Время действовать

Памяти настоящего журналиста Морица Эдстрёма:

Пока мир умирает — живи, люби, сопротивляйся,

но не застывай.

Среда

1

— Я должна покончить с собой.

Голос у нее был молодой и решительный.

— Минутку, — сказал я.

Снять трубку телефона, который звонил так долго, — первая ошибка газетчика.

За большими окнами была черная ночь. Табло сообщало, что в печать пошел третий выпуск. На часах перевалило за полночь. Уже среда.

Я прижал ладонь к трубке и огляделся. Вся ночная команда правщиков расположилась на диване и в креслах у стола — играли в карты. Весь угол провонял окурками и выдохшимся пивом.

Ночным редактором был в ту ночь Юлле. Он говорил по другому телефону. Он всегда трепался по телефону после третьего выпуска. У него баба была на Кунгсхольмен.

— У меня на семерке какая-то чокнутая, — сказал я ему вполголоса.

Юлле кивнул, не слушая.

С дивана доносились ликующие крики — кто-то пошел с козыря.

Я повысил голос:

— Юлле, черт тебя дери. У меня на проводе какая-то чокнутая. В редакции есть же специалисты по чокнутым — так называемые журналисты. А я всего лишь фотограф.

— Алло, — нетерпеливо произнес женский голос в трубке.

Юлле сердито показал рукой на группу, занятую покером. Я скорчил ему в ответ гримасу: ну ясно, чокнутыми займутся не раньше, чем разыграют последнюю сдачу.

— Да, слушаю, — сказал я. — Прошу извинить, у нас тут небольшая неразбериха.

Ну вот, теперь я пропал, это точно. Чокнутые заводят ночью разговор по телефону самое малое на полчаса.

— Я понимаю, — сказала она вежливо.

Голос был сдержанный, хотя и чуть резковатый. Выговор правильный, как у образованной.

Я молчал, надеясь, что она добавит еще несколько слов и положит трубку. В комнате фотографов включили видик, там уже выдрючивались братья Маркс.[1]

— Мне надо с кем-нибудь обязательно побеседовать.

Она говорила с раздражением. Такие всегда чего-то требуют. Я попробовал помолчать еще.

— О... преступлении, — упрямо продолжала она. — О преступлении, которое уже планируется.

Я устало помотал головой. Ну вот, пошли признания.

— Преступлении, о котором я знаю.

Выдала она себя. Вечно они стараются предстать в интересном свете.

— Гм, — сказал я. — Тебе бы поговорить с кем-нибудь из отдела уголовной хроники. Погоди минутку.

Я крепко зажал трубку рукой и перевел дух. Отдел уголовной хроники. Да в эту пору вся уголовная полиция спит, а уж отдел уголовной хроники и подавно.

— Послушай, — услышал я в трубке решительный голос. — Я понимаю, что по ночам многие звонят — такие, у которых не все дома.

По крайней мере трезвая, подумал я.

— Бывает, — сказал я. — И мы со всеми разговариваем.

Это прозвучало так резко, что я сам передернулся. И услышал в трубке глубокий вздох:

— Ну так поговори со мной, черт возьми!

Правильно, так мне и надо.

— Самоубийство, — сказал я. — Зачем тебе кончать с жизнью? Ты молода, энергии в тебе вроде хоть отбавляй. Наверняка добиваешься всего, чего только пожелаешь.

— Ошибаешься, — отозвалась она. — Не знаешь, так не говори. Я, к твоему сведению, сижу в кресле-каталке.

Черт. Я аж перекосился.

— А что случилось? — спросил я.

— Это к делу не относится, — сказала она нетерпеливо. Но голос снова стал вежливым. — Меня сбросил Сторми. Сторми — это жеребец, американской породы. Он меня сбросил, и жизнь моя кончилась. Вот уж восемь лет как посадили в каталку.

Ночная команда орала в углу — разыграли очередную сдачу. Кто-то размахивал картами, кто-то стучал по столу, звенели бутылки и стаканы.

Она ждала ответа.

Я открыл рот и перевел дух. Кресло на колесиках. Что тут скажешь?

— Жизнь не кончается, даже если сядешь в каталку, — попробовал я.

Все великие истины банальны.

Молодой голос стал холодным.

— У тебя две ноги? — сказала она.

— Ну да, — сказал я.

— Ты на них сейчас стоишь?

Я посмотрел вниз, на свои джинсы. Из-под них выглядывала пара крепких ботинок, прочно стоявших на полу.

