Рагимов Михаил

Высокие устремления

Пролог

Автор благодарит:

Игоря Николаева

Максима Дмитриева

Максима Коннова

Артема Андреевского

Михаила Лапикова

Арлину Кинсель

Владимира Тан-Богораза

Бронислава Пилсудского

Сергея Корсуна

Алексея Лобина

Сергея Лактионова

Александра Трунина

Александра Пополднева

Отдельная благодарность Анне Вонун без которой не было бы унаков

На Севере, где Солнце умирает в черных волнах, обитает множество чудовищ.

В океане страшнее всех Кеглючин, морж с тремя бивнями, чья пища мясо, людское и звериное. Тот, чью шкуру не пробить ни луком, ни гарпуном, ни копьем «железных людей». Кеглючин приплывет после восхода, пропорет байдару клыками, ударит хвостом. Исколет бивнями тело, утащит за собой, во тьму, поглотит, изжевав плоть и разорвав ее на крохотные кусочки. Останется лишь кровавая взвесь да обломки костей.

На суше властвует Иркуйем, гигантский медведь, отец всех медведей. Зверь, чьи зубы — кинжалы, зверь, чья поступь бесшумна. Зверь, чей взгляд приносит беду на три поколения вперед, а дыхание — смерть. Иркуйем придет на закате, придавит лапой, сломает спину. Дохнет зловонным дыханьем, раздавит ужасной пастью голову, сдерет кожу, выдавит глаза. Съест живым, заставляя душу мучиться вечно. Столь велик и страшен сей ужас земли!

В небе властвует орел. Могуч размах его крыльев, остры его когти, страшен его взгляд. Орел прилетит в полдень, вцепится в хребет, поднимет выше самых высоких сосен, уронит вниз. Изорвет клювом, иссечет твердыми, как железо, крыльями, вырвет стальными когтями душу.

Но страшнее всех — человек. Человек приходит, когда захочет, не чтит ни закат, ни восход, ни полдень. Он убивает подобно любому из чудовищ, и тысячью иных способов. И страшен человек весь и всегда, ибо несет за собой смерть.

Глава 1

Бордель «Беззубая селедка»

За спиной осталась долгая дорога от стен полуразрушенного монастыря. Вместе с дорогой, позади осталось многое. И хорошее, и плохое. И то, что и рад бы забыть, да никак не получается, сколько ни пей. Впрочем, чем дальше обитель, посвященная Святой Пайперии, тем легче. Глядишь, если пройти пол-мира, и вовсе останется только легкая грусть по несбывшемуся? Лукасу хотелось в это верить.

Но, как бы-то ни было, впереди, громадной кучей гигантского муравейника, равномерно раскатанного в корявый блин по всей широкой долине, раскинулся славный город Грумант, ворота на Север.

Лукас таких портовых городов, живущих морем, видел десятки! И все они — как горшки, вышедшие из рук опытного гончара. Даже Малэрсид и Мильвессом. Разве что, побогаче.

Бухта — порою, разумеется, не одна. В бухте- корабли, суда, лодки, плоты, разбитые бочки, давние утопленники и груды гнилых водорослей. На берегу — не менее многочисленные склады и амбары с могучими замками и бдителньой стражей, хищно поглящывающей на прохожих — а вдруг ворюга, а вдруг негодяй-грабитель, или, что того хуже — засланец от соседа-конкурента⁈

За скалдами и амбарами — грязные и вечно мокрые портовые кварталы, где каждый второй дом — бордель для уставшего морехода, а каждый первый — кабак, неотличимый от борделя.

А сверху — небо. То черное, то серое, то выжжено-голубое. Накопившее снег, дождь или невыносимую жару.

А в том небе — вОроны и вороны, чайки и бакланы, поморники и альбатросы с буревесниками. Где-то чернокрылых с белокрылыми поровну, где-то кого больше. Тут как сложится.

Увидел один такой город, считай, побывал во всех. Различия, конечно, есть — как же без них? Но отличий тех, если разобраться — сущая горсточка:

Где-то раскинулись приземистые акации, ощетинившиеся длинными шипами — ими, говорят, на Юге, дерутся насмерть, колют, будто стилетами, пробивая друг дружку насквозь. Где-то, тянутся к солнцу кряжистые дубы, растерявшие листву от зимних холодов. Где-то — стройные ели простирают колючие лапы. А где-то — только трава, да кривенькие кусты по пояс — так далеко Изморозь не бывал, воочию не видел. Но так писали в книгах, и так рассказывал Рыжий, который родился в таком месте.

Еще одно заметное отличие располагается у въезда в город, там, где казнят злодеев. У въезда — не просто так, а с двоякой целью — убедить жителей и гостей, что тут бдят за порядком, заодно намекнув, что лучше не нарушать.

Тут уж разнообразия побольше! Ибо нет предела человеческим выдумкам, особенно, когда есть время и настроение! Злодеев вешают, сажают в клетки, на поживу все тем же чайкам и воронам, привязывают к столбам, четвертуют… В общем, стараются, чтобы наказание выглядело убедительным. Помогает не особо, ибо уроженцам таких мест честная жизнь претит — да и как можно жить по законам, когда все вокруг живут, как придется.

В Груманте наказаниями заведовал человек с изрядной фантазией — ну или с познаниями в истории. Злодеи встречали въезжающих чуть ли не за пол лиги до города. Все трое не банально качались по ветру на пеньковой веревке, как бывало во многих местах, а гордо восседали на окровавленных кольях, касаясь перекладин лишь кончиками пальцев ног. Колья сверкали белизной древесины — не поленились палачи, ошкурили! И на всех троих, мучительно скалящих зубы, не драные тряпки неопределенного цвета, а щегольские, поддевки в черно-белую полоску. Лишь самую малость запачканные. Богат город Грумант — не жалеют хорошего дерева и не раздевают будущих покойников перед смертью!

И дорога тут хорошая. Старая, еще имперской постройки. В те года строили на совесть! Поднята на пару локтей, даже кое-как чищена — под снегом видны выглаженные камни брусчатки. Тянется меж засыпанных сажей сугробов, усеянных желтыми пятнами, изъевшими рыхлый, тяжелый снег — не желают замерзшие путники терпеть!

Интересно, если ли закономерность между количеством казненных злодеев и сохранностью дорог? Вот бы над чем подумать, посчитать, поразмыслить!

Подтаявший снег — еще одна примета, выделяющая Грумант в ряду прочих, редким ожерельем рассыпанных по западному побережью.

До весны, когда вода ручьями, а снег пропадает незаметно и быстро, прям как деньги, далеко — зима-то еще не началась, а поздняя осень не спешила делиться припасами — и четверти от обычного не вытряхнула из дырявого подола. Дело в ином!

Лукас мог ошибаться — когда бы мог подумать, что география может стать полезной, учил кое-как, на бегу! Но, если память не подводила, то где-то недалеко проходило теплое течение, делая широкую петлю и подходя почти вплотную к суше.

Море у Груманта никогда не замерзало. Даже в самые лютые морозы! И со всего побережья, в его бухту сползались суда и моряки, не успевшие уйти в теплые воды.

Не сказать, что зимовки проходили совершенно спокойно. Из природных бед грозили внезапные шквалы, после которых все покрывалось толстой коркою льда — не успел сколоть — судно может перевернуться, обнажив заросшее ракушкой брюхо. А то и вовсе потонет на ровном киле от перегруза. Иногда в гавань вползали ледяные глыбищи, выше самых высоких мачт… И горе тому кораблю, что оказывался на пути! Гора из замерзшей воды безжалостнее любого человека! Навалится, пробьет борт, раздавит, словно никчемушную букашку!

Но зимние шквалы, носившие имя «Бора», были редки, а «ледяная стража» бдительна! Прочие же опасности были исключительно людской природы, а от того, не так страшны — ибо предсказуемы. Не ходи темными переулками, не показывай деньги на людях, не спи со шлюхами, которые чешутся, не садись пить с ворами, а если сел — береги кошелек!

Дорога, после очередного подъема, уходила вниз, к стенам. Состоянием своим напомнившим о проклятом монастыре святой Пайперии — невысоки, изуродованы временем и нерадивостью хозяев. Одно хорошо, нет нужды биться за эти развалины, теряя друзей…

— Тут и хромая лошадь перепрыгнет! — кивнул Керф, поймав взгляд Лукаса, и поняв его по-своему.

— Радует, что никаких сиятельных рыцарей у ворот нету, — с усмешкой ответил Изморозь.

— Тут вообще с рыцарями хреново! — Мечник махнул рукой, охватывая окрестности. — Рыцарь при такой погоде ржавеет и скрипит!

Компания дружно и громко заржала, перепугав стайку воробьев, деловито снующих по дороге, в поисках горячего питания, парящего на холоде.

С рыцарями на въезде в Грумант, и в самом деле, обстояло весьма паршиво! Ни одного доспешного болвана! Разумеется, никто из компании на суровую судьбу Панктократору не пожаловался — и не подумал даже! Чем меньше рыцарей, тем спокойнее!

Воротная стража на свежеприбивших не обратила ни малейшего внимания, по причине поголовной занятости. Стражников били какие-то ухари, разодетые точь-в-точь, как оставшиеся за спиною покойники — в черно-белые поддевки с длинными, сейчас закатанными рукавами. Они, по мере сил отвечали, не желая сдаваться без боя.

Мелькали кастеты и колья, свистели в воздухе кистени и незамысловатые обрезки цепей, опасно блестели в скудном северном солнце блики на длинных клинках с обломанными кончиками — ножи ломали специально, по морским законам, чтобы не колоть насмерть в драке, а лишь кровить шкуру, полосуя, пусть даже и до мяса. Если на поясе или шее висит нож с целым клинком, дороги тебе в моряки не будет! И не пытайся! С трапа скинут и веслом по башке стукнут, чтоб не выплыл.

Несколько человек катались по вытоптанному снегу, делая бело-грязное красным. Двое стражников отмахивались короткими алебардами от наседающих черно-белых. Те азартно наскакивали, но на рожон лезть не спешили — удачный удар мог снести голову или развалить тело от плеча до задницы.

Компания проехала мимо, не торопясь кидаться с головой в водоворот местной жизни. Сперва надо осмотреться. Вдруг стражников за дело бьют?..

В воротах валялся «полосатый», с перехваченным горлом и топором в руках. Конь Керфа наступил мертвецу на ладонь, всхрапнул, замотал головой.

— Тихо, тихо, малыш! — похлопал мечник по шелковистому теплому боку. — Дядю уже убили, он не кусается.

— Красивая жизнь, она другая, — невпопад произнес Рош и заулыбался.

Судьба поддержала отставного стражника коротким взвизгом. Тут же замолчала под укоризненным взглядом мяура, который ехал на седле Лукаса.

Остальная компания промолчала — да и что тут скажешь-то? Веселится народ, и пусть его!

У ворот, где продолжалась увлекательная резня, кто-то отчаянно заверещал. Крик резко оборвался.

— Пластаются, будто братья на меже, — скривился Рыжий.

— Может, и вправду, братья, — произнес Флер. Мастер гиен подъехал поближе к телеге, успокаивающе погладил волнующуюся от запаха крови Судьбу, и продолжил философствовать: — один решил пойти на сторону света, а второму тьма была милее, вот в стражники и подался. Оттого и режутся, что не быть воде и маслу смешанными…

— Ну ты и загнул! — поковырялся в ухе арбалетчик. — Или запрятал где-то фляжечку, да пьешь втайне от друзей?

— Поехали, да поскорее, — прервал его Изморозь. — Пока не началось.

— Слышь, студент, а ты здесь был разве? — удивился Рыжий. — Даже меня сюда не заносило!

— Неа, — мотнул головой Лукас. — Только по карте.

— И что карта говорила? Что начаться-то должно?

— Что надо сваливать отсюда, пока подкрепленье не явилось. А то и нас привлекут к процессу, — не стал корчить из себя знатока Лукас, проявивший истинную разумность не просто ученого человека, но мудреца

— Действительно, господа, — оглянулся Керф, — там еще одного насмерть пырнули, а мы тут как в театре. Поехали-ка, да поскорее!

— А куда? — деловито уточнил Лукас.

Мечник почесал могучий затылок. — Сам как думаешь?

— Думаю, в порт. Там и дешевле, и стражи меньше. И по нашему вопросу, думаю, решить проще.

— Там никто не даст хорошую цену, — засомневался Керф.

— Но могут подсказать, где дадут.

— И то верно.

Один из братьев — Лукас различал их с трудом, прислушался к шуму драки у ворот.

— Тут странный город. Похоже, лучше, когда рядом стражи больше.

— Может и так, не спорю. Но раз в порт, значит, в порт?

— Веди нас, студент, веди нас, герой! — ухмыльнулся Керф и почесал отворотом перчатки шерстяную повязку на остатках ушей.

* * *

Дорогу к порту студент у местных не спрашивал. Точно хищная рыба-барракуда, поймав кровавый след, пер без остановки, ухитряясь почти не блуждать кривыми улочками, утопающими в грязи. Карта, похоже, подробно путь разъяснила — и как запомнил только?

Ну или действительно, вел компанию по запаху. Сам-то, Керф, мог похвастаться не только отсутствием ушей, но и плохим нюхом — не стоит получать по носу столько раз. Пока в говно мордой не сунуть — вонь не почувствует! Иногда полезное умение, но чаще — не особо.

Но скоро даже его ломанный-переломанный нос уловил будоражащий запах моря: соленой воды, гнилых водорослей, дохлой рыбы, смолы…

— Обожаю этот запах. Это — запах свободы! — неожиданно произнес Фазан, вылезший из-под полотнища, укрывающего телегу с компанейским скарбом. И громогласно икнул.

— Эк тебя…

— А что не так? — возчик растер заспанную рожу кулаками, заозирался. — Это мы в этом, Грудьманте, да? Приехали?

— Можно и так сказать, — подтвердил Рош, — в Грязьбунте.

— Хороший город, сразу видно. Чистенький! — Фазан зевнул, и тут же спрятался снова под полотнище. Через мгновение раздался оглушительный храп. Судьба, которая сидела на телеге — лапы-то не казенные, по снегу чвакать! — отвернулась, всем видом показывая, что с этим вот, нагло дрыхнущим, ничего общего не имеет.

— Я ему иногда завидую. Непринужденности, — Керф повернулся к сосредоточенному Лукасу.

Студент, похоже, не мог сообразить, куда свернуть — дорога вывела к чудовищному пересечению из пяти направлений.

— Словно у бабочки, ага… — протянул задумавшийся проводник.

— Из самого левого сильнее дохлятиной несет, — подсказал Рыжий, шумно вздохнув.

— Ну тогда, давай, туда! Где несет! — решительно махнул рукой Лукас. — Прямо, а там разберемся!

Компания потянулась за ним.

Керф придержал коня, пропуская всадников и телегу. С ухмылкой посмотрел на студента.

После гибели Мартина компания осталась без командира. Пока жили в монастыре, обходились. Но сейчас, когда снова вышли в свет…

Нет, Керф совсем не Мартин! Он согласен быть капитаном компании по мечу, но капитаном по перу должен быть кто-то умнее. И целее!

Он согласен первым кидаться в бой, подавая компании пример. Но кто-то должен брать заказы, договариваться о достойной оплате. Отвечать перед компанией, если заказчик прокидывает с оплатой. Разбираться в процентах и долях…

Как там на Острове говорят, гешефтфюрер? Или гештальтмахер? Не важно! Главное, что на хитрого студента, временами прикидающегося дурачком, можно свалить эту часть ноши! Конечно, первое время Керф будет бдить за двоих, чтобы не навешали водорослей на уши. У него-то, свалятся сразу! Но потом, как парень наберется опыта, можно будет жить куда спокойнее!

* * *

Компания проехала чистые кварталы, идя на запах. Вдоль дороги потянулись скособоченные многоэтажные дома — будто гигантские ласточки и прочие стрижи лепили из дерьма и травинок — кое-как, лишь бы хоть что-то! Быстрее, быстрее! Дешевле, дешевле! Меж двумя тонкими стенками из дранки и глины, напихивали камни, тряпки, мусор, сверху кое-как сооружали стропила, набрасывали где черепицу, а где все те же водоросли, собранные в тугие тюки фашинного вида. Сооружения получались хлипкими даже на вид. Грянуть от души из камнемета — полквартала развалится. Ну и для мышей с крысами раздолье!

А люди живут! Хотя, люди те еще твари — везде выживут.

Словно в подтверждение, из канавы, в которой и воды-то не видно из-за мусора, вдруг поднялось невероятное создание, отдаленно схожее с человеком. Весь в черной жирной грязи. На плечах висели перекрученные пучки то ли водорослей, то ли веревок, из-за пазухи торчала полуобглоданная кость. От восставшего несло мертвечиной, перегаром и застарелой вонью болезненного тела, не знавшего много лет мытья. Истошно воя, поднявшийся, потянул к проезжающим руки, больше похожие на лапы чудовищного в своей мерзости зверя.

Тут же получил удар в лоб и свалился обратно в канаву, всплеснув руколапами. Взлетели брызги. Но вода, отягощенная разнообразной плавающей мерзостью, тут же успокоилась. Лишь несколько ленивых кругов поползли по «глади».

— Это что было? — переглянулись братья-разведчики, успевшие схватиться за мечи.

Рыжий попытался было, сидя в седле, подтянуть ногу, чтобы вытереть изгвазданный о бродягу сапог, но только зря пыхтел — объемистое пузо не позволило.

— Будь мы в моих краях, я бы сказал, что мы встретили тупилка. Но тупилак, да посреди города, и живой? Скорее, простой опустившийся бродяга, который пьет как не в себя, отчего и мозги сгнили. От местной-то бормотухи, и неудивительно. Бывает!.. Дрых у воды, нас услышал, решил на опохмел попросить. Но кто ж его слушать будет? Такому, только в лоб трескать.

— А кто такой этот твой «тупилак»? — спросил Лукас, поглядывая с некоторой опаской на канаву, из которой поднялось лишь несколько пузырьков воздуха. Похоже, бродяга сумел отрастить жабры.

Толстый арбалетчик прекратил бесплодные попытки очиститься, глянул на студента, как на несмышленыша. Сморщился, будто вместо сочного куска мяса грызанул кусок протухшей и недоваренной подошвы.

— Ночь близко, мой ученый друг! А мы под открытым небом, как видишь! Про тупилаков же разговор лучше везти под крышей, огороженной от прочего мира надежными стенами с крепкими замками на крепких дверях! И чтобы было много огня под рукой!

— С другой стороны, мне и тут нравится, — заржал Керф, тыкая пальцем в ближайший дом. Четырехэтажное сооружение, опасно кренилось набок — от падения верхний этаж удерживало только то, что чердак с крышей оперся торчащими балками о стену соседнего дома. А над входом с большим искусством и точностью в деталях, был изображен моряк, надевший какую-то рыбешку на хрен.

— Сразу видно, живут люди с пониманием!

— Эй, уважаемый, — окликнул Рош лохматого прохожего в засаленной дерюге, косящегося на компанию, — что за место такое?

Прохожий обернулся, вобрав голову в плечи, но поняв, что убивать его никто не собирается, оскалился:

— Что, понаехали, а грамоте не учены? Деревня… Написано же — «Беззубая селедка»! Лучший бордель в квартале. Рекомендую!

— Вот туда мы точно не пойдем, — передернуло Роша, — Бьярна-то, с нами нет!

— И вовсе зря ссыте! — заухмылялся каторжник, вытерся грязным мокрым рукавом, снова шмыгнул носом… — «Селедка» — шикарнейшее место! Девки — блеск! Везде бритые и не чешутся! И сиськи почти не висят! И для путешественника интересно будет, зуб даю!

Инкунабула, по коей студент учил географию, была столь толста, что за нею легко укрылась пара кувшинов пива, но бордели среди достопримечательностей Груманта там не указывались. Наверное, и хорошо, что так, раз туда пускают таких вот! Смерив внимательным взглядом пасть аборигена, в которой отсутствовала примерно половина зубов, Лукас прищурился:

— И чем же таким может быть интересен блядюжник среди этой грязи? Особенно, по рекомендации такого подозрительного уебка как вы, неуважаемый?

— Изобретательством и прогрессом! — абориген предпочел не заметить «подозрительного уебка». А может и ничего обидного в этом не разглядел.

— Чо, бля⁈ — не расслышав последнее слово, Керф схватился за кинжал.

— В «Беззубке» выдумали, как можно в бабу хер пихать, чтобы детей потом не было! — радостно доложил бродяга, на всякий случай, отскочив от мечника подальше.

Компания переглянулась. Что ж тут тайного-то? Вовремя вынимай, или пихай не туда! Этому знанию — тыща лет в нынешний обед! А то и старше!

— Да не, не! — верно истолковав напряженное молчание, пояснил грязнуля. — Задумка хитрее! Берешь хрен, уговариваешь, чтобы встал и надеваешь на него этакую тоненькую, но прочненькую кисейку…

— Из чего же эта, прошу прощения, херомантия?

— Из плавательного рыбьего пузыря! — торжественно заявил бродяга. — Думаешь, зря бордель так назвали⁈ Знаменитейшее место! Все, кто в Груманте впервые, заходят! Всякие необразованные дикари опаливают пузырь на лучинке и жуют под пиво! А в Груманте же, столице образованности и…

— Хуйня, — отрезал Рош. — Горцы такую приспособу давным-давно выдумали. Правда, из бараньей кишки.

— Они ее даже иногда и не достают из того барана!

— Горцы, на то и горцы, чтобы все делать через заднюю кишку. А тут, — грязный палец уперся в небо, — наука, а не хуйня из-под коня, то есть, барана!

— Все равно, я бы тебе рожу разбил! — заявил вдруг бывший охранник, не делая, впрочем, попыток спешиться, дабы исполнить обещание.

— А ведь любопытно, господа наемники, видит Пантократор, любопытно, — протянул Лукас. — И не рвется?

— Нисколечки! — закивал абориген так яростно, что еще немного, и голова оторвется. — Проверено тысячами моряков великого Груманта!

— Хочешь попробовать? — обернулся Керф. — Запомни место, да вернешься. Только давай, сперва разберемся с более насущным.

— Это само-собой, — кивнул Лукас и повторил, — с одной стороны, весьма любопытно, ведь никакой опыт не бывает зря! С другой же… Пузырь-то из селедки соленой достают или копченой?

— Во-во! Нахер такое счастье! — оборвал размышления старый наемник. — В таких делах, если есть сомнения или покраснения, лучше не лезть. Опять же, просолишь хер, бабы любить не будут! Вот же придурковатое место! Выдумали, понимаешь, селедку натягивать!

— Писька, она ведь и так соленая! — придурковато заржал каторжник. — Разве не знаете⁈

Компания уставилась на бродягу с нехорошим интересом во взглядах. Сообразив, что только что он подписал себе, если не смертный приговор, то хорошее избиение, грязнуля быстролапой помойной крысой шмыгнул в узкую щель в заборе и был таков. Даже пятки не сверкнули.

— Ну и город, — сплюнул Рыжий.

— Город — страшная сила! — философски протянул Лукас.

— Сила — в рыбе! — сделал неожиданный вывод Керф.

Компания тронулась в путь, оставив вывеску с радостным молодцом — извращенцем за спиною.

К живому затейнику с такими неожиданными склонностями, поворачиваться спиной никто бы не рискнул, а к нарисованному — запросто! Ходят, конечно, легенды, о призраках, сходящих с картин, все знают. Но про вывеску никто и никогда такого не слышал! Да и сойди он — шлепнется в грязь и утонет. Если не разобьется. Рассыплется на мириады чешуек краски и прилипшего дерева…

Глава 2

Торговец разным деревом

Грумант напоминал Керфу муравейник, облитый пивом или медом. Вроде все бегают, суетятся, возятся, кричат, кидаются друг на друга… Но все происходит как-то замедленно, неспешно — будто все силы уходят, чтобы проломиться сквозь невесомую завесу постоянно серого тумана и растолкать других торопыг. Не сказать, что это раздражало — в каждом месте живут по-своему, чего людей винить в следовании их привычкам — но удивляло безмерно. В общем, селиться в этом городе, мечник бы не рискнул. Разве что за хорошую доплату… Но кто ж ее даст? И к вопросу о деньгах…

— На месте стой, раз-два! — скомандовал Керф, точно на плацу.

Компания кое-как остановилась. Никто из седла не выпал и нос не расквасил — уже достижение!

— Что случилось? — мгновенно напрягся Лукас, подозрительным взглядом опытного мытаря или карманника начав общупывать проходящих мимо грумантцев, на наемников и глазом не ведших.

— Вывеска тут интересная, — зевнул Керф, — гляди-ка!

Действительно, напротив них, на мелкозвенчатых цепях висела вывеска, на которой изображался рыцарский доспех (без ног), два меча (без ножен), и кожаный мешочек с развязанной горловиной, в который с радующим глаз напором, падали мометки.

— Деньги, денежки, деньжулечки! — проворковал Рош, потирая пальцы на двух ладонях сразу.

— Вот и я думаю, чего стоим, кого ждем?

Всей компанией вваливаться не рискнули — переполошится еще хозяин, кликнет с перепугу городскую стражу, набежит целая рота мздоимцев… Пошли Керф с Лукасом и Рыжий — как человек северный, и к хитрому делу коммерции несколько причастный — ходил карго-мастером на хольке в далеком юношестве, пока не понял, что стрелять куда проще, чем считать.

Внутри лавки все было ровно так, как и ожидалось: столы, заваленные разнообразным ратным «железом», от наконечников копий, до связок перьев, манекены в разномастных бронях, кучи доспешных частей, бочка с песком для чистки кольчуг…

— Доброго дня! — поздоровался вежливый Лукас в пустоту — никого, кто мог бы сойти за хозяина, в зале не было.

— Здравствуйте, кто живой! — трубно поддержал Керф, вертя головой.

— Никого, — проговорил Рыжий. — Но стоит только положить в карман хоть колечко…

— На продажу что есть? — подтверждая слова арбалетчика, из-за манекена, обряженного в измятую кирасу и морион с полуотбитыми полями, к наемникам шагнул местный. Чуть старше Лукаса, пониже, и с брюшком. И с бородой в масле.

— Хозяин или приказчик? — ткнул его пальцем в грудь Рыжий.

— Тебе не насрать, кто заплатит? — дернул грязной бородой местный.

— И не поспоришь, — согласился Керф. — У нас на продажу где-то две бочки всякого разного доспеха, от лат, до кольчуг. И пара бочек пырялок и рубилок. Тесаки, мечи, пара шестоперов с клевцами.

— Ограбили арсенал? — прищурился оружейник.

— А тебе не насрать, за что платить?

— А вот тут можно и поспорить. Если арсенальные, то они в ржавчине. Если с трупов снятые, то в кишках с мозгами, — заулыбался грязнобородый, — а это не мелочи, это уже серьезные моменты. Товар где? Здесь?

— Нет, блядь, — окрысился Рыжий, — пришли за авансом, чтобы потом тебе под реализацию сдать. Здесь, конечно. На дворе стоит.

Бородач шагнул к двери, беспечно оставив наемников за спиной. Внимательно оглядел телегу, на которой сидела Судьба с Мину. Рядом с ними сидел Флер, качал головой, не открывая глаз. У задних колес, с задумчивым видом стоял Фазан, гоняя струей желтый листок клена в луже.

— Ваши?

— Наши животные, да, — признался Керф. — То, что ссыт, тоже наше.

— Загоняйте во двор, там, где зеленые ворота. Сейчас открою. И да, ссущее пусть не заходит, у нас и так мокро.

* * *

Компания долго изучала деньги, полученные у скупщика. Вышло, как обычно, меньше, чем надеялись, но куда больше, чем рассчитывали. Бородач заплатил хорошим серебром. Но вот чеканка некоторых монет… Впрочем, серебро оно и есть серебро! Принимают, и ладно.

— Со всей округи сюда народ стекается, — успевая вертеть головой во все стороны, чтобы не упустить ни одной достопримечательности, Лукас успевал делился с компанией знаниями, когда обрадованная пополнением бюджета компания, продолжила путь. — Тут и плата работняя больше, и развлечения всякие. Театры там, бордели, бойцовская площадка есть…

— То-то, округа пустоватая, все хутора на семью-две, не больше…

— На лето работников нанимают, а чуть урожай собрали — расчет в зубы, если хоть монетку заработал, вон дверь, вон на хер! Они обратно в Грумант. Тут же всегда работа есть. Рыба, торговля, корабли. Зимовать, опять же, дешевле выходит. Забился в какой подвал, то тепло, что надышал, то твое. Если в лоб сапогом не стукнули.

— Суета! — помотал головой Керф. — Суетное мельтешение ради мельтешения.

— В суете потеряться легче, — подмигнул Рыжий. — Ходишь такой по рынку местному, ходишь… Ца-ца, и в карман! Хрен кто увидит и поймает!

— Особенно тебя! — зашлись в хохоте братья, слаженно ткнув в арбалетчика пальцами. Тот невозмутимо почесал огромное брюхо сквозь прорехи в кольчуге.

— Хорошего человека должно быть много, господа разведчики! Вам, худосочным тростникам, не рискущим пойти войной на глистов, не понять!

— Рыжий нарочно так отожрался, — свистящим шепотом, слышным на квартал, разъяснил Пух Рошу, склонившись из седла к уху стражника, — его ни одна ветка не выдержит, если повесить решат! Треснет с грохотом! А Рыжий тут же сбежит подальше! Аж до ближайшей харчевни!

— Не сдавай моих тайн, негодник! — засмеялся арбалетчик, потрясая кулачищами в притворном гневе.

— А то поймают и повесят на арке ворот? — заржал бывший стражник. — С тебя пиво, при случае, друг Рыжий, иначе всем растреплю!

— Кстати, о пиве… — Рыжий снова почесал пузо, плотоядно оглядываясь в поисках, чего бы сожрать. Оказавшиеся в поле зрения местные, почему-то ринулись бежать. Один не устоял на ногах, упал, проскользил по грязи, и с нехорошим хрустом врезался головой в гранитную плиту, отделяющую проезжую часть от пешеходных отмосток. Потекла кровь, мешаясь с дождевой водой.

— Похоже, друг Рыжий, ты остался без пива! — хихикнул Рош, — единственный доброхот, который мог показать дорогу, и тот убился!

— Грустить не буду, зуб даю. Но вот пивка я бы, все равно испил…

Желание арбалетчика, разделяемое и прочими наемниками, исполнилось буквально за углом. Свернув за очередной скособоченный домик, который выглядел так, будто уже прицелился рухнуть, но нежелая расстраивать старую маму, все никак не мог решиться на последний шаг, компания оказалась на небольшой площади. Тут сходилось сразу пять узких улочек, становящихся одной, но широкой.

— Площадь Мертвой Руки, — тут же подсказал Лукас.

— Тут кому-то руку отрубили, что ли?

— Или мертвецы встали из могил и гонялись за людьми? Кого поймали, тот тоже мертвец? — предположил жизнерадостный Рош.

— Не, тут смешнее!

— Жги, студент! — подбодрил Керф.

— Лет сто — сто пятьдесят назад казнили тут убийцу какого-то. Как голову отрубили, местные кинулись резать ему кисти. На удачу в картах, легкое похмелье и прочее колдовство.

— Ага, знаю такое, — кивнул Флер, ради интересного рассказа, подъехавший поближе, чуть ли не вплотную, — там еще свечку надо хитрую, из человечьего жира! И сажу из волос туда вмешивать…

Студент хмыкнул, запоминая слова мастера гиен, и делая пометку в памяти, что было бы неплохо распросить Флера подробнее. Ни про какую сажу слышать ему не доводилось.

— В итоге, пока дрались, пару человек затоптали насмерть. Ну и еще двоих-троих зарезали в процессе. А потом, набежавшая стража похватала, кому не повезло, да еще полдюжины повесила, за нарушение общественного порядка, убийства и так, на всякий случай.

— Рук на всех хватило, — подытожил Керф.

— Даже с избытком!

— Мы делили мертвеца — много наших полегло, — на мотив детской песенки прогнусавил Рош.

Преодолев площадь, ставшую роковой для множества столь достойных мужей, компания оказалась у кабака, что стоял меж двух улиц. Неведомый архитектор воспользовался каждым дюймом свободной земли, и соорудил этакую гробину, торчащую острым углом. Его, словно утес, обтекали человеческие волны. И, будто пену с гребней, кое-то кого закидывало и внутрь.

Тут же, у левого бока «утеса» располагалась обширная коновязь под мощным навесом, что мог удержать не только дождь, но и падение какого-нибудь Рыжего с крыши. Ну или залп из камнемета-катапульты.

— Внутрь? — махнул Лукас в сторону вывески. На это раз обошлись без рыб и прочего непотребства — два кувшина пива, да мощная кружка. Никакой выдумки, зато понятно, чего ждать.

— Нет! Будет тут стоять и ждать, пока поднесут! — заржал Керф. — Рыжий, ты только не пугай никого!

— На приступ, господа компанейцы! — неожиданно громко скомандовал Лукас, махнув в сторону кабака.

Не слышанное ранее обращение, на миг погрузило компанию в тугую задумчивость. Но, не найдя ни капли оскорбления, наемники заулыбались, и полезли из седел.

— Мы тут, мы тут! На охране! — тут же заявил Флер. К нелюбви мастера гиен шляться по злачным местам компания привыкла давно, и вопросов не задавала. Ну не любит человек находиться среди стен, и ладно. Лошади с поклажей, опять-таки, всегда под присмотром.

Судьба негодующе взвыла — гиене хотелось под крышу, в тепло. А не мокнуть на грязной площади под дождем — пусть мелким, но все равно — мерзким и холодным.

— Не думаю, что в кабаке будут ей рады, — протянул Лукас, погладив зверюгу по затылку. Мяур отвернулся, сделав вид, что не заметил столь явного предательства.

— А не похеру ли? — удивился Керф. — Главное, чтобы пиво приносили, а с какими рожами — это плевать!

— Так в пиво же и наплюют! — резонно возразил студент. — Пока нести будут, самое время харкануть!

— Чего не видел, того не было! — отрезал мечник. — Лишь бы не ссали!

— Значит, можно тебе подзатыльники незаметно отпускать? — потер руки Рыжий. — Раз на затылке у тебя глаз нету? Мне ж легко!

— Риск — дело благородное, — намекнул Керф.

— Не, с тобой скучно рисковать — ты пинаешься, как дюжина ослов!

— А ты не подкрадывайся!

Двери распахивались неохотно… А потом, подхваченные сквозняком, распахнулись, чудом не пришибив Пуха. Разведчик еле отскочил, яростно сквернословя. Быть убитым дверью… Как-то позорно для настоящего наемника!

В кабаке появление компании встретили молчанием. Оно продлилось ровно миг — и посетители вернулись к прежним занятием — выпиванию, закусыванию, игре в кости и карты, и вялому мордобою — даже без поножовщины! Разве что кто-то обругал всяких ходунцов, напускающих холодрыги. Но ругали тихонько и неразборчиво, опустив гнусную клеветническую харю к столу, поэтому, кому ее бить было совершенно не понятно. Влезать же в драку со всем кабаком… Ну нет, такие перспективы выглядели хоть и эффектно, но слишком неприглядно по последствиям.

Пройдя по широкому коридору меж полупустых столов, компания подошла к стойке. Из-за нее тут же вынырнуло два трактирщика, крупных парня с бледными от затворнического существования, рожами.

— Пива, уважаемые, — для ускорения Керф высыпал несколько медных монеток. Среди полустертых кругляшей, на которых лишь опытный ростовщик мог разглядеть гербы, оказалась одна, на вид, будто с год назад из-под станка вышедшая. Но со светлым ликом помершего лет сто назад императора. Мечник с грустью вспомнил сержанта Стьюи, ставшего настоятелем Келпи. И ведь честно заплатил, хороняка! Выдал до последней медяшки, еще и частично новой монетой, не прошедшей сквозь тысячи рук… Эх, и такой человек сменил меч на молитву!

На блестящую денежку трактирщики метнулись, будто коршуны, столкнулись плечами, чуть не передрались от восторга.

— Какого пива? — уточнил запыхавшийся победитель, отпихивая ногой унылого проигравшего.

— Хорошего, — добродушно оскалился мечник. Его улыбка вкупе со зрелищем обрубков ушей — войдя внутрь, он стянул повязку, сунув ее в карман куртки — очевидно, натолкнули кабатчика на определенные ассоциации. Он молча кивнул, и нырнул через приоткрытую дверь в подсобку. Чтобы тут же вернуться с ящиком пива, которое взгромоздил на стойку.

Керф благосклонно кивнул, прижал к себе хлипкое сооружение из четырех дощечек, парусины и веревочек и, позвякивая на ходу, прошествовал к одному из свободных столов. Второй ящик сноровисто ухватил Рыжий, поставив его на пузо.

Составили вплотную два стола, проскрипев по доскам. Распустили завязки, расхватали кувшины…

— Ничего не показывает нутряную сущность города лучше, чем пиво, которое в нем варят! — глубокомысленно заявил Керф, отставляя кувшин, опустошенный тремя глотками. Мечник тут же икнул.

— Что, все-таки надумал тут оседать? — спросил Лукас, оглядываясь по сторонам.

— Разве что найдется бесхозная пивоварня! — захохотал Керф и вытащил из распавшегося ящика следующую емкость. Неловко содранная крышка улетела к соседям, шлепнула по плечу здоровенного — как два Рыжих, а то и больше! — светловолосого бородача, сидящего за спиной Керфа и пьющего в компании из полудюжины бородачей поменьше.

Здоровенный с недоумением посмотрел на неожиданное «подношение». Начал неспешно вставать.

Керф, увидев, как округлились глаза Лукаса, так же неспешно потащил меч из ножен…

Разведчики повскакивали, схватившись за ножи. Мелкие бородачи ощетинились мечами и совней на окованном древке. Студент обреченно вытащил корд, мысленно поминая нехорошими словами вспыльчивость и прочую людскую глупость.

Казалось, еще миг, и вспыхнет очередная короткая, но кровавая схватка. Столько ехать, чтобы вот так вот⁉

Рыжий оглушительно и весьма мелодично перданул. Звук пронесся по всему кабаку, отразившись от стен и потолка.

— Ну ты и срешь, — заткнул нос Керф. — сущий медведяра!

— Это не от испуга, а от лютой ненависти, — пояснил арбалетчик стоящим напротив него бородачам, — ну и чтобы, как в последний раз! А то помру, не пропердевшись, как жить дальше⁈

«Обпробоченный» вдруг заулыбался, вбросил короткий, но широкий меч в ножны:

— Всегда уважал людей, любящих добрую шутку и хорошую драку! Мир?

Мечник бросил короткий взгляд на свою компанию, на мечи будущих поединщиков, на пиво, кивнул:

— Мир, хрен с тобой!

— Всегда со мной! — заржал бородач, — не отстегивается!

— Мало ли, как у вас тут заведено, в городе у моря!

— Не, не настолько мы от сухопутных-то отличаемся!

Бородач подшагнул к Керфу, протянул руку:

— Зови меня Хельги Пащен, торговец разным деревом! И у меня, парни, есть к вам предложение, от которого вы не сможете отказаться!

Глава 3

О серебряных лосях и незваных гостях

Ветер щедрыми пригоршнями бросал в лицо пену и брызги, срываемые с верхушек высоких океанских волн. Керф то и дело вытирался рукавом, зябко ежился, дергал плечами, чтоб согреться. Но упрямо остался на месте, облокотившись о мокрое дерево поручней — или как тут, на море, зовется ограда вдоль борта корабля, по пояс высотой, уберегающая невезучих от падения? Капитан как-то называл хитро. И даже повторил!

Но из памяти тут же выдуло очередным порывом ветра.

В одно ухо вошло, из второго, так сказать… Мечник стянул мокрую повязку, потер шрамы. С правой стороны надсадно колотила боль. Этакими приливами-отливами. Тело привыкает, а разум упорно цепляется за старые привычки. Видит не бесконечную воду, а черно-серую степь, утыканную странными бегающими холмикам. Выпить, что ли?..

С одной стороны, мысль не лишенная приятности, благо, в Груманте закупились весьма недурственным пойлом за разумную цену — по совету Хельги зашли в нужное место, сказав владельцу — морщинистой столетней бабке, что они от него, от торговца разным деревом. Бабка, не долго шамкая, приняла деньги — наученный прошлым опытом, Керф расплачивался не монастырской денежкой, которую следовало поберечь для приличных мест, а вырученным за трофеи. Стукнула пяткой в доску позади себя. Тут же появились то ли внуки, то ли правнуки, притащив два приятных глазу бочонка.

Содержимое, впрочем, вызывало двойственные чувства. Пойло, по местному — «бормотуха», сотворенное каким-то хитрым способом, выглядело как очень сильно разведенное молоко и жутчайше воняло. Однако вкус запаху не соответствовал в лучшую сторону, да и утренняя голова болела не так сильно, как могла. И согревало претличнейше!

С другой же стороны, чтобы добраться до вожделенного сосуда, придется пробираться узкими и кривыми деревянными внутренностями корабля, похожими на какие-то уебищные кишки, чтоб их! Китовы потроха! Высокий и широкий мечник непрестанно бился головой и врезался плечами. К тому же, в трюме, рядом с пассажирами, ехали кони. Подвешенные на ремни бедолаги только и знали, что жалобно стонать, да яростно дрыстать жидким, украшая переборки зелеными потеками…

В трюме срали лошади, на палубе блевали люди — и куда податься бедному солдату?

Судно вскарабкалось на пологую и длинную волну, покатилось вниз, чуть ускорившись. Керф сплюнул за борт — чудом увернулся от собственного же плевка — не учел ветер, не учел! Тут чтобы поссать, надо проявлять чудеса сообразительности!

В который раз подивившись сложности водного бытия, мечник махнул рукой и уселся на палубу, облокотившись спиной на выступ балки, к которому были привязаны канаты, тянущиеся к мачте.

«Серебряный Лось», а именно так звалось судно, везущее их в Любеч, на Север, на самое «начало углов», представлял из себя половинку гигантской винной бочки, которой приделали палубу, воткнули в нее две толстые мачты и украсили задранными вверх площадками для лучников на носу и корме. В итоге, получился сущий уродец, по местному — хольк.

Но, как Креф уже понял, в северных краях на внешнюю красоту смотрели мало. На волне устойчив? Весьма! Трюмы вместительны? Очень! Груза можно взять много? Задолбаешься бегать по сходням с тюками за спиной! Ну истинная красота же! А кто не согласен — тот южный педрила! Которому не место среди настоящих мужчин, знающих цену каждому медяку!

Кстати, о медяках!

Керф открыл глаза, вытер сопли под носом. Хотел было снова плюнуть, но передумал — сидя на заднице, не уклонишься, если ветер решит вернуть твое хамское «подношение» морю.

На берегу, особенно, после того, как обе компании выпили преизрядно пива и бормотухи (да что скромничать — нажрались!), обещанная плата показалась весьма щедрой! Притом, щедрой в меру — не рождала даже тени мысли о грядущем кидке — частенько бывает, что наниматель сулит золотые горы, дабы блеском грядущих барышей затуманить наемнику соображение.

Аванс, опять же, был выдан сразу же, в оговоренном объеме — только-только компания взошла на борт готового к выходу судна и моряки отвязали хольк от массивных тумб на причале. Посланец бородача Хельги, расплатившись, возвращался на маленькой весельной лодочке — чуть не захлестнуло бедолагу! А могли и о каменный причал размазать, пока он до лестницы доплыл!

Но проведя два дня на «Лосе», мечник пришел к закономерному выводу, что можно было и куда больше выторговать, чем записано в договоре. Так сказать, за особые условия службы!

Корабль ведь, так и швыряет на волнах, под ржание и дрысню лошадей, крики птиц в клетках и оглушительный визг свиней в загончике на носу! Первое время, мечник вообще с тревогой считал волны, ожидая девятую — она, по словам моряков, самая опасная, самая высокая!

Поразмыслив, Керф утешил себя мыслью, что не так все и плохо. К разговору о деньгах можно будет вернуться на берегу, крепок стоя на твердой земле. Непосредственно с Бурхардом или как там его, того сиятельного рыцаря, который набирает крепких и толковых парней для увлекательной и высокооплачиваемой работы по профилю?

Или вовсе употребить контракт, посидев на жердочке, на том самом носу, возле хрюшек? А на берегу развести руками, похлопать непонимающе глазами и заявить, что мол, никаких таких Хельгов никто не знает, на службу не нанимались, аванс не вернут, да и не было его вовсе, хотя и пару мерков не доложено! Но за такое можно и присесть на жердочку, только торчащую — если городом заправляет сиятельный рыцарь, то нрав у него должен быть суровым, как у куска гранита…

С другой стороны, зачем заранее переживать, если вообще пока неизвестно, доплывут они, или утонут. Вот как появятся башни на горизонте, вот тогда и будем думать!

Приняв столь разумное решение, Креф повеселел — оно так всегда, когда выход из неловкости найден. Пусть даже и временный. Снова пришли мысли о положительном воздействии бормотухи на общий габитус. Опять же, требовалось отметить решение сложного вопроса! И ноги затекли от не самого удобного положения… Хоть и говорится, что хороший солдат не встаёт, если может сидеть, а садится только тогда, когда не может лечь, но, на самом деле, просто на жопе, а не в мягком кресле, долго не просидишь! Ноги сперва онемеют, потом распухнут… А потом тебе дадут в зубы палку, стукнут по затылку деревянным молоточком, и отпилят ненужные конечности тупой пилой. И настанут отвратительные времена без женщин и приличного бухла!

Керф ухватился за пучок туго натянутых канатов, подтянулся. Расправил смявшиеся штаны, повел плечами, до хруста в спине. Хотел было сунуть руки в карманы, но остановил себя. Привычка, не особо вредная на суше — разве что не успеешь отбить летящий в рожу кулак — на воде могла стать причиной глупейшей смерти. Волна шарахнет в борт, «Лось» накренится внезапно, а ты, покатившись по скользкой палубе, окажешься за бортом. Руки-то, пока из карманов вытащишь, еще, как на зло, запутавшись пальцами в материи!

Как тот купчишка из Мильвесса, утопивший вчера вечером. Залез на борт и сиганул башкой вниз. Рыжий, конечно, шепнул по секрету, что всему виной невезение в карточной игре. А ты не пытайся обмануть судьбу, когда играешь с братьями!

Керф улыбнулся своим мыслям, зашагал к кормовой надстройке. В жилую часть трюма можно было попасть только через нее, пройдя под внимательным взглядом двух охранников с абордажными топорами. В этом рейсе, как сообщил все тот же всезнающий арбалетчик, весь груз принадлежит одному хозяину. Потому и меры предосторожности такие. А то ведь, как все отлично понимают, пассажиры бывают всякие! Кто-то и рискнет пролезть, чтобы поживиться чужим добром! Особое внимание — ко всяким подозрительным сборищам, типа их воинской компании.

Но до надстройки мечник не дошел. Буквально через несколько шагов он наткнулся на Лукаса, сидящего на корточках, лицом к борту. Студент держал в руках два обрезка веревки и по-всякому их завязывал. Точнее, если судить по непрестанному бормотанию ругательств, пытался завязывать

— Чем занят? — спросил Керф, встав у грамотея за спиной. Лукас медленно развернулся, плюхнулся на жопу. Показал веревочки, разлохмаченные уже по концам.

— Есть такой узел, грейпвайн. Связывать два конца примерно одной толщины.

— И в чем беда? Хороший узел, полезный. Говорят, не развязывается, как ни дергай. Жаль, если конец пополам резануть, уже не поможет. Меня Ланекс учил, ну помнишь, которого неведомая ебань схарчила, в пещере. Я, правда, тоже не запомнил. Руки из проклятого места!

Студент посмотрел на болтливого мечника. По лицу катились то ли редкие слезы, то ли брызги. То ли все сразу.

— Беда в том, что нихрена не получается!

— Тоже мне, беда! Сейчас урегулируем! — удивился мелкости несчастья Керф. Оглянулся в поисках. — Слышь, ты, хер с бородой! — подозвал мечник проходящего мимо матроса, судя по неспешной, нога за ногу, скорости передвижения, ничем полезным не занятого.

Хер с бородой, в привычной уже черно-белой длиннорукавной одежке, испачканной полосой краски поперек живота, скорчил недовольную гримасу, но направление сменил — здоровенный наемник мог и половину зубов выхлестнуть одним ударом — лучше не гневить!

— Стой, любезный, где стоишь, — повысил голос Лукас, — а лучше, иди к свиньям. Или куда ты там шел!

Матрос оскалился, пожал плечами:

— Вас, сухопутных, не поймешь! Одному палец засовывай, второму не надо…

Керф проводил его нехорошим взглядом, прикидывая, не намекнуть ли братьям, что этот вот обидчивый невежа не прочь с ними в картишки перекинуться? До победного конца, так сказать.

— А теперь, объясни мне, глупому старому рубаке, что не так с этим узлом? Не получается, так есть тот, кто подскажет и разъяснит. А ты его, к свиньям шлешь!

— Помнишь, я рассказывал, как мы из Сиверы выбирались?

Мечник фыркнул:

— Как не помнить? Такого дикого плана я давно не встречал! Та девица веселилась на все деньги!

— Ну так вот, — продолжил Лукас, — мне было до усрачки страшно висеть на тоненькой веревке…

Керф сочувственно кивнул:

— А представь, если бы ты висел на ней за шею? Там-то настоящий страх! Уж поверь! Меня вешали как-то. Повезло, все деревья были слишком низкими, я везде чуть ли не на коленках стоял!

— Да я не про то, — отмахнулся студент, — я про вообще!

— Если «про вообще», — наемник сменил тон на серьезный, — то нет ничего зазорного бояться того, с чем до того, не сталкивался. А уж высоты-то… Ее любой боится! Я бы все штаны загадил с непривычки, зуб даю!

— Нужен мне твой зуб… — криво улыбнулся Лукас.

— Тебе она нужна. Или такая как она, — кивнул Керф. — Только ее больше нет. Мы с тобой, если помнишь, рыли ей могилу.

И такой же не будет. Женщины, они только для дурака одинаковые. Или для юнца, который только-только понял, зачем ему хуй. Мол, сиськи, жопа, междуножье и все дела. Если так рассуждать, то да. Но мы-то, друг Лукас, с тобою не дураки! Взрослые недураки. И мы знаем, что найдется разве что похожая. Или не найдется.

— Или не найдется, — эхом повторил Изморозь, продолжая вертеть обрезки.

— Это скорее, — поддержал Керф. — Это ведь гадости случаются постоянно, а с чем хорошим сложнее. Так что, пробуй вязать свой узел, но не цепляй его на шею. И да, одна просьба…

— Какая?

— Пока ты в компании, не пытаясь становиться стенолазом.

— Это почему? — удивился Лукас.

— Не везет нам с ними. То со стены свалится и переломается, то сожрет его какая неведомая ебанная херня…

— Обещать не буду, но…

— Но я тебе сказал, а ты меня услышал и, наверное, понял.

— Разумеется.

Керф похлопал студента по плечу:

— Ну раз понял, то пошли-ка, друг Лукас, чего-нибудь выпьем и сожрем! А то задушевные разговоры меня вгоняют в лютую тоску, лечит которую только большая красивая кружка чего-нибудь вкусного и полезного!

* * *

Керф сбежал, почти скатился по крутой узкой лестнице. Остановился, судорожно начал глотать воздух, словно огромная рыба, выволоченная на поверхность ловким рыбаком прямо из невообразимых глубин.

После наружной холодной свежести, воздух внутри корабля показался густым. Этакий кисель из запахов смолы, преющего дерева, немытого тела и нестираных портков, готовки, лошадиного и крысиного дерьма, горелого тюленьего жира и множества иных составляющих, родивших после слияния чудовищную вонь.

Особой прелести добавляла многочисленная и неистребимая ничем мошкара, заводящаяся, то ли от грязи, то ли от плесени. И клочья копоти от многочисленных светильников, заправляемых тем самым жиром…

Керф выдохнул сквозь зубы, начал дышать мелкими глоточками, давая легким время обжечься и привыкнуть. Сверху пригрохотал задержавшийся Лукас, ткнулся в спину. Тоже начал ругаться, пока не замолчал, задохнувшись.

— Все сказал?

Студент молча кивнул.

Постояв еще немного у люка, что вел уже в сам трюм, и, отдышавшись, мечник скомандовал:

— Вперед! А то без нас выпьют! Знаю я их!

Дрожащие огоньки светильников придавали всему окружающему странный уют. Ощущения усиливали развешенные и распиханные везде, где можно, сетки с провизией и питьем, разнообразнейшие свертки и тюки — заполнялся весь полезный объем, до последнего! Казалось, что они где-то на складе. Иллюзию разрушало только мерное покачивание корабля.

На тюках ткани, заботливо зашитых в несколько слоев парусины, сидело пятеро, касаясь затылками низкого потолка. Хлопали измусоленные карты, шипелись ругательства, возносились хвалы и мольбы к Пантократору.

Братья облапошивали очередных простаков… Керф украдкой показал Маху, сидящему лицом к проходу, кулак. Не увлекайтесь, мол! Моряков — четыре десятка! Порежут в сутолоке, полные печенки ножей и шильев натыкают! Разведчик ответно дернул правым глазом. Понял, мол! Не учи папу любить маму, друг Керф! Дурных нема, всех война убила!

В отгородке, снятой компанией, пришельцев сверху, встретила Судьба. Обложенная одеялами гиена время от времени чихала, после чего, начинала жалобно скулить. В такт ей поскуливал Флер. Мастер гиен сидел возле любимицы, неустанно гладя по потускневшей шерсти, нашептывал что-то.

Судьба кивала. И снова чихала.

— Мяур где? — тут же спросил Изморозь, ткнув пальцев на расстеленную в углу куртку.

— Мину гулять ушел, — оторвался от гиены Флер. — Обфыркал нас всех и ушел. Наверное, крыс ловить. Или мелких юнгов.

— Найдется, — сам себе сказал Лукас.

— Если за борт не свалится, то найдется, никуда не денется! А если свалится, будет морским мяуром, — подвел итог Керф и обратился к Флеру:

— Остальные где? Дрыхнут?

— А где ж им еще быть-то? — пожал плечами тот. — Дрыхнут, разумеется! Тут или жрать, или спать, вот и все развлечения.

— Кто да, а кто уже не спит! — свесился откуда-то из-под потолка Рыжий. — Вот не было вас, так хорошо было! Тихо, мирно…

— Не воняло? — предположил Лукас, ухмыляясь.

— Не, тут воняет всегда, — заулыбался арбалетчик, — мы же третий день плывем!

— Плавает — говно! — нравоучительно заявил Флер. — А мы — идем! Третий день на воде, пора привыкнуть!

Керф оглушительно заржал, будто жеребец перед случкой:

— Пусть плавает все что хочет, и где хочет! Я в их заморочках разбираться не хочу! А то голова распухнет!

— Тихо! — рявкнул вдруг Лукас, уставившись наверх.

Все удивленно замолчали.

— Наверху что-то нехорошее происходит…

— Пожар⁉ — вскинулся Флер. Запнулся, чуть было не упал — в последний миг, могучая лапища Рыжего ухватила за плечо, удержала.

— Гарью не воняет, — шумно потянул ноздрями Керф.

В выгородку сунулся один из братьев. Видать, что-то серьезное, раз карты бросили. Вроде бы Пух — в полумраке не разглядеть.

— Господа! Пока вы тут сидите, экипаж бегает по кораблю и орет, что какой-то Мюр-Ландрон близко.

— И кто это такой? — насторожился Лукас.

— Мюр-Ланрдон, очевидно же, — пожал плечами Пух, — кто же еще?

— Прихвачу-ка я меч, господа, — тихо произнес Керф. — И вам советую. Хорошего человека такой пакостью не обзовут!

Глава 4

Крыса в янтаре

Справившись с неизменной сутолокой — в тесноте трюма не развернуться — компания распотрошила свои тюки, а затем, опоясавши чресла мечами, взявши щиты, топоры, дюжину метательных копий и по арбалету на каждого, выбралась на палубу. Готовая надавать по сусалам любому уроду, буде который вознамериться встать на их пути к золотым горам северных денег!

За неимением в данный момент урода, случайно стоптали двух моряков, не успевших отскочить от бронированной массы наемников. Вроде не насмерть.

На палубе компанию встретил вовсе не жаркий бой, а недоуменные взгляды команды, столпившейся у левого борта.

Керф первым стащил шлем, повесил на пояс. Вслед за ним начали разоблачаться и прочие. Один только Рош не спешил — так и стоял, изображая околючуженную статую с треугольным щитом и обнаженным — этакий герой прошлого, хоть на монетах приплюснутый профиль чекань!

— Никто не хочет мне ничего объяснить? — некормленым медведем взрычал Керф. — Что за вопли такие⁈ Что за паника⁈

— Мы, это, — глухо, из-под шлема, поддержал мечника Рош, — думали, вас тут резать уже начали… А вы тут…

— А мы, господа наемники, — с кормовой площадки, по лесенке, спустился к компании капитан «Лося», достопочтенный Асада — уроженец Острова. Лет сорока от роду, с роскошнейшими бакенбардами и катлассом на поясе, — а мы тут проходим. И никого до поры резать не надо!

— Я ж тебе говорил — «проходим!», а не «проплываем», — ткнул Керфа локтем в бок Флер. Капитан молча наступил мастеру гиен на ногу, придавив ступню в мягком сапожке своим тяжелым ботинком со стальной подковкой.

—… А мы проходим мимо Мюр-Лонрдона, — продолжил Асада, прочистив ухо после взвизга Флера, — сущего гнезда разврата и порока…

— Неужели, мимо родины Бьярна идем? — изумился Рош. И, наконец-то, стащил шлем. Отросшие волосы, сползшие на лоб, отбросило ветром, обнажая плохо заживший шрам — качественно прилетело, кто другой и помер бы на той стене…

— Бьярн вроде не с Севера… — старательно попытался вспомнить Керф, и тут же отмахнулся от бесплодной затеи. Старый рыцарь был отовсюду и ниоткуда — и вряд ли существовало в мире место, искренне готовое признать белобрысого своим уроженцем.

— Точно! — взвыл арбалетчик, стукнув себя по виску. — Пираты! Я ж забыл нахрен!

— Они самые, — кивнул капитан.

— Что-то такое я слышал, ага… — протянул Лукас. Студент вытащил стрелу из цагры и прикидывал, как бы ее разрядить, не рискуя обрывом тетивы.

— Не дрочи судьбу, — спас его Рыжий, — это ж не лук!

Арбалет щелкнул вхолостую. Асада продолжил:

— Две дюжины островов, набитых отборными ублюдками. И у них всего четыре желания! Пить, трахаться, резать друг друга и грабить всех, до кого дотянутся!

— Первые два — понимаю, — одобрил Керф, — можно сказать, даже разделяю. Самые, что ни на есть, человеческие желания! С последними двумя несколько сложнее, но в целом, тоже не так плохо.

— Когда грабят не тебя, то да, — пожал плечами капитан, — в общем, даже как-то безразлично. Когда же ты сам жертва…

— То это куда неприятнее!

— Во-во! — закивал Асада. — Поэтому, когда идем мимо Мюр-Лондрона, лучше быть начеку! Тут до него рукой подать! Всего-то пара лиг с мелочью!

Лукас почесал заросший подбородок — с горячей водой на борту дела обстояли паршиво, не греть же на крохотульке-светильничке — утрахаешься, лучше небритым ходить, — при таком риске и идти, можно сказать, царапая борта об архипелаг? В чем смысл?

Вместо ответа, Асада подвел студента к правому борту, ткнул пальцем.

— Видишь?

Лукас старательно потаращился. Волны как волны. Чайки летают, дерутся из-за добычи…

— Вода другого цвета, — подсказал моряк.

— Течение… — начало доходить до студента. — То самое, из-за которого Грумант не замерзает.

— Оно самое. Если мы пойдем дальше от Мюр-Лондрона… Видел, как в смоле застревает крыса? И ползет, еле передвигая лапы? Здесь будет тоже самое. Только смола становится янтарем, а вода так и останется водой.

— И насколько все паршиво?

— Под всеми парусами будем идти раза в три медленнее, чем сейчас. Пираты выйдут навстречу, и все.

— Сливайте воду, чертовы монахи, иль как вас там! — прогнусавил Рыжий строку из бессмертного шедевра.

— Как-то так! — одобрил Асада ход мыслей. — Для пассажиров, господа наемники, ваши суждения удивительно разумны!

— Сложно у вас тут все…

— А ты как думал, рыцарь Керф?

Керф хотел было заявить, что он не рыцарь, а просто мечник, волею, а точнее, злою прихотью судеб ставший капитаном, но решил, что Асаде виднее.

— Я всю жизнь думал, что жизнь — сложная. Но оказывается, что она еще сложнее.

— Ничего сложного, на самом деле! Главное, не стать крысой в янтаре. И помнить, что Мюр-Лордон не дремлет!

Капитаны разошлись. Асада вернулся на корму. Керф, послонявшись по палубе, спустился к остальным. На палубе дышалось легче, чем в трюме, но лишняя свежесть, особенно к вечеру… Лучше уж в тепле!

* * *

На следующий день Мюр-Лондрон остался далеко за кормой, лигах в полуста, а то и больше — Асада, выбрав момент, когда солнце вылезло в зенит, что-то высчитывал с лагом, смотрел в небо, смешно шевелил ушами — от напряженных раздумий, кончики покраснели. Выдав итог, капитан начал спешно отпаиваться кальвадосом — мощный фруктовый запах разносило по всему хольку.

Но измерения проходили давно, и сколько за это время успел проплыть или пройти «Серебряный Лось» — одним дельфинам известно! Да прочей ракушке, обсидевшей дно и борта ниже ватерлинии!

Здесь можно было не бояться нападения — так далеко пираты со злодейского архипелага не заходили. По крайней мере, без наводки на жирного бобра — а уж «Лось» — то, в сей разряд никак не входил, при всем уважении к бравому капитану и команде.

А потом ветер ушел.

Пройдя на прежнем разгоне с четверть лиги, растрачивая на каждом ярде скорость, корабль остановился. Немного еще пораскачивался, словно внезапно стреноженный конь. И замер, застыв посреди зеркальной глади воды. Не в янтаре, а на нем — одно время в Сивере продавались похожие, украшения каминов в дорогих домах. Разумеется, корабли не в полный размер — где такой камин найдешь⁈ — уменьшенные раз в двадцать — и чтобы до малейшие веревочки соответствовали!

К ночи пришел туман. Опустился сперва прозрачной дымкой. После же заматерел, набрал силу…

Лукас, выбравшись на палубу, изумился. Ничего не видно кругом! Угадывается только ближайшая мачта. Остальное же теряется в густом молоке. Про бушприт и речи нет!

— Чудны дела твои… — пробормотал студент, покачал головой. Нет, туманы чем-то необычным не были. Насмотрелся! В той же Сивере осенью! Но такой, да посреди моря, когда до ближайшей земли плыть и плыть?.. Как-то не по себе!

Зябко передернув плечами, Лукас двинулся на нос, к жердочкам.

Стояла полнейшая тишина. Звуки пассажиров и прочего живого груза надежно глушились толстой палубой. Команда дрыхла чуть ли не полным составом — по крайней мере, он никого не встретил, пока шел по кораблю. В своем загончике сладко посапывали свинтусы, сбившись для тепла в кучу. Подергивали во сне копытцами — снились, наверное, дубы с желудями…

Мерные хлопки. Даже не хлопки, а будто кто-то умывается тихонько, осторожно набирая воду в ладони, и так же осторожно позволяет ей стечь обратно.

Кит, что ли, плывет? Загребая могучими плавниками-ластами?

Забыв о неотложных потребностях организма, Лукас пробрался к борту, оставив загон за спиной. Облокотился животом о планширь, когда-то резкоугольный, ныне же, заглаженный многими тысячами прикосновений.

Хлопки становились все ближе. И их становилось больше? Или просто эхо отражалось от борта и множилось, дробясь на десятки «источников»?

Кто-то выбрался из недр корабля наружу, зафыркал.

— Эй! — тихо позвал Лукас.

Оказалось, что нужда позвала Рыжего.

Зевая, арбалетчик подошел поближе к Лукасу, вглядывающемуся в непролазную белизну у борта — даже воды не видать! Только слышно как толкается в доски. И вроде чаще стали приходить мелкие волночки? Или кажется?

— Русалок высматриваешь? — поинтересовался арбалетчик. Зевнул, почесав пузо сквозь огромную прореху в кольчуге. И зачем таскает, не снимая? Или через голову не пройдет, застрянет на подбородках?

— Скорее, стаю дельфинов каких-нибудь или тюленей. Будто ластами хлопают.

Рыжий прислушался, оттопырив конопатое ухо:

— Точно, ласты! Слушай, а может, это каланы за крабами плывут?

— Каланы?

— Ну да

— А это кто такие?

— Что, не все в книжках есть? — самодовольно ухмыльнулся Рыжий. — Это морская бобра. Ну или океанский выдр. Пушистый и красивый. Ну прям как я!

— Ты у нас, скорее, морской слон, — смерил взглядом его тушу Лукас. — Слушай, может, у местных спросим? Вдруг это те «ландроны» на галере?

— На хуелере, — гыгыкнув, ответил арбалетчик, — какие галеры в открытом море? Тут до ближайших островов проще десять раз утонуть, чем раз дойти.

— Мало ли… — продолжал беспокоиться Изморозь.

— Местные дрыхнут. Ну кроме того, кого Братья разули и раздели. Он у камбуза страдает…

— Сам дурак, — кивнул Лукас, — кто ж с близнецами в карты играет? Который день плывем, пора понять, что не просто так им везет.

— О том и говорю… Знаешь, а нихрена ведь это не ласты! — задумчиво протянул Рыжий. — Ни один дельфин такими стадами не ходит!

— Если я тебе в рифму про ласты отвечу, — задумчиво протянул Лукас, весь превратившись в слух, и пытаясь взором, словно копьем, пробить непроницаемую завесу, — ты обидешься?

Арбалетчик начал было качать головой, мол, какие обиды меж боевых товарищей, но вдруг рухнул на палубу, сдернув за собою студента.

И тут же по дереву простучало стаей безумных дятлов.

В палубу вонзилось несколько странных копий, с длинными зазубренными наконечниками из чего-то белого. Кость? Рог? От древок этих копий тянулись за борт веревки. Тоже странные, непривычные…

Студент оглянулся. Рыжий медленно вставал, вытирая рассеченный лоб. Кровь заливала старую матерную татуировку

— Ты гляди, а ведь попали… — удивленно произнес арбалетчик.

Снова засвистело — и как первый раз умудрился не услышать?.. В палубу воткнулось еще несколько копий и множество стрел. Одна воткнулась точно перед глазами Лукаса, закачалась. колышась оперением. Судя по цвету, воронье в дело пошло… И наконечник из камня. Серого, точно небо над Грумантом…

— Бля! — взревел Рыжий, получив стрелу в свое необъятное пузо. Тут же выдернул, отшвырнул в сторону. Хлопнул себя по поясу ладонью. Снова взревел, на этот раз, от разочарования — корд остался где-то в трюме, среди прочего барахла.

В борт ощутимо застукало, помалу раскачивая корабль.

Лукас подскочил, всей кожей ощущая, что находится под прицелом пары сотен лучников, так и готовых выцелить именно его, и только его!

Веревки, идущие от копий натянулись. По борту зашуршало — словно гигантские крысы полезли, цепко перебирая огромными лапами с мощными когтями. Одно из копий сломалось — конец улетел в туман, звонко щелкнув в воздухе веревкой с щепастым обломком. Глухо булькнуло…

— Врагииии! — орал Рыжий так, что ноги сами подгибались. — Врагиииии!

Лукас, в свою очередь, схватился за пустой пояс — его корд тоже остался внизу, у лежбища мяура. Студент взялся за деревянный молоток, лежащий у борта.

Вовремя!

Через фальшборт полезли первые враги.

И от их вида Лукасу отчаянно захотелось на стены монастыря Святой Пайперии. Рыцари-разбойники хотя бы были понятны и привычны! А тут просто страх какой-то!

Визжа от ужаса, студент подпрыгнул, и с размаху обрушил молоток на деревянный шлем, украшенный сверху какой-то фигуркой. Попал по длинному козырьку. Шлем отлетел в сторону. Под ним оказалась маска — узкие глаза-щелочки, синие или черные — не разобрать! — выпуклые линии, оскаленная пасть чуть ли не до ушей.

Следующий удар киянки впечатался прямо в маску. С хрустом и брызгами. Врага опрокинуло на спину. Взлетели и упали ноги в какой-то бесформенной обувке…

Лукас понял, что это была совсем не маска! Но раздумывать было некогда! Через планширь переваливался очередной враг, на носу отчаянно вопили перепуганные свиньи, а со стороны кормы несся боевой клич Керфа: «Убью, нахуй, всех!»

Глава 5

Подражая святым

Вытянутые в линию, с промежутком в полдюжины шагов, полыхали костры. Вгрызались с оглушительным треском в звенящие от мороза ветки, вздымали к самому небу языки пламени, способного, казалось, поджарить и облака. Но этого все равно не хватало! Больше, больше огня!

Тьма подступала, давила со всех сторон, протягивала бесплотные щупальца… Она была живой! Во тьме слышалось тяжелое дыхание, хруст снега под ногами — ногами ли? Лапами?

Керф оглянулся. Мечник не был один за линией костров, ограждающих до поры, от ночи и ее обитателей. Рядом с ним стояли солдаты. Непривычно одетые в длинные суконные куртки — чуть ли не до земли! До истоптанной до полузеркальной гладкости, смеси земли, снега, золы, опавшей хвои и древесной коры. Куртки местами прожжены, местами порваны — и вовсе не из-за нерадивости хозяев! У нерадивости нет когтей, как у тигуара! Длинных, острых… Они и кольчугу рвут, куда там старому и вытертому сукну!

«Суконные» солдаты держали в руках оружие. Не менее странное! Приклад, как у арбалета. Но нет лука — вместо него длинная, чуть ли не в рост, труба.

Но, удивительное дело, Керф, который сейчас был сейчас не мечником, а неизвестно кем, отлично знал, как с этой штукой управляться. Откуда⁈ Как⁈

Раздумывать времени не осталось. Порыв ветра, словно рухнувший сверху, пригасил костры, прибил пламя… И к людям, редкой цепочкой, стоявшим на невысоком холме, ринулись из темноты звери, иссиня-черные как вороний хвост! Похожие на гиен, но куда выше, стройнее, да и пропорциональнее. И куда страшнее!

— Бей! — раздалась команда. Язык неизвестен, но снова понятен.

Керф вжал приклад в плечо, выстрелил, в последний миг, зажмурившись, чтобы искрами из задней части трубы не выжгло глаза. Хлопнуло. Все вокруг окуталось дымом.

И мечник проснулся.

Подскочил, чуть не протаранив макушкой потолок. Еле удержался в гамаке, что заплясал необъезженным конем под задницей. Сел, свесив длинные ноги.

— Вот что ж за блядство-то, такое…

У тоскливой ругани причины, разумеется, имелись. Этот сон странный приходил в который раз. И в который раз мечник просыпался в момент выстрела. Хотелось знать, что было до, что случилось после, и что, вообще, там, во сне, происходит⁈ Впрочем, что происходит, это относительно понятно — занесло ребят куда-то на Пустоши. Только не местные, где первый враг — жара и отсутствие воды, а на свои, северные, где такие вот, длинноногие северные гиены, так и норовят откусить голову. Или жопу. За что ухватят, в общем, то и отхватят.

Отдельно смущала хитрая огненная труба. Колдовство или высокое искусство?..

Надрывно закашляла в своем закутке Судьба. Тут же завозился, зашептал Флер, успокаивая больную зверушку. Не для южных тварей местная погода, совсем не для южных!

С другой стороны, не оставлять же ее было на берегу?.. Тут человеком будучи, хрен себе место найдешь, а уж животине-то, сложность втройне! Опять таки, полноправный и весьма полезный участник компании. Платы не требует, жрет все подряд, пиво не хлещет!

Керф посидел, раздумывая, не попробовать ли завалиться снова — все равно ведь делать нечего, не пить же — так и бормотуха кончится! До берега еще дней пять-шесть, а то и дольше!

Но ложиться мечник не стал. Это молодому хорошо — лег, и только храп от стен отлетает. А когда начнет к тебе присматриваться пятый десяток, и начнет старость кружить вокруг, на подгибающихся лапах со стертыми когтями… Вот и тогда и перестанешь засыпать когда надо и когда хочется, и будешь спать, когда получится.

Безухий коснулся ладонью борта. Удивительное дело! Всего пол-ладони дерева ограждают от непостижимой массы воды! Убери его, и все — в миг море зальет, затопит… В ладонь толкнуло. Раз, другой, третий, потом несколько толчков сразу — этакое конское стадо, пробежавшее по уровню волн.

Керф наклонил голову, прислушался к происходящему за бортом, пытаясь сообразить, что же это такое? Ни одна из известных ему морских напастей, ничего подобного совершить бы не смогла. Разве что стая гигантских селедок решила мстить грумантцам за поругание чести их неведомой товарки.

Или?..

Вопль Рыжего пронесся по «Лосю» словно вихрь, разбудив всех обитателей корабля, вплоть до крохотного, розового еще крысенка, родившегося на траверзе Мюр-Лондрона. Крысенок завозился, поудобнее пристраиваясь к материнскому пузику.

А мечник, выдернув из-под гамака меч, помчался по крутому трапу, перепрыгивая через три ступеньки за раз. За ним бежала, шла и ковыляла вся прочая компания, включая даже Судьбу с мяуром. Неведомый шум сулил немалое развлечение, способное отвлечь от постылого безделья!

* * *

Керф выскочил на палубу, на миг задохнулся от свежего ночного воздуха, что показался чистейшим вином после трюмного смрада. Все вокруг заволокло непроглядным туманом. Мачта, до которой дюжина шагов, с трудом угадывалась — не зная, что она там, можно и не увидеть, пока не треснешься лбом.

Тут же из тумана на мечника кинулся враг. Друг не замахивается коротким копьем, не целит в живот белым, а оттого, еще более жутким наконечником! Ну и не орет так… Хотя, нет, всякое бывало!

Керф отбил левой рукой легкое древко, пнул нападающего ногой в живот. А когда тот склонился в «поклоне яйцам», шарахнул яблоком меча в точку, где шея переходит в спину. Отчетливо хрустнуло. Враг бескостной медузой свалился на палубу. Растекся.

