.

Эстер заплакала в рубашку Джонни.

– Послушай меня, – сказал Джонни, заглядывая в глаза девушки. Он обхватил ее лицо ладонями так, что она могла смотреть только на него. – Я отдам все деньги, и мы поедем с тобой на Гавайи. Хочешь на Гавайи?

Эстер помотала головой.

– Мы поедем куда захочешь. Но сейчас ты должна уйти как можно скорее. Это понятно? Пойдем, я помогу тебе собраться, – сказал Джонни и силой потащил Эстер в спальню.

Джонни достал черную кожаную сумку из шкафа и стал закидывать в нее вещи первой необходимости. Эстер в это время сидела на кровати и, обхватив себя руками, раскачивалась как безумная.

– Я не выйду отсюда без тебя, – сказала она в пустоту с напряженным, покрасневшим от слез лицом.

Джонни обреченно сел рядом с ней. Он стиснул зубы, подавляя в себе желание ударить Эстер. Так сильно она вывела его глупой непокорностью.

Ни один враг не был так страшен для Джонни, как его собственная женщина, решившая поступить по-своему. Он, теряя всякое терпение, просто вышел из комнаты.

Глава 9

Милош продолжал беспокойно расхаживать по гостиной и через каждые пять минут выкуривать по сигарете. Джонни сидел рядом с ним и мысленно строил план действий, если Тони все-таки навестит их. Джонни твердо для себя решил, что, если переговоры Милоша не увенчаются успехом, он возьмет Эстер за шкирку и против ее воли дотащит до какого-нибудь отеля и запрет в номере, а сам быстро уедет в неизвестном для нее направлении.

– Время восемь. Звоню, – сухо уведомил Милош, не в силах больше ждать. Джонни кивнул, давая согласие.

Милош набрал давно открытый контакт и затаил дыхание в ожидании. Телефонные гудки звучали целую вечность. На лбу у Милоша проступила испарина, и он промокнул ее салфеткой.

– Да? – спросил Милош в трубку, будто услышал чей-то голос, и не ошибся. – Тони, доброе утро, – сказал он заискивающе. – Как твои дела, старина? Нет, я звоню не просто так. Знаешь, у меня есть не очень хорошая новость. Совершенно верно, не очень хорошая для нас с Джонни новость. Так вышло, что Джонни был вынужден потратить сумму, изначально обещанную тебе. Да, конечно, у него есть мозги, – Милош сделал паузу и нахмурил брови, выслушивая мат с того конца провода. – Я понимаю. Это несерьезно. Но ты же нас знаешь, как только мы продадим товар, мы можем возместить долг с большими процентами. Да, с очень хорошими процентами. Да, конечно, устраивает, – лицо Милоша заметно просветлело. – Да, этот ублюдок вечно находит проблемы на свою задницу, но с ними вовремя разбирается. Да. Спасибо, Тони.

Милош положил трубку и, переполненный эмоциями, швырнул телефон на стол.

– Все нормально. Первая продажа будет невыгодной для нас, Тони попросил восемьдесят процентов прибыли, но это меньшее из зол, – сказал Милош, доставая из бара бутылку виски, чтобы отпраздновать успешное решение вопроса.

Джонни задумчиво почесал подбородок и расстегнул верхние пуговицы на рубашке. Что-то заставило его усомниться в обещании Тони.

– Ты в это веришь? – невесело улыбнувшись, спросил Джонни.

– Восемьдесят процентов, Джонни! Это огромные деньги, конечно, я ему верю! – восторженно округлив глаза, сделал вывод Милош.

Джонни угрюмо посмотрел в окно, но спустя мгновение, сделав над собой усилие, разделил радость с другом.

– Попробую в это поверить, – сказал Джонни и подтолкнул стакан для виски к Милошу. Стакан проскользил по гладкой поверхности стола и остановился почти у самого края.

Залпом опрокинув несколько стаканов, Джонни решил проверить, что делает Эстер. Она лежала на кровати, свернувшись калачиком, и тихо посапывала. Джонни накрыл Эстер пледом и на цыпочках вышел из комнаты. Милош в это время уже собирался уходить.

– Ты домой? – тихо спросил Джонни.

– Да, нужно отдохнуть. Очень плохой день, – сказал Милош и натянуто улыбнулся.

Джонни похлопал его по плечу и дружески обнял:

– Спасибо.

– Скажешь спасибо, когда продадим всю партию и расплатимся с Тони. Дело еще не закрыто.

Милош еще несколько секунд потоптался у порога, будто хотел еще что-то сказать, потом вышел за дверь и очень быстро сбежал по лестнице вниз.

Джонни закрыл за ним дверь и прилег на диван в гостиной, чтобы немного вздремнуть, но не мог сомкнуть глаз. Джонни думал о том, что сделает, когда выплатит последние долги. Он совершенно точно возьмет с собой Эстер, и они улетят куда-нибудь подальше от его прежней жизни, затянувшей его как удавкой.

Это была еще одна правда, которую Джонни скрыл от Эстер, – он торговал наркотиками со школьного возраста, продолжал торговать ими в университете, из-за чего его исключили, и занимался этим всю жизнь. Джонни не рассказал Эстер правды по нескольким причинам: сначала ему показалось, что ей этого знать не обязательно – вряд ли холеная домашняя Эстер отнеслась бы к его способу заработка с пониманием. Потом, когда Джонни понял, что Эстер вовсе не паинька, это потеряло значение, но самая главная причина крылась в самом Джонни. Он отчаянно верил, что выступает лишь посредником в индустрии, калечащей жизни, руководит процессом, но это не является его основной деятельностью. Эстер не должна запомнить его таким, какой он есть на самом деле. Эта девушка не должна узнать, что он обычный драгдилер, стремящийся к легким деньгам, а не одухотворенный художник, каким она его представляла. Деньги, комфорт, беспечность были главными атрибутами жизни Джонни, без них ему не нужны были ни картины, ни женщины, ни что-либо другое. Это было его теневой стороной, которую он никогда не хотел показывать другим, но главное, не признавался в этом себе.

Джонни повернулся на спину и стал всматриваться в белый потолок. Он пролежал еще некоторое время в неподвижном состоянии, пока не услышал настойчивый стук в дверь.

Эстер вскочила с постели от неожиданного шума и посторонних голосов. Сердце ее усиленно стучало от внезапного пробуждения. Она ничего не успела понять и, резким движением стянув с себя плед, стремглав помчалась на кухню.

– Ты за кого нас принимаешь, Джонни? – сказал мужчина в гавайской рубашке и с зализанными назад черными волосами.