— Да-а...

— А я вот так не могу.

Я прикусил губу, чтобы не брякнуть какую-нибудь глупость.

— Поговорим о чем-нибудь другом?

— Ясное дело, — с готовностью отозвался я. — Но погоди минутку.

Слишком уж она рассудительно высказывается, да и решительно слишком.

— Юлле, — воззвал я.

Он опустил свою трубку.

— У меня на проводе девица, которая уверяет, будто собирается покончить с собой. Если ты гарантируешь, что она этого не сделает, я просто положу трубку. Если нет — давай помогай. Тебе за это деньги платят.

Юлле строго воззрился на меня. Работающие по временному найму не должны распускать язык. Чтобы те, что в штате, могли чувствовать себя спокойно.

— Вон там на диване сидит Тарн, — сказал он сурово. — Попроси его послушать.

А, значит, репортер из отдела уголовной хроники здесь. Я его не заметил.

— Послушай, — сказал я, поднимая обе руки с зажатой между ладонями трубкой, чтобы показать, что никак не могу отойти от телефона, — я по поручениям не бегаю.

Юлле одарил меня еще одним долгим взглядом. Но положил свою трубку, направился к картежникам и перегнулся через спинку дивана.

Тарнандер был не совсем трезв, но не помню, чтобы я когда-нибудь видел его совсем трезвым. Он смотрел на меня, не говоря ни слова и не меняя выражения лица, пока Юлле говорил ему что-то на ухо. Потом кивнул, поднялся и подошел к одному из ромбовидных пультов. Я снял ладонь с мембраны трубки и произнес:

— Ты уж меня прости.

Решительный голос был так же вежлив, как и раньше:

— Пожалуйста. А что ты там устраивал?

Тарн напялил наушники, воткнул штекер и показал, что готов. Теперь руководил он.

— Я постарался подключить кого-нибудь из репортеров, которые могут заинтересоваться, — сказал я.

Тарн быстро взглянул на меня, потом осклабился и сделал мне длинный нос.

— Расскажи про преступление, — быстро сказал я, — которое планируется.

Она ответила не сразу:

— Это целая серия преступлений. Ты же понимаешь, я не стала бы звонить, если б речь шла о мелких деньгах. Но на карту поставлены большие деньги, да и жизни, человеческие жизни... люди умирать будут...

Тарн возился с магнитофоном. И одновременно пожимал плечами. Дескать, болтовня, и все.

— Я умру, — произнес энергичный молодой голос. — Я должна умереть. Только это может решить все проблемы.

Тарн покрутил пальцем у головы, классический жест. Она чокнутая, целиком и полностью. Одна из наших полуночных чокнутых.

— Ты боишься умереть? — спросила она. Тарн сделал мне знак, указал на меня пальцем: тебя спрашивает, с тобой разговаривает.

— Не знаю, — ответил я. — Умирать мне как-то еще не приходилось.

Она разозлилась:

— Я не для того звоню, чтобы выслушивать дешевые остроты.

Тарн ухмыльнулся. Его магнитофон крутился. А я вдруг взбеленился:

— Милая девушка «Я-должна-покончить-с-собой»! Не думай, черт подери, что я шучу. Видывал я, как люди умирают. Я видел больше смертей, чем хотелось бы помнить. И некоторых умерших никогда не забуду. Сам бывал рядом со смертью так близко, что знаю: оставшаяся мне жизнь — это подарок. Так что — не хочешь слышать дешевых острот, не говори дешевых фраз.

Тарн иронически улыбнулся. Это меня тоже разозлило.

— Я не боюсь умереть, — сказал я. — И не так уж много людей на свете этого боятся. Ведь единственное, в чем мы, люди, можем быть уверены — так это в том, что умрем, все до одного. И единственное, что интересно, так это как мы будем умирать.

Теперь и Юлле заинтересовался. Он тоже включился в сеть.

Ну и хорошо, быстрее дело пойдет.

— Ты долдонишь про самоубийство, как будто это самый плохой способ умереть. Да, ей-богу, лишить себя жизни — это самое простое. А вот сгнивать от рака или истлевать от СПИДа и при этом по-прежнему вести себя цивилизованно, тактично, человечно — такое требует мужества. Покончить с собой — да это просто трусость. Кстати, как ты это думала проделать, ведь ты же в каталке сидишь?

В трубке было совсем тихо. Неужели так легко сдается?