Мечник переступил мертвеца, шагнул в туман, где слышались вопли Рыжего, крики на неизвестном языке и глухие удары.

За спиной разворачивалась в плотную цепь компания, азартно ругаясь и обещая всевозможные извращения налетчикам.

Изморозь швырнул измазанную кровью и мозгами киянку в следующего врага. Она звонко треснула по шлему — на этот раз, не простой и скучный длинный козырек, а прямо таки подлинная скульптура! Тюлень пучит глазищи, таращит усищи…

«Тюлень» кинулся на Лукаса, размахивая коротким, в локоть, мечом (или длинным ножом?) без гарды. Но с весьма широким клинком. Студент отпрыгнул в сторону, поскользнулся, грянулся спиной о доски, приложившись затылком. Чуть язык не откусил. Пришелец напрыгнул, оседлал. Ухватил оглушенного Лукаса за воротник, занес нож. Лица под жутковатой личиной было не разглядеть, но Изморозь голову давал крысам на отгрыз, что там была радостная улыбка.

С душераздирающим визгом, что-то большое врезалось во врага, снесло его с Лукаса. Студент перекатился на четвереньки, подхватил чужое копьецо — странное, с четырьмя тоненькими наконечниками вокруг основного жала. Ткнул изо всех сил в спину «тюленю», ошарашенно валяющемуся на боку. Копьецо с легкостью прокололо толстую кожу чудной — до колен, расшитой бисером и клювами мелких птиц, вся в бахроме — куртки.

Чужак мучительно изогнулся, заскреб пальцами. Студент выдернул копье, ударил еще раз, ломая вспомогательные шилья. Подобрал выпавший недомеч убитого — скользкая рукоять так и норовила вывернуться из мокрой ладони. Кое-как приноровился, сместив ладонь чуть выше, к самому клинку, где рукоять была обмотана тонкой веревкой. Баланс ни к черту, чуть не камнем ковали, видны следы от ударов. Но хоть что-то!

Из тумана выскочил Керф. Вытаращенные глаза, меч в крови, сам, точно под сливом бойни полдня торчал — то-то, со стороны кормы шум такой стоял!

— Ты тут как⁈

Не дожидаясь ответа и увидев два трупа, кивнул:

— Вижу, справляешься!

— Ага… — кивнул Лукас, вертя трофей. Да уж, совсем не любимый корд! Но не молоток деревянный, уже есть чему радоваться!

Вынырнули Братья. У одного рассечена бровь — так и хлещет красным, заливая глаза. Сплевывает натекшее в рот, вытираяет, стряхивает. Второй целый, но морщится, мотает рукой. Кулак разбит — похоже, о чужие зубы разметелил. Хотя, спасибо, что живой!

За разведчиками появился и Рош. В полном доспехе, в щите торчат остатки двух копий — то ли о мачту дервки обломал, то ли пока хозяев убивал. Шестопер стражника залит красным и серым по самую рукоять — по ладони стекает. Лукасу показалось, что сейчас Рош слизнет кровь. За спиной стражника маячила пара моряков, с абордажными топорами. Тоже нечистыми.

— Все живы? — спросил Керф.

— Да вроде, — неуверенно прикинул стражник, оглядываясь.

Мимо компании пронесся свин, может быть, тот самый, который спас Лукаса. За щетинистым героем мчалась Судьба, неловко скользя по палубе, но заливисто тявкая. За гиеной, на радостях забывший о болезни, несся Флер, размахивая кинжалом.

— Ну да, вроде все, — ухмыльнулся Керф.

Тут в борт снова толкнуло. Корабль ощутимо качнулся.

— Пополнение, чтоб его… — выругался Изморозь.

— Оно самое, — посветлел ликом мечник. — Их мы тоже убьем!

* * *

Снова застучали о палубу копья и гарпуны.

— Режь веревки! — скомандовал Лукас, наученный горьким опытом. И первым кинулся, дабы чиркнуть по натянутому шнуру из кишок или водорослей — Изморозь не разобрал материал, но явно не из конопли или чего-то такого, что пускают в дело культурные люди с континента.

Но враги дураками не были! С неба посыпались стрелы, отбивая всякую охоту бегать по палубе.

Рош тут же присел, укрывшись щитом, мгновенно обросшим стрелами, как дикобраз. Керф, несмотря на свои размеры, удивительно ловко укатился под самый борт…

Лукас нырнул в какой-то ящик, чувствуя, как падающая пернатая смерть так и целит ему в потроха. За спиной завыл кто-то, похоже, оказавшийся не столь проворным. Ящик оказался населенным змеями — так и оплели кольцами! Изморозь выскочил из предательского укрытия, в панике стряхивая с себя ужасных созданий, оказавшихся банальными канатами.

Вовремя! Под прикрытием лучников, на «Лося» полезли новые противники. Эти были куда солиднее!

В настоящих доспехах — бригантины из длинных узких пластинок (рог? кость?), нашитых на кожу. Шеи прикрыты этакими ожерельями из деревянных планочек, собранных на манер забора. Шлемы. Глухие, с узкими прорезями глаз. Личины. Медведь, ворон, еще один тюлень, полдюжины каких-то непонятных созданий — может, местные, северные бесы?.. С ночных налетчиков станется!

В руках похожие на оружие сиверских стражников короткие, но мощные копья с перьями не меньше трофейного ножа — на медведя идти можно, не говоря уж о человеке! Снова мече-ножи, но подлиннее, с овальными гардами, чуть изогнутые. Топоры на длинных топорищах, обмотанных жилами.

Рыцари Севера, иначе и не сказать! Настоящего Севера, не грязного и сырого Груманта, вовсе нет!

Против такого свиненка не пустишь — сырьем обглодает и добавки попросят. Щелкая языками от удовольствия.

— Баакан! Баакан! Баакан! — слаженно загудели «доспешные». — Саабааках[1]!

— Сами нахуй пошли, — прорычал Керф, поднимая меч, — селедки зубастые!

Из ряда «доспешных» шагнул вперед один. Высокий — макушка шлема выше головы Керфа, с копьем-рогатиной и квадратной плетенкой — легким щитом.

— Ингууух аанг?[2] — спросил он, склонив голову в шлеме, изображающем какое-то морское чудище, похожее на кита. — Агдиликаах? Игийах?[3]

Услыхав последние слова, приспешники засмеялись, захлопали себя по животам. Один пригладил белоснежные перышки на шлеме.

— Он тебя на поединок зовет, — догадался Лукас. — Ну и всячески обзывает.

— Что обзывает, это понятно, — кивнул Керф. — Я его тоже на хую вертел. И отца его, и мать, и прочих родичей. И все племя его там видел! И острова их сраные! И тюленей ебанных, и китов, и чаек, блядь, заебавших!

«Рыцари» одобрительно зацокали языками, выслушав гневную тираду. Главный поднял копье на уровень глаз. Выдохнул. Точь в точь, как кит прочищает дыхало.

И упал, опрокинувшись на спину. Из груди торчала короткая арбалетная стрела.

Компания кинулась в атаку. Первым, к опешившим противникам, явно не ожидавшим такого подлого окончания поединка, подскочил Керф. Взмахнул своей двуручной оглоблей…

Щелкнули перерубленные ванты, попавшие под линию удара. Свистнуло.

Трое, попавших под удар, медленно начали оседать, заливая товарищей кровью из перерубленных шей. А по палубе покатились три головы, теряя по пути диковинные шлемы…

Лукас выбрал противника заранее, и медлить не стал — с опытным врагом промедленье непременно влечет к ножу в пузе. Не успели еще свалиться первые убитые Керфом, как он подскочил вплотную к закованному в забавный панцирь из горизонтальных широких полос кожи — ну точно рачий хвост — и ударил сверху-вниз, по косой, между шеей и ключицей. В лицо прыснуло горячим.

Ножемеч застрял в кости. Изморозь оставил его без малейшего сожаления. Выдернул из теплых, горячих даже пальцев убитого новый клинок, перекатился в сторону, каждый миг ожидая удара в спину… Но все уже кончилось.

Ноги убитых сучили в предсмертной агонии, бойцы вытирали клинки, а от корабля уплывало два десятка длинных лодок. Весла били по воде кое-как, беспорядочно. Но скорость придавали неплохую. И враги с каждым мгновением становились все дальше.

* * *

Словно дожидаясь конца схватки, подул ветер. Не прошло и квадранса, как туман растащило без следа, не оставив ни малейшего клочка…

«Серебряный Лось» оказался похож на передвижную парусную бойню. Этакий китобой, сменивший добычу с полосатиков на человеков. В крови было все и еще немного! Даже в трюмы затекло.

Убитых стащили к мачте, разложили в две линии. Одна для своих, другая — для гостей. Погибло четыре моряка — двоих караульных зарезали. Один попал под стрелы, а четвертого закололи, пришпилив копьем к фальшборту.

Гостевая оказалась гораздо длиннее. С дюжину, не меньше! И это только те, чьи тела остались на корабле. Кто-то утонул, сорвавшись с крутого борта, кого-то утащили, кого-то сбросили в море в драке…

Если бы не компания, стал бы «Лось» добычей!

Керф, прихрамывая, шел вдоль убитых. Сбоку шел Асада, прихрамывая на другую ногу — капитан сверзился с трапа, чуть не свернув себе шею. Но катлассом пырял ловко, Мах видел и подтвердил тихонько, что от островного польза в драке была! В отличие от прочей команды. Тех-то, в плане полезности, даже свин уделал. Хотя, хряк — настоящий боец! И Лукаса спас, и от Судьбы убежал.

За капитанами шли Братья с мешками. Куда стягивалось с мертвецов все, что может пригодится в непростой жизни наемника. Для самоличного применения или для обмена на деньги, еду, выпивку и женщин.

— Унаки… С архипелага, лигах в полуста строго на север. Несколько больших островов, полсотни маленьких. Там, значит, и живут, парой десятков племен. Себя зовут «настоящими людьми». Всех прочих, соответственно, считают людьми ненастоящими. Годными лишь снабжать унаков всякими полезными штуками, которые на их островах сами собой отчего-то не появлятся. Типа котлов, бормотухи и прочего…

— «Ненастоящими», это в каком смысле?

— Ложными, — пояснил Асада, глядя на Пуха, стягивающего с очередного «рыцаря» роскошнейшие портки из тюленьей кожи, обильно расшитые иглами дикобразов, снова-таки, бисером, всякими ракушками… — Даже не людьми, а… Не знаю как объяснить. Разумными каланами, что ли?.. Хотя, морских выдр они, как по мне, уважают больше. Считают одним из первопредков. А мы — тьфу! Ожившие куклы, игрушки бесов!

— Погоди, а этот же, — Керф ткнул за спину, где лежал застреленный, — он мне честный бой предлагал! Ненастоящим не предлагают!

— Наверное, решил рискнуть, а вдруг, ты в душе настоящий унак, волею злых унакских богов, заключенный в теле ненастоящего человека.

— Где-то очень глубоко в душе. Меня от тюленьего жира блевать тянет, — фыркнул мечник, поморщившись. — С другой стороны, если бы его не застрелили, то дрался бы с ним честно. Ну, врать не буду, насколько честно можно драться с человеком, который хочет тебя убить. Без протянутых рук и прочего.

— Не все однозначно, короче говоря!

— Именно так! С другой стороны, чтобы ненастоящий, и вот так вот, одним ударом, сразу троих! Не, тут что-то нечисто! Явно унакская кровь течет в твоих жилах!

— Первый раз такое, — повинился Керф. — Двоих случалось. Как-то проткнул насквозь, третьего поцарапав. Но чтобы так, и чтоб головы покатились… Впервые!

— Самое время, друг Керф, — засмеялся Асада, вытирая клинок катласса, — брать свой хер, и завязывать его узлом! Ты-то, не святой Лонгиний Сломай-Нос, всяко не девственник!

— Не-не-не, друг Асада! — в притворном ужасе возопил Керф. — Лучше уж я как-нибудь, по старому, благо обеты не давал!

Оба капитана засмеялись. Захмыкали и братья, взявшиеся за следующие мешки — первые забив до отказу.

— Погодите, — Лукас внезапно понял, что его глодало все это время, — а где Рыжий?

* * *

УПД: Прошу простить за возможно неверный перевод. К сожалению, носителей языка среди знакомых нет.

[1] Смерть! Смерть! Смерть! Убить!

[2] Настоящий враг?

[3] Куропатка? Жидкая грязь?

Про то, как земля получилась

Раньше океан кругом был. Только вода, только волны!

Ворон Кутх летал в небе, летал — устал. Крылья отваливаются, хвост дрожит, клюв-железный нос, и тот на бок свернулся — так устал! Вниз смотрит — везде вода. Некуда сесть, негде отдохнуть! На волну сядешь, вторая по затылку шлепнет. Утопят Ворона волны!

Тут видит, киты плывут. Главному на спину сел. Просит кита: принеси, друг, хоть немного земли со дна! Насыплю — остров будет. Сосна вырастет, будет, где отдыхать, гнездо вить. Посмеялся кит. Зачем киту земля? Ему и в океане хорошо! Дохнул, хвостом махнул — сбило Ворона в воду. А та мокрая, холодная! Взлетел Кутх кое-как. Летит. Крылья дрожат, с хвоста капает, клюв-железный нос ржаветь начинает.

Тут каланов увидел. Калан ракушку со дна поднял, грызет, осколки по сторонам сыпятся. Ворон над каланом летает, просит — принеси, пушистый друг земли немного, островок будет. Куст вырастет, будет, где от дождя прятаться.

Посмеялся калан, кинул в Кутха ракушкой — чуть не убил.

Улетел Ворон от калана и страшной ракушки. Летит, летит. Совсем сил нет. Думает — а пропади все пропадом, поднимусь к солнцу, крылья сложу и упаду. Утону, так утону!

Хочет к солнцу лететь — а сил нет, не держат крылья. Тут видит, внизу сивуч с моржом плывут. Тоже грустные. Говорят Ворону: хотим на берегу лежать, а нет берега. Один в океане есть, да на нем злая старуха сидит, выгоняет сразу. Ворон на морже посидел, клюв когтем почистил. И говорит, вы мне друзья, а я вам — друг. А когда столько друзей вместе, то все не беда! И придумал я, как со старухой нам быть!

Приплыли к островку. На нем старуха-великанша сидит.

С одного боку на берег морж полез, бивнями сверкает. Старуха к нему побежала — пять шагов сделала, остров кончился. Морж в воду — бултых, только круги пошли. Старуха на берегу встала, ругается. Тут с другого бока сивуч полез. Великанша к нему!

Тут ворон сверху свалился. Земли наглотался, полный клюв набрал, в каждую лапу набрал. Еле взлетел!

Старуха увидала, за ним кинулась. Бежит, кричит, камни кидает! Бежала, бежала… Глубоко стало! Утонула.

Ворон землю в моры выплюнул, из лап выпустил. Полетел к острову старухи. А там сивуч с моржом дерутся, решают, чей остров будет. Посмотрел Кутх на них, покачал головой, полетел обратно.

Где он плевал, из лап ронял — там другие острова выросли. Много-много! На одном сразу гора появилась, огнем дышит. Хорошо, красиво!

Тут чувствует ворон, что зря он землю глотал, назад земля просится. Подпрыгнул, крыльями хлопнул — взлетел!

Где облегчился, там еще острова появились. Только без горы, что огнем дышит.

Время прошло, Ворон унаков сделал, на своих островах поселил, рядом с горой. На большом острове ненастоящие появились, сивуча с моржом выгнали — Ворон их простил, сказал — на моих живите.

А кита и калана Ворон не простил. Дал их унакам в добычу.

А на тех островах, что у Кутха сзади вывалились, всякая сволочь завелась, которая и унакам вредит, и не настоящим.

И кит-байдару еще не придумали, чтобы вверх-копье пустить, да Мюр-Лондрон утопить! Чтобы волны над ним хоровод водили. Но и Ворон терпелив, и унаки ждать умеют. Дождутся!

Ворон Кутх — общий для большинства палеоазиатских мифологий герой. Выступает как творец мира, прародитель человечества, шаман, возмутитель спокойствия и вообще, весьма многогранная личность!

Глава 6

Славное будущее павших героев

Со спины раздалось быстрое топотание-шлепанье босых ног. Рыжий крутнулся, уходя с линии удара. В лицо толкнуло волной воздуха от каменного топора, пролетевшего впритирку с плечом. Арбалетчик неловко, левой рукой, ударил промахнувшегося унака унакской же стрелой, которую выдернул из себя. Острый, какенного потание- шило наконечник проколол парку из ровдуги, ударил того в бок, воткнулся в ребро, не пробив. Но силы удара хватило, чтобы северянина швырнуло на палубу, впечатав в фальшборт. Унак свалился лицом вниз, захрипел, начал грести ногами, царапать пальцами за мокрое дерево. Еще миг, и встанет.

Но не успел он подняться, как Рыжий, словно атакующий медведь, рухнул сверху. Лопнули с мерзким звуком, будто хворостинки, кости рук. Не поднимаясь, арбалетчик ухватил врага за подбородок стальной лапой, потянул изо всех сил вверх и на себя. Поверженный унак заколотил конечностями по доскам. Макушка почти дотянулась до лопаток. Хрупнули позвонки. Мелко задрожали ноги в отороченных мехом коротких сапогах.

Арбалетчик поднялся, оттолкнувшись от трупа. Взвесил топор, доставшийся по наследству. Хорошая работа, и баланс неплох. Но мелковат! И рукоять тонка! Это худосочному Лукасу рубилка, а не настоящему мужчине!

Свиста Рыжий не услышал — кругом дрались, и в том шуме тонули все иные звуки. Но резкие толчки и боль подсказали, что в него снова попали. Две-три стрелы отскочили от кольчуги, одна нашла прореху.

Рыжий заворчал гневно, выдернул и эту, благо, прошла по касательной, пробороздив шкуру, застряв неглубоко — не смертельно, но больно. Сломал в ладони, выкинул в море — откуда прилетела, пусть туда и летит! Оглянулся. Никого!

Слева визжат свиньи, справа — Керф. Где-то за спиной — студент машется, вопит, как баба, но не от страха — от злости. Хороший парень, и в драке не теряется.

Толстый стрелок попробовал прикинуть, где он будет нужнее. Но из тумана что-то мелькнуло, и на него будто обрушилась мачта. А потом по лицу ударила палуба и Рыжий потерял сознание.

* * *

Пахло рыбой, водорослями и морской водой. В море — эти запахи привычны. Постоянные спутники! Но тут они не просто пахли или воняли — уж рыба-то может о-го-го как! Нет, они нагло влезали в нос и продирались, топоча подкованными ногами до самого мозга, а ворвавшись туда, начинали размахивать кистенями и булавами, круша все подряд! И оказывались куда сильнее ноющей боли в затылке, от которой просто-напросто хотелось блевать.

Рыжий очнулся, осознал себя. Тут же разлепил глаза — арбалетчик часто слышал, мол, надо сперва полежать, послушать, может, что полезное прозвучит рядышком. Но считал это надуманной херней и пьяной болтовней теоретиков! Кто болтает при беспамятном теле, тот развяжет язык и при очухавшемся пленнике!

Впрочем, мог и не открывать. Ничего интересного! Прямо перед носом изгибался киль, к которому тянулись прочие лодочные ребра с кучей хитроумных названий — шпангоуты, бимсы и иные стрингеры, не к ночи помянутые. «Скелет» покрывала плотно натянутая моржовая шкура. Рыжий мысленно выругался. В плне попадать вообще неприятно, а у уж унакам, в особенности! Вряд ли кто-то, кроме них.

Подтверждая неприятную загадку, за спиной загомонили, что-то радостно обсуждая. Возможно, удивлялись, что пленник не помер, задохнувшись от вони.

Рыжий попытался было подобрать под себя ноги, чтобы повернуться. Но гомон вмиг сменился возмущенным рыком. Его несколько раз пнули по бедру, а потом два раза ощутимо ткнули ножом в задницу. Тихо, мол, лежи и не дергайся!

Наемник прошипел сквозь зубы несколько замысловатых ругательств, но дергаться благоразумно перестал. А то ведь могут и в спину ткнуть, на всю длину клинка. Каменный, а все равно острый! Захотелось немного взвыть, затем стукнуться головой обо что-нибудь твердое, чтобы расколотить ее нахрен. Вот уж повезло, так повезло!

С другой стороны, раз не повезло с этим, должно же повезти с чем-то другим? К примеру, привезут его на самый главный остров и сделают самым главным вождем. Вручат главый вождевский жезл, наденут корону, обяжут собрать гарем из пары дюжин красавиц… А что? Почему бы и нет?

Развлекая себе подобными фантазиями — об успокоении речи и быть не могло, не дурак ведь — Рыжий валялся в носу байдары, чувствуя, как бежит тоненькая струйка крови, натекая в мотню. Арбалетчик снова завозился, делая вид, что хочет подняться.

Но ему на спину тотчас запрыгнул кто-то легкий, но злой. Дернул за волосы, поднимая голову — Рыжий чуть не обмочился от мысли, что ему свернут шею, мстя за соплеменника. Но ни ломать позвонки, ни резать, его не стали. Перед глазами потрясли короткой дубинкой, всей изрезанной глубоким узором, и что-то несколько раз протарахтели тонким голосом, то ли женщины, то ли подростка. Затем легонько стукнули по разбитому затылку. И снова что-то проговорили. Все с той же интонацией. Мы, мол, понимаем, что сейчас как встанешь, как всех поубиваешь!.. Но не вставай. А то убьем.

— Ага, ага, — промычал наемник. Значение некоторых слов он вроде бы даже понимал — очень уж звучание отличалось от привычного говора, слышанного в детстве и юности, но особой роли понимание не играло — и так ясно, что следовало лежать смирно, как положено благовоспитанной добыче. Наемник так и сделал. Лежал себе, уткнувшись лицом в покрышку из моржовой шкуры, чувствуя, как мерзнет лицо. И слушал.

Когда-то, очень-очень давно, он здесь бывал. Ну как «бывал»… Два рейса матросом, рейс охранником-стрелком. Потом, перед четвертым рейсом, решил для себя, что на суше воевать приятнее. В общем зачете, совсем не старожил. Но нахватался.

Лучше утонуть, чем стать пленником унаков! Те, кто считает себя потомком касаток или плодом любви человеческой женщины и медведя или ворона, всех прочим в людской природе отказывает.

Поставят к столбу, с изголовьем — скульптурой (кто был предком, того голову и вырежут) привяжут накрепко, да начнут изгаляться. Плясать по-всякому, пускать стрелы, метать копья — а Рыжий большой, трудно промазать! Потом начнут понемногу срезать кожу. Лоскутами в пол-ладони и меньше. Затем, если кровью не истечет, выпустят кишки погреться на солнышке… Шаман руки во внутренности запустит, начнет копаться в селезенках и почках, с умным видом вещая предсказания. Обещать окружающим добрую охоту, веселых девок и стоячий хер.

Грустно, что и говорить! Но и это, в общем, не беда — так-то, полдня помучался, поорал, а там и помер.

Можно ведь и к касати саману попасть, шаману, который отводит души на небо, а в промежутках развлекается драками с иными шаманами. Драки не на кулаках или ножах, а на тупилаках. Рыжего передернуло от страха и омерзения. Отрежут руки-ноги, пришьют ласты-крылья… И вместо зубов — моржовые бивни! И живи-существуй страшной игрушкой. Плавай-летай, грызи-топи шаманьих врагов. Побеждай, убивай, пока не помрешь. Славное и героическое будущее достанется великому герою!

Вспомнилась вдруг шутка, слышанная давным-давно от старого приятеля отца, по прозвищу «Земляной нож». Нельзя, мол, тупилаку детскую голову пришивать. И не от того, что укус выйдет слабым, а потому что отцом звать будет, смущая в ненужный миг.

Неугомонного арбалетчика, от волнения начавшего снова ворочаться, в который раз пнули. Затем, привязав к замотанным рукам шнур из водорослей, натянув, накинули на шею — мигом придушив до полуобморочного сознания. С ясным намеком — дернешься чуть сильнее — сам себя задушишь окончательно.

Наемник замер, превратившись в странную статую. Но помогло не особо. От каждого, даже малейшего движения, петля затягивалась все сильнее…

И когда байдара взрыла килем мелкую гальку, унакам пришлось вытаскивать потерявшего сознание арбалетчика всей командой. Еще и на помощь звать — очень уж тяжел оказался!

* * *

Прийти в себя помогло ведро воды. Холодной и мокрой!

Рыжий подскочил было, тут же со стоном рухнул наземь. Болело все, что могло болеть. Стрелок не чувствовал конечностей, а голова казалась котлом, наполненным раскаленным свинцом, в котором сидит дюжина ярых барабанщиков с тулумбасами. Бом! Бом! Бом-бом-бом-БОМ!

Скорчившись, арбалетчик проблевался. Легче не стало. Разве что барабанщики чуть замедлились, да во рту стало еще поганее. Хоть бивни не приделали…

С гадким хохотом, на него рухнуло очередное ведро воды. Рыжий открыл правый глаз — левый закис, не открывался — надо было пальцами расковырять слипшиеся ресницы. Прямо перед ним плясало несколько детишек с пустыми ведрами. Одно кожаное, второе плетеное. Дети что-то очень громко проорали, размахивая руками и дрыгая ногами. И убежали.

Наемник пошевелил руками. Вроде действуют, слушаются… Поднес к лицу, силой раскрыл дрожащими левый глаз, шипя от боли.

Что ж! Везенье его пока что не покинуло. Никакого столба с башкой ворона или касатки рядом не было. Что уже не могло не радовать!

Но зато была клетка из толстых, в запястье, деревянных «прутьев», со следами когтей и клыков Решетка, тщательно вделанная в криво обструганные доски пола и крыши. Накрепко замотанная на много витков, тщательно залитая клеем…

В противоположном углу, в паре ярдов — низенькое длинное корытце с треснувшим боком, рядом маленькое ведерко, тоже деревянное. Сам же пленник лежит на охапке то ли камыша, то ли рогоза — никогда не мог различить! И там, и там, острые длинные листья, да тонкий пустотелый стволик…

А еще, в клетке пахло зверем. Большим и страшным. Тут явно кого-то держали до Рыжего. И могли вселить обратно.

Закрыв глаза, арбалетчик прорал старую морскую песню:

Тянем, потянем, йо-хо-хо!

Якорь тяжел, йо-хо-хо!

Как сундук мертвеца, йо-хо-хо!

Его лапы остры, йо-хо-хо!

Его руки длины, йо-хо-хо!

А на якоре шлюха сидит!

Присосалась пиздою, пизда!

Тянет якорь наш вниз! Вот манда!

Осьминога ей в зад, йо-хо-хо!

Спев все слова, которые помнил, Рыжий недобро ухмыльнулся. Что ж! Пока не вселили, поживем. А там видно будет, кто кого заломает.

Про то, как люди появились

Летал Ворон Кутх над островами, вниз смотрел. Радовался! Лес растет, кабан бегает, медведь ходит, заяц скачет. Птица гнезда вьет. А для кого? Зачем все? Чтобы было? Загрустил Ворон!

Сел на самую высокую сосну, клюв-железный нос чистит, глазом водит. Придумал! Великаны нужны. Но маленькие. Чтобы на острове дюжина дюжин помещалась, и еще место осталось сивучу и моржу на берегу спать, а медведю берлогу в лесу городить.

А как сделать таких, чтобы и как великан, и маленький? Долго думал! Три раза пожалел, что злая старуха утонула — она давно жила, много видела — вдруг подсказала бы. Но утонула давно — ее рыбы съели уже, не спросишь. Значит, самому надо думать!

Слетел с сосны, по берегу ходит. А берег из глины. Она под лапами гнется, мнется, во все стороны ползет… Придумал! Из глины можно маленьких великанов сделать!

Взял кусок, начал делать. А у него когти… Не получается. Только испачкался весь. В море зашел, глину оттирает с когтей. Видит, калан плывет. Не тот, что ракушкой кидал — тот молодой был, глупый. А этот старый. Тоже глупый, но Кутха боится. И лапы хорошие. Хоть лепить, хоть держать, все могут!

Ворон обрадовался, калана позвал. Будем вороно-великанов делать, говорит калану.

«Почему вороно-великаны, почему не вороно-каланы? Я же тебе помогать буду! Давай честно называть!»

«А давай я тебе клювом по лбу ударю?»

Задумался калан. Клюв у Кухта твердый, железный! Таким бы ракушки долбить, да крабам панцири ломать!

«Нет, — отвечает, — по лбу не надо. По справедливости надо!»

«Я старший, я главный, я справедливый! А ты — жопа шерстяная!» — Кутх кричит, шумит, крыльями бьет. Потом подумал, отвечает: 'Прости, друг калан! Давай сделаем, а потом придумаем, чтобы по справедливости.

Позвали медведя — дерево ломать, позвали кита — воду лить, позвали моржа — глину копать. Касатка мимо плыла, ее тоже позвали — не помогает, так хоть не мешает, уже хорошо!

Калан помощника себе позвал. Тоже калана, молодого, глупого. Ты, говорит, бырбаанай лепи, а мы остальное делать будем!

Взяли бивень моржа, хребет вырезали. Взяли клыки медведя, ребра сделали. Взяли перо орла — волосы сделали. Глиной облепили. Молодой калан бырбаанай приделал. Хорошо получилось!

Встал маленький великан, посмотрел на Ворона. «Кто я?» спрашивает.

Кутх на каланов смотрит, каланы на ворона. Морж с медведем на касатку. Той смотреть не на кого — обиделась, уплыла.

«Ты — унак! Ты — человек!» — отвечает ему Кутх.

«Буду человек!» — отвечает маленький великан. — «Буду унак!»

Сидят, смотрят. Человек-унак по лесу ходит, в море плавает, в небо подпрыгивает. Скучно ему.

Начали дальше делать. Делают, делают…

Еще одного сделали. Одну.

Тут бивни кончились, и клыки, и перья… Не из чего делать!

Тут молодой калан и говорит — «У меня глины много, гляньте, сколько наделал!». Большая куча получилась! Не выкидывать же — старался!

Слепили из кучи бырбаанай человеков. А они сами себя делать начали! И быстро так! Весь остров в человеках! Байдары сделали, по всему миру поплыли. Испугался Кутх, взял тех двух в лапы, женщину и мужчину, отнес на небо. Посадил на облако и говорит: «Вы — человеки, вы — унаки! Тут живите. А вниз не ходите!». И улетел.

Глава 7

Новые горизонты

Словно надеясь оправдаться за долгое бездействие, ветер дул мощно и устойчиво. И даже, что удивительно, в нужном направлении!

Асада приказал поднять все паруса, вплоть до кливеров. Керфу подумалось, что имейся у холька весла, капитан еще и грести бы команду заставил. И наемников бы посадил на гребные банки! И никто не счел бы это странным — ясное дело, что унаки не рискнут атаковать корабль снова. Попробуй вскарабкаться на мчащийся корабль, среди ясного дня, прыгнув на скользкое дерево с летящей параллельным курсом байдары! Если получится, то можно больше ничего и не делать — сразу богом назначат. Путь и сугубо местным. Обычному человеку такой фокус не по силам!

Но все, но все же… Могли и решиться на месть, благо, накрошили с избытком! От стольких погибших, кровавая пелена встает перед глазами у самых спокойных!

С другой стороны, потерять четырнадцать человек за раз — для здешних племен — это очень много. Даже слишком! И как бы не был достоин повод, то, скорее всего, предпочтут утереться.

С третьей же стороны, могли и не утереться — а пойти воевать хольк всеми оставшимися силами, включая оленей — так сказать, погибать, так до конца!..

Да мало ли что могло произойти? Это Север, господа, тут климат иной! Соображенья в головах тоже отличаются. Поэтому, лучше уж поспешить, благо, до Любеча не так далеко — пара суток пути, а с таким ветром, и быстрее! Не только ведь в паруса, в корму и то дует, подталкивает!

За спиной громко плюхнуло. Мечник развернулся на внезапный звук, готовый схватиться за оружие — теперь-то, в трюме его никто не оставлял!

Два матроса тащили за ноги к борту следующего мертвого унака. Труп оставлял за собой красный след — кровь в здешней влажности и прохладности застывала в жилах мертвецов неохотно. Вслед за процессией неторопливо шел третий матрос со шваброй. Делал вид, что вытирает, больше размазывая.

— А в чем смысл, уважаемый? — спросил мечник, дернув подбородком в сторону прочих убитых. — Еще дюжина ведь, и за каждым смывать будешь?

Уборщик злобно зыркнул и ничего не ответил тупому наемнику, не понимающему очевидного. И продолжил махать своим орудием, разбрызгивая во все стороны воду, грязь и кровь.

Керф пожал плечами — в каждом монастыре свой устав. Раз трет, значит, надо. Может, традиция такая, а может, и морячок по голове стукнутый. Так что, пусть его! А то еще кинется, тряпкой размахивая… Начнет шваброй тыкать, будто копьем. Всю харю запачкает!

Следующего выкинули неаккуратно — то ли рука у одного из метателей сорвалась, не выдержав веса, то ли еще какая нескладность тому виной. Несчастный покойник, вместо того, чтобы, как предшественник, чинно шмякнуться в нескольких ярдах в воду, ударился спиной о борт, прокатился по гладким доскам, упал в локте от корабля, и тут же исчез под брюхом «Лося». Вскинув руки над головою, словно прощаясь с солнцем и небом. Мечник поежился — по хребту пробежали нехорошие мурашки. Не хотел бы он себе такой судьбы! Кишки выпустили, догола ограбили, еще и кораблем раздавили!

В воду шлепнулся следующий. В черной воде мелькнула быстрая тень. Кинулась к раскинувшему конечности трупу, задержавшемуся на миг на поверхности. Убитый унак дернулся, мгновенно ушел под воду.

Мечник присмотрелся — не показалось ли? В бурунах могло и пригрезиться после бессонной ночи. И выпитого, для успокоения кальвадоса из фляги, нашедшейся в бесконечных запасах Флера…

Пыхтя и ругаясь, моряки подтащили очередное подношение Великому Морю… Одного из тех, чью дорогу оборвал меч Керфа, перерубив шею.

За руки, за ноги! Раскачали, и ух! Один из моряков поднял голову, до того пинаемую к борту ногами, за длинные черные волосы, швырнул.

Упала, плеснула.

Обрубок человека не успел коснуться и гребня подбегающей волны, как из воды вылетело нечто огромное, длинное, белесо-серое… Зубастая пасть, длинный, но невысокий плавник на спине, двулопастный рыбий хвост, тело, закованное в панцирь из крупных пластин, словно настоящий рыцарь! Пасть на лету схватила унака, чуть не перерубив его жадностью атаки. Разрезали воздух изогнутые плавники, и жуткая рыба скрылось в толще океана, оставив за собою лишь расходящиеся круги на воде, да пятно кровавой мути.

Моряки проводили пришелицу невидящими взглядами, тут же отвернулись, пошли за следующим телом.

— Ну нихера ж себе, — вытер мгновенно проступивший пот Керф. Недовольно перестукнуло сердце. — Эта же тварь ярдов двадцать в длину!..

— Раза в два-три меньше, — сказал сбоку, незнамо как подкравшийся Пух. Разведчик, чтоб его — ни скрипа, ни шороха!

— Ты ее башку видел⁉ Она как два меня⁉ Она унака пополам перерубила как топором!

Пух только плечами пожал.

— Вспомни, как мы бежали от того полоза.

Керф плюнул в воду, хмыкнул, вспомнив старую историю. Прав ведь Брат, прав!

Они тогда по лесу брели. Хороший такой лес! Дубы, буки, березы кое-где… Лето, к тому же! Все цветет, все пахнет! Глаза закрыл, и будто в детстве! Первым шел Альсо, сшибал древком копья метелки и прочие соцветия, высохшие от жары…

А потом из этой травы поднялась золотистая колонна. С вытянутой головой, раздвоенным жалом, нехорошим блеском в ярко-зеленых глазах. Раза в два выше не сильно и низкого копейщика. Колонна покачалась, зашипела…

Как они бежали! О, как они бежали! Теряя мешки и оружие, пятная штаны и тропу…

Честь Седьмой Железной Компании спасла боевая гиена. Не Судьба, разумеется — Флер пристал к Мартину гораздо после. Честь, да, точно! Гиену звали именно так. Честь! Смешно прозвучало, конечно… А вторую, разумеется, Слава! Она погибла вскоре. В драке, возле деревеньки с пакостным названием. То ли Бздюхи, то ли Гнусновоздуся… Что-то этакое, с намеком.

Разорванную на части змею нашли прямо на тропе. Понятно, что пару кусков гиена могла и заглотить в азарте драки. Но все равно, два ярда есть два ярда, как не меряй. Мартин тогда долго и гнусно смеялся.

Компания о том постыдном бегстве старалась не вспоминать — лютейшее умаление чести воинской! От желтого земляного червяка бежали, обгоняя собственный крик! Но компании не стало через два месяца. А потом и Мартин погиб, защищая свою же дурость. И вообще, все повернулось куда-то не туда…

— Страх — великий удлинитель! — глубокомысленно протянул мечник.

— Поэтому, ты в Груманте орал на шлюху, а? — засмеялся Пух. — Слышно было аж во дворе! В дождь!

— Не, там две крысы выбрались, и начали трахаться прям перед кроватью, — ухмыльнулся Керф. — Вот я такой наглости и не стерпел.

— Они просто показывали тебе, как надо! Подумали, вдруг отвык от женщин, все овцы да ослицы? А ты сразу матом!

— Уж как привык, друг Пух, как привык! Лучше лишний раз обругать зря, чем ждать, пока тебе сядут на шею и откусят кусочек уха.

Желая подтвердить, мечник коснулся повязки. Замер с глупым выражением лица. Засмеялся.

Шлепнулось очередное тело. Закачалось на волнах.

Страшная рыбина, что все никак не могла наесться, одним махом перекусила и этого мертвеца. Но, слишком разогнавшись, выскочила из воды, и со всего маху врезалась в борт. Застыла на миг, и рухнула в волны, подняв тучу брызг.

Наемники, ругаясь, вытерли лица. Мимо них потащили следующего безголового…

— Кто это их так? — спросил разведчик.

Моряки, словно дожидаясь вопроса, слажено уронили унака себе под ноги. Рука мертвеца с желтыми обгрызенными ногтями шлепнулась на доски.

— Так вы же, — недоуменно ответил один из них, тот, что отвечал на ноги. Уставился, затряс рыжей клочковатой бородой — ну сущий козел! — Забыли, разве? Ночью напали, а вы их порезали…

— Да не, — отмахнулся от туповатого «полосача» Керф. — Я про тут тварь, которая жрет трупаки на лету, будто стриж мошкару! Про ту панцирную рыбу. Ее-то как зовут?

— Ее? — бородатый задумался. Его напарник начал корчить страшные рожи. — А! — догадался «козел», — вы про ту панцирную рыбу? Которая в воде?

— Ну да, — кивнул Пух.

— А ее так и зовут.

— В смысле?

— В смысле, панцирной рыбой и зовут. У нас, на море, нет места всяким хитрым словесам и прочим выдумкам! — гордо закончил моряк и, наклонившись, схватил мертвеца за бледные запястья. — У нас здесь, совсем не то, что у вас там! У нас все просто и понятно!

— Понятно…

* * *

Мечник сразу понял, что происходит какая-то несуразица! Лукас стоял на носу когга, облокотившись на бушприт. Таращился на солнце с умным видом, прикидывал что-то, оглядывался на паруса. Снова начинал шарить взглядом по небу.

— Что не так?

Изморозь оглянулся на Керфа, потер красные глаза:

— Мы идем куда-то не туда, друг Керф!

— Сильно «не туда»? — мгновенно насторожился мечник, в голове которого промелькнул ряд картин — судно становится ночью на якорь рядом с островками, заросшими невысоким лесом. И от берега мчатся узкие байдары, набитые злобными унаками. Сонных наемников режут на палубе, а коварный капитан Асада, с коварной улыбкой на коварном лице, жадно взвешивает здоровенный угловатый мешок, набитый бивнями маленьких, но очень пушистых островных слоников — индриков.

— Заметно. Через полдня такого уклонения, и мы окажемся куда севернее.

— Так, блядь! — упер Керф руки в бока, прищурился, внимательно разглядывая, что происходит на шканцах, где властвовал капитан-обманщик, решивший заработать дважды. Взгляд мечника был преисполнен теплоты настолько, что мог жарить раскаленной кочергой.

Словно почувствовав, Асада дернулся, покрутил бородой, дернул себя за ворот промасленной короткой куртки с глубоким капюшоном. Снова углубился в расчеты. Похоже, что прикидывал, как бы побольше слупить с северян!

— Хуйня случается, друг Лукас, — тихо проговорил Керф, — и последнее время, все чаще! Метнись-ка, шустрым подсвинком, предупреди наших.

Изморозь, впрочем, бежать, сломя голову, не стал — насторожишь еще заговорщиков! Прошел неторопливо, поглядывая по сторонам, нырнул в люк…

Мечник прямо таки чувствовал, что происходит внизу. И мог до мельчайших подробностей расписать, кто и что делает… Доспех, оружие, безмолвная прикидка на пальцах, кто куда бежит и кто кого режет. Надо бы предупредить, что минимум пяток матросов надо оставить живыми и относительно целыми — в таланты компании управление парусами не входило… Из Лукаса штурман никакой, но до берега доплывут.

В воздухе повисло напряжение, готовое разразиться громом, молниями и еще десятком трупов, вышвырнутых на поживу панцирной рыбы.

— Мастер Керф! — заорал вдруг Асада, замахал обеими руками. — Будьте добры, на пару слов!

— Ну⁈ — набычившись, ответил Керф, развернувшись к шканцам.

Капитан, кивнув седобородому моряку, оставшемуся на помосте, в три прыжка слетел по лестнице-трапу.

— Забыл предупредить, мастер Керф, — выдохнул одним махом, — и сразу прошу прощения, что забыл! Столько дел, столько дел!

— Это вы о чем, мастер Асада? — мечник, держа ладонь на рукояти кинжала, смерил моряка хмурым взглядом, прикидывая, как бить лучше. Выходило, что ловчее всего ткнуть в горло. В глаз еще попробуй попади, а под курткой-бушлатом, могла быть поддета кольчуга… Сломанные ребра мечник противнику гарантировал, но лучше уж бить насмерть, если начал.

— Ребят надо похоронить, — ткнул капитан в сторону тел, прикрытых потрепанным куском парусины.

— Думал, вы их на берег везете…

Асада выпрямился, выпятил грудь:

— Люди бывают живыми, мертвыми и моряками! Могила моряка — море!

Керф хмыкнул коротко, обвел горизонт:

— Так оно же везде?..

Моряк помотал головой:

— «Везде», это если сбрасывать унаков. Им-то все равно, шаманские сэвэны в воду не лезут.

— Сэвэны?

— Духи-помощники. Не знал, разве?

— Да откуда? — пожал плечами Керф. — Еще два месяца назад, я не мог бы и подумать, что заберусь так далеко! Да и вообще, у нас Лукас за умного! А главным по вашим северным заморочкам был Рыжий. Тот, что пропал.

— Унаки верят, что везде живут духи. Везде и во всем. Есть полезные, которые помогают шаманам, это — сэвэны. Океан же населен страшными и злыми духами. Они называют их милками.

Вспомнив панцирную рыбу, мечник поежился. Не хотелось и думать о том, кого еще могла скрывать пучина под ногами.

— И стоит только человеку оказаться в воде, как эти духи-милки тут же подменяют его душу. Волна с головой накрыла, все, готово.

— Что?

— Все. Подменыш перед ними! Поэтому, унаки не спасают тех, кто упал с байдары или борта.

Керф задумался, не зная, что и сказать. Шлепнулся ты в бою с корабля, пытаешься вылезти, а тебя, твои же друзья — уже бывшие, ведь у злого духа нет друзей — херак веслом по затылку, только мозги во все стороны! Плыви себе, дух, куда-нибудь в другое место, не пытайся выдать себя за человека!

— Люто у них тут!

— Север! — в свою очередь пожал плечами Асада. — А мы, все-таки, тоже немного северяне. Поэтому… А это что⁈

— Отставить! — заорал Керф компании, которая вывалилась из трюма во все оружии. Сознание капитана Асады, судя по красноте, мгновенно охватившей лицо, на долю мгновенья разделилось: он вроде бы стоял на палубе «Лося» и в то же время — на крайне тонком льду. И тут послышался хруст. Не льда — сломанного носа одного из матросов. Лукас-торопыга, уже успел врезать локтем матросу в голову — только тапки сверкнули! — Все в порядке!

— Точно⁉

— Точно! Капитан как раз спустился объяснить, что к чему.

Побледневший Асада, явно успевший представить в красках, что могло произойти, наскоро пояснил, в чем суть, то и дело оглядываясь. По шее у него ползали красные пятна.

Возле каждого порта Севера существовал небольшой участок моря. Отмеченный на всех портоланах, лоциях и картах белым пятном со штриховкой. Тут хоронили тех, кто больше не мог ходить по морю. Именно туда «Серебряный Лось» и держал путь.

Вскоре, из трюма вытащили два баластных кирпича — этакие глыбы обожженной глины пополам с щебенкой. Склизкие от постоянной сырости, «обсиженные» крысами.

К каждому баластнику длинной, ярдов в десять, веревкой, привязали по погибшему моряку. Груз был нужен по двум причинам — чтобы тело не прибило течением к недалекому порту, и чтобы мертвец не болтался на поверхности, соблазняя падальщиков и хищников. На глубине, те же, к примеру, панцирные рыбы не охотились.

Убитым накрепко связали руки тонкой бечевкой, уложили на планширь, головой по ходу движения…

Баластники скидывали вчетвером за раз. Рукотворная каменюка гулко падала в воду, тут же проваливалась вниз, сдергивая за собой груз.

— Руки зачем связывают? — тихо спросил Керф у молчащего Асады.

— Понимаешь, друг Керф… — помолчал капитан немного. — Чтобы не позвали с собою.

Мечнику представилось песчаное дно, заставленное такими вот баластинами, с привязанными трупами. Десятки! Сотни! И каждый машет руками, зазывая товарищей в холодную глубину.

Керфу отчаянно захотелось выпить. И не погибать на корабле.

Глава 8

Красный железный медведь

Рыжий чувствовал, что за ним наблюдают. Внимательно и неусыпно. Притом, несколько пар глаз. Но он упорно сидел лицом к густым зарослям, делая вид, что вот вообще совсем ничего не замечает.

Пусть таращатся, жалко, что ли? Совершенно не жалко! Лишь бы водой не обливали! Очень уж холодно мокрым на ветру! В одном углу клетки можно было укрыться от ветра — кое-какую защиту давали тонкие ветки, намотанные на прутья как плетень. Этакий кусок то ли корзины, то ли циновки. Но щели оставались — палец пройдет, потому, лучше обойтись без внезапных намоканий.

Зрители тихонько шушукались. Обсуждали!

Арбалетчик тихонько усмехнулся. Детишки! Везде одинаковы! Любопытны — куда там и дюжине крыс. И столь же вредны и пакостливы.

Впрочем, правды ради, на маленьких унаков грех жаловаться. Куда им до мелкой поросли с континента! Камнями и грязью не кидают, не плюются, проклятьями, опять же, не сыпят — да, Рыжий понимал лишь малую часть слов, но ругательства ясны и без перевода.

— Гррр! — утробно зарычал наемник. Начал неторопливо разворачиваться, скаля зубы. Детвора со смехом разбежалась, попряталась в низеньком, но густом ивняке, который тянулся в нескольких шагах от нового дома. Хлопали узкими черными глазенками, хихикали, переглядываясь.

— Гррррр! — Рыжий вскочил, пошатнулся — ноги подзатекли от долгого сидения. Вскинул руки над головой, издал жуткий вой: — Прррыыыывееет!

Детвора от восторга чуть не описалась. Разразилась заливистым смехом, завизжали от радости.

Наемник постоял немного, поразмахивал руками. Рухнул на соломенную подстилку. Закрыл глаза, изображая сон — надо дать мелким подобраться почти вплотную. Чтобы потом снова вскинуться, будто атакующий медведь.

Это нехитрое развлечение детям не надоедало. Да и самого наемника развлекало. Иначе ведь, можно и с ума сойти, сидя взаперти. А так, то игра, то птицы прилетают, которых можно передразнивать… А там, глядишь, и пожрать принесут — всяко веселее!

Несколько раз повторить, и, считай, день прошел. Можно спать ложиться. Было бы летом кругом, а не осень, то лучшей тюрьмы и не представить! А так, увы, очень уж бодряще.

По тропинке, которая пряталась за густым ивняком, послышались шаги и громкое шмыганье носом. Детей как волной смахнуло — даже пятки в кожаных сапогах не сверкали. Волшебство, не иначе!

А вот и обед принесли! Совмещенный с завтраком. И с ужином. Впрочем, бывалому солдату не привыкать жрать раз в день. Опять же, сугубая польза — брюхо начало таять. А то, от относительно тихой жизни, вовсе уж безобразно раздулось.

На истоптанную детскими ногами полянку перед клеткой, вышла по тропинке Кускихичак. По крайней мере, именно так она назвалась на первое утро плена, ткнув себя в грудь. Вернее, только такую форму ее имени Рыжий мог проговорить вслух, не рискуя завернуть язык на десять морских узлов. Про себя он звал ее куда короче — «Куська».

В переводе значило что-то типа маленького зайца-зайчонка или детеныша калана — таких тонкостей наемник не знал. Склоняясь к первому варианту — очень уж похожа! Маленькая, глаза блестят из-под опушки капюшона, дрожит — дернешься, сбежит переполошно, не оглядываясь.

Лучше не дергаться, иначе голодать до завтра! Да и зачем обижать зайчишек? В руках у Кускикичах глубокое деревянное корытце в виде утки — крашенные голова и хвост торчат по краям, наполненное вареной рыбой. На локте болтается плетеная из рогоза корзинка с корнями саранки, а на втором — маленькое ведерко с водой.

Рыжий растекся в улыбке:

— Привет! — на этот раз, куда более дружелюбным тоном. И не размахивая руками-лапами.

Кускикичах кивнула, остановилась шагах в трех от клетки, попыталась вытереть пот, неловко задрав плечо.

— Сейчас, сейчас… — наемник отошел в дальний угол, сел на солому.

Кускикичах заулыбалась, подошла вплотную. Начала просовывать емкости сквозь прутья. Рыжий сидел неподвижно — только желудок радостно заурчал в предвкушении сытости.

Девушка, услыхав сей звук, заливисто рассмеялась. Расставив, вернулась на прежнее место, настороженно следя за наемником. Тот, нарочито медленно встал на четвереньки, добрался до рыбы с корнями. Начал жевать, стараясь не сорваться в жадное запихивание еды в рот. Мелкие косточки так и хрустели на зубах! Хребты и плавники Рыжий складывал в угол корытца — можно было плеваться и швыряться ими наружу, но любое долгое сидение, при таком образе жизни, грозило появлением свалки. А где свалка, там крысы, чайки, шум и крики. Пока что хватало и детей!

Что же до того, что сидеть ему тут долго, арбалетчик не сомневался. Правда, зачем он унакам, понимания не было ни малейшего…

В первый день, когда пленник немного пришел в себя, уже ближе к вечеру, пришел десяток заплаканных женщин. Постояли примерно там, где сейчас Кускикичах. Покачали головами, будто болванчики и ушли, обплевав землю перед собой. Наверное, жены или сестры с матерями тех, кому не повезло напороться на их воинскую компанию. И все!

Никакого пыточного столба, который являлся в страшных выдумках! Столбы тут были — торчала парочка у самой тропы, но к ним явно никого и никогда не привязывали! Да и грех поганить кровью и смертью столько тонкую работу! Не один день у мастера отнявшую.

— Улудал! — произнесла Кускикичах, ткнула тонким пальчиком на пожухлый осенний листок, отдающий багрянцем, затем указала Рыжему на волосы.

Наемник оторвался от рыбы, прищурил один глаз. Чем лучше понимаешь язык, тем лучше понимаешь человека! А лишнего же понимания, в его положении, просто быть не могло!

— Каклахс! — сказала юная уначка, показав Рыжему серебряную монетку из богатого ожерелья на груди, и указав куда-то мимо наемника. Тот прикинул направление — девчонка тыкала в кольчугу, уложенную в самое сухое место. Унаки, ее то ли снять не смогли с бесчувственного тела, то ли просто побрезговали рухлядью. В клетке же она Рыжему ни на кой не была нужна, вот и снял, чтобы драный поддоспешник не пачкала ржавчиной.

— Каклахс, — согласился он.

Затем Кускикичах очень похоже изобразила, как наемник пугал детвору: — Гррр! — и добавила: — тангах!

— Тангах, хули мне… — Рыжий пожал плечами. Тангах так тангах! — Зови как хочешь, только корми вовремя!

Куська вдруг захлопала в ладоши и громко сказала:

— Улудал каклахс тангах!*

Догадка пришла мгновенно. Рыжий встал, поклонился, прижав руку к сердцу. Что ж, Красный железный медведь, не самое плохое имя в здешних краях!

* На самом деле, красный ТВЕРДЫЙ медведь. Но простим Рыжему его ошибку! Могли ведь и кенгурой обозвать. Куську же, в переводе, зовут Кошкой. Но в этом мире такие звери не водятся (ну кроме мяуров с тигурами)

Про унаков и дырку в небе

Унаки раньше на небе жили. По облакам ходили, через тучи плавали. Птиц из луков били, тем и жили. Птицы маленькие, быстрые. А рыбы нет, сивуча нет, не живут в облаках и тучах, табака не покурить. Ненастоящих и тех нет, никто сухари не менает. Плохо унаки жили!

Был один охотник, Атвук звали. Пошел на охоту утром. Шел по облакам, долго шел. Видит, птицы сидят. Целая стая! Выстрелил. Стрела в птицу летела, а потом упала. И не видно ее. Жалко стрелу, искать надо! Подошел Атвук, смотрит — дыра в облаке. И внизу видно что-то. Лег на край, голову вниз опустил. Присмотрелся. Ох, что и увидел-то!

А там оленей стада! Кабаны дубы подрывают, лани бегают! Деревья везде! В реке горбуша плывет, под кустами гуси сидят, на Атвука смотрят. В океана сивучи плавают, ластами шлепают.

Атвук в селение побежал. Веревка нужна! Друзьям рассказал. Поверили друзья. Достали шнуры от гарпунов, в веревку связали. Длинная получилась! К дыре пришли, вниз опускают — не достает до земли. Казалась длинной, а оказалось короткой… Из облаков водорослей надергали, свили, привязали… Достает теперь! Как надо получилась!

Атвук вниз полез. Спускается, а там ветер сильный. Туда его кидает, сюда его кидает. Еще немного, и сорвется, вниз полетит, словно не унак, а птица. Страшно охотнику, а лезет. Храбрец!

Спустился. Руки дрожат, ноги дрожат — так устал. Тут на него лань бежит — чуть не затоптала. Атвук из лука выстрелил. Убил! Печенку сырую съел, сердце на костре зажарил. Вкусно! Ноги кусок в сумку положил, наверх полез. Еще страшнее, еще тяжелее! Но долез.

Друзья мясо попробовали. И говорят: «Хватит унакам на небе жить! Хватит за птичками бегать! Унаки большие, а птички маленькие! Скучно! Жрать хочется! Надо вниз спускаться! Там все большое! И вкусное!»

Пошли все к дыре, начали опускаться. Все спустились! Одна женщина, Лушкура, последняя спускалась. Толстая, как три старых сосны! И застряла. Мужа просит: «Помоги!». А того ветер качает. Испугался, слез.

Женщины наверх смотрят, Лушкура ногами трясет, кричит. Говорят: «Мужчины, лезьте наверх, помогите! Раз муж не смог, пусть кто другой поможет! У того две жены будет!»

Посмотрели мужчины на толстую Лушкуру, как она кривыми ногами трясет, и говорят: «Залезем, выдернем, а она упадет, и нас собьет. Упадем! Высоко ведь!». И не стали ее спасать.

А тут ветер еще сильнее подул, и лестницу оторвал. А потом и облака отогнал куда-то. С тех пор, унаки на земле живут. Хотел один охотник лестницу из пяти сосен построить, чтобы на небо снова попасть, посмотреть, где дед жил, так толстая Лушкура дырку заткнула, не найти хода на небо!

На основе сказки племени варрау (Венесуэла)

Глава 9

Есть город золотой…

К «Серебряному лосю», медленно плывущему сквозь каменную кишку, щетинящуюся острыми скалами, украшенную словно отполированными «бараньими лбами», камнями, обросшими разноцветным — все больше зеленым и серым — мхом, спешили лодки, вызывая нехорошие воспоминания. Окружали, точно гиены ослабевшую добычу, заходили с обоих бортов… Готовые при первом же признаке слабости кинуться, вцепиться клыками и когтями, и не отпускать, пока последняя монетка не покинет карманов экипажа!

Керф проверил, легко ли выходит меч из ножен. Так, на всякий случай! А то кинутся всей толпой! Сомнут! Стопчут! Придешь в себя, а в кошельке пусто, и в заднице нехорошее чувство…

Асада, впрочем, панике мнительного живого груза не поддался. Стоял себе на шканцах, пыхтел глиняной трубкой, показывал наглецам всякие хамские знаки пальцами. Некоторым намекал на противоестественные связи их бабушек, некоторым самим обещал поиметь их по-всякому. В общем, вел себя так, как и положено уважающему себя капитану, зашедшему в знакомый порт.

Команда тоже изо всех сил развлекалась, швыряя в лодочников дохлыми крысами, нарочно подготовленными для встречи — Керф только выругался от удивления, когда на палубу вытащили смердящий бочонок, да кусками свиного и конского дерьма — впрочем, зряшный расход удобрения быстро прекратили после грозного окрика рачительного боцмана.

Усыпаемые сомнительными дарами шли параллельными курсами, выкрикивая огромные цифры, судя по всему — стоимость лоцманских и буксирных работ.

— За такие деньги, я за борт с канатом в зубах прыгну, — задумчиво протянул Лукас. — И вплавь, вплавь!

С правой скулы, к хольку притерся, разогнав возможных конкурентов, восьмивесельный вельбот, с небольшой мачтой. На лодке, опасно балансируя на борту, начал размахивать руками и свистеть мужичок в старой епанче, покрытой разводами соли. Порывом ветра сорвало капюшон. Но мужичка это не оставило, он начал орать еще громче.

Как ни странно, крысы на лысую голову ему не досталось.

Асада вскоре соизволил крикуна заметить.

— Кхм, — почесал капитан затылок, — вельбот я узнаю, но вот этого вот…

— Так может, — Керф хищно пошевелил носом, — мы его, того? Так сказать, превентивно?

— С одной стороны, можно и того, а с другой, может мы «того» и не того? — Асада прищурился, рассматривая рукомаха, который, того и гляди, мог свалиться в волны, облегчив задачу.

— Выйдет немного не то, — согласился мечник.

— Хуйня выйдет, друг Керф! Полнейшая! — подытожил Асада, и, кивнув боцману, скатился по трапу, подбежал к борту, напротив вельбота.

— Где Копченый? — склонился к воде капитан.

— Я за него! — радостно завопил мужичок.

— А ты кто?

— А я брат его! Вяленый!

— Удивительное разнообразие, — засмеялся моряк, затряс бородой.

— Так это, господин Асада, — в голосе Вяленого затрепетала тревога пополам с надеждой, — договор-то, ваш… Тьфу, наш, в силе?

Капитан долго держал паузу — словно настоящий актер настоящего театра. Вяленый, за это время два раза чуть не сверзился — поймали за растрепанные полы плаща верные соратники.

— А хрен с тобой! Уговорил, чертяка языкатый! — устало кивнул капитан и швырнул в вельбот парусиновый мешочек, звонко ударившийся о банку.

Вяленый, с ловкостью акробата, перепрыгнул на противоположный борт, замахал руками, подавая знаки идущим чуть поодаль неудачникам. Гребцы замахали веслами, обгоняя еле ползущего «Лося».

С носа холька упало несколько канатов, тут же накрепко привязанных к будущим буксирам. Затрещали весла и спины. Громада тяжело груженого корабля посопротивлялась, но понемногу начала набирать скорость…

— Ну а теперь, дорогой мой друг Керф, — обратился, вернувшись на шканцы, Асада к мечнику, стоящему на прежнем месте, — нам стоит выпить за скорое расставание! Не пройдет и трех часов, как мы пришвартуемся. И книга вашей жизни перевернется на новую страницу. Кто знает, что ждет вас на причале, и после него…

— Эк тебя, друг Асада, — с подозрением окинул взором капитана Керф, — прям заколдобило!

— Это все запах родины, чтоб ее! — с ухмылкой ответил моряк и достал из-за пазухи объемистую флягу с крышкой на мелкозвенчатой цепи. — Выпьем?

— Дурак бы отказался, а я, вроде не так уж и глуп, — принял приглашение мечник.

Совершенно внезапный в этом месте душистый кальвадос из айвы прямо таки озарил солнечным цветом пасмурный день.

* * *

Островерхие крыши города пламенели осенней листвой среди черноты и серости.

Керф первым сошел с корабля. Сразу за портовыми чиновниками, которые взошли на борт за милю до пристани, и покинули, не успели еще якоря бултыхнуться в воду. Встал у обтертых канатами гранитных столбов-кнехтов, облокотился — камни под ногами по-прежнему качались из стороны в сторону. Желудок подкатывал к глотке, тут же проваливался вниз. Качка, нисколько не беспокоящая в море, неожиданно решила отыграться на берегу.

Вслед за командиром на берег спустились с «Лося» и остальные. Братья, как разведчики, впереди, за ними Лукас, Рош, потом Судьба, косящаяся по сторонам и тихонько поскуливающая то ли от восторга, то ли от страха, и Флер с Фазаном, замыкающими. У каждого наемника за спиной был огромный тюк с барахлом. Сходни опасно прогибались, а под Фазаном и вовсе жалобно затрещали, готовые лопнуть — но пронесло! Вот под Рыжим точно бы треснули…

Керф поморщился, словно раскусил внезапно горькую можжевельнинку. Эх, Рыжий, Рыжий… Жаль! И смертельно обидно, что так получилось — ведь даже непонятно, то ли мертвым за борт свалился, то ли живым… На поживу панцирным рыбам и злющим духам моря. Ну и ледяной воде, разумеется!

Отряд курганом свалил груз у кнехтов, преданно начал поедать глазами командира. Мечник уставился в небо — тучи, казалось, еще немного и вспорют свои черные животы, и прольются дождем на головы новоприбывших. Повисла тягучая тишина, таковой, к счастью, оставшаяся недолго.

На корабль набросили торговцы и наемникам, волей-неволей, пришлось убираться с дороги этой тупой и нерассуждающей массы, в голове у которой билась единственная мысль — как бы озолотиться поскорее!

Убираться из порта в новом городе, разумеется, лучше сразу в кабак — нужно срочно унимать качку в ногах и дрожь в руках. Да и вообще, познакомиться местными. Себя показать, на других посмотреть.

Их тут, кабаков этих, было на каждом углу! Сразу видно город, живущий морем и рыбаками. Золотой город, что и говорить! Все для удобства! И кабаки в полушаговой доступности, и бордели! Мечнику пришлось даже Лукаса слегка пнуть — так и застыл студент перед одним, с вывеской «С корабля — на блядь!». И соответствующими рисунками по всему фронту здания — штормовое море, волны до небес, затем — бородатый и усатый моряк в одной полосатой фуфайке, с огромным елдаком, падающий, растопырив руки, с неба на «раскинувшую рогатку» мясистую бабенку. На следующей — некоторые детали процесса.

Потом изголодавшийся студент застрял у следующего, с менее вызывающим, но более многозначным названием «Раз — и на канифас!». И отреагировал уже не на пинок, а на лишь добротный подсрачник. Всполошился, заотнекивался.

Компания засела не в ближайшем — тот был плотно набит посетителями — куда там той бочке с сельдью! Пришлось пройти два десятка шагов, а потом еще немного…

* * *

— Ээ, бля! — раздался от входа рев, сделавший бы честь и могучему моржу, оскорбленному в лучших чувствах путем наступания ему на нежные места, — чо за нахуй⁈

— Похоже, сейчас будет драка… — меланхолично произнес Керф, оглянулся на мирно посапывающих, уронив тяжелые головы на залитый пивом стол, Братьев.

— А⁈ Где, что⁈ — высунулась, как из проруби, голова Лукаса, свалившегося с лавки, и уснувшего в ногах несокрушимого командира. — Где бляди⁈

— Спи, — хмыкнул мечник, и студент шумно свалился обратно.

Свара у двери постепенно нарастала. Ревела и рычала разноголосица, самое меньшее, из полудюжины участников. Слышались разнообразные оскорбления и обещания.

— Что за дела? — вернулся от стойки Флер, с подносом, уставленным кувшинами с пивом.

Керф неопределенно пожал плечами:

— Похоже, сюда хочет… — мечник дернулся за хлесткий звук удара, — или хотел, войти представитель местной власти. А, не, все-таки, еще хочет. Настырный какой! Не зарежут его тут?

Мечник уцапал кувшин с подноса, поставленного мастером гиен, протянул тому. Взялся за следующий.

— Ну…

— За настырность! — подсказал Флер, с опаской глядя на пиво.

— О! — отсалютовал Керф.

Мастер гиен принюхался, обреченно вздохнул и начал пить. Безухий внимательно смотрел, как дергается кадык на толстой шее. Хлоп, хлоп, хлоп… И нет кувшина!

Флер отставил пустую емкость, кинул в рот пару волоконцев местной сушеной рыбы — этакое истекающее пахучим жиром, располовиненное поленце, длиной в руку и толщиной как два судака. И мясо темно-красно-коричневое. Приятная штука!

— К нам кто-то идет, — сообщил упавший под стол, но не растерявший бдительности Лукас, — с мечом. Длинным.

— У меня тоже меч есть! — грозно набычился Керф, глядя на приближающуюся троицу. — Могу ему показать!

— Они трезвые, — продолжил каркать студент, выбираясь из-под стола. Выглядело странно и немного пугающе — конечности пьяного не особо слушались — этакий поломанный геккон, дерганый, будто кукла-марионетка в руках новичка.

— Вы — компания ' Отчаянные парни Пьера Эль Гуардобоске', под руководством капитана по мечу Керфа и мастера по перу Лукаса? Прибывшие сегодня днем из Груманта?

— Чо, бля? — переспросил Изморозь. Растер грязными ладонями лицо, потряс головой, — друг Керф, о чем? Какие «парни», какой «мастер Лукас»⁈ Ты что там в контракте накарябал, рожа⁈

Сержант городской стражи, светлобородый и желтоглазый — ну чистый мяур, в новенькой кольчуге, с добрым мечом на поясе, расшитым золотой нитью, скрестил руки на груди, замер в ожидании. За его спиной громко молчали два безмолвных подручных — у одного наливался краснотой будущий синяк, у второго на скуле красовался свежий порез.

Мечник повел мутным взглядом дальше — у входа толпились хмурые моряки, оглядывались на стражников, размахивали руками.

— Присаживайся, друг, чье имя нам неведомо! Мы — это мы, и ты нас нашел. Выпьем?

Сержант покосился на спутников.

— Сиятельный рыцарь Бурхард не любит ждать.

Керф повернулся к Лукасу, который вылез из-под стола и сел, подперев голову разъезжающимися руками.

— И снова рыцари, мастер Лукас, нет нам от них покою!

— Ага, — икнул студент. Руки разъехались, и он с размаху треснулся лбом. — Рыцари, блядь…

— Ты нас не осуждай, друг! Долгая дорога, трудный путь! Баб нет, пива нет! Многоуважаемому сиятельному рыцарю Бурхарду, надеюсь, хватит одного, самую малость выпившего капитана по мечу, для грядущего разговора?

Стражник глубоко вдохнул, медленно выдохнул, с легким шипением, словно пустынная змея, которой наступили на хвост, оттоптав погремушку. Посмотрел на безмятежно дрыхнущего Лукаса, на Флера, уставившегося на пустой кувшин мутным взором. Мельком глянул на Роша — бывший стражник смотрел перед собой, не видя ничего. Или видя что-то столь чудесное, что грех отвлекаться на окружающие мелочи…

— Хватит.

— Ну тогда, пошли!

Про унака, медведей и иркуйема

Один охотник по льду шел. Нерпу искал. Далеко от берега ушел — леса не видно, берега не видно, гор и тех не видно! Очень далеко ушел!

Тут ветер начался. А льдина тонкая, раз, оторвалась от берега. Унак к краю подошел — вода. Не перепрыгнуть, на берег не вернуться. В воду полезешь, в тебя милки влезут. Не полез.

Пошел по льдине. Шел, шел. Толстый лед начался. Унак из льда дом сделал, залез внутрь. Сидит, трубку курит, греется. Думает, как бы в деревню вернуться.

Тут раз, в дом медведь голову просунул. Унак сперва испугался, потом привык.

Медведь-то, не такой, как всегда. Шерсть — только на голове, а сам — голый!

Дай, говорит, охотник, мне кухлянку, тоже согреться хочу! Штаны себе оставь, и верхнюю оставь — из тюленя они. А вот нижнюю давай — из медведя она. Но грязная!

Оттого, говорит медведь, и нерпы ты не добыл! От кухлянки домом пахнет. Бабой пахнет. Костром пахнет. Нерпа пугается.

Медведь кухлянку в прорубь окунул, прополоскал. Надел, она и приросла.

Медведь унака поблагодарил, позвал в своей землянке пожить. Унак подумал и согласился — страшно с медведем спорить. А с таким неправильным — дважды страшнее. Голый, разговаривает — а вдруг родич, вдруг двоюродный брат по троюродному деду? А что? Бывает!

День живут, два живут. Тут медведя другой медведь на бой вызывает.

«Убьет он меня! Живым не оставит!», говорит медведь унаку.

Унак подумал, что и хорошо было бы, но только головой покивал.

Но повезло, живой вернулся. Подраный весь, побитый. Унак медведя вылечил, а тут еще один приходит. И тоже хозяина драться зовет. Смотрит унак на раны медведя, а они уже и заросли. Удивился.

— Много там тех медведей? — спрашивает охотник.

— Нет, — отвечает медведь, — мало! Я много других убил, мало нас осталось. Но этот сильный! Тоже много кого убил! Тоже знает, что только один остаться должен!

Унак и говорит:

— Сам ты не справишься, давай помогу, пока до смерти тебя не убили! Раз один остаться должен, пусть лучше ты это будешь!

Медведь головой покачал:

— Да, надо его, пожалуй, убить. Мне тогда спокойнее будет!

Унак сажу взял, на спине шерсть измазал — метка получилась.

Вышел медведь из землянки, с другим дерется. Унак посмотрел — слабый медведь, убьют. Увидел, на какой спине сажи нет, ударил копьем. Еще раз ударил. Убил чужого медведя.

Потом два раз из лука выстрелил. В своего. Которому кухлянку дарил. Одна стрела в глаз, вторая в ухо попала. Умер. Убил! Молнии сразу во все стороны, шторм начался. Унак испугался. Смотрит на себя, а он он сам медведем стал. Большим! Выше леса, выше гор.

Тут и понял унак, что он один остался, всех убил. Теперь он — последний медведь. Только не сказал ему предпоследний, что кто один останется — иркуйемом станет.

Глава 10

Время разговоров

Сиятельный рыцарь Кристоф Бурхард оказался очень похожим на рыцаря Мартина ди Бестиа. Только не того рыцаря, которому не везло всегда и везде. Нет! Другого!

Этот-то не бегал на коротком поводке у сиятельного мудака Скарлетти! Не терял компанию в наглом булдняке. Этого не предавали все, кому не лень…

Нет, старому человеку с костистым лицом, который сидел на высоком роскошном кресле — чем не трон, тут и золото, и рыбий зуб! — везло всегда! От рождения и каждый вздох! От его испитой рожи просто таки несло благополучием, удачей и успехом. Аж тошнило!

Тут сиятельный рыцарь повернулся, и Керф обрадованно выдохнул сквозь зубы. Что ж, хотя бы пару раз, а не свезло! И удар пропустил, и врачеватель был пьян — а то и вовсе не было врачевателя, и страшную рану, прошедшую через все лицо, наскоро зашивал какой-нибудь слуга поумелей и потрезвей. Дрожащими кривыми руками. По лицу ползла муха, которую рыцарь не спешил сгонять. Выглядело это… своеобразно, что ли? Впрочем, на живой труп он не походил — глаза блестели — а это уже дарило надежду на лучшее. Вдруг да не потребуют аванс взад?..

— Мечник Керф! Капитан по мечу воинской компании ' Отчаянные парни Пьера Эль Гуардобоске'! — возопил за спиной мечника сержант.

Керф аж присел от неожиданности. Дернулся к мечу, но вовремя остановил руку — суровый хозяин здешних мест может оценить жест неправильно. Или дернется кто из четырех арбалетчиков, направивших цагры на вошедших… Одно радует, бездоспешного с такого расстояния стрела прошибет насквозь. И напрочь испоганит роскошные панели за спиной — явно не сосна, и даже не дуб пошли на такие красивости!

Кстати, на кой хрен тут такая охрана⁈ И ведь бдят, паршивцы, по глазам видно, что так и ждут повода!

— Вижу, что мечник, — кивнул сиятельный рыцарь. Медленно встал со своего роскошного кресла, — так и тянется к своему мечу, так и тянется! Господа, не цельтесь, сей человек не только наш гость, и наш соратник!

Арбалетчики тут же отвели цагры подальше, убрали злобность из взглядов…

Керф оскалился, изображая улыбку. Селезенка противно екнула — с чего бы, родная, ты так сжалась? Давно ли мы с тобой стояли под ударом?

Бурхард подошел к стоящему мечнику, оказавшись выше того на два пальца — а таких людей Керф повидал очень мало, считай, никого не встречал! Понятно теперь, почему в коридорах потолки высокие — расшибет еще макушку, посадит строителей на колья!

— И где мастер Лукас, а, мастер Керф?

От сиятельного несло хорошим вином и жареным мясом. Почему-то захотелось поклониться. Из чувства противоречия, спина наемника осталась ровной.

У Бурхарда дрогнул уголок рта, в глазах мелькнули искры. Керф понял, что все правильно сделал.

— У мастера Лукаса, мастер Кристоф, после плаванья ужас, как желудок разболелся. Отвык от сухопутной пищи. Не вытащить было из уборной, прошу прощения за поганое слово!

— Нажрались? — склонил голову на левое плечо Бурхард. Подмигнул.