Эстер увидела картину, от которой у нее закружилась голова, а земля готова была уплыть из-под ног. Джонни с двух сторон за обе руки держали двое молодых и крепких ребят, а третий, в гавайской рубашке, стоял прямо перед ним и нещадно избивал его. Из носа Джонни капала кровь.

– Ты уже задолжал нам однажды. Думаешь, Тони такое прощает? – орал в ухо Джонни мужчина в нелепой рубашке. Его звали Бен. Он стоял к Эстер спиной, поэтому она не могла видеть его лица.

Эстер вросла в землю и не могла сделать ни шагу. Ребята, держащие Джонни под руки, с ухмылкой кивнули на появившуюся из-за двери Эстер. Бен медленно обернулся, на лице его появилась мерзкая кривая ухмылка.

– Кто это тут у нас? – задумчиво протянул Бен. – Джонни, ты был не один, а? Что же ты молчал?

Джонни дернулся и поднял голову.

– Бен, не смей ее трогать, – угрожающе прохрипел он. Ему несколько раз ударили под дых, поэтому Джонни не успел восстановить дыхание.

– Да? Может, пора научить тебя держать слово более дорогой ценой, чем деньги? – иронично поинтересовался Бен. Он достал пачку сигарет, затем нашарил в кармане зажигалку. Но пачка оказалась пустой. Бен недовольно цокнул языком и бросил синюю упаковку «Парламента» в одного из своих помощников. – Я сказал тебе не брать мои сигареты, кусок дерьма.

Эстер тем временем вышла из оцепенения. Она бросились было к Джонни, но Бен ее перехватил.

– Отпусти! Отпусти меня, ублюдок! Что вы делаете? Что вы с ним сделали? – кричала Эстер в надежде, что ее услышат соседи и вызовут полицию.

– Заткнись, сука! Сейчас же заткнись! – прорычал Бен и схватил Эстер за волосы.

Джонни постарался высвободить руки, сделав несколько резких движений. Но Бен снова заехал ногой ему в живот. Джонни согнулся пополам. Изо рта потекла тонкая струйка крови, смешанная со слюнями. Он, как мог, отер кровь о плечо, чтобы не пугать своим видом и так шокированную Эстер.

– Сейчас же заткнись и перестань рыдать! – грозно скомандовал Бен и усадил Эстер у своих ног. Он управлял девушкой, схватив ее за шею.

– Я все отдам. Все деньги отдам. Квартиру отдам. Товар отдам. Забирайте все, что хотите. Оставьте ее, – с ненавистью простонал Джонни.

Бен выпрямил спину и, чуть походив по комнате, решил немного накалить ситуацию. Он взял со стола пистолет и присел рядом с Эстер на корточки.

– Знаешь, Джонни, мне ведь ничего не будет, если я пристрелю ее здесь и сейчас. Ты сам прекрасно знаешь, что копы не будут вмешиваться в наши дела, – невозмутимо проговорил Бен, а Эстер как загипнотизированная уставилась на пистолет, мелькавший перед ее лицом. – Поиграем в русскую рулетку? Открой рот, детка.

Эстер не могла пошевелить ни единым мускулом на лице. Она отчетливо услышала приказ Бена, но мышцы лица свело – они затвердели как каменные. Джонни отчаянно забарахтался в руках удерживающих его мужчин.

– Я сказал – открой рот. Сейчас же! – еще раз, делая паузы между словами, повторил Бен, а потом сам силой надавил на щеки Эстер и вставил пистолет ей в рот, чуть не разбив передние зубы.

– Отпусти ее! Что вам нужно? Это наши с Тони разборки. При чем здесь Эстер? – крикнул Джонни.

– О нет, дело не в деньгах. Это не такая большая сумма для Тони. Ты же понимаешь. Дело в уважении. Ты его совсем потерял, Джонни, – спокойно, почти ласково проговорил Бен. Он продолжал держать пистолет во рту у Эстер и вызывающе смотреть ей в глаза. – Пора тебе научиться общаться с такими людьми, как Тони, – с ними можно ошибиться лишь единожды. Ты осознаешь это?

– Я все понял. Я понял, – испуганно пробормотал Джонни. – Отпусти ее, прошу.

– Конечно, конечно, – снисходительно проворковал Бен, а затем расхохотался так, что его тело затряслось. Казалось, мучения людей доставляли ему удовольствие.

Хохот Бена затих, и он, приняв отрешенный вид, нажал на курок.

Эстер за долю секунды успела оживить в памяти лица родителей, а затем перед ее глазами вдруг возникло осуждающее, но любящее лицо Джека. Джека, ее скучного мужа, с которым она хотела прожить свою жизнь в мире и спокойствии, но оставила его ради Джонни. Ради сумасшедшего романтика, полностью погрязшего в собственных пороках.

Затвор щелкнул, но пуля из пистолета не вылетела. Джонни дернулся от звука, как от удара током. Он осел на пол и долю секунды ошарашенно смотрел в глаза Эстер. Джонни будто старался возродить в них жизнь, которая, как ему от страха показалось, медленно в них угасала. Бен вытащил пистолет изо рта Эстер и помахал им перед лицом Джонни.

– Видишь, повезло. Ты везучий, Джонни! – сказал Бен, сдерживая рвущийся из легких смех. – В следующий раз может выйти по-другому.

Бен нахмурился и, оскалив зубы, направил пистолет чуть выше головы Джонни. Он выстрелил. Пуля просвистела над макушкой и угодила в стену. Пистолет был действительно заряжен. Эстер безумными глазами смотрела на Джонни. На его заплывшее от ударов лицо, на кровавую лужу, образовавшуюся на полу, на его злобу, которая не могла найти выхода. Может быть, она видит его в последний раз. Может быть, сегодня все закончится. Бесконечная жалость охватила ее.

Бен язвительно прошипел в лицо Джонни:

– Ты, ублюдок, выплатишь не только восемьдесят процентов, но еще отдашь квартиру, машину, и что ты там еще обещал? – Бен дернул Джонни за волосы и наклонился. – Отдашь все, что у тебя есть. И только попробуй свалить. Я тебя из-под земли достану. У тебя три дня.

Бен выпустил волосы Джонни и жестом приказал ребятам уходить. Они равнодушно бросили художника на пол и, пнув Джонни напоследок, удалились.

– Детка, детка, ты в порядке? – слабым голосом спросил Джонни, превозмогая боль. Он придерживал живот рукой, чтобы немного унять резь в отбитой печени.

Эстер даже не моргала. На лице ее невозможно было прочитать ни единой эмоции – оно оцепенело и походило на маску. В глазах застыло выражение такой стеклянной пустоты, что Джонни насторожился. Только одинокие слезинки, стекающие по щекам на подбородок, говорили о том, что Эстер жива.