— Могу предложить, — сказал я. — Прицепи фейерверочные ракеты к своей колымаге и рвани с эстакады у Катарина-лифта!

Мне показалось, что она хихикнула.

— Какого черта! — сказал я. — Если купишь достаточно мощные ракеты, так сможешь еще сделать мертвую петлю, прежде чем грохнуться!

Тарн засмеялся, но Юлле посмотрел на меня неодобрительно.

— И подумай, — сказал я, — подумай, каких чрезвычайно интересных людей ты сможешь встретить... после этого... И Карла Двенадцатого,[2]и Буффало Билла,[3]а ведь ты так любишь лошадей!

Теперь засмеялась и она. Не громко, не облегченно, но по крайней мере засмеялась.

— Знаешь, как я хочу умереть? — спросил я. И быстро добавил, прежде чем она успела что-либо сказать: — Хочу, чтобы меня застрелил обманутый муж.

Она просто зашлась от смеха. Настоящего звонкого смеха. А я думал: спасибо тебе, Боб Хоуп![4]Надеюсь, не упрекнешь меня, когда встретимся в раю.

— Ты звонишь среди ночи в самую крупную утреннюю газету Швеции. Мы отвечаем вежливо, мы не имеем права бросить трубку. Так приказано. Но мы не занимаемся душеспасением. Мы Богу не конкуренты. Если это Он тебе нужен, так у его генерального агента есть дежурная станция. Номер — в телефонном справочнике, на третьей странице. А хочешь беседовать с нами, так нас интересует только одно: конкретные факты.

Я замолчал, выжидая. В трубке было слышно, как она хихикала и сморкалась. Потом вроде прикурила сигарету.

Тарн говорил по другому телефону. Выглядел он, по обыкновению, неряшливо. Уже две недели как ему надо было бы постричься, и два дня — как помыть голову. Мятый костюм он, похоже, купил лет десять назад на распродаже в ПУБе.[5]Галстук в пятнах.

Словом, Тарн вышел из тех далеких времен, когда журналисты стреляли деньги за неделю до очередной получки.

— О'кей? — сказал я с раздражением.

— О'кей, — ответила она.

— Это был десерт. Перейдем к горячему?

— Можешь выдрючиваться как тебе угодно. — Ее голос звучал спокойно и жестко. — Мне это ни капли не поможет.

— Но тогда скажи, чем мы можем помочь! У тебя же, наверное, была какая-то идея, когда ты набирала наш номер.

Юлле положил передо мной листок бумаги, на котором Тарн написал: АДР & НРТЕЛ?

— Кстати, где ты находишься и какой у тебя номер телефона?

Я не сразу разобрал, что было написано на листке строчкой ниже. Ага: «Телефонная станция пытается установить ее номер».

— Это не твое дело. И вот еще что: вам не удастся проследить, откуда я звоню. Это я выяснила. Но помочь мне вы можете.

— Как?

Теперь ей придется что-то предложить.

— Напишите о... ну, о всяких безобразиях.

— А что это за безобразия?

— Ну, напишите, например, о... — Она больше не колебалась, голос опять стал энергичным. — Напишите о частных фирмах по охране имущества. Там столько дерьма, надо бы присмотреться.

Охранные фирмы! На лице у Тарна проступило изумление. Он пожал плечами и сделал мне знак: давай, мол, говори дальше.

— Охранные фирмы? — сказал я. — Вот на днях мы выезжали в Бромму,[6]в тамошний супермаркет. Я был на репортажной машине, вместе с журналистом, словом, все на полную катушку. Нам сообщили, что какой-то охранник, сволочь и фашист, надругался над ребенком. Оказалось, что этот охранник — пожилая тетка и что она хлопнула по руке четырнадцатилетнего озорника, который стащил шоколадку.

Она не отвечала.

— За все лето это было самое страшное дело, связанное с охранными фирмами. Послушай, за этими компаниями наблюдают и полиция, и специальное подразделение при губернском управлении. Я уж не говорю о таком страшном чудовище, как общественность... Так что ничего эти фирмы натворить не могут, поверь мне.

Когда я замолчал, она подождала немного. А потом сказала:

— Это бы мне помогло. Я бы протянула еще несколько дней.

Тарн покачал головой и изобразил пальцами, как крякающая утка смыкает и размыкает клюв. Приказ был ясен: давай трепись дальше. По-видимому, ее номер еще не выяснили.