Мечник хмыкнул, поняв, что с этим нанимателем будет, по крайней мере, просто.

— Увлекся, ага. Пиво, бормотуха, кальвадосы всякие, с винами. Опять же, драка была серьезной. Да и на Севере первый раз…

— Про драку слышал, — ответил, прищурившись, Бурхард, — во всех подробностях. Там сотня снеговиков была или две? Которые на «Лося» полезли среди ночи?

— Какие сотни, мастер Кристоф! — окалился Керф, — Десятка три, ну может с полдюжиной сверху. Не больше. Но точно не скажу! Туман, мастер Кристоф! Да и мы привыкли не считать противника, а уестествлять!

Бурхард с удивлением отстранился, убрал протянутую было руку… Три раза рыцарю не повезло! Вон, два пальца раздроблены и срослись кое-как. Чем дальше, тем больше на человека похож.

— Ебашить, мастер Кристоф, не ебать!

— Шутник! — сам себе сказал Бурхард. — Зато честный, что заведомо хорошо…

— Друг Хумпис, — обратился рыцарь к сержанту, стоящему за спиной Керфа, — благодарю за службу!

Керф покосился на стражника. Тот, не глядя на капитана по мечу, кивнул. Четко развернулся через левое плечо и вышел из зала, печатая шаг.

— Он у нас — настоящий гвардеец! — улыбнулся в усы рыцарь Бурхард. — Выгнали из Мильвесса. За пьянку, разумеется! А у нас, гляди, прижился, не замерз. А ты, мечник Керф, как, употребляешь?

— В разумной пропорции! — браво гаркнул наемник.

— Поясни, математик!

— Один к одному! Сколько выпьет конь, столько же выпьет и владелец! Ну может на кружку больше. Кони-то, закусывают всякой травой.

Кристоф засмеялся. До боли похоже на Мартина. Керф, держа на лице привычную лихую придурковатость, с трудом старался ее не растерять — заболело сердце.

Сиятельный рыцарь вдруг погасил смех — даже следа не осталось. Снова протянул наемнику руку:

— Моя плата, ваша работа.

Мечник опустил голову в коротком поклоне. Вот и все, аванс можно не возвращать. Осталось самое сложное — узнать, в чем же будет заключаться служба, на которую он так безоглядно подписал компанию…

* * *

Своих бойцов Керф нашел там же, откуда под конвоем невезучего гвардейца и ушел. В общем, в том же виде и составе. Разве что, сморило и стойкого Флера — мастер гиен беззастенчиво дрых на лавке, умудрившись сбросить один сапог. Грязная желтая портянка размоталась, валяясь на полу дохлой раздавленной змеей.

Поверженную компанию от разграбления и прочего надругательства, хранила сама судьба! В лице Судьбы и Мину. Мяур сидел на столе, придавив пушистой задницей пустую тарелку. Колотил хвостом, словно дубинкой. Гиена выбрала пост на полу, замерла мохнатой статуей, беззвучно показывая клыки тем, кто подходил слишком близко… Что посетители, что обслуга, старались обходить далекими путями.

Завидев командира, стража обрадовалась. Мяур издал мурлыканье, больше похожее на рев тигуара — подрос звереныш, изрядно подрос! Гиена же, оглянувшись, слегка взхохотнула, и словно улыбнулась уголками пасти.

Керф погладил ее по густой шерсти, следом почесал затылок Мину. Тяжело вздохнул, оглядев воинство. С другой стороны, даже жаль, что не случилось лихого налета — может, кого утащили бы в рабство — меньше мороки. А то пристраивай, оберегай, похмеляй…

— Не шалили тут?

Мину дернул роскошными усами, мохнатое полено хвоста трижды бумкнулось о стол.

— Вот и молодцы, вот и славненько! — Керф снова погладил компанейских животинок. Опять тяжело вздохнул. — И приходил Батыгайсон к кургану, и касался он камней, и узнавал их… И горевал о былом! И о павших в неравном бою…

Расчувствовавшаяся Судьба истошно взвыла на весь кабак. Пробегающий мимо половой уронил поднос с пивом. Разлетелись осколки, поползла лужа, окаймленная густой пеной…

— Ох и дадут нам сейчас пизды, — задумчиво произнес наемник, оглядываясь и заранее грозно надувая щеки.

Но произошедшего словно и не заметили. Окружающие громко орали, шумно хлебали, с хрустом закусывали. Возюкал тряпкой по луже, загоняя разлившееся пиво в щели, незадачливый половой — и даже не оглядывался на виновников исподлобья — Керф бы понял! И даже не осудил бы!

Забавно… Интересно, так принято у местных или что?..

Бочком-бочком, подкрался кабатчик, с куском пергамента и свинцовым карандашиком в руке — богато живут! — с опаской поглядывая на Судьбу, и с уважением на наглого мяура.

— Господин! Вы продолжать будете?

Мечник возвел очи к потолку, поразглядывал люстру — этакое гигантское тележное колесо, к которому подвешено две дюжины коптящих и воняющих горелым жиром светильников.

— Как говаривал один мой сержант, когда капитан поймал его за еблей козы «Я от такой жизни повешусь скоро, а вы такой мелочью попрекаете⁈» Буду, конечно! Неси, друг…

Рука кабатчика замерла над пергаментом, хищно целясь карандашиком, будто пикой — прямо в сердце!

— А что принесешь, то и буду. На твой выбор и вкус. Доверюсь, так сказать, подлинному бухаймахеру!

Кабатчик на миг застыл — было слышно, как скрипят натужные мысли над загадкой южанина — то ли похвалил, то ли обругал. Тяжелые веки опустились…

— Понял, господин, сейчас все будет!

Мяур зубасто зевнул в спину удаляющемуся человеку, лег, развалившись во всю длину. Чуть не уронил тарелку, сбив хвостом — Керф успел поймать.

Прибежали два половых, тяжело дыша, поставили заполненные подносы — одного пива четыре кувшина! Хлеб, сыр, рыба, даже соленья какие-то…

Мечник нацедил в кружку из первого попавшегося кувшина,

Удивительное дело — пить не хотелось! Даже наоборот — легкое опьянение раздражало. К счастью, основной хмель выдуло пронзительным ветром, пока назад добирались — молчаливый Хумпис подвез до самого кабака.

Наемник глотнул — в горле пересыхало, отставил кружку.

Здесь, на Севере, все было сложно!

С другой стороны, где легко и просто, солдаты сидят без работы, доедая последний хуй — совершенно без соли.

Унаки, которых здесь звали все больше «снеговиками», вовсе не являлись основным фронтом грядущей работы — этот вариант они с Лукасом даже не предполагали, еще даже будучи страшно далеки от местных реалий. Нет, унаки рассматривались на уровне комаров и прочей мошки. Разве что, куда более назойливой и опасной… Да, сложность, но при разумном подходе, несложная.

Архипелаг состоит из десятка крупных островов, сотни мелких островков и бесчисленного множества мельчайших кусков и кусочков суши, которым и названия-то сразу не придумаешь.

На этих островах, островках и песчинках, растет сувойка. «Нет, мастер Керф, сувайка — это уставная команда, а сувойка — это дерево!» Низкое, кривое, гнутое ветрами, пропитанное соленым океанскимвоздухом… И безумно дорогое, если поленце доходит до мало-мальски товарного размера!

Меж сувойки скачет соболь, росомаха, горностай и прочий колонок. В океане ловит крабов калан, рыбу — сивуч, а всякую придонную ракушку — морж.

А рядом со всеми этими зверями, которые ходят в драгоценнейших мехах, и с дорогущими клыками, живет унак — который на самом деле, относительно мирный. Что наскочили на «Лося» — это бывает, но редко — раз в месяц, не чаще. Да и то, больше от молодецкой удали, чем ради прибыли.

Обычно унак мирно живет на одном из островков. Скачет меж сувойки, бьет соболя и прочего барсука меткой стрелой прямо в глаз. Обдирает шкуру, и несет нам. В один из тамошних городков-фортов. Там сдают символический налог, больше схожий по размерам с платой за разрешение на вход. Остатки меняют на иголки, медные котлы, стальные ножи и прочие полезные вещи.

А вот кроме унаков и полусотни честных охотников, промышляющих с положенным разрешением за пазухой, есть еще и браконьеры.

Которые часто, кроме непосредственно промысла — хамского и неумеренного, бьют насмерть податное население, грабят что унаков, что честных добытчиков, воруя доход Герцогства прямо из кармана! Да и жгут костры из сувойки, вывезти которую далеко не всегда удобно — а она, всего-то в два раза дешевле меди, того же веса!..

Керф потряс головой. За раздумьями над грядущей задачей два кувшина сами-собой выпились… Сиятельный рыцарь долго подходил к главному — хотя и так было понятно, за что обещана столь высокая плата. Так-то, за мерк в месяц, и за право оставлять себе половину добычи, можно было и попробовать себя в роли егерей-лесников. Но забавно, забавно! Никогда бы не подумал, что жизнь так изворотливо выгнется!

Мечник коснулся языком качающийся зуб — скоро выпадет, сволочь, если не выбьют раньше.

К тому же, между Бурхардом и Отчаянными Парнями не было никакой прослойки. Сиятельный рыцарь нанял, сиятельный рыцарь и командир. Все прочие, в том числе и официальный бургомистр одного из таких городов, под названием Нурга — имеют право тихонько советовать и идти в жопу.

Воинская же Компания получала обещанную плату, снабжение как у гвардии в походе и право действовать по обстановке любыми методами. А это Керфу нравилось! Особенно — «любыми методами»!

Где-то на задворках сознания остался один незаданный вопрос, нуждающийся в ответе. Если здесь герцогство, то почему Бурхард? Мастер Кристоф — регент при недееспособном герцоге? Или все сложнее? Хотя, если платит именно он, то какая разница?

Безухий наемник поймал за рукав пробегающего мимо кабатчика.

— Милейший, вам денег-то, сколько давать?

Тот вытер руки о засаленный фартук, посмотрел на стол, на спящих солдат. Отдельного взгляда удостоилась Судьба, решившая именно в этот момент показать окружающим свои чудесные длинные клыки. В глазах кабатчика жадность мешалась с чем-то непонятным — не со страхом, точно!

— Сиятельный рыцарь Бурхард оплатил с запасом!

Удивленный Керф откинулся, облокотился на стену. Жизнь заиграла новыми красками!

— Знаешь, милейший, а принеси-ка…!

Про унака, сивуча и горных духов

Раньше оно как было? Да так и было! Ходили унаки по берегу, тропу битвы видели, но не понимали. Видят, а не видят! На тропе битвы водоросли видели, но не понимали. Ветви еловые, сломанные и разбросанные видели, но не понимали…

Потом стали понимать. Теперь унаки, увидев тропу битвы, сразу узнают: гора победила, или море вверх взяло.

А как различать стали?

Давным-давно, еще до того времени, как ненастоящие первый раз приплыли, случай был.

Пошел один унак в лес, за соболем. И заблудился. День шел, второй шел! Семь дней шел, на восьмой спать лег. Спит, сон видит!

Другой человек в свое селение позвал. Приходи, говорит, чаю попьем, трубку покурим. А селение — в самой середке горы. Долго шли, устал! Во сне, а устал! Как пришли, его как почетного гостя встретили! Пый на пыньх несут, из утки и глухаря! Ша ма несут, ша чо — жир капает! Потом мос принесли, брусникой присыпанный! Ай, хорошо унака встретили! День кончился, в юрту пришел — молодая баба ждет, на сех [низкие нары] легла, ноги раздвинула. Хорошо гостем быть!

Наутро смотрит унак, а вокруг не простые люди. Горные! Как из горы выходят, медвежью шкуру надевают, медведями становятся. А как вернутся в селение — опять люди! Удивился.

Тот, кто его сюда привел — старший у горных людей. Сели чай пить, он и говорит:

— Последний год товарищей вижу. Следующий год придет, не смогу!

Унак и спрашивает:

— Почему так?

— Мы, горные люди-духи, позволяем злому духу себя убить иногда.

Унак затылок почесал, головой покачал и спрашивает:

— Что же это за злой дух? Что делать? Кто виноват?

Горный дух отвечает:

— Морской злой дух. Мы о вас «голые люди», «в нижней земле живущие люди» — так говорим. Морские люди, о вас разговаривая, «людьми, живущими на сухой земле» — называют. Морской дух — тоже человек. Но приходит такое время, и злым духом становится. У духов гор и духов моря, когда время подходит, есть закон — воевать! Если горный победит — морского убивает. Если морской победит — горного убивает. Таков закон!

— Ничего, — отвечает унак, — мне в Нурге насчет законов умные люди говорили, что любой закон вывернуть можно. Мясом наружу. Главное, копье острое взять!

А горный охотника не слушает, он себя уже в мыслях убил, и в землю закопал:

— Раз закон таков, то что поделаешь? Но когда бы мы ни воевали, мы, горные люди, слабыми оказываемся, никогда не побеждаем!

Унак ничего не сказал. Только копье наточил. И нож.

Тут время битвы пришло! Старший дух из горы вышел, шкуру медведя надел, посадил унака на спину, и пошел к морю.

Спустились, видят, сивуч к берегу плывет. Большой, страшный!

— С этим драться будешь?

Медведь от страху говорить забыл. Стоит, головой трясет.

— Да это же сивуч! Мы его едим. Что я его бояться буду⁈ Мы сивучей убиваем и едим! Ты, друг медведь, спокойно сиди, я вместо тебя сражаться буду!

Сивуч подплыл, унак его копьем ударил. Прямо в сердце попал. Убил.

— Такой, что ли, ваш злой дух? Мы-то его зверем считаем, его мясо едим! Глупый он, даже заяц обманет!

Огонь развел, мясо пожарил, медведя угощает.

Тот головой мотает.

— Не могу. Наши предки сестрами менялись. Родич я ему! Сивуч ведь тоже медведь был когда-то, тоже его звали нупури сосики коро кур! Тоже середку горы охранял!

— Какой он родич тебе, если убить тебя хотел? Шкуру сними, человеком станешь! Человеку сивуч не родич, а еда! А я тебе скажу, что отныне вы побеждать всегда будете, если убивающего вас злого духа есть будете! Жареным.

Горный дух человеком стал, начал сивуча есть. Вкусный сивуч, много мяса съели!

Обернулся медведем, унака на спину снова посадил, пошли в селение. Медленно идут — тяжелые оба, у медведя живот о кусты задевает.

Дошли. Дух шкуру снял. На унака показывает, говорит:

— Думал, я самый сильный. А он сильнее меня! Злого духа убил. И съел!

В благодарность, дал медведь свою сестру унаку в жены и в его селение отвез. С тех пор, у унака всегда полные сети рыбы были, а соболь сам в силок голову засовывал.

ПЫЙ НА ПЫНЬХ — суп из дичи.

С дичи снимают шкуру, потрошат, разрезают на несколько кусочков и промывают в холодной воде, кладут в кастрюлю с водой и доводят до кипения. Кладут соль и крупу. Варят 20–25 минут. По вкусу добавляют лук или черемшу.

ША МА — шашлык из юколы.

Юколу со шкурой хорошо промывают в горячей воде, надевают на шампуры и жарят над костром. Когда юкола примет золотисто-желтый цвет, снимают с огня и соскребают чешую. Нарезают узенькими дольками и подают к столу. Также подают рассол и нерпичий жир.

ША ЧО — шашлык из рыбы.

Рыбу потрошат, очищают от чешуи, промывают в холодной воде, нарезают на пластины. С хвоста надевают на шампуры и ставят у костра. Когда рыба примет золотисто-желтый цвет, снимают с огня и подают к столу. Подают рассол и черемшу.

МОС — сладкий студень.

Юколу со шкурой на ночь заливают водой. Утром юколу отделяют от шкурки. Шкурки оставляют еще на некоторое время в воде. Затем со шкурки соскребают всю мездру, оставшуюся юколу и очищают от чешуи. Шкурка должна быть совершенно чистой. Промыв в чистой воде, опускают в кипящую воду на 1–2 минуты. Быстро вытаскивают в долбленное корыто и мнут толкушкой до образования однородной молочной массы, постоянно добавляя нерпичий жир и бульон, где варились шкурки. Когда образовалась густая однородная масса, добавляют отварные клубни саранки, стланиковые орешки, рассыпают бруснику, аккуратно подавливая толкушкой. Ставят в холодное место до застывания. Подают на десерт.

Рецепты из:

Лок Л. Д. Нивхская национальная кухня // Б. О. Пилсудский — исследователь народов Сахалина: (Материалы международной научной конференции 31 октября — 2 ноября 1991 г., г. Южно-Сахалинск). — Южно-Сахалинск, 1992. — Т. 1. — С. 154–160.

Глава 11

Нечестная игра

Снова полил дождь. Он тут, на этих проклятых островах, казалось, никогда не прекращается! И, даже если перестает лить с неба, все равно висит в воздухе мельчайшей взвесью. И туманы! Туманы, бесы их побери! Густые, как тяжелый дым чараса. Но, в отличие от него, приносящие лишь сырость. От которой даже мелкие царапины упорно не хотели заживать, а становились язвами — будто в бордель сходил неудачно.

Рыжий оглушительно чихнул. Так, что аж уши заложило. Еще и сквозянки в том борделе были. Ураганные.

— Тьфу, ты, мать твоя женщина, рыба чешуйчатая…

Арбалетчик поковырялся в ухе толстым пальцем с обкусанным ногтем. Толку ни малейшего, как и ожидалось. В ушах звенело-гудело, а к глотке подкрадывалась тошнота.

— Заморите вы меня тут, сволочи! До смерти заморите, ебутся медведи под кустом… — бессильно ругнулся толстый наемник. Зажал пальцами нос, попробовал выдохнуть. В ушах стало поспокойнее. По крайней мере, на какое-то время.

— Ну хоть так… А дальше, само развалится.

Рыжий сел поудобнее, облокотившись на решетку. Мокрое и холодное дерево быстро нагрелось. Арбалетчик попробовал было заснуть, но никак не получалось — холодно, мокро. И в брюхе урчит. А сидеть, как дурак, с закрытыми глазами смысла мало. Да и глупо!

Наемник отлепился от решетки — кожа на спине прилипла к дереву, отлипла со смешным звуком — будто рыбу-прилипалу за хвост от акулы оттягивали. Затем толстяк разгреб грязную солому, лег на живот, уперся ладонями и начал понемногу отжиматься от пола клетки. Одна польза от полуголодного заточения все же была — две недели назад у него такой фокус не получился бы. А сейчас, прямо красота — брюхо спало, не мешается. Еще месяцок, и можно проситься в коронные скороходы! Тех-то, невесомых бедолаг, хороший орел может и закогтить, словно зайца-пробегайца.

Отфыркиваясь и тяжело дыша, Рыжий отжался раз двадцать, слушая щелчки в локтях. Постоял на дрожащих от напряжения руках. Сдался, плюхнувшись в солому. Зато согрелся! Ненадолго, но все-таки… Арбалетчик сел, снова облокотился на решетку, чувствуя, как болят суставы. Нет, этот холод и сырость определенно его угробят!

Послышалось хлопанье крыльев. На крышу опустилась здоровенная коричневая чайка — поморник, кажется — начала чистить клюв. Рыжий осторожно встал, стараясь не скрипеть. Вдох-выдох… Рука, словно откормленная волосатая змея, метнулась вперед-вверх, ухватила птицу за скользкий хвост…

— Да, блядь!!! — завопил Рыжий.

Растопыренные в ужасе крылья не позволяли втащить добычу в клетку. А острый клюв так и колотил, что твой чекан в руках перепуганного кавалериста — за шею не схватишь! Получить же сквозную дырку в ладони не хотелось.

— Съебись, блядь, в ужасе! — раздосадованный наемник раскрыл ладонь. Чайка тут же ринулась в небо. С размаху врезалась в выступающую балку настила. Свалилась в грязь, вяло задергалась… Рыжий внимательно наблюдал. Наконец помутнение в птичьей голове малость прошло. И она, ковыляя, убрела в кусты, оставляя на грязи забавный след от потрепанного хвоста — будто рахитичная змея кувыркалась.

— Вот и повеселились… — протянул наемник, начал зализывать рану — по руке пернатая скотина все же долбанула, хоть и слегка. — Расскажи кому, не поверят! Сижу, как жирафа в клетке, чаек за жопы мацаю… Что за предпоследние времена-то, настали, помилуй мя грешнаго, Пантократор незлобливый⁈

Однако то ли просьба прозвучала неубедительно, то ли милостивый бог испытывал какую-то непонятную приязнь именно к этой пернатой сволочи, но никакого помилования не произошло. Совсем даже наоборот! Как, в общем, и всегда…

Рыжий прислушался. По тропе, которая вела сквозь густой ивняк, топотало превеликое множество народу — навскидку, рыл двадцать-тридцать. Наемник отступил, прижался к решетке. Одна из деревяшек, стоило нажать чуть сильнее, обязательно бы лопнула под напором. Вот только дырка получалась все равно, раза в три меньше, чем надо — не протиснуться! Застрять же на всеобщее посмешище, не хотелось. Опять же, народ тут дикий. Пристроятся сзади, да оприходуют силком.

Арбалетчик стряхнул со штанов солому и перья. Кинул взгляд на кольчугу — увы, стальная шкура стала горкой ржавчины… И не натянешь ее быстро. И если пришли время умирать, то кольчуга не спасет — засыплют стрелами, а то еще и снизу подберутся, копьем ткнут сквозь половые щели.

Рыжий встал посреди клетки, еще раз отряхнулся и принял самый свой грозный вид, почесывая в паху. Помирать надо так, чтобы еще лет двадцать рассказывали про того урода, которого вдесятером били, а все никак не справлялись, пока сам не помер от стыда за неудачливых убийц.

Конечно, помирать Рыжему не хотелось. Так-то, понятно, что бессмертных нет. Но все же, не на безымяном острове, в зассаной клетке! Лучше уж где-нибудь в борделе, на одной постели с десятком радостных шлюх. Или, на худой конец, все в той же постели, без шлюх, но с полусотней плачущих внуков и правнуков рядышком…

На поляну перед клеткой начали выходить люди. Разодетые, как на большой праздник! Наемник привык видеть унаков в серых шкурах, лишь самую малость украшенных — издалека мужчину от женщины даже не отличить, настолько сливаются!

Сегодня же, прямо в глазах зарябило! Шапочки, обшитые бахромой и черно-красными лентами, замшевые рубахи, все с той же бахромой, всякими висюльками, узелками, черно-белыми иглами дикобразов, парки — оленьи шкуры снова узелки из красной и белой тесьмы, крест-накрест нашитые полоски…

Рыжий почувствовал прилив яркой как молния ненависти! Уж не его отрепье, протертое во всевозможных местах, прогнившее от сырости, готовое в любой миг лопнуть, выставив на обозрение все — от мужественности, до голой прыщавой жопы…

А штаны какие! Опять же меховые — наметанный взгляд различал полоски оленя и зайца, снова нашитые аппликации разнообразнейших форм — все больше кресты с кругами, но и ромбики всякие. На бахроме — через каждые пару полосок, привязан клюв какой-то птицы. А в клюве, то ли камешек, то ли зернышко — оттого при каждом шаге раздается легкий стук.

— Мудозвоны, мать твою… — ругнулся наемник, продолжая взирать на пришельцев с гордым видом представителя правящего дома, вынужденного находиться в обществе отребья.

Унаки выстроились полукругом. На пленника не пялились — привыкли уже. Так, разве что косые взгляды изредка, неспособные пробить толстую шкуру Рыжего. Выстроившись, начали молиться — ну или просто песни петь. Понимая разговорную речь с пятого на десятое, и то, если медленно говорить, как с несмышленым ребенком или ветераном городской стражи, смысл заунывных песнопений наемник разобрать не мог.

Да особо и не намеревался. И так понятно, что к чему! Иначе не привели бы двух обормотов в броне — этакие кирасы, набранные из вертикальных плоских дощечек, связанных меж собою. Забавно! У тех, кого он убил, броня была иной! Возможно, это просто тяжелый доспех, для суши? А он видел абордажные?

У обоих на поясах топоры — тяжелые, массивные колуны из камня на коротких, в локоть топорищах из светлого, выбеленного водой и солью плавника. К обуху одного привязана деревяшка, с грубо вырезанным лицом какого-то демона. Рядом с топорами — длинные дощечки с вырезами — на ножи не похоже, но вряд ли просто украшения… И копья. Короткие, с длинными широкими наконечниками из черно-серого камня. Годные и для укола, и для рубки. Похожее копье, разумеется, со стальным «жалом» было у Роша. Он говорил, что такими вооружали городскую стражу в Сивере. Север-Сивера… забавно!

Оба в привычных уже шлемах. Один очень похоже изображает сивуча — усищи, глазищи…! Второй, похоже, плод греха ворона с китом — длинный клюв, на макушке султанчик перьев, словно пар бьет из дыхала…

С левого фланга вышел человек. Шаман. Судя по походке — старик, чьи суставы разучились гнуться. Зато обряженный ярче всех прочих, с короной из четырех оленьих рогов, с бубном, размерами с добрый щит и с погремушкой в виде сказочной птицы. Пробежал перед строем, гремя изо всех сил всем своим вооружением.

Остановился перед клеткой, затянул неразборчиво очередной гимн северным богам. Унаки, стоящие за спиной шамана, поддержали. Даже оба воина загнусавили из-под деревянных шлемов.

К двери клетки подбежали две женщины, завозились с узлами на запоре. Плюнув, взялись за ножи. Вытащили запорный крюк…

Шаман закружился, протягивая руки то к небу, то к Рыжему, то к унакам, продолжая орать на одном дыхании — вроде старикашка, а легкие, как меха кузнечные!

— Ну раз зовете, раз без папки не можете…

Наемник, согнувшись, выбрался через низкую дверь, спрыгнул на землю — удивительно мягкой показалась, после двух недель в клетке! На миг закружилась голова — сверху было бескрайнее небо, а не настил из неошкуренных бревен, с торчащим мхом-паклей…

— Гууур!!! — закричал шаман, подскочив вплотную. Рыжий напрягся — таким манером и нож в печень — милое дело. И плевать, что каменный или костяной! Острый!

Но напрыгнув, шаман, мимолетно коснулся лица наемника какой-то кисточкой — и откуда только достал⁈ Тут же отскочил.

Арбалетчик оглушительно чихнул.

И тут же на него кинулись бронелобы, занося копья… Рыжий кинулся навстречу. В последний миг, нога скользнула по грязи и он кувырнулся под правого, снеся его, будто ядром из катапульты. Прокатились по земле и траве. Наемник поймал шею в захват. Под Рыжим что-то оглушительно хрустело, но он, не обращая внимания на звук, все ломал и ломал противника, чувствуя, как лопаются дощечки и рвутся жилы-привязки под пальцами.

Над головой свистнуло. Наемник скатился с жертвы, сорвав на прощание с пояса ту самую дырявую дощечку. Большой палец попал в отверстие, как родной. Рыжий вскочил на ноги, тут же чуть не упал от резкой боли в колене — словно стрела попала! Но тут же выровнялся, неловко сжимая «трофей».

Уроненный загребал пятками роскошнейших меховых сапог грязь и траву, мелко суча ногами. Второй шел на Рыжего, целя копьем. И что-то яростно вопя.

— Мне твоя мать тоже понравилась! — рыкнул арбалетчик. — И трубу на твоем доме я всю обшатал! И в дымоход насрал! И тебя выебу!

Унак кинулся в атаку, размахивая копьем и азартно вопя. Рыжий пятился — парировать крохотной деревяшкой удар — бессмыслица. Один из ударов пропорол бок. Наемник от боли и неожиданности шатнулся в сторону. Унак, обрадованный несомненным успехом, взвыл, замахнулся копьем…

Рыжий шагнул в сторону, и с размаху ударил деревяшкой точно «сивучу» по темечку. «Шлем» раскололся на две половины. Унак выронил копье, остановился, точно бык, получивший киянкой по лбу, начал медленно поворачиваться…

Арбалетчик подпрыгнул, и снова хряпнул врага по черепу. Плеснуло красно-серым. Деревяшку, застрявшую в черепе, вырвало из руки падением тела. Умершего еще до земли.

По строю унаков пронесся гул… Этакое предштормовое предупреждение.

Рыжий наклонился к убитому, сорвал с пояса топор. Крутнул в руке скверно сбалансированное, но все же оружие. Повернулся к унакам, скаля зубы.

— Кто храбрый, бляди⁈ У кого башка запасная есть⁈

Словно по волшебству, у них в руках объявилось две дюжины луков. И каждая стрела была нацелена в победителя. Местные что-то гомонили. Явно ругательное. Честная игра тут не приветствовалась.

— Так бы сразу и сказали, что драться больше не хотите… — протянул Рыжий и уронил топор себе под ноги.

Шаман затарахтел всеми погремушками сразу, ткнул кривым пальцем в сторону клетки.

— Да полезу я, полезу, — вздохнул наемник. Присел, тщательно вытер руки о доспехи убитого. И неторопливо побрел в свое жилище. На пороге обернулся и ласково улыбнулся местным, которые продолжали держать его на прицеле:

— А ведь я вас всех выебу, ребята, не побрезгую! Рядком лежать будете.

Глава 12

Знамя в руки, и в рай!

— Что-то я сомневаюсь, что мы туда пришли, куда надо! — с некоторой опаской посмотрел на вывеску Керф.

Изморозь шмыгнул заложенным носом, закатил глаза, красные из-за налившихся кровью прожилок:

— Люди говорят, что самое то. Я же узнавал! У многих спрашивал. Лучшая мастерская в городе! Быстро и дешево!

Студент побледнел, стиснул виски — коварное похмелье просто так жертву не оставляло! Мечник хотел было выручить несчастного, но тут же отдернул руку от фляги. Во-первых, не маленький, свою надо иметь! Во-вторых — не умеешь пить, не пей! А в-третьих, безухого самого мутило. Остаться же без запаса, да вдалеке от ставших родными портовых кварталов, где кабака на каждом шагу — последнее дело! Тут кабаки должны быть. Но с местным подходом к названиям, они могут скрываться за вывеской «Монастырь».

— Раз люди говорят… — мечник снова присмотрелся к вывеске. — Людям, конечно, надо верить. Но… Назваться «Обманщиками» и ждать, что прям ломиться к ним будут! Странные люди, эти твои художники!

Лукас посмотрел на вывеску, потом упер суровый взгляд в компаньона:

— Во-первых, они ровно такие же мои, как и твои! А во-вторых… Ты никогда не думал, что у слов может быть несколько значений? Или что пустошные поганцы-мародеры просто-напросто сперли совершенно нейтральное слово, наделив его, своими гадкими поступками, лежащими вне приличествующих социуму, совершенно нереалистичной концентрацией негатива? К тому же, ты, из-за присущей профессиональной деформации, не допускаешь, что в данной местности, вышеобозначенный тобою термин, может и не применяться широкими народными массами.

У мечника мгновенно разболелась голова. Желудок подступил к горлу. Керф оглянулся в панике — не хотелось вываливать завтрак прям на пороге. Чудом удержался…

— Надо было тебя сдать монахам в том проклятом монастыре, — отдышавшись, произнес безухий. — На опыты, но чтобы потом на костер. Жуткое и непотребное колдунство сейчас сотворил!

— Да? Жуткое? — распахнул глаза Лукас. — Извини. Не знал, что тебя выворачивает от слов сложнее «жрать», спать'…

— «Получать в ухо», ага, — продолжил мысль Керф. — И вообще…

— Мы для дела пришли, а не седыми письками меряется! — щегольнул мудростью хитрый студент и поспешил внутрь, уклоняясь от отеческого подзатыльника. Мечнику только и осталось, что кивнуть и шагнуть следом. Всем сердцем надеясь, что студент прав, а вовсе не жертва собственного ума, иногда смахивающего на дурость.

За дверью наемников встретил загадочный полумрак, ярко-цветочный запах тлеющих ароматических палочек, пыли, вонь нестиранной одежды, растворителей и красок. В тонкий и весьма изощренный ансамбль вплеталась крыса, сдохшая где-то у порога. Добавляла немного пикантной остроты.

Первым чихнул слабосильный Лукас. За ним, истратив всю ветеранскую закалку, и Керф — вышло громоподобно, чуть кровь из огрызков ушей не полилась.

Тут же перед гостями объявился местный. То ли хозяин, то ли подмастерье — хрен разберешь этих художников! Или художниц?.. Нелепое создание, обряженное в перепачканную сотнями оттенков краски, бесформенную мешковину, на голове невообразимая прическа — словно дикобраз, упавший в разноцветную патоку… И безумный взгляд — зрачок на весь глаз!

— Чем могу, так сказать?..

Нет, судя по голосу, все же мужчина. Или женщина и много холодного пива?.. Керф не стал забивать голову ненужными вопросами — да и снова накатило от окружающей вони. Мечник толкнул вперед Лукаса, общайтесь, мол, а сам выскочил наружу. Продышаться!

Сделав пару судорожных вдохов, мечник вернулся — приучение мальца к принятию важных решений, дело, несомненно, весьма серьезное, но в нынешнем вопросе, лучше уж над душой постоять. Чтобы чего не вышло!

Успел вовремя! Хватавший воздух ртом Лукас только-только собрался начать разговор, тревожно оглядываясь за спину. Увидав вернувшегося Керфа, студент обрадованно развернулся к художнику и заявил:

— Нам нужен флаг!

— Флаг? — переспросил непонятный. И тут же уставился тускло-стеклянными глазами куда-то в сторону.

— Знамя, стяг, прапор… — начал объяснять Лукас, судя по развороту плеч, готовый вот-вот треснуть художника в глаз. А потом, возможно, и обоссать — блеск в глаза был весьма многообещающ! — Кусок материи с рисунком!

— А… Бандера! — закивал художник, обозвав нужное гостям странным словом. Которое мечник когда-то слышал. Правда, в связи с чем-то очень нехорошим. То ли содомией, то ли растлением престарелых свиней…

— Сам ты бандера, и отец твой бандера, и дед твой, мудак крашенный, тоже бандера! Ты и не сомневайся! — Мечник ухватил художника за глотку. Приподнял на миг — ноги в драных чунях так и заелозили по полу.

— Аргхшпфффф… — зашипел грязномешковинный, словно еж, на которого наехала телега.

Керф поставил его на пол, сунул под нос ближайшую баночку, в которой болталось несколько кистей. Художник расчихался, затряс головой, уставился на наемников. Глаза потеряно блуждали по лицу, исчерканному брызгами.

— Нам не нужна бандера, или как ты там ее обозвал, кусок мышиного ты говна! Нам нужен рисунок, который нам вышьют на знамени нашей компании.

Художник посмотрел на Лукаса, потом на Керфа. Затем поразглядывал потолок…

— А сразу нельзя было сказать? Что вы как южане, сразу в харю бить целите⁈

Наемники переглянулись. Студент раскрыл было рот. Хотел, очевидно, заявить, что они-то, в общем, и так, самые, что ни на есть, южане. Но, напоровшись на гневный взгляд мечника, пасть захлопнул. Получилось звонко — как у панцирной рыбы.

— С похмела, — кратко пояснил Керф причину некоторой несдержанности всех участников переговорного процесса.

— Понятно… — кивнул маляр. — Осуждать не буду. Сам третью неделю усугубляю. Вам на эскизе чего рисовать-то?

— Ну такое… — изобразил странную фигуру в воздухе мечник. — И чтобы прям вот как-то так… Но не с перебором, а достойно! Благородно чтобы смотрелось, но без лишних деталей. Отвлекают от сути!

Художник пригладил вихры, внимательно посмотрел на Керфа, продолжающего размахивать руками, обернулся к Лукасу.

— Уважаемый господин мечник желает сказать, что наша воинская компания желает знамя, на котором будет изображено, как эта самая компания героически побеждает.

— Кого? — прицелившись угольком в Керфа, уточнил хозяин.

— Всех! — обиделся мечник. — Как иначе⁈

— Ну может, ваша компания любит кого-то побеждать сильнее?

Наемники переглянулись. Вообще, вопрос со знаменем возник сам собой, и исключительно из-за того, что галера на Архипелаг отходила аж через восемь дней. И времени, соответственно, было даже слишком много для простого отдыха. Возникала реальная опасность спиться.

Однако, приняв первое решение о срочной необходимости знамени, второе — что же, собственно, изобразить, компания как-то не догадалась.

— Рыцарей! — решение пришло само-собой. Не «снеговиками» же хвалиться!

— О! — обрадовался мастер. — Рыцари — достойный противник, коего победить — удача и успех! И как вы их побеждали? В стычке, из засады, прокрадывались в шатер? Стреляли из арбалета или бревно со стен скидывали?

— Рубили мечом по башке! — гордо напыжился Керф. и похлопал по рукояти своего двуручного чудовища. — Этим самым мечом! Прямо по тупой рыцарской башке!

— Знатная сеча была, ага, прям вот вижу! Кровь, кишки, обломки доспехов во все стороны… Так, меч есть! Теперь нужен шлем! Шлемы у них какие были⁈ — с каким-то яростным надрывом вопросил художник, сверкая жуткими глазами.

— Всякие, — честно попытался вспомнить Лукас. — Бацинеты там, всякие, топхельмы…

— Ни слова больше!

Мешковатый нырнул куда-то в дебри мастерской, прогрохотал падающей посудой и шкафами. Вынырнул, сжимая в руках старое рассохшееся ведро с веревочной «дужкой». Перевернул, поставил на табурет.

— Рубаните донышко, мастер наемник! Только весьма аккуратно! А то я останусь без мебелей!

Керф пожал плечами, вытащил меч из ножен. Приложился к ведру, стараясь не развалить клином хлипкую посудину…

— Отлично! Прекрасно! Шедеврально! Вы, милейший, просто мастер меча!

Уголек забегал по пергаменту, как таракан от веника. Наемники вытягивали шеи, но ловкий художник от них отгораживался, не давал увидеть неготовый рисунок…

Долго ждать не пришлось.

На поверженное ведро лег лист пергамента, на котором был изображен весьма героический герб! Громадный меч, в котором оружие Керфа узнавалось с трудом, раскалывало рыцарский шлем, в котором ведро не угадывалось в принципе. Рыцарь был условно не показан.

— Ну как? — отложил инструменты художник.

— Заебись! — хором произнесли капитаны.

— Пол мерка!

— Говна на лопате! — мгновенно окрысился Керф. — Дюжина грошей, и я тебе нос не откушу!

— Заманчивое предложение, грех отказываться!

— Вот и порешали!

Художник вручил свернутый в трубку пергамент. Звякнули монеты.

— Последний вопрос, уважаемый! — Лукас тронул за плечо художника, алчно пересчитывающего деньги. — Почему «Обманщики»?

— Все просто! Мы берем настоящие деньги за изображение нарисованных предметов. Понятно?

— А хули тут понимать? — ухмыльнулся Керф и взмахнул мечом, застрявшим в ведре, как колуном, треснув о табурет.

Денег за разбитую мебель художник требовать не рискнул.

* * *

Выйдя из Квартала Красок, капитаны, не сговариваясь, заскочили в первый же попавшийся кабак. С честным названием «Наливай-ка!». Требовалось срочно смыть въедливую лакокрасочную вонь, от которой слезились глаза и першило в глотке.

Приняв по стопочке айвового кальвадоса — Керф снова поразился — и как только сумели сюда дотащить? — направили стопы свои дальше. Список сегодняшних дел, самим себе придуманных, выглядел страницей из какого-нибудь Кодекса, с кучей пунктов…

Одно хорошо, Любеч не Грумант, и, спаси господи, не Мильвесс — пройти из конца в конец можно за полдня. Если, конечно, не заходить в каждые гостеприимно распахнутые двери по пути. А дверей — уйма! И за каждыми — всяческие удовольствия. От желудочных, до постельных. На любой вкус и кошелек!

Но Керф шел сквозь соблазны, словно кашалот за кальмаром, тараня их лбом, фигурально выражаясь, само-собой. Хотя, иногда и приходилось разгонять ногами и затрещинами самых наглых зазывал. Вслед за мечником рыбой-прилипалой спешил Лукас, стараясь не влипнуть в последствия.

По дороге перевернули тележку зеленщика, напугали ослика, разогнали с полдюжины проституток, пнули дюжину завывал и попрошаек иного рода.

Заодно, в сутолоке, пару кошельков сменило хозяев, обосновавшись в уютных карманах Изморози — цены в Любече были суровыми, как и все на «начале углов», а бюджет у компании был…

Да не было, его, если разобраться! Вырученное за продажу трофеев и аванс проедено и пропито — ну и проиграно в зернь и карты, разумеется, как приличным наемникам и положено. Мастер Бурхард, конечно, вручил небольшой мешочек, так сказать, на внезапно возникающие нужды, но что там того мешочка?..

Наконец извилистая улица привела к нужной точке. Лучшая в Любече мастерская-вексиллолумня! А говоря по-простому, единственное место, где тут могли сшить знамя.

Мечник и студент вломились в швейню, готовые к долгим спорам, ругани и новой порции дохлых крыс. Но приземистый широкоплечий мастер, судя по шрамам — бывший солдат, заказ принял сразу, плату взял вполне адекватную. Еще и срок изготовления обозначил в два дня. Разве что похмыкал, глянув на рисунок. Наверное, восторгался героичностью.

— Полнейшее негодяйство! — выдохнул Керф, когда капитаны вышли на улицу, под моросящий дождь. Лукас поплотнее замотался в плащ, высунул из капюшона нос.

— Это еще почему?

— Потому что, так не бывает!

— Как?

— Без споров, без ругани! Я ему даже меч не показал!

Изморозь помолчал немного, внимательно разглядывая товарища — будто первый раз увидел.

— А у тебя, друг Керф, так понимаю, насущная потребность появилась, свой меч всем показывать? Думаешь, у знаменщика своего нет, в бою отрублен?

— Ты… Тьфу на тебя, извращенец! — заржал безухий.

— Куда мне до Бьярна, — криво улыбнулся студент.

— Веришь, я тоже скучаю по этому дрочиле, — вздохнул Керф. — И вообще, заметил странное — чем дольше живешь, тем меньше людей, чье присутствие… Ну не знаю, как сказать, греет, что ли…

Лукас хотел было съязвить — очень уж тема благодатная! Бьярн и «греет присутствие», но не стал — слишком печальные глаза были у Керфа. И мокрые — впрочем, это все дождь, все он, коварный! Поэтому, Изморозь лишь пожал плечами.

— Двинулись, друг Керф! Нам бы еще те склады навестить, куда тебе грамотка выписана.

— Так рано же еще, — мечник отвернулся, теранул по лицу рукавом, — до отплытия еще сколько!

— Плохо ты, брат, складских знаешь! — прицокнул языком Лукас. — Уж поверь моему опыту! Иной складской, вроде и человек, а приглядишься — лютой падлючести мерзость! Уж поверь! Лучше заранее уточнить, что к чему. Вдруг препоны какие выявятся…

— По такому дождю? — с подозрением посмотрел мечник на небо. Дождь, тем временем, начал усиливаться. И морось сменилась на тяжелые капли, звонко ляпающие по жестким козырькам капюшонов — пластинки китового уса, вшитые в ткань держали форму и не давали мокрой ткани упасть на лицо. Приспособление полезное, но непривычно громкое — как по шлему лупит.

— А представь, приходишь ты весь такой красивый, а на складе тебе говорят, иди, мол, дядя, нахер! Не знаем мы никакого сиятельного рыцаря, и грамотка у тебя поддельная, и вообще нихрена не выдадим без еще трех грамоток. А потом гиен натравят. И укусят они тебя прямо за героическую жопу.

Керф посмотрел себе за спину, будто прикидывал, куда именно вонзятся гиеньи клыки.

— Сейчас еще, все разумные люди по домам засядут, очереди не будет, — добил последним доводом коварный студент.

— Уговорил, чертяка языкатый!

Наемники пошлепали по лужам, сквернословя и богохульствуя. Впрочем, в такую-то погоду, и не удивительно!

* * *

Склады, куда направил их сиятельный рыцарь, располагались, к счастью, не так и далеко, в четверти лиги с мелочью — вода в сапогах даже нагреться не успела.

У ворот, под добротным навесом из тщательно подобранных — без малейшей щелочки — плах, зорко, в пол-глаза, дремали два стражника. Увидав гостей, похватались за алебарды. Однако, разглядев печать сиятельного рыцаря на грамотке, извлеченной из футляра, мигом подобрели, оружие вернули на места. И даже любезно проводили до нужной дверцы.

За дверцей — дубовая толщина в локоть, бронзовая оковка — хоть неделю штурмуй, располагалась небольшая комнатка. Этакая привратницкая, из которой, в свою очередь, тянулось еще четыре коридора. Посредине, у стены, стоял высокий шкаф, плотно заставленный футлярами, типа того, что грелся за пазухой у Керфа, свитками и учетными книгами…

Возле шкафа — массивный стол, с высоким стулом. Пустым.

Лукас тяжело вздохнул, предчувствуя тяжелый бой за полагающиееся им снабжение. Но тут же одна из дверей распахнулась, и к посетителям вышел начальник склада. Очень похожий на Хото Высоту. Разве что повыше, поплотнее, и без такого яростного аппетита к бухлу. А так — вылитый!

Мечник сходство тоже уловил. Ну или просто так, из вредности, ткнул Лукаса под ребро локтем.

— Добрый день, господа! Чем обязан?

— Мы от сиятельного рыцаря, — пошел в атаку Керф, разворачивая грамотку.

— На Архипелаг? — уточнил «псевдо Хото».

— Ну! — подтвердили наемники. — А куда ж еще?

— Мало ли, вдруг в бордель. Но раз на острова, то, господа, вам сюда, — начальник склада указал на крайнюю справа дверь. — Заходите, отбираете, что надо. Складываете в кучку, — присмотревшись к заблестевшим глазам Керфа, уточнил, — в холмик или курганчик. Составляем опись отобранного, подгоняете транспорт, когда будет удобно, грузите. Своими силами грузите, у меня людей мало!

— И?

— И уебываете, — улыбнулся складской.

— А согласование с ратушей, подписание накладных и всего прочего?.. — осторожно уточнил Лукас.

— У вас направление от герра Бурхарда, — подмигнул начальник студенту, — в котором написано, чтобы я выдал вам все запрошенное и все, что вам потребуется, но вы не подумали. Так что…

Лукас, вытаращившись, медленно повернулся к мечнику, который пытался сообразить, в чем же подвох.

— Мы в раю, друг Керф! Мы в раю!

Глава 13

Тихо, тихо, тангах!

Боль накатывала долгими размашистыми волнами в такт дыханию близкого — рукой подать — океана. Рыжий попытался закопаться в солому. Тело сотрясала крупная дрожь.

В горячке суматошной драки едва заметил — кто-то из мертвецов оказался не только везуч, но и коварен — сразу не убил. Ткнул копьем, которое пронзило ветхую ткань, резануло острым каменным краем по коже и мясу.

Бок распороло неглубоко, но рана получилась длинной — кончики широко разведенных пальцев ладони не доставали до краев. Ее бы промыть тут же, зашить, да выдать подранку кувшин чего покрепче! Через несколько дней осталась бы полоска свежего шрама. И все дела! Толковому лекарю — как два пальца обоссать! Работы на квадранс.

Но толковых лекарей в клетке не имелось. Рыжий, конечно, был согласен на любого, даже на коновала — человеческая тушка от конской отличается разве что строением, а не устройством. Но где ж его возьмешь?

Особенно, с учетом окружающего безлюдья.

Про кувшин с крепким тоже оставалось разве что мечтать! «Сногсшибательный» напиток унаки определенно делали — не может человек не дурманить себе голову, просто не может! Хоть раскосый, хоть круглоглазый, а все норовит улететь в страну духов! Унаки то ли корни саранки сбраживали, то ли борщевик квасили, то ли ягоду с рыбой мешали — что-то такое в памяти вертелось, но без подробностей. Или просто мухоморы ели?..

Эх, никогда не думал, что занесет в самое сердце Архипелага, да еще в такой роли! Знай свое будущее, поспрашивал бы людей заранее. Или вовсе отстал бы от компании по дороге в Грумант!

Впрочем, чего жалеть о несбывшемся, если и в настоящем есть куча поводов себя оплакать? Рыжий стиснул зубы. Сам дурак, что и говорить! Шел к успеху, и пришел! Что ж, достойный финал жизни — сдохнуть от гангрены в проссаной клетке, на безымянном острове, в окружении грязных дикарей. Которые, бесы бы их заели, про пленника забыли! Обиделись, суки — а за что? Всего-то двух дураков немножечко убил…

Или наоборот, не забыли? Отвлеклись на похороны, а потом сели в кружок, достали мухоморы или бражку из борщевика, употребили душевно… И начали придумывать, как бы несчастного наемника угробить? Фантазии у них хватит на всякие гадости! Деревянной пилой распилить, к примеру. Или кожу снять, с макушки до пяток. Нарезать легкомысленными фестончиками детям на потеху, поморникам на прокорм.

Размышляя о своей скорбной участи, арбалетчик провалился в густое липкое забытье. Трясина с кошмарами, из которой просто так не выбраться, как не пытайся!

Стих ветер, на смену шелесту ветвей и грохоту волн, разбивающихся о берег, пришли другие звуки.

По крыше гуляли чайки, чистили перья, громко ругались. Под полом шныряли мыши-полевки, за ними мелькали пушистыми змеями хорьки с колонками (Рыжий эти меховые сосиски с лапками не различал). Где-то у берега дышали киты, выпуская фонтаны.

А зубы наемника сами-собой выколачивали строевые сигналы «Готовьсь!», «К бою!»…

* * *

Прохладная ладонь коснулась раскаленного лба. Наемник распахнул глаза, мгновенно проснувшись. Дернулся было, тут же рухнул обратно на подстилку.

— Тихо, тихо, тангах! Тихо, тихо!

— Привет… — простонал Рыжий пересохшей глоткой. В потрескавшиеся от жара губы ткнулась деревянная плошка. Наемник начал пить, захлебываясь от жадности. Вода, закономерно, пошла «не в то горло». От мучительного спазма чуть ребра не потрескались.

— Грррр! — произнесла Кускикичах, убрала посудину, попыталась приподнять грузного солдата, цепко ухватившись за плечо маленькой ладошкой.

Прокашлявшись, Рыжий кивнул:

— Осторожнее буду, Куська, зуб даю!

Но девушка то ли не разобрала несвязную речь, то ли была научена опытом многих поколений женщин «А ты не верь солдату, не верь!», и не торопилась. Наконец, убедившись, что красный железный медведь не решил захлебнуться и сбежать в млы-во* ненастоящих, а готов утолять жажду медленно, с достоинством, ткнула плошкой снова.

Рыжий спешить, как и обещал, не стал, глотать старался степенно. Чувствовал, как прохладная влага стекает по глотке… В голове тут же начало проясняться. Похоже, не просто водой поила маленькая Куська… Так сильно вода и с похмелья не помогает!

В рот попали какие-то мелкие листья. Наемник снова закашлялся. На этот раз куда тише, глотку рвать не стоило.

— Тихо, тихо, — повторила Куська, вытерла Рыжему пот рукавом парки. — Хорошо! Надо!

— Спасибо, — прошептал наемник, погладил молодую уначку по руке.

Девушка дернулась, чуть не уронила кузовок, стоящий у ног. Устояла. Внимательно посмотрела Рыжему в глаза. Прощебетала что-то — арбалетчик и слова не понял. Замотал головой:

— Медленнее говори, ладно? Нихера ж не понимаю, если тарахтишь.

Вместо ответа, она вытащила из кузовка сверточек, показала Рыжему. Тот моргнул, дернул плечом:

— И что это?

Кускикичах вдруг заулыбалась, рванула зубами тугой узел на сверточке. Высыпала в плошку, залила водой. Размешав пальцем, облизала его, причмокивая, и всем видом показывая, как вкусно.

— Ням-ням!

Протянула наемнику. Тот принял, надеясь, что внезапная дрожь не пронзит руку, и не заставит все разлить.

Выпил. Вкус показался странным, но не сказать, что неприятным… То ли дубовой корой отдавало, то ли еще какой забавной горечью…

— Спасибо, — вымолвил Рыжий, вдруг поняв, что язык начал деревенеть.

— Тихо, тихо, тангах, — прошептала на ухо улыбчивая Кускикичах. И лизнула беспамятного наемника в нос. — Все хорошо!

* * *

Пробуждение было… странным! Рыжий выныривал из сна с ожиданием всем примет тяжелого похмелья, внутренне содрогаясь от грядущей тошноты, боли в голове, сухости и всех прочих положенных гадостей. Однако ничего из списка не наблюдалась. Голова до неприличия свежая, язык не опух, и в горле свиньи не ночевали. Прямо удивительно!

Рыжий раскрыл глаза, и понял, что ослеп. Обжигающе-черная темнота окружала со всех сторон.

— Блядь… — выдохнул наемник. Гулко забилось сердце. Он изо всех сил зажмурился, потер глаза. Раскрыл. Побежали цветные круги… Начали проступать очертания клетки. Тут же поблизости заухала сова, делясь подробностями удачного мышкования. Полевки тут толстые, жирные!

— Блядь… — повторил арбалетчик, но уже с облегчением. Всего лишь наступила ночь!

Хихикнув про себя, солдат провел рукой по распоротому боку. Рану теперь закрывала тугая повязка. Вот же, мелкая зараза! Перемотала… Только зачем было поить? Ведь бесчувственную тяжеленную тушу куда сложнее передвигать!

— Тихо, тихо, тангах, — прошептала из угла, доселе невидимая Кускикичах. Подползла к нему, встала на колени. Стянула парку, швырнув в угол.

— Ты что делаешь? — прошептал наемник, когда наглая девка залезла в портки ловкой рукой. Там в миг все ожило, да так, что чуть потолок не проломило. Уначка стянула портки пониже, опустилась на Рыжего. Уже готовая

— Мне ребенка пора, Улудал каклахс тангах!

— Ребенка? — глупо переспросил наемник, чувствуя, как остатки разума вылетают от каждого движения разгоряченной женщины. — От меня⁈

— Ты убил четверых настоящих! Руками! Только дух так мог! Все говорят, что ты морской дух, но Кускикичах говорила с духами. И они сказали, что ты не дух, ты лучший из людей!

Рыжему ничего не осталось, как только это еще раз доказать. И получилось. Да так, что даже киты ушли подальше от берега, на котором на разные голоса завывали демоны.

* Ненастоящие, сиречь, мы с вами, привыкли, что у северных и дальневосточных народов, для посмертного существования предназначены исключительно Края Хорошей охоты и вариации на тему. Разумеется, все намного сложнее!

Про унака, солнце и орла

Хорошо унаки раньше жили. Рыбу ловили, сивуча били, медведя копьем в брюхо кололи. Тут зима кончилась, лето пришло. Смотрят — а каждый день теплее другого. Сначала радовались — ягода крупная будет, сладкая! Трава вырастет высокая — хорошо крыши стелить, ковры вязать. А сперва тепло, а потом жарко. Шубу снял — жарко! Куртку снял — жарко! Халат снял — опять жарко! Кожу не снять — умрешь.

Ягода выросла большая, сладкая! И высохла вся. Рыба умирает, кверху животом плывет. Сивучи плачут — вода горячая, будто море котел и на огне стоит!

Плохо стало! Смотрят унаки, а это солнце большое стало. На полнеба вышло! Не бывало так, а стало!

Тут один охотник взял лук, стрелы, пошел на гору. Идет, а жарко! Пот течет, все чешется, будто блохи кусают. Унак штаны снял, на кусты повесил. Ладонью прикрылся от колючек и дальше пошел.

А воды не взял. Шел и упал. Лежит, на небо смотрит и на солнце огромное. Мимо орел летел. Увидел унака, окунул хвост в реку, прилетел к охотнику. Над ним хвостом махнул, водой окатил. Ожил унак! Встал, погрозил солнцу: «Хватит землю жечь, хватит море греть, хватит!».

Не послушалось солнце! Еще сильнее начало греть!

Взял унак лук и стрелу. Прицелился… Солнцу точно в середину попал!

Разлетелось на части солнце! Одна часть в море упала — морж себе взял. Вторая — в лес упала, медведь своим назвал. Третья унаку в руки упала. Отдал унак кусок солнца орлу, поклонился.

Лишь четвертая часть солнца в небе осталась. Греет, а не жжет!

Глава 14

Нет для наемников места в раю…

Хлопнула дверь, впуская в амбар, ставший казармой, пронзительно свежий воздух с улицы. Ворвался мальчишка-гонец. Прям с порога гаркнул не по-мальчишески басовито:

— Завтра!

— Что «Завтра»? — уточнил Рош, который валялся у входа на продавленном соломенном матрасе, с дудочкой в руках. Играть стражник не умел, учиться было не у кого, поэтому, он просто дул в нее время от времени. Иногда издавая звуки, чем-то похожие на музыку.

— В порту сказали, что завтра! — повторил гонец специально для тупого взрослого. — В смысле, не сегодня. А когда ночь пройдет.

— А, — обрадовался Рош, отложил дудочку, — так бы сразу и сказал, что не сегодня!

— Дядя, ты дурак? — спросил мальчишка, на всякий случай, взявшись за рукоять ножа, висящего на поясе.

— Он не дурак, он просто в страже служил, — на разговор высунулся из клети Лукас, который до этого беззастенчиво дрых — поход в «Морскую леопардицу» выдался не только познавательным, но и весьма выматывающим. Не «Беззубая селедка», конечно, но было чему удивиться!

— Вы бы его тогда на привязи держали, — рассудил гонец, — чтобы на людев не кидался.

— Ты, наглый людь-недомерок! — заржал Рош. — Я тебе щас уши надеру!

— Начальство не разрешит! — еще более здраво рассудил мальчишка, увидав зевающего Керфа, решившего глянуть, что за шум, но без драки и запаха пива.

— Так что там, в порту сказали? — теперь уже мечник задал все тот же вопрос.

— Капитан порта сказал передать, что северная галера «Лахтак», которая на Архипелаг идет, завтра днем выходит. Ждет вас у четвертого причала, со всем барахлом и балластом, — гонец смерил неодобрительным взглядом Роша, уже забывшего про наглеца и снова взявшегося мусолить дудочку.

— Северная галера? — переспросил Лукас. — Это как?

— Это как галера, но северная, — пояснил гонец, в глазах которого читалось искреннее недоумение — чем такие отъявленные придурки заинтересовали многомудрого и многоуважаемого сиятельного рыцаря⁉

— Что непонятного? — наморщил нос Керф. — Обычная галера, только северная, что тут неясного?

— О том и говорю, все же понятно! — степенно кивнул гонец, переступил с ноги на ногу, глянул выжидательно на мечника, затем уставился на Лукаса.

— От мертвого осла уши, — отомстил коварный Рош, — ты на ставке в порту, так что, никакой доплаты за срочность!

Гонец молча плюнул на пол и выскочил, на прощание бахнув дверью. С притолоки посыпался мусор, свалилось осиное гнездо. Повезло, что старое, пустое.

— Ну что, господа, — растер помятое со сна лицо Керф, — Лукас, грамотку на снабжение отдаешь, а сам в порт, искать «Лахтак» и этот самый четвертый причал. Остальные со мной, на склад. По дороге ловим пару возчиков с телегами. В нашу, боюсь, все не войдет, даже если Фазана выгоним, с его хламом до кучи.

— И блядей? — уточнил Рош, пряча инструмент за пазуху.

— Что «блядей»?

— Ловим, и в повозку грузим!

— И блядей в повозку грузим, — согласился командир, — дорога дальняя, каждая живая душа пригодится. Особенно, если в нее писькой тыкать можно!

* * *

Рай на земле невозможен. К сожалению, в этой истине, в который раз компания убедилась, грянувшись, так сказать, возвышенной физиономией в приземленную суровую реальность. К некоторому их везению, грянулись практически мгновенно, не затягивая, и не всем составом. Одни лишь отцы-командиры, не успевшие даже толком прочувствовать весь букет удовольствий.

Грамотка от сиятельного рыцаря, все же не была пропуском в волшебный мир, где все бесплатно, все в удовольствие, и вообще, не надо будет умирать…

Лукас с Керфом в прошлый визит нагребли знатный курган всяких полезных вещей, от медных котелков и наконечников, до мотков толстой ткани на зимние портянки и прочих мешочков с бисером — они, по словам начальника склада, были в большой цене среди унаков. Но на каждой вещи, что была крупнее ногтя, красовалось маленькое, но четкое клеймо — стрела в треугольном щите.

Студент сразу решил уточнить, в чем смысл такого удорожания.

— Если что-то из «гербовых» вещей всплывет на местном рынке, начнется расследование, — скучным голосом пояснил «псевдо Хото», имени своего так и не назвавший. — Расследование, как показывает практика, что — непреложный критерий истины, рано или поздно, находит того храбреца, который решил нажиться, торгуя казенным добром.

— И? — уточнил Лукас. Студента с детства беспокоило, когда о чем-то казенном говорят таким вот бесцветным голосом.

— И ничего хорошего его не ждет, — улыбнулся складской. — Одна сплошная доброта!

— Вешают? — спросил Керф.

— Иногда и вешают, — кивнул сержант, — но чаще на кол. Оно как-то убедительнее входит.

— И выходит, — икнул Лукас.

— Ага, и выходит. Хорошо, если сразу хребет повреждает, а иногда ведь и не везет.

— Долгая жизнь, она часто не к добру, — скривился Керф. — Когда на колу-то.

— Сразу видно, что разбираешься, — как старому приятелю, подмигнул ему сержант…

— А если будем менять у снеговиков? — не сдавался Лукас.

Начальник пожал плечами:

— Да хоть обменяйтесь. Выменянное как на материк доставите?

Тут уж Керф подмигнул сразу двумя глазами:

— Тут уж, друг, не волнуйся! Было бы что менять!

— Судя по ушам, ты у нас специалист? Этакий гешефтмаэстро, ага? За кражи резали? На Югах, слышал, частенько происходит?

— Тебе ответить как менестрель или как человек? — упер руки в бока Керф.

— А в чем разница? — не понял складской, покрутил головой, отступил на шаг…

— Менестрель назовет тебя хуйлом в рифму. А человек еще и в рожу залезет за такой-то поклеп!

Керф отчаянно делал вид, что закипел и вот-вот кинется в драку. Кто другой может и поверил бы. Но Лукас-то, знал мечника уже не первый месяц. Не такой он дурак, чтобы кидаться резать человека, когда за дверью пятеро мордоворотов! Вот потом, в каком темном переулке… Изморозь еще и поможет, при случае. По старой, так сказать, памяти. Руки-то, не разучились!

— Ну прощения тогда прошу, раз поклеп, — неожиданно легко пошел на попятную сержант. Прикинул, наверное, что пока стража на помощь прибежит, этот безухий ему всяко что-нибудь сломать успеет, а молодой да тощий, еще и сопрет что нужное!

— Проехали, — протянул ему руку мечник, — ты не прав, я не прав, оба мы не правы!

— Выпьешь?

— Дурак откажется, а Керф, он умный!

Примирение переросло в легкое выпивание, от которого Лукаса потом два дня полоскало, как драную простынь в проруби…

Потому, он и с радостью отправился в порт, всеми печенками предвидя, что Керф с сержантом обязательно надерутся до свинячьего визга, отмечая новую встречу…

* * *

С неба сыпался мокрый и холодный снегодождь. Тут же таял, становясь грязными лужами… Что четвертый причал, что «Лахтак», нашлись быстро. Капитан, бельмастый и лохматый северянин по имени Клафф, был о компании предупрежден, место в трюме и надстройке заранее выделил. Оставалось только ждать…

Ожидание выдалось не особо и обременительным. В аккурат между четвертым и третьим причалами, зарезервированными для каботажников, располагалась будочка таможенного поста, в котором отчаянно боролись со скукой два чиновника. Боролись, разумеется, соответствующими методами — аромат так и витал.

Лукаса, как ни странно, зазвали сами — объяснив, что нечего хорошему человеку на ветру жопу морозить. Откуда узнали, что хороший? Плохие тут не водятся — по дороге вымерзают. Порадовавшись столь неожиданной логике, студент предложение принял. Тут же был одарен здоровенной чашкой чаю, чая в которой было ровно на два пальца — остальное занимал вездесущий айвовый кальвадос. Для маскировки, в чашке болталась размешивательная палочка. Понятно, что никакое начальство в такую погоду и носу за дверь не высунет, но бдительность терять не стоило — мало ли что!

Чиновники оказались не только добросердечными, но еще и весьма словоохотливыми — других-то развлечений не предвиделось. А прознав, что гость когда-то работал на подобной должности, и вовсе прониклись дружелюбием, предложив сменить извилистую тропу наемника, на ровную и скучную дорожку портового «чинаря»…

Еще немного, и Лукас возможно бы сдался. Но вдалеке раздалось тявканье Судьбы и тоскливая ругань компании. Не прошло и квадранса, как на дороге показались груженные доверху возы, на одном из которых, поверх барахла, лежал пьяный в хлам мечник. Керф размахивал руками, будто плыл, и беззвучно раззевал рот…

— Песни поет, — кивнул студенту удивительно серьезный Рош, — они с сержантом налакались.

— Да вижу… — протянул Лукас, от которого тоже изрядно несло свежепринятым, — вы там все загрузили, по списку?

— И даже чуть больше, — сунулся Флер, — Керф-то, не зря себя в жертву принес!

— Ага, — подтвердил бывший стражник, — пока они кальвадос хлестали, мы под шумок и по соседним складам нос сунули!

— И как?

— Будет чем меняться! — гордо стукнул себя по груди кулаком Рош. — У нас теперь золотого запасу — во! Погоди, студент, а это вот что?

Лукас оглянулся, внимательно посмотрел на корабль, на который им предстояло перегрузить три воза добра и полубесчувственного Керфа.

— Это «Лахтак», северная галера.

— А почему… — стражник замялся, почесал подбородок, — она такая?

— Ты что, ни разу в холодную воду не попадал?

— Было дело.

— А она в ней постоянно. Вот и съежилась.

Глава 15

Ужас из моря

— Привет! — раздалось над самым ухом.

Рыжий подскочил было, хотел спросонья зашарить вокруг себя, пытаясь найти меч. Не нашел бы, конечно. Из оружия у наемника имелась только дырявая дощечка, спрятанная под досками пола — снаружи торцы не обшивались, и как раз нашлась удобная щель. В этот примитивный тайник, испачканную мозгами и кровью деревяшку, он и спрятал. Оттереть, конечно, пытался — извел пару пучков сухой травы. Но тонкая и глубокая резьба испортила всю задумку. Хорошо еще, что не жарко — завонялась бы!

Поэтому безоружный солдат полежал еще немного с закрытыми глазами. Повернулся на бок, захрапел, прямо таки издевательски.

— Привет! — повторила Куська, подойдя вплотную к клетке.

Рыжий открыл глаза, посмотрел на девушку. Она тут же расплылась в широкой улыбке.

— Привет, привет, — зевнул он.

— Пойдем, тангах? — спросила уначка, подмигнув.

Арбалетчик на миг задумался. В общем, поссать надо бы, а там можно и сходить пару раз, делов-то! То, что на небе тускло светилось низкое северное солнце, его нисколько не смущало — подумаешь, делов-то! Будто тут кто-то не видел ничего подобного?

— Пойдем, — кивнул наемник.

Девушка снова расплылась в улыбке. Подскочила к запору, начала распутывать завязки и бороться с тяжелым и неудобным засовом. Наконец победила!

И, против всех ожиданий, в клетку не полезла. Наоборот! Встала у входа, поманила узкой ладошкой с удивительно тонкими пальчиками.

— Пойдем!

Рыжий удивленно покрутил головой. Прям вот так, вылезай⁈ Но злых мужчин-унаков с копьями или луками, поблизости не наблюдалось. И в кустах никто зловеще не сопел, целя каменным наконечником. Какая-то хитрая ловушка? А на кой хер, спрашивается? Захотели бы убить, давно бы пристрелили — не такая уж сложная работенка, вытащить истыканный труп из клетки. К ногам ремни привязали, и тяните.

Наемник сгорбился, пролез сквозь низкую дверь, морщась от боли в боку. Перевязка — перевязкой, всякие хитрые травы тоже полезны, но супротив природы не попрешь! Не может в таких условиях скотских резаная рана зажить без следа за три дня, вот и не заживает.

Спрыгнул на землю, ойкнул — толчок эхом отдался и в боку, и в затылке. Тут же выпрямился, оскалился — хрен вам, Рыжего с ног свалить не просто! Весло нужно, да со спины зайти!

Куська подбежала, ухватила за руку…

— Ну пошли, раз надо… — пожал плечами Рыжий, — а куда, вообще, мы пойдем?

Девушка махнула рукой в сторону тропинки.

— А потом?

Куська остановилась, отпустила Рыжего, внимательно на него посмотрела, и снова махнула рукой в сторону тропинки между ивами.

— Нихрена не понятно, но интересно, — пробормотал под нос арбалетчик. Поймал маленькую ладонь Куськи свой лопатой, и зашагал вперед. Девушка что-то непонятное протарахтела, но повторять не стала. Засеменила рядом, уклоняясь от низко нависших ветвей. Под ногами шуршали узкие серебристые листочки.

Тропа вывела на то место, где Рыжий не так давно убил двоих. О произошедшем ничего не напоминало. Убитых, разумеется, унесли, кровь смыло двумя дождями — один, как из ведра щедро плеснул и унесся, а второй занудно долбал полтора дня, без остановок. Землю же, изрытую пятками умирающего, давным-давно затоптали неустанно бегающие дети, не пристроенные к какому-нибудь полезному занятию — например, к рытью канав отсюда и до ужина.

Дети, увидав выбравшегося из клетки Рыжего, закружили вокруг него в неком подобии пляски, завопили радостно. Наемник в который раз изобразил медведя, прохрипев «Привет!» и проклацав зубами. Мелкота радостно разбежалась в сторону, крича «Тангах! Тангах!».

В наемника тут же попали две стрелы, выпущенные из-за кустов. Стрелы, впрочем, выпустили детские руки из крохотных, считай, игрушечных луков, поэтому Рыжий даже не подумал обижаться и ломать древки. Потряс в воздухе, порычал громко, да и положил на траву — пусть хозяева разберут.

Куська поулыбалась, обругала глупых детей и потащила Рыжего за собой, к деревне, что была уже в двух шагах.

Арбалетчик напрягся — шарахнет какому мстителю моча в голову, пошлет боевую стрелу… А кольчуга-то, уже почти насквозь проржавела, в порядок не привести! Еще и в клетке осталась!

Но, вопреки всем ожиданиям, никто не стрелял, не кидался, потрясая оружием. Даже проклятия не шипели. Прохожие вообще на него внимания почти не обращали. Перекидывались с Куськой несколькими словами, изредка бросали короткий взгляд на оборванного спутника, да шли себе дальше, по своим неведомым делам. Рыжему даже обидно стало!

Они шли по деревне. Наемник с любопытством глазел по сторонам. Месяц тут просидев, он не выбирался дальше поляны, которая сразу за клеткой.

В общем, окружающее выглядело весьма необычно!

Три дюжины полуземлянок, с длинными входами, обложенными жердями, обсыпанные сухой травой и землей.

— То-рыф! — подсказала Кускикичах. Для понятности потыкала пальцем. — Зимой жить!

— Понятно, — закивал Рыжий, — то — рыв!

Куська закатила глаза, поцокала языком. Выдохнула обреченно:

— То-рыф…

— А я как сказал⁈ — обрадовался Рыжий.

Между полуземлянками стояли кое-где дома совершенно другого типа — на сваях, поднимающихся от земли локтя на три, из плавника, со скатной крышей… Ко входам были приставлены лесенки из плах, с навязанными перекладинами

— Ке-рыф!

— Летом жить? — попробовал угадать наемник.

— Привет! — обрадовалась Куська, вскинула руки.

— Угадал, молодец какой! — сам себя похвалил арбалетчик. И снова удивился. В ночь, когда девушка пришла к недобитому подранку, он понимал ее от и до. Сейчас же, снова приходилось угадывать. Все дело в одержимом того хитрого свертка? Или просто ночное женское колдовство?..

Возле домов громоздились многочисленные сараюшки и шалашики, грудами лежал плавник, негодный на стройку, зато отлично горящий в очаге… Стояли многочисленные вешала, крытые и нет, плотно завешенные пластами юколы. Ну и множество рам, с растянутыми шкурами самых разнообразных зверей, от лис с колонками (или хорьками), до тюленьих и бобровых. Сновали каланы, с символическими ошейниками — не удерживать на привязи, а продемонстрировать, что сие не дикий добычный зверь, а домашний полезный скот. Как оказалось, хитрые унаки умели приручать каланов. Получалось не со всеми. Морская выдра, по местному — чна́тох, тварюка умная и гордая. Но если выходило, то унак получал прекрасного помощника! Как в рыбалке, так и в ловле ракушек. Даже вместо сторожевой гиены можно было у дома сажать! Чтобы обшипел злоумышленника. Если уговоришь изменить привычке, и не дрыхнуть без задних ног всю ночь!

Пройдя деревню насквозь, девушка и мужчина оказались на берегу. В лица тут же дохнуло соленым холодом океана, смешанным с запахом гниющих водорослей и рыбы.

Вся береговая полоса была заставлена сушащимися сетями. На песке лежало множество лодок. От маленьких, на одного человека, до огромных, способных вместить дюжину воинов и множество мешков с добычей. Рыжий поспешно отвернулся, чтобы не расстраиваться. Плохо знать себе цену, и понимать, что маленькой лодкой-каяком управлять он попросту не умеет, а с большой байдарой в одиночку не справится, как ни старайся.

Правее того места, куда они вышли, раздались вдруг крики и возгласы.

Кускикичах навострила уши, побежала туда. Рыжий покачал головой, и пошлепал за нею, стараясь не отставать от легконогой девушки.

Пара дюжин ребятишек и пара взрослых — не считая его с Куськой, столпились у самого уреза воды, куда океанские волны вышвырнули странное создание.

Маленькая треугольная голова на вытянутой тонкой шее с торчащими костями, украшенной спутанной бахромой; четыре плавника, похожие на весла. Спина дугой, висят только лишь обрывки мышц — кто-то большой и опасный выгрыз брюхо. Само — как байдара длиной, а то и больше. И странный запах — будто на задворки кабака выскочил, аж глаза заслезились…

— Это тупилак? — осторожно спросил Рыжий. Про этот лютый местный ужас он был наслышан с детства, но вживую, разумеется, никогда не видел. Но представлял как-то так.

— Тупилак, — повернулась к нему Куська. Кивнула, нахмурившись. Отвернулась.