– Эстер, скажи хоть что-нибудь, – попросил Джонни, заглядывая девушке в глаза.

– Тебя убьют, – собравшись с остатками сил, подавленно прошептала Эстер. Губы ее еле двигались. Казалось, что она не видит Джонни. Она смотрела куда-то сквозь него, в бурую лужу крови, медленно растекающуюся по ламинату.

– Нет, меня не убьют. Тебя не убьют. Мы продадим все квартиры и бары. Они все равно приносят одни убытки. И начнем новую жизнь. Я смогу заработать достаточно денег, чтобы обеспечить нас. Если раз смог, то и во второй смогу.

Эстер напряженно посмотрела на искалеченного, истекающего кровью Джонни и наконец в первый раз моргнула. Она больше не верила ему. Джонни выпил ее до дна. Внутри больше не осталось места для новых разрушений. Авантюра, в которую Эстер впуталась, стала для нее тяжким бременем, которое ей вдруг захотелось сбросить во главе с Джонни: с его драками, выпивкой, наркотиками, долгами. У нее нет больше сил выносить это. Джонни не поменяется. Он не может жить по-другому. Он доведет ее до нервного срыва. Он доведет ее…

Эстер захотелось уйти, как только Джонни разберется со своими проблемами.

– Я вернусь к Джеку, когда все закончится, – прошептала Эстер и посмотрела на свои дрожащие руки.

– Куда вернешься? – не понял Джонни, приняв ее слова за бред.

– К Джеку.

– К Джеку?

– Да. Нам нужно съездить к родителям. Рассказать о моем диагнозе. И немного прийти в себя.

Джонни опустил голову и вытер ладонью струйку крови, стекающую из носа. Он подумал, что Эстер очень устала и ему не стоит сейчас стараться перечить ей.

– Ты в шоке. Тебе нужно прилечь, – сказал Джонни и приобнял Эстер за плечи, но она отдернула его руку.

– Не трогай меня, – бессильно прошептала она.

У Эстер не было больше сил, чтобы ругаться, не было эмоций, чтобы делиться ими с Джонни. Теперь ей нечего ему предложить.

Эстер наклонила голову к плечу и подумала о Джеке. Как она приедет к нему, полностью разбитая и истрепанная, ведь она так ужасно поступила с ним. Безусловно, Эстер хотела извиниться, снять с себя ответственность и очистить душу перед тем, как умрет. Но главное, Эстер хотелось сказать, что она ошибалась. Практически во всем. Джонни – ошибка, которую она не сможет исправить. Он – наваждение, захватившее ее мечты. Он – бенгальский огонь, который ярко вспыхнул, но быстро сгорел и потух.

Эстер устало вздохнула и легла на пол. «Джек, мой немногословный и довольно холодный муж, он заботился обо мне как умел, берег, а я не оценила. Не могла оценить его поступки в то время», – подумала Эстер, тоскливо пялясь на прикрученные к потолку лампы. Ей вдруг все показалось неважным, кроме ее прошлого. Будущего у нее не было, зато в памяти всплыли ласковые воспоминания о Джеке, которые она, как повязку с мазью, могла приложить к искалеченной душе. Эстер вспомнила, как мирно и тепло они проводили вечера за просмотром незамысловатого кино, как готовили вместе ужин каждый вечер, как прогуливались по пирсу в теплую погоду и собирали ягоды на клубничной плантации. Как вышло, что она променяла тихую радость на временный балаган? Неужели в то время ей было действительно настолько плохо?

Эстер получила свое, получила то, чего хотела. Она прожила недолгую жизнь с Джеком, которая быстро ей наскучила, затем ушла к непредсказуемому Джонни и хлебнула эмоций сполна. Теперь, оглядываясь назад, Эстер старалась найти ответ – какая из дорог была верной?

Чем руководствовалась Эстер, когда собрала чемодан и улетела в Лос-Анджелес? Эстер не могла знать, что принесет ей будущее, а неопределенность – худший из врагов настоящего. Она должна была совершить эту поездку, чтобы избавиться от гнетущего чувства, которое порождала ее вера в лучшую жизнь.

Джонни тяжело поднялся с пола. На удивление, у него ныли даже пальцы ног. Джонни подкосила резкая боль, но он все же смог доковылять до телефона.

– Мне нужно позвонить Милошу, – бросил Джонни в пространство. Он и не надеялся, что Эстер его услышит. Девушка до сих пор была в шоке, но у Джонни не было времени на оказание помощи. Теперь им всем угрожала серьезная опасность.

Милош ответил мгновенно.

– Все очень плохо, – сказал Джонни в трубку. – У меня были люди Тони. Нам нужно продать всю партию максимально быстро – за три дня. Я скоро приеду. Позвони всем нашим.

После этого Джонни положил трубку и пошел поднимать Эстер с пола.

В спальне послышался звонок телефона. Джонни погладил обмякшую Эстер по волосам, он так и не успел перетащить ее на диван, и пошел на звук. Джонни, плохо соображая, опасался, что люди Тони начнут звонить на номер Эстер и угрожать ей расправой, поэтому захотел поднять трубку первым. Но он ошибся в своих догадках. Эта идея была маловероятной и даже в некотором роде фантастичной, но Джонни не исключал и худшего варианта.

Джонни, перешагивая через разбросанные вещи и морщась от боли, нашел телефон на полу под пледом и посмотрел на дисплей. Звонили из госпиталя, в который они с Джеком отвезли Эстер после случая на утесе. Джонни с чувством облегчения передал телефон Эстер.

– Возьми. Вдруг это что-то важное.

Эстер машинально приложила телефон к уху.

– Да, – отрешенно, как будто из-под толщи воды, сказала она. – Я слушаю. Да, Эстер Эванс. Да, – пауза. – Да, – долгая пауза.

Лицо Эстер с каждым сказанным «да» становилось все более задумчивым и хмурым. В конце разговора она пообещала приехать в госпиталь немедленно.

– Мне нужно в больницу, – сухо сказала она, видимо, не собираясь ничего объяснять.

– Я поеду с тобой.

Джонни полным непонимания взглядом уставился на внезапно ожившую Эстер.

– Что они сказали? – требовательно спросил Джонни.

Эстер озадаченно посмотрена на Джонни и выдержала несколько секунд, наполненных волнением, прежде чем ответила на вопрос. У Джонни даже невольно напряглись скулы от тревоги, а затем сильно заныли.

– Мне сказали, что результаты моих анализов могли перепутать, – сухо отозвалась девушка и прислонилась к окну горячим лбом. У Эстер от пережитой встряски подскочила температура, но она не ощущала ее.

– Что значит перепутать? – не поверил своим ушам Джонни.