— Ладно, — сказал я, — сделаем пару репортажей об охранных фирмах. А потом позвонит Ингвар Карлссон и сообщит, что стоит на мосту, на Вестербрун. И желает, чтобы мы сделали серию сочных хвалебных материалов о социал-демократической партии. Иначе прыгнет через перила.

Она долго не откликалась. Но потом просопела:

— Понимаю. — И добавила: — Ты когда-нибудь бывал на Сульвалла?[7]

Ну как же, и не раз. Какая-нибудь тощая кляча приходит первой и выигрывает для хозяина массу капусты. Значит, в газете должно быть фото. Слева направо: владелец, лошадь и наездник. Из них троих только лошадь имеет достаточно достоверную биографию.

— М-гм, — промычал я.

— Ты видел, что происходит после последнего заезда, когда все ушли и стоянка для машин уже пустая?

— Гм-гм.

— Тогда отворяют большие ворота и выпускают один из бронированных автомобилей компании «Секуритас».[8]Он двигается прямо от касс, что под дальней трибуной. Потом спокойненько едет по темным дорожкам к площади Фридхемсплан... Знаешь, сколько в этой машине денег?

— Ну?

— При самом плохом раскладе — не меньше миллиона крон, а то и двух. Если же была серия заездов — так и пять миллионов. Все ассигнации старые, так что идентифицировать их невозможно. Мелочь!

Ну и ну. Пять миллионов — мелочь!

— Скажи, что ж тогда не мелочь, а по-крупному?

Пауза. Потом она ответила:

— По меньшей мере двадцать миллионов. В одной-единственной машине. А если охранная фирма осмелится наплевать на страховые условия, так и еще больше.

Двадцать миллионов крон. Сто тридцать моих годовых заработков.

— Когда, где, как? — спросил я.

— Это все я, конечно, знаю, — отозвался молодой голос. — Но как ты думаешь, что станет со мной, если я разболтаю?

— Ты все знаешь?

— Все до точки. А про самую последнюю, изощренную деталь узнала как раз сегодня.

Я взглянул на Тарна. На его лице было напряженное внимание, а пальцы щелкали: говори, говори.

Но она сама продолжала:

— Будет целая серия ограблений, все в течение нескольких дней. Они рассчитывают загрести по меньшей мере сотню миллионов. А потом исчезнут из страны.

Она вроде сделала последнюю длинную затяжку сигаретой.

— Если сейчас разболтаю, так умру, — спокойно сказала она. — А разболтаю потом, так тоже умру.

И в трубке стало совсем тихо.

— Ну что ты, — произнес я, пытаясь ее приободрить.

Тогда голос послышался снова:

— А знаешь, что это за самая последняя изощренная деталь? Про которую мне стало известно сегодня?

— Ну-у , — протянул я.

Она громко вздохнула.

— Да, впрочем, если я и не скажу, то все равно умру. Ведь... смыться-то нельзя, когда сидишь в каталке.

— Ну и... — подталкивал я.

— Вот ведь как. Нет у меня никакого выбора. Самое хитрое, что я могу сделать, это покончить с собой сейчас, именно сейчас. Тогда они, быть может, подумают, что я все разболтала. Тогда они, может, смоются, ничего не предприняв.

Я ошеломленно поднял голову. Тарн махал рукой, дескать, давай трепись дальше, давай, давай. Юлле слушал все, открыв рот.

И тут я снова услышал молодой энергичный голос:

— Боже, какие же вы бездарные идиоты!

Щелчок. Гудки. Она положила трубку.

2

Тот день в «Утренней газете» начался как обычный рабочий день и таким бы остался, если бы не пришел красный конверт.

Красный конверт — это такая штука, которая переворачивает всю нашу жизнь. Он лежал в моей ячейке, когда я объявился в комнате фотографов.

Тридцать фотографов в самой крупной утренней газете Швеции. И на всех одна комната, комнатенка. У директора, который занимается распределением служебных автомашин, и то кабинет побольше, причем на одного. А фотографы делят свою комнатушку с секретарями и служащими отдела кадров, да еще с вахтерами и водителями репортажных машин, плюс со всеми бездельниками, коим захочется посмотреть программы «Sky» или «Screen Sport»,[9]а то и видео.

Это демократия на предприятии.

Моя ячейка — пластиковая коробка размером с машинописный лист, на общей шаткой подставке среди тридцати других — все, чем я владел. А комната фотографов была мне домом в «Утренней газете». Если я чувствовал вялость и хотелось чуток подремать, то именно там я мог прикорнуть. А позвонят и сообщат, что в семье кто-то помер, — наверное, там мне суждено и плакать.