Наемник поискал шамана. Не нашел. Теперь-то, видя результат, он сильно зауважал человека, способного к такой вот твари прикоснуться своим членом по собственному же желанию.

— Жуть-то какая, — протянул Рыжий, рассматривая дохлое чудовище…

— Тангах, — ткнула его в плечо девушка. А когда наемник развернулся, она сложила кисти, изображая пасть, и направила на Рыжего, хлопая ладонями, будто челюстями. Перед самым лицом арбалетчика, вывернула руки, словно атакующее животное в последний момент перевернулось на спину.

— Эпач’о. Умер. Давно. Не тупилак. Тупилак — дети пугать.

И засмеялась. Рыжий пригляделся. Пнул от злости несчастную тушу. Это ж надо! Не признать обычнейшую акулу, пусть и сдохшую не один месяц назад!

Глава 16

Это все север!

«Лахтак» оказался внутри куда больше, чем казалось снаружи. Наверное, съеживался как-то хитро. Волшебство, не иначе!

Лукас все ждал, когда из трюма выползет боцман и заорет, что все, мол, не лезет, и в горшок со сметаной тоже. Но воз за возом перегружались в недра северной галеры… Студент даже заподозрил, что внутри установлен магический микропортальчик, переправляющий казенное добро в личный склад капитана. Или прорублена дыра в трюме, через которую перегружают в выстроившиеся вереницей вельботы. А потом — снова на тот же капитанов склад.

Наконец на корабль перекочевал последний куль. Трюм укрыли несколькими слоями парусины, уложив их на раму из связанных досок. Сверху навалили еще один слой — из обильно промасленной ткани. Накрыли еще одной рамой — чтобы точно уж никакой ветер не сорвал! Убрали сходни, выбрали оба якоря.

Застучал неторопливо, но размеренно барабан, выколачивая ритм. На носу и корме зашевелились тяжелые весла. Несуразный кораблик начал понемногу пробираться к выходу из бухты. Как пояснили любознательному Лукасу, в океане на веслах никто не ходил — нашел дураков, ага! Весла на сервеных галерах исключительно для маневрирования узостях, в редчайшие моменты безветрия. И в тех местах, куда ветру не пробраться. Среди скал Архипелага таких бухточек — превеликое множество. Очень уж выматывающая работа для свободного человека! Держать же рабов в цепях и прочих колодках, значило отбирать объем и прочую грузоподъемность у действительно полезных вещей типа алкоголя, мяса и бочек с квашеной капустой. Потому и терпели тяжеленные весла, не пускали на дрова.

Изморозь согнали со шканцев, разумеется, куртуазно. Студент, в общем, и сам не собирался мешать экипажу. Не хватало еще, чтобы по его вине вся экспедиция сорвалась, потому что галера в узости пропорола борт из-за отвлекшегося кормчего.

Лукас расположился у трюма. Сел на палубу, облокотился на стенку горловины. Весь хмель от распитого на берегу с таможенными «чинарями» давно испарился на холодном ветру. Мимо проплывали красные и черные скалы, обросшие мхом и редкими кустами, сумевшими зацепиться за мокрый и холодный гранит. Сверху, со склонов фьорда, на проплывающий корабль смотрели сосны, качали пушистыми зелеными шапками. Высокие стены фьорда полностью глушили ветер, и «Лахтак» шел без малейшей качки, словно по зеркалу за веревочку тянули. Даже непривычно как-то!

— И снова корабль, и снова плывем, и снова качает волной… — нараспев проговорил Рош. Как стражник подошел, он и не заметил. Очевидно, сказался сумасшедший день, наполненный беготней, долгими разговорами и прочей ненужной суетой, которая выпивает силы, будто стая упырей.

— Да ты прям менестрель! — покосился Изморозь на товарища.

— И сам не пойму, — Рош постучал себя пальцем по изуродованному лбу, — иногда прям накатывает что-то этакое сказать-пропеть. Не всегда могу, но часто пытаюсь.

— Это все север, — многозначительно покачал головой Лукас, — это все север!

— Ага, — кивнул стражник, — тут все не как у людей! Даже галера, — он оглянулся по сторонам, обвел рукой окружающую картину, — и та, северная!

— Привыкнем, — беспечно отмахнулся Лукас, поднял воротник куртки, подышал себе за пазуху, — куда нам деваться-то?

— Деваться всегда есть куда! — нравоучительно заявил Рош. — Можно в воду сигануть, можно на мачте повеситься!

— Варианты у тебя, один другого краше!

— А то! — с гордостью стукнул себя в грудь стражник. — Тем и спасаюсь, что все не подходят. И вода холодная — замерзнуть можно, и мачта высокая, еще свалишься!

Подивившись прихотливой логике товарища, Лукас даже не нашел что сказать. Впрочем, стражнику одобрение или несогласие, похоже, и не требовались. Он снова взялся за дудочку. Выдул что-то похожее на брачный рев морской коровы.

Вскоре скалистая теснина кончилась и «Лахтак» вышел на простор. Галеру тут же закачало на волнах, а парусная команда, под рыканье старпома, кинулась по местам.

Немного посидев, Лукас понял, что, во-первых, его могут нахрен затоптать, не заметив. А во вторых, свежий воздух как-то очень уж свеж. И, наверное, лучше перебираться под крышу, благо, каюту, способную вместить компанию целиком, им выделили. И даже не в трюме, как на «Лосе»!

Забавное дело, кстати! Наверное, здесь традиция такая, называть корабли именами зверей. Надо будет, при случае, уточнить у знающего человека!

Но сперва — в тепло. А то пальцы на ногах как-то уже и не чувствуются…

Оставив горе-музыканта издеваться над несчастным инструментом и рисковать быть стоптанным парусной командой, Изморозь двинулся корму.

Оказавшись у цели, Лукас нырнул под центральный трап, потянул на себя дверь…

—… А он ей и говорит, вы, мол, фройляйн Фикке, дура, доска и блядь!

В каюте было тесно — в довесок к воинской компании, там сидел еще и капитан Клафф, оставивший управление «Лахтаком» на старпома. Или просто бросивший? Морским людям виднее, что можно старшему, а чего нельзя. Так что, скорее, оставивший. Именно он сейчас и рассказывал, судя по всему, свежие слухи, восставшему из насмерть пьяных Керфу. Мечник внимал каждому слову, мудро качая головой.

— Что, вот так взял и сказал⁈ — поразился безухий, откинувшись и чуть не свалившись — все же, не до конца протрезвел, не до конца!

— Ну не так, конечно! — капитан оглянулся на поток холодного воздуха, кивнул Лукасу, кивнул, проходи, мол, не выстужай нагретое дыханием и пердежом помещение. — Герцог все ж таки, не нам с тобой, друг Керф, ровня! Оне даже срут куртуазно!

— Оставляя палец? — уточнил въедливый студент. — Или бабочки вылетают?

— Я, вам, мастер Лукас, разве сиятельный рыцарь, чтобы знать, как они слабятся⁈ — поразился моряк, зашевелил оскорбленно клочковатой темно-рыжей бородищей, — Знаю точно, что куртуазируя, а вот как именно, тут не скажу, свечку не держал! — для пущей убедительности, рыжебородый потряс в воздухе ножнами с катлассом.

— Друг Лукас, — махнул Керф, — не будь такой нудной плесенью, тут мастер Клафф делится секретными сведениями, а ты рылом крутишь!

— Не просто секретными сведениями, а свежайшими секретами любечского двора, понимать надо! — капитан, подмигнул правым глазом — на левом виднелось бельмо, раскинул пальцы веером в обычном жесте наемников, обозначающем клятву в истинности прозвучавшего.

— Ну если секретами, еще и свежими…

— Братья! — рыкнул мечник, — наш Лукас пребывает в пошлой трезвости, оттого и тошен! Налить! Срочно налить!

В руке у Изморози тут же оказалась чарка, налитая до «пояска». Выше было опасно — тягучая, маслянистая жидкость чутко реагировала на качку. Лукас поспешно употребил и прислушался к продолжившему сплетничать капитану.

— Он ей такой, вы, мол, сударыня, столь умны, что ваших мыслей даже самый глупый золотарь не разберет! И фигура у вас шикарная — хоть граблями в постели ищи! И вы совсем не переборчивы, вот совсем! Каждому вниманье уделить готовы! Даже последнего золотаря не пропустили! И пощечину ей, трах! Все думали, что голова оторвется, и в угол залы укатится!

— Это кого так? — Лукас уточнил у Фазана шепотом — не хотелось пить снова, в желудке и так заворочался неприятный колючий ком. А то ведь от похмельного Керфа просто так не отвяжешься…

— Я и не понял, — признался Фазан, — Какой-то Ульрих, какая-то Фикке… Много слов, тарахтит, я уже запутался…

— А она встает с пола, — продолжил моряк, — за щеку отбитую держится, плачет, но ему такая: «Да ты, бля, охуел, пидор мокрожопый⁈ Берега, нахуй, попутал⁈»

— Что, прям так⁈ — снова округлил глаза недоверчивый мечник.

— Не, ну там как положено у них! Вы, мол, любезный мой супруг, что-то сегодня бледноваты. Рыбный суп не удался? Ну и в том же духе, на полдня! Сами знаете, как блаародные могут языками трепать! Умаешься, пока заткнешь!

Безухий мечник переглянулся с братьями-разведчиками. Все трое гнусно заржали — вспомнили, наверное, как какому-нибудь дворянчику кляп в глотку забивали. Изморозь и сам был не без греха по этой части. Но уподобляться жеребцу на случке не стал.

— А потом? — наклонился к рассказчику Керф.

— Суп с дерьмом! — радостно хмыкнул капитан. — Герцог постоял, послушал, да пошел куда-то ночевать. Говорят, в трех борделях подряд видели! И в «Леопардице», и в «Лошадке»! Под утро из какой-то канавы достали, как не утонул — никто и не понял, но все радуются.

— Силен! — одобрили наемники.

— Подождите! — потряс головой Лукас. — Я чот вот ваще нихрена не понимаю! Что за Ульрих с Фикке, что за герцог, блядь?

— Самые обыкновенные, — снова подмигнул рыжебородый. — Ульрих — герцог Любеча. Фикке — его дражайшая половина. Разве не знал?

— А кто тогда Бурхард?

Капитан Клафф посмотрел на потолок, на свои руки, потом на молодого капитана наемников… Решил, похоже, что молодежь нынче пошла тупая до невозможности…

— Сиятельный рыцарь Бурхард Кристоф, это тот человек, без чьего разрешения даже чайки над Любечем не летают. И он очень недоволен произошедшим.

* * *

Паруса увидели на рассвете. Тусклое северное солнце медленно и очень неохотно начало выбираться из-за горизонта. Легкий ветер разогнал остатки предрассветного тумана…

— Пираты!

Крик с мачты стал горящей головней в муравейник. Все бегут, кричат, командуют, выполняют… Впрочем, хаосом это кажется только на непривычный взгляд! Не прошло и квадранса, как экипаж и пассажиры были готовы встретить врага. И победить. Ну или сбежать, если победа обещала стать призрачной или крайне героической.

Судя по количеству мачт, победы могло не быть вообще — трое на одного. Шанс для пехотной драки, но никак не для сражения на море.

— Расходятся! — снова заорал матрос с мачты. Зря глотку рвал — и так видно, что два холька идут в стороны, чтобы отрезать «Лахтаку» возможные пути отступления.

Капитан Клафф, успевший замотать бороду в толстую неопрятную косу на три жгута, вытащил из ножен катласс, проверил ногтем заточку.

— Ну как? Сгодится головы рубить? — спросил Керф, вооружившись своим двуручным мечом.

— Если вы, мастер, дадите такую возможность! — криво улыбнулся моряк. — А вы, погляжу, и кольчугой не побрезговали?

— Был бы доспех, и его нацепил бы, — провел ладонью по броне мечник, — вода, она ведь даже на вид ледяная, не выплыть. Лишний вес помехой не станет.

— Три вдоха, а на четвертый сердце рвется, — согласился Клафф. — Потому, я обычно своим приказываю за борт в драке не падать.

— И как? — поинтересовался мечник, уточняя нюансы — он всегда тянулся к новым знаниям приличного толка — по борделям пусть юный Лукас бегает, возраст такой!

— Наказывать за нарушения пока никого не пришлось — все тонули! — засмеялся моряк.

— Прекрасный метод, мастер капитан, просто чудесный!

Но драться не пришлось. Пиратский корабль, который весьма споро шел на сближение с галерой, вдруг резко остановился, словно напоровшись на подводную скалу, не отмеченную в портолане. А потом, внезапно перевернулся на бок, коснулся мачтами волн… Миг, и только обросшее ракушкой днище мелькнуло. И будто не было никого…

Два других корабля, вместо того, чтобы пойти на выручку флагману — хотя бы людей попробовать подобрать — вдруг да повезло кому уцепиться за обломок, начали разворачиваться еще быстрее, поднимая все паруса без остатка…

На «Лахтаке» такое поведение противника, разумеется, одобрили, но не выказать презрения к трусам и неумехам, не смогли. Над галерой пронесся шквал радостной ругани пополам с божбой.

Капитан, однако, радоваться не спешил. Сунув катласс в ножны, он, крикнув на шканцы, чтобы шли на место гибели врага, потрусил на нос. Керф с Изморозью последовали за ним.

Где-то через час галера подошла к тому месту, где пиратский хольк выполнил оверкиль.

Быстрая волна уже растащила обломки с места кораблекрушения, но крупные остатки держались вместе, этакой стайкой. Будто дерево, когда-то бывшее кораблем, еще не осознало, что общая дорога кончилась.

«Лахтак» прошел в полукабельтове.

— Смотрите, мастера! — Клафф ткнул пальцем в один из обломков.

Мечник со студентом присмотрелись. Изморозь чуть не вывернуло. На куске обшивки, впившись ногтями в доски, лежал человек. Кусок, даже не половина человека. Ног не было, а вместо таза, в воду тянулись изжеванные волокна мяса, меж которыми виднелись остатки одежды.

— Это, блядь, что такое⁈ — побледнел Керф. — Его жевали, что ли? Пока еще живой был⁈

— Про это вам сиятельный рыцарь определенно не говорил. Не предупреждал о некоторых мелочах, — криво усмехнулся моряк, почесал бороду. — Я вас, кстати, поздравляю с крайне сомнительным достижением!

— Это каким еще? — разогнулся Лукас, вытирая запачканный подбородок.

— Вы видели остатки трапезы Кеглючина. Это Север, мастера наемники, это север!

Глава 17

Что есть Север, что Юг…

Ночью на Архипелаг пришла настоящая зима. Застелила острова первым снегом, заморозила последние зеленые листочки, разбросала хрупкий лед по воде. Радовались киты, пуская фонтаны, радовались моржи, фыркая, словно гигантские ежики, радовались детишки, тут же устроившие войну — мороз еще не крепкий, снег мокрый — скатаешь поплотнее, умнешь, да как дашь в глаз снежком — только тапки с ног слетели!

Один Рыжий не радовался. Он этой ночью чуть, нахрен, не замерз. От пронизывающего ветра не помогали ни сено, щедро наваленое унаками, ни куцее одеяло: ноги закутаешь — жопа мерзнет, жопу укутаешь — пятки отваливаются…

К утру наемник обзавелся громогласным кашлем и шикарными зелеными соплями. И, глуша сам себя, первый раз за все время, не услышал шагов.

— Привет! — радостно окликнула его Куська. — Привет!

Рыжий с трудом повернул голову — еще и шею застудил, чтоб ее — и каждое движение одаряло хорошей порцией боли.

— Привет! — кивнул девушке арбалетчик и оглушительно чихнул. Перед глазами заплясали светлячки. Заложило уши, а к горлу подкатился пустой желудок — тут же свалился обратно. — Ну, блин…

— Красный медведь — больной медведь? — уточнила Кускикичах.

Вместо ответа, Рыжий высморкался в пальцы, метко швырнул склизкую зелень в заросли, обиженно зашумевшие голыми ветвями.

— Совсем-совсем больной медведь! — радостно возопила девушка.

— Не дождетесь, — прогундосил Рыжий, в голове которого до сих пор гудел перезвон нескольких маленьких, но назойливых колоколов. Хотелось лечь и умереть. А не вот это все.

— Гость к тебе! — так же радостно произнесла Куська. — Привет!

Арбалетчик еще раз высморкался, чувствуя, как из ноздрей и ушей вываливаются куски мозга. Протер слезящиеся глаза, присмотрелся. Нет, не показалось. Кускикичах пришла не одна. Рядом стоял здоровенный — девушка до плеча доставала, разве что встав на цыпочки — унак. В полупрозрачном одеянии — без разделения на штаны и куртку. Насколько он помнил, местные в таких ходили на морской промысел — сшитые из тюленьих кишок камлейки неплохо противостояли воде, протекая — пока новые, разумеется, только по местам неаккуратных швов. Что радовало, ни на поясе, ни в руках у гостя не было заметно никакого оружия.

С другой стороны, болезнь сама по себе делала из Рыжего полуходячий труп. Не опасный ни в бою, ни в драке.

Чуть поодаль, свернулся клубком калан, рассматривал арбалетчика, брезгливо шевелил усами. Наемник его понимал. Хуже последнего бродяги сейчас!

— Приет! — кивнул унак.

— Здравствуй — здраствуй, хуй мордастый! — как можно вежливее произнес арбалетчик, и внимательно посмотрел на Куську. Та, с еще большей радостью закивала, улыбаясь изо всех сил.

— Кайтул Кавканах! * — приложив руку к груди, представился унак.

— Улудал каклахс тангах! — ответно произнес Рыжий и чихнул.

Кайтул испуганно посмотрел на Куську, но та отмахнулась и подошла вплотную к обиталищу Рыжего. Прижалась лицом к решетке:

— Тангах, гость драться учить просит!

— Чего? — не сообразил Рыжий больной головой.

— Ты учить драться гость! — выпалила Куська и задрала нос.

— Кхм… — только и протянул наемник.

— Приет! — вскинул руки Кайтул и оскалился.

— Похож, похож, — шмыгнул Рыжий, утерся пучком травы, вышвырнул испоганенное сено подальше. — Ну прям брат-близнец! Потеряный, блядь, в далеком детстве…

Поняв по тону, что тангах, в общем, не против незваных гостей, хоть и лютой радости отнюдь не испытывает, унак с уначкой, пока сопливый герой не передумал, кинулись разбирать вход. Вдвоем у них получилось быстро — наемник только и успел, что два раз чихнуть и один раз закашляться, чуть не выплюнув легкие.

Выбравшись, Рыжий еще раз оглядел гостя, как там его?..

— Так, а теперь, с самого начала, друг Катул Кантон, или как там тебя? Драться?

— Кайтул! — гордо заявил унак. А Куська свела две ладони запястьями вплотную, и быстро-быстро начала мелькать пальцами, изображая то ли пасть, то ли капкан. Хотя, нет, акулу она не так изображала. И называется та рыба на унакском как-то иначе.

— И чему же я тебя учить-то буду, а Кайтул? — Наемник осторожно поднял руку — каждое движение отдавало болью в шее — почесал затылок.

— Ты убил двух унаков на корабль! Ты убил двух унаков на остров! — Куська проговорила с такой гордостью, будто, то ли сама душила и ломала, то ли в честь нее сопливейший рыцарь Рыжий совершал сии подвиги. — Кайтул просит учить убивать унаков! И ненастоящих!

— Ну если унаков убивать, то это мы к превеликому нашему удовольствию, — осклабился наемник, — прям тут учиться хочет?

Кускикичах обернулась к унаку, что-то быстро проговорила — Рыжий и словечка не понял. Слишком быстро и тихо.

Кайтул выслушал, посмотрел на арбалетчика узкими щелочками черных глаз. Кивнул.

— Да, здесь! — тут же «перевела» Куська.

— Вот и хорошо, ходить далеко не надо, — всем корпусом, по-гиеньи кивнул Рыжий. Шагнул вплотную к унаку, посмотрел ему за плечо… От камлейки остро пахло тюленьим жиром.

А потом резко ударил лбом в лицо. Простуженная шея не дала шарахнуть в полную силу, да и наемник сам не стремился. Полновесный удар ломал противнику нос, зачастую вбивая осколки костей глубоко и насмерть. Не хватало еще пятого унака убить, на зиму глядя! Не заготовишь уже никак: и соли нет, и с солнцем плохо! «Ветровая» же юкола же из унака — вещь самобытная, но странная!

Унак схватился за разбитый нос, отшатнулся. Рыжий подшагнул на ступню, коротко ударил локтем. Кайтул рухнул подрубленным деревом. Наемник за время сидения в клетке изрядно отощал, но все еще пудов пять весил — удар вышел добротным.

Возмущенно засвистел калан, встопорщил густую шерсть на откормленном загривке.

Куська посмотрела на поверженного на землю Пасте-Капкана, перевела взгляд на Рыжего. Тот пожал плечами:

— Сам учиться хотел! Я, что, виноват, что тут доверчивые такие все, а?

— Тангах — дурак! — коротко сообщила девушка и отвернулась. Улыбка, впрочем, на губах осталась.

— Да ну еб твою мать… — выдохнул Рыжий. Скрипя костями и суставами, присел над телом противника, залез под вороткни камлейки, прикоснулся к шее. Под пальцами билась нитка-жилка. — Живой, он, живой! Сейчас встанет!

Кайтул сумел подняться не «сейчас» — с квадранс точно провалялся, вращая мутными глазами. Рыжий даже забеспокоился — а вдруг дураком сделался, от перемешания мозгов в липкую кашу?

Но нет! Унак поднялся, постоял, явно раздумывая — блевать или не блевать, подал руку наемнику:

— Спасибо, медведь! Хорошо учишь! Пойдем!

— Куда? — недоверчиво спросил Рыжий у Куськи. — Опять дохлую акулу смотреть?

— Эпач’о? — засмеялась девушка. — Нет, нет! Кайтул рыф тебе дарить!

— Рыф? — переспросил наемник.

— Рыф!

— Ну ладно… Ничего не понимаю, но спорить не буду, вам, местным, всяко виднее, что за сломанный нос на Архипелаге дарить положено.

Кайтул шел впереди, за ним Рыжий, замыкала семенящая Куська.

Пройдя деревню почти целиком — сквозь просветы меж домами виднелся океан, Кайтул остановился возле одной из полуземлянок. Махнул рукой:

— Твой то-рыф, тангах! Мой — твой! Учи хорошо!

Рыжий к таким подаркам не привык, поэтому, что ответно такого бы красивого сказать, и не сообразил. Хмыкнул только, да прижал руку к сердцу.

Кайтул кивнул, лихо развернулся на пятке — сущий дворцовый гвардеец, право-слово, и ушел, оставив ненастоящего и девушку. Вслед за хозяином потрусил и калан, обфыркав напоследок.

— Пошли, тангах, — потянула его Куська за пояс, — тут жить будешь.

Дверь на веревочных петлях легко отодвинулась в сторону. Рыжий с девушкой спустились по пологому короткому коридору.

Куська нашарила жирник, стукнула острым обломком пирита по огниву. Заплясал огонек. Рыжий огляделся — внутри первый раз!

Четыре столба по углам, сверху соединены рамой с небольшим прямоугольным дымоходом. Крыша из жердей, кое-где видно, что конопатили сухой травой. Стены землянки обшиты тонкими жердочками, тоже проконопачены. Зачем-то два очага. Один ближе ко входу, второй — к задней стене. У боковых стен — нары, застеленные одеялами из шкур, на полу — маты, сплетенные из камыша или чего-то подобного.

Куська со светильником в руках обернулась к Рыжему, улыбнулась — неверный свет добавлял ей притягательности — наемник даже позабыл, что болен.

— Тут жить будешь! Долго жить будешь! Больной тангах если будет, духи обидятся, плохо сделают! Всем унакам плохо сделают!

Рыжий высморкался. Забрал плошку с горящим фитилем из рук девушки, поставил на пол. И завалил Кускикичах на мягкие одеяла.

Кайтул, который тихонько вернулся к своему бывшему дому, с радостью прислушивался к звукам, доносящимся из то-рыфа. Хороший медведь! До осени совсем выздоровеет! И драться, как ненастоящие научит, и духов порадует. Духи любят, когда медведь крепкий!

* Сильный/мощный капкан — беринг. диал. алеутского

Глава 18

Новые лица, новые встречи

Архипелаг показался на горизонте в середине дня, когда солнце, и без того низкое, начало понемногу закатываться, чтобы вскоре утонуть в океане. Сначала путешественники заметили гору, утыкающуюся в небо — облака так и скребли пушистые животы о белую шапку. Оказалось, что это не просто гора, а Адах — вулкан. Не спящий, но дремлющий — из жерла, по словам моряков, время от времени валил удушливый дым, а острова время от времени сотрясали архипелаготрясения. Раз в полста лет, седоголовый каменный старик просыпался, и тогда жизнь здесь становилась неуютной. Большое пробуждение было лет пять назад, а значит, до следующего, вряд ли бы кто дожил. Поэтому, и не переживали особо.

Конечно, не стоит совсем забывать — понемножку потряхивает, погромыхивает недовольно. То ли унаки непотребствами увлеклись, то ли ненастоящие утомили суетой и бессмысленностью грешнаго бытия…

Клафф, который вечером клялся божился, что до берега еще полные сутки перегреба*, долго топорщил бороду, смотрел на приближающуюся сушу с подозрением — не обман ли, не наводят ли морок северные духи?

Но нет! То ли ветер дул чуть сильнее привычного, то ли галера попала в незаметные объятия течения — в этих широтах они частенько возникали, на день-два, пропадая бесследно. С каждым мгновением «Лахтак» подходил все ближе, и сомнений в реальности становилось все меньше. Вот она, цель похода! Укрылась в бухте.

Узкая полоса галечного пляжа, берег — сперва пологий, затем уходящий ввысь — холмы, холмы, холмы («Сопки!» — тут же поправил капитан Клафф), заросшие невысоким лесом — кажется, будто зеленые и желтые волны набежали на землю, да так и застыли в один миг.

На ближнем к океану холме громоздилась Нугра — неровный квадрат, полдюжины больших домов, пара дюжин амбаров и сушилок, частокол с четырьмя башнями, маленькая скособоченная церквушка — купол, того и гляди, упадет…

Вот она — последний форпост цивилизации! Единственный горящий фонарь среди покрытого тьмою дикости Архипелага, слегка озаряемого лишь редкими свечечками факторий. А за клыками скалистых мысов — бесчестное количество лиг, где лишь волны, да ветер…

И несколько островов, о которых точно не известно — есть они, или только выдумка книжников, злоупотребляющих крепленым зимним пивом. Хотя, выносит же иногда на берег стволы странных деревьев? Берутся же они откуда-то?

Говорят, лет двадцать назад, прямо в гавань Любеча внесло байдару, похожую на те, которые делают унаки, но еще больше — раза в два-три! А в байдаре отощавшие трупы вповалку. Мертвецы на унаков похожие, но все не такое — и одежда другая, и оружие все медное, и тоже, совсем иначе сделанное, и татуировки другие — неизвестные птицы со зверями, коих даже на старинных картах нет! Мяуры с пятнами, будто у гиен, разноцветные птицы, с клювами, как у орлов…

Впрочем, мало ли чего приносит прибой? Да и не время об этом думать!

Разглядев подходящую галеру, из ворот выходили люди, пока еще, кажущиеся крохотными черточками

— Ты прикинь, сколько тут строевого леса⁈ — произнес, сверкая маслянистыми глазами Лукас.

— Ну! — поддержал Керф. — Всю бы это Нугру, да каким-то чудом перенести на материк, куда-нибудь, поюжнее. Озолотились бы!

— С серебра бы ели, — мечтательно протянул Рош.

— И в шелковых портянках бы ходили, меняя каждый день! — выдал сокровенную мечту Мах. Второй брат-разведчик молча кивнул.

— Чудеса здесь, в общем, есть — всякая херня случается. Но тут, как договоритесь. Вы же, господа наемники, — широко махнул Клафф, — на Архипелаге, во владениях иркуйема, иногда еще прозываемого кайнын-кгухо!

— А это еще кто? — мгновенно насторожился Изморозь, — кого-то приличного, так ругательно не назовут. Это мы еще на пиратах выяснили!

— Помнишь, рассказывал про Кеглючина?

Лукас, к сожалению, помнил. Безжалостного духа-людоеда, который в образе трехбивневого моржа, заживо поедал людей, мог выдумать только очень странный человек! Что же до загадочного иркуйема, то студент заранее опасался фантазии северного люда.

— Помню, конечно!

— Ну так он совсем не похож!

Полюбовавшись на вытянутые физиономии наемников, капитан зашелся в смехе, перешедшем в кашель. Сплюнув красным за борт, Клафф вытер рот. Ткнул пальцем в собирающихся на берегу местных:

— Смотрите, мастера капитаны, в Нугре все просто! Главный тут, так называемый бургомистр — Пабло ди Кокоулли. Редкой многогранности сволочь!

— Чем прославлен? — тут же спросил Керф. Мечник щурился, вглядываясь в даль. Но глазом косил.

— Тут, первое время, когда Нугра только строилась, приходилось аманатов брать.

— И что, помогало? Насколько слышал, не помогают заложники толком, — рассудительно произнес Рош. — Я в страже когда служил, наслушался!

— Как это, не помогают⁈ — взлетела к небу рыжая борода. — А чтобы помирать легче было? Для самоуспокоения, так сказать⁈ Все в огне, на тебя сразу полдюжины унаков лезут, копьями в пузо тычут, а ты его — чирк по горлу, и ржешь, как жеребец на случке! Мелочь, а приятно!

Братья переглянулись. Рош хлопнул глазами. Лукас незаметно повертел пальцем у виска… Один Керф хмыкнул понимающе.

— Так Паблито, с пьяных глаз, заложника одного умыкнул среди ночи, сковородником по макушке огрел, чтоб не дергался, да огуливать начал, непотребных образом. Поймали, разумеется, палками всю спину измочалили — а не еби аманата, не еби! Резать — режь, а ебсть — зась! Была б девка, еще так-сяк, а тут мерзость такую учинил!

— И потом его главным выбрали? — не понял Изморозь, потряс головой, — после такого вот афронта?

— А как иначе-то? — удивился Клафф. — Кокоулли-то, потом, как унаки под острог пришли, острог жечь, да компанию резать, с топором со стены соскочил, да как пошел рубить, как пошел! Я сам не видел, но люди говорили — просека за ним оставалась. И из луков в него били, и копьями кололи! Обе щеки стрелой насквозь, плечо пробили, руки порезали! А он, говорят, бежит, хохочет, зубным крошевом плюется, из себя стрелы выдергивает, да топором машет! Херак! Херак! Херак! Кишки с мозгами во все стороны!

Мечник со студентом переглянулись. Кивнули одной и той же мысли. Был у них в прошлом знакомец похожей судьбы… Разве что Бьярна на мужиках не ловили, не смотря на назойливые слухи.

— Ему бы тут понравилось, — хмыкнул Лукас.

— Кому?

— Да довелось как-то бок-о-бок с похожим человеком сражаться. В бою — лучше поперек не влезать, но и бесстыдник первейший! — удивительно вовремя влез Рош — похоже, холодный ветер остужал закипавшую голову бывшего стражника. — Где какая пакость творится, по сторонам внимательно гляди, белая борода обязательно мелькнет. А если не мелькнула, значит, отнюдь не пакость происходит, а сугубые шалости.

— Ну и знакомцы у вас, господа наемники! — скривился капитан. — Знал бы, на корабль не пустил!

И тут же засмеялся. — Шучу! Какое только говно на эту палубу не поднималось! Вы не худшие!

Вскоре на галере спустили паруса — к берегу, по словам Калффа, лучше подходить на веслах — куда предсказуемее выходит. Скорость тут не нужна — точность полезнее! Шлепнулась в волны лодка, прокатился по борту, разматываясь, веревочный трап. Несколько минут страха и можно выдыхать — волны спали, весла почти и не нужны — и так к берегу несет, только курс держи, чтобы не перевернуло — вода-то, холодная!

У самой линии прибоя, с носа спрыгнули два моряка. Вылетевшую на гальку лодку тут же подхватили, начали вытягивать. На помощь кинулись местные. Общими усилиями буквально выдернули на сушу.

Керф, отряхнувшись, огляделся. Хлопнул себя по груди, тут же вспомнив, что футляр с сопроводительными документами на компанию, сам на «Лахтаке» вручил Лукасу, зная, у ловкого студента они будут сохраннее.

— Кто тут старший-то будет? Кто со всех сторон опасный? — спросил мечник у местных, когда лодку надежно привязали к окатанной глыбе, размерами с половину галеры.

Местные переглянулись. Один, белобрысый, стриженный, невысокий — почти карлик, но широченный — плечи в рост! — сплюнул Керфу под ноги. Следом начали плеваться и остальные.

— Хорошо же тут встречают гостей! — ласково, как лучшим друзьям улыбнулся Керф и, шагнув к лодке, вытащил завёрнутый в кожи меч. Остальные наемники тоже схватились за оружие.

— Мало того, что южане, так еще и жопошники! — выругался белобрысый, за оружие — топор на длинном топорище, хвататься, впрочем, не спешивший. Очевидно ему, как и любому северянину, требовалось себя предварительно для драки разогреть. Войти в настроение.

— Эээ! — между бойцами влетел Клафф, размахивая руками. — Хорош! Хорош! Дирк, а ну хватит! Парни не виноваты! Я им про Пашку рассказал!

Белобрысый скривился, снова плюнул. На этот раз — на сапог Клаффу.

— Дурак ты, капитан! И шутки у тебя дурацкие!

Затем Дирк шагнул к Керфу:

— Дирк Шнайдер, прозвищем Уд. Бургомистр Нугры. А Пашка этот, не к ночи поминаемый, за главного никогда и не был. Кто ж жопошнику деньги доверит! То Клафф вечно им всех пугает! Вот и приклеилась глупость!

— Керфо эль Темпранийо, — церемонно представился мечник. За его спиной заржали Братья и Флер с Фазаном, — прозвищем Керф. Капитан по мечу.

Указал на Лукаса:

— Лукас Студент, прозвищем Изморозь, капитан по перу. Студент, это не второе имя, это призвание.

Дирк, понимающе кивнув, в свою очередь, указал на могучего, но несколько скособоченного, копейщика рядом с собой:

— Гийом Лапинье Целомудрик, прозвищем Кролище — товарищ бургомистра по всяким странным вопросам. Целомудрик — это, понимайте правильно, тоже призвание.

Кролище оскалился, почесал в паху:

— Ежель кого того, то эт ко мне! Ну и браконьера бить, тоже со мной совет держать сперва.

Керф пожал руку Дирку, затем Гийому, а после — всем прочим. Имен, разумеется, не запомнил — но это, дело привычное.

Наемники, старые и новые, перемешались, знакомясь, вслед за командирами. Над берегом повис гул голосов, хлопаний по плечам, смеха, похожего на рычание гиеньей стаи, здравиц и прочего шума. Обычных, в общем, звуках встречи двух воинских коллективов.

В общем, мечнику в Нугре начинало нравиться. И не жарко, и люди приятные. Предреченные же ужасы в лице (или морде?) неведомого иркуйема, были где-то далеко в будущем.

* мера расстояния на Севере, равная примерному расстоянию, проходимому на веслах. Зависела от типа судна, количества гребцов и прочих. Разумеется, не константа

Про то, как унаки всем жизнь испортили

Раньше хорошо было. Унаки легко жили! Все могли у духов просить — духи унаков любили, всегда помогали, никогда не отказывали!

Унаки сначала только полезное просили. То, что делать самим долго.

Попросишь новый наконечник, вот он, лежит — поднимай, к стреле крепи, жилами приматывай, клеем мажь. Нож захотел? Попроси чуть по-другому — вот он, лежит! Сразу острый, сразу в ножнах. Гарпун сломал? Проси — вот тебе новый! С пых-пыхами, с веревкой! Лодку попросил? Вон, на воде качается. Лезь и плыви — только весла попросить не забудь. Дом надо? Вот, стоит, тучам животы крышей царапает.

Потом, как время прошло, как совсем к хорошему привыкли, начали и еду просить. Зачем на охоту ходить, зачем сетку ставить, гарпуном в кита кидать? Попросил — вот юкола перед тобой, вот китового мяса полное блюдо. Совсем унаки ленивые стали!

Два охотника были. Друзья! Вместе везде ходили, дома стена к стене построили. Как на охоту ходить перестали, начали выдумывать всякое.

Один доспех попросил. Такой, чтобы его ничего пробить не могло! Чтобы ни ножом, ни стрелой, ни чем!

Второй копье у духов попросил. Такое, чтобы все пробивало! И доспех, и сосну, и скалу!

Подумали духи, друзьям-охотникам дали и копье, и доспех.

Унаки гордые стали! Есть у них то, чего нет ни у кого! Только кто лучше попросил? Первый или второй? Как понять?

Один доспех надел, встал. Второй копье взял, в друга кинул…

Как загрохотало вокруг, как солнце вспыхнуло!

Нет друзей, пропали! Совсем! Ни следа!

Унаки посмотрели, решили осторожно просить — солнце вспыхнуло, глаза заболели, кровь кожей пошла — много умерло.

Просят, а не дают духи ничего. Еще просят — не хотят духи помогать. В третий раз попросили — духи одного зайца дали, который неделю как умер. Обиделись унаки.

Пришли к шаману. Шаман в бубен ударил, две ладони тонких грибов съел, чаю попил. Глупые вы, сказал! Был большой лед — целая гора! Нет ее больше — осколки маленькие. И те тают.

Глава 19

Загадки и ненужные отгадки

Дав квадранс на предварительное знакомство, белобрысый Дирк, отчаянно похожий на подземного гнома из детских сказок, выждав обещанное, ткнул короткопалой дланью в сторону галеры. И заорал. Выходило на удивление громко — глядя на низенького Уда, трудно было поверить, что он способен издавать столь громкий вопль:

— Господа наемники, чтоб вам крабы лицо обглодали! Солнце скоро утонет!

Южане испуганно уставились на светило, которое нахально висело над самыми головами. И топиться, вроде не собиралось!

Долго присматриваться и слепнуть не получилось.

Наемники и прочие жители — южане с удивлением разглядывали нескольких унаков и с десяток уначек, образовали цепочку для разгрузки. Обалдевшую от новых впечатлений компанию загнали в общий строй — место нашлось каждому!

И дружно принялись за разгрузку галеры.

Как объяснил Лукасу Шнайдер, оказавшийся соседом по цепочке, с опустошением трюма следовало поспешить. К ночи погода в окрестностях городка портилась, в бухту начинало вносить огромные массы воды, которые и волнами-то не назвать. Им вполне по силам сдернуть развалившийся на галечном берегу «Лахтак», да шваркнуть им так, что только щепки полетят. Отстояться на рейде тоже не получалось — дно якоря почти не держало, и итог мог стать тем же самым. Разве что тела выкинуло бы не на берег, а унесло на просторы океана. На поживу панцирным рыбам, Кеглючину и остальным гадам глубин.

— Это летом тут — красота! — пропыхтел Уд, передавая штуку сукна расчихавшемуся от пыли Лукасу — не самый свежий товар попал на Архипелаг.

— Волны нет?

— Ага! — теперь уже Дирк чихнул. — Ветер всегда есть, но сугубо в меру — только-только комарей сдувать. Потому и выбрали здесь городок ставить.

— Комары? Мошка, которые? — блеснул знаниями Изморозь, хватаясь за очередной сверток ткани — этот немного погрызли мыши, но пыли было меньше.

— Это у вас там, на югах, комары и мошка! А у нас — комари!

— А разница в чем? — продолжил допытываться студент.

— Обычный комар, он разве что крови попьет. А наш, местный, северно-архипелажный, — с гордостью объяснил Уд, — человека за раз схарчить может! В ивняк пойдешь, копье бери — от комарей отмахиваться! У них носики — во! Кирасу пробивают, если с налету!

— Сурово у вас! — закивал Изморозь.

— А то! Север у нас! Это вам, южанам, не шубу в трусы заправлять!

Лукас пытался представить себе описанный Дирком процесс. Не сумел. Похоже, тут и в такой мелочи отличие большое…

Мельтешение свертков, мешков и ящиков кончилось. Внезапно. Вроде только-только тащили мешки с мукой в амбар, надрывая спины. А тут раз, и все! Сиди на бережке, на камешке, свесив натруженные руки и вывалив язык на плечо. Смотри на опустевшую галеру. И радуйся! У тебя работа кончилась. А им сейчас на веслах выгребаться против волны, потом еще с парусами возиться! И так, пока в Любече канаты на кнехт не намотают!

Нет, лучше уж на камешке сидеть, тихонечко подвывая от боли в ладонях…

Рядом с Изморозью сел местный — худощавый, лысоватый, весь какой-то пожеванный, возрастом близкий к Керфу, но ростом мечнику где-то по плечо. В прыжке. Сунул выдохшемуся студенту приятно булькнувшую флягу.

— Думал, не выдюжите, галеру-то перекидать, а потом, смотрю, а ничо! Вроде и южане, а крепки. Людоед.

— Что? — чуть не поперхнулся Лукас.

— Звать меня так, — хмыкнул местный. Забрал флягу, вытащил пробку, выточенную из мягкого дерева, вернул. — Пей, чо выветривать?

Изморозь приложился. Горло моментально обожгло, из глаз хлынули слезы, но в целом, пивал он гадости и гаже.

— А почему так?

Людоед принял флягу из рук Лукаса, приложился. Тщательно закупорил. Спрятал в карман тяжелой теплой куртки.

— Этот, длинный который, как палка-говномешалка, он говорил, что он по мечу капитан, а ты по перу. Так?

— Так.

— А чо ж ты тупой тогда такой, раз по перу капитан? Людоедом назвали, потому что людей ел. Нас тогда в городке обложили, в Албазе. Зиму сидели! За ворота не выйти — стрела сразу. Хорошо, если в глаз. А то по ногам целили. Вот и ели. С голоду сдыхать страшно.

— Всех подряд?

— Все больше мертвых. Живого когда жуешь, он верещит.

— Как комарь?

— О! А не такой уж и тупой, получается, — Людоед засмеялся. — Не, куда громче комаря! Только шучу я. Всех убивали. Тогда разделывать сподручнее. Пластуешь себе, в соль макаешь…

Лукасу захотелось отсесть подальше. Можно сразу в Сиверу.

— Своих не ели, не подумай! — догадался Людоед. — Унаков.

— Снеговиков, которые?

— Не, брат! Снеговиками их пусть в Любече зовут. Те, кто жизни не видели. А на Архипелаге единое имя им — унаки. А то съедят.

— Кто?

— Крабы, кто ж еще? Или медведи. Или касатки… — взгляд Людоеда затуманился, — или чайки…

Спас Керф. Подошел, громко хрустя галькой под сапогами.

— Хорош на камнях сидеть, поморозитесь. Ночью не набегаетесь, придется в штаны ссать.

— Я уже! — гыгыкнул Людоед.

Лукас молча поднялся, кивнул новому знакомому. И зашагал рядом с Керфом, стараясь не ускорять шаг.

— Бля… — выдохнул сквозь зубы, когда капитаны отошли подальше.

— Ебанутый? — сочувственно спросил мечник.

— На всю голову! Хуже Бьярна, зуб даю!

— Привыкай. Тут север, тут все такие!

* * *

Нугру застраивали как на перспективу — часть домов пустовала. И, похоже, в них никто никогда и не жил. Кроме наглых островных мышей — мяур уже оценил их непуганность, умудрившись, пока люди заняты, за недолгий час обожраться до состояния шарика. Только лапы с ушами торчали.

В одном таком доме, разделенным тонкими стенами на полтора десятка малых комнатушек и две большие комнатищи (кухня с кладовой), воинскую компанию и разместили — места хватило каждому, и еще осталось — даже Судьбе досталась отдельная клетушка.

Впрочем, именно тут кто-то когда-то жил — стены украшала причудливая вязь из похабных рисунков, узоров и просто ножевых отметин, кои наносятся от скуки. Возле печки громоздился плавник, а на полках пылились глиняные тарелки и пара котелков. Еще один, большой — хоть полбарана сразу вари, стоял посреди кухни, на четырех мощных лапах. Утвердившись над невысоким очагом, сложенным из гранитных глыбок.

— Тут до вас ребята жили. Хорошие ребята! Из Груманта, не южане, — широко зевая, пояснил Кролище. Товарищ бургомистра счел своим долгом разместить новоприбывших. — Прошлой зимой, все четверо и померли. Насмерть порезались.

— Из-за чего резались-то? — уточнил Рош, вертя головой и колупая пальцем сухие водоросли, набитые в щели меж бревнами вместо пакли.

— Баб не поделили. У них на четверых три бабы было. Четвертый дрочить устал, ночью топор взял, баб порубил, да двоих мужиков успел. Третий проснулся, сунул убивцу копьем, а тоже помер — топором лоб расшибло.

Компания заозиралась, стараясь высмотреть следы крови — от семерых убитых ее, обычно много бывает.

— Вытерли все, не ищите. Песком, ножами… Нельзя кровь в доме оставлять, иркуйем придет!

— Погоди, — спросил у Кролища Мах, — а что будет, если он придет, и кто он такой вообще?

— Придет — узнаете! — веско ответил товарищ бургомистра и широко зевнул. — Доброй ночи, ребята! Гляжу, хорошие вы. И баб не заводите. Все беды от них.

— Они сами заводятся, — проговорил Керф, глядя, как мимо раздувшегося от обжорства мяура, чинно следует толстая мышь.

— Мое дело предупредить, сами понимаете, — Кролище толкнул двери, — ну бывайте! Завтра службу нести начнем, а на сегодня — хватит полезное вершить. А, забыл! — остановился в проходе местный. — Тут, до тех, кто порезался, еще ребята жили. Тоже хорошие!

— А с ними что случилось?

— Когда Пашка Коллоули решил медведя выебать, они медведя за лапы держали! Тот их всех и заломал.

— И сожрал?

— Конечно.

Посмотрев на вытянувшиеся рожи наемников, Кролище гнусно захихикал:

— Да заливаю я ребята, заливаю! Пашка на медведя сам ходил, почто ему помощники? А ребята в весну утонули — байдару пропороли, до берега доплыли, да от лихоманки и сгорели. Кто не утонул. А Пашка сам, сам…

Потоптавшись еще немного, Кролище наконец-то ушел, оставив компанию. О судьбе тех, кто жил до утопленников, никто спросить не рискнул.

Выждав, пока дверь закроется, а шаги удаляться, компания зашевелилась куда проворнее! Запылал очаг, забулькала вода в котле. Что Дирк, что Бурхард, что Клафф про довольствие заикались — никто голодом морить солдат не собирался. Но, разумеется, в Нугре про пополнение личного состава не знали, и на него не рассчитывали — мало дураков на Севере, на Архипелаг перебираться, под герцогским стягом жопу морозить. Потому, никто и не подумал новоприбывшим паек подготовить. Пришлось обходиться привезенными запасами. Благо, наворовали с избытком. Чувствовали, куда попадут!..

* * *

Первым с нар подскочил Лукас, еще в полной темноте. Начал бродить по непривычному дому, натыкаясь на стены и наступая на товарищей — даже на Мину умудрился наступить, чуть не оттоптав бедному мяуру хвост. Тот обшипел похмельного хозяина, больно тяпнув когтями — отчего Изморозь сперва взвыл, а после, с размаху врезался головой в косяк.

— И куда спешить-то? — пробурчал себе под нос Керф, натянул на голову тоненькое одеяло, пошевелил пальцами ног, оказавшимися на свежем воздухе — не рассчитаны местные одеяльца на настоящих мужчин — и попытался заснуть.

Кролище мог долго и убедительно обещать о том, что прям с утра служба начнется, с двух рук, в поте лица и яйца… Кто-то мог и поверить. Но не Керф! Безухий мечник служил больше тридцати лет. Разумеется, и в дальних гарнизонах довелось. И чтобы после прихода каравана, личный состав на утро мог хотя бы шевелиться⁈… Уже вероятность мала! А белобрысый Уд, при всем уважении, не производил впечатления сурового командира, при котором даже пернуть без разрешения боятся…

С этой благою мыслью Керф и заснул снова.

Проснулся уже засветло — солнце проникало сквозь мутную пленку на окне. От дружного регота компании. Бойцы валялись на своих спальных местах и обсуждали дурное влияние дома на новоприбывших:

Изморозь при раноутренних метаниях умудрился не только расколотить себе лоб, но и при падении, изгваздаться в остатках каши. Та, за несколько часов высохла, образовав на голове студента шикарную маску — с такой на любой карнавал, все со страху помрут.

Лукас вяло отругивался, выдирая комочки из волос.

— Вот все бы вам ржать, сволочи… — хмыкнул Керф, протерев глаза и зевнув. — Вот нет, чтобы помочь товарищу! Водички ему сверху, чтоб раскисло! Ну или нассать, если за водой лень!

— Ой, да идите вы все нахер! — огрызнулся студент.

В дверь коротко стукнули, и тут же в дом ввалился перегар. И Кролище с топором. От товарища бургомистра несло как от трактирной стены, а мокрые штаны свидетельствовали, что наемник бился с коварным булькающим пришельцем до конца.

— Живые? — удивился гость. — А то вопли, будто демона ебут!

— Посмотреть решил? — вежливо поинтересовался Лукас, сидящий на полу.

Кролище глянул на него, дернулся от мимолетного ужаса.

— Поучаствовать, йопта! Демона спасать, ясное дело! Он-то, всяко, наш, местный!

— А мы приезжие, которых не жалко, и все такое… — грустно протянул Рош из-за спины Кролища. Как он там оказался, никто и не заметил. Товарищ бургомистра подпрыгнул, крутнувшись в воздухе, приземлился на Мину, получил удар лапой и рухнул на пол, извиваясь и рыча от боли. Длинные когти мяура пробили грязно-кожаные штаны, достав до тела.

— Так ему, так! — восторжествовал Лукас.

В дом, прогрохотав по ступенькам, вломились Уд с Людоедом. Оценили картину, переглянулись.

— Развлекаются…

— Развлекаются… — эхом повторил Людоед. — Южане, йопта! Кроля уже и раком поставили!

— Я сам упал!

— Во-во! Уговорили, я ж так и понял!

Оторжавшись, Дирк пригладил которкий ежик волос и спросил:

— Ну что, господа наемники, кто хочет сегодня послужить? Я, если что, про статус ваш, хитровыебанный помню. Потому и спрашиваю. Куртуазно, бля, а не как всегда!

Компания переглянулась. Тихо матерился на полу Кролище, пытаясь понять, вспорота ли бедренная артерия, и если да, то через сколько он помрет.

— Значит, все хотят, только стесняются, — ухмыльнулся Дирк, — боятся, так сказать, проявить инициативу, чтобы она, так сказать, не обернулась нехорошею стороною…

Керф скинул одеяло, натянул сыроватые еще носки — вроде и выжимал вчера, а все равно — влажно тут, сохнет паршиво.

— Что, как, почем и куда?

— Тебе понравится, друг Керф, зуб даю, понравится!

— И к чему мне твой зуб?..

— Пригодится. Хорошему зубу всегда примененье найдется, — Дирк захохотал. — Из моржового вон, сколько всего делают! Ладно, пошли на двор. Тут у вас дышать нечем. Напердели как стая медведей.

Из своей комнатушки недовольно взвыла Судьба.

Все трое местных дернулись на звук с явной опаской.

— Медведей не любит?

— Она всех не любит, — отрезал Флер. — Кого сожрать не может, и кто на холод гонит.

— Точно! — хлопнул себя по лбу Шнайдер. — Господа наемники, я та еще заморская свинья! Жрать готово, ждет. А потом — к делу!

* * *

Сыто отдуваясь, компания, нагруженная походным барахлом, веслами и оружием, выбралась на берег. Ветер стих и гладь океана казалась бесконечным зеркалом, упирающимся в небо, где-то очень-очень далеко…

— Значит, говоришь, приплыл унак, с важными вестями? — переспросил Керф у Шнайдера. — Прямо таки, неотложными? Что надо все бросать и бежать?

— Ну, не сказать, что прям неотложными! Дровяной промысле спешки не любит. Опять же, не сосна какая, или береза та, а сувойка! Дня три-четыре точно уйдет, чтобы всю полянку ту вырубить. Полдня на дорогу унак потратил, мы тут полдня провозимся. Пока дойдете на байдарах…

— На байдарах?

Керфу поплохело. В открытом океане, да на этих хлипких лодочках, которые любая волна пополам переломит⁈

— Можно вплавь, конечно, но это куда дольше выйдет, — Уд, похоже, не понял причину удивления безухого. — Опыта мало, долго идти будете. Потом, опять же, в себя прийти надо… Знаешь, а да, неотложные вести, получается! Возьмешь «Косатку». «Сивуча» с «Туманом» оставлю, вдруг пригодится.

— Так, подожди, — Керф поднял обе ладони, — объясняю. Мы на байдарах не ходили в жизни. Мы по океану не ходили, мы…

— Южане вы, — фыркнул Уд, — хули тут еще говорить? Друг Керф, я на придурка похож?

— Нет, — мотнул головой мечник. И тут же поправился. — Не особо.

— Ну а зачем ты обо мне думаешь так плохо, а? От вас надо будет на веслах помочь, когда ветра нет, да на берегу как надо сработать. Вы ж потонете сразу! Меня ж потом мастер Бурхард на клочки порвет! Не, друг Керф, я с виду только дурак, а так — умный!

Керф опустил голову, развел руками — ну что тут скажешь, неправ был!

— Ничего, бывает! Я сам из Мильвесса, так-то. Южней тебя, а ничо, прижился! С вами Людоед пойдет, да еще трое толковых ребят. Справитесь. Разве что зверье свое не берите. Каланов увидит, начнет шуметь — лови потом по островкам тех упырей! Унак с вами, опять же, пойдет. И дорогу подскажет, и вообще.

— Погоди, еще вопрос. Ты откуда знаешь, что унак правду сказал?

Уд посмотрел на небо, потом Керфу за плечо.

— Если бы он сразу ко мне пришел, я бы нехорошее мог заподозрить. Он к Диего эль Руису пришел. А тот уже мне доложил по форме, как полагается.

— Это кто такой? Диего, в смысле?

— Священник наш. Но точно тебе говорю, унаки Руиса не обманывают. Им боги запретили.

* * *

Сувойка не зря столь цены высокой! Древесина у нее — как камень. Рубишь, рубишь… Только пыль к небу летит, да звук! На лигу кругом слышно, как сувойку добывают! А если еще и погода тихая, да роща у берега… Каждый слышит, каждый знает — сувойку рубят! Щепки летят! Каждая щепка — медячок, каждое поленце — золотой, каждый ствол — туго набитый кошель! Тут любой в раж войдет! Только успевай топоры точить!

Компания, усиленная четырьмя местными, залегла на гребне, за кустами.

Браконьеры, увлекшиеся добычей, об охране не позаботились. Вернее, выставили одного, у вельботов. Но «рыцарские» пришли с другой стороны острова — Нюнкин провел сквозь густые заросли хитрыми тропками.

Лукас то и дело оглядывался на унака-проводника — в скоротечной драке в тумане было не до разглядываний. Во вчерашней перегрузке тоже по сторонам глазеть не вышло — тюки с мешками так и мелькали.

В общем, человек как человек. Разве что ростом невысок — да и то, с Удом ровня. С другой стороны, раз его «Маленьким» зовут, остальные повыше будут — тех, даже, доспешных громил вспомнить! Кожа темнее, глаза и волосы черные, лицо плосковатое, но не прям «сковородка» обещанная… В общем, в той же Сивере прошел бы мимо без малейшей мысли, что другой народ.

Одет иначе, это да! И куртка цельная, и обувка с мягкой подошвой… Зато на копье стальной кованый наконечник явно материковой работы. Хоть и запрещено с унаками менятся оружием. Ну то в замке у рыцаря одно, а на деле, оно всегда чуть иначе… И шапка чудная, ох и чудная! Но красиво.

— Глухие, — ткнул пальцем в работающих унак, оскалился, погладил пальцем деревянную фигурку утки на макушке.

— Будем брать? — уточнил Керф у Людоеда, как у знатока. — Или подождем, пока намашутся?

— Я ж говорил Кролищу, что не тупые вы, просто не привыкли еще! — кивнул Людоед. — Ждем, робяты, ждем! Кусты колючие, далеко. Сюда даже поссать не пойдут. До вечера спокойненько полежим, потом дело сделаем.

И первым лег на мокрые листья. Остальные тоже повалились. Переход с непривычки вышел тяжелым — под конец весла из рук так и валились. А заснувшему Флеру веретеном по зубам прилетело, разбив губы в две лепешки — его, впрочем, оставили на охране, вместе с Канардом, из местных…

Браконьеры стучались стаей сумасшедших дятлов, не прекращая. Каждый стремился заработать себе, детям и внукам. А то и правнукам, чем унакский уньршк* не шутит! У кого сил в руках не оставалось, впрягался в сбрую — оттаскивал маленькие, но тяжелые стволы к лодкам…

— Они как вывозить будут-то? — спросил Лукас, глядя, как один ствол кантуют втроем, а то и вчетвером. — Корабль придет?

— Не… — зевнул Корбей, черный, будто унак, уроженец небольшого городка Онлир, откуда-то из центра Империи. — Они загрузят, сколько войдет. Остальное, что увезти не смогут, притопят в приметном месте. Место Кряке продадут или Кастору. Те придут парой хольков, что найдут, достанут. Этим обговоренную долю выплатят.

— Погоди, а не проще вырубить не под корень, а так, чтобы и на следующий год осталось? Выгоднее же самим каждый год продавать!

— Выгоднее, — согласился Корбей, — только если на песке считаешь. А в жизни, что ты не вырубил, найдя, то другие до земли сгрызут. Еще и за спиной тебя придурком звать будут. Ну и сувойка до товарного вида долго растет. А за десять лет десять раз помрешь, не дождешься.

— Сложно у вас тут!

— Везде сложно. От простой жизни на край света не заберешься.

Наконец стук начал прекращаться — устали. А значит, пришло время дело делать! Солнце уйдет, крыс ловить труднее станет!

Залп из двух арбалетов и трех луков, а потом — в копья и мечи.

Атаковали без криков и воплей — так страшнее! Только Нюнкин верещал что-то на своем языке.

Бой вышел коротким и победным. Впрочем, и боем не назвать. Бойня!

Заметавшимся на свежей вырубке браконьерам, часть которых упала, получив стрелу-две, было не до сопротивления — сбежать бы! Но везучих среди них не нашлось, никто не ушел! Один рванулся к берегу, заскочил в воду… В него даже стрелять не стали — вода шла со льдом. Доплывет — значит, Пантократору нужен! Не доплыл, разумеется — голова, поныряв меж волн, нырнула и больше не всплыла. Водяные духи выполнили свою часть работы.

Дрались до конца двое — размахивали топорами, выкрикивали угрозы. Обещали кары небесные и лично от Кастора.

— Нам пленные нужны-то? — спросил Керф у Людоеда, ласково глядя на негодяев.

— На кой они нам? — пожал плечами тот. — Жратвы полно, а визг их слушать…

Керф закинул на плечо свой меч, так кровью и не обагренный — не дали! Молодежь на ходу подметки рвет и вражин режет! Подошел к топорникам, улыбнулся им еще ласковее. Те, словно по команде, разом сорвались с места, и кинулись на него.

Первому Креф смахнул голову клинком, второму проломил череп «яблоком», отмахнувшись походя. Только хрустнуло.

Мертвецы свалились на вытоптанную траву, засыпанную щепками практически одновременно.

Нюнкин, вытирая копье о куртку заколотого им лысого бородача со шрамом через лоб, прицокнул языком, что-то проговорил уважительное.

— Чего это он? — подозрительно уточнил Изморозь у Корбея. Местный так от него и не отлипал весь бой — похоже, что имел указание подстраховать. Ну или просто, по своему желанию.

— Говорит, что унакам с Круглого, в головы пьяным тюленем насрано, раз хотели с такими честно драться. Это не человек, это пал нивхгу в человечьем виду. Пал нивгху, это горный дух. А Круглый — это остров такой, от нас с дюжину лиг будет…

Подошел Керф, вытер тряпочкой клинок, протер забрызганную рукоять…

— А хорошо вышло! И кстати, господа местные, кто такой этот Кастор, которым меня так упоенно те покойнички пугали?

* злой дух

Про унака, шамана ненастоящих и глупого уньршк

Островов, где унаки живут много! Дюжина дюжин и еще немного. Разные те острова. Одни большие, другие маленькие. На одних только кусты растут, на других — сосны облака царапают. Где-то горы, где-то ровное все, как океан в безветрие…

На одном острове ненастоящие поселились. Приплыли летом на большой байдаре, под красным парусом. Забор поставили, дома поставили. Жить стали.

Унаки к ненастоящим пришли. «Уходите!» сказали. Ненастоящие на унаков посмотрели. Много слов сказали. Унаки не поняли, но за копья взялись. И ненастоящие за копья. Долго дрались! Много хороших людей умерло. И настоящих, и тех, что из бырнабааев вылепленные. Но хорошо подрались.

Унаки смотрят, и понять не могут — и не победили, и не проиграли. А байдара под красным парусом снова приплыла. Еще ненастоящих привезла. Подумали унаки — надо байдару топить — а то столько привезет, что остров от тяжести утонет!

Сели в три байдары, поплыли топить.

Только ненастоящие отбились. Многих унаков сами потопили.

Вернулись унаки, сидят, думают. Драться — плохо получается. Не победить никак! Одного убьешь — двоих привезут. Дружить надо!

Пришли к ненастощим дружить. Лису принесли, соболя, сивуча… Оленей пригнали. Ненастоящие в свою деревню не пустили, у стен менялись. Ножи унакам подарили, котлы. Молоком бешеной козы угостили. Страшное то молоко! Вечером вкусно и весело, утром плохо. И в рот будто калан нагадил.

Поменялись и ушли дальше жить. Потом снова пришли меняться. Хорошо менялись! Ненастоящие — хорошие мастера. И полезного у них много, чего унаки делать не умели.

Раз пришли, а у ненастоящих новый появился. Высокий, худой, будто больной. Батька Дийга Руис зовут. В платье ходит, волосы состриг. Оказалось — шаман ненастоящих.

Унаки боялись сперва — у них хорошего шамана не было — старого милки в Авдах увели, в горящий камень сбросили, молодой еще не умеет ничего. Но Батька Руис хороший оказался. Маленьких лечил, взамен ничего не брал. Языку ненастоящих учил, подарки ученикам дарил. Хороший шаман, добрый!

Один унак смотрел на Батьку, решил — такой же стать хочу! Кухлянку в черное выкрасил, ожерелье из клювов топорков на шею повесил — глянь издалека, Батька! Из дерева бога ненастоящих вырезал, начал ему губы салом мазать. Бог помогать стал — то найдет что хорошее, то не потеряет. Хороший у ненастоящих бог — сильный!

Тот унак решил тонких грибов съесть, с богом Батьки поговорить. Вдруг что не так делает? Сразу спросить надо!

Съел. К нему уньршк ненастоящих пришел. Шерсть черная, лохматая, как у медведя. Копыта как у оленя, рога как у косули. И говорит: «Пока Батька живой — не будет с тобой бог ненастоящих говорить! Убей его, голову отрежь, закопти. Придет бог, говорить будет! Много подарков подарит!»

Унак ему в рожу плюнул. Уньршк от боли зарычал, на унака кинулся. И тут молния как ударила! Только искры полетели. С неба Ворон Кутх прилетел, крыльями пепел развеял. От уньршка и следа не осталось.

Так унаки поняли, что Батьку и его бог любит, и Кутх.

Милки — общее название злых духов

Уньршк — злой дух-людоед

Глава 20

Птичья ночь

Рыжий проснулся в поту. Открыл глаза. В доме было темно — и ночь на дворе, и дверь прикрыта. Рядом, под тяжелым одеялом из тюленьей шкуры, тихонько посапывала Куська, подложив ладошку под щеку. От девушки шел жар, как от печки — в общем, как и всегда. Удивительно даже, сколько его в ней помещалось! Северное колдовство, не иначе!

Арбалетчик неловко выбрался из-под одеяла — не хотелось будить. И так засыпала плохо, ворочалась, сучила ногами, словно убегая от кого-то во сне. Пришлось прижимать к себе, долго гладить, успокаивающе шепча всякую чепуху.

Сел на край постели, почесал мокрую грудь. Воздух стоял плотный, густой. И влажный, точно в бане. Хотя, тут всегда так — до океана ярдов триста по прямой — пора и привыкнуть. Дышалось тяжело. Не угорели ли? Нет, вряд ли. Не тошнит, голова кругом не идет. Да и очаг давным-давно погашен, и весь дым вытянуло сквозь дымоход. Все же погода здесь — и врагу не пожелаешь! Неделю назад снег лежал, вода замерзала… А тут, раз — и все! Местные говорили, что так бывает. Не каждый год, но бывает. Теплое течение откуда-то с края мира, становилось очень теплым, почти горячим, согревая и океан, и острова.

Рыжий встал, поморщился — какая-то мелкая пакость попала под босую ступню. Прошлепал к выходу — ноги прилипали к травяным циновкам. Оглянулся. Куська по-прежнему спала.

— Вот и хорошо, вот и спи, маленькая…

Наемник осторожно открыл дверь — что хорошо в веревочных петлях — скрипа не дождешься! Прошел коротким коридорчиком наверх. Сдвинул уже входную дверь. Замер в предвкушении прохлады. Но на дворе стояла такая же липкая, летняя даже жара, совершенно неуместная среди наступившей вроде бы зимы.

Рыжий потоптался на пороге, раздумывая. Вдел ступни в плетеные тапки — сам делал, сам на посмешище выставлялся перед мастерами местными! Прошел два шага, смахнув невидимую пыль, сел на лавочку у стены — тут-то трудно было оплошать, и седалище вышло всем на зависть — по всей деревне появились, когда Красный Медведь у себя поставил! Прислушался.

Тишина звенела предвкушением. Будто тысяча стрелков натянула луки, и ждет команды. Подрагивают наконечники, гудит тетива… Что-то должно было произойти!

С громкими тревожными криками, пронеслась над головой стайка птиц. Рыжий посмотрел на небо — звезды затянуло тучами… Высохшая шерсть на груди и руках начала сама собой приподниматься…

И тут, со всех сторон загрохотала гроза, вспыхнули молнии, что били, казалось, прямо в него. Наемник чуть не свалился с лавки — уберегла стена, в которую он ткнулся спиной.

Ударив сперва одновременно, молнии начали вспыхивать по две-три за раз. Резко запахло свежестью.

Ветвистая яркая вспышка протянулась с высоты, расцвела перед глазами. Арбалетчик зажмурился. С неба что-то посыпалось.

Неожиданно, его плеча коснулась горячая рука. Рыжий повернулся, раскрыв глаза. Рядом стояла Кускикичах. Тоже раздетая — только длинные волосы удивительно пушистым облаком.

— Птичья ночь, Тангах! — радостным шепотом произнесла девушка, указывая рукой вверх.

Рыжий огляделся. Вокруг валялись десятки птиц, упавших с неба. И, похоже, что мертвых.

— Птичья ночь! — повторила Куська, в этот момент удивительно красивая и вызывающая желание не завалить ее по-простому на шкуры, а встать на колени и пообещать что-нибудь невыполнимое.

— Завтра будет праздник! — загадочно улыбнулась девушка, словно зная, что ощутил наемник.

И тут же, как по приказу, молнии перестали дырявить океан и острова. Поднялся ветер, разгоняя жару и тучи. И вскоре, о произошедшем напоминали только мертвые птицы, да гроза, все еще ворчащая где-то очень далеко от них…

* * *

Утро было громким. За стенами бегали, пели песни, вопили и, похоже, что дрались — но по-дружески, на ножах, без копий и прочего явного смертоубийства.

Рыжий и сам проснулся, на удивление, выспавшимся и в хорошем настроении — видать, птичья ночь так подействовала! Ну или что жара, наконец-то, уступила место приличествующей, хоть и несколько излишне пронизывающей прохладе.

Куськи в доме не было. Набросив меховую куртку и натянув рабочие штаны, Рыжий выбрался наружу. Тут же его подхватил хоровод праздника! Наемнику налили, потом еще налили — кусок рыбы на загрызку он и сам ухватил, пробегая мимо стола. Кто-то набросил на шею ожерелье из клювов топорков, перемежаемых кусками перловиц. И снова налили!

Казалось, вся деревня то ли сошла с ума, то ли начала наливаться прямо с полуночи — выждав, из северного коварства, пока Рыжий задремлет. Со всех сторон неслись радостные крики, визг детей…

Какой-то вусмерть пьяный унак, поймав Рыжего за рукав, долго и путанно ему в чем-то признавался. В чем именно — наемник понять не сумел — возможно, будь собеседник хоть немного трезвее, что-то и вышло бы, но половину слов он не понимал, а вторую даже расслышать не мог!

Спасла Куська. Выпорхнула яркой бабочкой, утащила в сторону. Вовремя! Еще немного, и быть бы пьянчуге битому!

— Это что вообще⁈ — спросил Рыжий, дожевывая рыбу.

— Праздник! — засмеялась Куська. — Я же говорила! Когда Птичья ночь бывает, на следующий день Тол Ыза праздник*! Океан благодарим! — тут же пояснила девушка, разглядев полнейшее непонимание на лице стрелка. — Чтобы рыба в сети шла, и сивуч с моржом не уходил!

— Хороший праздник, — кивнул Рыжий, — полезный! А праздника, чтобы вино в ручьях текло, нет такого?

— Нету! — снова засмеялась Куська, потянула в сторону берега, откуда раздавался шум волн — водяные горы мерно накатывались на камни. — Пойдем! Скоро шаман Тол Ызу подарки дарить будет!

— Ну пойдем, что уж тут! Раз Тол Ызу, глядишь, и мне что обломится!

— Обломится! — залилась Куська — девушка вообще часто восторгалась тому, как ее Медведь коверкает слова. Очень уж смешно получалось!

Но оказалось, что к берегу еще протолкаться надо! Впрочем, Рыжему не составило труда раздвигать грудью унаков, оттаптывая ноги и раздавая меткие тычки локтями. Куська, вцепившаяся в пояс, бежала сзади, еле успевая за разогнавшимся арбалетчиком.

Толпа внезапно кончилась. Рыжий чуть не провалился, рухнув на камни — но устоял. Тут же высунулась Куська, встав на место унака, шарахнувшегося от наемника.

Вовремя!

Из-за мыса, казавшегося медведем, который прилег отдохнуть, вытянув лобастую голову, показалась байдара. Вся разукрашенная, сверкающая свежей краской. Восемь гребцов слажено погружали весла в волны. Даже брызг не было! На носу стоял худосочный медведь, воздев лапы к небу. Время от времени, он поворачивался, брал что-то из высокой корзины за спиной и швырял за борт, то на правую сторону, то на левую. Каждый бросок толпа встречала оглушительным ревом.

— Это шаман внутри! В шкуру залез! — прокричала Куська Рыжему на ухо. Арбалетчик покивал — он и сам разглядел завязки на груди и брюхе — да так было понятно, что не зверь! Попробуй так выучить шерстяного — ха!

Байдара подходила все ближе к берегу. Шаман бросал в волны подношения — Рыжий сумел разглядеть, что в волны летели то наконечники, то еще какая-то ценная мелочевка, ярко блестящая в лучах солнца. Тол Ыз будет доволен! По крайней мере, сам наемник, после таких даров, рылом бы не крутил! И пригнал бы к берегу самую большую стаю рыбы, которая имелась под руками.

— Ты — дохлый тюлень! — раздалось вдруг за спиной. Рыжий обернулся. Возле него стоял злой унак, раздувающий ноздри. — Убью тебя, ненастоящий!

Недолго думая, арбалетчик подшагнул вплотную, коротко, без размаху ударил локтем точно в лоб — убивать дурака не хотелось. Опять же, мало ли чего бесится — вдруг на ногу ему наступил или на спину плюнул случайно…

Унака швырнуло на землю. Он опрокинулся на спину, задергал руками и ногами, точно жук. Стоящие вокруг — завопили от восторга. А на Рыжем тут же повисла Куська, обжигая горячим дыханием.

— Мой медведь — самый сильный медведь!

*Тол Ыз — Хозяин моря у нивхов. Его праздник мною выдуман, честно признаюсь.

Глава 21

Творческий подход

Пивная «Краболовка», что на углу переулка Забродного и улицы Первых Кровей, от рождения полнилась народом через край. Оно и не удивительно! Давнее место для ровных по жизни парней, зарабатывающих на жизнь честных трудом человека, знающего, как хмурое небо заползает меж берегов в залив. Живущего там, где ходит по берегу голубой песец, выискивающий голыша-потеряшку, отбившегося от стада тюленей — чтобы загрызть добычу под рев страсти отца-сивуча, от любви забывшего обо всем. О, жизнь меж голых скал, среди черных зверей и белого снега, под трубный вой ветра, под хохот чаек и треск ледяных гор, наползающих на берег…

Людям, привыкшим к подобным тяготам и лишениям, хотелось отдохнуть. Почувствовать, что все было не зря. Не зря тонули в шторма, резали руки крючками, тысячами убивали каланов и котиков…

И «Краболовка» гостеприимно распахивала свои тяжелые двери.

Пиво тут разбавляют в меру, рыбу сушат не до твердости дубовой доски, перебравшему бродяге всегда найдется место передохнуть — и оттуда он уйдет своими ногами, а не на колбасу. После местных девок, опять же, почти не чешешься. Стулья и скамьи так тяжелы, что в драке не размахнешься. Достать же нож не позволит полдюжины весьма бдительных вышибал. Приличное место, что и говорить!

Сюда любили забредать музыканты и прочие артисты. При должном везении — зная, куда идешь, это не так трудно, как кажется — можно угадать вкусы посетителей и уйти с полной шапкой денег. А то и новой шапкой из лучшего морского бобра Архипелага! Неудачи, как ни странно, тоже оплачивались — правда, все больше пинками и выбитыми зубами. Музыканты, однако, зла не держали — каждый понимал, что искусство требует жертв, а те, у кого есть деньги, не всегда способны оценить истинных творцов!

Сегодня центром притяжения, однако, служила не очередная камрадилья с гитарой и барабаном. Большинство посетителей столпились у стола, за которым сидел истерзанный судьбой бродяга, которого не понять, как и пустили — бичам и оборванцам в «Краболовку» дорога была заказана по определению — одна вонь от них, да мелкие кражи. И никакого профита!