– Тебе объяснить значение слова «перепутать»? – с раздражением выпалила Эстер.

Джонни покачал головой и затих. Он постарался представить, что чувствовала Эстер, когда услышала о возможной ошибке. Испытала ли она счастье от осознания, что будущее снова откроет для нее двери, или огорчилась из-за неточности и неясности заявления? Еще около тридцати минут, пока они ехали до больницы, Эстер будет мучиться вопросом – верен диагноз или нет? Будет она жить или нет?

Джонни подошел к Эстер и прижал ее к себе. Страх перетекал из ее груди в сердце Джонни невидимым потоком и распалял в Джонни щемящий трепет и все большее желание увезти ее как можно дальше от этих людей, не имеющих принципов, и даже от него самого. Теперь он несет угрозу для всего своего окружения. Джонни укрыл Эстер собой, осознавая, что ситуация может обернуться трагичным концом. Пожалуй, он мог бы спасти ее ото всех: от ночных бандитов, от людей Тони и даже от ее собственных переживаний. Но Джонни был бессилен перед судьбой. Над ее головой во второй раз, так же как и над головой Джонни теперь, повис дамоклов меч, готовый в любую минуту лишить Джонни счастья, а Эстер жизни.

Джонни наскоро умылся холодной водой. Лицо его опухло и сильно горело. Правый глаз заплыл, а под левым уже наливался огромный лиловый синяк. Кровь из носа течь перестала, но он косил в левую сторону – похоже, сломали. Его тело ныло – Джонни старался игнорировать боль, чтобы отправиться в больницу вместе с Эстер. Выпускать ее одну из дома он ни за что не решился бы.

Джонни по дороге в госпиталь снова набрал Милоша:

– Мы едем в госпиталь, поэтому я задержусь. Я понимаю, но дело срочное, – перебил протестующего Милоша Джонни. – Эстер сказали, что диагноз мог быть неверным. Еще час – не больше. Да, спасибо.

Джонни взял Эстер за руку и сжал ее своей как можно сильнее.

– О чем ты думаешь? – спросил Джонни, не в силах больше выносить напряженную тишину.

Он несся по людным перекресткам с большой скоростью. Некоторые пешеходы даже грозили Джонни кулаками вслед, когда он буквально пролетал мимо них в нескольких сантиметрах.

– Я думаю о том, что буду говорить Джеку, когда вернусь домой, – честно ответила Эстер. Она не повернула головы к Джонни, когда произнесла эти слова вслух.

Джонни нахмурился, но не повысил тона.

– Ты действительно решила уйти? – осторожно поинтересовался он.

– Да, Джонни. Извини. Все, что происходит в наших отношениях, больше выносить невозможно. У меня во рту сегодня побывал пистолет, Джонни. Пистолет! Во рту! Заряженный пистолет! Которым могли убить тебя, а затем меня!

Джонни скривил губы и глубоко вздохнул.

– Я понимаю, тебе было страшно…

– Страшно?

– Нет, жутко. Да, это то слово. Ситуация была ужасной, и ты была в ужасе, – поправил себя Джонни, как только поймал требовательный взгляд Эстер. – И тебя могли убить. Но все ведь разрешилось лучшим образом. Мы выплатим долг, купим билеты на Гавайи и улетим. Я буду писать картины и продавать их. Ты – просто наслаждаться жизнью и спокойствием. Все будет как ты захочешь. Я обещаю, – сказал Джонни совершенно серьезно.

Эстер хмыкнула, как будто выслушивала детский несвязный лепет.

– Нет, Джонни. Остановись, – умоляюще выдавила из себя Эстер. – Мы пробовали. Ты не можешь жить по-другому. Ты не можешь быть другим. Я устала от твоей вечной жажды приключений. Это даже для меня слишком. Тем более если я смогу жить дальше… – Эстер запнулась. – Если я смогу…

– Ты сможешь.

– Не перебивай меня, Джонни. Мне сложно говорить об этом, – попросила Эстер, игнорируя разбушевавшееся волнение. – Если я смогу жить полноценной жизнью, я хочу поступить в университет, получить образование, о котором мечтала, завести ребенка, написать сценарий к фильму.

– Отлично. Мы так и сделаем, – заверил Эстер Джонни. – Родим ребенка. Я возьму кредит на твое обучение…

Джонни не договорил. Эстер посмотрела на него взглядом, полным недоверия и иронии, и Джонни замолк.

– Что ты сможешь дать этому ребенку? – с нарастающим негодованием спросила Эстер. – Что? Неопределенность? Страдающего алкоголизмом отца? – Эстер, как бульдозер, давила Джонни вопросами, которые звучали справедливо. – Ты не можешь усидеть на месте. У тебя биполярное расстройство, Джонни? Я не знаю.

Лицо Джонни, и без того превращенное в месиво, стало еще страшнее, когда он помрачнел. Уголки губ поползли вниз, брови нахмурились, а глаза, до этого выражавшие нежность и любовь, теперь стали холодными и колкими. Эстер поежилась.

– Я думаю, что смогу любить вас больше, чем кого-либо на этой земле. И это самое главное.

– Это, возможно, и главное, – прошептала Эстер. – Но ты не сможешь.

– Любить вас?

– Да. Ты не сможешь, потому что ты непостоянный, эгоистичный и неуравновешенный. Сегодня ты думаешь так, а завтра будешь думать иначе. Сегодня ты любишь, а завтра нет. Сегодня тебе нужен ребенок, а завтра?

Джонни поморщился как от горечи. Он недоуменно посмотрел на Эстер и нетерпеливо-быстро заговорил:

– Я непостоянный? Я-то как раз предсказуем в своем непостоянстве. Я стабильно неуравновешенный, – повысил голос Джонни, начиная раздражаться. – Но ты… Ты хуже меня. И даже хуже флегматичного Джека.

Эстер обескураженно подняла брови в попытке остановить Джонни, чтобы не довести разговор до скандала, но он проигнорировал ее взгляд и продолжил:

– От меня можно ожидать самого худшего, от Джека – лучшего, но чего ожидать от тебя? Чем ты руководствуешься, принимая решения? Я никогда не знаю, что ты сделаешь в следующий момент. Бросишь все и уедешь помогать детям в Африке, повинуясь секундному порыву, или переспишь с режиссером, чтобы наладить свою будущую карьеру? Ты ничуть не лучше меня. Я поступаю искренне. Ты поступаешь, как тебе вздумается, – сказал Джонни и резко остановился у обочины. Джонни почувствовал, что перестает следить за дорогой, и решил припарковаться, чтобы спокойно договорить. – Знаешь, – сказал он спустя мгновение уже более спокойным голосом, – я не уверен, что ты можешь чувствовать по-настоящему. Мне казалось, что ты любишь меня точно так же, как я тебя. Но ты собираешься вернуться к Джеку…

Эстер сочувственно посмотрела на Джонни и погладила его по волосам.

– Любишь… Любишь… – передразнила его Эстер. – Ты так легко используешь это чувство в корыстных целях. Что такое любовь, по-твоему?

– Любовь – это когда ты даже не задумываешься, а любовь ли это, – с уверенностью произнес Джонни. – Ты любишь и готов на все ради своей любви.

– Похоже на юношеский максимализм, – улыбнулась Эстер.

Джонни нервно отдернул свою руку от руки Эстер и упрямо замотал головой.

– Только не превращайся в циничную суку. Не раздражай меня.

– Нет, Джонни, это не цинизм. Любовь – это способность брать на себя ответственность, – постаралась растолковать ему Эстер. – Когда у нас будет ребенок, ему будет плевать на твою романтику, ему нужна будет еда, школа, а затем университет. И это все не про ту любовь, о которой ты говоришь. Иногда это даже не про любовь. Слышал о такой? Любовь, которая не про любовь? – спросила Эстер, наблюдая за лицом Джонни.

– Нет такой любви.

– Есть, – возразила Эстер. – Иногда мне казалось, что я не люблю Джека. Иногда я думала, что наш брак был ошибкой.

– Он и был ошибкой!

– Нет, Джонни. Я очень в этом сомневаюсь.

Джонни посмотрел вперед: на проезжающие мимо машины, на поднимающуюся из-под колес пыль, на белые полосы, разделяющие две половины дороги. Джонни хотелось сказать многое. Хотелось спросить, когда она вдруг стала прагматичной реалисткой, лишенной романтических грез? Были ли ее чувства искренними по отношению к нему? Говорила ли она правду все это время? Или только подыгрывала, чтобы окунуться в его образ жизни, а потом, когда наиграется, снова вернуться в комфортные условия? Джонни хотел спросить многое, но решил промолчать. Промолчать, чтобы не знать правды. Чтобы оставить хоть небольшую толику сомнений. Он не станет верить в то, что Эстер, как и все другие женщины, предпочтет материальные блага, предсказуемость и пресловутый быт искренним чувствам. Нет, она особенная. Они с ней особенные.

Джонни завел машину и, не сказав ни слова, двинулся к госпиталю.

В больнице оказалось не так много народа, и Эстер без промедления смогла пройти к стойке регистрации. Женщина за окном, услышав имя девушки, тут же позвонила врачу. Буквально через мгновение за Эстер вышла медсестра и проводила ее в тот же кабинет, в котором она впервые услышала о диагнозе.

Джонни пошел вместе с Эстер – решил, что посидит на скамейке рядом с кабинетом. Медсестра настороженно оглядела его, но Джонни заверил ее, что он в полном порядке.

– Вы только не переживайте, – постаралась успокоить Эстер медсестра, которая вела растерянную девушку по лабиринтам клиники. – Доктор Браун – хороший специалист. Он случайно обнаружил путаницу в анализах.

– И что там? – терпеливо, но с явным недовольством спросил Джонни.

Медсестра бросила на Джонни снисходительный взгляд, но ничего не ответила.

– Проходите. Он уже ждет, – сказала медсестра, как только довела Эстер до заветной двери.

В кабинете Эстер ожидал обеспокоенный доктор Мейсон Браун. Как только Эстер вошла в дверь, он суетливо подскочил со стула, на котором сидел, и пожал руку девушке. Доктору Брауну была поручена ответственная миссия – объявить пациентам о ходе эксперимента и проследить за их последующей реакцией: если станет необходимо, предложить пациентам восстанавливающий курс и оказать психологическую помощь, благо в Лос-Анджелесе испытуемых оказалось не так много. Эстер была пятой и предпоследней пациенткой, с которой собирался провести беседу доктор Браун.

– Садитесь сюда, да, вот так, – сказал доктор, помогая Эстер удобно расположиться в белом кожаном кресле, покрытом одноразовой голубой пеленкой. Лицо его выражало участие и озабоченность. – Эстер Эванс, верно?

Эстер натянула скептическое выражение на лицо и с подозрением стала наблюдать за врачом, который сосредоточенно уставился в планшет.

– Да. Эстер Эванс, – коротко подтвердила девушка.

Доктор Браун облокотился о стол, находящийся в углу кабинета. Скрестив ноги и прижав планшет к груди, он еще раз украдкой посмотрел на Эстер, а потом заговорил:

– Вам, наверное, сказали по телефону о том, что ваши анализы могли перепутать? – посерьезнев, спросил доктор.

– Да, сказали, – Эстер вдогонку еще раз кивнула, подтверждая известный факт.

Доктор удовлетворенно кивнул:

– Так вот, это может оказаться удивительным. Я сразу скажу вам о положительной стороне эксперимента – вы ничем не больны. Анализ крови, подтвердивший ваше заболевание, на самом деле принадлежал не вам.

Эстер нахмурилась в недоумении, пытаясь постигнуть смысл слова «эксперимент», прозвучавшего в предложении доктора.

– Не мне? – тупо переспросила Эстер, часто моргая.

– Все верно, не вам, – подтвердил доктор Браун, внимательно наблюдая за состоянием пациентки.

Эстер приложила руку ко лбу и растерянно посмотрела по сторонам. На странного доктора, утверждающего, что полгода своей жизни она могла прожить иначе, на его планшет, в котором сухо был указан ее диагноз, поставленный ради некоего эксперимента, на носы своих туфель. Туфли показались Эстер особенно притягательными. Она никак не могла оторвать от них взгляда. Доктор Браун продолжал терпеливо ждать, когда Эстер сможет выйти из оцепенения и продолжить диалог.

– Понимаете, – продолжил доктор, стараясь разрядить обстановку, – коллегия врачей под руководством Карла Уотсона решила поставить эксперимент на ста испытуемых. Суть эксперимента состояла в том, чтобы понять, насколько счастливы будут люди, когда исполнят естественные для них желания. То есть сделают то, чего давно хотели, но боялись. Экстремальная обстановка и близость предстоящей смерти должны были принудить людей поступить иррациональным образом.

Доктор прервался, потому что Эстер подняла на него разгневанный взгляд и готова была сделать нечто необдуманное здесь и сейчас.

– Что вы несете? – спросила она, силясь подавить в себе дрожь. – Эксперимент? Эксперимент, вы сказали? Я полгода думала, что умру! Полгода моей жизни прошли как в бреду! Я каждый вечер представляла, что меня не станет, – Эстер сорвалась на крик, граничащий с истерикой.