Одет кое-как, явно с чужого плеча, волосы торчат как грязные сосульки, из носа течет, лицо перечеркнуто свежим шрамом — еще стежки лекаря видны. Один глаз вытек, на правой руке остался только большой палец — кисть замотана грязными тряпками.

Но все знали, что это не бродяга, который зимует под перевернутыми лодками или в каком подвале. О, нет! В столь неприглядном виде в «Краболовке» сидел уважаемый человек, Кастор Ирритабль. Начав юнгой на «Одноногом морже», через тридцать лет, Кастор владел десятком складов, парой мельниц, магазином в Любече и поставлял меха аж в Мильвесс — поговаривали, что сам Император носит горностаевую мантию, которой касались руки Ирритабля. И сидит на троне, изготовленном из его же сувойки — это, впрочем, рассматривалось как некоторое преувеличение — каждый знает, что императорский трон — целиком из золота и изумрудов с брульянтами.

Основной доход почтенному гражданину Любеча приносили, разумеется, не мельницы с магазинчиком. О, нет! Налаженная сеть из четырех небольших факторий, куда стекались меха, добытые на южных островах Архипелага полусотней охотников и неисчислимым количеством унаков! Вот ключ к успеху и богатству!

На Кастора давно косо поглядывал сиятельный рыцарь Бурхард, подозревающий, что герцогству не перепадает и одной десятой положенного. Но что сам Кристоф, что юный герцог с поблядушкой-герцогиней, могли только зубами бессильно скрежетать — две дюжины герцогских наемников из Нугры не могли контролировать происходящее в Архипелаге, даже если бы сильно хотели. Не разорваться! Усиливать же гарнизон, при условии, что от Любеча до островов несколько дней пути или ставить еще один городок… Увы, на такое рачительный сиятельный рыцарь пойти не мог. Очень велики единовременные траты. Велики даже для казны Любеча. И все это знали!

Кастор богател, Бурхард скрипел зубами. К тому же, кроме Ирритабля, хватало решительных людей. Архипелаг большой, всем местам хватит! Горячие головы предлагали даже собрать пару сотен ребят половчее, которые привычны к копью и мечу и Нугру спалить, перебив наемников, но это значило безнадежно испортить отношения с сиятельным рыцарем. Поэтому таких останавливали. Разгневанный Бурхард мог натворить дел!

Да и не было особой беды от нугрских сидельцев! Поймают одного честного охотника, на его место придет дюжина! Пока гонятся за вторым — первый уже откупился и возвращается, дрожа от предвкушения — надо же и взятку судьям оправдать, и упущенную выгоду наверстать.

Всегда так было! Но сегодня Кастор сидит, неловко держа левой рукой кружку с пивом, щедро сдобренным бормотухой. Подносит к дрожащим рукам, выбивая о глину последние зубы. Расплескивает…

Не узнать в нем гордого владельца «Факела», никак не узнать!

Вот и толпились люди вокруг. А Кастор рассказывал свою печальную историю. И липкий ужас полз по спинам.

Перед тем, как поплывут по океану ледяные глыбы, размерами с два замка, Ирритабль всегда шел на Архипелаг. Развести товары для обмена, забрать добычу. Так и в этот раз.

Зашли в бухту Предвиденья — узкая она, как кишка! Скалы под водой, как колья торчат! Одно хорошо, берега высокие — ветра нет — не снесет хольк, не напорешься!

Выгрузились. Мука, ткани, бормотуха, сталь на гарпуны и ножи, посуда, бисерная и игольчатая мелочевка на подарки унакам — то, без чего зимовка трудна, скучна, а порою и смертельна. Не отдашь, когда требует, вождю унаков новый медный котелок — найдут твою голову в старом.

Начали грузиться. Два амбара отборнейшей сувойки! Под две тысячи шкур — каланы, лисы, котик…

По «Краболовке» пронесся стон — каждый представлял, сколько это стоит, и как страшно потерять столько ценного, нажитого непосильным трудом!

Только-только начали первые кипы заносить, как на входе в бухту появилась северная галера с огромным, как две простыни, флагом Герцогства.

«Лахтак!» — выдохнула пивная. Градус сочувствия к Кастору поднялся еще выше. Каждый знает, что так-то, галера рыцаря не опасна — с Клаффом всегда можно договориться, решив вопрос как умные люди. Дорого, но можно. Он не дурак, выгоду понимает!

Но если «Лахтак» начинает шарахаться по Архипелагу, а не идет регулярным курсом Любеч-Нурга и наоборот, значит, ему накрутили хвост. И главным на галере — бургомистр Нугры. Раньше — Пабло Мужееб, сейчас Дирк Уд с Кролищем или безумный, на всю голову отмороженный Людоед.

На «Факеле» обрубили все концы, развернули паруса и, ломая весла, выскочили из ловушки, чудом разминувшись с подводными опасностями и герцогскими беспредельщиками.

Попрощавшись с огромным куском доходов, Кастор злобно бегал на шканцах, богохульствуя и плюясь. Остановился, сраженный внезапной догадкой.

Какой, нахрен, «Лахтак»⁈ Какой, нахрен Дирк с Людоедом⁈ Пять лет сидят в Нугре, ходят на байдарках, а тут раз, и уговорили Клаффа так рисковать собственной галерой⁈ Да ну нахер! Нихуя не убедительно!

Кастора обманули! И флаг столь большой специально вывесили, чтобы выглядело пострашнее! А на самом деле, это Кряка Крокодилья Жопа! Давно, паскудник, хотел сменить свой хольк на что-то, более пригодное для работы в Архипелаге — поразворотливее, да побыстрее. Вот и сменил, заодно, ограбив доверчивого Кастора!

«Разворачивай!» — зарычал Кастор, пнув старпома и обплевав боцмана. «Факел» развернулся и пошел назад, благо, отошли-то, на лигу с мелочью.

Но, пока развернулись, пока дошли до бухты… Пришел туман. Плотный, густой! Ножом режь, топором руби — а без толку!

Ошибившись на какую-то мелочь, «Факел» вылетел на камни у самого берега — пару кабельтовых не дотянули. Кастор приказал спасаться — не хватало еще перетопить команду!

Как оказалось, лучше бы они все утонули.

— Ждал, как обычно будет! Договоримся! Морды побьем, зарежем кого! Или, край, в железо забьют, в цепи! А то и отбиться могли! В фактории два десятка добытчиков и обслуга! А они, а они… — Кастор затрясся в ужасе от воспоминаний, снова начал расплескивать пиво, — они нас убивать начали! За волосы берут и горло режут! Копьями колют! Жабре брюхо распороли крест-накрест! Потом, гиенами травить начали! А кто в воду полез, тех стрелами, стрелами! Меня поймали, руку на колоду, — Кастор начал разматывать тряпки с культей, — и мечом меня по пальцам! Хрясь! Пальцы отлетели! Главный у них, пацан совсем! И второй! С мечом! И без ушей! Говорят, один палец тебе оставляем, чтобы смотрел на него и помнил — закон Архипелага строг! Сталью и кровью подтвержден! Еще раз поймаем, руку по локоть срубим. Или голову — как мол, повезет.

— А потом? — осторожно спросил кто-то, когда Иттирабль замолчал, вернувшись в тот час страха.

— В фактории одни стены остались! Сжечь хотели, так дождь пошел!

— А они⁈

— Они все на «Лахтака» загрузили, все, все! На воротах мелом стрелу нарисовали, наконечником вверх, и ушли.

— Так это не Кряка был⁈

— Говорю же, «Лахтак»!

«Краболовка» погрузилась в мрачное молчание. Действительно, даже Крокодилья Жопа не способен на такое изощренное коварство — замаскироваться под самого себя… Нет, в Архипелаге появился кто-то еще более жуткий! Найти бы к нему подход!..

* * *

Когда через день на стол сиятельному рыцарю легла сводка по разговорам в Любече, его лицо озарила редкая улыбка. Что ж! Южный сброд оказался удивительно полезен! Это ж надо, нагнать такого страху, и как! Зверствами тут никого особо не удивить — Север! Но вот хитростью… Это ж надо, такое придумать! Определенно, у ребят нетривиальный подход к решению поставленных задач. Поутихнет незаконная добыча. Хоть самую малость, а уже польза!

Обнаглевшего Кастора надо придушить втихомолку, пока не очухался, и не начал пакостить.

Но в любом случае, получилось хорошо. Творчески.

Глава 22

День свиней

На главной площади Любеча народу было удивительно много, для обычно тихого города. Непривычно много! Даже в Угловую Ночь, когда год сменялся новым годом, куда меньше праздного люда выплескивалось на промозглые улицы.

Обычно Сангльер старался обходить людские скопища кругом. Толпа глупа! И в ней кишат сволочи, которые так и норовят наступить на ногу или вытащить кошылек. А то и обхаркать, поделившись сифилисом.

Но довольно таки опасное поручение (и не капитана, какой, к чертям, капитан⁈) больше не лежало тяжеленным камнем на загривке, а потому хотелось странного. К примеру, побыть среди новых людей — выбить, так сказать, клин однообразия! Все же рейс длиной в полгода, с редчайшими заходами в порты — да и то, по ночам, наскоро и тихо. Мильвес, Остров, Любеч, Мюр-Лондрон, снова Остров, Любеч… А потом снова, по тем же мрашрутам…

Лицо каждого из команды вызывало желание блевать. А тут — разнообразие! И женщины красивые!

Подойдя поближе, моряк, прислушавшись, понял, что оказался на месте грядущей казни. Что ж! Не самое приятное развлечение. С другой стороны, всяко лучше, чем никакое! А с третьей, вдруг да будут наказывать какую-нибудь симпатичную прелюбодейку? Срывать одежду, хлестать кнутом, перечислять шалости… Будет о чем вспоминать холодными руками в северных морях!

Зеваки, у которых он спросил о подробностях, отмахнулись, словно и не расслышав. Решив, что обижаться, будучи в абсолютном меньшинстве, действие совершенно не разумное, и ведущее исключительно к травмам и прочим лишениям и выгоняниям, Сангльер двинулся вперед — не хотят говорить, так наступим на ногу, толкнем плечом, и сами посмотрим, пробившись к сцене!

Протолкаться в первые ряды особого труда не составило — моряк отличался изрядной наглостью и немалым весом.

Попутно он удивился забавным предпочтениям горожан — вместо привычных на югах лисичек или, на худой конец, гиен, многие из аборигенов держали на поводках молодых свинок и поросят самых разных пород. От розовых откормленых хрюшек, до заросших длинной щетиной узкомордых кабанчиков.

Хотя, если здраво рассудить, то такой питомец куда полезнее в хозяйстве! В суп лисичку сунешь только от полнейшего отчаяния, да и то, гадость получится — Сангльеру довелось опробовать, когда зимовали на вмерзшем в лед «Нарвале» у Последнего Камня.

На Севере строили без южного размаха и напрасного швыряния денег, но зато надежно. На века! Любеч исключением не стал — на лобное место определенно не пожалели серебра из городского бюджета! Выложенный из камня помост — квадрат со стороной ярдов в десять-двенадцать. По углам — могучие столбы, от которых расходились в стороны не менее могучие перекладины. За раз на виселице можно разместить человек сорок — и места всем хватит, и сооружение устоит. Брус, усиленный накладками — полосами из бронзы. Не пожадничали, не пожалели лишнего грошика! Интересно, не сувойка ли пошла в ход — очень уж цвет характерный. В Любече вполне могли на такое пойти, с этих богатеев станется!

Сангльер порадовался за герцогиню. Землячка сумела охомутать местного коронованного лошка, и теперь — если все выгорит, разумеется, приберет к рукам, оказавшееся у дурачка добро. А там, глядишь, и перепадет толика малая мастеру Кэботу, а заодно, и всей команде «Вальруса»… И ведь что занятнее всего, каждый в Бургдорне помнит, с какого дна поднялась Фикке! Не каждому туда и упасть-то получается, а она выбралась! Прокладывая дорогу руками, раздвинутыми ногами и всем прочим, чем природа щедро ее одарила.

У центральной виселицы происходило что-то странное. Пониманию Сангльера недоступное. Там, в окружении аж четверых мрачных громил с алебардами, на деревянной «кобыле» лежала свинья.

Здоровенная такая свинья! Притом, одетая, как человек — в куртке и коротких холщовых штанах. Вся в серой длиной щетине, пятачок, что твоя тарелка, хвост крючком. Связанные, вернее, даже скрученные ноги. Передние — в белых перчатках. Истошно верещала — аж уши резало!

Не успел Сангльер удивится невиданному зрелищу, как на помост выбрался явный «чинарь» в черном шаубе с меховым воротником и казенно-печальной физиономией заядлого пьяницы. Вынул из чехла сверток с приговором. Начал вещать тошнотным голосом, от которого закрывались глаза — волшебник, чтоб его!

Свинья, однако, сонному колдовству не поддалась. Всем своим нутром чуя, что дело идет, хорошо, если к колбасе, зашлась вовсе уж в страшном визге, легко перебивая нудную речь.

Сангльер мрачно сплюнул — и кто так организует дело? Нихрена же не понятно! Дикари!

— Слушай, друг, — спросил он у стоящего рядом подмастерья, — а в чем суть-то, собственно? Не разберу никак!

Местный, откусывая от круглой булочки с кунжутом и котлетой с висящими кольцами маринованного лука, и, то и дело, поглядывая на виселицу, кратко объяснил, что к чему.

Оказалось, что привязан к «кобыле» боров, а не свинья. Зовут его Уиннич. Не подмастерье — борова! Он коварно, ночною порою, прокрался сквозь незапертую дверь одного из местных борделей, и, найдя за этими самыми дверями, пьяную портовую шлюху, обглодал ей лицо. После, нагадив на грудь не менее пьяному сутенеру, гордо удалился, помахивая хвостиком.

Но власти бдят! И, по кровавым следам, Уиннич был городской стражей выслежен, задержан и доставлен в тюрьму. Где и провел полторы недели. После чего… Да ну и сам видишь!

Сангльер видел, к сожалению. Уиинчу замотали пасть, чтобы не портил торжество справедливости воплями, и начали увлеченно полосовать мясницкими ножами. Еще живого!

Моряк почувствовал, как к горлу подкатил комок. Так-то, он крови не боялся, и сам резал, что людей, что свиней — но всегда старался кончить дело одним ударом. Тут же происходило весьма мерзкое действо. Которое все никак не кончалось!

Зато публике нравилось! Так и вопили, так и хвалили тонкую работу и мастерство мясников, крепкую и уверенную руку.

Сангльер попробовал протолкаться отсюда. Куда-то там! Толпа стояла плотно-плотно, монолитом, не протиснуться. Поэтому моряк, стараясь не слушать и не слушать, старательно таращился по сторонам… Хотя, правды ради, отвратительное зрелище так и притягивало…

Наконец, сдавленный визг оборвался.

Сангльер выдохнул с облегчением.

Толпа, меж тем, расходиться не спешила.

— Что, теперь свинтуса несчастного прям тут жарить будут и народу раздавать? Или будут фрау свинью резать, раз герра борова исполосовали?

Подмастерье, разделавшись с булочкой, аппетита не потерял — он теперь щелкал лесные орехи, плюясь коричневой твердой скорлупой.

— Не, щас все куда скучней будет. Но в общем, тоже неплохо. Смотри, короче!

И отвернулся от соседа-надоеды, забив рот орехами.

— Ну смотри, так смотри, — пожал плечами Сангльер. — И подожду, что уж теперь!

Ожидание не затянулось! Не прошло и квадранса, как на помост вытащили перевязанного человека в богатой одежде, заляпанной кровью. Вытащив, посадили на вынесенный следом стул с высокой спинкой.

Вперед выскочил все тот же чинарь. Проорал что-то…

— Прости, друг, я снова не понял нихрена, — дернул моряк обжору, увлеченно расправляющимся с куском вяленого мяса — бездонные карманы у него, право-слово!

— Божий суд продул. Ему сержант Хумпис с трех ударов меч выбил. А ты что, в уши балуешься, а?

— Спасибо! — сделав вид, что не заметил оскорбления.

Израненному накинули петлю на шею. Один из тех, кто резал свинью, отошел в сторону, дернул за рычаг. Стул с человеком упал вниз, сквозь раскрывшиеся створки. Стул упал на землю. Человек задергался, на миг коснулся пальцами босых ног спинки стула… Обмяк, вытянулся.

Взревевшая толпа кинулась к виселице, чуть не стоптав замешкавшегося Сангльера. Пришлось самому, изо всех ног бежать вперед — попробуй остановиться, уронят, затопчут! Людская масса донесла до виселицы. Зеваки, как стая голодных гиен, накинулась на повешенного, в миг разодрав тело на клочки.

Сангльер, которого вжало спиной в стену, изо всех сил отпихивался руками — не хотелось стать мокрым пятном на каменной кладке. Наконец людской поток схлынул. От повешенного остались брызги крови и кусок веревки, ярдах в трех над землей — туда не добрались.

Моряк протолкался сквозь поредевшую толпу, и изо всех ног припустил в порт — надо было увиденное срочно залить добрым кувшином крепкого! А лучше — двумя.

Про храбрых унаков, глиняный панцирь и злого духа

В одном стойбище, на острове Медный, унаки жили. Рыбу ловили, потрошили, на чан-сушилку вешали. Много в тот день рыбы поймали — до середины ночи работали. Спать легли. Тут шум, крики. Рычит кто-то! Копья схватили, на крик прибежали. А там милк-злой дух! Как медведь — только выше леса! Глаза — как омуты, зубы — как большие ножи! Только еще острее.

Милк крышу от дома оторвал, в сторону отбросил. Людей из дома лапой достает и ест.

Охотники прибежали, копьями ударили — сломали копья! Дух в болоте жил, весь в глине! Она застыла как панцирь, не пробить. Охотники за топоры взялись. Бьют милка, а толку нет — пыль летит, топоры ломаются! Дух-медведь храбрецов ловит и ест — кровь во все стороны брызгает.

Что делать? Никто не знает. Стоят, смотрят. Дух-медведь один дом выел, ко второму пошел. Только оттуда сбежали все. Он к третьему — запутался в сушилке. Веревки рвет, рычит — страшно!

Тут один охотник и говорит: «Берите то, что от копий останется, а я как прыгну, вы бейте! А когда бить — поймете!»

Взял нож, по рукам себе резанул и духу на морду прыгнул. За ухо его держит. «Не бейте!», кричит, «Подождите!». Дух головой машет, но унак крепко держится.

Кровь из рук по шее льется, и на глину попадает. Смотрел второй унак, как его брат погибает. И понял вдруг:

Глина сухая, а кровь — мокрая! Сухая глина — как камень, мокрая — как грязь!

Тут вся кровь из унака вытекла, упал он духу под ноги. Тот его топчет, рычит от радости — никто за ухо не держит, голову не тянет!

Все унаки разом копья кинули, туда, где кровь по глине текла, где броня мягкая стала. Попали! Шкуру пробили!

Заревел дух от страха, понял, что убили его унаки. И побежал. А унаки за ним! В океан убежал. А там моржи его ждали. И сивучи. Не любят они медведей и злых духов с земли — своих, морских хватает!

Утопили раненного духа, порвали бивнями, забили хвостами… Там и умер злой дух, что медведем стал, да унаков губил.

А кровь его ядовитая. Иногда к берегу приходит, все травит.

Глава 23

Прядь о дальней дороге и неожиданностях

Тяжелые тучи пришли с запада. Затянули небо непроницаемой завесой. Помедлили малость, раздумывая. Решившись — выдохнули, распустили тугие ремни… И повалил снег. Сплошным потоком!

Рыжий долго стоял у дома, смотрел вверх, чувствовал, как тают снежинки на лице. Удивительное умиротворение пришло к наемнику. Будто не оказался он за сотни лиг от родного дома — хотя, был ли он когда-то, тот дом? Или это призрак, сон, задержавшийся в памяти?..

— Пошли спать, Медведь! — обняли сзади тонкие руки. Он ласково коснулся ладошек, сцепившихся в замок у него на груди. Дотянулся губами. Произнес, не оборачиваясь:

— Иди, я сейчас…

— И будешь холодным, ко мне под одеяло лезть? — добродушно проворчала Куська, потерлась о шею.

— Буду, ага, обязательно! — кивнул наемник. — Для чего еще женщина нужна? Чтобы мужчина об нее пузо грел!

Девушка засмеялась, ушла в дом.

Рыжий постоял немного — мороз ощутимо покусывал. Хоть и говорят, что пока снег идет — тепло, но все же не настолько, чтоб как прям летом! Поймал ртом еще несколько снежинок. И пошел следом. Спать пора!

* * *

Проснулся рывком — от громких криков. Вопили люто и страшно — совсем не так, как на Празднике Тол Ыза или как там его зовут, владыку морей, пучин и прочей сырости.

Подскочила и Куська. Заметалась по дому перепуганой птичкой. Кинулась к двери. Рыжий поймал ее за косу. Чуть не оторвал, так разогналась!

— Ты куда?

— Смотреть надо! — неумытая спросонья, лупала глазами, вырывалась. Верещала, будто калан, которому на хвост наступили.

— На что смотреть? Там убили кого-то! Дохляков не видела, что ли?

— Не просто убили! — пропищала Куська и перестала вырываться. Проснулась, наконец! — Там иркуйем пришел!

Рыжий много раз слушал упоминание этого самого иркуйема. Им пугали непослушных детей, призывали в клятвах в свидетели — мол, ежель брешу, то нехай придет и голову мне откусит по самую жопу! Списывали на него бесследную пропажу людей… Но никто не мог сказать, что это или кто. Отделывались многозначительными, но малосодержательными намеками и закатыванием глаз, мол, ты чужой, не поймешь! И вот, сам пришел. Сбылись мечты народные и прочие проклятия! Самое время понимать.

— Ну раз пришел, то схожу, хоть гляну. А то все пугаете, а мне не страшно.

— Нет! Ты куда⁈ — завопила Куська, пытаясь остановить мужчину.

— Молчать, — тихо произнес он, поднял девушку, посадил ее на кровать. — Будешь под руку соваться, накину сверху все шкуры, что в то-рыфе есть, и сам сверху сяду. И буду сидеть, пока не перестанешь кричать.

— Понятно, — кивнула девушка и сжалась в комочек. — Я уже не кричу. Совсем-совсем.

— Молодец какая! — поцеловал ее Рыжий в лоб. — Я быстро. Плюну ему на хвост, и сразу назад.

— У него хвоста не видно, он же, как медведь! — пискнула Куська. — Только большой. Больше тебя!

— Видишь, уже что-то! — порадовался полезному знанию Рыжий. Видишь огромного медведя, значит — он. Можно подходить, знакомиться. По-родственному, так сказать.

Прихватив топор, что стоял у стены, у входа — доверия к местным копейным наконечникам из камня, Рыжий не испытывал — хоть и острые, но хрупкие — выбрался наружу.

Нужное направление искать не пришлось — в морозном воздухе звуки разносились отлично. Да и толпу унаков трудно не разглядеть.

Что-то стряслось в доме, что стоял с самого края деревни — как раз по пути к бывшему жилищу Рыжего — старой медвежьей клетке. Наемник в ту сторону без крайней надобности старался не ходить — очень уж воняло! Странное дело — пока сидел, все было в порядке, нос не морщился. А стоило отмыться…

Похоже, собралась вся деревня — столько людей сразу Рыжий давно не видел! Даже на шаман-медведя, щедро бросающего дары, и то меньшим числом глазеть пришло. Хотя, по местным суровым краям, как раз наоборот должно быть! Трупы-то, куда чаще попадаются, чем шаман, что-то ценное выбрасывающий!

Женщины, все, как одна, плакали. Наемник удивился — не ожидал такого. Одна, пожилая, седая уже, все рвалась внутрь. Но не могла пробиться сквозь цепь мужчин, вставших на пути.

Один из них, в котором Рыжий узнал Кайтула — благодарного ученика, мягко, но непреклонно отводил ее руки, отталкивал мягко, приговаривая:

— Не ходи туда, не ходи! Не надо тебе, мать, не надо…

Женщина, разумеется, уйдя в свое горе, не слышала, а продолжала попытки. Но тушу Кайтула и Рыжий-то сдвинуть мог не всегда! Куда там высохшей старухе!

— Что случилось? — спросил Рыжий у товарища.

Тот, в очередной раз оттолкнул обезумевшую женщину, поднял взгляд на арбалетчика:

— Иркуйем приходил.

— И что? — мотнул головой наемник.

— Сам зайди, глянь, — криво усмехнулся Кайтул, и снова повторил: — А ты, мать, не ходи туда! Мать, не ходи…

Рыжего мужчины пропустили без малейших вопросов. Наемник, положив топор на вытоптанный снег, на котором отпечатались кровавые следы маленьких женских ног — похоже, что той самой старухи, которая решила проведать родичей, и, наклонившись, шагнул внутрь.

Тут же по обонянию ударило тяжелым духом пролитой крови. Фыркнув, Рыжий преодолел короткий коридорчик, толкнул дверь в дом…

Да уж, такие вещи лучше не видеть никому. Даже привычный к неприятным зрелищам массовых убийств и прочих последующих действий, наемник слегка охренел. Внутрь то-рыфа словно выплеснули огромную цистерну, похожую на те, куда собираются всякие отходы на бойне. Куски мяса и внутренностей были везде. На полу, на стенах… Даже потолок и тот, забрызгало несколькими струями — так хлещет из перерезанных жил на шее или в паху! И запах! В коридоре еще можно было дышать. Здесь же воздуха и не глотнуть. Только тяжкий дух крови…

Затаив дыхание, Рыжий осмотрелся, сразу прикидывая, что произошло. В общем, ситуация просчитывалась легко — не раз видел похожее. Хоть и в других декорациях. Человечья рука виделась в произошедшем. Человечья! И ни малейшей примеси магии.

Убийца выждал, пока все заснут — где-то в зарослях, если поискать, обязательно найдется вытоптанная площадка, где томился в ожиданнии. Дождавшись, вошел, осторожно отодвинув засов-крохотульку ножом. Прокрался к спящему мужчине — одним ударом перехватил ему горло. А потом принялся за женщин. То ли не успели проснуться, то ли резал беззвучно.

Тут, похоже, еще и мальчик был. Вон, валяются вещи. Сын или племянник? Надо у Кайтула спросить. Хотя зачем?..

Рыжий выбрался наружу. С наслаждением вдохнул свежий морозный воздух. Слаще любого вина показался!

Кайтул, к этому времени, справился с женщиной. Не видно ее нигде — наверное, увели доброхоты. Отпаивать чаем. Хотя тут и крепчайшая бормотуха не поможет.

— Он еще двух девчонок унес, — проговорил товарищ, хмуро глядя вниз, на носки сапог, — совсем маленькие.

— Иркуйем, говоришь?

— Смотри! — унак ткнул пальцем в сторону от тропы. Там тянулась дорожка следов: круглые отпечатки медвежьих лап, чуть заметные — совсем не такие, какими должны быть, окажись тут матерый шатун, размерами тела соответствующий следам. — Его следы! Видишь, не вдавлены! Иркуйем, он наполовину дух, наполовину медведь. Частью в нашем мире, частью в млы-во. Потому и большой, а веса нет!

Наемник присмотрелся. Покачал головой. Но, посмотрев по сторонам, понял, что лучше до поры ненужное понимание припрятать в самый глубокий карман. Не оценят. А время, убеждая, потеряет. Иркуйем, так иркуйем. Упремся — будем разбираться. Лишь бы не обоссались заранее! Уточнить недолго!

— Убить его можно? — задал Рыжий главный вопрос.

— Можно. Или нет. Не знаю, — наклонил голову Кайтул. — Не пробовали. Пойдем по следам. Найдем, попробуем. Впятером пойдем, иркуйем один. С ног собьем, запинаем. Как ты учил.

— Шестеро пойдет. Я с вами пойду, — подобрал топор Рыжий, примерился к гладкому топорищу. Дух или человек — какая разница, если череп вдребезги? — Пну при случае. Если повезет.

— Так пойдешь? — спросил унак.

— Как? — не понял наемник.

— В трусах, и с топором? — удивился ученик.

— Могу трусы снять, — пожал плечами арбалетчик, — мне недолго.

— Лучше штаны надень, — хмыкнул Кайтул, — а то тебя увидит, решит, второй иркуйем пришел! Сбежит еще! Давай, Тангах, тут встречаемся, и идем. Шапку не забудь. Уши замерзнут.

Рыжий молча кивнул. И похрустел в сторону своего дома.

Унаки тоже начали расходиться. Бросаться с голыми жопами в погоню за относительно неизвестным врагом… Про такое будут песни петь! На похоронах. Зачем спешить?

* * *

Куська, словно почувствовав, к чему идет дело, встречала у входа. Хотя, что тут чувствовать, и так понятно! Такие дела бросать никак нельзя. Что кровожадный дух в облике медведя, что зверь-шатун, что человек, страстно желающий быть кровожадным духом… Возле людей такой твари не место!

Встретив Рыжего на пороге, девушка прижалась на миг. Крепко, дыхание перехватило. Сказала, глядя исподлобья:

— Одежда готова, в доме лежит. Чтоб не выстудить.

Кивнула на понягу, стоящую на лавочке.

— Собрала в дорогу. Еда, припасы. Ножей несколько. Трут… Как все надо, если надолго идешь.

Рыжий молча кивнул, зашел в то-рыф. Наскоро оделся — штаны, меховая рубашка, куртка из оленя, пояс из крашенной мандарки* в три слоя — ни ножом порезать, ни копьем пробить! Обмотав ноги портянками, обулся. Вышел обратно во двор. Куська так и стояла, бессильно уронив руки. Смотрела мимо.

— Вернись, Тангах, я тебя ждать буду.

Наемник молча подошел. Обнял. Прижал, чувствуя, как колотится маленькое сердце.

— Вернусь, конечно! Ты же меня ждать будешь.

* * *

У разоренного то-рыфа охотники собрались почти одновременно — никого ждать не пришлось. Все налегке, без доспеха. Оно и понятно — идти долго, быстро — лишняя тяжесть плечи оторвет. А против духа никакая броня не защита. Порвет как гнилую тряпку! Рыжий, конечно, взял бы кольчугу — не раз спасала — а при его туше ее вес и не чувствовался. Но от той кольчуги одни воспоминания остались, да кучка ржавчины в углу клетки. То-то, следующий жилец испугается, если решит, что тут железякам кормят!

Унаки против духа шамана заготовили. Молодого. Старый на днях тонких грибов поел, да решил, что он птица. Или сэвэны пошутили неудачно — кто знает! По деревне бегал, руками махал. Одни говорят, в пасть к Адаху кинулся, только дым повалил. Другие, что разбежавшись, со скалы прыгнул — только ноги в прибое мелькнули. Кому верить — не понятно. Одно ясно, старого шамана нет больше. Зато молодой есть. Который совсем молодой — лет пятнадцать, вряд ли больше. Носом шмыгает, морда бледная, глаза горят… Два года шаману дом убирал, да топорков ловил. А тут, раз — и стал самый главный шаман.

Как бы не помер по дороге! От волнений, переживаний и груза ответственности.

Шаман подготовился неплохо — приволок с собой мешок амулетов — резные фигурки, клювы топорков, кусочки самородного золота, отполированные долгим ношениям, связки перьев… Раздал унакам.

Рыжему достался деревянный медвежонок, выкрашенный охрой, дырявая монетка — а каких времен, и не понять, настолько вытертая, два плотно стянутых кожаной тесьмой мешочка с мелкой бисерной вышивкой. Наемник рылом крутить не стал — все на шею повесил. В колдовство он верил плохо, но мало ли, вдруг да пригодятся!

Среди компании Рыжий заметил и того унака, которому свернул нос на Празднике Тол Ыза. Нос до сих пор на сторону косит, взгляд яростный — ненависть так и плещет, так и клокочет. Не простил, что ли? Глупый какой! Арбалетчик криво улыбнулся, хмыкнул гнусаво — смотри сколько влезет, глазами сверкай. Если что, на другую сторону сверну — недолгое дело. Привычное!

Кайтул, при виде Рыжего, хлопнул себя по лбу:

— Совсем дурак стал! Ждите, быстро! — и убежал. Наверное, в свой то-рыф. Отсутствовал недолго, компания даже подмерзнуть не успела. Вернулся со свертком удивительно знакомых очертаний. Вручил.

— Давно отдать хотел. Оружие темер-нюча, не наше. Что лежит зря?

— Вот-вот, нечего без дела пылиться!

Рыжий начал возиться дрожащими руками с тугими завязками. Не выдержав, грызанул зубами шнурок. Распахнул в предвкушении, зная, что увидит.

В свертке — островная цагра. Почти новая — только на прикладе, украшенном тремя дюжинами крохотных золотых гвоздиков, неаккуратная подряпинка, словно тупым мечом саданули. Или каменным выкрошившимся наконечником. Еще в свертке две запасные тетивы — свернулись толстыми змейками, полторы дюжины болтов в колчане, мешочек с наконечниками, колбаска пластинок на оперение…

— Умеешь из такого?

Рыжий извилисто и многословно выругался. Выдохнул, косясь на арбалет — а вдруг пропадет, испарится⁈

— Умею, друг Кайтул. Доводилось как-то. Где достал?

Унак пожал плечами.

— Не все равно? Мы их давно убили, назад не попросят. А попросят, так снова убьем. У нас шаман сильный.

Шаман с готовностью закивал. На носу у парня болталась прозрачная капля. То ли сопли, то ли пот.

— Сильный шаман, сразу видно! Вон, как трясет! Силу удержать не может!

Кайтул хихикнул:

— Прости, друг Тангах, какой есть! В нашем деле батька Руис помог бы лучше, но далеко он, не успеем.

— Руис? — удивился Рыжий. Имя звучало совершенно не по-северному.

— В дороге расскажу, — ответил Кайтул. — В Нугре живет. Хороший человек. Хоть и не унак. Темер-нюча.

— Мои сэвэны тоже сильные! — тонким голосом вдруг произнес юный шаман, определенно обиженный упоминанием. — А у Руиса сэвэнов нет! А у меня есть! И сильные.

— Шаман не врет! — многозначительно покачал головой Кайтул. — Шаман преувеличивает! У Руиса длинный нож светится. А у тебя — только глаза, когда девок без ничего видишь.

Вся компания гнусно захихикала.

Шаман отвернулся. Но покрасневшие уши даже под шапкой виднелись.

— Пошли? — буркнул один из унаков, Ланц-китобой. — Ноги мерзнут.

— А что ждать-то, пойдем! Ветер поднимется, следы попортит…

Не успели еще охотники отойти, как оставшиеся в деревне мужчины начали ломать несчастный то-рыф. Оно и понятно! Жить там — никак. И милки пристанут, вредить начнут, и кровью все пропахло. Лучше сломать и сжечь. Заодно и погибшие быстрее в млы-во уйдут.

* * *

Сухой снег проваливался под ногами. Одно хорошо, широкие снегоступы спасали — а то Рыжий выбился бы из сил на первой лиге. А так, ничего, шел наравне со всеми — разве что цагру Кайтул нес. Выручил! Со снегоступами тоже повезло — дней десять назад Куська притащила, учись, мол! Тропу под олений аргиш тропить, оно почетно, конечно. Но сдохнешь ведь. Учись!

Унаки спешили — слабый след могло занести, и ищи потом! Ох и легок злобный иркуйем, почти не проваливается! Правда, как назад пошел, цепочка поглубже — девки тяжелые к земле тянут…

Следовая дорожка, пропетляв по окрестностям деревни, затем тянулась прямой линией — злодей, посчитав дополнительные предосторожности излишними, попер по кратчайшему пути, перестав кидать заячьи петли. Увидев это, унаки начали переглядываться. Похоже, дошло, что вряд ли дух так сделал бы. Но Рыжий промолчал — не до умствований, когда дышать трудно, и болит все — и ноги, и спина.

Солнце начало крениться к закату… Компания, взобравшись на очередную сопку, остановились. Рыжий повалился в снег, сдернув понягу. Прочие последовали его примеру. Все люди, все не железные!

Впереди расстилалась равнина, покрытая следами дыхания Адаха. Застывший камень, что лился из недр острова, растекся по глубокой долине широким полем, погребя под собою землю, деревья, несколько ручейков…

— Плохое место! — произнес шаман, чуть отдышавшись — парню пробежка давалась еще труднее, чем Рыжему. — Очень плохое…

Но по легкому снегу тянулись две цепочки следов. Туда и обратно. Высокие склоны защищали от ветра, а не остывший еще камень делал снег влажным.

Рыжий внимательно посмотрел на паренька. Плюнул ему под ноги.

— Говорили, шаман у вас сильный. Хуйня у вас, из-под коня, а не шаман! Место ему плохое! Тьфу!

— Сам ты… куня! — огрызнулся малолетний служитель культа, сжал в ладони горсть амулетов и первым шагнул на лавовое поле. Пошел быстро, почти побежал, распевая странную песню:

Коптись, коптись,

таежного человека голова!

На колу голова

Хорошо коптись

хорошо коптись!

Коптись, коптись!

Побежишь от меня —

крючком зацеплю!

Коптись, коптись!

Нападешь на меня

бок рогатиной проколю!

На землю повалю,

ногами замесю!

Обоссу, обоссу,

как тангах учил!

Следом, с трудом поднявшись, побрел, на ходу ухмыляясь (надо же, в песни попал!) Рыжий. За ними и остальные унаки.

Компания растянулась цепочкой. С быстрого шага, почти бега, вскоре перешли на обычный ритм. Никто на них не кидался, огнем не плевался, сверху не падал. Проклятие плохого места если и было, то не действовало — кровью никто не харькал, волосы не вылезали… Может, потом и пожалеют. Но потом! Сейчас куда важнее следы!

Протянувшись по долине, уткнулись в склон. Поднялись по нему, перешли на высокую и крутую гряду. Силен дух, однако! С двумя девками на горбу, да по таким местам скакать! Вниз посмотришь, сердце в пятки проваливается. Видать, девки сильно духу нужны! Не может дух без них…

Рыжий ощутил затылком что-то, а что и понять не успел. Дернулся в сторону, проскользил по склону, уцепился за какой-то куст. Поняга чуть не потащила вниз. Мимо него, неловко кувыркаясь, и размахивая руками и ногами, прокатился тот унак, который сверкал глазами и гудел сломанным носом.

Кайтул подал с тропы копье. Рыжий уцепился за древко, взобрался обратно.

— Чего это он? — махнул запыхавшийся арбалетчик в сторону тела, лежащего у подножья.

— Тебя убить хотел, — пожал плечами унак.

— Нашел время, мудила!

— Ну да. Сделаем дело, вернулись в деревню, вызывай… А то со спины бил, да еще сам убился. Глупый!

— За что он? За нос обиделся?

— Ты его брата убил. Тогда, на байдаре темер-нюча.

— Вот это повод, — искренне изумился Рыжий, — пусть бы моего брата убил, я-то тут причем?

— Вот и духи решили, что сам дурак. Видел, как катился? Все сломал…

Унаки пошли дальше. Дурак умер, что зря время на него терять?

Тропа, что шла у края гривы, резко нырнула. Компания замедлила шаг — не хватало еще свалиться, да переломать ноги. Отсюда толком и не вытащить! Вроде умный, а будешь как дурак лететь. И тоже убьешься.

Потянуло тяжелым духом застарелой падали…

— Иркуйемом пахнет, — с видом знатока произнес шаман. Парень вытащил новый амулет и теперь, на каждый шаг, тер высушенную кольцом красно-черную змейку — занесло же беднягу, за тысячи лиг от теплого дома, в снега, грязь и прочие дожди!

Следы свернули в очередной раз, уперлись в широкую, натоптанную тропу.

— О, а вот и дом его, — ткнул пальцем Кайтул.

Перекосившийся то-рыф, с облетевшей обсыпкой. Повсюду кости, иной мусор… Рядом сушилка, на которой болтается несколько пластов рыбы и мяса…

Унаки и Рыжий сбросили поняги одной кучей. Залегли за кустами, упав на снег.

— Странный какой-то дух, — неуверенно произнес шаман, все так же терзая змейку.

— Неубедительный, ага, — согласился Рыжий. — Кайтул, дай мое! Идти больше не время. Убивать время.

Унак молча отдал цагру. Арбалетчик завозился, натягивая тетиву. «Трещотки»-кранекина в свертке не было. Пришлось тянуть руками — хорошо, петля под ногу есть. С ней полегче! Стрелок боялся, что на холоде металл плеч станет хрупким. Но ничего не произошло. Тетива натянулась как надо — а ни скрипа!

— Хорошо сказал. Но пока рано! Подождем. Надо глянуть, каков из себя!

— Подождем…

Ждать пришлось недолго. Дверь на одной петле — вторая оторвалась, болталась разлохмаченным концом — отвалилась в сторону, и из дома выбрался человек. На четвереньках. В здоровенной маске медведя с вытертым мехом. Встав у порога, начал мочиться, разбрызгивая струю.

— Я, — произнес Рыжий. — Дух — духа. Хотя, тут не дух, тут говно какое-то.

Вскинул арбалет к плечу.

От удара тяжелой стрелы человека опрокинуло на спину. Он рухнул, как стоял, даже не дернувшись.

Унаки, схватившись за копья, кинулись к дому. Впереди бежал молодой шаман, размахивая двумя топорами сразу — и где хранил-то, затейник⁈

Рыжий не спешил. В себе он был уверен, и знал, что, упавший на спину человек не встанет. С пробитой-то головой, только в песнях живут! Как бы из последних сил! А тут не сказка, и маскоголовый не сказочный принц.

Арбалетчик неторопливо перезарядил цагру. Вскинул к плечу. Прицелился в одну широкую спину, в другую… Опустил оружие. И пошел к дому, старательно слушая, что происходит вокруг. Но полная тишина — только унаки ругаются. Один был дух-человек, без сообщников.

Подошел к мертвецу — его за ноги оттащили от входа, в обоссанные кусты. Скривился. Стрела пробила маску и череп, повредила наконечник. Придется возиться с правкой. Ну то ладно, приятные хлопоты. Не думает же Кайтул, что рыжий цагру отдаст? «Ха» три раза!

Наконец, унаки закончили ругаться. Выбрались из дома. Вынесли двух маленьких девчонок. Живых!

Кайтул подошел к Рыжему, выдохнул тяжело.

— Думали, дух. А ты сразу понял, что человек, да?

— Да, сразу.

— Почему не сказал?

— Ты бы поверил?

Унак подумал, кивнул:

— Да, не поверил бы. Похоже на духа. Очень. А тут, этот… Мужик-баба.

— Это как? — не сообразил стрелок.

— Член есть, а в голове — баба. Где-то «жупань» зовут, где-то «мягий мужик». У нас так — как есть. С Гусиного острова этот. Там раньше жил. Начал в девку переодеваться, к детям лезть. Выгнали. Думали, утонул. А он тут спрятался. А на Гусином девки пропадали. А оно, вон как. Видно, ночью плавал, девок ловил, придушивал, сюда привозил. А тут не сдержался, рискнул.

— И много девок-то?

— Нашли шесть голов. И мяса вяленого много. Надо на Гусином спросить, сколько девок пропало. И ведь погоду выбрал, лапы сделал, на ноги надел… Кто бы духа искал, а?

— Дураки только.

— Во, правильно сказал. Только дураки взяли, да нашли. И убили.

— Дух духа убил.

— Не, какой ты дух? Ты темер-нюча был, потом унак. Мы думали тебя в медвежий праздник убить. А потом смотрим, ты не дух, ты унак. Ну и Кускикичах спроси, может, не знаешь ты чего.

— А чего я не знаю?

— А ты спроси.

Рыжий молча кивнул, погладил разукрашенный приклад. Сложно тут все. Но хоть не убили, уже хорошо.

Убийце отрезали голову, сунули в мешок. Тело затащили в дом. И подожгли. Пусть горит! И следа оставлять нельзя! Голову на Гусиный отдадут, там сожгут.

На обратном пути Рыжий все высматривал, где лежит тот, невезучий. Так и не увидел в сгустившихся сумерках.

Под куст закатился. И хрен с ним. Все равно дурак!

* * *

Из земли поднялась тень. Маленькая, как мышка. Очертаниями — как медведь. Только чуть иной — морда короче, сам шире, лапы длиннее… Начала ползти, ползти, становится все больше и больше. Выше гор стала! А потом, с земли поднялась. И пошла. И снег под призрачными лапами проваливается. Все сильней и сильней.

Стоны. Тень повернула голову. В тени блеск — словно молнии крохотные. Пошла на звук. Наткнулась на человек.

Упал, поломался. Хребет треснул. Даже пальцем пошевелить не может. Только стонет.

Увидел тень, стонать перестал. Только икает.

Та ближе подошла. Вплотную. Голову наклонила… И нет человека, только подтаявший снег в потеках крови, где он лежал.

* * *

Рыжий спросил только следующим вечером. Пока вернулись, пока дошли, пока девок отдали, пока рассказали, что к чему… Нет времени вопросы задавать!

— Байдара красный парус не поднимает! — засмеялась Куська

— Это как? — помотал головой Рыжий.

Куська взяла его ладонь, прижала к своему животу.

— Слушай. Сам поймешь.

*мандарка — сыромятная нерпичья или тюленья кожа. Чаще всего, красилась в красный.

Нюча — ненастоящие, «длинноносые.»

Темер — сталь, железо.

Темер-нюча — думаю, и так понятно.

Глава 24

Выбор пути

Господа аристократы изволили шуметь, галдеть, зряшно суетится по глупым поводам — ах, ему на ногу наступили, ах, посмотрели не так, надо бы на тинг вызвать, да башку проломить… В общем, проявляли полнейшую недисциплинированность и распиздяйство, совершенно неуместные в свете грядущего разговора.

Разумеется, владетель Черного залива, кнеж Буривер, ничего иного и не ждал — собери в одной зале пару десятков высокородных мудаков, они и в жисть не договорятся сами по себе! Каждый будет делать вид, что он тут самый главный и родовитый, кичится вотчинами, заслугами предков, вспоминая кто кем командовал лет триста назад. Размахивать оружием и древними грамотками. Притом, если грамотки сомнительные, то верещать будут в два раза громче, словно крысюк, которому хвост дверью зажали и сейчас вилами проткнут.

Кнеж смотрел на происходящее в длинном доме Мюр-Лондрона и с каждой минутой становился все грустнее. Задумывалось куртуазное толковище о делах важных, денежных, и разве что, самую малость, скорбных — о чем были предупреждены все — разумеется, без подробностей. Подробности кнеж собирался огласить уже по месту. Чтобы до ушей сиятельного рыцаря Бурхарда и прочих негодяев они дошли как можно позже. Во избежание.

Получался курятник. Или, как вспомнилось чудесное сравнение — горящий блядюжник во время наводнения. Кнежу, лет двадцать назад, довелось как-то сидеть на крыше охваченного пламенем борделя. Внизу его ждали копья воинов любящего дядюшки… В тот раз он вывернулся — повезло! Но беспорядок Буривер разлюбил навсегда! Сила — в дисциплине. Вот как у горцев, которые в поле всех бьют, даже рыцарей. Жаль, нельзя на Мюр-Лондроне дисциплину горскими методами наводить — кто пасть разинул в строю, тому сразу кинжал в бок, чтобы командирский голос не перебивал. Приказы — это святое!

Истощив крохотный запас терпения, кнеж наклонился, достал из-за кресла рог — бивень нарвала, оправленный в серебро, покрытый искусной резьбой, и загудел во всю мощь легких.

Жуткий рев старой кости пронесся по небольшому, в общем, залу. Кто стоял — упал, кто сидел — вжал тупые головы в плечи, а зады — в жесткие сиденья.

— Тишину! — выждав, пока эхо перестанет биться о закопченные стены, кнеж, для убедительности, постучав обухом топора по столу, продолжил. — По праву владетеля этих мест, я требую тишину! Да позатыкайте ебла, мать вашу, друзья вы мои, товарищи!

Заткнулись самые разговорчивые. Уставились на Буривера с обидой. Еще немного и кинутся, вынимая ножи. И зарежут.

— А тишину я прошу не для того, чтобы вас оскорбить, поймите правильно!

— А на кой тогда⁈ — заорал боярин с Туманного, чьего имени кнеж не помнил. То ли Ивер, то ли Ивор.

— В тишине куда громче и понятнее звучат слова о важном. О серебре.

— И о золоте⁉ — уточнил Хельги, боярин со Сторожевого острова. Самый близкий к материку, самый богатый…

— И о золоте! — решительно подтвердил Буривер. И ласково улыбнулся.

Буйная компания, попереглядывавшись, закивала. Ради золота и серебра, можно было и помолчать. Немного.

Выждав несколько минут — и для солидности, и чтобы убедиться, что никто не начнет вякать не вовремя, Буривер еще раз грянул топором об стол — ради сегодняшней встречи многократно ошпаренный кипятком и выскобленный ножами — даже изначальное дерево можно разглядеть!

— Итак, любезные и достопочтенные бояре, боярские дети и прочие уважаемые капитаны! — Кнеж снова сделал паузу, вглядываясь в лица соратников. Те еще рожи! Что ни харя, так сущая летопись побед и поражений, шрамов, ломаных носов и выбитых зубов. Соратники! Друзья! Чтоб они передохли все… Но и без них нельзя! Поэтому, как говорят на югах, придется работать с той глиной, что под ногами.

— А попросил я вас всех собраться в моем гостеприимном доме, не только потому, что я вас всех уважаю безмерно…

Приличные мужчины, то есть аристократия Мюр-Лондрона заухала, затопала, заколотила кулачищами по своим грудям и соседским спинам.

—…А для серьезного базара! То есть, для разговора важного, и крайне ответственного. Посему, заранее прошу меня слушать внимательно, отнюдь не отвлекаясь. Короче говоря, перед нами встает два важных вопроса! Кто во всем виноват, что делать дальше, и куда бежать, если на первые два, ответить мы не смогем. Не, это ж три получается вопроса…

— Мы не убегаем! — одобрительно зарычали соратники.

— Ну тогда, точно, два! Уговорили, чертяки языкатые! Ну так что, кто виноват, и что делать? И причем тут мы?

Кнеж обвел присутствующих взглядом орла, сидящего на вершине горы. Гости, пораженные широтой поднятых тем, малость притихли.

— Двоебожники? — с некоторой даже робостью предположил тот самый то ли Ивор, то ли Бивор. Имя из головы как вылетело, так и не влетало. Помнилось только, что поймали его на брехне, мол, трахнул два десятка моржих за одну зимовку. Оказалось, что всего одну, да и то, не моржиха была, а плечевая приблуда из Любеча, так что лучше бы все-таки моржиху…

— Южане? — вымолвил Хрунд, сын боярский. Тоже с Туманного. Хороший, толковый парень. И про моржих не врал ни разу.

— Жадные пидорасы с Острова! — уверенно заявил Хельги.

— Ну, про островных пидорасов, мы даже и не вспоминаем, они по жизни во всем виноваты! — подытожил Буривер. — Что ж, первый вопрос в общем, решили. Кого винить, прикинули!

На гнусных рожах дорогих соотечественников появились ухмылки. Кнежу определенно получилось заинтересовать, приобщить, так сказать, к решению проблем вселенского масштаба. Ну и островных похуесосить, но это — святое! Теперь же, следовало не мешкая, переходить дальше. Пока шлюха не остыла, так сказать!

Кнеж обвел всех еще более орлиным взглядом — этакий кондор, или даже сам Творец Мира из сказок северных снеговиков. И выдержав долгую-предолгую паузу, громко вопросил:

— А чой-то вы тут все такие нихуя себе, и все с топорами ходите, а?

Гости начали неуверенно переглядываться. Вопрос звучал странно — вроде все слова понятны, а по смыслу — какая-то херня. Все порядочные мужчины Мюр-Лондрона ходят с топорами или кордами. Кто побогаче — с мечом. У кого с деньгами грустно — с копьем или, на худой конец, с дубинкой-шилейлой. Это что такое кнеж имеет ввиду? Намекает на нищебродство⁈ Мол, собрались тут, а у самих в кармане — вошь на аркане? Уууу, мы его!

Или что-то чуть глубже и подковыристее, как он, хитрожопый мудила, любит? Сам же ведь с топором сидит.

Прежде, чем народное возмущение вылилось в короткую, но кровавую резню, Буривер, с размаху шлепнул о стол мешочком. Мешочек нежно и ласково звякнул.

— Деньги-то сейчас иначе делаются!

После короткого замешательства, со своего места поднялся один из старейших и опытнейших капитанов, Кряка Крокодилья жопа. Он начинал свой трудовой путь на торговых путях южных морей, и так всех там достал, что перебрался на противоположный конец света. И, на удивление, прижился. Внеся нотку южного коварства в северную прямоту и кровожадность. Сыновья если не просрут все, по извечному сыновьему обычаю, то новая порядочная семья на Мюр-Лондроне появится. А там, глядишь, и боярами станут.

Кряка рассудительно прокашлялся в кулак. Посмотрел направо, затем налево, подчеркивая, что говорит не сам за себя, а выражает консолидированное, так сказать, мнение коллектива. Снова кашлянул, и произнес, уцепившись не по возрасту зорким взглядом в мешочек — похоже, пересчитывал монеты прямо сквозь замшу:

— Ты, кнеже, изволь яснее мыслю выразить. А то нихуя ж не понятно! Но очень интересно, это да.

Собравшиеся дружно закачали бородами. Серебро и золото — это крайне интересно. Ради него не стоило даже раздувать оскорбление насчет топоров. До поры, конечно.

— Выражаюсь яснее, — покладисто кивнул Буривер и продолжил, — новости с материка все слышали? И все знают, что у нас теперь аж два императора, один другого краше. А что это значит?

Не дав обществу пораскинуть мыслями и опозориться, кнеж внушительно произнес:

— Это значит, что большая земля умоется кровью так, что небесам тошно станет! Возражениев, надеюсь, на сию полную очевидь, не услышу? Дурных тут нет?

Буривер выждал самую малость — так, чтобы гости подумали, что он и вправду ждет от них ответа.

— Нет возражений, и это в высшей степени правильно, потому что истинно! А дозвольте, господа любезные, следующий вопрос… Что такое война?

Тут-то любезные господа не оплошали!

— Кровища кругом! — завопил первый.

— Барахло ничейное! — дополнил мысль второй, не уточняя, почему это самое барахло вдруг потеряло владельцев.

— Бабы! Бабы! — загнусавил третий, облизываясь в предвкушении, будто людоед из детских сказок. — Общедоступные, вот!

— Ага, общедоступные, — осадил похотливого страстелюбца разумный и опытный Кряка — Как войско через городок побольше проходит, так, считай, и нет войска. Месяцок-другой и все носы друг дружке приклеивают. Я на юге в войске ходил, видел.

— Все так! Тут и Хельги прав, и Хуссар! И мудрый Кряка прав, как всегда! Война, это веселье, движуха, обогащение и всякие развлечения. Для тех, кому повезло. А еще война — это голод.

Сыны волн тут же погрустнели. Сказанное было понятно и близко каждому. Что и говорить, если даже на жарком юге, где солнце и тепло, где палку воткни в жирную землю, хлоп, а на ней огурцы растут, тамошний народ знает это жуткое слово. На Мюр-Лондроне же, в краю тощей бесплодной, круто просоленной океаном земли… Голод приходил к каждому! Даже самый родовитый боярин знал как это, когда брюхо прилипает к хребту, и ты все готов отдать за кусок хлеба с подгнившей селедкой… На континенте в такие времена дворянство желуди наворачивает, как простой народ, но где же на северах дубы разыщешь?

— Вот, гляжу, прониклись! — произнес Буривер. — Вспомнили! Ведь первое, с чего начинает веселый военный люд, это ради потехи топтать посевы, жечь поля и выгребать до последнего зернышка запасы. Человек с мечом в руках любит пожрать! Много и вкусно! И про цену — молчок! Потому что не платит!

Общественность с очевидным не спорила. Все так и есть! И амбары выносили, и факелы в поле бросали — горит же задорно, с треском и искрами, как мимо пройти, не пошалив⁈

— Что же меняется сейчас, отчего я тут перед вами распинаюсь? А изменилось то, что сейчас все куда круче заваривается! Не бароны друг дружке на меже рожи бьют, и даже не короли в соседскую кашу ссут! Нет! — резко махнул рукой кнеж. — Нет! Тут схлестнутся два императора! Всем достанется! Никто не уйдет обиженным! Ойкумена полыхнет со всех сторон, и голод возьмет за глотку каждого! Каждого!

— И что с того? — оскалился, подскочив, Трумпель — боярин со Светлого. Человек ума небольшого, но своим вопросом ставший весьма полезным. — Пусть они там сами себя глодают! Или того… это… уестествляют, во! Прости, кнеже, но я пока вижу одни слова! А от тамошних побоищев, я у себя в миске, нихера не вижу изюма!

— А нам изюм и не нужен, — улыбнулся как глупому ребенку Буривер. — Изюм это что? Это вяленая винная ягода, то есть каждая изюминка — неслучившаяся капля вина! Вино же хорошо пить в радости! Когда все выгорит, тогда и выпьем!

— Эээ…!

Возмущение присутствующих чуть не разнесло зал, а вместе с ним, и бург кнежа Буревира. Хорошо, он успел понять, что сказал что-то не то. Скомандовал, замахав руками. И из двух дверей, до поры завешенных старыми гобеленами, родом откуда-то с юга, кинулись подавальщики. Разнося выпить и закусить разгневанным мужчинам.

Те выпили, закусили, и приготовились внимать.

Снова завладев внимание подобревших гостей, кнеж продолжил:

— Когда люди хотят жрать, вкус у них сильно меняется, раздвигаются границы, так сказать. Сейчас нашу селедку на большой земле видеть не хотят, рожи воротят. Костлявая, горькая и вообще, блевать с нее тянет. Но это сейчас. Пройдет год, и все станет иначе! А почему? Потому что, сколько уж случилось неурожайных лет одно за другим? Вот и я не помню, потому что — много! А в следующем году весь урожай, худой или добрый, совсем погибнет — вытопчут и сожгут. Так что весь материк начнет глодать хуй. Без соли. А рыбка, хоть и самая горькая, на вкус лучше самого сладкого хуя.

— Так бляди говорят! — быстро уточнил Трумпель, очень вовремя, надо сказать. Буривер даже передумал его убивать. Полезный глупец!

— А нам так будут говорить нынешние гордецы! Сиятельные рыцари, герцоги и прочие графья! А там, глядишь, и императору за щеку заправим!

По залу пронесся смех, но ржали господа северные аристократы чуть осторожнее обычного. Император все же… хер его знает, что и как повернется. То есть шутка, конечно, здоровская… но ржать над ней все равно стоит потише.

— Очень скоро наша рыба станет не просто хорошо продаваться. Нет, ее с руками рвать начнут! Сколько ни выловим, все мало будет! За изысканный деликатес проканает! Даже с самой паршивой солью! И отсыпать нам за нее станут уже не тощее, обрезанное серебро, когда чуть потрешь, а монета краснеет, но самое лучшее золото. Потому что мертвым деньги все равно не нужны. И пусть только они попробуют сказать, что их ламантины лучше наших родных морских коров!

— И для этого ты со снеговиками трешься, да? В дела наши лезешь? — подскочил неугомонный Кряка. Мелькнула мысль, что Крокодилью жопу пора делать Мертвой жопой. — Сейчас красиво заливаешь про селедку, а сам, под шумок, наши фактории захватишь⁈ Еще и с Любечем посраться хочешь, чтобы Бурхард с Архипелага все вымел⁈ Для того к унакам на Западном подбираешься? И сынка своего на дикую уначку положить хочешь⁈ Я-то все знаю, все вижу!

Буривер дождался, пока старик прокричится, улыбаясь и кивая. Так мол, так все и есть. Ты, мол, прав целиком и полностью. От его загадочной улыбки Кряка орал все тише, пока не перешел на шепот. А затем и вовсе рукой махнул. Общественность недоуменно слушала. Обычно за предъяву насчет ебли с дикарями отвечали тингом, а тут организатор толковища ничего не отрицал и вроде как даже за доблесть счел. Непонятно! Но очень интересно.

— Все верно, истина твоя! Да только если подумать, какая ж она дикарка? Дочь своего отца, вождя племенного, а он родословную на тридцать поколений взад помнит и каждого предка назовет поименно со всеми заслугами! Прям как боном настоящий, даром, что предки не в пергаменте записаны, а на моржовом бивне зарубками помечены. И кто скажет, что снеговики в бою слабы, тот с ними не сходился никогда!

На сей раз никто не орал и не ржал. Над диким северным народом посмеяться — это всегда заположняк. Но лучше за глаза, потому что когда на тебя прет доспешный унак, у которого в брюхе плещется мухоморная настойка, в руках плохо прокованный, но же меч, а на той стороне его с почетом ждет их отбитый на всю голову Ворон Кутх — диспозиция к смеху не располагает.

— А дворянина что делает? — задал вопрос кнеж и сам же ответил. — Родовитость и доблесть. Родовитость имеется, доблесть в наличии. Так что получается, вождь унакский все равно, что барон, и сыну-то я настоящую баронеску в жены забираю! Все честь по чести — имеют унаки свое дворянство! Значит, надо его учесть и привести с нашим в согласие да соответствие! И все дела!

— А чего сразу не герцогиню-то?

— Герцогиня у нас одна, в Любече сидит.

— Лежит! — захохотал кто-то из гостей. — Под конюхом!

Зал снова взорвался хохотом. О любвеобильности и слабости любечской герцогини на передок, знали даже здесь.

— Ничего, на первое время обойдемся и баронеской! — не смутился кнеж. — Соберем на континенте пару-тройку герцогов. Накормим от пуза, они документ и подпишут-то! Вот герцогов да графьев новых, они точно ни в жисть не признали бы, это ж им, получается, ровня! А баронское достоинство подтвердить — это нормально, это герцогской чести не в ущерб. Опять же, — кнеж понизил голос, — есть маза, что у нас на большой земле друзья завелись. Надежныя!

— Так-то, оно так! Но на кой оно все? Жили как жили, и дальше проживем! И друзей нам не надо никаких! Сперва друзья, а потом мытарей шлют!

— Дурак ты Хельги, уж прости, что прилюдно такое говорю…

Боярин со Сторожевого острова дернул было меч из ножен, но посмотрев по сторонам, увидел, что одобрения его поступок не получает ни малейшего, вдвинул обратно:

— Закончи, слушаю!

— Жить как прежде не получится! Была б у тебя голова на плечах, а не жопа, то понял бы! Я полдня тут рассказываю, что к чему!

Вспыхнувший сухим деревом Хельги все же выдернул меч, даже начал замахиваться, то ли для пущего выражения негодования, то ли в самом деле, дурная башка, хотел напасть. Но тут вдруг выронил клинок, начал судорожно хватать воздух. Повалился лицом вперед. Упал. Из спины торчала белая костяная рукоять. Вот и сбылись мечты о порядке… Правда, как тут обычно и бывает — с подвывертом и через задницу.

— Продолжай, кнеже, продолжай! — попросил Кряка. — Меня ты уже убедил. Ну, почти… Вот еще бы про денежки побольше да подробнее. Предметно, так сказать!

Момент был скользкий. Это, конечно, не тинг, но здесь приличные люди собрались, мочить по беспределу и даже без оскорблений для затравки — как-то нехорошо, неправильно. Ну да, за меч схватился, так кто знает, зачем? Вдруг хотел в закопченному потолку воздеть и здравницу проорать. А кнеж кто? Кнеж — организатор и гарант толковища. Если кого прибили, так вроде как прибили под его покровительством и с одобрения, нехорошо получается! В такие мгновения весь коллектив может за топоры взяться…

Но нет, не взялись. И Кряку уважают, и Хельги дурак, сам нарвался.

Эх, крепить и крепить еще дисциплину в рядах архипелажной аристократии!

— Благодарю! — кивнул старому капитану Буревир и продолжил, понизив голос, вынуждая поневоле прислушиваться к своим словам. — Что старое рушится, это неважно! А важно, что теперь я с унаками Западного острова настоящий родственник. И родич родича не обидит! Чуешь, к чему?

— Э… не очень, — честно признался Кряка.

— С рыбой, оно же как с житом, — терпеливо разъяснил Буревир. — На год изобильный приходится год пустой. То приходят косяки в сети, то уходят в океан, к самому краю воды, так что не достать. Верно?

Общественность согласилась. Все так и было.

— Но это для нас так, — продолжил развивать мысль кнеж. — А унаки со своими богами на короткой ноге, пути рыбных косяков хорошо знают! У них беда иная, лодки под засолку прям на воде не годные, и соли совсем нет, в далекий лов ходить не могут. А с хорошими судами да прочными сетями наловят по-взрослому, да так, что и на следующий год хватит, морская кладовая не оскудеет! И моя забота — найти снасть годную, закупить хорошей соли, продать рыбу за лучшую цену! Ну и барыш честно поделить! Потому что мы со снеговиками теперь как два сапога — хоть и по отдельности, да общим делом связаны, один без другого нищая голытьба, зато вместе — богатая сила!

Буривер снова со значением поднял палец:

— Кооперация, господа! На взаимовыгодных условиях! И в моих засольных ямах да сушильнях рыба больше не переведется. Значит, и золотишка в сундуки польется ровно. А ты, — кивнул кнеж мертвецу, — и дальше кукиши снеговикам крути. Как с погоста выберешься!

— Все хорошо и красиво, — протянул Хуссар, — только вот не только ты с Крякой на континенте гулял. Я ведь тоже там не один год прожил. Не признают нас тамошние бономы за своих, как бы мы не пыжились, как бы селедкой им по губам не водили! Грамотки может разные и выпишут с печатями, но ведь наебут в своих закорючках, пидарасы! И ровней никак не признают!

— Да и хуй на них, — очень серьезно сказал в ответ кнеж. — Я нормальных законоведов выпишу с большой земли, они все до литиры проверят, если понадобится, по десятку раз заставят переписывать. Чай, пергамент и чернила в мире еще не кончились, для доброго дела хватит. А что не признают…

Буривер сделал драматическую паузу.

— И снова хуй на них! Пусть не признают! Я сам себе боном стану. Северный. Своей земле и своему морю хозяин, сильный и богатый. А что кто-то там обо мне всякую хрень думает, так и пусть думает дальше! Думы не хуй, ни в рот, ни в жопу не залетят. Главное, чтобы за рыбку мою платили вовремя. Золотом! А на то золотишко я кольчужек прикуплю, мечей закажу. Арбалетчиков найму! Сотню. А может и две.

— Смотри, кнеже, — задумчиво протянул Кряка, — ты и меня убедил, и бояре согласны. Только вот подумал ли ты, что будет, когда война там кончится? Когда там снова власть твердой станет? Припомнят нам все!

— А и пусть, — исподлобья проговорил Буривер, — пусть хоть с процентами считают! И на самых лучших пергаментах! Если мои слова мимо ваших ушей не пролетели, то когда большая земля к нам придет, мы их встретим. Общей силой. И кровью умоются те, кто усомнится в нашем миролюбии! И счета те, мы им в глотку воткнем! Потому что, про топоры ведь тоже не забудем! Мы, да унаки, да те, кому на большой земле императоры поперек горла встали! Северный Союз Благородных мужей? О, или Ледяной Союз? Звучит, господа хорошие, а?

Звучало и в самом деле весьма и весьма завлекательно. С четко высказанной претензией на то, что все писульки о фальшивом высокородстве, левой пяткой через правое плечо выправленные криворукими и неграмотными писцами, удастся потихоньку узаконить, переписать набело. И стать не самозаявленными дворянами, типа «чумных», на которых в запроливных землях разве что не ссут (а вот плюют запросто), а настоящими, все как положено. Чтобы не «куда прешь, быдло северное!», но «добрый день, как поживаете, любезный?»

— Вы вот еще над чем подумайте, господа прехорошие!

Народ молча внимал. Воистину, сегодня был день хороших сказок и удивительных историй, одна чудесатее другой. Но главное — истории кнежа звенели перспективами денежек, от чего становились еще интереснее.

— От войны всякие умные людишки бегут, — сообщил Буривер. — Бегут они туда, где есть чего пожрать и по башке не колотят сразу топором. И где жен с дочками не ебет любой наемник мимопроходящий. На которого управы никакой, война же! А кто возмутится, того самого мечом это… выебут.

Собрание в очередной раз переглянулось дружно, с кивками да одобрением на рожах. Вот хорошо, когда кнеж суровую правду жизни ведает! Повезло приличным людям Мюр-Лондрона с предводителем!

— Законники разные, — перечислял меж тем Букривер. — Селяне. Купцы недограбленные. Ученый люд. Те, кто ремесла знают. В общем много кого. Но вот в чем соль… Император всей Ойкумене хозяин, и нынче хозяев двое, то бишь загорится на все стороны света, и по всей большой земле тихого уголка не останется, причем надолго. И лишь одна сторона окажется наособицу большой войны. А что это за сторона?..

Сам кнеж спросил, сам же и ответил.

— Один Север в стороне окажется, потому что приходить у нас что-то забирать, когда под жопой уж вовсю пылает — себе дороже. И людишки, которые прежде разбегались от пожарищ и банд кто куда, двинут все одной дорогой, как ссанье в промоине, ни струйки налево и направо. Так что, глядишь, не буду я покупать кольчужки с мечами. А привечу мастеровых, лозоходцев и горняков. И кузнецов, бронников да оружейников. Всех принимать буду, чтоб никого не обидели, не пограбили. И работать они все на меня станут. Кто-то железо в земле найдет, а другие сталеплавиленку с кузней заложат. Одну и маленькую. Для начала. А потом, глядишь, побольше и не одну. И делать они это все будут с полной готовностью и удовольствием, за ту самую селедку. И за то, что лихие братки детей на копье не поднимут для смеха, дочку не озамужат всей бандой. Потому что на большой земле бардак и содомия с беззаконием, а у меня хоть разносольной жратвы с театрами не водится, зато порядок и мирная жизнь.

Воцарилась тишина. Каждый размышлял, по всякому перекручивая сказанное.

— А если железа не найдут в нашей земле? — полюбопытствовал Трумпель, уже без былого задора и хамства. Как будто и не сомневался, что у хитромудрого кнежа ответ уже есть, как и самому заработать, и другим дать. — Вроде ж только медяшка по чуть-чуть водится, да и то, на уначьем Архипелаге.

— Найдут. Уже нашли, — скромно улыбнулся Буривер. — И давным-давно. В умных книгах еще Старой Империи про то писано. Просто добывать его некому. И дорого. У нас холодно и малолюдно, что из земли не выкопай, все против большой земли в два раза дороже получается. А то и в три. И мастерового хер заманишь, он впятеро больше привычного затребует, иначе жопу морозить не станет. Есть у нас и железо, и медь, и свинец. Даже олово! А поискать, и золото найдем с серебром! Свое! Самородное!

— Э-э-э… — натужно сморщил низкий лоб Трумпель, пытаясь собрать мысли в кулак, словно поводья перед боем. — А кузница или сукновальня там какая, она ведь горит так же весело, как хлебное поле? Так что и на большом берегу теперь все дорого будет. Не сразу, понятное дело. Но будет, когда пожарчики-то разгорятся. И наш товар не такой уж неподъемный станет. Верно? — спросил он почти робко.

Собрание взорвалось голосами. Благородные (в некотором будущем, которое внезапно оказалось не столь уж и далеким, вполне достижимым) господа спорили. Но спорили по делу, на пальцах выводя сложные вещи, о которых монахи, знатоки денежной науки, цельные трактаты писали. Пальцев, конечно, меньше, чем вумных литир, что в тех трактатах. Ну да это не беда… Было бы желание, а нужные книги прочитаем, литиры все выучим.

Буривер ждал. Рассеяно улыбался, гладил обух топора. Тоже думал. О том, что рыжий рыцаренок из Любеча, хоть и говнюк, но головастый — вон, как распетлял, что к чему! Даже его тупоголовые соратники поняли! Жаль, Адлера самого сюда не привезти — не поймут, не оценят. Начнут искать подвох, сомневаться и жевать сопли.

Еще кнеж думал о том, что будущее прекрасно и удивительно! Дожить бы только!

Скрипнув зубами, Буривер пристукнул топором по полу. Звякнули колечки. Доживет! И сам все увидит! Никуда не денется. Если только пожар на континенте загорится по-настоящему, разнося по кирпичику все хозяйство, выстраиваемое столетиями после Бедствия. Если юного претендента не грохнут жадные островные твари. А они могут. И тогда не будет никакого светлого будущего. И самого кнежа скорее всего не будет, коллектив не простит такого разочарования.

«Парень, ты уж не подведи! Жги на все деньги» — взмолился про себя Буривер, обращаясь к неизвестному наследнику, что встал поперек горла Островным. Кнежу очень хотелось увидеть новый, удивительный мир, в котором его внук станет герцогом, а может и королем*.

* В Ойкумене значение слова «король» несколько отличается от нашего. Исторически короли как самовластные правители были упразднены после объединения всего континента под властью одного владыки. Во времена Старой Империи король по юридическому содержанию — назначаемый губернатор провинции с возможностью (но не правом) наследования титула и соответственно прав/обязанностей. Формально прежний порядок действует и сейчас, так что Буривер или его потомок вполне может стать королем, то есть признанным волей Императора наместником объединенных северных земель.

Глава 25

Унакский переворот

Лукас помотал головой, зажмурился, потер больные глаза. Откинулся на спинку стула, обтянутую для тепла оленьей шкурой, снова закрыл глаза. Будто песку сыпанули щедрой рукой! Паршивого, с галькой…

Что ж, надо всенепременно внести в список ящик хороших восковых свечей! Жирники и лучинки, это, конечно, весьма выгодно для экономики герцогства, но свое личное зрение дороже. Не хватало еще ослепнуть, горбатясь на далекого, пусть хоть трижды сиятельного рыцаря, который нежится в теплом, не продуваемом всеми ветрами сортире! Сидит, понимаешь, греется! А ты разбирай тут полуграмотные каракули!

И пергаменту надо бы несколько стопок заказать. И перьев… Хотя, нет, перья вычеркнуть! Уж с чем тут хорошо, так это с гусями! Щипай — не хочу! Хоть из крыльев, хоть из хвостов.