Доктор Браун вытащил из нагрудного кармана заготовленный заранее шприц с успокоительным и быстрыми шагами направился к Эстер. Эстер, как запуганный зверек, вдавилась в спинку кресла как можно плотнее.

– Не смейте меня трогать. Я засужу вас, – дрожащим голосом сказала она.

– Не переживайте. Это легкое успокоительное. Вы останетесь в сознании, но укол подавит вспышки беспокойства, – сочувственно сказал доктор Браун. – Мы можем не делать этого, но как профессионал я бы вам рекомендовал. Вы пережили большой стресс.

Эстер испуганно уставилась на маленький шприц с неизвестной жидкостью и, не отдавая себе полностью отчета в том, что делает, добровольно протянула руку доктору. Нервная система Эстер была действительно истощена, ей подумалось, что от какого-то укола хуже ситуация явно не станет.

Доктор Браун протер руку Эстер спиртовой салфеткой и, надавив легким движением на поршень, впрыснул все успокоительное из шприца. Потом доктор сел за компьютерный стол и какое-то время вбивал информацию в базу данных госпиталя.

– Несколько минут, миссис Эванс. Скоро мы вернемся к нашей беседе, – сказал доктор, наблюдая, как на лице Эстер разглаживаются морщины беспокойства. Взгляд ее приобрел отрешенное выражение. Успокоительное стало действовать.

Когда прошло достаточно времени, доктор Браун пощелкал пальцами перед лицом Эстер, чтобы проверить скорость реакции. Эстер отрешенно откликалась на звук, реакции организма не были подавлены целиком. Процесс шел, как предписывала процедура исследования. Доктор впервые за время приема улыбнулся.

– Хорошо, миссис Эванс, – сказал доктор, снова взяв в руки планшет. – Вы готовы ответить мне на некоторые вопросы?

Эстер кивнула.

– Отлично! – доброжелательно одобрил доктор. – Скажите, что вы сделали после того, как узнали о диагнозе? Меня интересуют все подробности вашей личной жизни, – уточнил доктор.

Эстер откинулась на спинку кресла и постаралась восстановить цепь событий.

– Я испугалась, расстроилась, постаралась отвергнуть факт заболевания, потом смирилась, – без тени эмоции ответила Эстер.

– Отлично, – сказал доктор и сделал какие-то пометки. – Хорошо, а как поменялась после этого ваша личная жизнь? Может быть, вы сказали об этом родителям или другим родственникам? Что вы сделали после того, как узнали о заболевании?

Эстер старательно собирала мысли в кучу, но они, как рой, перемещались с одного места на другое, и она никак не могла зацепиться за стройную лаконичную мысль.

– Я ушла от мужа, – с трудом выговорила Эстер.

– Угу, – кивнул доктор. – Вы давно хотели это сделать? Еще до того, как вам стало известно о диагнозе?

– Может быть, раньше, – задумчиво отозвалась Эстер. – Я вышла за него, потому что знала, что с Джеком жизнь будет стабильной и спокойной.

Доктор Браун не задал следующих вопросов, так как ждал, что Эстер продолжит рассказ сама, и не ошибся.

– Я ушла от Джека к Джонни. Джонни энергичный, настоящий – полная противоположность моего мужа, – Эстер задумчиво помолчала. – Мы провели прекрасное время вместе, пока я не поняла, что жить с ним невозможно.

– Почему? – тут же заинтересовался доктор.

– У него нестабильная психика. Он непредсказуем. Джонни живет сегодняшним днем и не думает о завтрашнем. Он опустошает людей. Отнимает все жизненные силы.

– Что это значит?

– Это значит, что я абсолютно опустошена. У меня едва хватает сил, чтобы отвечать вам на эти глупые вопросы, – Эстер устало посмотрела на доктора. – Жить «на грани» постоянно невозможно. Психика не может находиться в вечном напряжении. Я выгорела эмоционально.

– И теперь вы хотите восстановить силы?

– Конечно.

– Каким образом?

– Я решила вернуться к мужу, – отрешенно ответила Эстер.

– Зачем?

– С Джеком мы можем строить будущее. Спокойное и понятное.

– А вам оно нужно?

– Конечно, нужно! Черт побери! Какие у вас дурацкие вопросы! – Эстер резко встала с кушетки, и голова у нее закружилась.

– Аккуратнее, миссис Эванс! Аккуратнее! – тут же подхватил ее доктор. – Вам нельзя делать резких движений.

– Я не хочу с вами разговаривать! К чему это все? Вы перепутали мои анализы, я жертва какого-то эксперимента. Я даже вникать не хочу, что у вас произошло и как мне сейчас на это реагировать. Я подам на вас в суд. Это единственное, что я знаю определенно.

Эстер смерила доктора ненавистным взглядом и вышла.

– Поехали в отель. Мне нужно купить билеты домой, – спокойно кинула она Джонни.

Перед тем как уехать к Милошу, Джонни задержался на мгновение в номере отеля, чтобы успокоить себя.

– Ты не улетишь к Джеку. Я знаю, – растерянно прошептал Джонни, обнимая колени Эстер. Он заглядывал ей в глаза, чтобы угадать ответ, но Эстер была холодна.

– Ты меня не знаешь, Джонни, – только и ответила она. – Тебе надо идти. Будь осторожен. Сегодня меня уже не будет в городе. Не звони мне и не пиши. Не ломай мою жизнь снова.

– Мы скоро увидимся, я чувствую это, – сказал он напоследок.

Что Джонни чувствовал? Он не верил ей. Не верил, что Эстер может так с ним поступить. Любовь все терпит, любовь все прощает, любовь все может понять. А если Эстер улетит, то какая же это любовь? Она рассказала ему в машине, что диагноз был ошибочным, и теперь, когда будущее стало возможным для них, она его оставляет? Она выбирает Джека. Это ли не предательство? Сейчас он уладит дела, а вечером купит ей билеты в Европу. Сегодня она улетит первым рейсом куда-нибудь подальше, но не к Джеку. Джонни отогнал от себя все эти мысли. Ему предстояли три тяжелых, почти адских дня работы.

Поступила ли Эстер эгоистично, когда прошептала в трубку:

– Джек… Это я. Мне нужно поговорить с тобой. Подожди, ничего не отвечай. Я ни на чем не настаиваю и ничего не прошу. Но я купила билет домой. Сегодня я прилетаю. И мне очень хотелось бы поговорить с тобой. Просто поговорить. Я не хочу врываться в твою жизнь и менять ее. Но мне есть что тебе сказать.

Джек молчаливо выслушал жену и в конце лишь ответил: «Хорошо. Я тебя встречу». Очень на него похоже – он всегда говорит емко и по делу.