Изморозь с трудом задвинул жутко скрипучий ящик стола — с деревом тут тоже все хорошо, с мастерами паршиво. Нет склонности к изящной работе, везде норовят такое соорудить, чтобы с их скамейкой можно было на медведя идти. Привыкли руки к топорам…

Подул на замерзающие пальцы — вроде и стены надежно законопачены, и печь жарко горит, а все равно холодно. Пронзает лучше точеного шила! Вода по утрам в лужах звонко хрустит, а в океане потихоньку покрывается тонким слоем «ледяного сала». Не опоздать бы! А то не хочется вмерзнуть в лед и несколько лет носиться посреди айсберга, изображая призрак из старых морских легенд. Придется сожрать всю обувь и половину команды — хватит и одного Людоеда на Нугру, народ пугать!

Плыть в Любеч решили давно. Все откладывали. А надобность с каждым днем становилась все заметнее и заметнее — и запасы подходили к концу, и склады забивались добычей так, что приходилось по домам растаскивать мешки. Но не получалось резко все бросить и отплыть.

Оно ведь как бывает? Надо сделать одно, затем другое, третье… И все такое нужное! И с Кастором порешать бы, и незаконную порубку пресечь. И к зимовке подготовиться, набить тюленей, пока не ушли к материку. Как океан схватиться льдом, из всей доступной добычи останутся разве что птицы, рискнувшие выбраться во владения Белого Безмолвия! А ими гарнизон не прокормить! На одного Керфа десять чаек в обед нужно.

Потом разобраться с хитроумным учетом трофеев — чтобы и наниматель сообразил, что таким героям, как Отчаянные парни достославного Пьера можно плату бы и увеличить. И не менее героическим сослуживцам-старожилам поперек дороги не вылезти, да и всех вышеуказанных не обделить!

Впрочем, когда деваться некуда, то никуда и не денешься. Садишься и разбираешься. Срываешь глотку, разбиваешь кулаки, с ног до головы оказываешься в синих пятнах и с подбитым глазом — а не кидай с перепугу, чернильницы в ночные тени, не кидай! Это ведь не черт может оказаться — по местному, по-унакскому — унрьшк, а вовсе даже боевой товарищ, вставший среди ночи до ветру. Одно хорошо, льда вокруг много, есть что прикладывать!

Лукас сорвал глотку, и заработал, кроме подбитого глаза и разбитых рук, пару дюжин седых волос… А сверх того — полдюжины отменных собольих шкур, два десятка котиковых, пару каланьих и одну медвежью — отличного роскошного умки. Лисьих же и беличьих — тех вообще без счету — где-то пару, плотно набитых «зерновых» мешков.

И небольшой, но весьма увесистый кожаный мешочек, в котором влажно блестело несколько самородков, самый маленький из которых тянул на весах на четыре «наконечника»… Мешочек опытный студент спрятал как можно дальше — компании-то он верил. Но еще прекрасно знал, что когда доходит до золота, любая дружба идет трещинами.

Изморозь криво улыбнулся — в одном не обманули — заработок по материковым меркам превосходный!

Если сравнивать с компанией наемников, то выходило как раз один к одному: один Лукас — одна компания с парой рыцарей и дюжиной сержантов. Хороший расклад! Даже отличный!

Жаль, судьба выдала его не просто так! Изморозь поежился, почесал пером свежий шрам, тянущийся через лоб наискосок. Глупая история вышла! Еще немного, и они с Керфом прекрасно смотрелись бы рядышком — одни без ушей, второй — без глаза. Без одного — потому что еще молодой, не дорос до совершенства! Но все впереди…

Настырный браконьер не хотел сдаваться — понятное дело, в общем! Не в каждом столько альтруизма, чтобы кормить собою полярную креветку, будучи утопленным заживо. Подходящих камней на берегах хватало, ремешков и веревочек не жалели. Зачастую же, и вовсе топили на мелководье. Чтобы до прилива успел всласть наораться.

Слухи о, без меры, решительных методах и крайне творческом подходе компании разошлись по Архипелагу даже быстрее, чем хотелось. Но нежелание подлого злодея сдаваться простиралось настолько далеко, что даже с двумя стрелами в груди, он не хотел помирать. Схватился, подлая его душа, за какой-то кривой багор на сучковатом древке…

Нахватавшийся основ фехтования Изморозь, разумеется, негодяя одолел и зарезал. Но сломавшееся древко порвало кожу над правым глазом. Еще бы немного, и повторение судьбы некого сиятельного рыцаря, чтоб его черви медленно ели!

К счету от Севера, кроме шрама, добавлялись вспухшие суставы, несколько обморожений и надсадный кашель, после одной из ночевок в море — звезды затянуло тучами и байдара заблудилась. Про больной желудок и вспоминать не хотелось! С другой стороны, если питаться только мясом с рыбой, хлебом и сивухой, то чего следовало ожидать? Вот-вот!.. Возможно, следовало бы присмотреться к моченым ягодам повнимательнее, но от их кислоты сводило не только зубы, но и уши. Вернее, скручивало в тугую трубочку.

Капитан по перу снова проскрипел крышкой ящика, вынул список. Вписав несколько свежих позиций, присыпал мелким песочком, отложил пергамент на край стола. Не забыть отдать Керфу! А то так и уйдет завтра в море, не получив письменных ценных указаний. И накупит вместо нужного и полезного, только крепкое и жидкое! Непорядок и безобразие!

Лукас примерился к чернильнице — требовалось заполнить еще полдюжины листов. За окном раздались громкие голоса. Изморозь плюнул в угол, отложил перо — спешить некуда. К тому же, «дырки» в отчетности всегда можно списать на происки браконьеров. Подучили, мол, премерзкие, предерзких песцов с мышами-полевками и прочих северных зверюшек! Они и отчеты сгрызли, и половину мехов утащили. Вот какие негодяи, как их только Архипелаг терпит, не проваливается в волны⁈

Посмеявшись, Лукас выбрался из-за стола. С трудом разогнулся. Да уж! Давненько он не брал в руки писчие принадлежности так надолго! Думал, вообще отвык. Все больше нож, арбалет, весло с веревкой. Смена специализации, чтоб ее!

Пройдясь по тесной комнатке, Изморозь поежился. Пока сидел, вроде бы пригрелся. Влез в толстый шерстяной свитер крупной вязки, с высоким, под самое горло воротником. Набросил на плечи тулуп — по спине тянулся наскоро зашитая дырка — зацепился за гвоздь, лазая в сарае. Натянул шапку поглубже — отмороженные уши начинали зверски болеть при резком перепаде тепла/холода, всунул ноги в бесформенные меховые сапоги-бурки и вышел на улицу.

Со стороны причала раздавались истошные вопли. Похоже, кого-то там топили. Лукас удивился — две недели никаких рейдов, в Нугре безвылазно. Те четыре заложника-аманата, которые в городке живут, ведут себя тише мышей — кого в воду-то окунать? Или кто-то из местных решил разводиться с уначкой так, чтобы обратной дороги не было? Снова поежившись, Изморозь решительно направился на крики.

Все оказалось куда проще! Керф с Братьями, с веслами наперевес, сидели в каяках у причала, на котором толпились старожилы во главе с Людоедом и Дирком.

Наемники отрабатывали «унакский переворот». В воде, покрытой шугой, по которой уже плавали «блины» первого настоящего льда! Своевременно, что и говорить!

Лукаса передернуло так, что аж зубами клацнул. Страшные люди!

Керф в этот момент, перевернул лодку килем кверху. Но, вместо того, чтобы рывком весла, помноженного на движение корпуса, перевернуться обратно, мечник о чем-то задумался — только пузыри воздуха начали подниматься из-под каяка, с трудом пробираясь сквозь вязкую шугу.

— Пиздец безухому! Ура! — возопил Кролище, зайдясь в каком-то диком танце радости и довольства. — Чур, я его сапоги забираю!

Но тут же каяк дернулся, медленно перевернулся в обычное положение и из морских пучин показалась голова капитана по мечу — красная рожа с выпученными глазами.

— Да ну нахуй… — выдохнул Керф, — что вас, что ваши перевороты!

И быстрыми гребками погнал каяк к берегу, благо до него и пары десятков ярдов не было. Вскоре киль процарапал по гальке. Мечник рванул «юбку», вывалился из лодки и метнулся в избу, чуть не стоптав замешкавшегося Лукаса.

Студент покачал головой и пошел за командиром. Надо было уточнить, живой он вообще или нет. Ну и список отдать!

* * *

— А я тут причем? — искренне удивился Керф, вытираясь полотенцем из куска парусины. — Выдумал, тоже! Не, не, не, друг Лукас! Кто капитан по перу, тот такие вопросы и решает! Тот с рыцарями трет, тот о деньгах говорит! Вот если браконьеров каких за жопие ухватить, это мы завсегда с радостью! А вот с рыцарями лаятся… Да и опыта у тебя больше! Что чернильного, что супротирыцарского. Или спорить будешь?

Насчет супротиврыцарского опыта Лукас спорить не решился. Все видели, все подтвердят…

— Ну ты и мудак, друг Керф! — выдохнул Изморозь. — Кидаешь меня под копыта, так сказать! Без малейшей жалости!

— Тем и горжусь! Безжалостностью и решительностью! — подтвердил мечник, скалясь. — А ты чего смурной-то такой? На кораблике покатаешься, с умными людьми винища похлябаешь большими кружками. В бордель, опять же, сходишь. Не все ж Бьярну-то уподобляться, сурово пыхтя под одеялом.

Разумеется, несколько весьма убедительных доводов, способных противостоять логике товарища, у Лукаса нашлись. Разумеется, позже, чем необходимо. Намного позже! Когда трюмы были заполнены, а якоря выбраны, в голове родились первые тезисы. Когда Архипелаг остался далеко за спиною, тезисы были отполированы до блеска…

Почти ненагруженный «Лахтак» — меха объемны, но весят мало — легко скользил по воде. Острова становились все дальше, Любеч все ближе.

Поэтому все блестящее словесное кружево Изморозь благополучно выбросил из головы — корить себя, пережевывая раз за разом — какой прок? А мысли можно занять и чем-то поприятнее — например, выбирая в какой бордель сходить первым. Надо же вознаграждать себя за тяготы и лишения северной службы!

Про росомаху и Ворона

Однажды Ворон нашел снежную гору. Скатился сверху. Хорошо, быстро! Мимо все так и мелькает! Второй раз скатился. Летит, песню поет.

Мимо росомаха шел. Увидел ворона, тоже захотел так весело кататься. Залез на гору. Ему Ворон говорит:

— Не советую, двоюродный братец! Скользко очень, море внизу. Разгонишься, к Кеглючину в гости улетишь. А он вас, из леса которые, не любят.

Росомаха Ворону когти молча показал. Зацеплюсь, не укачусь!

Сел, покатился! Аж свист стоит! С горы скатился, по берегу летит. Когтями зацепился, остановился. Не улетел в воду. Волна выдохнула, от берега откатилась, стала дальше ждать…

Второй раз росомаха покатился. Ай, хорошо разогнался! Летел, летел… Только в воду и плюхнулся. Плывет, орет. Ворон над ним закружил, крыльями захлопал.

— Вытащи меня, двоюродный брат, вытащи! Всю пушнину свою отдам!

— Зачем мне она, — отвечает Ворон, — у меня и своей полно! Темер-нюча не пришли еще, Нугру не построили, меняться не с кем.

— Не хочешь пушнину мою, сестру в жены отдам! У нее на спине три полоски! Только вытащи! А то у Кеглючина губы холодные!

Засмеялся Ворон, ухватил росомаху за шиворот, вытащил. Росомаха на берегу посидел, шерсть обсушил. И говорит Ворону:

— Какая сестра, братец? У меня и торбасов-то нет, и камлейка драная!

Понял Ворон, что обманули его. А что сделаешь? Ничего не сделаешь…

Разошлись двоюродные братья разными дорогами. Только Ворон вперед залетел, обернулся дохлым оленем, лег росомахе на тропу.

Росомаха оленя увидел, проглотил. Идет по тропе, и чувствует, что в брюхе олень колом встал. А это Ворон снова в птицу обернулся. И спрашивает:

— А что это такое в руке у меня, братец?

— Ох, печенка моя, ох, больно!

— А это что в руке у меня, братец?

— Селезенка моя, ох и больно же!

— А это что?

— А это сердце мое братец!

— Было твое, стало мое!

Оторвал Ворон сердце росомахе, сквозь ребра клювом продолбился, выбрался. О снег обтерся и улетел. Сестры у росомахи нет, а жена найдется. Ворону без разницы.

На основе эскимосской сказки

Глава 26

Хлопотная работа

«Вальрус» медленно шел по фьорду, мимо засыпанных снегом склонов. Кое-где зеленели упрямые ели, сумевшие выжить на отполированном ветром граните… Торчали каменные клыки, украшенные черно-серо-зеленым разноцветьем мха.

Навстречу хольку отчаянно, на излом весла, гребли местные лодки. Двое столкнулись, и теперь, на полузатонувших вельботах шла отчаянная драка — до поножовщины не дошло, но скулы сворачивали с оглушительным хрустом. Впрочем, участь проигравших — а все, кто не успел — проиграли, никому не была интересна. Потонут — сами виноваты.

Первые подскочившие к «Вальрусу», приняли буксировочные концы, получили глухо брякнувшийся о банку мешочек с медью, и взялись за работу. Хольк на буксире трех вельботов чинно прошел мимо места катастрофы. Драка, разумеется, к тому времени давно уже прекратилась. Несколько выживших сидели на перевернутой лодке, дрожа от холода — во фьорде льда еще не было, но в океане уже мелькали первые льдины.

Вскоре показались крыши города. К небу тянулся дым из многочисленных печей. Вдруг взметнулись стаи ворон, через миг до моряков докатился совершенно нечеловеческий вопль, оборвавшийся на взлете. Похоже, снова кого-то казнили.

За месяц отсутствия, ни город, ни жители совершенно не изменились. Лютое местечко!

Сангльера передернуло. Он хмуро посмотрел на шканцы, где мастер Кэбот любезничал с расфуфыренными чмырями. Чмыри приходились Сангльеру земляками — тоже из Бургдорна. На этом сходство, разумеется, кончалось. Мало общего у почти честного моряка с толстомордыми уродами, которые только и проперживают шелковые штаны в ландтаге! Считай, и нет.

Но не прыгать же за борт — поздно! Да и что поделать, если выпала «Вальрусу» и его команде такая работа — обеспечивать транспортную связность Любеча и Бургдорна на высоком уровне комфорта. Зубодробительно сказано! Но так и есть. После того, как Герцогства соединились на постельном уровне, высшие чины так и замелькали в обе стороны. Ходить на обычных хольках или северных галерах — не для них. Чести урон и вообще не положено — отдельных кают нет, лошадями и свиньями пахнет — провоняешься еще. А вот на «Вальрусе» — совсем другое дело! И каюты, и ковры, и даже теплая вода бывает не только у повара в котле! Все же строили, дабы императору вручить. С соответствующим уровнем изготовления и отделки. Потом герцога Бургдорноского случайно пристрелили на охоте — всего пять стрел, опеределенно несчастный случай! На престол взошла его слабоумная дочь. И все покатилось куда-то не туда. Так холько императору и не достался…

Чмыри, поохав и пожалившись на трудности дороги, начали разбредаться по каютам — порт уже рядом, пора готовиться к высадке, собирать носки с труселями.

Сангльер на Любеч тоже имел весьма обширные планы! Разумеется, отнюдь не в сфере государственной политики. Его выбор — финансовая сфера!

Моряк сунул руку за пазуху, осторожно коснулся замотанной в три слоя склянки. Упаси Пантократор выпустить содержимое! Нет, «Вальрус» войдет в порт, пришвартуется, радушно примет таможенную стражу — как не принять дорогих гостей, чтоб они передохли от печеночных колик! Сангльер же передаст пузырек куда следует и будет надеяться, что высокие стороны договоряться. Притом, не те, кого привез «Вальрус». О, нет! Те приплывут сами. Потом, чуть позже. Когда станет удобно.

В случае провала переговоров, неделю-другую все будет в порядке. В Любече холодно, а зима выстудит улицы и подвалы еще сильнее. Может и месяц протянет… А вот потом! Ух!

Если верить тому, что звучало для других ушей, а попало в его, то наполовину вымерший Ревено покажется раем на земле! Там хотя бы было куда сбежать! А тут мороз и расстояния добьют выживших надежнее ножа. По льду, что скует океан, далеко не уйти.

Сангльер хихикнул, представив картину, как из вымершего города выходит последний горожанин, закрывает за собой ворота и падает с чувством выполненного долга в сугроб. И оттуда его выкапывает дух замученной на эшафоте свиньи! И жрет! С оглушительным мстительным всхрюком!

Красиво, хоть песню пиши. Но, скорее всего, история обойдется и без подобных ужасов. Сиятельный рыцарь не дурак, и вряд ли будет торговаться, отказывая в крохотных просьбах, рискуя городом. Впрочем, это уже не Сангльера дело. Он лишь курьер, не лезущий в высокую политику. Мюр-Лондрон и Любеч — это два жернова. Попадешь между ними — и пыли не останется

* * *

Таможенники, три замученных чинаря с похмельными мешками под красными от беспробудной спячки глазами, удалились с корабля удивительно быстро. Все же польза от расфуфыр была! В трюмы при посольстве не полезли, каюты не проверяли. Получили по мешочку, раскланялись, прогремели по трапу, и будто и не было никого. Усилившийся ветер смел малейшие следы.

Следом спустились вельможи. Расселись по ожидающим их каретам — не пешком же, и не в седле по такому-то холоду! Двинулись…

Насколько Сангльер знал, то для гостей из Бургдорна выделено целое крыло герцогского дворца. Оно и правильно — нечего дорогим гостям тереться по кабакам. И под присмотром, и не ляпнут лишнего. Из канавы, опять же, доставать не придется, а значит, и сложностей меньше. Объясняй потом мировому сообществу, почему полномочный посол немножко мертвый, догола раздетый, а из жопы селедочный хвост торчит. Не поверят, что в русалку переодевался.

Команде, разумеется, в господские покои ходу не было. Да никто и не расстраивался. Настоящему моряку все эти городские нежности побоку! Пойло покрепче, еда погорячее, да девки посговорчивее и помягче. Ну и чтобы не выкинули на мороз, когда до полного изумления наотдыхаешься. А проснуться можно и в углу сарая, делов-то! Главное — выспаться.

Дождавшись, пока Кэбот отмахнется от верного помощника, свободен, мол! Сангльер прогрохотал сапогами по доскам и был таков. Время встречи благоразумно не оговаривалось — никто не способен предсказать поведение океана настолько! Шторм, пираты, бунт… Да что угодно!

Но Сангльер все равно спешил. Склянка за пазухой казалась пригревшейся змеей — того и гляди проснется, развернет тугую спираль, вонзит жало!

Хорошо, идти недалеко! «Вальрус» встал у второго причала, от которого до выхода из порта рукой подать. А там — двести ярдов по булыжной мостовой, мимо складов. Затем по правому борту остается «С корабля — на блядь» с его шикарной вывеской. Пробежать мимо, ежась и матерясь, еще ярдов тридцать, и нужное место!

Сангльер покосился на надпись — непривычного отпугнет надежнее мрачнолицего вышибалы! — хмыкнул, толкнул дверь на себя.

«Раз — и на канифас!» встретил сырым теплом хорошо протопленного подвала. Чуть с ног не сбило! Сангльер на пороге стоять не стал — не поймут! Захлопнув за собой дверь, решительно направился к стойке.

Взмыленный кабатчик кивнул, налил, подвинул… И только потом вспомнил лицо нового посетителя. Снова кивнул — на этот раз, куда дружелюбнее. Наклонился ближе:

— Быстро вы!

Моряк кивнул, ухватился за чарку. Заглотил, помотал головой… Закусил услужливо протянутым на длинной двузубой вилке куском сала, посыпанным мелко размолотым можжевельником. Выдохнул радостно, когда вернулось дыхание.

— Ух, крепка!

— А то! Двойная перегонка! Еще?

— А давай!

Махнув вторую, Сангльер мигом сжевал простенький бутерброд — все то же «можжевеловое» сало на куске ржаного хлеба, обильно смазанном горчицей.

— Ветер удачно пришел. Вот и несло, как пинком под зад. Сами прикидывали, что только завтра утром прийти сможем.

— Зима близко, — понимающе покивал кабатчик, вытер руки о грязное полотенце, висящее на плече, — вот ветра и устоялись.

— А…

— Вас сегодня не ждали, — кабатчик ловко нацедил третью, подвинул поближе тарелку, на которой громоздилось еще пяток бутербродов и нарезанный кривыми, но щедрыми кусками, соленый огурец. — Завтра, думаю, к полудню подойдет человек по твоему вопросу.

— А ты…

— Нет, — мысли Сангльера снова были угаданы. — Я в ваши дела не лезу, и лезть не собираюсь! И никакого хранения! Мне чужое добро и нахер не надо! Это ваши дела! Понял?

— Как не понять, — удивился многословию моряк, но спорить не рискнул. — Не выгонишь хоть?

— Пока платишь — не выгоню! — ухмыльнулся кабатчик. — Честное благородное, так сказать!

— Ну и на том спасибо, — отсалютовал ему пустой чаркой Сангльер. — А раз так, то наливай, хозяин, видишь, гости едят!

* * *

Утолив жажду и телесный голод, Сангльер приободрился. Что ж! В таком душевном месте можно и до завтра подождать. Не в первый раз срываются дела. И не такое бывает!

Зорким взглядом он приметил в углу стайку густо раскрашенных девиц. У нескольких на платьях виднелись старательно начищенные медные ракушки. О, похоже, тут можно влегкую найти с кем переночевать. Утолить, так сказать, еще и плотский голод, не бегая из кабака в бордель.

Вальяжно покачиваясь, Сангльер подошел к шлюхам.

— Работаете, барышни?

Шлюхи даже не посмотрели на моряка, старательно таращась друг на дружку, что-то бормоча на своем шлючачьем языке. Наверное, обсуждали назойливого пьяницу.

— Э, соски, бля! — мгновенно вспылил Сангльер, разогретый полукувшином бормотухи. — Вы чо, нахуй, охуели, бля⁈

Девицы поотворачивались еще сильнее. Моряк оперся на стол, начал набирать в легкие воздух, чтобы разразиться длинной матерной тирадой. А там и затрещин с оплеухами можно раздать.

— Слышь, хуйло островное, ты тут хули вопишь⁈

За окриком последовал болезненный тычок в спину. Сангльер развернулся, сдергивая с шеи матросский нож.

Перед ним стояло четверо. Явно местных, и явно злых.

— Э, ребята, вы чего! — Сангльер тут же примиряюще поднял руки. Нож упал под ноги. — Тут недопонимание вышло… Шлюхи охренели малость, вот я…

— Слышь, островной, а ты берега не попутал? — упер руки в бока главный в четверке, невысокий, с клочковатой бородой. Полушубок с чужого плеча. Правой руки не видно, за спиной держит… Ух, попал ногами в ворвань, просто таки!..

— Я не островной, ребята, — заулыбался Сангльер, — я из Бургдорна, на «Вальрусе» сегодня пришли. Вот, решил выпить…

— По тебе видно, что ты островной, — отрезал главарь, — наглый как пидорас! Дамы сидят, отдыхают! А ты тут к ним подваливаешь, блядями называешь и вообще, сквернословишь, пиздец как! Без малейшей куртуазности!

— Ребят, — повторил моряк, — не гоните! Говорю же, непонятка вышла! И перед дамами я извиняюсь… — Сангльер развернулся, склонился в низком поклоне, сложив руки на груди, — уж простите дурака пьяного! Перебрал…

Его ударили под лопатку стилетом. Трехгранный клинок проколол куртку, поддевку, просунулся меж ребер и пробил сердце. Сангльер кулем свалился на пол, чуть не опрокинув стол — шлюхи удержали за плечи в последний миг.

Тело тут же подхватили, охлопали… Сверточек вынутый из нагрудного внутреннего кармана мертвеца разворачивать не стали, словно зная, что внутри нет ничего интересного. Или что лучше на содержимое и не смотреть.

— Лети к Кристофу, — главарь ухватил за шею одного из бойцов, притянул к себе, сунул ему в руку сверточек, — передашь… эту. И осторожнее.

— Принял. Если что, сам в море кинусь, — боец вывернулся из некрепкого захвата, метнулся к выходу.

Главарь кивнул двум оставшимся бойцам на труп, развернулся, не торопясь, подошел к стойке. Поманил кабатчика.

— Я ничего не видел, ничего не знаю, — затараторил тот, лихорадочно вытирая потные ладони о полотенце, — и вообще никто, кроме этого не заходил! Я же об этом сразу предупредил! А если что, то да…

— Стрелой, — улыбнулся главарь перепуганному кабатчику. — Ветром! Соколом, я бы даже сказал.

— Разумеется, мастер сержант, разумеется! Мы же с вами не первый год знакомы, вы же знаете, что я целиком и полностью…

Главарь почесал бороду, оглянулся, удовлетворенно кивнул: тело вытаскивали за ноги на улицу, не портить же людям отдых свежим трупом по соседству! Во дворе покойника разденут, приготовят к достойному погребению, да и утопят, привязав пару камешков потяжелее.

Сел на высокий стул у стойки, пробежал цепким взглядом по кувшинчикам, стройными рядами стоящим на полках.

— А налей-ка, братец, своего лучшего! И бутербродиков с полдюжины. Хлопотное это дело, злодеев ловить — аппетит после него просыпается, просто зверский!

Глава 27

Черные и белые

«Лахтак» подошел к устью фьорда затемно. Противный ветер поднял высокую волну, захлестывающую аж до верхней палубы — а пена и вовсе выше мачт взлетела. Северная галера сквозь нее, конечно, проломилась — корабль и не такие неприятности выдерживал. Но минута к минуте, квадранс к квадрасу, час к часу… И в итоге пришлось отстаиваться на рейде. С одной стороны, можно было и рискнуть, благо, по этому маршруту что капитан, что команда проходили раз примерно двести какой-то — любой матрос мог с закрытыми глазами весьма убедительно изобразить лоцмана. Но с другой, с тем грузом, что лежал в трюме…

Нет уж, нет уж! Даже самые заядлые гуляки, соскучившиеся по булыжникам мостовых и прочим прелестям цивилизации, сидели смирно. А то ведь сиятельный рыцарь дома виновников до фундаментов прикажет срыть, чтобы все поняли, что нельзя рисковать деньгами Герцогства! Лучше дождаться утра, тихо пройти фьорд, выгрузиться… И уж потом себя вознаградить!

Лукас воспринял задержку с немалым душевным расстройством — Клафф-то, клялся и божился, разрывая полосатую фуфайку в клочья, что будут вовремя. Мелькнула даже дурацкая идея уболтать капитана, дабы тот разрешил спустить вельбот, да на нем махнуть в сторону города, чьи огни отражались на тучах.

Но постояв немного на носу, Изморозь дурацкую идею постарался забыть — соваться в толчею волн ради того, чтобы на несколько часов раньше оказаться на берегу… Да ну нахер! Лучше уж потерпеть, волевым усилием скрутив все несвоевременные желания в тугой узел. А то спустить-то вельбот недолго. В него слезть тоже. А вот что потом? Захлестнет, утопит… И будешь русалкам рассказывать, что к берегу тебя влекла неразделенная любовь. Глядишь, поверят!

Изморозь потоптался еще немного и пошел спать. Раз вышло как вышло, то что уж теперь-то…

* * *

К утру ветер стих, волны улеглись — лишь мелкая рябь портила идеальную гладкость. Кто бы вчера сказать мог, что во фьорде возможна такая картина? В рожу бы дали за наглую брехню! А сейчас — красота!

Едва только немного развиднелось, «Лахтак», что до того казался вымершим, ожил. Забегали по палубе матросы, заскрипели вороты, вытаскивая якоря, развернулся, хлопнув по ветру, небольшой парус — хитрые названия выскакивали из головы, как ни старайся запомнить. Зашевелились по бокам весла…

Галера сдвинулась с места, понемногу набирая скорость. Лукас не раз видел с берега, как идет «Лахтак». И всегда, первой мыслью было — «атакующий кабан!» И почему только в честь тюленя назвали? Странные они, эти моряки!

Разумеется, разгонятся не стали — не для того береглись, чтобы с размаху вылететь на скалы. Потихоньку, полегоньку, Чуть быстрее половинной скорости… Три-четыре узла делаем, и то хорошо, и того достаточно.

— Прошлый раз, помню, нас тут чуть не утопили, так хотели на буксир взять! — произнес Изморозь, кивнув на пустынные воды. — А сейчас, ни одной сволочи. Как так?

Капитан зевнул, помотал головой:

— Ты прошлый раз на чем шел, на «Лосе»?

— Ну!

— Якорь гну. «Лось» — он хозяйский, а «Лахтак» — государственный. Разницу понимаешь?

— Догадываюсь, — закивал Лукас, — мы им не заплатим ни хрена. Из кармана взять, да в него же вернуть — сущая глупость.

— Сразу видно — капитан по перу! — захохотал Клафф. — Ну да, не заплатим. Вернее, выдадим строго по таксе. А она такова, что проще и не выходить. Жопу сушить дороже обойдется.

— Сложно тут у вас!

— А на окраинах всегда все сложно, — пожал плечами капитан. — Правда, весь мой опыт прямо таки вопит… Или вопиет, как правильно?

— Да в общем, без разницы. Громко и ладно.

— Ну так вот, опыт говорит, что везде сложно где мы есть, и везде просто, если смотреть со стороны. И чем дальше та сторона, тем проще. А как внутри оказываешься, то охреневаешь, как, почему, за что, доколе, куда вы меня тащите, пидорасы⁈

— Погоди, — прервал философствования говорливого капитана Изморозь, — а это что такое может быть?

Пальцем в толстой перчатке студент ткнул вперед, в сторону причалов.

— Оп-па… — выдохнул Клафф, поймал пробегающего матроса, направил на шканцы, где в ящике кормчего хранилась подзорная труба.

Матрос вернулся, принеся потертый чехол в оковке из бронзовых полос. Клафф вынул трубу, сунул чехол в руки Лукасу, долго изучал открывшееся перед ним зрелище. Потом перевел взгляд от странности у второго причала на город. Обшарил его весь, то и дело отрывисто ругаясь.

Подал трубу Изморози. Лукас прислонил нагретый металл к глазу, впился.

Да, не показалось! У второго причала стоял корабль. Вернее, обгорелый остов. Обугленные мачты, словно копья впивались в небо…

— Ну ничего себе…

— Город чист, явно все точечно, — Клафф, как у него обычно и бывало при наметившихся серьезных делах, утратил многословие, заговорил коротко, словно катлассом рубил. — Хольк. Точно не «Лось». Вокруг ничего. Значит, вчера.

— А может эти, — сунулся боцман, — из Бургдорна? Кого бы еще хер в такое время принес, а?

— Возможно, — рубанул Клафф, протянул руку к оптике, — отдай!

Лукас молча вернул.

Капитан долго пялился. Все так же, без малейшего звука, уложил трубу в футляр, махнул матросу, отнести, мол, обратно. По лицу пробежала улыбка, с трудом пробиваясь сквозь морщины и сведенное долгой умственной работой лицо.

— Точно, Бургдорнское корыто. Да и хер с ними, уродами! Похоже, по пьяному делу свой же корабль спалили. Ууу, я вас, изверги рода человеческого, помет крысиный! — капитан поразмахивал кулаком в сторону равнодушной команды — уж ругающимся Клаффом их было не напугать! — Херня, короче, мастер Лукас! Их не жалко!

— Так вроде тоже ведь, моряки и все такое? — уточнил Изморозь. До этого, какой-то явной нелюбви к выходцам из Бургдорна он не замечал. Обычно все проклятия адресовались Островам и пиратам с Мюр-Лондрона…

— Именно, что «все такое!» — ответил Клафф. — тут же ведь какое дело, мастер Лукас! Мы-то, Архипелаг сторожим — кого из браконьеров поймаем, сразу того…

Лукас понимающе хмыкнул — уж ему-то не знать, что с незаконными звероубивцами происходит!

— А эти, наоборот. И примут, и обогреют, и припас продадут по оптовым расценкам. И вообще, хули они⁈

С последним аргументом спорить было бессмысленно. С остальными… Каждый зарабатывает, как может. Эту истину Изморозь прочувствовал очень давно. А еще он давным-давно знал, что сильнее всего ненавидят ближайших соседей. Потому что «хули они⁈».

— В порту, думаю, расскажут, что и как. Думаю, не все ж погорели.

— Еще и нарисуют! — засмеялся капитан. — Будешь по кабакам шляться, внимательнее слушай — с дюжину героев найдется, которые лично поджигали.

* * *

Галеру ждали. На пирсе выстроилось не меньше пары дюжин солдат. Часть в броне, часть с арбалетами. Рядом толпилось с полсотни грузчиков.

Только-только «Лахтак» остановился у причала — концы завести не успели, как на борт легли тяжелые сходни. Началась «муравьиная» работа. Связки мехов и сувойки вылетали из трюма, тут же подхватывались, передавались по цепочке на берег.

Лукас только головой крутил, провожая взглядом порхающий в воздухе груз. После всех жутких рассказов про сурового Кристофа Бурхарда, готового простить все, кроме покушения на бюджет, зрелище вызывало нехороший холодок вдоль спины. Но вскоре Изморозь выдохнул — его вину, если что, не доказать! К тому же Клафф стоит рядом, находясь в благодушном расположении духа — а уж с его-то опытом, первым поднял бы крик.

Не прошло и пары часов, как в опустошенном трюме осталось только эхо, да мелкий снежок, набившийся по пустым углам.

По сходням на галеру поднялся смутно знакомый Лукасу сержант.

— С прибытием!

— Мастер Хумпис, — коротко кивнул Клафф, протянул руку.

— Господин Клафф!

— Будем знакомы, мастер сержант, — в свою очередь кивнул Изморозь.

— Будем, мастер Лукас! — сержант коротко улыбнулся. — Мы тут наслышаны о ваших подвигах. Завидуем прямо таки, непринужденности и фантазии! С приливом вы прям чудесно придумали. Шикарный педагогический эффект!

— Все во благо Герцогства! — пафосно заявил Клафф, выпятив грудь.

Все трое хохотнули.

— Ладно, господа! Смех смехом, а дела превыше всего! — Хумпис стер улыбку с усатого лица, прочистил нос, вытер пальцы о штаны. — Учетные документы в порядке?

— Разумеется! — засуетился Лукас, вытаскивая толстенную папку из-за спины, где она до поры торчала за поясным ремнем. — Первый раз заполнял, возможны ошибки и недочеты…

— Там разберутся, — отмахнулся сержант.

— Где?

— Где положено, — сурово ответил Хумпис и тут же хихикнул, — ну у вас и рожа, мастер Лукас!

— На всякий случай! — поспешил объясниться Изморозь. — Я же к вашим порядкам не привыкший еще!

— Не страшно, бывает. Вы, кстати, не переживайте так, язву наживете. Думаете, зачем тут так много народу собралось? Для охраны? Ну какой придурок рискнет грабить сиятельного рыцаря среди белого дня? Для контроля. Все смотрят за всеми и каждый за каждым. Ни одна шкура не уйдет налево.

— Перепроверка — мать порядка, и контроль отец ее!

— А красиво сказано, мастер Лукас, право-слово, красиво! Кто автор?

— Наверное, я, — не стал скромничать Изморозь.

— Чудесно, я непременно запишу. Ну и мастеру Бурхарду сообщу. Он любит подобные фразы.

— Кстати, а что у вас тут произошло? — Лукас указал на сгоревший корабль, от которого несло мокрой гарью.

— У нас⁈ — искренне удивился Хумпис. — Совершенно ничего не происходило. Вот вообще ничего! Скучнейшая неделя, я бы даже сказал.

— А «Вальрус»? С ним что?

— Он сгорел, — ответил сержант и подал руку, — Если больше ничего существенного, то до встречи!

— До встречи… — произнес Лукас в спину Хумпису, резво сбежавшему вниз.

— Оно тебе надо⁈ — толкнул в бок Клафф, — сгорел и сгорел! Да и хуй с ним! Пристал к человеку!

— А ведь действительно, — помотал головой Лукас, — сгорел и сгорел! Но интересно ведь! Ладно, на берегу послушаю.

* * *

«Лахтак» медленно пробирался к выходу в океан. Бледный, как труп, Лукас полустоял, полулежал на корме, опершись о фальшборт. Его отчаянно штормило. В желудке не осталось ни капли, но, мучительные спазмы все равно пронзали в тело от пяток до макушки.

Очередной раз вывернувшись наизнанку, обессиленный Лукас сполз на палубу. Что ж, с одной задачей он справился! Сумел впихнуть в двое суток столько развлечений, что могло хватить на полгода! И пьянка… Изморозь коснулся подбитого глаза — и драка! Хорошо, хоть с «Лахтака» ребята вовремя появились, а то таким пустяком не отделался. Закололи бы те островные пидорасы!

И даже на женщин сил хватило! Наверное! В голове прочно засело название, связанное с тканью, да перепуганный кабатчик, шарахавшийся от радостных «северян». И то, как женским восторженным визгом хлестануло по ушам.

Лукас потер висок. Нет, ну что ты будешь делать, как обрезало! Обидно!

И что обиднее всего, никто не смог ему сказать, что же произошло с «Вальрусом»! Одни говорили, что матросы с «Моржа» решили изнасиловать какую-то дворянку, а после того, как их остановили, от злости сожгли свой корабль. Вторые говорили, что какой-то моряк где-то взял и умер, а перед смертью успел прокричать, что проклинает Бургдорн целиком и «Вальрус» в частности. Третьи и вовсе несли какую-то чушь про коварный Бургдорн, что возжелал смерти всему Любечу, а потому решил послать коварного злодея, дабы тот отравил все колодцы и плюнул сиятельному рыцарю на лысину. Четвертые намекали, что лысины у Кристофа нет, а кого-то поймали на контрабанде, и чтобы замести следы, вспыхнуло пламя. Пятые же… Пятых Лукас не слышал, поэтому думал, что именно они ближе всего к истине.

Пришлепал Клафф, всучил кувшин с пивом.

— Пей, мастер Лукас, пей…

Несколько глотков вернули к жизни. Изморозь знал, что это ненадолго, но все же был благодарен за короткую передышку. Нашлись силы оглядеться. Галера скользила мимо волнолома на самом краю фьорда. На нем стояла виселица, на которой болталось десяток трупов, облепленных чайками.

— Вот же гадство, и даже не вороны! — прохрипел Изморозь.

— А тебе не похрену, кто башку продолбит? Черная птица или белая?

— Да в общем, как-то и пофигу…

— Вот и не забивай голову всякой ерундой. Пиво пей, пока в лед не замерзло. А еще, ты мне расскажи, что ты с теми девками такое делал, что они от радости вопили на весь блядюжник? Голым я тебя видел, когда ты на улицу выскакивал охладиться, хрен не по колено. Так в чем секрет-то?

Лукас старательно попробовал вспомнить, выдохнул… И начал врать.

Про Ворона, земляную мышь и волну до неба

Как-то летел Ворон, летел. Тут видит, сивучи спят. А возле них много горбуши лежит. Красивая горбуша, жирная! Как мимо пролететь, если заметил? Как пару хвостов не ухватить? У сивучей много, не заметят! Сел за кустами, чтобы крыльями не хлопать. Зацокал когтями по камням. Вроде бы тихо, а сивучи заметили! Но глаза не открыли — хитрые!

Ворон к горбуше подобрался, только прицелился клювом ухватить, его сивуч ластом как треснул по затылку! У Ворона глаза чуть не вылетели! Испугался, в небо взлетел. Летает над сивучами, ругается нехорошими словами, которые у темер-нюча подслушал, из-под хвоста сыпет.

Сивучи на Ворона обиделись — очень уж вонюче из-под хвоста падает. Решили мстить. А как? Ворон высоко летает, а у сивучей крыльев нет.

Долго думали — Ворон даже устал, улетел от них. И придумали!

Ворон-то, острова создал, человеки там живут, и вообще зверей много всяких… Решили сивучи большую волну поднять, чтобы смыло все!

Пошли к Кеглючину. Говорят, Ворон-то, совсем берега потерял! Из-под хвоста на твоих племянников сыпет! Надо ему отомстить!

Хорошо, отвечает Кеглючин, за племянников мстить надо. Особенно этому, с клювом. Я на мыс залезу, с него спрыгну — волна до небес поднимется! Смоет всю Ворона работу!

А рядом калан плыл. Не тот, что на бырбаанай много глины перевел, другой. Поумнее. Услышал. И к Ворону поплыл. Обидно же будет, если сивучи испортят то, что другой калан делал! Каланы, они дружно живут. Те, кто поумнее.

Еле успел умный калан! Волна уже к небу подниматься стала. Упадет — все смоет!

Ворон испугался! Всех, кто поместился, на спину посадил. И унаков, и лисиц, и росомах с медведями и оленями — даже кротов с полевками, и тех взял — они маленькие, легкие!

Тут видит, ма-хар земляная мышь бежит, бивнями дорогу расчищает, а под ним земля стонет. Посмотрел Ворон на нее — большая ма-хар! Тяжелее шести оленей! Понял, что если на спину залезет, волна всех смоет. И Ворона тоже. Жалко, а что сделаешь?

Глаза закрыл, чтобы ма-хар не видеть, от земли оттолкнулся, взлетел кое-как. Ма-хар внизу осталась. Хобот задрала, про Ворона нехорошее говорит. А что сделаешь? И ее не спасешь, и других погубишь! И уши-то не закроешь!

Тут волна на острова пришла, залила все!

Кто к Ворону на спину не успел — все потонули.

И земляная мышь в воде плавает, ногами гребет, хоботом про Ворона всякое нехорошее продолжает говорить… Вода стоит, уходить не хочет. Птицы устали, начали земляной мыши на бивни садиться, да на спину. Большая спина, мохнатая! Одна птица села, мышь ее и не заметила. Вторая села, третья… Много птиц село, тяжелые! Начали ко дну тащить.

Ма-хар трубит, просит птиц в небо взлететь. А птицы на нее злые — много гнезд потоптала, много яиц раздавила! Не взлетели.

Смотрит Ворон, даже кругов на волнах нет. Не выплыла ма-хар. Стала мышь земляная мышью водяной.

Глава 28

Нугра рядом…

Охотники спали, спрятавшись от ветра за невысоким валом из снега, укрывшись тонкой покрышкой из парусины. Ее выменяли у темер-нюча из Нугры прошлым летом. Три дюжины гусей отдали! Хорошая, легкая!

Дозорных не ставили — ни с кем войны нет, со всеми дружба, к чему зря в темноту таращиться? Любой зверь, пусть даже и учуявший кровь — три оленя мертвыми лежат, мимо пройдет! Ведь к запаху крови мешается запах унаков, возвращающихся с охоты. Любой зверь знает, что для унака лишней добычи не бывает! Потому и мимо пройдет, хвост поджав. А что зубами от ненависти к везучим клацнет, так то его дело! Сам дурак! Мог унаком родиться!

Вот и спали все четверо. Хорошо спали! Во снах жен видели. Кто свою, кто чужую, а кто и обеих сразу. Во сне все можно, хоть морскую корову видеть, никто нож в печенку не сунет, никто смеяться не будет!

Палонгу пришли под утро. В те часы, когда на земле темнота, словно ночь никогда не кончится. И спать хочется так, что и глаза не раскрыть… И сны самые сладкие, самые крепкие!

Неслышно ступая, окружили место ночевки, где унаки спали безмятежно, словно моржи в жаркий летний день, когда ветерок легкий-легкий, только комарей сдувать… Окружив, переглянулись, подняли копья, нацелив туда, где под вытертым парусом, припорошенным снегом угадывались тела. Кивнули. Ударили одновременно. Еще раз ударили, еще, руки снова пошли в замах… Разогнались бить до тех пор, пока последняя капля жизни не покинет изуродованные тела, запятнав утоптанный снег.

— Хватит! — приказал вожак, который все это время стоял чуть поодаль. Скосил взгляд на шамана. Тот приплясывал от нетерпения. — Хватит!

Палонгу остановили удар. Все, кроме одного. Тот не удержался, ткнул напоследок.

— Идите! — шаман заверещал, будто крыса, которой зажали хвост и подпалили шерсть. — Быстрее!

Воины заворчали, но отошли от охотничьей лежки. Из-под парусины текли тонкие струйки, тут же замерзая. Окружающая темнота делала красное черным.

— Идите, — повторил вожак, махнув ладонью в вытертой оленьей рукавице.

— И ты иди. Далеко иди! — не оборачиваясь, произнес шаман, застывший над трупами. Только ладони жили своей жизнью. На миг вождю показалось, что не пальцы — змеи! Он с трудом подавил желание схватится за топор и проломить череп под трехрогой короной. Судорога мучительно свела правое плечо. Вождь молча развернулся и пошел, догоняя воинов. Те же, почти бежали — никому не хотелось находиться рядом с местом, где шаман будет творить страшное…

Среди палонгу не было никого, кто мог бы назваться хорошим человеком. Только плохие! У каждого за спиной было то, что толкнуло на кривую тропу. Кто убил, кто украл, кто взял силой. Кто-то родился на Круглом, кто-то на Гусином, кто-то на других островах. Про то, кем и где раньше были, не вспоминали. Объединившая их грязь замазала все различия, сделав «палонгу».

Кто первым предложил назваться так уже и не вспомнить. Давно было! Многие умерли. Кто в драке, кто на охоте, а кто и сам себе горло перерезав, не выдержав тяжести позора. И жизни, когда ты — сам по себе. За тобой нет рода, нет деревни, а только пара дюжин таких же изгнанников, как ты…

Конечно, никто из тех, кто когда-то был унаком, не имел вытянутой, словно падающая капля, головы. И руки у всех были с пятью пальцами, а не с двумя. И детей не воровали — почти, разумеется, потому что всякое случалось. А вот прилипло и все.

Вожак, от звуков, что прилетели со спины, споткнулся — ноги сами подкосились, чуть не упал. С трудом удержался, чтобы не посмотреть, что же там происходит. Но лучше не знать, что делает с трупами остроглазый сухой старик. Лучше не знать!

* * *

Ветер, идущий с побережья принес запах дыма, еды и тепла. Близко деревня, близко! Шагавшие всю ночь и еще немного, палонгу, прибавили шаг. Впереди их ждал бой, который обещал смерть многим. А от страха не надо бежать, надо подходить к страху вплотную. И бить топором по лбу. Палонгу, хоть и опустились к трупным червями, оставались унаками по рождению.

Идущий впереди Паканин поднял руку, остановился, прислушался.

Остальные тоже замерли.

— Идет кто-то, за сопкой. Двое-трое, шаги легкие. Парни. Или девки?

— Девки лучше, — облизал губы, будто змея жало высунула, Койвун, — девки слаще. И шире.

— Тихо! — оборвал мечты вожак. — Поймать надо, раз идут. А там и проверим, кто шире, где уже.

— Мысль есть! Хорошая! — потер ладони шаман — и откуда только взялся, вроде бы плелся где-то позади. — Ловите их! Чтоб одна живая была!

— А если парни? — переспросил Койвун, снова облизнувшись.

— Тоже один нужен, а второго себе заберешь! Только не всего.

Койвун позеленел, отвернулся. Очень уж мерзко скалился беззубым ртом шаман — будто опарыши в дохлятине ползают. Плюнул, на унты попав, и побежал за Пакатином, который уже был у самого гребня.

Вожак за разведчикам не пошел — сами справятся. Стоял на месте, смотрел на воинов, уводил взгляд от хихикающего шамана.

И не сказать же, что с ним хуже стало. Нет! И добыча сама в руки идет, и непогода обходит, и болезней не было. Но вот глянешь, и словно тухлятины объелся, а выблевать не можешь… Надо было отказать посланцам с южных островов. Но поздно! Терпи. Сам виноват.

Пока думал, пока себя ругал и грыз, Койвун с Паканином вернулись. С добычей. С двумя девками.

— Кто такие, куда шли? — спросил вожак, взяв одну за подбородок, заставил поднять лицо.

— В гости шли, — хлюпнув носом, ответила ее соседка. — Я — Лидик, она Мувчик, из Печкани мы.

Палонгу, стоящие вокруг, засмеялись.

— К нам в гости шли! Ай, хорошо шли!

— Отпустите! — попыталась вырваться Лидик. Но куда там! Койвун крепко держал за руки, зарывшись носом в воротник ее камлейки, громко принюхивался, слюну глотал.

— Печкани зоветесь, а навагу* не несли с собой, — улыбнулся вожак. — Кто же так к палонгу в гости ходит? Не подготовились. Стыдно, девки, стыдно!

Девчонки забились еще сильнее. Тут же получили по звонкой затрещине. Лидик повисла — удар вышиб дух. Мувчик трепыхаться перестала, только зыркала из-под разлетевшихся волос. Свирепая какая, горячая!

— Которую? — спросил вожак у шамана, глядя в сторону.

Тот замер, ткнул пальцем в Мувичк.

— Эту давай. Та как росомаха злая, быстрее добежит! А эта, она как улитка. Пока доползет, мы уснем.

Вожак выдернул нож, шагнул к висящей на руках Койвуна девчонке.

Тот отступил на шаг.

— Ты что? Моя! Не дам! Я сперва! Потом — что угодно! Но мой раз — первый!

— Целовать надумал? У нюча глупости подсмотрел? Мне только голова нужна, остальное — твое. Я не жадный!

— Так остынет!

— А ты быстренько.

Заверещала Мувчик, дернулась, не успев прийти в себя Лидик. Только и ахнула тихонько. Фыркнула кровь. А там и нож по кости заскрипел, отделяя позвонок от позвонка…

* * *

Пакан увидел девку, как только из-за сопки показалась. Шла неуверенно, спотыкаясь. Кухлянка кровью залита, в руках что-то несет — не разобрать стариковским глазам. И вроде говорит что-то, только тихо, тихо — далеко, не видно, что за слова на губах.

Бросив недорубленное полено — решил с утра, пока силы есть, лучин наколоть, бросился к ней. Миновал столб, на котором торчала объеденная чайками голова убийцы — с Круглого унаки принесли.

Подбежал, за плечи схватил — а она как шла вперед, так и идет, не замечая никого и ничего.

— Стой! — гаркнул на ухо.

Остановилась, тут же начала заваливаться на спину, точно стрелой подбитая. Выпустила ношу из рук. По тропе покатилась отрезанная голова Лидик. Внучки.

Пакан начал оседать в сугроб, чувствуя, как невидимое копье ударило в сердце.

Окровавленная девчонка так и осталась лежать, глядя в небо. А посиневшие губы шептали:

— Мы придем на закате! Мы придем на закате!

* * *

Когда унаки увидели первых палонгу, солнцу до моря оставалось пройти мужскую ладонь и палец. Пока те подошли на перестрел, да выстроились, ушло два пальца. Еще немного, и ночь опустится.

Ыкилак чувствовал, как по спине ползет струйка нехорошего пота. От страха, не от волнения. Ыкилак не был трусом. Он и на китов ходил, и Большого Белого по лбу дубинкой из моржового хрена стучал. Да что там! В Нугре с Людоедом, самым страшным в драке из всех тамошних темер-нюча сходился на кулаках! Но вот исход нынешнего боя… Пугал. К тому же, напротив стояли не унаки, а палонгу, готовые даже в честном бою травить оружие и делать то, что не положено.

Их еще и в два раза больше! И одни воины. Взрослые. Матерые сволочи! Ыкилак в честной схватке мог убить каждого из палонгу — не зря столько лет умилыком весь остров зовет! Но рядом с ним только пятеро охотников. Остальные — дети и старики. Пусть даже в доспехах и с оружием… Но старики и молодняк, большинству из которых и пятнадцати зим не исполнилось. И может не исполниться…

За длинным строем палонгу, охватывающим края строя унаков, раздался утробный вой. Сами палонгу начали оборачиваться. Тут же по гнусным лицам тех, кто не укрылся за шлемом, пробегали ухмылки.

Ыкилак нахмурился, прогоняя плохие мысли. Неужели палонгу так глупы, что решили Большого Белого заковать в доспехи и привести на бой? Поверили в глупые сказки, выживших из ума стариков, объевшихся мухоморов? Или это не совсем Большой Белый? Не может быть! Или может⁈ Говорили же, что у палонгу шаман появился, откуда-то с юга привезли.

Позвал, не оборачиваясь:

— Келин…

Сын шагнул ближе.

— Оставляй копье, снимай броню. И в Нугру.

— Зачем, умилык?

Сын никогда не перечил отцу. Но всегда спрашивал. И правильно. Лучше, когда знаешь, почему надо делать именно так, а не иначе.

— В Нугре — темер-нюча. Они помогут.

— Круглый ближе! И там Красный Медведь есть! Он тоже темер-нюча! Сильный! Ты сам говорил!

— Медведь силен, но он один. В Нугре таких — как горбуши в косяке. Скажешь другу Людоеду, что нас всех убили. Пусть отомстит. Или Батьке Руису скажи. Он тоже поймет.

— Убили?.. — испуганно оглянулся Келин. — Но… — вокруг него стояли только живые. Ыкилак вдруг понял, что сын совсем еще мал. И совсем не так умен, как хотелось. Что ж, придется потратить еще немного времени!

— Убьют. Они запретное нарушили. Мы не справимся, — качнул головой Ыкилак, надел шлем. Последние слова прозвучали глухо, — а ты живи. И убей их.

Отец отвернулся.

Келин уронил под ноги копье, дрожащими руками стянул через голову великоватый — от отца и достался, доспех. Сбросил. И побежал.

Вслед ему никто не посмотрел.

Не успел Келин отбежать и на сотню шагов, как засвистели первые стрелы.

* * *

Унаки и палонгу перестреливались недолго — все в доспехах, все со щитами — чего ради бестолку воздух дырявить?

Начали сходиться. Шаг за шагом. Не торопясь, не разрывая строй…

А потом, шагах в двадцати, палонгу вдруг разбежались в разные стороны. Но унаки обрадоваться не успели. Из-за спин врагов на них кинулись два жутких создания. Медвежьи тела и головы, увенчанные оленьими рогами. Хвосты касаток, с привязанными острыми кусками камня. На боках кровью нарисованные символы. К лапам приделаны острые ножи… Твари бежали, страшно рыча.

Ыкылак выдохнул. Такому Большому Белому по лбу моржовым хером не треснешь! Такой сам кому угодно треснет! Но умилыку отступать отнюдь нельзя. Ыкилак поудобнее перехватил оружие.

Лежащий на вершине сопки Келин сунул в рот промерзшую рукавицу, чтобы не закричать от ужаса. Оттолкнулся и побежал. Чтобы не видеть того, чего не стоит.

Унаки опустили копья. Прыгай, тупилак, пробивай брюхо!

Но, не добежав нескольких шагов, тупилки подпрыгнули. С громким хлопком развернулись за их спинами крылья — огромные, кожистые — будто у летучей мыши!

Звери перелетели-перепрыгнули строй. Растопыренными лапами снесли трех унаков. Громко упали, оказавшись за спинами. Содрогнулась земля под тяжестью их туш.

Ыкылак однажды видел, как бешеная росомаха попала в загородку к куропаткам. Только перья с кровью полетели. И даже объевшись тонких грибов, охотник не смог бы представить, что сам станет такой вот куропаткой.

Отлетело бесполезное копье, разломанное ударом лапы на несколько частей. Ыкилак выхватил нож, ударил тупилака в шею — но клинок скользнул по оленьему рогу. Занес руку, чтобы ударить еще раз…

Его толкнуло в спину, швырнуло на землю, сорвало шлем, да так, что чуть зубы не вылетели… Ыкилак сумел перевернуться на спину. Только для того, чтобы вонючая пасть сомкнулась на голове…

* * *

Голодные твари жрали громко — хруст стоял, будто ледоход начался. Кости так и лопались на клыках. К горлу подкатывала тошнота.

— Скажи тварям своим, чтобы прекратили.

Шаман провел рукой по талисманам, висящим на груди. Те мелодично зазвенели. Поднял морщинистое лицо. Посмотрел вождю за спину.

— Если мои дети не съедят мертвых, они съедят живых. Хочешь, чтобы мои дети тебя съели? Только скажи! Даже просить не надо!

Вожак плюнул себе под ноги, махнул воинам.

Палонгу обошли пирующих тупилаков по широкой дуге. Никому не хотелось, чтобы его коснулся взгляд лютого создания. Лучше подальше оказаться!

Перед ними открылась деревня. В которой не осталось ни одного мужчины — все лежали на снегу. Только женщины, да девки. Ай, хорошо!

Довольные улыбки начали наползать на лица, прогоняя мысли о том, какой ценой досталась победа. Их деревня, их добыча! Ай, хорошо!

* * *

Силы давно кончились. Келин бежал только потому, что не мог остановиться — в ушах тут же слышался хруст, с которым лопнула голова его отца.

По тропе, сквозь кусты, по изломанному прибрежному льду, мимо торосов… Он бежал, думая только о том, что Нугра рядом. А там — друг унаков Людоед, батька Руис, другие темер-нюча которых, как горбуши в косяке! И каждый в кольчуге, с длинным ножом, с хорошим стальным топором, с луком, что пробивает человека насквозь.

Нугра рядом. Нугра рядом…

* * *

Деревня будто вымерла. Ни звука! Только тихий плач, да стоны. Устали палонгу! Ночь шли, день шли… Хорошо, унаков быстро убили, устать не успели! Сберегли силы, чтобы вечер и ночь над деревней крик стоял!

Шаман, на котором из одежды имелась только вытертая шапка из головы сивуча, с кусочками переливающейся ракушки-перловицы вместо глаз, стоял меж спящих тупилаков, вымазанных кровью до загривков. Даже крылья, и те липкие.

Шаман, закрыв глаза, вспоминал холодными руками те крики, что стояли над деревней, когда воины палонгу вступали в свои права хозяев. Ай, молодцы, ай хорошо, ай поработали на славу! Сначала эта деревня, потом на Круглый, а там и до темер-нюча из Нугры дойдет! А вот потом… Это потом будет!

Один из тупилаков, со свежей зарубкой на правом роге, поднял голову, прислушался. Снова положил морду на лапы, закрыл глаза.

Впереди много дел, нужно выспаться!

* «Название рода, которое произошло от названия рыбы. Печкани — род нивхов, живущих на полуострове Шмидта. В этом роду нивхи сами едят кривую навагу, а гостей угощают хорошей и вкусной навагой. Поэтому этот род стали так называть»

Про унаков и время

Жил под горой старик по имени Шаман. Давно жил! Старше всех в деревне был. Молодым его и не помнил никто — думали, сразу старым родился.

Высокий как сосна, волосы — снег. Лето, зима, дождь, снег — всегда в одной и той же камлейке ходил, из паруса сшитой. Была белая, стала как снег прошлогодний за последними домами.

Камлать не умел — и в бубен бил только, если на чужой свадьбе тонкий гриб съест. А Шаманом звали — умный очень. Даже слишком! Как начнет умные слова говорить — сразу все скисает. Даже вода.

Потому один и жил — ни жены, ни детей. Только пятнистый безрогий олень. Тот слушал хорошо, не перебивал.

Но жил хорошо — даже байдара своя была. Быстрая, легкая! Мастер Делорин делал. Хорошая байдара, и как только такому старику досталась?

Пришел как-то шаману молодой охотник Жилетин, по имени Лис. Жилетином его темер-нюча из Нугры прозвали — Лис в куртке без рукавов ходил. Зимой, летом — всегда в куртке без рукавов. Куртка из мандарки, красная. Далеко видно! Сначала только темер-нюча так звали, потом и унаки начали — он обижался смешно. Нож показывал, кричал всякое.

Пришел, юколы принес, чаю. Чаю попили, тут Шаман и говорит:

— Виденье мне было, друг Жилетин!

— Знаю я твои виденья, часто рассказываешь! — смеется молодой охотник. — Снова голые девки приходили?

— Старый я для девок, — отмахивается Шаман. — Другое видел! Не такое скучное! Но помощь твоя нужна. Поможешь?

— Ты мне друг, а не охвостье медвежье, помогу, как не помочь?

В байдару сели, парус поставили. Вышли в океан. Смотрят — над Адахом пламя. И дым над водой. Вовремя вышли! Сейчас большая волна родится, остров с берега до берега перехлестнет!

Смотрят, а волна уже перед ними — в затылок ей дышат. И все больше и больше! И плывут, как летят — все быстрее и быстрее! Запрыгнули волне на спину — летят!

Шаман еще два паруса поставил. Совсем быстро поплыли, стрелу пусти — обгонят! Молнии вокруг засверкали, гром загремел. Страшно стало Жилетину, а что сделаешь, плыть надо! Шаман не боится — он старый, умирать пора! А из байдары выпрыгнешь — и Кеглючина не надо, со злыми водными сэвэнами — сам утонешь!

Тут Шаман медный котел достал. Хороший котел, большой, начищенный! Залез на мачту, на самый верх приделал. Слезть не успел, молния в котел ударила! Взорвалось все вокруг! Не видно ничего, только молнии сверкают!

Жилетин глаза открыл — кончилось все. Живые они с Шаманом. Обрадовался Лис, закричал. Тут смотрит — беда!

Уплывали — все зеленое! Деревья, кусты, трава! Птицы гнезда вьют, солнцу радуются. Тюлени в прибое плещутся, ластами бьют.

Приплыли — даже желтого с красным нет почти, ветер все оборвал. Земля холодная, птицы улетели, тюлени уплыли. Даже деревня и та — пустая! Унаки в зимнюю перебрались. Не дождались!

Жилетин Шаману в нос кулаком стукнул — кровь пошла. Потом много плохих слов сказал. И про Шамана его, и про маму его, и про всех дядьев, и даже про безрогого оленя нехорошее придумал.

Шаман послушал, головой покачал.

— Пойдем, — говорит, — друг Лис, темер-нюча искать. В острог зимовать проситься. Помрем без припасов. Только под воротами ты мне еще раз в нос стукни. Расскажу, что ради науки пострадал, быстрее пустят!

Глава 29

Добрая затея

Бредущего по льду человека заметили сразу. Только-только солнце начало вставать, так сразу и стала видна черная точка на горизонте!

Несмотря на лютый холод, хотя бы один человек, всегда на сторожевой вышке присутствовал. Благо, обшитые деревом и утепленные толстым слоем сухих водорослей стены, да тройной ряд закаленных стекол, неплохо противостояли что порывам ветра, что морозу.

Хрупкую прозрачность брали по весу серебра в Груманте — даже не в Любече — накинув за каждую ладонь площади по пол-гроша. Но оно того стоило. На своих же сиятельный рыцарь не экономил. Хоть и кривился от сумм.

Сейчас, конечно, не первые года существования острога. Унаки к Нугре привыкли, оценили полезность и вероятные потери. И перестали вынашивать коварные планы — как бы ловчее перетопить наглых захватчиков в океане. Но мера предосторожности стала традицией. Да и кто знает, что случится завтра? Это сегодня унаки тихие и мирные. А съест пяток поганок, крышу сорвет, и все, встречайте!

Дозорный взялся за шнур, ведущий к колокольчику внизу, дернул несколько раз условленным сигналом. Вскоре по лестнице, тяжело дыша от быстрого бега, кое-как заполз Дирк, отчаянно воняя свежим перегаром — вчерашние вечерние мирные посиделки как-то сами собой перешли в ожесточенную пьянку до утра. И Уд еще не разобрался, то ли он уже помельный, то ли еще пьяный.

— Чего трезвонишь? — спросил бургомистр, отдышавшись.

Круат молча ткнул варежкой в сторону точки, ставшей пятнышком — если напрячь глаза, можно было разглядеть, что сие именно человек, а не испачкавшийся в грязи умка, по местному, по-уначьи: Большой Белый.

— Идет и пусть себе идет.

Круат стащил зубами варежку с правой руки, постучал костяшками пальцев по лбу командира, снова указал в окно.

— Лучше бы тебе голову целиком отрезали, — проворчал Уд, присматриваясь. — А то, как что срочное, сиди, гадай! Циркач сраный! Жонглер!

Безъязыкий наемник ухмыльнулся, показал на человека на льду, потом на себя. Делано закачался, будто пьяный или оглушенный.

— Прости, это ты у нас блохе в жопу заглянуть можешь, у меня глаза послабше, — ответил Дирк на представление. — Давай, бди, — ткнул Краута кулаком в плечо, — я вниз. Раз ты ссышься, съездить надо, поглядеть, кого там нелегкая принесла. И да, за службу благодарю, молодец!

Краут покивал, снова прильнул к окну.

Ссыпавшийся с лестницы Шнайдер, кивнул замерзшему Кролищу — тот прибежал сразу за бургомистром, и успел окоченеть, дожидаясь:

— Готовь упряжку с учагами, скататься надо!

— На кой хер? — Кролище обхватил себя руками, задергался то ли в припадке, то ли в странном танце.

— К нам унак идет.

— И чо? Сам дойдет. Холодно мне, не смотри так!

— Через плечо, блядь! Краут сказал, что раненый или больной.

— Наше-то, какое дело? Помрет, так и ладно — медведи схарчат, до лета не долежит, не завоняется.

— Кроль, щас в глаз дам!

— Не, в глаз не надо, я быстро!

Кролище, действительно, побежал. Быстро не получалось, валенки скользили на утоптанном до полной гладкости снегу, но побежал же!

Дирк проводил заместителя подпихивающим взглядом, двинулся к воротам, по дороге прикидывая, что могло такого случиться, что заставило бы человека переться пешком через залив в такую погоду? Ногу подвернул, и все, считай, замерз! Упадешь, и все. Действитетельно, разве что как снег растает найдут, если умки не опередят.

Выходило, что каких-либо серьезных причин не придумывалось. От этого становилось несколько знобливо…

Застоявшиеся учаги прямо таки летели по снегу. За всю дорогу Дирк к тюру (читателям данный предмет больше известен как хорей) и не прикоснулся. Легкую нарту подкидывало на неровностях. Уд настороженно вглядывался вперед.

Когда до него оставалось ярдов двести, унак, словно почуяв, что помощь близка, упал лицом вперед, раскинув руки.

— Твою мать, — только и выдохнул Дирк. Не хватало, чтобы помер так не вовремя! — Кантуй теперь тебя, суку!

Подкатив к телу, наемник соскочил с нарты, кинулся к лежащему. Перевернул на спину, попытался прислушаться. За фырканьем оленей, недовольным внезапной остановкой, дыхания слышно не было. Уд сунул руку под капюшон. Под пальцами тоненько билась жилка.

— Живой, сука! — обрадовался Шнайдер. Ухватив бесчувственное тело, взгромоздил на нарту. Подивился легкости — как половина нерпы! Молодой или больной? Ладно, в тепле глянем!

Притянув находку к нарте тремя ремнями — слетит на ухабе или повороте, ищи потом по сугробам, еще и башку расколотит — неудобно получится!

Дирка, разумеется, в Нугре ждали, заранее подготовив все, что надо для спасения замерзающего. Встретили на пороге. «Найденыша» отвязали, занесли в дом, уложили на стол. Кролище, плюнув на смерзшиеся и намертво затянутые завязки и клеванты, схватился за нож. Раз, два, и остатки камлейки и штанов полетели в угол.

— Новые подарим, чо! С начесом!

Наемник вытащил из под-стола бутыль, начал растирать мальца. Ощутимо потянуло запахом лета. И немного алкоголем.

— Если выживет, — сметая веником снег с сапог, проговорил Уд, стоя в дверях. Бургомистр, отогнав оленей, вернулся.

— Выживет, бля буду! Уже шаволится!

Тут в спину толкнуло холодом.

— Ты жопу-то подвинь, а?

Шнайдер посторонился, зацепился за половик, его повело в сторону — пришлось хвататься за стояк, роняя веник. В дом вплыла могучая черная борода. Нет, даже бородища! Следом за бородищей вошел Отец Руис. В тулупе, в шапке-ушанке, с топором, заткнутым за широкий пояс.

— Что тут у нас, а? Унака, говорят, нашли, а?

Кролище оглянулся, махнул священнику:

— Ага, уначенка Дирк из снегу выкопал. Лет десять-двенадцать. Пальцы поморозил, с лицом нехорошо, но жить будет. И даже девки разбегаться не станут.

— Ну то хорошо, что будет!

Руис начал разоблачаться, расстегивая тугие пуговицы на тулупе:

— Ух, и натопили-то, а?

— Так с тем расчетом поленьев напихали, что народ будет туда-сюда шлендрать, да выстудит к херам.

— Верный расчет-то, — огладил бороду священник. — Малой-то, в беспамятстве, как понимаю?

— Ну! — подтвердил Дирк. — Как башкой в сугроб кувыркнулся, так и лежит. Ток сопит.

— Как очнется-то, спросите, что да как, отчего бежал, куда бежал?..

— Палонгу! — завопил вдруг малец. Забился, начал размахивать руками. Распахнул в ужасе глаза. — Убили! Всех убили! Людоеду сказать! Батьке Руису сказать! Палонгу!

Кролище, которого паренек случайно заехал в бок, кинулся было к нему, чтобы схватить за ноги.

— Не трожь, — остановил Руис, — хуже будет. Связки-то порвет.

— Следим, чтоб со стола не ебнулся, — скомандовал Дирк и встал со стороны головы.

Уначенок захлебнулся было криком, замолчал на миг, но снова заблажил:

— Темер-нюча как горбуши в стае! На Гусиный палонгу пришли! Всех убили! Палонгу! Нугра! Нугра! Тупилак пришел!

Прокричав-прохрипев последние слова, парень резко замолк, словно заткнули его. Выдохнул и растянулся на столе, как покойник.

— Тупилак, говоришь? — сам у себя спросил Руис. — Парня-то, — обернулся он к остальным, — Келин зовут. А батьку-то его, Икилаком кличут. Ко мне на учебу приезжал, о прошлом годе-то. Икилак старшует-то, на Гусином. Умилык, там. Был, получается. Раз тупилака-то, привели. Не сам ведь пришел. Так получается, а?

Дверь снова распахнулась, и в дом, пригибаясь, дабы не впечататься лбом в балку, вошел Керф.

— Что за крики, и без драки? Весь острог переполошили!

Уставился на лежащего, перевел взгляд на молчащих наемников и священника.

— Чот я как-то прям слишком вовремя. Драка, как понимаю, впереди?

— Она самая. Палонгу на Гусиный наскочили, — пояснил Уд. — И, похоже, раз только малец выскочил, от мужиков унацких, только он и уцелел. Но раз тупилака привели, оно и понятно.

— Палонгу? — переспросил Керф. Что-то он этакое слышал, но там разговор шел про духов, зловредных до невозможности. У духов были странные головы, вытянутые будто луковицы, на ладонях всего по два пальца, и странная тяга к воровству детей. Хотя, что странного? Дети помягче будут.

Кролище повернулся к мечнику, оскалился.

— Злодеи уначьи. Ворюги, убивцы. По всему Архипелагу бродят, везде гадят.

— Нет, чтобы в Нугру-то прийти, — проворчал Руис, — их бы тут-то на службу-то взяли! Самое место! Любят-то тут таких, а!

Керф остановил священника, подняв руку:

— Не до ругани, друг Руис, обожди! Потом ругаться будем.

Священник зло мотнул бородой, но промолчал. Кролище шмыгнул носом, покосился на вновь обеспамятевшего уначенка.

— Я и не ругаюсь. Так и говорю, что бродят по всем островам. Там охотника зарежут, там девок поймают, заебут, да кончат, там сети выпотрошат.

— А вы чего? — с прищуром уставился Керф на Уда и Руиса. Шнайдер отвел взгляд, произнес в сторону:

— А мы что? Островов много, нас мало. Они с Мюр-Лондроном знаются, а с теми Кристоф драться запретил. Опять же, как добычное время, так мы другим заняты.

— Дозанимались, — поморщился Керф, — до того, что податное население режут. Просрали вы, хули еще сказать. Ладно, с этим прояснили. Тупилак — кто такой? Что такое? Рыжий как-то заикался, но то давно было.

— Тупилак, суть монстра страхолюдная, из давних легенд и сказов народов, света Пантократового не видевших! Куслива, лапами дрыглива, крыльями легка, в бою люта! На землю приходит путем ритуала премерзкого, суть коего раскрыта будет в томе следующем, яко на то воля Панктократова будет!

— Ты вот сейчас по памяти свиток читал? — с подозрением уставился на священника Керф.

Тот стыдливо кивнул.

— Тьфу на тебя, уньршк бородатый, — ругнулся мечник. — А что-то, не из учебника сказать можешь?

— Я могу, — сунулся незаметно проникший в дом Людоед. И дверь не хлопала, и сквозняка не было? Сквозь стену прошел или в трубу печную протиснулся?

— Может, — подтвердил Шнайдер. — По старой-то памяти…

Отец Руси кивнул, перекрестился, и начал помогать Кролищу, перевернувшему уначенка на живот.

— Пойду я ребят поднимать, — Уд, оглянувшись и удостоверившись, что все при деле, выскочил во двор — время терять не стоило. Понятно, что деревню на Гусином не спасти. Но и прощать никак нельзя. И не поймут, и не по-людски выйдет.

— И? — уставился Керф на Людоеда.

— Что «и?»

— Что это за тварь такая?

Людоед пожал узкими плечами.

— Сам не встречал. Там, где я бродил, такие не водятся. Но умных людев слушал. Каждый тупилак, он сам по себе. Похожих нет. Какую дохлятину шаман найдет, от той и пляшет. Найдет моржа, тупилак плавать будет. Найдет медведя — по земле бегать. Найдет и моржа, и медведя, и орла — тупилак будет по земле бегать, в море плавать, еще и в небе летать. Рога оленьи пришьет, к лапам когти железные… Труп этот выебет, имя даст, и все, готов тупилак! Северное колдовство, запретное.

Керф затейливо и длинно выругался.

— То есть, можно и башку человечью пришить?

— Можно, — снова пожал плечами Людоед. — Но так не делает никто.

— Почему? Зубы слабые?

— Не, папкой называть будет.

Мечник заухал словно филин, радуясь хорошей доброй шутке.

— А эту тварь убить как?

— Кто бы знал? Она и так мертвая. Одни говорят, что шамана надо мордой в снег класть, глотку ему перехватив ножиком поострее, вторые — что тупилака в куски рубить, третьи… — Людоед замолчал, то ли вспоминая, то ли подбирая слова.

— А третьих тупилаки съели? — предположил Керф.

— Не, — отмахнулся наемник. — Третьи говорят, что тупилака самому трахнуть надо. Тогда он на куски сразу и развалится. По швам.

— В дыхало ебсть надоть? — уточнил, любящий четкость мечник, сразу начавший прикидывать, кому бы доверить опробовать столь необычный метод. Жаль, Бьярн далеко!

— Куда сунешь, — ухмыльнулся Людоед. — Но я думаю, что никто точно и не знает. Так, языками треплют, дурными затеями меряются.