В тот же день Эстер налегке, без вещей, улетела домой. Возвращаться в их с Джонни квартиру ей больше не хотелось. Все, с Джонни покончено. Эстер больше не волнует его будущее, ее ничего не заботит, кроме нее самой. Она не дрогнет, даже если завтра Милош позвонит ей и скажет, что у Джонни большие проблемы. Не сорвется с места и не прибежит героически его спасать. Ее больше не беспокоит насущная проблема на ночь – куда Джонни пропал, с кем он пьет и не умер ли в туалете одного из грязных баров. Со всем этим покончено.

Эстер шумно выдохнула и нервно провела рукой по волосам. Осталось несколько часов полета. И с чем она прилетит к Джеку? Нервная, измученная и даже без вещей. «Хороший вышел эксперимент. Поучительный, – подумала Эстер и нервно рассмеялась. – Хотела жить и гореть. Пожила. Сгорела».

Джек не заставил себя ждать. Он быстро узнал жену в толпе людей, выходящих из аэропорта. Она была прежней. Стройная. Или скорее высохшая, чем стройная. С пышной копной растрепавшихся кудрей. В черном вечернем бархатном платье и даже без чемодана. Странно, конечно, но как есть. Это Эстер – он давно привык к ее чудаковатому характеру. Когда она подбежала к машине, Джеку удалось поближе рассмотреть ее лицо, и оно его поразило. Сильнее всего – темные круги под ее потухшими глазами, заострившиеся скулы, разбитая губа.

– Что с тобой случилось? Почему губа разбита? – ошарашенно спросил Джек, как только Эстер села в машину. Он старался скрыть свои эмоции, чтобы не расстраивать жену. Ведь Джек не знал, что виной всему не злополучный диагноз, а кокаин, алкоголь и постоянный нервный стресс.

– Джек, не спрашивай меня ни о чем. Давай просто доедем до отеля, я приму душ, а затем мы поговорим, – устало выдохнула Эстер.

– Поедем домой, если ты не против, – сухо ответил Джек. Он старался выглядеть отрешенным, чтобы не создалось глупого впечатления, что он ждал этой встречи.

– Да. Поехали домой.

В дороге напряженное тело Эстер постепенно расслабилось и обмякло в теплом кресле. Теперь ей не нужно быть собранной, готовой в любую минуту уклониться от пролетающей над головой бутылки виски, или дать отпор проституткам, или бежать от уличных разборок, в которые Джонни впутывался. Впервые за долгое время Эстер поняла, что находится в безопасности, что ситуация не поменяется через две минуты, что ее психическому здоровью ничего не угрожает. Можно ли назвать это избавлением? О да, освобождением от запредельного, зашкаливающего чувства, когда спазм в горле, надрыв, слезы текут, от нервов осталась последняя натянутая струна, а ты не можешь остановиться – ты как в бреду, в чаду проживаешь эту жизнь и не знаешь, как излечиться. Эстер с упоением теперь смотрела на безлюдную трассу, на проносящиеся мимо редкие магазины, на ничем не примечательные улицы с приевшимися названиями забегаловок. Спокойствие. Домашний уют. Теплота.

В тот вечер ненавязчивость Джека пришлась кстати. Он действительно больше не задал Эстер ни единого вопроса. Единственное, о чем он решился спросить ее после душа: «Ты хочешь переодеться?» Джек молчаливо подал Эстер черную растянутую майку и шорты, а затем ушел на кухню, чтобы приготовить сэндвичи. Когда сэндвичи были готовы, Джек нашел Эстер в своей кровати. Она спала мертвым сном.

Наутро между ними состоялся диалог длиною в жизнь. Настолько он был волнующим для Джека. Он старался предугадать каждое слово, уловить мысль и понять чувства Эстер. Руки Джека дрожали, поэтому он старался не поднимать их с колен. Жена, бросившая его из-за диагноза, узнала, что будет жить, и вернулась к нему. Почему? Как странно. Она была так решительно настроена, говорила, что несчастна, и что теперь? С Джонни она была более несчастной, чем с ним? Из двух зол выбрала меньшее? Или поняла, что действительно любит его? «Что ею движет?» – спрашивал себя Джек.

Глаза влюбленных слепы, они не пытаются видеть правду, они стараются найти оправдание всему. Зацепиться за малозначительную фразу, за контекст, за неправильно понятый смысл. Влюбленному человеку обмануть себя очень просто, гораздо сложнее потом расхлебывать последствия своего вранья.

Когда Эстер улетела, Джек запил и на некоторое время сошел с давно проторенного и понятного пути – бросил работу, отказался от целей, наладил связи со старыми друзьями и пустился в путешествие по стране. Таким образом Джек хотел переосмыслить все, начать новую жизнь, но главное – забыть старую. Последнего у него не вышло. Эстер со своим внезапным решением так сильно впечаталась ему в память, что сколько бы он ни старался не думать о ней, в снах она являлась к нему и будоражила в его сознании самые горькие чувства. Каждый раз в призрачном меркнущем свете, когда ее образ удалялся от него с бешеной скоростью, он хотел прокричать ей вслед: «Почему ты так поступаешь со мной? Что я сделал не так?» – но Эстер растворялась в сумраке, как ложное видение, оставляя Джека наедине со своей обидой. Если бы они смогли поговорить откровенно, возможно, Джек не стал бы зацикливаться на воспоминаниях, но Эстер безжалостно поймала его на удочку, и он, как рыба на крючке, был связан с ней, не леской, а чувством вины, обидой и отчетливым знанием, что она поступила несправедливо.

Через несколько месяцев наступила фаза смирения, в которой Джек перестал задаваться вопросами и наконец-то позволил себе насладиться красотами величественной природы Америки. Его душевное равновесие восстановилось, появились силы на что-то, кроме самобичевания и слепой злобы. Джек вернулся домой и с энтузиазмом принялся за работу. Однако мысль о том, что его близкий человек скоро простится с жизнью, все же точила его. Поэтому он решился навестить Эстер и старого знакомого, которого он когда-то называл другом, чтобы отпустить эту ситуацию раз и навсегда. В конце концов, если Эстер счастлива, как Джек может препятствовать ее выбору? Тогда и раздался звонок, разрушивший все его планы и покой. Это была она – его жена. Она хотела вернуться. Джек понял это интуитивно и тут же потерял стойкость и некогда обретенное самообладание. Ему бы возразить ей, но как он может отказать Эстер в разговоре? Тогда Джек точно себя никогда не простит. Да, он согласился на встречу, не зная, что не оставил себе пути к отступлению. Чувства, насильно подавленные, возродились вновь, как только Джек увидел Эстер. Казалось, и не было этих шести месяцев разлуки. Вот она, такая, какой он ее полюбил, сидит в его машине и тихо сопит, убаюканная дальней дорогой. Если Эстер захочет остаться, он не может ей отказать.