— Думаю, хорошего меча, эти суки-то и не пробовали!

— Откуда мечи у унаков? Ножи есть, топоры есть. А мечей нет. Вот и не пробовали.

— Вот и попробуем, друг Людоед!

— Попробуем, друг Керф! Есть у меня задумка одна, с посеребренными кромками!

— Не прибьем, так хоть отпиздим-то! — посветлел лицом Отец Руис. — Хорошая затея-то, добрая! Но, чур, ежель в дыхало, то тоже не я! Сан не позволяет.

* * *

Лигах в десяти, на склоне сопки, шаман вдруг почуял, что ему как-то не по себе. Заозирался, выискивая врага. Никого! Но было же что-то! Шаман снова оглянулся, прислушался… Нет, не скрипит снег под ногами, не потрескивает дерево натянутого лука.

Заворочались холодные туши тупилаков. Дети тоже что-то почуяли. Тут же их тела пронзила короткая судорога. Шаман вытер пот. Просто икают. Наверное, несвежего унака съели!

О морже, медведе и унаке

Не очень давно, лет несколько назад, в год, когда звезда мимо летела, один унак шел в селение Сакран. Вдруг видит: черная нерпа к берегу плывет. То нырнет, то покажется. А тут с горы медведь идет. Маленький — прошлого года.

Нерпа закричала громко. Медведь тоже закричал громким голосом. Потом нерпа обратно в море поплыла, а медведь в горы ушел.

Унак догадался, что это были хин — послы от духов гор и леса и духов моря. И понял, что между горами и морем битва будет. Он тогда спрятался, сидит, смотрит, ждет.

Полдня прошло — к берегу морж плывет. Огромный! Будто кит. Клыки как три копья! С громким криком плывет. С гор медведь спускается. Тоже кричит громко — камни трескаются. Деревья как траву валит, такой большой!

Морж волну поднял — до самых гор высотой! На ней к берегу приплыл.

Смотрит унак, смотрит. А морж с медведем все дерутся! Кровь плещет, кожа летит! Страшно!

Медведь сдавать стал. Унак страх отогнал, вышел, помог моржа убить. За это медведь девять раз подряд унаку поклонился. Отсюда в гору поднимаясь, в левую сторону двадцать раз оглядываясь на унака смотрел. В правую сторону тридцать раз оглядываясь, на унака смотрел. Потом поднялся в гору, скрылся.

Унаки моржа взяли, съели. Голову морю вернули. Трех старух морю в дар принесли. Инау настрогали много — каждый строгал. В море бросили.

Четыре дюжины лет и два года потом разных зверей, с гор приходящих, убивали, богато жили. Также со стороны моря унаки и рыбу и зверя, которые будто бы сами себя притаскивали, убивали и ели. Унаки четыре дюжины лет и два года голода не знали. Юколы сушили мало, но она как бы сама вырастала, и они ее ели. Вот так они и жили. С тех пор до этого времени унаки битвы между морем и горами не видели.

Но будет скоро — волны с моря идут, деревья как трава падает.

Глава 30

Кровь и лед

Олени размеренно трусили, фыркая и шумно дыша. Хрустел снег под широкими копытами, чуть слышно скрипели тяжело груженые нарты…

Мелкий очнулся, обрадовал — не одна там образина, из кусков шитая, а целых две! И самих палонгу — превеликое множество и еще несколько. И шаман зловредный — бубен громкий, рожа пакостливая.

Как не спешили, а все ж выехали затемно, в ночь — пока собрались, пока решили, кому идти воевать злодейских палонгу с чудными тварюшками на шаманской сворке. Пока загрузились, опять же! Зимой из Нугры выбирались крохотными отрядиками — трое-четверо. Пятеро — край! Большим количеством собираться нужды не возникало ни разу. Даже когда бунташных унаков воевали — да они и сами являлись. А тут, считай, три дюжины! Что Дирк с Кролищем, что Керф с Лукасом, сбились с ног, пытаясь организовать, как следует. Никому не хотелось влететь ногами в стылую ворвань из-за забытой в городке мелочевки, типа мотка веревки или связки стрел.

Но вроде бы собрались, предусмотрев все, вплоть до необходимости пару недель гоняться за убийцами по островам. Хотелось, конечно, обернуться парой дней в обе стороны. Но…

Лукас зевнул, плотнее закутался в полость, подышал в мех. Еще немного, и придется вылезать — наступит очередь следующего бойца давать отдых ногам, а капитану по перу — то бежать, то идти за нартами, стараясь не поскользнуться и не подвернуть ногу.

С одной стороны, лежать, оно, конечно, лучше, чем бежать. Но когда лежишь на чем-то таком, что так и норовит впиться острым углом… Хреново нарта уложена! Изморозь снова зевнул, уставился в затылок Тяглу. Наемник монотонно и уныло цокал языком. По его мнению, именно так подгоняли оленей. Олени, скорее всего, об этом не знали. Трусили себе, чуть быстрее идущего человека.

— Тревога! — пролетело по растянувшемуся каравану. — Палонгу!

— В круг, в круг! — заорал, надсаживаясь, Дирк, ехавший сразу за головным дозором.

Но выстроить даже самое убогое подобие вагенбурга, разумеется, не получилось. И места не хватало — торосы кругом торчат, и опыта. Нарты сцеплялись полозьями, перепутывались постромками, олени сбивались в кучу, трубили истошно, жалуясь небу на нерадивых и глупых хозяев…

Лукас скатился вместе с полостью, кое-как из нее выбрался. Обозвал себя придурком — что арбалет, что копье остались в нартах. При себе имелся только корд. Наскоро застегнувшись, Изморозь выдернул клинок из ножен, покрутил головой, готовый драться с коварными врагами. Никого не увидев из чужих, прихрамывая, побежал к своим.

Наемники укрылись за нартами и оленями, попрятались за глыбами льда. Но никто не стрелял, и не спускал монстров с поводка.

— Ну, бля… — протянул Дирк с явным разочарованием, когда из темноты, ярдах в трехста, от приготоившихся к драке наемников, показались первые враги. — А-то думал… Кто орал?

— Я орал, — шмыгнул носом Кролище, тоже опознавший гостей. — Я ж не виноват, что воняют они одинаково, что унак, что палонгу!

— Ты будто не воняешь⁈ — рявкнул Дирк, вбросил меч в ножны и пошел навстречу «врагам». Бросил, не глядя: — Сам ты мудак, и шутки у тебя мудацкие! Пошли здороваться! И оружие убери, порежешься!

— Да ну ебать, Уд… — Кролище засеменил за командиром. Тот отмахнулся, не оборачиваясь.

— Свои, — незаметно подошедший Людоед хлопнул Лукаса по плечу, — это с Круглого унаки. Поговорят, покланяемся друг другу, вежливость окажем, да дальше поедем.

— Точно, с Круглого? — состроил подозрительную физиономию Керф. — Не помню я этих… Или не приезжали к нам?

— Не, не приезжали. Но не ссы, точно не палонгу, — кивнул старожил, — я ж их всех в лицо знаю. Это Кроль у нас отбитый на всю башку, а мы-то, хоть и из простых загонщиков…

— Из загонщиков⁉ — перебил пустившегося в воспоминания ветерана Лукас. — Так ты из Ловчих⁈

Людоед медленно развернулся к капитану по перу, посмотрел так, словно видел парня впервые. Оскалился.

Керф тут же отшагнул в сторону — тощего, но крепко сбитого и жилистого наемника кулаками не свалить, а двуручнику нужен размах…

— Нет, друг Лукас, я не из Ловчих! Я — всего лишь загонщик! — оскал сменился улыбкой.

— Да слушай его больше, — хмыкнул Керф, подначивая, — знаем мы эти сказки! Тольку от тех Ловчих? Сказки сплошные!

— Сказки⁈ — серые глаза Людоеда мгновенно налились кровью. Лукасу стало не по себе. — Сказки⁈ Да ты мудачина, еще у папки на конце мутной каплей болтался, когда я под землю ходил, присоса ловить!

— А хули его ловить-то? — дружелюбно уточнил Керф. — Факелом в харю тычешь, а как отскочит — на копье принимай, с ограничителем, чтобы до тебя не добрался. Туда, где на харе кости расходятся.

— На харе⁈ Дурак ты безухий! Я не про то говорю, как присоса завалить — а про то, как его живым взять!

— Чо⁈ — на Людоеда уставились и оба капитана, и прибежавшие на шум Братья.

— А хули вы хотели, молодняк⁉ — Людоед явно отступил от той грани, которая сулила кровь между своими, но Лукас все равно был настороже — вдруг, как кинется, как начнет рогатиной бить во все стороны. Бывший Ловчий, он же, как унак, который корзинкой мухоморов полакомился…

— Да потом ещё и довезти живым до ближайшего монастыря, где учёные братья за него заплатят. Ты знаешь, каково эту тварюку в клетке кормить⁉

Ловчий рассказывал, размахивая руками, словно ветряная мельница. Плевался азартно.

— Мясо с копья давать приходилось! Помню, Смульт с пьяных глаз его покормить с руки хотел: мы все орём — не лезь, блядь, дебил, сука, ебаный, сожрёт, нахуй!.. Да поздно! Вдёрнула образина за руку Смульта в клетку, промеж прутьев протащила! Кровищей всё на три шага вокруг телеги забрызгало: плащ хороший мне уделало, бля! Выкинуть пришлось. Мы подбегаем, а тварь эта сидит, лыбится, ушами шевелит и Смультовы мозги когтем вышкрябывает. Жрет и мурчит — ну чисто мяур! И плащ жалко. До сих пор!

Компания, как по команде оглянулась в ту сторону, где в Нугре остался пушистохвостый Мину. Так, на всякий случай.

— Так что, вы мне тут про Ловчих не рассказывайте! Мне-то лучше знать, кто, почем, кого и сколько раз в дыхало, это самое! Так что, не пизди зря, да не опиздюлен будешь! Почему, ты думал, мы «Ловчие»? Ежели б мы тварей всяких, в том числе двуногих, насмерть забивали, а не ловили — то и звали бы нас Мясниками…

— Слушай, — прокашлялся Керф, — а ты, совершенно случайно, конечно, не сталкивался с таким пареньком, Хото его зовут? Помладше нас с тобой, но постарше нашего умника. Мелкий такой, мне до плеча в прыжке.

— Хото? — прищурился Людоед.

— Он еще в стенолазы подался потом. Лукас с ним в Сивере познакомился, а я малость попозже.

— В стенолазы… — протянул наемник. — Не ожидал! А так высоты боялся, до усрачки просто. Помню мальчишку, помню. Хороший парень, добрый! Смешной такой — не пил никогда, душа, мол, не берет! И в Сивере? Он же жару ненавидел!

— Дирк-то назад идет! И унаки-то с ним! — прервал увлекательную беседу наемников Отец Руис, который стоял до этого поодаль — чтобы разошедшийся Людоед слюной не забрызгал. — И сука та с ними-то прется, хай ему грець!

Лукас настороженно посмотрел на священника — интересно, какие тайны за спиной бородача? Ругается, опять же, непонятно. И что за сука-то, которая с Дирком идет? На первый взгляд, среди унаков только мужчины. Хотя, конечно, лица и фигуры укрыты одеждой, не разобрать особо.

Наконец процессия подошла вплотную. Дирк тут же обругал наемников, которые, вместо того, чтобы разбираться с оленями и нартами, стоят, раскрыв ебальники, и чешут языками, жидко обгадившись. А надо работать! И, подавая пример, кинулся распутывать постромки.

Часть унаков, которых оказалось ровным счетом, четырнадцать человек, пришли на помощь наемникам. Остался стояьб один. Невысокий, мелкий в плечах.

Не та ли сука, которую Руис поминал?

Загадочный унак подошел к священнику, откинул капюшон — нет, не баба — мужик! Хотя, рановато для мужика. Парень. Годами, как бы Луиса не младше.

Зубами стянул варежку. Выждал, пока священник обнажит свою ладонь.

— Керкер из Чайво, молодой шаман?

— Батька Руис из Нугры?

Пожав друг другу руки, шаман со священником сплюнули друг другу под ноги и отвернулись.

Тут же подскочил Кролище. Закатил легкую, но звонкую — аж зубами клацнул — затрещину Керкеру — товарищи-унаки аж захихикали. Вторая прилетела Руису — видать, из уважения, послабше. Но все равно вышло неплохо — священник подскочил от удивления.

— Так, батьки! Мы в походе! Палонгов воевать идем. Или забыли, нахуй⁉ А вы тут чо затеяли, а⁈ Закончим, хоть на моржовьих херах до смерти деритесь! А пока — зась! Потом решите, чей бог сильнее, добро?

Оторопевшие от напора Керкер и Руис коротко дернули головами, изображая поклоны.

— Вот и хорошо, вот и славно! А то, ишь, выдумали! Да если Кутх поможет, я сам готов жиром деревяхи-то мазать! И свечи сулить, пудовые! А вы… Тьфу!

Керкер, потоптавшись, ушел к своим — пара оленей запутались намертво, и, похоже, надо было всерьез ломать головы, как разобраться без ножей.

Руис, проводив Керкера недобрым взглядом, изобразил пальцами крест на груди.

— Отец Руис, — спросил у него Керф, — чей-то ты пальцами сложенными обмахиваешься, когда именем Господа Пантократора клянёшься? Заместо того, чтоб просто палец показать?

— Хе… Это ты, сыне, хорошо-то спросил! — с готовностью ответил Руис, явно довольный отличным поводом на время забыть о присутствии поблизости шамана. — Я ж послушание-то проходил здесь, на Севере: в монастыре Посланника Нихона, который за Любечем, лигах в сорока выше-то. Там и посвящён-то был.

— Серьезно⁈ — удивился Лукас, — Они же еритики, насколько знаю!

— Не празднословь! С Единой-то Церковью мы уже век как не ссоримся, сам Полемарх Аквиций-то наше ученье признал и от гонений избавил… Ну и вот. Отчего, спрашиваешь, верующие в Господа Пантократора один-то перст показывают?

— Ну, типа, вверх кажут — на небеса: дескать, бог там…

— Дурак ты, сыне! Это значит — «Бог един». И мы так же одним пальцем благословенное знамение творим: в знак нашей крепости в вере. Север — он суров: в херовые времена нас только вера и подпирала, а то б полегли, как камыш на ветру-то! Бури по три седмицы, волны-то выше утесов, от морозу зубы трескаются, иной раз окромя тухлой селедки-то да морской травы и прокормиться нечем было… В общем, гляди сюда, да запоминай! Касаешься пальцем лба — это значит, «Славлю Господа-то мыслью своей». Касаешься живота — «Славлю Господа чревом-то своим»…

— Брюхом? Пердежом, что ли? — захмыкал Кролище.

— Пердёж злосмрадный, сыне, у тебя изо рта изрыгается! Заместо слов. Умолкни, окаянный, покуда я тебя не пришиб-то во славу Господа! Чревом славлю — это воздержанием, благим постом. Касаешься правого плеча — «Славлю Господа деяниями своими», потому как правой рукой человек в основном благой труд и творит… кроме тебя, ты-то лишь дрочить ей горазд! Ну, и левого плеча слева — «Славлю Господа сердцем своим», потому как сердце слева. Уразумел?

— Ага. Вот так, типа?

— Так, так… Нет, выше трогай! «Чревом славлю», а не мудями своими немытыми, ими ты токмо ублюдков плодить горазд, трактирным девкам на горе! Ох, послал Господь друзей, что врагов не надо…

* * *

Объединенный отряд, хоть унаки и без оленей пришли, двинулся быстрее. Меньше задержек, меньше суеты… Все же, когда природный оленевод, оно половчее, чем природный наемник-ухорез!

Дорога вывела на ледяной холм, со всех сторон окруженный клыками льда. Лукас, оказавшийся примерно в середине, посмотрел вперед, оглянулся.

Растянулись на добрые полтыщи ярдов, а то и поболе! Этакая тускло блестящая змеюка. А Изморозь в самом ее брюхе. Стало малость не по себе. Студент растер замерзшее лицо, прошипел сквозь зубы пару строчек из старинной песни:

Змея вползала в тихий дом,

Змея пехоты…

Песня была про неплохого человека, который стал хорошим королем, а затем — полнейшим дерьмом, бездарно угробившим всех друзей. Жизненно, но все равно печально.

— Бакланы! — заорал кто-то из наемников.

Лукас уставился в небо. Ну да, с полдюжины птиц кружились над отрядом. И хрен с ними, объедков ждут! Или просто скучно, вот и летают… Говорят, на совсем южном Юге — не в Сивере, еще дальше, бакланов приручают к рыболовству во благо хозяина. Надевают кольцо на шею, чтобы не проглотил ничего крупнее малька. Вот и притаскивает бедная птица добычу на берег, чтоб порезали меленько… Южане, чтоб их! Унаки каланов для того же держат, но возятся с ними, как с малыми детьми.

Но что унаки, что наемники-старожилы всполошились. Загудели луки, на которые начали натягивать тетивы… Трещало промерзшее дерево, ругались люди. Щелкнуло резким хрустом. Непонятно, но злобно и ругательно зарычал какой-то унак. Похоже, лук не выдержал, переломился.

Прошуршали первые стрелы. Все мимо. Хлопнул следующий залп. Начала падать только одна птица. Еще две, забив крыльями, неуклюже барахтались в небе. Остальные резко набрали высоту и убрались за тучи.

Мимо Изморози пробежал в голову отряда взмыленный Людоед, за которым спешил шаман унаков. Лукас проводил их взглядом, чувствуя, как начинает частить сердце. Похоже, дело к бою…

— Капитан, поехали, — позвал его Тягл, — нечего нам тут стоять! Затопчут!

— Да, точно, — Лукас замотал головой, стряхивая нерешительность. Бой и бой, первый раз что ли? Надо бы не забыть арбалет из нарт достать, да кольчугу… Она промерзшая сейчас, ух!

Тягл шевельнул тюром, но олени еще до команды налегли, нарта дернулась, покатилась. Лукас в три прыжка догнал, запрыгнул на ходу. Шли бы первыми — быть нарте перевернувшейся, а так, колея глубокая, чуть ли не дном скребем — даже не пошатнулась.

Наемник оглянулся на командира, неуклюже бултыхающегося у него за спиной.

— Люблю воду, мастер Лукас, ей-богу, люблю! Но только когда не снег со льдом, а тепленькая!

— А? — не понял сперва Изморозь, кивнул в ответ. — Ну да, чего бы ее не любить, когда теплая?

— Теплая, да если в ней баба, то вообще чудесно! — Тягл аж причмокнул. — Помню, пили как-то, под Милвессом, я в пруд полез, поплавать. Сгреб какую-то! Думаю, ах, что за баба такая чудесная, и в теле, и молчит, и гладкая вся! На утро встаю, где, говорю, чудесница, в жены возьму?

— И что?

— А они мне на ставок показывают, а там ламантина плавает. И довольная вся такая!

— И что, взял?

— Куда там! На нее ж морковки с сельдереем не напасешься!

— Какие гадости ты мне тут рассказываешь! — скривился Лукас. — Больной на всю башку ублюдок!

— То ли еще будет! — заржал Тягл, перехватил тюр, щелкнул над оленями.

Те, заложив рогатые головы, прибавили ходу. Нарта покатилась быстрее.

Пойду, пойду пописяю, своей красивой писею,

А если не пописяю, то полюбуюсь писею!

Прорал Тягл, перекрикивая ветер, свистящий в ушах.

Нарта скатилась с холма — обратный склон оказался куда как круче! И тут же оказались в гуще событий. Те наемники и унаки, которые ехали впереди, спешно готовились к бою — отводили в сторону упряжки, возились с доспехами, проверяли оружие. Ругались, разумеется. Как без крепкого слова в такое-то время сложное?

— Что, уже? — спросил Лукас у первого попавшегося унака. Тот помолчал, то ли соображая, что у него спрашивают, то ли подбирая слова. Ткнул ладонью в сторону горизонта.

— Уже, — сам себе сказал Изморозь и вытащил из нарты чехол с арбалетом.

Глава 31

Размен

Отряд готовился к бою, благо примерный план оговорили еще в Нугре. Примерный — потому что даже самый прозорливый капитан с десятком шаманов-предсказателей и гадательными книгами, не сумеет в точности сказать, как будет проходить схватка. Очень уж много условий! Поэтому — все на уровне «стоим так, бьем туда!». Лучники и арбалтечики — назад, за вторую линию. Кто в съемном бою хорош — тот вперед. У кого доспех хорош — тот в первую линию. У кого кольчужка коротковата — за спинную доспешным. Ради унаков, изряздно добавивших силы, ничего менять не стали. А что менять-то?

В последний момент Лукас хлопнул себя по лбу — снова ведь забыли! С другой стороны, до этого и повода серьезного не было. Резались без малейшей торжественности — даже как-то некрасиво.

Керф снял со своей нарты плотный кожаный чехол, в котором лежало знамя. Его как из Любеча привезли, так и не доставали. А к чему? Бахрому рвать или, стоя на колене, торжественно целовать, обещая больше не пить, а если пить, то хотя бы закусывать? Ради такой пошлости грех символ пакостить!

Мечник достал следом два древка — в одном, с торца бронзовая оковка с отверстием, в котором имелись спиральные нарезы под резьбу. На другом, с торца же, оковка с резьбой. Скрутил, прислушиваясь к легкому скрипу. Подергал с двух сторон — как одно целое сложилось! Покачал головой удивленно. И как только такая вещь нашлась в Нугре? Удивительное дело!

С помощью Маха и Пуха, прикрепил знамя к флагштоку, простегнул через усиленные люверсы

— Будешь знаменосцем, — обрадовал он Флера. — Стоишь здесь, вдохновляешь нас на ратные подвиги и все такое. Понял?

— А если что?

— Если что, то все равно стоишь с суровым ебальником. До последнего. Потом — умирай, потом можно.

Мастер гиен пожал плечами и вступил в новую должность. Поднял древко… Порыв ветра развернул гордое знамя воинской компании.

— Это что⁈ — раззинул рот Керф, вытаращившись.

— Мяур, — пожал плечами Лукас, — задрал левую лапу и ссыт.

— Что он делает⁈

— На тебя, дурака ссыт, мастер капитан по мечу! Думал, что художники не прибегут с кошелем золота и обидой к знаменщикам? Они ж одна шайка!

— А если бы проверил⁈ Я бы их мастерскую сжег бы нахрен!

— Так не проверил же. У тебя вид гордый, ты на слово веришь.

Керф присмотрелся, задумался, почесал подбородок.

— А знаешь, в общем, не так уж и плохо получилось. По крайней мере, неплохо отражает мое отношение к жизни и врагам.

— Во-во, — хмыкнул Лукас, — а вон и враги…

Палонгу, не спеша, выходили из-за торосов, выстраивались. Часть была в полных доспехах, памятных еще с палубы «Лося» — да и унаки-союзники в таких же щеголяли, часть — просто в зимней одежде — не хотели, видать, терять в ловкости и скорости. Часть — со щитами-крыльями. Что ж, найдется работа и для цагры!

Главное, замерзшие ремни победить, а там и постреляем! Ишь, сволочей сколько собралось, раза в два побольше будет, чем из Нугры пришло! Да и ладно! Оно и проще — бей куда попало, в кого-то да попадешь! Не промазать!

Керф хмыкнул, глядя на страдания товарища, борющегося с заледеневшим поясом, на котором вислеи два колчана, ухватился, потянул…

— Раздерни, — только и смог прошептать Изморозь, — задушишь…

Мечник чертыхнулся, расслабил ремень.

— Извини.

— Бывает, — отмахнулся Лукас. — Увлекся. Что, не дошли мы до Гусиного совсем малость, а?

— Не, — мотнул головой Керф, указал на юго-восток, — считай, лиги полторы осталось. Ну, с другой стороны, оно и хорошо, топать меньше. Опять же, палонгу, они те еще говнюки. Засрали все! А ночевать-то, лучше на свежем воздухе, чтобы мыши под полом не пищали — так высыпаешься лучше. Бабы, опять же, пристали бы. Ой, спасители наши, ой, спасите меня! Ой, не хочу девственность блюсть, рядом с героями-то!

— Умеешь подбодрить!

— А то! — криво улыбнулся капитан по мечу. — Пошли, друг Лукас, самое время! Все самое веселое пропустим!

— Их тут много, всем хватит обхохотаться!

— Посмотрим, — улыбнулся безухий. Добавил чуть тише: — Вперед не лезь, ладно? Там хватит, кому встать. Героев у нас тут с избытком, думать некому.

— Ладно! Мое дело — трофеи считать, привык уже, — кивнул Изморозь, которого начала потряхивать мелкой дрожью. И от холода тоже.

— Можешь пострелять еще, я не против, — милостиво разрешил Керф, и прибавил шаг. Лукас шел за ним, на ходу поправляя ремень. Колчаны мягко хлопали по ногам. За спиной слышались торопливые шаги Флера и его же приглушенная ругань — поднявшийся ветер норовил выдрать знамя из рук мастера гиен.

Подойдя к кое-как выстроившемуся отряду — наемники по центру и справа, унаки с левого фланга — порядок есть порядок, но лучше повторить — скомандовал:

— Господа ветераны! В первую линию!

Бойцы начали перестраиваться, пропуская вперед доспешных. Из тыла притащили с десяток легких щитов, воткнули в снег. Не фонарные, конечно, но стрелу на излете поймает.

По местному обычаю, впрочем, не отличающемуся и от южных привычек, любое сражение начиналось с обмена стрелами. Стреляли, даже не надеясь кого-то убить, нет! Иному достаточно и воткнувшейся перед ним стрелы, чтобы задуматься, а не пора ли оказаться как можно дальше? А если кому глаз выбьет, или грудь пробьет, так это вообще чудесно будет!

Со стороны палонгу снова налетел ветер, сильный, пронизывающий! Любую стрелу собьет! Ах ты ж, уньршк его забодай, не вовремя как! Или шаман шаманит, чтоб его⁈ И где эта паскуда прячется? Шарахнуть бы стрелой в лобешник, чтоб и тапки слетели!

Тут же со спины раздались неразборчивые слова молитвы. Ветер сносил ее, делая неслышной. Но, казалось, что читает кто-то, кому язык неродной. Но орет громко!

Лукас в тревоге завертел головой. Громкие молитвы планом не оговаривались!

Из глубины строя показался Руис. Батька был в одних штанах, с кригмессером, чья крестовина полыхала огнем. Странным, серебряным! Не бывает такого огня! Стало страшно.

Руис шел, и отблески с клинка зажигали в его взгляде жуткое пламя. Торчала сущим тараном борода. Люди расступались перед священником. Кто убирал глаза, кто радовался.

За полуголым отцом Руисом шел Керкер. Молодой шаман бил в бубен и проговаривал слова в ритме грохота и звона. На голову унак надел странную корону из четырех рогов, связанных меж собою золотой и серебряной проволокой. На проволоке висели обломки раковин-перловиц, добавляющих переливов.

Лукас шарахнулся в сторону, пропуская священников. Те прошли мимо, неторопливо, но уверенно направляясь к палонгу. Изморозь тихо выругался от удивления, смешанного с восторгом. На спине Батьки Руиса, вились литиры, складываясь в вязь муравьиных следов татуировки. Но Керкер, не сколько читал, сколько вспоминал, лишь изредка подсматривая. По лицу шамана тек пот.

Ветер начал стихать, словно придавленный тяжелой ладонью.

Со стороны палонгу пронесся разочарованный вой. Изморозь ощерился, не хуже морского леопарда — так вам, выблядки! Привыкли черным северным чародейством баловаться, а нате, получите еретическим хуем по губищам! У нас свои колдуны найдутся! На всех припасено!

В священника и шамана полетели вражеские стрелы. Но тут же, со всех сторон подскочили наемники с унаками, прикрыли от стрел щитами. Увели в сторону. Что Керкера, что Руиса заметно мотало на каждом шагу. Видать, отдачей от колдовства пристукнуло. Ну, главное ветра нет, и живы все. Пока что!

Палонгу вскинули луки, начали беспорядочно лупить. Но стрелы не долетали, падали под ноги бойцам. Стояли-то, с тем прицелом, что ветер поможет, донесет те нехватающие ярды…

Лукас вскинул арбалет к плечу, приготовился. Прицельно бить далековато, но не беда! И цагра чудесна, и стрелок неплох! Зря, что ли, всю стену сарая излохматил, две тетивы порвал⁈

Хлопнул выстрел. Тяжелый болт взвился в небо, по пологой дуге пролетел от солнца к сердцу какого-то палонгу. Того швырнуло на лед, под ноги обомлевших от такой неожиданности товарищей.

— Хорошо стреляешь, — сказал, стоящий рядом унак с большим, чуть ли не выше роста, луком. — Прямо как Красный Медведь!

— Ага, — не обратил внимания на похвалу стрелок, занятый взведением. Всем хорош арбалет, но пока зарядишь…

— Началось, — прохрипел унак.

Лукас поднял взгляд.

Палонгу, чей строй разваливался на глазах, бежали на них, размахивая оружием.

— Копья, бля! — взревел где-то сбоку-впереди Дирк.

— Копья к бою! — повторил приказ Керф, чья макушка виднелась над строем. Мечник ушел на правый фланг, встал с краю, положив двуручник на плечо.

Над полем боя поднялся жуткий рев — орали с обеих сторон. И казалось, не люди, а две стаи бешеных зверей через несколько ударов сердца сойдутся в схватке до последней капли чужой крови…

— Не ссы, — вдруг раздался над ухом удивительно спокойный голос Людоеда. — Северяне долгой драки не любят. Сейчас брюхами на копьях повиснут, отхлынут, и все. Догоняй, руби в спину… Главное, первый натиск выдержать.

— Нам деваться некуда! — Лукас выстрелил в набегающих злодеев, склонился, борясь с тугой тетивой. Зарядил, встал, выстрелил, не целясь, снова начал заряжать… Эх, не хватает тут какого-нибудь послушника в помощь! А лучше троих! Или четверых! И полного рыцарского копья до кучи…

* * *

Волна ударила в утес. Взлетели крики, вопли, отрубленные пальцы, руки и головы. Фыркнула кровь, глухо застучали копья и мечи. Над ледяным полем повис утробный вой убиваемых и убивающих.

Продлился недолго. Раз, и все кончилось. Стих лязг оружия. Только вопили раненые, да тяжело дышали уцелевшие. Ну еще скрипел снег под ногами убегающих палонгу. Им стреляли в спины, погналось несколько наемников — Братья, Тягл, еще кто-то, неразличимый в круговерти…

— А теперь — наше время! — расхохотался Людоед. Стащил через голову парку, оставшись в одном исподнем, желто-сером от старости и небрежной стирки. Зябко передернул узкими плечами — холодно все таки, не юга ведь — перехватил поудобнее рукоять шестопера. — Разойдись, плотва, карась гребет!

Редкий строй охотно расступился.

Легкий на ногу Людоед обогнал вырвавшихся вперед. По пути ударил подранка-палонгу, который полз, оставляя за собой кровавый след. Только череп хрустнул, а бывший Ловчий уже бежал дальше.

Раз! И летит в сторону злодей с развороченным затылком, роняя ненужный уже топор.

Раз! И подламывается следующий, утыкается в ледяное крошево. Пробегает по телу судорога…

Раз! И в последний миг, палонгу, чувствуя дыхание смерти, начинает поворачиваться… И заточенные перья кромсают лицо, отшвыривая с дороги безжизненное тело…

Людоед воет, задрав голову к небу. Воет от радости, переполняющей все естество старого солдата. Слизывает кровь с шестопера….

А потом, навстречу Ловчему вышли два жутких существа. Бегущие палонгу оббегали их, боясь даже поднять голову. Оббежав, падали на снег, захлебываясь от усталости…

— Кха, — выдохнул Людоед, присматриваясь.

Даже в самом страшном похмельном сне ему не виделись такие уроды! Морж, медведь, олень, орел… И все это слеплено в одном теле, сшито кишками, оживленно запрещенной волшбой.

Людоед не спешил. Приглядывался к ходячим недоразумениям, прикидывая, как бы их ловчее угробить. Пока что выходило, что никак. Очень уж сильны и ловки. В одиночку не вытянуть.

Звери тоже не торопились. Стояли, смотрели друг на друга. Твари фыркали недовольно. Видать, чувствовали, что не простой солдат вышел навстречу.

— Что ты там про тупилаков говорил? Мол, никто и никогда их не убивал, а если и убивал, так никто не знает, как правильно? — раздался сбоку голос безухого мечника-южанина.

— Было дело, друг Керф, было дело!

Сказать, что Людоед обрадоваться, это еще мягко бы прозвучало! Да, за долгую жизнь он знавал воинов и получше. Среди Ловчих безухому места не было бы — при всем уважении! Но на льду пролива, в двадцати ярдах от врага, выбирать особо не приходилось. А длиннорукий мечник был лучшим, как не крути!

— Признаюсь, — проговорил Людоед, не оборачиваясь — его взгляд цепко следил за моржетелыми, — я думал, что ты сбежишь, как наемнику и пристало. Но ты не сбежал. Может, ты не наемник, а какой-нибудь тайный император?

— Я же признаюсь, — прохрипел Керф, — что очень хочу сбежать, друг Людоед, прямо таки в штанах мокро от желания! Но кто тогда скажет, что от Ловчих никакого толку, и всю грязную работу придется делать трусливым наемникам⁈

Оба воина расхохотались.

Тупилаки переглянулись коротко. И атаковали…

* * *

…Тело повело в сторону. Ноги подкашивались, но пока что удавалось не падать. Людоед мельком глянул вниз — и зачем только? Знал же, что ничего хорошего не увидит. Когти распороли белье, разворотили внутренности — того и гляди, начнут кишки падать под ноги. Боли не было. Ну то недолго, совсем не долго! Придет еще Госпожа, поцелует ласково…

Людоед бросил короткий взгляд в сторону. Что ж! Не так уж плохи наемники в деле! И пусть размен один на один, и ладно! Могло быть и хуже, доберись эти твари до отряда, где, после атаки палонгу, четверть мертва, а две трети изранено.

Раздался грохот тяжелых шагов, заглушая удары сердца. А вот и ты, дружочек! Заждался, чуть не умер от тоски!

В последний миг Ловчий увернулся, схватился левой рукой за бивень, скользкий от крови. Его крови! Правой — за олений рог. Дернул. И когда тварь начала поднимать голову, напрягая шею, рванул изо всех сил, жалея, что весу в нем так мало. Наклонил голову, вгрызся, чувствуя, как воняет протухшее давным-давно мясо.

Кишочные нити, которыми была пришита голова, начали лопаться, с визгом полосуя воздух. Ловчий продолжал давить и рвать зубами… Тупилак заворочал башкой, а она все сильнее и сильнее кренилась вниз, и нити все лопались и лопались.

Иные говорят, что перед смертью у людей проносится вся их жизнь — брешут! Перед смертью в глазах темнеет, и все.

Размен два на два — тоже хорош, если вовремя.

* * *

На горе стояла тень — будто медведь-великан. Внимательно смотрела сквозь. На льду убивали друг друга люди. Унаки, палонгу, темер-нюча, кого только там нет! Ай, хорошо убивали! Не жалея! Изо всех сил старались! Лили кровь, выпускали кишки, крушили черепа, выдавливали глаза…

Тень подняла голову — не только люди погибали! Кто-то убил обоих тупилаков. Тень принюхалась. С такими людьми стоило бы познакомиться поближе! Как можно ближе! Обнять, придавить, чувствуя, как чужая сила становится своей.

Разочарованно фыркнула. Мертвы! Жаль! Очень! С каждым днем, во льдах становится все тоскливее, а достойный соперник добавляет жизни даже тени.

Бесшумно развернулась и скрылась меж торосов, оставляя за собой лишь цепочку следов — будто медведь-великан прошел.

Глава 32

На ножи

Снег скрипел под полозьями нарт. Олени тяжело дышали, фыркали время от времени. Где-то в хвосте на одной ноте, прерываясь лишь, чтобы воздуху глотнуть, пронзительно орал Мах — и как только у разведчика глотка не треснула, вопить так долго? Суетный он какой-то! То ли дело, мертвецы, лежат тихонько, не орут. А что гадости думают, так пусть их… Лишь бы ночью не приходили! Чернильниц на всех не хватит.

Лукас с трудом переставлял ноги. Из легких вырывались мучительные хрипы. Перед глазами все плыло, а по спине то и дело пробегали струйки пота, леденея, добежав до задницы.

Изморозь выругался, смахнул рукавицей ледышки с бровей и бороды — намерзали от дыхания, чтоб их! Говорили ведь — брейся! Иллюзия тепла не стоит мучений, когда все обмерзает стягивающим панцирем.

Шедший рядом Дирк ободряюще похлопал по плечу.

— Ничего, рядом уже, рядом!

Лукас кивнул бургомистру, попытался прибавить шаг. Нугра, действительно, была уже где-то рядом. Очень близко! Обмороженный нос, казалось, ловил запахи дыма. И тепла… Лишь бы дойти! Будет обидно замерзнуть в сотне ярдов от ворот! Смертельно обидно! И глупо.

Нечеловеческий холод пришел не сразу. Он таился среди торосов, косился на победителей, выжидал, пока уцелевшие погрузят на нарты тех, кому не повезло, и разделятся — раненые и мертвецы в город, те, кого не коснулось вражеское оружие — на Гусиный.

А потом холод кинулся на спину разъяренной росомахой. Вгрызся в носы, уши, щеки. Подбирался к пальцам, потрескивал синеватыми прозрачными клыками.

К такому внезапному подарку судьбы — не могла такая стужа прийти, не могла — до настоящего Холода еще месяц-полтора, не были готовы ни наемники, ни унаки. Легкая одежда, обувь. Одно одеяло на двоих, да три меховых покрышки на всех.

Оставалось только бежать. К людям, к теплу. И они побежали.

Холодно было и оленям, и людям. Живым. Мертвые лежали на нартах, смотрели помутневшими глазами, которые сами стали льдом, в небо. Им уже было все равно. Их невезение кончилось.

* * *

…Из-за спин убегавших в панике подонков выскочили два монстра, выбравшихся из лютого-прелютого кошмара — неделю пить надо, не меньше! И самое крепкое, самое дешевое и гадкое!

Лукас вскинул арбалет, опустил тут же — далеко, стрела уйдет мимо, как ни старайся! Подхватил корд, воткнутый до того, перед собой в снег, побежал вперед, спотыкаясь о трупы. Один из «трупов», палонгу, в расколотом шлеме — этакий кашалот — квадратная огромная морда — шевелясь полураздавленной гусеницей, попробовал схватить за сапог. Изморозь остановился, не раздумывая, ногой или кордой, изо всех сил пнул плоское лицо. Хрустнула шея, руки врага разжались.

По воздуху пронесся странный звук — словно кто-то подул в горлышко огромного кувшина. Все вокруг задребезжало, зашумело, закачалось… Лукас упал, успев в последний миг развернуть арбалет — иначе быть дуге сломанной, на таком морозе много не надо!

Изморозь тут же подскочил, глянул вперед и обомлел.

Рогато-клыкастые чудовища вдруг приблизились — ткни пальцем, достанешь! Но при этом, они виделись очень странно — будто отражаясь на зеркальной глади воды или отполированном бронзовой круге — близко, очень подробно, но как-то неестественно. Все зрелище занимало квадрат ярд на полтора. По краям бежали блики миража, совсем уж пугающие среди окружающей белизны. Палонгу, сбившиеся кучей, вдруг пропали. Вернее, они были, но только в квадрате. Крохотные-крохотные. На льду остались только следы, стрелы, да несколько мертвецов.

— Аааарх… — вскрикнул какой-то унак, оказавшийся рядом. Начал дергать из ножен застрявший кинжал…

Лукас же, как завороженный смотрел вперед, в «зеркало»…

К чудищам по снегу бежали две фигуры — одна мелкая, желто-серая, вся в кровавых брызгах. Вторая — высоченная, с двуручным мечом в руках.

— Керфффф… — сказал-прошипел Лукас. И прыгнул вперед.

Упал, пропахав лицом и руками снег. «Зеркало» отпрыгнуло от него. Изморозь поднялся, стер расцарапанной ладонью снег с разбитого лица…

Звери и люди в «зеркале» не торопились сходиться. Стояли друг напротив друга. Ждали.

К «миражу» подбежала неразлучная пара — Отец Руис и шаман. Чуть не стукнулись лбами, когда повернулись друг к другу. Одновременно рявкнули что-то… Плечи поникли.

— Все плохо?

— Как все закончится, будь готов. Мы их все равно убьем, — размеренно произнес Руис, воткнул в снег свой кригмессер, облокотился на рукоять. Серебряный свет от мече-сабли больше не исходил. Или мозгами заляпало — похоже, что священник раскроил вражий череп гардой — вон, даже волосы висят, с кусочком кости.

— Да, — поддержал товарища Керкер, кивнул коротко.

К «зеркалу» начали собираться остальные. Никто и слова не произносил, только шептали что-то беззвучно. То ли молились, то ли ругались. А то и все сразу.

Людям и зверям надоело ждать. И они начали убивать друг друга.

* * *

Пронесся звук, словно над головой просвистело бревно, выпущенное из баллисты. Керф только хмыкнул — врешь, не возьмешь! Неоткуда здесь взяться столь сложной машинерии! Впрочем, лишившись обоих ушей, мечник взамен получил много нового — например, он стал слышать то, чего не было.

Мечник бросил короткий взгляд назад — нет, не подвели отсутствующие уши. Топотавшие за спиной товарищи вдруг резко куда-то пропали. Вместо них за спиной колыхалось мутное марево. Этакий туман, пронизываемый вспышками крохотными молний и сияющими огоньками. Почему-то, фиолетовыми. Пробежало несколько цветов — словно радуга!

Напасть какая. Надо бы этому колдунишке меховому башку отрезать, да ноздрями к жопе прирастить. Заслужил, право-слово! Извращенец!

В паре десятков шагов, что-то проорал Людоед, размахивая шестопером. Ну хоть этот старый ублюдок никуда не девался, а значит, все не так уж плохо. Два на два — хороший расклад! Куда приятнее, чем в одиночку выходить на таких вот страхолюдов! Он-то, слава Пантократору, обычный человек, не отбитый на всю башку Ловчий, которому и выпить не надо, дай убить кого!

Тварь, что стояла напротив на чудовищных лапах молчала. Даже дыхания не слышно. Или и нет его? Лишь кривила пасть, качала рогатой головой. И надо же, выдумка какая — каждый отросток заточен!

— Ну хоть лент не навязали, а то была бы прям свадебная лошадь. Шея в цветах, а жопа в мыле… Синие, понимаешь, красные! Шик! Блеск! Красота!

Чудище не стало ни рычать, ни опускать уши. Даже хвост не распушало! Оно, прям как заправский бурый медведь, атаковало молча, без единого знака.

Керф успел перекинуть меч с плеча. Перехватил левой рукой за рикассо… Не рогатина, но тоже неплохо!

Клинок с хрустом проломил твари грудину. Но та никак не желала помирать. Она лезла и лезла вперед, сама себя накалывая на меч. Яростно мотала уродливой башкой. Заточенные рога так и мелькали. Ломались кости, скрипели когти, а тварь все лезла и лезла. И все это молча. Без единого звука. Только хруст.

За спиной надрывно завопил Людоед — похоже, Ловчему тоже приходилось туго.

Керф выпустил меч, не удержал этакую тушу на руках. Она грянулась о землю. Тварь пробила себя насквозь, вогнав в тело меч до самой рукояти. Кончик клинка вылез из спины, точнехонько между отвратительных кожистых крыльев.

Мечник отпрыгнул в сторону, выдернул кинжал — кому другому тот сошел бы за короткий меч.

— Ох, и живучая же ты сука!

Кабанов и медведей добивают, ударив в ухо. Кроля — стукнув по лбу. Как же поступить с этой?.. Загадка! Тут бы Лукаса, чтоб его, умника! Глядишь, посоветовал бы чего! Не зря же глаза портит, в книги таращась…

Чудовище прыгнуло вперед. Слишком быстро. И слишком точно.

Рога ударили в живот и грудь, отшвырнув мечника на несколько шагов в сторону. Тот подскочил, тут же упал. Коснулся груди, посмотрел на окровавленные пальцы. В глазах начало темнеть.

— Ах ты тварь-то какая…

Чудище, словно понимая человеческую речь, что-то проворчало в ответ. Недоброе. Уголки пасти начали задираться. Тварь улыбалась.

Керф поднялся. Пошатнулся. Устоял. Сделал четыре шага, показавшиеся длинными, в лигу каждый. И упал на чудовище, крепко держа кинжал обеими руками.

Через краткий миг — два перестука сердца, замертво упал Людоед, сумевший одолеть выпавшего ему соперника.

Снова пронесся ветер, в мгновение разогнав колдовской туман…

* * *

Марево миража дрогнуло. И рассыпалось, словно и не было его. На снегу, ярдах в сорока от наемников и унаков, лежали два убитых солдата, и две твари, которых те остановили. А за трупами дрожали в испуге недобитые палонгу и отчаянно бил в бубен шаман — сухой старикашка в нелепой короне.

— На ножи, — коротко обронил Лукас. Луч солнца отразился от клинка корда, прыгнул куда-то в сторону, лезвием полоснул по глазам тени медведя-великана. Тень отшатнулась…

— На ножи!

Воющая волна захлестнула строй врага, перехлестнула и остановилась. Оставив после себя только мертвецов.

* * *

Двое палонгу шарахнулись в сторону. Третий не успел. Кровь плеснула из рассеченного горла, и голова, оставшись лишь на клочке кожи, свалилась за спину, все еще стоящего тела. Убитый упал, когда Изморозь уже добрался до шамана.

Те палонгу, которые стояли возле него, сбежали, бросив старика. Тот отбросил бесполезный инструмент, ловко орудовал коротким копьем с длинным наконечником. Недостаточно ловко.

Лукас поймал древко левой рукой, дернул на себя.

Старика потянуло на наемника. Прямо на корд.

Сталь пробила костяные накладки. Клинок переломился пополам. Шаман начал падать, увлекая за собой Лукаса. Тот с готовностью свалился, продолжая колоть и рубить изувеченным кордом. В лицо плескало горячим.

— Ыыыыыыы….

— Все, все!

Сквозь кровавый туман донесся знакомый голос.

— Ты его уже десять раз убил, хватит!

— Ыыыырргх… — прорычал Лукас сквозь сведенные ненавистью зубы. И замолчал.

* * *

Мертвый Керф лежал на нартах, смотрел ввысь. Лукас шел рядом. И даже заплакать не мог — слезы становились льдом прямо в глазах. Даже дышать было больно — ребра сводило судорогой, а в легких першило так, что еще немного, и сами вылезут.

— Нугра, капитан, мы пришли.

Про унаков и учителя из океана

Раз унаки пошли в океан кита бить. Долго плыли! Нет кита! Потом смотрят — плывет! След остался, где выныривал, чтобы продышать. Налегли на весла — только пена кругом! Ох, и хорошо гребут!

Тут видят — плавник белый!

Ахавин-охотник гарпун убрал, говорит: «То белый кит! Не хочу удавленником стать! Поплыли отсюда!».

Унаки байдару развернули, поплыли домой. Злые, голодные. Тут еще ветер поднялся, начал с волн пену срывать, унакам в лица полными горстями швырять. Еще и от берега отжимает! Совсем разозлились унаки! Кит — белый! Ветер — сильный! Вода — мокрая! Ух!

Приплыли, наконец. Вытащили байдару на песок, сидят, отдыхают. Кто трубку закурил, кто чай заварил. Хорошо все-таки, когда под ногами не покрышка моржовая, за которой вода океана промозглая, а твердость надежная.

Тут смотрят, из воды, из волн прямо, лезет кто-то. Думали, сперва, сивуч. Пригляделись — нет, не сивуч. Вроде человека, а не похож. Тупилак⁈

Взяли гарпун, копья, поближе подошли. Смотрят — ну точно тупилак! Тело человечье, голова как у ящерицы, лапы — как у калана, с перепонками. На жопе хвост торчит, как у горбуши.

Решили, раз тупилак — надо копьями проткнуть, топорами разрубить, а потом сжечь!

Кекин штаны развязал и говорит: «Сперва обоссать надо! Так надежнее! Так меня темер-нюча из Нурги учили! Сам Людоед с Кроль-Вождем и прочими боотурами!».

Тут нетупилак понял, что беда сейчас с ним приключится. Стыдная и нехорошая. Мало что топорами порубят, так еще и обоссут!

Лапы поднял, растопырил. Визжит-верещит.

Унаки прислушались — удивились. А ведь на человеческом языке говорит! Каждое слово понятно.

Поближе подошли, слушать начали. Нетупилак себя в грудь когтем тычет: «Эн-Ки! Эн-Ки!». Имя говорит, догадались унаки. Свои ему не назвали — обойдется. Очень уж морда хитрая у этого Эн-Ки. В чешуе, опять же.

Понял он, что не будут его убивать. И Ахавин штаны завязал… Начал Эн-Ки унакам обещать всякое. Учитель я, говорит! Хороший! Многому научить могу! Как из глины таблички делать, как тростником на них писать. Как на поля воду подводить, как налоги платить, как в Энлила верить. Как из кирпича дома строить! Мой народ анунаками зовется, а значит — родичи мы унакам! Родич родичу всегда поможет!'

Посмотрели унаки друг на друга. Плечами пожали. Долго плавал, вода в уши попала, совсем глупый стал. У унаков родичи — медведи, да сивучи. Тупилак унаку не товарищ, и даже не еда! Так Ворон сказал, так всегда было!

Тут Кекин спрашивает Эн-Ки: «А что ты от унаков хочешь? Что мы тебе за науку такую полезную дадим?».

Еще сильнее обрадовался Эн-Ки. Лапами захлопал. Мне, отвечает, совсем малость нужна от вас, мудрые унаки! Анунакам от унаков золото нужно!'.

«А девки нужны?» — спрашивает Кекин.

«Девки — не нужны!» — отвечает Эн-Ки. «Девки, только отвлекают! Нужно больше золота!»

Снова переглянулись унаки.

Не нужны унакам учителя такие! Сперва девки не нужны, потом еще чему плохому научит!

Сунули Эн-ки нож в печень, да за ноги в волны оттащили. Так и не научились из глины кирпичи делать. Да и где ее взять на Архипелаге, ту глину?

Глава 33

Дождаться весны

Рыцарь Ги ди Адлер охнул, задергался. Выдохнул сквозь зубы. Растянулся безжизненно на кровати. Девушка, которая до этого старательно работала языком и ртом над мужественностью рыцаря, подняла голову. Лукаво улыбнулась. Медленно облизала припухшие губы. Собрала остатки пальцем, облизала и его.

Рыцарь приподнялся, потянул девушку к себе, уложил рядом, на смятую подушку.

— Ты восхитительна!

— Я знаю! — девушка прижалась к груди рыцаря, положила прелестную голову на ладошку. — А ты еще лучше, мой лев, мой дракон!

— Мой орел, — поправил ее Ги. — Я орел, а не зверь, помни об этом!

— Ну что ты, милый, что ты? Конечно же, ты мой орел! Ты возносишь меня на крыльях любви и страсти в самые небеса!

Крепкие пальцы мужчины взялись за волосы подруги. Начали перебирать. Прядка к прядке. Золото, сущее золото!

— То ли дело, Ульрих! Он, болван, кастрат и вообще, не мужчина! Представь, — девушка села, начала размахивать руками, — он спит с какой-то Лизеттой из Корвусов! Ты можешь себе представить эту гадость⁈ «Лизетта из Корвусов!» Фи! Да она трахалась с наемниками под телегой! И она, представь, даже не знает, кто ее отец!

— А этот, как его, рыцарь Ромме? — уточнил Ги, глядя на окно. Сквозняк шевелил тяжелые портьеры.

— Какой-такой Ромме⁈ Да он сущеглупый простак! Его жена изменяла ему со всей ротой герцогской гвардии!

— Какой ужас… Как страшно жить! Трахаться под телегой! Там же грязно! Трахаться нужно на телеге! А лучше — на постели!

— Ты мне не веришь⁈ И вообще, что за тон⁈ Ги! В чем дело⁈ Немедленно объяснись!

Ди Адлер с легкостью преодолел несерьезное сопротивление, поцеловал девушку в лоб. Погладил ее по голове, улыбнулся.

— Прости, дорогая Фикке, прости! Задумался.

— О чем⁈ О своих гвардейских шлюхах⁈

— О будущем.

— О каком-таком будущем?

— О нашем, разумеется. О чьем же еще⁈

— Ой, прости… — Фикке кинулась целовать рыцаря. Тот ловко уклонился, — прости, прости, мой орел! Ты же простишь меня⁈ Пожалуйста-пожалуйста!

— Я и не обижался, — снова улыбнулся Ги, — я все понимаю. Ты же волнуешься, а от волнения нужные мысли, порою, убегают слишком далеко, чтобы вынырнуть из памяти, когда они нужны.

— Ты такой умный! Такой чудесный! Такой-претакой! Люблю-люблю!

Выдержав очередную атаку поцелуями, Адлер твердо отстранил Фикке.

— Прости, дорогая моя! Нужно идти!

— Зачем⁈ Куда⁉ Там такой холод! И дождь! И снег!

— Затем, что дела не ждут! Наши с тобой, — он провел пальцами по подбородку девушки, коснулся щеки… — наши с тобой дела! Ты же хочешь быть герцогиней, а не просто женой герцога?

— Хочу, ты же знаешь!

— А для этого, нужно не только потерпеть, но и немного больше.

— Что еше нужно? — Фикке гордо выпрямилась, выпятив грудь.

— Нужно отпускать своего любимого орла, когда ему нужно идти сквозь снег и дождь. Ведь всего два-три месяца, и океан начнет вскрываться. Смогут пройти корабли… Ты же помнишь, я же тебе все рассказывал.

— Идите, сиятельный рыцарь, идите! И не возвращайтесь без победы! И не забудь шапку!

* * *

Снег летел прямо в лицо, стегая по глазам пастушьим кнутом. Никакого сравнения с тем, что довелось пережить на Мюр-Лондроне, но все равно, приятного мало! Особенно, после тепла герцогини. Впрочем, долго лишения выносить не пришлось. Пробежав пару десятков шагов, Ги запрыгнул в карету, которая дожидалась за углом.

Упал на мягкие подушки, выдохнул облегченно. Пожал руку дожидавшемуся его гвардейцу, который сидел внутри.

— Ну и погода, чтоб ее! Привет, Пассек! Не надоело ждать?

Рыцарь Пассек только хмыкнул:

— Весь Любеч знает, что герцогиня любит долго. Поэтому, и не спешил. Приехал к самому последнему сроку. Вино будешь? Горячее. По такой погоде отлично зайдет.

— Только если немного. И только ради сугреву! И так выпил много. У нашей шлюшки новая идея в голове. Ей кто-то нашептал, что если мужчина пьян, он может еще дольше. Пришлось нахлестаться.

— И как, помогает?

— Только если думать про дохлых ежиков.

Гвардейцы засмеялись.

— Дохлые ежики выручают безотказно! Давай уж свое вино!

Пассек встал, поднял сиденье, вынул из рундука, который одной стенкой прилегал к маленькой печурке, пивную кружку, наполненную почти до краев вином. В полумраке оно показалось черным.

Адлер хлебнул, зашипел.

— Я же говорил, что горячее!

— Увлекся… Совсем вымотала эта венценосная шлюха!

Ги в несколько глотков осушил кружку, сел поудобнее, отдуваясь.

— Как она вообще?

— Когда рот занят — просто сокровище. Но когда начинает болтать, хочется задушить подушкой.

— Начинаю понимать беднягу Ульриха!

— Сам виноват! Надо не тискать Лиззету по углам, а плевать на все и жениться.

— Сейм бы утерся, соглашусь!

— А нам не пришлось бы ломать головы, придумывая, как выйти из этого положения…

— Согласись, все-таки не нам?

— Да какая, к чертям, разница? Герцога-то, резать придется нам, а не этим богатым ублюдкам! Пусть даже и руками отсровных пиратов! К чертям их всех! Поехали в «Розовую чайку»? Там, говорят, какие-то свежие шлюхи появились.

— Ну ты и зверь! Герцогини мало?

— Герцогиня, — веско произнес Ги, — это работа. А свежие шлюхи — это развлечение. К тому же, это последний завоз до открытия навигации. Никто не потащит караван с девками по льду. Не та выгода, как ни крути!

— Померзнут, ну да, — кивнул Пассек. Высунулся из кареты, приоткрыв дверь — внутрь тут же дохнуло холодом, — Панно, давай в «Чайку»!

— Бу сделано, — ответил кучер.

Карета медленно сдвинулась с места. Покатилась, гремя по булыжной мостовой.

— Что ж! Теперь нам остается только ждать.

— Пока доедем?

— Я, скорее думал про весну, но твое предложение тоже весьма логично!

* * *

Лукас грыз перо. Мысли, которых всего квадранс назад было превеликое множество, разбежались стаей перепуганных мышей. А ведь о стольком нужно было упомянуть в отчете Бурхарду, столькое вспомнить!

Только про палонгу и Гусиный остров можно написать здоровенную книгу! А то и две.

Палонгу, тупилаки… Жуткие вещи рассказывали те, кто там побывал. Сам-то Лукас, изрядно обморозившись, провалялся в избе почти две недели, выбираясь только опорожнить поганое ведро. Из острога, естественно, не выходя.

Не увидел того, что там натворили бандиты, назвавшиеся в честь демонов, похищающих детей… Но глаза нескольких выживших уначек были весьма красноречивы. Тот еще ужас!

Женщин переселили в Нугру. Деревню они сожгли сами. Обычай такой, оказывается! Место, мол, осквернено на поколение вперед.

Само сражение. Гибель Керфа с Людоедом и еще полудюжины хороших ребят. И это не считая нескольких унаков! Шаман этот, со своим чудовищным колдовством, которое буквально выдирало из Универсума куски. Повезло, что получилось его прирезать. А то мало ли до чего могло дойти! Выдрал бы так Нугру, оставил где-то в непонятном. Ходи, смотри, что там происходит…

Изморозь покрутил головой — шарф отчаянно колол, но без него тут же начинало першить в горле. Позавчера снова промерз, когда перебегал из склада в дом. Хватило и того мига, чтобы застудиться!

Как оказалось, в середине зимы, теплое течение, которое проходит мимо Архипелага, умирает. И зима, до того выжидающая, приплясывающая от нетерпения, кидается в атаку. И выдает всю свою злобу, накопленную за год. Лютый, смертный мороз длится недолго, две-три недели. Их так и зовут — Холод.

В этому году Холод пришел намного раньше. То ли шаман повредил своим колдовством что-то в движении небесных сфер, то ли просто так получилось. Кто знает…

Изморозь решительно отложил перо и чернильницу. Хлопнул дверцей стола, достав полупустую бутылку. Сноровисто глотнул из горла.

Когда еще придет «Лахтак» с веселым капитаном Клаффом… Они выпьют, поделятся новостями, помянут мертвцов — их ведь даже еще не похоронили, лежат в мертвецком амбаре, чуть ли не вповалку! — загрузят галеру добытым, и неспеша поплывут в Любеч.

Это будет очень не скоро! Времени полно. Пока лед вскроется, пока волны растащат его, чтобы можно было проскочить, не пропоров борта. Пока земля отогреется хоть немного, чтобы не пришлось жечь костров для похорон.

Лукас отхлебнул снова. Чуть не задохнулся от жидкого огня в горле.

Отчет подождет. До весны еще долго.

Глава 34

Лед тронулся

С каждым днем Солнце все чаще и чаще приходило на Архипелаг. Казалось, что мир сошел с ума, и закат приходит за восходом по десять раз на день!

Зато прекратились постоянные ветра, что дули с такой силой, что могли сбить с ног и потащить за собою. Начало теплеть. Тучи обходили Архипелаг стороной. Да что тучи — даже облака перестали заслонять собою солнце. Казалось, небо купается в красках. На всей «южной» половине горизонта пурпур мешался с розовым и темно-синим. «Север» же был то малиновым, то желто-зеленым… Лишь верх небесного купола всегда оставался прозрачно-синим, удивительно напоминая прокаленное и выгоревшее небо над Сиверой.

Вскоре появились первые полыньи. Радостную весть принес безъязыкий Краут, сумевший в несколько скупых движений пантомимы вложить вполне понятный смысл. Чуть ли не вся Нугра сбежалась посмотреть. Даже уначки с Гусиного, и те, привычные вроде бы к холоду и долгой местной зиме, побросали все дела и помчались на берег.

И да, действительно! Чернели водой небольшие проплешинки меж вмерзшими в лед глыбами айсбергов. Наемники пошли в радостный пляс прямо на песке. Скоро! Скоро! Скоро!

Но к вечеру, с северо-востока пришел ледяной ветер. То ли рано радовались, то ли Холод не исчерпал своих запасов вредности. Снова все заморозил, хохоча от радости.

И только Луна, ярким желтым фонарем, висящая над промерзшей пустошью, не давала впасть в отчаяние, даря людям немного света, пусть и отраженного.

На следующий день, над океаном вознеслись столбы морозного тумана, снова налетел ветер. Лукас подумывал, не впасть ли в отчаяние, не повеситься ли — казалось, никогда не дождаться открытой воды.

Спас Кролище. Пришел в капитанскую комнатушку с кувшином бормотухи, двумя уначками, из тех, что помоложе и с твердым убеждением, что паниковать зря — это зря.

— Туман, сам собой не возникает. Ты же все глаза перепортил, что, не читал разве? Туман над водой получается. Иначе — никак. Лед трескается. И снова не замерзает. Лето скоро! Пока далеко, но придет же!

Девушки подтвердили. Одна даже обозвала Лукаса птицей-тупиком, который самых очевидных вещей не знает. И как только на Острова его занесло?

Лукас обижаться не стал — да и смысл? Тупик, он тупик и есть. Зато симпатичный. Клюв, опять же, любому орлу на зависть!

Отмытая в бане Мыйгук тоже оказалась весьма симпатичной. А Кролище с ее подругой, чьего имени Лукас не запомнил, оказались весьма понятливыми. И очень вовремя удалились.

* * *

А на следующий день началось!

Оглушительный грохот буквально вышвырнул Лукаса из постели. Он заскакал на выстуженном полу, барабаня пятками. Тут же запрыгнул на вытертый половик, начал лихорадочно одеваться, матерясь во весь голос. Предательские штанины так и путались силками в ногах.

Мыйгук, продолжая лежать под теплой шкурой, залилась смехом, показывая пальцем.

— Чего ржешь? — наконец справился со штанами Изморозь. — Холодно же! Ночью-то, не смеялась!

Девушка залилась еще громче. Начала изображать перепуганного Лукаса.

— Лед ломаться, каптин. Не Адах огнем говорить. Лед ломаться! Ой, дурной каптин, прям как тупик!

Лукас помотал головой, почесал взлохмаченный затылок — постричься бы… И правда, чего подскочил-то?

— Не каптин, а капитан! — поправил он уначку.

— Хорошо, хорошо, — закивала она, улыбаясь, — как скажешь, каптин!

— Тьфу на тебя, — хмыкнул Изморозь, — басурманка неграмотная!

Со стороны океана продолжал доноситься грохот. И странный шум.

Капитан одел «белуху», затем толстый свитер. Сверху накинул штормовку из парусины. Подумав, положил пояс с кордом на место. Если там действительно начал ломаться лед — а что же еще? — то к чему оружие с собой? Айсберги пугать?

— Придешь, завтрак будем. Будем? Тюленя жарить. Будем?

— Будем! — не стал отказываться Лукас. Тюленятина приелась, но лучше жрать приевщееся, чем глодать камни.

Натянул шапку и выскочил в общий коридор, захлопнув за собой дверь. За ночь и так выстудилось — иней в углах!

Навстречу попался Кролище. Наемник зевал, распахивая пасть, словно голодный сивуч. Глянул с ехидцей.

— С добрым утречком, друг Лукас!

— И тебе не хворать, — ответил встречной любезностью капитан.

— Как прошло? Девка вроде хорошая, добрая.

— Да вроде не прошло, — пожал плечами Изморозь. — Не выгонять же. Я ж тоже добрый.

— Вот и славно, вот и давно пора. А то живешь бобыль бобылем, люди за спиной судачат, мол, весь матрас в дырках, от великого-то ума!

— Ты, блядь, еще к Руису заявись! — хохотнул Лукас, — с этакой новостью!

— Ну его! — скривился Кролище. — Он начнет про свадьбу нудеть, мол, во грехе, и все такое. Ну его! — повторил наемник

— Вот-вот! — поддержал Изморозь товарища.

В целом, отец Руис человеком был неплохим. И в драке полезным, и в хозяйстве. И сеть починить, и гарпун метнуть. Унаки, опять же, ценили и уважали. Но иногда, то ли слепень невидимый кусал батюшку, то ли вожжа под хвост попадала… И начиналось! Проповеди о недопущении, кляузы Дирку и Лукасу на их бойцов, живущих «бляжьим образом в полном грехе. Развели цельные гаремы, ни стыда, ни совести!»

Разумеется, оба командира внимания ни малейшего не обращали — понудит и успокоится. Раз только, доведенный Руисом Шнайдер, пошел на крайние меры, и упросил одну из своих «жен» приласкать и Батьку. На утро уначка ходила, светясь, точно звездами натертая, а Руис пребывал в крайней задумчивости, натыкаясь на стены и углы. К сожалению, эффекта хватило лишь на пару недель, а еще раз рисковать Дирк не стал — уйдет еще чудесница к Батьке!

За открытой дверью, как обычно, оказался сугроб. Правда, наверное, из-за грядущего потепления, всего лишь по пояс. Снег быстренько перекидали в две лопаты — так, чтобы можно было выбраться, не более. Один хрен, нападает! Когда ставили дом, не учли господствующий ветер. Который собирал снег откуда можно и вываливал именно со стороны с дверью. А потом, у следующих жильцов, никак руки не доходили, вход перенести. Они ругались, но привыкали. Оставляя сменщикам.

Пройдя полсотни шагов по городку, наемники подошли к воротам. Те, разумеется, никто не расчищал — за бессмысленностью. На промысел ходили через малые ворота с другой стороны. А здесь хватало и простейшего перелаза через частокол в две лестницы.

Перебрались, спрыгнули на хрусткий песок.

— Ну нихера ж себе!

— Во-во! — поддержал вопль восторга Кролище. — Я тут сам который год, а как вживую вижу, как в первый раз! Аж сердце трепыхается.

На берег, из океана, ползла стена, высотою ярдов в десять. Разломанные льдины. Какая в руку толщиной, какая еще толще! Лед белый, почти прозрачный, чуть ли не иссиня-черный, грязный… Кое-где виднелся плавник, перемолотый в труху, какой-то иной мусор.

Стена медленно-медленно приближалась к людям, перепахивая песчаный берег.

— Жутко! — поежился Лукас, представив, что будет, если встать на пути этой неудержимой громады.

— А то! — радостно согласился Кролище. — Лет десять назад, я тогда еще в пограничной страже Любеча служил, видел, что бывает, когда из тамошнего залива такая вот… — Наемник подумал, пожевал губами, подбирая нужное слово, —…такая вот дуроебина прет. У нас хоть, — Кролище махнул рукой, — простор! А там — кишка каменная!

— И что было?

— Половину порта снесло нахер! Все склады переломало! В бухте пара кораблей зимовала, так одни якоря нашли! Пережеванные. Да что склады с кораблями… Там стены сносило! Как бритвой — раз, и стесано гладенько! Как не стояло ничего! Потом, конечно, кое-кто на рынке всплыло. Но так, в разумных пределах.

— Поэтому, в Любече на зимовку никто и не остается?

— Дурных нету, все вымерзли. В Грумант со всего Севера собираются. Не видел разве?

— Мы ж еще по теплу уходили. Первый снег только срывался. Так-то, в гавани стояли корабли, но не приглядывался.

— Ну да, точно, — закивал Кролище, — то у меня уже все перепуталось, в голове.

— Слушай… — Лукас прикинул неудержимую мощь природного явления. Выходило неуютно. — А до нас не дотянется? А то снесет среди ночи. Гладенько.

— Не, услышим, сбечь успеем! — хмыкнул Кролище. — А вообще, ни разу не доходило. То ли Пантократор нас бережет, то ли отцы-основатели с запасом стены городить начали.

— Одна надежда, что умней нас были.

— А чего вымерли тогда? От большого ума, что ли? Спать вполуха будем, куда деваться-то!

Глава 35

Гости со всех сторон

Лед до стен не дошел, остановился шагах в двадцати от стены. Лежал грязной кучей, постепенно оседающей под первыми, а оттого и дивно жаркими — с отвычки-то — лучами солнца. Время от времени скрипел, охал, проседая. Но было видно, что помирает. Никто не жалел!

Вслед за переломанным льдом в Нугру явились и первые живые вестники грядущего лета, комаров, мух и прочих неудобств, которые, впрочем, сейчас выглядели, чуть ли не ценнейшим даром Пантократора своим грешным созданиям.

Через мерзлый океан явилось поморники. Здоровенные птицы, похожие на откормленных грязно-бурых чаек, мгновенно заполонили всю Нугру. Прилетела дюжина-полторы, но из-за шумности, казалось, что их сущие мириады! Оголодавшие за долгий перелет птицы, мгновенно растащили кухонную кучу, разбросали по двору. Затем, когда доступные человеческие объедки кончились — все же не дятлы, продалбываться сквозь толстый слой старого льда — поморники начали летать по всему городку, выискивая, чего бы сожрать. Лезли в каждую щель, выискивая съестное. Или хотя бы что-то относительно на съестное похожее.

Даже в берлогу к Кролищу пробрались, выждав удобный момент, когда толком не проснувшийся наемник будет стоять в дверях, отчаянно зевая. Две птицы проскользнули мимо него, скрывшись в недрах дома.

— Сами пришли! — радостно заорал мгновенно проснувшийся Кролище и, захлопнув дверь, кинулся за непрошенными гостями. Судя по грохоту, крикам и отчаянному мату, поморники без боя не сдались. Закономерно предполагая, что у наемника может оказаться неумная фантазия и много времени! Но, куда глупым клювоносам против матерого солдата?

Не прошло и квадранса, как дверь широко распахнулась, и на пороге появился победитель. Весь в перьях, с разодранной рукой, но с блеском в глазах.

— Наглые, как мильвеские пидорасы! Весь порядок мне порушили! И насрали, сволочи, жиденько! — пояснил Кролище проходившему мимо Рошу, так и застывшему от чудного зрелища. После чего, вручил бывшему стражнику две безжизненные тушки, с перекрученными шеями. — Снеси на кухню, друг Рош, хоть свежатинкой побалуемся.

Баловство вышло сомнительное — навару от путешественников было немного, да и тот отдавал рыбой. Опять же, каждому вышло по кружке пустого бульону с несколькими волоконцами жесткого мяса, что лишь раздразнило. С другой стороны, хоть какое-то разнообразие!

Угомонившиеся поморники, потеряв двоих, Нугру, от греха, покинули. Не забыв пометить вонючими струями все, на что хватило вместимости внутренних говнокотлов.

Люди выдохнули, оттерли, где достали. Где не достали — забросали грязынм снегом — растает, частично смоет. И стали ждать следующих гостей. Готовя байдары и гарпуны с поплавками и копьями. На всякий случай. Мало ли, вдруг прилетят еще какие птицы-струсь!

Гости ждать не заставили.

Через четыре дня после Великого Поморниковского нашествия Нугра проснулась среди ночи. В панике кинулась натягивать штаны и парки. Выскакивала наружу, втягивая голову в плечи, ожидая, что снесенные неудержимым потоком льда стены, уронят крышу на макушку.

Оказалось, что все еще хуже! Не коварное течение принесло новую порцию льдин, вовсе нет!

К стенам Нугры явились моржи. По неведомому капризу природы, они решили выбрать в качестве лежбища именно эту полосу берега. Сотни, тысячи огромных зверей. С клыщичами, усищами, толстенной шкурой и крохотными глазенками. Ледяная стена преградой им не стала. Часть ее обходила, часть лезла через верх, проломив-продавив несколько узких проходов.

Остервеневшие от долгой зимы моржи с ревом любили моржих, дрались, жрали, гадили и спали. Иногда все лежбище вдруг начинало паниковать. С шумом, подобным грохоту десятка водопадов, они кидались к воде, безжалостно давя все, что окажется у них на пути. Хватало то чаячьего крика, то громкого храпа. А то и вовсе, без причины. Моча в голову стукнула, и понеслись.

Непривыкший к таким зрелищам Лукас только за голову хватался, видя, как на песке валяются изломанные тела неудачников… Потом, когда обзавелся несколькими бивнями и распробовал моржатину, громко возмущаться глупостью выдумок Пантократора перестал. Так, бурчал под нос иногда, когда кроме Мыйгук никто не слышал. Уначка же, своемулюбимому каптину прощала все, разве втихомолку делясь с подругами самыми яркими глупостями непривычного к настоящей жизни южанина. Подруги завидовали.

Наконец когда океан в пределах видимости — даже с вышки не найти — очистился ото льда, на горизонте сумели разглядеть мачты. Знатоки чуть на кулаках не сошлись, споря «Лахтак» то показался, или просто какой залетный парусник.

Но, сугубо на всякий случай, Нугра чуть ли не на берегу ночевала, боясь пропустить первый корабль с материка. Даже моржей разогнали пинкми и воплями, чтобы не путались под ногами. Усатые великаны ревели, таращились, но понимающе убирались. Переползли чуть левее.

Пришло утро. И с первыми проблесками рассвета, пришло понимание, что прав был сумрачный Дирк, утверждавший, что такая ленивая жопа, как Клафф, хрен выведет свое корыто так быстро!

Разбушевавшийся Тягл кинулся было заехать бургомистру в рыло — а неча каркать, а неча беду сулить! Еле-еле успели перехватить, оттащить и успокоить, намекнув, что бить бургомистра по такому глупому поводу — отнюдь не стоит. И для здоровья неполезно, и вообще.

Тягл успокоился, но злобу затаил. Кинулся вечером, размахивая жердиною. Снова успокоили, слегка помяв. И закрыли в пустой кладовой, где кроме полок не было ничего.

Добряк Кролище вручил заключенному свою ручную крысу.

— Научишь говорить — выпустим. А пока сиди, думай, почему ты дурак такой.

Крыса сидела в клетке из дощечек, нарезанных из плавника. Внимательно смотрела глазками-бусинками, шевелила усами…

А потом, на горизонте мелькнули мачты. И с каждым часом, они становились все ближе и ближе. И даже самый слепошарый мог с уверенностью и радостью сказать: «Се — 'Лахтак!».

* * *

Капитан Клафф за зиму нисколько не изменился. Разве что борода начала торчать еще неудержимее, да катласс сменился тяжелым палашом — оружием на палубе скорее бесполезным.

— Ты, друг Лукас, рукоять видел? Вооот! Рубилка как пол-галеры стоит. Вот и приходится с собою таскать, чтоб не уперли. Знаю я их, хороняк! Из вредности украдут, да пропьют за два гроша!

Хороняки-матросы на капитана не обижались. Не первый год знали! Покричит пять минут, потом извиняется полдня. Да и некогда было обижаться. Работа кипела!

Оба весьма вместительных трюма разгрузили влет — каждый норовил помочь. Хватал ящик, тащил мешок, даваясь слюной, втихомолку жрал сухофрукт, спрятавшись за дюной… Потом, разумеется, загрузка. Не так объемно, как в прошлый раз — из-за неожиданного Холода не приходили унаки с дальних островов, а из-за неожианных сложностей с Рыжим на Круглом — ближние неодобрительно косились. Но с полсотни мешков получилось.

От суеты даже моржи попрятались. Так, ревели матерно (но вполголоса!) за-за ближайших дюн.

— Как зимовка вообще? — спросил Лукас, выбрав момент, когда Клафф переводил дыхание после очередной порции беззлобной ругани в адрес косоруких подчиненных.

— Ну его, тот Грумант! — замахал руками Клафф, чуть не заехав по носу пробегавшему мимо Крауту. Молчун пошипел змеей, да потянул огромный куль дальше — руки заняты, не поругаться.

— Этот год, будто пальцем деланный! Ни мороза, ни тепла! Грязь, слякоть! Полный Груманат островных! Плюнуть некуда — островная рожа маячит! Еще и бормотуха подорожала!

— Ей-то с чего дорожать?

— Говорят, в Империи заваруха какая-то, вот все и дорожает, — пожал плечами капитан. Тут же хлопнул себя по лбу: — А, бесы мне в шею подыши! Тебе же наш многоуважаемый сиятельный рыцарь письмо передавал. Щас я его…

Клафф начал выворачивать многочисленные карманы, вываливая на палубу разнообразнейший мусор. Лукас в тревоге оглянулся — не спикирует ли с мачты какой поморник, узрев такое богатство.

Письмо нашлось. Разумеется, не в кармане, а за пазухой, в представительном чехле из жесткой кожи.

— На! — протянул его Лукасу Клафф.

— А точно мне? — на всякий случай засомневался Изморозь.

— Сам говоришь, что товарищ твой, который с оглоблей двуручной, погиб. Хороший мужик был, правильный. Хоть и южанин. А письмо вам обоим было. Теперь, значит, сугубо тебе одному.

Лукас пробежал глазами кривоватые строчки. Перечитал еще раз. Не поверил.

— Что там? — заглянул через плечо капитан. — А, ну как обычно, в общем. А то ты рожи корчил, думал, плохое что. Замуж выдают или еще что.

— Погоди, это получается, что я должен чуть ли половину Нугры с собой в Любеч забрать? Все ведь достойны, все заслужили, любого назову! Ну кроме Тягла, он с утра повесился.

— Половина не влезет, разве что нарубить, да в бочки запихнуть, — рассудил Клафф, — но девок можно хоть всех. Я не против. Которые красивые в мою каюту, остальных — в трюм.

— А подрыв обороноспособности и все такое? Придет кто, спалит город. Что тогда?

Клафф долго смотрел на Лукаса. Потом тяжело вздохнул.

— Кому надо Нугру сейчас палить? Мы же вернемся и выебем весь Архипелаг. Кристоф лично явится куканить. А это хуже трех вулканов! Опять же, выгода должна быть. А что с вас брать сейчас, кроме остатков хлебного запасу да проссаных матрасов? Сейчас же все склад пустые. Ни сувойки, ни шкур! Вот осенью, да! Никак нельзя без полного гарнизону. А сейчас…

Капитан хотел было плюнуть в воду, но, передумав, задрал ногу и харканул на подошву. Растер о палубу.

— А ведь да… — протянул Лукас.

— Манда, — поддержал моряк, — прикиньте с Дирком, кого брать, кого оставлять, да грузитесь. Через два часа назад пойдем, чтобы ветер не прозевать.

— Слушай, а с чего так? Он же сиятельный рыцарь, все такое?

— Он на Комарах три года сидел, когда их хольк там приливом на мель швырнуло. Треть экипажа схоронил. Имеет понимание, так сказать, что значит на островах зимовать. Но да, странновато, конечно. Никогда не было приказа такого, чтоб столько народу, да одним рейсом назад тащить. Может праздник какой? Свадьба там или поминки?..

Про унака и мертвячку

У одного богатого охотника дочка умерла. Ходила, чай пила. Утром не проснулась. Бывает! Сильно охотник горевал! Но что сделаешь, когда так? Ничего не сделаешь. Собой дочку не заменишь.

Мертвую охрой красной осыпали, волосы расчесали, три ленты вплели — зеленую, черную, синюю. Переодели в новый халат, новые штаны, новую куртку, в новую шубу из рыси. Положили в доме, на оленью шкуру. Рядом два стола. На столах чай, рыба, оленина, ягоды. Едят, про мертвую хорошее говорят. Плохое нельзя. Да и не было плохого. Не успела.

Тут мертвая глаза раскрыла. Да как закричит! Все унаки из дома выскочили. Один не успел, в дверях застрял. Его за руки унаки тянут, а за ноги мертвая! Чуть не разорвали! С него штаны соскочили, у мертвой остались. Без штанов убежал!

Унаки копья взяли, луки со стрелами взяли. К дому подошли, в окошко глянули.

Мертвая на шкуре лежит, руки на груди сложила. Долго смотрели. А она тихо лежит, глаза не открывает, на унаков не кричит. От того еще страшнее!

Штаны копьем зацепили, хозяину отдали. Тот их в выгребную яму кинул — боюсь, говорит, на себя надевать. У мертвячки руки холодные, выморозила штаны могильно! Надену, бырбаанай отвалится!

До вечера унаки просидели у дома. А та как лежала, так и лежит. Унаки спать пошли — чего зря сторожить? Показалось, наверное. Может в чай тонкие грибы попали или еще что? Штаны пожалели, но доставать не стали. Глубоко утонули, не достать копьем.

А ночью вся деревня проснулась. Каждому мертвячка приснилась. Косами оплела, руками обняла. За собой повела, потащила! Еще страшнее унакам стало!

Решили дом сжечь. Обложили дровами, обмотали берестой… Огонь поднесли — ветер сразу, тучи! Дождь пошел, весь огонь потушил, унаков промочил.

Что делать? Страшно унакам. И не придумать ничего. Плохое место их деревня стала, надо уезжать! Начали собираться. Жалко уходить, не спешат.

Тут видят, по тропе молодой парень идет, сам с собой говорит, руками размахивает. Сразу поняли — шаман! Из кустов вышли. А он на них идет, не замечает. Одному на ногу наступил, второго локтем в брюхо стукнул. Вроде случайно, а больно, кишки перекрутились, через рот полезли.

Начали руки крутить. Парень двум унакам носы сломал, одному ухо оторвал, еще у троих ребра хрустнули. Сразу понятно — сильный шаман!

Привели к охотнику, к тому, чья дочь то ли умерла, то ли не умерла.

Тот и говорит, спасай, мол, унаков, дорогой друг! Ты же шаман, сразу видно! Сам с собой говоришь, руками машешь, и бубен у тебя есть! Что хочешь отдам. Хочешь, обе байдары? Хочешь, дом? Не тот, в котором мертвячка лежит, другой. Хочешь, двух дочек младших в жены? Хочешь угодья ниже по течению? Все твое будет, только спасай унаков!

Подумал парень, затылок почесал. Ладно, говорит, раз спасать надо, то спасу. Иначе ж не отпустите, нож в печенку сунете. Сунем, говорят унаки, как иначе-то? Ты лучше спасай, раз шаман!

Шаман так шаман…

Парень в дом зашел, на мертвячку посмотрел. Костерок зажег, начал чай греть. Пока чай ждал, рыбы поел, оленины поел.

Тут темно стало. Парень чай пьет, на мертвячку смотрит. Та лежит тихо, как положено. Шаман отвернулся было, смотрит — а она уже сидит. Глаза закрыты, косы торчком к потолку. Бледная вся стала, в пятнах. Вот же дура — умерла, лежи себе, зачем унаков пугать?

Парень стол перевернул, нож вынул, на полу круг начертил. Знаки нужные в круг вписал. Тут мертвячка на ноги встала. По дом ходит, о стол спотыкается, на тарелки наступает. А парня в круге не видит.

Тут петь начала. Тоненько, пронзительно! Как тысяча полевок сразу! Чувствует парень, еще немного, и из ушей кровь пойдет. Бубен достал, ударил в него. Раз, другой!

Мертвячка к потолку аж подпрыгнула. Кинулась на парня, а круг переступить не может. Глаза раскрыла. Смотрит, а не видит — бельма на глазах, слепая стала, как умерла. Руками шарит, головой трясет. Ух, страшно парню стало!

Тут в доме сразу много милков стало. И уньршк дюжина, и вегрров две дюжины, и много дюжин всякой разной сволочи, которым даже имен не придумали, до того гадкие! Даже палонгу явились, уроды двупалые, что детей крадут. Понял парень, что не бывать ему в дареных угодьях. Съедят! Но бежать некуда. Со всех сторон милки! Шагни за круг, разорвут тут же!

Одно хорошо, не видят его! Смотрят, да все мимо! Клыками клацают, а все в пустоту! Когтистыми лапами бьют, да все себя!

Парень в бубен бьет, на крышу смотрит — а там только звезды видны. Долго солнца ждать! Не дождаться!

Тут мертвячка кричит:

— Знаю, тут он! Знаю! Портянки пахнут!

И все милки ей отвечают:

— Здесь он, здесь! Глаза режет!

— Наймалжа позовите!

— Здесь я уже!

Смотрит парень, и понимает, что бырбаанай ему пришел! Стоит в углу страшный милк — как человек, а вместо головы осьминог, всеми восемью руками водит. И этого не съешь — этот сам съест, клюв — как у орла! И присоски с крючками.

Парень нож поудобнее взял, милкам показал. Хороший нож! Длинный, острый!

— Пожил недолго, зато умру быстро, уже хорошо!

Милки на нож посмотрели, на то, как его парень держит. Задумались — а может, они его не видят, а? очень уж нож длинный. Тут Наймалж всеми руками на парня показывает:

— Здесь он, здесь! Ловите его, ешьте его!

Кинулись милки всем скопом на парня. Тот одного кулаком, второго ножом, третьему на ногу наступил, четвертому нос разбил, пятому ухо открутил, шестому на рога бубен надел…

Тут сверху крылья захлопали. Поморник на крышу сел. И как закричит! И тут же в дом луч солнца попал. Милки кинулись кто куда! В окна, в дверь, в очаг, в стены…

Парень моргнул, глаза открыл, а нет никого. Одна только мертвячка на оленьей шкуре лежит. Давно лежит, лишь кости остались. Парень плюнул на нее трижды. Хотел больше, да в горле пересохло…

Вышел из двери, а там ни людей, ни деревни. Только развалины кленами поросшие. Ушли все из деревни, сто лет назад! Не дождались, пока с мертвячкой справится!

Сел парень на пороге, затылок седой чешет и думает, а может, лучше было Наймалжу его съесть? Куда теперь идти, что теперь делать? Эх… Посидел, подумал…

Сто лет прошло? И ладно! Чего лишних лет боятся, когда помнишь те времена, когда унаки с неба спускались, да как глупый калан глину зря переводил.

Засмеялся парень, из затылка воронье перо выдернул, да пошел дальше.

Глава 36

Все рады гостям!

Сиятельный рыцарь Бурхард оказался совсем не таким, как его описывал Керф. О, у мечника нашлось превеликое множество красок! И он их не жалел!

Однако, как Лукасу показалось, посреди огромного зала сидел вовсе не бессердечный истукан, чьи мысли направлены только на поддержание соответствующего порядка согласно действующему законодательству. И расширения сфер влияния этого самого законодательства. О, нет! На простом — разве что спинка в рост — деревянном кресле, сидел смертельно уставший человек, на чьих плечах лежал неподъемный ни для кого иного груз. И лежал смертельно долго. Перед человеком стоял приземистый стол, чем-то похожий на присевшего перед броском медведя. Стол был завален бумагами и пергаментами.

— Господа! — Сиятельный рыцарь поднялся, морщась. Как наяву, Лукасу привиделось, как щелкает в колене, и Изморозь скривился сам, ощутив чужую боль.

— Я рад, что северные рубежи нашего герцогства охраняют столь выдающиеся личности…

Наемники, стоящие кривоватой дугой напротив сиятельного рыцаря, тут же начали переглядываться. Где они, где эти выдающиеся личности?

Кристоф хохотнул. В смехе лязгнуло железо.

— Да, именно вы, господа! Вы, мастер Шнайдер…

Дирк аж подскочил на месте. Задрал белобрысую голову, став повыше. Самую малость.

— Вы, мастер Лапинье!

Кролище затравленно оглянулся, кивнул исподлобья. Его тут же ткнул локтем Краут, заухмылялся гнусно…

— Вы, мастер Краут!

Тут уж Кролище отыгрался, врезав товарищу изо всех сил. Безъязыкий наемник от неожиданного толчка не удержался на скользких гранитных плитах и растянулся по полу, грохоча топором и несколькими ножами — к главному командиру нужно приходить во всей красе, каждый знает!

— Я с рубежа, какой восторг! — нараспев произнес Бурхард и подмигнул Крауту. — Вставайте, мастер, вставайте! Настоящий мужчина должен оказываться на коленях или целуя знамя своей компании или же… А, вам это знать не надо! И любимой женщины нет, и вообще без языка сложно… Сочувствую!

Лукас от взрыва смеха втянул голову в плечи, показалось, что сейчас не выдержат колонны, на макушку свалится высоченный потолок.

— И вы, мастер Лукас. Чтение ваших отчетов вызывает во мне душевные переживания такой силы, что я даже жалею, что вы не женщина! Были бы сущей мечтой!

— Простите, что разочаровал, мастер Бурхард! Это все родители виноваты!

— Отмазался, сволочь! Всегда был смышлен! — хмуро рявкнул Кристоф, тут же снова улыбнувшись.

Наемники снова захохотали. Прыснул и Изморозь. Что ж, уставший старик с лицом трупа, забытого на дороге на пару недель, знал подход к суровым сердцам своих бойцов.

— И вы, все прочие, несомненно, славные и достойные! Среди которых нет ни труса, ни подлеца. Одни только сущие герои!

Северяне прямо таки зашлись в хохоте. От рева полутора десятков мощных глоток по залу пронесся вихрь, чуть не задул свечи на могучей люстре, разворошил пергаменты на столе…

— Ладно, господа! — Бурхард поднял ладонь — та еще лопата, вся в мозолях и шрамах, словно вражий клинок перехватывал. — Все пошутили, все посмеялись. Благодарю за службу, господа!

— Служим Северу и Порядку! — дружно гаркнули наемники. Все, кроме Лукаса. Его, разумеется, не предупредили о том, как надо отвечать.

Бурхард делано потряс головой, ковырнул в ухе…

— А теперь, будем говорить серьезно, подлецы вы этакие…

Полюбовавшись вытянутыми физиономиями, сиятельный рыцарь усмехнулся:

— «Лахтак» пойдет обратно через десять-двенадцать дней. Надеюсь, вам хватит этого времени, чтобы отдохнуть. И да! Мой город мне дорог. Оставьте хотя бы стены!

— Стены — оставим! — дернул головой в коротком поклоне Дирк. Лукас с некоторым опозданием повторил.

— Надеюсь! Густав, проконтролируй, чтобы ребятам выдали все, без проволочек, и сопроводи. Заблудятся еще в наших лабиринтах…

От одной из колонн отклеился незаметный до того человек, невысокий, серый — мимо пройдешь, не заметишь! Всех примет, разве что борода неопрятная, так и торчит.

— Господа! — Густав оглянулся на Бурхарда, но сиятельный рыцарь уже зарылся в ворох пергаментов, чуть ли не с головой. — Прошу за мной! А то, действительно, заблудитесь.

Кролище обиженно зафыркал, намекая, что они-то — ого-го! На Островах слабаки не выживают, и вообще, след за ним не от длинных ножен, а от мужественности!

Однако помощь Густава оказалась очень кстати. Переходы и лестницы изгибались, словно извивы в ракушке больной улитки. Направления сменяли друг друга одно за другим…

— Э, любезный! — дернул проводника за рукав Дирк. — А в чем запара-то? Мы бы вышли, как зашли. На кой тут петли кидать?

— Нельзя! — развел руками Густав. — И рад бы, но никак. Сразу за вами несколько делегаций. Послы, и все такое. Еще подумают, что мастер Кристоф решил их запугать. Хотя, послы-то с Мюр-Лондрона, там привыкшие.

— Нами запугать⁈ — как ни странно, но первым сообразил Рош.

— Ага, — по-простонародному согласился Густав. — Оне, мол, все такие расуфыры фельпердстовые, а тут на них ваши морды каторжные! Несомненно испугаются!

— Вот сейчас обидно было, — удивительно спокойным голосом произнес Пух, неведомо как оказавшийся за спиной повернувшегося Густава, — ты свою-то, видел, утырок?

— Дядя сержант шутит, — ласково, как неразумному дитяте, сказал провожатый, в руке которого тускло мелькнул стилет. — Или хочешь, чтоб тебя тут съели?

— Кто? — только и смог спросить пораженный такой внезапностью разведчик.

— Крысы, кто же еще? Ну или гниды казематные, если не повезет.

Дальнейший путь, компания преодолела в полной тишине. Разве что Пух неразборчиво бормотал себе под нос ругательства пополам с проклятьями. Лукас, выбрав момент, треснул ему легкий подзатыльник. Выдумал, блядь, посреди замка с местным цапаться из-за полнейшей ерунды! И плевать, что он один, а лютых темер-нюча — шестнадцать человек. Он местный! Прекратить немедля! И забыть!

Густав же шел, посвистывая на ходу, и улыбаясь. Словно и не буравили спину злые взгляды.

Наконец путь привел в длинный коридор, выложенный диким камнем.

— Вот туда, прямо. Дверку толкнете, и на свободу с чистой совестью.

— А насчет платы-то, к кому? — поинтересовался Лукас. — Премиальные там, отпускные. Обещано!

— Это вам в казначейство, — пояснил Густав. — Как выйдете, сразу направо. Потом, мимо двух кабаков и борделя. Там и упретесь.

— «Мимо кабаков»⁈ — угрожающе повторил Кролище. — А человек ли ты, друг Густав? Или же тварь неведомая, собою человека подменившая? Отвечай, изверг рода нечеловеческого, морда ануначья!

— Был бы тут Руис, уже ебнул бы его по башке своей саблей, — глядя в сторону и ухмыляясь, произнес Рош. Воздух города действовал на стражника удивительно лечебным образом — он начал снова умнеть, словно и не получал по голове булавой…

— Дяди с севера шутят, — гыгыкнул в лицо самую малость побледневшему Густаву Пух, — у нас шутки такие. Северные.

— Намек понял, — дернул бородой провожатый, — был неправ. Приношу, так сказать…

— Вот-вот, чуть было не нарушил прямой приказ прямого командира. Веди за деньгами, а потом будешь оскорбление смывать.

— Кровью? — криво усмехнулся Густав. — Так я один, а вас, вон, сколько, на всех и по стакану не будет.

— Пивом тогда. Ты тут местный, с тобой проще.

Густав бросил сожалеющий взгляд за спину. Дернул кадыком.

— А хрен с вами, господа северяне! Знаю я тут одно место! Там девки «циркуль» делают! Офигенно!

— Это как?

— Вот там и узнаешь! Лишь бы места хватило… Тут прям паломничество какое-то, со всего Севера корабли идут, пернуть негде!

С этим Лукас был согласен — бухту прямо-таки переполняли хольки, северные галеры и другие суда, названия которых он и выговорить не мог.

Разумеется, до места с офигительными «циркулями» — чтобы это не значило — компания туда так и не добралась. Несмотря на попытки Густава. Он там, похоже, имел долю — очень уж настойчиво уговаривал новых товарищей.

Но не срослось. Сперва зависли у казначея. Тот, подлец, убыл на обед. Явился, к счастью, быстро — только-только успели у стены выложить основу для будущего костра. Злой, как сто чертей! Мстительно начал отсчитывать монеты по одной. Медью!

К его же счастью, Густав, сообразив, что идет дело к небольшому бунту, выставил всех из комнаты, оставшись с финансистом наедине. Через несколько минут, кривясь и дергая покрасневшим ухом, казначей быстро выдал положеное…

Затем — в банк. Тут уж Дирк взял командование в свои руки! Не хватало еще пропить зарплату вверенного личного состава! Полнейшее свинство будет! Оказалось, что у Нугры есть свой счет. Так сказать, общий для излишков. Ну и для перевода зарплаты погибших. У каждого наемника тоже имелся. Кроме, конечно же, новоприбывших.

Сдав новичков ухающему от счастья приказчику, компания старожилов нагло дула пиво у кабака за углом — внутрь пробиться не получилось из-за тесноты, пока над новичками изощренно изгалялись. Однако в лице Лукаса банковские встретили достойного соперника! Тот, в первый миг сбитый с толку «фьючерсами», «процентными ставками» и прочими «опционами», ринулся в контратаку, размахивая нестыковками в договоре и нечитаемым мелким шрифтом. Расстались почти друзьями.

В итоге, когда все денежные злоключения кончились, на дворе царила непроглядная темень. Лишь кое-где тускло светились забранные ставнями окошки, больше похожие на бойницы.

— И куда нам идти?

— Куда кривая мильвесской мечты выведет, — загадочно ответил Густав и решительно нырнул в черноту переулков, — за мной!

* * *

Лукас с трудом разлепил правый глаз. Затем — левый. Ничего не видно… Темнота! Только воняет китовым жиром и чем-то еще…

— Ослеп, что ли… — испугался Изморозь, пытаясь нащупать лицо. Пальцы путались в тонкой ткани.

— Еще чего, — раздался насмешливый девичий голос, — ослеп он! Осторожнее надо трусами швыряться! И уж никак не в лампы метить! Ебака грозный! Чуть не сгорели мы с тобой!

— Чего… — протянул Лукас. В памяти замелькали цветные картинки.

Кролище бежит по улице, путаясь в полуспущенных штанах и визжит «Девчонки!». За ним, на четвереньках, скачет по лужам Рош, то и дело подвывая. Дирк, хлебающий пиво из двух кувшинчиков сразу. Густав, орущий какую-то песню, похоже, что очень похабную…

Кто идет под знаменем?

Красный крокодил!

Хей! Хей! Хей!

Все сожрем, всех убьем

Кого надо — отъебем!

Надо же, выдумать херню такую! Крокодилы какие-то… Красные, почему-то. И со знаменами? Флаг компании… Точно! Надо к знаменщикам зайти! Обоссать им там все! И зарезать кого-нибудь! Но потом… В голове всплыла знакомая вывеска. Под нею — знакомая дверь. Из которой выбегают радостные шлюхи, с криками «Вернулся! Вернулся!»… А потом… Что было потом⁈

— Что, отшибло-то голову? — вопросила невидимая девушка. Нашарила руку Лукаса теплой мягкой ладошкой. — Держи, для поправки-то!

Изморозь ощутил в руке кувшинчик. Жадно начал хлебать, обливаясь холодным пивом.

— Спасибо, рыбка!

— Ну хоть так! — засмеялась из темноты. — Имя не помнишь, и ладно. Я-то тебя не забуду! Это важнее!

— А что вчера было?

— Весело! — захихикала девушка. Отобрала пустой кувшин, мягко, но настойчиво уложила Лукаса обратно на подушку. — С ванной, вот вообще отпадно вышло!

—…С ванной?

— Ага! Вы же одну сначала в окно выкинули! «Потому что мы можем!» — похоже, что она копировала гнусные интонации пьяного в хлам Кролища. — Полетела, только дзынькнула!

— А вторая? — осторожно уточнил Лукас. Глаза немного привыкли к темноте. Стал виден квадрат окна, за которым начал разгораться рассвет.

— А во вторую вы вина налили. Хотели пива сперва нацедить, и лошадь искупать, но потом поругались, и решили, что в вине смешнее. Ну и лошадь на второй этаж затащить не сумели. И начали сами там плескаться голяком.

— Друг с другом⁈ — ужаснулся студент, представив себя в одной ванне с Кролищем или тем же Рошем. Позор же какой…

— Вы ж не с гор спустились, чтобы мужчина с мужчиной в одной ванне плескались, — фыркнула девушка, — нас тягали. Все простыни теперь в разводах, как на бойне! Мамушка повесится утром, как увидит!

— Пиздец какой… — протянул Лукас, покачал головой. — Нихрена не помню!

— Ничего, — невидимка легла рядом, обожгла горячим дыханием. — У нас с тобой времени бесконечно много! Ты же никуда не спешишь?

Даже если и была запланирована на утро какая-то спешка, Лукас про нее забыл. Да и занятие поважнее нашлось. И поприятнее.

Глава 37

Великие дела ждут!

Второй раз Лукас проснулся, когда солнце уже встало над островерхими крышами домов. Наглые лучи забрались в комнату сквозь незанавешенное окно. Пробежали по дощатому полу. Обогнули разлитое вино, шарахнулись в ужасе от простыни — вся в красных пятнах, как не испугаться? Забрались на постель. И мстительно прыгнули на лицо, отыгрываясь за пережитый испуг.

Изморозь заворочался, вяло отмахиваясь от настырного света. Бесполезно!

— Ссука, — прошипел он. — Ненавижу…

Натянул было одеяло на голову. Но тут завозилась спящая рядом девушка. Потянула на себя край.

— Да ну еб вашу мать! — каркнул Лукас и смирился с поражением. Все против него! Сволочи! Бездушные гады и подонки! Ненавижу! Пойду и в сарае на балке повешусь! Вот встану и пойду!..

— Ты там чего ругаешься? — сонно проговорила девушка.

Изморозь повернул голову.

Волосы его ночной гостьи (или не гостья, если сам выбрал? А выбрал ли?) были выкрашены в два цвета. Прядь ярко-синяя, прядь — золотистая. Сердце перестукнуло не в ритме. Лукас раскрыл рот, напоминая сам себе рыбу, выброшенную резким рывком удилища на берег.

— Да еб вашу мать, — повторил он обречено. — За что мне все это…

— Что не так-то? — мгновенно насторожилась шлюха.

— Волосы…

— Что, «волосы»? — девушка запустила пальцы в развороченную за ночь прическу, пропустила сине-золотистую завесу сквозь ладони. Улыбнулась призывно.

— Цвет, чтоб его… — во рту стало горько-горько. Захотелось выпить. И как можно скорее.

— Не нравится? — изумилась шлюха. — А вчера орал так, что стекла вылетели! «Ее хочу! Ее! Доминировать буду! И властвовать!»

Лукас покопался в памяти. Память ничего такого не помнила. Наоборот, торжественно клялалсь, что даже отдаленно похожего не происходило. Впрочем, глухой черный провал мог скрывать что угодно. Вплоть до какого-нибудь унакского ритуала, проведенного на заднем дворе. С десятком шлюх и мешком кабачков.

— И как? Доминировал-то? Или поорал и рожей в подушку?

Девушка прижалась всем телом.

— Раза три точно! Потом, конечно, запал иссяк маленько. Так пить, оно и не странно!

Лукас полежал, глядя в потолок. Девушка тихо дышала рядом.

Наконец Изморозь выдохнул. Раз, другой. Мысль о сарае потопталась, да пошла себе, ковыляя потихонечку. Не дождетесь! Говна вам на лопате! Я всех переживу!

— Тебя как зовут, кстати? А то так и не познакомились толком.

— Третий раз! — закатила глаза шлюха. — Меня Эйви зовут. Ты, правда, почему-то всю ночь называл меня Мейви. Имя похожее, но не мое.

Лукас скорчил гримасу.

— Прости, — тут же посерьезнела Эйви, — не подумала.

— А тебе думать и не надо. Твое дело ноги раздвигать, — отрезал Лукас. И начал вставать, выпутываясь из одеяла.

— Она была хорошей? — спросила Эйви, совершенно без привычного уже ехидства.

Изморозь прекратил попытки освобождения. Бессильно опустил руки.

— Она была.

— Все мы были, — улыбнулась шлюха, погладила Лукаса по плечу. — Но если мы будем жить прошлым, то не ощутим настоящего.

Изморозь только и сумел, что хмыкнуть. Как ни шлюха, так лежачий философ, чтоб их!

— Ладно, что было, то было, тут ты права полностью и целиком. Лучше ответь, в здешних местах гостей кормят завтраком?

* * *

Завтраком кормили, как иначе-то? Все для дорогих гостей! Пока у них деньги есть, конечно. Или у хозяина остается вера в их кредитоспособность.

Лукас спустился по лестнице. Пришлось делать это с опаской — от половины перил остались лишь пеньки, торчащие свежей щепой.

— Это вы сломали, когда коня тащили, — охотно пояснила Эйви. — Топором рубили, а потом ногами отбивали. Мол, хитрая северная школа ломания вражеских хребтов. Учитесь, глупые южане и тому подобную чушь несли.

Изморозь только вздохнул тяжело. Ничего такого он не помнил, но надо быть готовым — счет-то всяко выставят! За бесчинства и развлечения.

Лукас остановился на ступеньках, прислушался сам к себе. Мелькнула мысль вырезать всех и сжечь бордель дотла. Мелькнув, пропадать не спешила. Изгнать получилось с трудом. Одно хорошо, у компании денег много, вряд ли все пропили, с каким бы ожесточением не истребляли бухло и обстановку.

Хотя… Лукас внимательно огляделся, благо, заходящее уже солнце изрядно освещало первый этаж, оставляя без внимания только пару углов. Нету половины штор, у стены лежит куча дров, бывшая когда-то перилами, поверх нее — разломанная скамья. Выбитое окно уже заколочено досками — вот что за мерзкий дятел во сне стучал по виску золоченым клювом!

Ни луж крови, ни груд трупов с выпущенными кишками и расколотыми головами. Даже не насрано нигде! Не так все и страшно. Можно сказать, совсем не страшно. Да, погуляли, да с размахом. Но как иначе? Компенсация тягот и лишений северной службы! Хорошо расслабились, в общем. Не более.

Девушка усадила Лукаса с пониманием — за длинный угловой стол в тени. Изморозь тут же пробрался к стене, присел, облокотился. Голова не сказать, что кружилась, но для надежности, лучше подстраховаться. Не хватало еще грянуться затылком об пол. Последние мохги выплеснутся.

Эйви убежала, быстро вернулась, притащив две кружки с высокими пенными шапками. Одну подвинула Лукасу, из второй отпила сама, пряча улыбку.

— Руди пообещал сделать яичницу с салом. Ты же любишь яичницу с салом, а?

Лукас на миг даже залюбовался — очень уж хороша была девушка напротив.

— Люблю. Если только яйца не из-под чаек.

— Из-под пингвинов, — очень серьезно произнесла Эйви, — все для суровых гостей с Севера. Чтобы не отвыкли! Взяли с боем у самых больших импреаторских пингвинов!

И прыснула смехом. Изморозь коснулся взглядом золотисто-синих кос. Кинулся к пиву, как к спасению.

Не успел Лукас допить, как хмурый паренек, возможно, тот самый Руди, принес толстую сковороду, на которой еще шкворчала глазунья. Грохнул на стол перед Изморозью. Рядом положил несколько ломтей хлеба. Кривизну нарезки компенсировала толщина — каждый в три пальца и запах.

— О, сразу из пяти! — в восторге охнула Эйви, заглянув в сковороду. — Как для настоящего героя, который полночи не давал спать бедной девушке!

Лукас молча выдернул из сапога короткий нож, обтер о рукав. Отвык от вилок и прочей ненужной суеты. А тут клинок короткий, зато широкий. Знай, маши! Начал закидывать в себя еду, делано урча от удовольствия.

Девушка посидела еще немного напротив.

— Не буду отвлекать!

— Угу, — кивнул Лукас, занятый едой.

— Если что, знаешь, где найти!

— Угу, — повторил Изморозь, набивший рот горячим еще хлебом.

— Не мешаю, не мешаю…

Лукас, утолив первый голод, дальше ел неспешно, наслаждаясь вкусом. Руди или как там его, приволок еще пива и сушеных колбасок. Самое то извозить в сковороде, собирая подливку.

— А он уже жрет! — раздался сварливый голос сверху. Лукас оторвался от еды. По лестнице спускался Кролище. Помятая рожа, с явными следами тяжелого похмелья — а не запивай вудку пивом, не запивай! Наверное, у самого не лучше. Глянуть бы в зеркало, да не видно. То ли вчера расколотили, шаля, то ли изначально не висело.

— Зависть, плохое чувство, друг Лапинье!

Скрежет зубовный прозвучал хрустом арбалетного ворота. Неудивительно, что представляется исключительно прозвищем!

— В большой семье забралом не щелкают!

— Пока поздняя птичка глаза продирает, ранней уже клюв разбили! Ладно, признавайся, чем кормят?

— Сам видишь, — указал Лукас на пустую сковороду и тарелку, на которой осталась последняя колбаска. Ее Кролище тут же сцапал, метнув в рот.

— Слышь, человек! — заорал наемник. — Повтори, что этому тощему хмырю приносил! Дважды повтори!

— Трижды! — рявкнул со второго этажа Шнайдер. И тут же поправился: — Четырежды!

— О, а вон и Рошева морда маячит, — ткнул пальцем Кролище. — А там и Пух где-то вопит. И Краут мычит, будто корова!

— Ага. Как по колоколу собрались.

— Северная привычка! — назидательно произнес Лапинье и тут же заревел — Лукас аж дернулся, — Человек! И пива нам неси, чтобы тебя кашалот выебал!

— Сурово ты с ним, — покрутил головой Изморозь.

— А то! Зато будут знать, что мы шутить не любим. О, гляди, тащится упырь! Еле ноги переставляет, гад! Хочет, чтобы мы с голоду подохли! Гляди в оба, а то в пиво наплюют!

К их столу, сгибаясь под тяжестью подноса, заставленного кружками и тарелками, направлялся человек. Не Руди, или как там того паренька, что обслуживал Лукаса. Другой. Дородная туша с усами и крохотными глазками — этакая двуногая помесь моржа и медведя. Одна сторона его лица радостно улыбалась, а по второй растекался шикарнейший кровоподтек, а через щеку тянулась не менее выдающаяся ссадина.

— Угощайтесь, господа! — человек мгновенно распределил принесенное и испарился.

— Это как он так, а? — недоуменно спросил Изморозь.

— Его на части рвет, — пояснил Шнайдер, — с одной стороны, мы ему заплатили столько, что он сам был готов жопу подставить.

— А с другой? Никто не захотел подставленного?

— Ему Рош харю разбил.

— Ой, нашел беду!

— Так Рош в этот момент уестествлял его супругу. Бандер кинулся, в глаз получил. Рош его с пола поднял, у стены поставил и в руки канделябру всунул. Стой, мол, и учись, как светить надо!

— Красиво, ага…

Только о нем вспомнили, как и бывший стражник появился. Выплыл, будто величавая ледяная гора, откуда-то из коридора. Похоже, так у хозяйки и заночевал, хитрец! Чтоб на лестнице не рисковать!

Рош заозирался. Увидев товарищей, распахнул ручищи, словно готовясь их обнять.

— Слава Панктократору! Я думал, вас тут эти бабы передушили! Взяли моду душиться какой-то херней!

— На-ко, бродяга, охолонись! — толкнул к нему пиво понимающий Дирк. — А после и расскажешь. Нам интересно.

— Будто сами целибат блюли? — заржал Рош.

— Мы и слов таких ругательных не знаем, чтоб тебя!

Вслед за стражником, начали выползать и остальные. Не хватало пятерых. Двое точно ушли в порт, ночевать на «Лахтаке»— об этом свидетельствовали и Дирк, и Рош с Пухом. А вот троих они потеряли бесследно. Никто не помнил, когда те отбились, на каком углу…

— Ничего, — отмахнулся Шнайдер, — найдутся. Парни взрослые, с оружием. А если не найдутся, то тоже ладно. Нам невезучие не нужны.

Распахнулась наружная дверь. Влетевший с улицы холод мгновенно добрался и до наемников. В проеме застыл мальчишка, тщательно кого-то высматривая. Дышал тяжело, похоже, долго и быстро бежал.

— Ищешь кого? — окликнул его Пух.

— ИщумМастера Густава, господа, — дернул головой, изображая короткий поклон, посыльный. — Говорят, он пошел с северянами к блядям. Бляди здесь точно есть, северян я тоже вижу. Значит, мастер Густав тоже где-то здесь. Вы же его не утопили в нужнике, мастера наемники? Сиятельный рыцарь будет недоволен.

Мастера наемники переглянулись. А вдруг?

К общему счастью, Густав нашелся на втором этаже после недолгих поисков. Спал под кроватью, свернувшись в уютный комочек, под толстым покрывалом из нескольких штор. Зажатая стражником шлюха испуганно дрожала.

— Вставайте, мастер Густав, — подергал его за рукав мальчишка. — Мастер Бурхард передавал, что вас ждут великие дела!

— Ааа… — застонал стражник, не открывая глаз.

— Поспешил ты, парень, с великими делами, — неуклюже утешил посыльного Кролище. — Мастер Густав увлекся отдыхом за чужой счет, имей снисхожденье!

— Надо бы разбудить, — сурово затоптался паренек, — мастер Бурхард не любит, когда его слов не слышат.

— Ну раз надо, значит, надо! — подытожил Дирк. Кивнул Кролищу и Рошу, — а ну-ка, парни, хватайте нашего проводника, да понесли протрезвлять на задний двор!

Наемники сноровисто ухватили стражника. Кролище за ноги, Рош за руки. Воздели и потащили, оберегая болтающуюся голову от столкновений с углами и ступеньками.

Внизу их встретил «двуличный» хозяин, замахал руками, указывая на нужную дверь. Поспешил открыть. Спасатели оказались на заднем дворе. Грязь, серый подтаявший снег…

— Вон, бочка дождевая! — пропыхтел Рош.

Густава поставили на ноги, макнули в бочку. Выждали, пока не пойдут пузыри, и стражник не начнет сучить конечностями, будто курица с отрубленной головой. Вытащили.

Тот прокашлялся, захлебываясь водой и руганью.

— Еще? — участливо спросил Рош.

— Отставить макать капитана, — буркнул Густав, вытирая мокрое лицо, — зачем будили, изверги рода человеческого?

— Мастер Густав, — кинулся к пришедшему в себя стражнику посыльный. — Мастер Бурхард передавал, что вы очень нужны в замке. И северяне тоже. Блядей с собой попросил не брать, там своих будет много. С Мюр-Лондрона привезли. И с Острова. И местные пришли.

Глава 38

Время больших рот

— Блядей, говоришь, — громко и неожиданно весело произнес Рош, — островных, говоришь! Кхе…

Стражник повернулся к Лукасу, который стоял поодаль, с окаменевшим лицом:

— Что-то мне подсказывает, мастер, что все это, самую малость схоже с событиями, не столь давно произошедшими. Или не малость?

Изморозь тряхнул головой, шумно потянул носом:

— Аж в жопе свербит, друг Рош, настолько не похоже. И, обрати внимание! Снова островные, чтоб их волной смыло…

—…И в жопу выебало, — продолжил мысль земляка бывший стражник. — Даже не поплевав, как того требуют правила хорошего тона. Что ж, судя по всему, придется брать в свои руки нанесение справедливости.

— Жаль, Бьярна нет.

— И Высоты. Он, как бы Сиверу не материл, а все же — любя. И с Фурретом дружил.

Остальные наемники переглянулись, но вслух никто и слова не произнес. Бок-о-бок долгую зиму пережили! Каждый друг про друга успел узнать если не все, то практически все. И про Сиверу знали, и про мастера Дюссака, погибшего геройски, но глупо. Да и про святую Пайперию слышали, как иначе-то? Хотя, там-то без островных обошлось. Наверное. Поэтому, никого и не поразила столь явная злость двух южан. Разве что удивила внезапная куртуазность Роша. Впрочем — лишь самую малость. Все же прошлую ночь не медведиху обнимал, а с городскими девицами шалил. Кто знает, вдруг через постель не только мокрая почесуйка с хреногрызом передаются, но и некоторая толика обходительности и учтивости?

— А я говорил! А я предупреждал! — взвыл голодным морским леопардом Густав, который до этого пытался обтереть мокрую после внезапного протрезвления голову слишком коротким подолом рубахи. — Я ведь говорил, что эта блядва не успокоится! Не зря эта падла рыжая туда ездила! Не зря! Надо было не только «Вальруса» палить, но и каждую тварь с него! Чтоб не повадно было! А потом еще и острова эти пиратские с солью перепахать!

— О, — хмыкнул Лукас и почесал затылок, — вот так и раскрываются страшные загадки прошлого. А я репу морщил, гадал что к чему!

— Надо было напоить знающего человека, — закивал Дирк, — и сразу все узнал бы.

— Мастер Кристоф требовал срочно, — начал возмущаться посыльный, — а вы тут загадками балуетесь!

Кролище наклонился к настырному пареньку, ласково улыбнулся, обнажив редкий частокол зубов:

— Радуйся, что не под хвост. Твой.

Посыльный в ужасе отпрыгнул. И заткнулся. Кто этих северян знает! Привыкли обходится тем, кто под руку попадет.

Густав, прооравшись, с отвращением принюхался к рукаву, покрутил головой. Горько вздохнул…

— Похмелиться внутри, — подсказал Пух, — мы вроде не все выжрали.

— Успеем, — отмахнулся стражника от разведчика, — выпить мы всегда успеем. Но потом. Таак…

Отшагнул в сторону, громко проблевался. Постоял немного, склонившись, уперевшись ладонями в колени. Встал. Прежней мутности взора как не бывало!

Очухавшийся стражник даже ростом повыше стал. Вот что делает избавление от отравы с честными людьми! Подобравшись, он начал тыкать пальцем, уверенно раздавая приказы. Наемники и не подумали возражать — положение не то. Местному всяко виднее.

— Малец и этот, который глист, бегом в порт! — Не глист, а Пух, — поправил его разведчик.

— Малец с этим, который не глист, в порт, — повторил Густав. — Поднимайте тамошних и «лахтачью» братву. Может, кто в себя пришел. Если там заваруха началась, то в драку не лезьте, бегите ко дворцу.

— Что Клаффу сказать?

— Что полетела пизда по кочкам, что ж еще⁈ Передай, что на одноглазом порт. Пусть топит островных всеми силами. Попадется кто подозрительный, с Мюра — тоже пусть топит. Панктократор потом разберется! Во дворец пусть не суются. Задача ясна?

— Повторить? — осклабился Пух. Гонец поддержал пастераздирающим зевком и презрительным взглядом.

— В порту повторишь! Давайте, ребят, только бегом!

— Нет, блядь, поползем! — не удержался разведчик.

За посланцами хлопнула дверь. Судя по грохоту, оба легконога начали бежать еще в кабаке.

— Не расшиблись бы… — замедленно выдохнул Дирк.

— Там головы дубовые, — отмахнулся Кролище, — не ссы!

— А мы, — Густав оглядел оставшихся, — пойдем туда, где вас вчера отчаянно хвалили. Если повезет, то похвалят еще раз. И да, мы не в тот кабак, возле казначейства, сразу уточню.

Наемники вежливо хихикнули.

— А если не повезет? — уточнил Лукас, зная ответ.

— А если нет, то нами крабов будут подкармливать. — пожал плечами стражник. — Видел, какие тут крабы, а? В рост человека, лапы мохначе, чем моя жопа!

— Грех таких не уважить, — кивнул Дирк. — Но лучше не сегодня.

— Это уж как получится, — развел руками Густав. — В Любече герцогских войск и нет почти, все на континенте, деньгу зашибают. Если Ги привел не только своих, но и мюров, то всем пиздец. И Кристофу, и нам. Не пожалеют.

— А мы, значит, теперь должны лечь, и выполнить план⁈

— Отставить похоронный настрой, — рявкнул Лукас. — Дуй в свою дудку, Блэкмор, бей в барабан, етти его в покрышку!

— Обойдемся без музыки и песен. Дыхалку лучше беречь. Дорога долгая. Воды взять не забудьте, с похмела передохнем.

Наемники прямо во дворе начали собираться. Сетуя, что раз в год приехали развлечься, и на тебе — все бросай и беги спасать всех подряд. Где справедливость⁉ И вообще, могли бы заранее предупредить, если, блядь, каждая блядь — тут Густав морщился, но молчал — знает, что плетутся коварные планы и заговорщики прямо таки вьются, как мухи над свежим дерьмом! И как теперь идти и спасать обгадившихся городских, если доспеха нету, оружия толком нету, верных унаков, и тех нету!

— И вообще, тут бы десяток нарт, по местной грязи вмиг долетели бы! Вжжжух и прибыли!

— Ага! Бежим — волосы назад!

— Ребят, а вы куда? — окликнули наемников, уже готовых бежать, сломя голову.

Бойцы обернулись. В дверях черного хода стояла Эйви. Смотрела внимательно, приглаживая золотисто-синие волосы. Ладонь быстро-быстро бегала…

— Ну… — начал Лукас.

— Вам пора, я поняла, — улыбнулась Эйви. Улыбнулась только Изморози. Вроде бесстыдно, а вроде и как-то так, что перехватило дыхание от тоски, — Пришло время убивать и умирать, правильно? И спасать даже тех, кто этого нисколечки не достоин?

— В общем, да, — неторопливо одернул Густав.

— Правильно, — отлепилась от косяка Эйви, снова пронзительно глянула на Лукаса, — зачем говорить со шлюхами о серьезных делах? Им можно только хвастаться! И рассказывать о том, какой ты хитрый, и как ловко убедил всех, что «Вальрус» привез чуму.

— Что⁈

— Пить надо меньше, мастер Густав! Или закусывать!

Стражник потянулся было к рукояти кинжала, но наткнувшись на бешеный взгляд Изморози, разом сник.

— Мы потом с тобой поговорим! Со всеми вами! Когда вернемся.

— Ты вернись сперва, ебака грозный, — засмеялась девушка. — Мы же тебя ждать не будем. Мы его ждать будем, — дернула она подбородком в сторону Лукаса. — Он-то, этого хотя бы заслужил!

* * *

Каким путем они ночью вышли к борделю, Лукас, разумеется не помнил — не в том душевном настроении пребывал. Дрожал от предвкушенья и все такое…

Однако, дорога, которой небольшой отряд бежал к замку, явно относилась к каким-то очень секретным тропам — простые люди тут не ходили. Да и, вряд ли какие люди вообще ходили! Тут и самый настырный кабан бы призадумался!

Компания продиралась сквозь заросли терна и ежевики, оставляя на колючках лохмотья порвавшейся одежды и кровь из бесчисленных порезов и царапин, перелезала сквозь высоченные заборы — порою, падая вместе с ними в липкую грязь — прогнившие за бесконечно долгие года службы доски рассыпались в руках. Прыгали через многочисленные ручейки и канальцы, поскальзываясь на берегах, а то и плюхаясь в мокрую, холодную и грязную воду.

Один раз пришлось буквально прорубаться сквозь стены неожиданного амбара — Густав выл и ругался на обнаглевших горожан, пренебрегающих строгими правилами застройки, и не согласовавшими в ратуше новострой. Обещал им страшные муки и милосердный кол в сраку. Стены не выдержали слаженного натиска проклятий и трех топоров. Рухнули. И компания понеслась дальше, мысленно радуясь короткой передышке — стражник гнал компанию, словно призовых рысаков, не делая ни малейшей скидки на ночные развлечения. И сам бежал первым, подавая пример.

Продравшись сквозь кусты особо зловредной ежевики — колючки, что кинжалы, в палец длиной, компания оказалась у высокой стены. Серьезный фундамент — где-то в полтора ярда — из глыб дикого камня. Выше — красный кирпич, местами темный почти до черного. Обильно заросший мхом и грязью.

— Вот и пришли, — выдохнул Густав, опершись руками о кирпичи.

— Мы стенолаза по дороге не теряли. У нас его вообще не было!

Стражник недоуменно посмотрел на Дирка. Сообразив, дернул подбородком направо:

— В ту сторону ярдов сорок проберемся и будет еще одна стенка. В рост, не выше. Через нее перелезть — там калитка будет. И все, мы в домике. Сиречь, во дворце.

— А сразу нельзя было? — вызверился Рош, вытирая кровь с рассеченного колючкой лба. В совокупности с прошлыми шрамами, зрелище получалось то еще — хоть детей выводи пугать!

— Можно, — стражник оперся о стену, глубоко задышал, вытирая пот, — только чтобы сразу в нужное прийти, надо не бухать, как конь. Чтобы в глазах не двоилось!

— Ты еще скажи, что во всем девки виноваты!

— Не во всем, но во многом.

— Ладно, хорош пиздеть! — принял волевое решение Дирк. — Пошли твою стенку искать! Проводник, чтобы тебя…

До нужной стены оказалось не сорок, а раза в два больше ярдов. Одно хорошо, могучая, хоть и местами потрескавшаяся от старости, отмостка не давала колючим кустам расти впритирку, и кое-как можно было пройти. Рискуя вспороть себе шею не на каждом шагу, а где-то на одном из пяти-шести — уже неплохой шанс.

Но кончается все, даже у кажущейся бесконечной дороги есть закономерный финал!

Перед наемниками выросла вторая стена. Действительно, невысокая — с разбегу можно перепрыгнуть в одно касание. Строили ее не так давно как основную, но кирпичи успели потемнеть и дать точку опоры многочисленным лозам.

— Тихо, — прошептал идущий первым Кролище, — голоса!

— Пост охраняется, все в порядке, — проговорил Густав. — Они меня знают! Все свои!

В тот же миг, над краем стены мелькнули три силуэта. Хлопнули арбалеты. Один болт громко дзынькнул о гранит фундамента, с противным визгом улетел в ежевику. Второй сразу унесло куда-то, только и мелькнул оперением.

А третий врезался в грудь Густаву, сбив с ног, и обрушив его на зазевавшегося Дирка. Стражник дернулся и затих, прочертив пяткой короткую кривую линию — словно знак молнии.

За стеной послышались крики команд. Затрещали краникены, натягивая тетивы… Еще несколько ударов сердца, и по компании, сгрудившейся на пятачке, обрушится новый залп. И в ежевику не сбежать, повиснешь на шипах!

— В ножи! — заорал Лукас, выдергивая корд.

— Мочи козлов! — поддержал Кролище и первым сиганул через стену. Тут же раздались крики, перемежаемые звуками бойни — хруст, с которым клинок рубит мясо и кости, ни с чем не перепутать! Следом, горными козлами, начали сигать и остальные наемники

Изморозь, в итоге перелез последним — не замешкался, уберегаясь от драки, вовсе нет! Пришлось подсаживать Дирка. Невысокий наемник мог допрыгнуть только до края, но цеплялся лишь кончиками пальцев, тут же оказываясь внизу. Лукас кинулся на выручку, подставил сцепленные ладони, подкинул. Шнайдер взлетел вверх с яростным воплем. Громко рухнул за стеной, тут же кинулся в звон схватки.

Изморозь поднял корд с земли, подпрыгнул, перевалился через стену, гулко шлепнулся на мощеную площадку перед входом.

Все было кончено. Полдюжины вражин валялись на брусчатке. Последний, оказавшись спиной к Изморози, пятился к стене, отмахиваясь коротким копьем. Лукас рубанул его по затылку. Враг упал, выронив оружие.

Изморозь быстро огляделся. Семеро убитых, свои все на ногах. Не помогла им неожиданность! Присмотревшись, Лукас понял еще одну причину — разнобой. Двое были явно местными. Трое — островные, они и стреляли. Еще двое — вылитая компания, только лица подобрее.

— С Мюр-Лондрона? — пнул он одного из странных мертвецов.

— Ага, мюры, — подтвердил Кролище, — я даже эти ебальники волосанские по именам знаю. Редкостные упыри! И как их только в город пустили?

Отвечать было некому. Густав уже остыл, а сразу за охраняемой дверью, в углу, лежали два трупа местных стражников. В обоих стреляли, одного наповал — в виске кровавая каша — болт сразу выдернули, второго, раненного в живот, дорезали ножом.

— Все живы?

— Все! — оскалился Кролище. Они с Рошем и парой наемников, уже потрошили карманы убитых, совершенно по-детски радуясь монетам, обретшим новых, куда более везучих хозяев.

— Тогда вперед, пока новые не набежали!

— Куда «вперед»⁈ Ты дорогу знаешь, умник⁈

— На месте разберемся!

— Ага, разберемся… Один, вон, лежит, мордой в грязь!

Пререкания, впрочем, нисколько не замедлили. Обшарив карманы и пазухи мертвецов, компания продолжила выполнение основной задачи. Пусть она теперь и стала на порядок тяжелее.

Сразу за дверью начинался широкий низкий коридор, пропахший застарелым запахом горелого жира, протухшей рыбы и гнилого лука.

— Кухня где-то рядом!

— Или кладовка.

— Не, для кладовки воняет шибко мерзко! Кухня для дворников!

— Будто чистым херню не готовят? Главное, чтобы хоть какая-то была! Кухаря какого поймаем, проводником будет, — подвел итог Шнайдер. Бургомистр был забрызган кровью до белобрысой макушки.

Дверь закрыли, подперев тяжелым — вдвоем еле подняли — дубовым брусом. Не хватало еще, чтобы со спины зашли!

По стенам кое-где торчали огарки факелов, но частые световые окна и вентиляция, освещали в достаточной мере — книгу читать не выйдет, но своего от чужого отличить достаточно. А больше и не надо!

* * *

Компания уже не бежала — и устали, и надобности было не разглядеть — что толку бить ноги, если неизвестно, куда идти. Брели, оглядываясь по сторонам. Потихоньку набивали карманы ценными безделушками… Заметив первый раз, Лукас попробовал было возмутиться. Но не успел и слова договорить, как понял, что Рош-то, совершенно прав!

Замок словно вымер. Даже крысы и те, не шуршали по углам, затаившись по глубоким норам. Вместе с ними, попрятались и кухари с прочей прислугой. Никого, кто мог бы провести запутанным лабиринтом! Коридор сменялся коридором, лестница лестницей… И ни одной живой души! Трупы попадались. Лукас насчитал полторы дюжины. Все больше стражники, но было и, если судить по богатой одежде, пара рыцарей.

Похоже, невысказанное на заднем дворе борделя, оказалось правдой — назревавший гнойник лопнул, забрызгав дворец. Прозевавшие командиры Густава получили нечто крайне нехорошее. Очень похожее на переворот и прочие варианты насильственной смены власти.

Судя же по полной тишине, все давным-давно кончилось. Ну или они забрались в такие глыби, куда шум драки не долетает. В любом случае, их нанимателя приключилась большая беда. И новый владелец замка и Любеча, вряд ли обрадуется тому, что по его приобретению, шатается вороватая компания юго-северян, нанятая мертвецом…

— Так, господа! — прохрипел Лукас. — На месте стой, меня слушай! На пару слов!

Компания остановилась в очередном коридоре. Со стен на взмыленных наемников неодобрительно смотрели расфуфыренные дамы со старинных портретов.

— Похоже, что мастер Кристоф обеими ногами в ворвань вляпался.

— Если не пристукнули еще…

— Его пристукнешь!

— Договорить дайте, — рыкнул Лукас.

Повисла тишина. Где-то далеко-далеко слышались крики и ругань. Нет, все-таки, еще ничего не кончилось! Или лаются победители, занявшись увлекательной дележкой добычи.

— Соответственно, живыми нам из Любеча уйти шансов не много. Сейчас, пока еще шум и всех не дорезали, они есть. Когда город начнут зачищать от «бурхардовских», вероятности кончатся. Уходить вплавь — дурость, через тайгу — еще дурнее. Поэтому предлагаю наскоро нахапать чего поценнее и бежать в порт. Клафф не дурнее моржа, все поймет. Если живой. Если неживой — по обстоятельствам.

Вместо ответа Кролище молча сдернул портьеру с окна. Начал кидать на нее золоченые подсвечники. Остальные наемники не заставили себя долго ждать, повторив за первопроходцем.

* * *

Импровизированный мешок давил на плечи, врезался в ребра и хребет углами нахапанного. Пот заливал глаза, а уставшие ноги заплетались на каждом шагу. Но жадность побеждала снова и снова, и руки сами тянулись к новым вещицам. Шансом надо было пользоваться!

Разумеется, наемники заблудились. С другой стороны, если ты изначально не знал куда идти, то можешь ли заблудиться? Лукас пообещал себе, что обязательно поразмыслит над этим забавным парадоксом. Но когда-нибудь потом. Когда уронит проклятущий мешок на палубу и вольет в пересохшую глотку хоть воды, хоть пива, хоть вина… Хоть крови, Пантократор пойми и прости! Эх, выноси кривая мильвесской мечты, чтоб тот Мильвесс сгорел чадным синим пламенем!

Проскочив очередной коридор, компания оказалась в тупике. Небольшая комнатушка, от потолка до пола в пыльных гобеленах, траченных молью и старостью.

— И куда нам дальше? — спросил Рош, вертя шеей. Бывший стражник тащил чуть ли не самый большой сверток в компании.

— А хрен его знает, — тряхнул головой Дирк, — мы сами не местные, отстали от трека. Давай, вернемся, попробуем там, где три шандалы со свечами, свернуть направо.

— Лучше налево. Мы там как раз направо и свернули, — поправил разведчик бургомистра.

— Да хоть на одной ножке там попрыгаем!

— Кто сделает шаг, буду стрелять! — раздался вдруг за тканной «стеной» отчаянный крик. В ответ послышался какой-то неразборчивый бубнеж, подозрительно схожий на грязную ругань. Затем рык сменился членораздельной речью. Правда, с жутким акцентом — словно половину зубов выбили, но из окровавленного рта не достали — этакая каша.

— Ульрих, не дури! Нам нужен только старикан! Его уберем и правь себе!

— Назад! — неведомый Ульрих задыхался от страха. — Назад, падлы островные! Тут вам не юг, суки! Тут север!

— Господа, — обвел повеселевшим взглядом компанию Шнайдер, — а ведь это герцог верещит, словно ему яйца прижали. Я его голос и во сне узнаю.

— Уверен?

— Зуб земляной мыши даю! — торжественно произнес Дирк, щелкнул себя ногтем по зубу. Зуб звонко отозвался, словно бы и не во рту человека рос, а многие сотни лет лежал в глыбе льда, пока не откопали его любознательные унаки.

Рош уронил на пол свой огромный мешок из шелковой простыни, в котором глухо зазвенели трофеи. Взял в левую руку топор. В правую длинный нож.

— Ты чего это удумал? — спросил Лукас, тревожно оглядываясь. Наемники один за одним следовали примеру его земляка, освобождаясь от награбленного и берясь за оружие.

— Островные там, друг Лукас, ты разве не слышал?

— Слышал! Только их там полсотни, а то и больше! А нас⁉

— Я уже один раз сбежал от Островов. И чем это кончилось⁉ И ты от них сбежал! Забыл уже про своих циркачей, воришка⁈

— Да ты… — задохнулся злостью Лукас.

— Короче! — между Изморозью и Рошем встал Кролище — весь в паутине и грязи, словно метелкой подрабатывал. — Хули вы тут трете за прошлые расклады, южане, мать вашу⁈ Бурхарда прижали. Кристоф, конечно, рыцарь, а рыцарюг мы, честные солдаты, на хую вертели. Но он наш рыцарь. И никогда не козлил Архипелагу. Спасать надо. А кроме нас — некому.

— Герои, блядь! Ебанные мудаки тупорылые! — начал плеваться слюной Лукас. А потом, перехватив корд в левую руку, щелкнул, раскладывая, свой карманный нож. И молча подшагнул к гобелену, из-за которого по прежнему раздавались истошные вопли — похоже, никто не хотел добровольно подставлять лоб под герцогский арбалет.

Пыльная старая ткань расходилась под бритвенно острым лезвием с легчайшим, почти не слышным хрустом.

* * *

Сиятельный рыцарь Кристоф Бурхард прожил на свете семь десятков лет, без одного года. Воевал и мирил, убивал и спасал, строил плотины и разрушал города. Создавал коварные планы… Но жертвой их оказался впервые. Не доглядел. не предусмотрел. Не справился. Решил, что он самый умный и самый дальновидный! Почему-то сам себя убедил, что Любеч только его. И что Сейм жрет с руки, даже не думая посмотреть косо. Оказалось, думает. И не только смотреть, но и договариваться, обещать и выполнять обещания.

Присматривал за ровесниками и их сыновьями, забыв, что подросли и внуки. Которым не хватает места у кормушки. И которые готовы на все, лишь бы сунуть рыло в жратву. В том числе и пойти на сговор с Островом. Остров не уйдет, как бы не клялся… Им нужен Любеч, им нужен ключ от Севера! Хитрые твари! Император, Север, Мюр-Лондрон… Они бы еще на его Архипелаг пасть раззявили, ненасытцы!

Вот и пришли в замок, требовать. Для убедительности, привезли две сотни рыбоедов с Мюр-Лондрона, усилив своими наемниками. Интересно, что пообещали пиратам? Жаль, не узнать никогда. А то ведь он мог пообещать тоже самое и на десять мерков больше…

— Который раз говорю, — выкрикнул из-за павез островитян, молодой Адлер, — Ульрих, ты нам не нужен! Нам нужен только этот старый ублюдок! Только он! Я же говорил!

Кричит, надрывается… Кристоф помнил Ги еще младенцем. А теперь, гляди, вымахал! В канцлеры метит! Рыжий канцлер, нате вам, с кисточкой! А ведь Густав говорил, что Буривер зачем-то приглашал юнца в гости. Эх ты, старик! Прохлопал, проглядел!

— Я не хочу крови! Я хочу перемен! Ульрих, чтоб тебя, я же тебе все объяснял!

Перемен… Ты хотел глупостей, рыжий юнец! И золота!

— Приди и возьми! — прохрипел Бурхард, потрясая мечом. — Будет тебе перемена!

Старик хватался за оружие, словно верный товарищ мог спасти его от грядущего позора. Но полоса стали всегда остается лишь сталью, как бы не была хороша. Но поднять руки и сдаться, он не мог. Это было бы еще позорнее! Это стало бы предательством не только молодого герцога, который с арбалетом в руках стоит перед ним, отслеживая отточенным жалом наконечника самого храброго из предателей.

Это стало бы предательством тех, кто погиб, защищая сиятельного рыцаря. И кто защищает его до сих пор, погибая в переходах замка или на улицах города…

Завеса из гобеленов на правой стене вдруг вспучилась, затрещала… Раз, и сорвалась с шестов, обрушившись на пол пыльным комком. Из дыры в стене полезли какие-то грязные оборванцы. Впрочем, в руках у них было оружие. И держали они его очень уверенно.

Кристоф моргнул. Улыбнулся, узнавая. Вчерашние северяне. Тот высокий, худой, вроде как Лукас. Мелкий — Дирк, из старого состава. Тоже высокий, но куда шире — Рош, из Сиверы…

Бурхард скрипуче шепнул Ульриху: — Стреляй по команде…

А потом, заорал всей мощью своей древней глотки, выкрикивая боевой клич славного города Любеча:

— Мочи козлов!..

И первым швырнул себя на столпившихся врагов. Круговерть боя радостно приняла старого воина. Заверетелось, закружилось. Замелькали вокруг перекошенные хари врагов. Одному — укол в шею, второго — с размаху — по арбалету. Только тетива лопнула! И снова взмах! И голова в сторону.

Ядром катапульты Бурхард грянулся о щиты. Завалил пару щитоносцев. Начал колоть и рубить, не давая опомниться и снова собраться в строй. С фланга, визжа и завывая, кинулись северяне. Откуда-то из неприметной двери, отбросив гобелены, вывалился Хумпис с десятком вояк.

И пошло дело, и пошло!

А потом все кончилось. Тихо и незаметно. Даже раненные не орали, а тихо стонали, то ли поумирав, то ли не желая портить послевкусие победы.

И тогда сиятельный рыцарь Кристоф Бурхард понял, что до семидесяти он точно доживет. Потому что они победили.

Настало время считать потери.

Меч выпал из уставшей ладони. Мягко упал на труп островного, разрубленого почти пополам. Кристоф оглянулся. О, а процесс-то, идет! Этот, из северян, худой который, капитан по перу южной воинской компании, уже командует, пинками гоняет пленных. Организовывает службу войск, одним словом!

* * *

— Мастер Лукас!

— Мастер Кристоф, мастер Ульрих!

— Присаживайтесь, мастер Лукас. Угощайтесь, прекрасное вино!

— Отчего бы и не выпить, если предлагаете!

— Не предлагаем. Настаиваем. Мы ваши должники. Если бы не ваше появление… Столь внезапное и столь своевременное!

— Ну что вы, мастер Бурхард! Мы всего лишь делали свое дело!

— С мешками за спиной?

— Хотели сберечь ценности для герцога. Унести в тайные хранилища, так сказать. Потом бы, разумеется, вернули до последней бронзулетки.

— Видишь, Ульрих, я же говорил, что этот парень именно тот, кто нам нужен. Врет и не краснеет!

— Нужен, осмелюсь уточнить, для чего именно, господа?

— Для вложения значительных финансовых средств, мастер Лукас. В вас. В ваше будущее, которое волею неба, стало и нашим будущим тоже.

— Не понял…

— Если хотите, можете продолжать бегать с топором…

— Мастер Лукас предпочитает корд. И весьма ловко предпочитает! Брызги аж на потолке были!

— Да, Ульрих, благодарю! Весьма тонкое замечание. Так вот, можете бегать с кордом, мастер Лукас, во главе дюжины обормотов. Ввязываться в сомнительные предприятия, грабить, при случае, своих же нанимателей. Но серьезные дела так не делаются. Наш общий знакомый, тот самый, которому вы снесли половину его рыжей черепушки, был во многом прав.

Время топора уходит. Наступает иное время. Время больших рот.

Про духа-медведя

Жили на острове Круглый унаки. Хороши жили! Рыбу ловили, сивуча били, калана охотили. Решили ненастоящих воевать — а то что они! Плывут мимо, будто моржи какие! Подарков не дарят, в море плюют — как таких не воевать? На трех байдарах пошли. Шаман попросил, туман с Адаха спустился, в море пришел. Унаки на байдару ненастоящих поднялись, начали ненастоящих убивать — не ходи мимо без подарков, не ходи, как глухарь на току! Ненастоящие испугались, начали просить сэвэнов своих. Те посмотрели — жалко им ненастоящих стало — всех унаки убьют, кто просить будет? Послали духов на помощь. Унаки с духами драться начали. День дерутся, два дерутся. Почти всех духов убили — куда духу ненастоящих против унака? Как бельку против вожака! Надоело унакам драться. Сели в байдары, поплыли домой. Тут смотрят — один дух с ними плывет. Большой, мохнатый, рыжий — ну точно медведь! Еще и шкура стальная! Удивились унаки, но в море духа-медведя не выбросили — раз с ними плывет, значит, сам решил! Приплыли, посадили в клетку. Там всегда простые медведи жили, пока Тангах Ныдь не наступал. Хорошо духа-медведя кормили! Не обижали! Женщин водили, драться с унаками выпускали. Хорошо жил! Долго жил! Осень жил, весну жил. Уже и тангах ныдь пора делать, а жалко унакам медведя. С женщиной спит, рыбу ловит, шаману кланяется, дерется — прям как унак. Долго думали — половину лета! Тут и женщина понесла — шаман смотрел, два сына, говорит, будет. И оба — унаки! Задумались сильнее. Как в такого стрелу пускать? Как такого в котел класть? Назвали унаком, сказали — не было клетки, друг, не было! Назвали унаком, именем Красный Твердый Медведь. Тут большая байдара пришла. Ненастоящие приплыли. Начали с унаками драться. Позвали унаки Красного Твердого Медведя. Он на ненастоящих посмотрел, копье взял. Начал унаков убивать! Ходил, копьем колол. Женщину свою встретил — в живот ударил. Потом в шею. Стоял, смотрел, как умирала. Потом лук взял, стрелять начал. В кого попадал — все умерли. Убежали унаки — как с таким драться? То унак, то дух-медведь, то ненастоящий. Страшно! Говорят, потом пришел, где свою женщину убил, и себе шею перерезал. Жить не захотел. Вроде дух был, а унак оказался… Другие говорят, что не было ничего такого. Приплыли нюча из Нугры, хотели Красного Твердого Медведя с собой взять. Друг ты наш, говорили! Красный ты! Совсем забыл⁈ А он стоит, на женщину смотрит, на унаков смотрит, на друзей своих смотрит. Стоял, смотрел. Слезы полились. Нюча подошли, по плечу похлопали. Много оружия оставили! И копья, и стрелы, и ножи! Даже новую твердую шкуру оставили. И ушли. А Медведь с унаками жить остался. Долго жил! Пока не умер. А третьи говорят, будто было так. Приплыли нюча на большой байдаре с крыльями. Стали Красного Твердого Медведя с собой звать. Оглянулся Красный Медведь, поглядел на унаков, потом на нюча взглянул — и решил, что не унак он, а всё ж дух. Женщину обнял, а та стоит. Пошёл Красный Медведь с нюча. А женщина стояла-стояла — а потом вдруг рукавами всплеснула, как чайка крыльями. На скалу взбежала и в волны прыгнула. Забрал ее океан. А Красный Медведь, как это увидел — с байдары прыгнул. До берега доплыл, на берег вышел — а поздно уже: только волны о камень бьются… Тогда Красный Медведь на колени упал, прямо в прибой — и не встал больше. Унаки подходили, хотели поднять, увести — а он не слышит, не шевелится: так и стоит. Так и оставили его. Ветер задул, схватило на Медведе одежду льдом. Снег пошёл, и замело его с головой. И до весны подойти к нему унаки боялись. А как весной сошли снега, глядят — стоит в прибое скала, чёрная с красным верхом. Так, говорят, доныне и стоит: местные Медведь-горой зовут.

Одни так говорят, другие — так. Третьи — совсем иначе. Но кто знает, что там, на Архипелаге происходило-то?

Наградите автора лайком и донатом: https://author.today/work/81491

Библиография

1. Алеуты: Каталог коллекций Кунсткамеры. С. А. Корсун 2. Биология промысловых зверей СССР. Колосов А.; Лавров Н.; Наумов С. 3. Обряды и праздники коряков. В. Горбачева 4. Военная культура чукчей (сер. 17 в-сер. 20 в.). А. Нефедкин 5. Военное дело русских на Восточном пограничье России в XVII веке. Тактика и вооружение служилых людей в Прибайкалье, Забайкалье и Приамурье. Е. А. Багрин 6. Всемирная История поножовщины. Д. Черевичник 7. Оружие и доспехи (Сибирское вооружение). А. Соловьев 8. История и культура нивхов. Сборник РАН 9. История и культура ульчей. Сборник РАН 10. Книга арбалетов. Р. Пейн-Голлоуэй 11. Мир нивхов. Русский музей 12. Тлинкиты: Каталог коллекции Кунсткамеры. С. А. Корсун 13. Чукчи. Религия. В. Богораз 14. Эскимосы алютиик: каталог коллекции Кунсткамеры. С. А. Корсун 15. Остров метелей. Г. А. Ушаков 16. По нехоженой земле. Г. А. Ушаков 17. Антарктическая одиссея. Р. Пристли 18. Оленья кавалерия или смерть от кота своего… А. Волынец 19. Нивхгу. Загадочные обитатели Сахалина и Амура. Е. Крейнович 20. Коренные этносы Сахалина. Г. А. Отаина 21. Мохнатый бог. М. Кречмар 22. Мир моржа. Р. Перри 23. Нивхская национальная кухня. Л. Д. Лок 24. Охотник и два медведя: о возможном источнике эскимосского мифа. О. А. Христофорова 25. Алеутско-русский словарь (беринговский диалект), Спб, «Просвещение» 26. Морское чудовище или акула? Глен Дж. Кубан 27. Семантика личных имен нивхов. Н. А. Лайгун 28. Представления нивхов о вселенной и мире мертвых. Ч. М. Таксами

Content

Рагимов Михаил Высокие устремления

Пролог

Глава 1 Бордель «Беззубая селедка»

Глава 2 Торговец разным деревом

Глава 3 О серебряных лосях и незваных гостях

Глава 4 Крыса в янтаре

Глава 5 Подражая святым

Про то, как земля получилась

Глава 6 Славное будущее павших героев

Про то, как люди появились

Глава 7 Новые горизонты

Глава 8 Красный железный медведь

Про унаков и дырку в небе

Глава 9 Есть город золотой…

Про унака, медведей и иркуйема

Глава 10 Время разговоров

Про унака, сивуча и горных духов

Глава 11 Нечестная игра

Глава 12 Знамя в руки, и в рай!

Глава 13 Тихо, тихо, тангах!

Про унака, солнце и орла

Глава 14 Нет для наемников места в раю…

Глава 15 Ужас из моря

Глава 16 Это все север!

Глава 17 Что есть Север, что Юг…

Глава 18 Новые лица, новые встречи

Про то, как унаки всем жизнь испортили

Глава 19 Загадки и ненужные отгадки

Про унака, шамана ненастоящих и глупого уньршк

Глава 20 Птичья ночь

Глава 21 Творческий подход

Глава 22 День свиней

Про храбрых унаков, глиняный панцирь и злого духа

Глава 23 Прядь о дальней дороге и неожиданностях

Глава 24 Выбор пути

Глава 25 Унакский переворот

Про росомаху и Ворона

Глава 26 Хлопотная работа

Глава 27 Черные и белые

Про Ворона, земляную мышь и волну до неба

Глава 28 Нугра рядом…

Про унаков и время

Глава 29 Добрая затея

О морже, медведе и унаке

Глава 30 Кровь и лед

Глава 31 Размен

Глава 32 На ножи

Про унаков и учителя из океана

Глава 33 Дождаться весны

Глава 34 Лед тронулся

Глава 35 Гости со всех сторон

Про унака и мертвячку

Глава 36 Все рады гостям!

Глава 37 Великие дела ждут!

Глава 38 Время больших рот

Про духа-медведя

Библиография