Прошло два месяца

Эстер сидит на веранде и читает книгу. Наконец-то ей впервые за долгое время удалось сосредоточиться на чем-то дольше, чем на десять минут. Все два месяца она провела как в лихорадке. С утра Эстер судорожно вскакивала с постели и первым делом бежала курить, чтобы подавить вспышки тревоги. Потом бродила по берегу океана и трясущимися руками проверяла сообщения на телефоне. Удивительно, но Джонни не написал ей ни разу. Ни о том, как разрешилось дело, ни о том, что он скучает, ни о чем-либо другом. Эстер была уверена, что Милош обязательно сообщил бы ей о чем-нибудь важном и страшном, если бы это произошло. Но Милош не писал, а значит, все в порядке.

Вечерами Джек залечивал ее израненное сердце. Они вместе готовили ужин, смотрели глупые фильмы – теперь Эстер не была против супергероев, – играли в настольные игры и планировали будущее вместе. Эстер сдала экзамены в несколько ближайших малоизвестных вузов. Была ли это гибкость, приобретенная с опытом, или безразличие – Эстер не знала, да и не хотела знать – будь что будет. Навязчивые мысли о Джонни она отгоняла со страхом. С глаз долой – из сердца вон. В Лос-Анджелес возвращаться не хотелось больше никогда. Долгих мучительных ночей ей стоило хрупкое душевное равновесие.

Джек нашел юриста, который начал собирать документы по делу об эксперименте. Скоро начнутся судебные тяжбы, и вся эта удручающая бюрократия станет неотъемлемой частью их жизни.

Все шло своим чередом. Размеренными, маленькими шажочками Эстер отстраивала свой внутренний мир с нуля, где главное место для нее занял Джек и благодарность к нему. Благодарность за то, что не побоялся начать все сначала, что принял ее после неверного решения, что каждый день дарил ей спокойное тепло и тихую нежность. Джек чинил то, что было сломано другим. Эстер отогревалась и постепенно, с каждым днем, ее улыбка становилась естественнее.

В то же время Эстер томило болезненное предчувствие. Сердце подсказывало, что Джонни не пропал бесследно, он обязательно даст о себе знать и появится в самый неподходящий момент, когда она будет меньше всего этого ожидать. Эстер придется раз и навсегда принять бесповоротное решение, но будет ли оно очевидным?

Чтобы лучше разобраться со своими чувствами и наконец побороть безосновательную тревожность, Эстер стала вести дневник:

Запись первая. Неважно какого марта

С Джеком больше не ругаемся. Я не требую от него невозможного, да и он стал вести себя мягче. Только отчего-то нет мне покоя. Пожалуй, из-за того, что я так и не нашла свое призвание. Скоро пойду в университет, и начнется новая жизнь. Хочется спросить у Джонни, как его дела. Жив ли он, получилось ли у него разобраться с Тони. Но я не могу этого сделать. С одной стороны, боюсь услышать, что все плохо, с другой – не хочу неопределенности. Вдруг он подумает, что мне не все равно.

Запись вторая. 20 марта

Собираемся к родителям. Довольно долго не виделись. Странно, но ни с кем не хочется разговаривать. По правде, из дома выходить тоже не хочется. Что это – хандра или нервная система до сих пор не восстановилась после приключений? А все-таки, если наблюдать за моим прошлым со стороны, а главное, не участвовать в нем, то история получилась увлекательной. Какой-нибудь писатель мог бы издать про это книгу. О, я, конечно же, романтизирую все, что мне пришлось пережить. На самом деле я бы ни за какие деньги не вернулась в прошлое. Сейчас все прекрасно, и я благодарна Джеку, что он рядом. У меня замечательный муж!

Запись третья. 23 марта, 5 часов вечера

Лекции, лекции, лекции. Дом, универ, дом. Вхожу в ритм. Пожалуй, он меня радует.

Запись четвертая. 23 марта, девять часов вечера

Твою мать! Твою мать! Господи! Мне написал Джонни. Как бы мне хотелось сохранить спокойствие, но у меня не получилось. Хорошо, что Джек в это время принимал душ, иначе по моему лицу он бы смог прочитать все. Чертов манипулятор – прислал всего лишь одно слово: «Приезжай» – и прикрепил ссылку на покупку билета до Парижа. Никаких объяснений! И какого черта он свалился на мою голову и как мне реагировать? У меня только начала налаживаться жизнь, замечательный муж, универ, в конце концов! Почему я вообще задаюсь этими вопросами? Я точно знаю, как мне нужно поступить. Я понимаю это отчетливо.

Запись пятая. 23 марта, девять часов сорок минут

Я хочу знать свои планы на завтра, послезавтра и через месяц. Хотя бы теоретически. Я не могу прожигать свою жизнь так, как это делает Джонни. Это мне, как оказалось, не по душе. Я хочу бродить по Home Goods и выбирать чертовы тарелки и чашки для дома, а не драться на улицах с какой-то шпаной. Я хочу заняться карьерой и вкладывать силы в будущее, а не тратить все нервы на его выходки. У меня нет на это сил. Он сжирает всю мою энергию.

Запись шестая. 23 марта, десять часов

Если подумать о сути этого чертового эксперимента, все становится на свои места. Я старалась понять, почему именно я оказалась заложницей ситуации? Почему именно мне выпала такая «радость»? На то были причины. По крайней мере, сейчас я их ясно вижу. Есть поговорка, я не помню ее точно, но суть такова: иногда, когда наши желания не исполняются, это и есть благо.

Мы с Джонни нарушили такт жизни, склонной все приводить к балансу. На графике моего пути образовался недопустимый провал. Это не удивительно – одноименные заряды всегда отталкиваются друг от друга. Видимо, природа таким способом пытается исправить дефекты, сохранить энергию, когда сводит нас с противоположностями. Вот Джек, например, моя. Как ни жаль, но полноценное счастье – это палитра, в которой недостает нужного оттенка – точной цветопередачи не получится никогда.

Удаляю сообщение Джонни и ложусь спать…

Запись седьмая. 24 марта, 10 часов утра

Новая жизнь.

Примечания

1

Синдром Альфреда Уотсона – заболевание, выдуманное автором, не имеющее ничего общего с медициной (примеч. авт.).

2

Перевод Дмитрия Минаева.

3

Перевод Дмитрия Минаева.

Content

Ровена Бергман
Эксперимент

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Прошло два месяца

Примечания