Вообще-то ячейка всегда была чем-нибудь набита. Всякими дурацкими памятками от руководства редакции, и от инструкторов зала физподготовки, и от клуба деятелей искусства, и от отдела кадров. Все на том неудобоваримом шведском языке, который употребляется для разного рода сообщений. Если и доводилось копаться в ячейке с интересом, так это лишь тогда, когда должно было прийти извещение о зарплате.

Но теперь сверху лежал красный конверт. Он просто кричал, что произошло что-то необычное. Я проверил адрес — ясное дело, на мое имя — и выпотрошил конверт.

Внутри лежала компьютерная дискета и записочка: «Моему ночному другу».

Я осторожно положил дискету в ячейку. Хотя, конечно, на ней не было никаких отпечатков пальцев. И никаких опознавательных знаков. Но я на всякий случай извлек конверт из корзины для бумаг и подошел к Беате, секретарше.

— Как это к нам попало?

Я помахал красным конвертом. Беата раздраженно подняла голову от графиков дежурств:

— Дорогой, откуда мне знать? Спроси у вахтеров или в экспедиции.

Надо было так и сделать. Впрочем, нет. Мне надо было сделать нечто совсем другое. Порвать красный конверт и все его содержимое на мелкие клочки — пальцами и зубами, швырнуть на пол и попрыгать на нем, кинуться в подвал и бросить все в какую-нибудь горящую топку, бежать из «Утренней газеты», из Стокгольма, из Швеции. Смыться домой и спрятаться под кроватью.

Но я положил конверт в ячейку и задумчиво повертел дискету в руках. В компьютерах девчонка разбиралась. Даже адрес на конверте не написан от руки, а напечатан.

Иллюстрациями у нас ведал Вилле. Он сидел над списком заданий. Один из пресловутых ромбовидных столов был у него в единоличном владении — с компьютером, пятью телефонами (двумя для связи с радиофицированными машинами) и аппаратом, который автоматически набирал сотню телефонных номеров. Кое-кто поговаривал, что для выпуска «Утренней газеты» достаточно этого аппарата и подключенной к нему копировальной машины.

А кроме того, прямо перед Вилле лежал только что отточенный карандаш. По-видимому, им-то он и пользовался, когда впрягался в работу и трудился в поте лица, принося пользу.

Первое, что в тот день Вилле заставил меня делать, — это слушать его брюзжание.

— Доброе утро, доброе утро. Вижу, спалось хорошо, — сказал он, зная при этом, что у меня вечерняя смена и выходить мне надо только в три. — Везет некоторым, а другим вот приходится вкалывать спозаранку.

Эта среда началась для меня с того, что я работал до двух часов ночи. Лег спать не раньше трех. Но работающим по временному найму о таких вещах лучше не поминать.

— Здоровому телу — здоровый труд, — отозвался я автоматически.

— Конечно, конечно, но ему еще надо много каши. — Вилле пролистал заявки на день. — Так, посмотрим... Сегодня есть жирные кусочки. Займись-ка к вечеру, вместе с Гуллан, этим боссом, которого выгнали, ну, тем, что съездил в Португалию, чтобы проконтролировать свою секретаршу, о-ля-ля... Гуллан хочет написать, каково этому дяде сейчас, когда его измордовали на радио и телевидении... а скандальная пресса обмазала черной краской...

Ну да, вместе с Гуллан. Ясное дело. «Афтонбладет» и «Экспрессен» разоблачают и смещают боссов. А «Утренняя газета» все опровергает, понимает их мотивы.

Зазвонил телефон.

— Хотя постой, это мне Хенрик звонит. — Вилле стал рыться в заявках, а другой рукой взялся за трубку. — Они с Гуллан много работали вместе. Может, ты лучше возьмешь вечерний матч?

Хенрик состоял в штате, а выгнанный босс — это наверняка материал на первую полосу. Фото на пять колонок, первая полоса — это всегда приятно. А с меня хватит и футбольной встречи на стадионе Росунда.

— Конечно, о чем речь.

Вилле приложил трубку к уху. Мне он протянул листок, проглядывая его на ходу.

— Секунду, — сказал он в трубку. — Успеешь еще до этого заскочить на Шеппсхольмен. — Это он уже мне. — Там выступает финская любительская труппа. Сделаешь для «Театра». Тут на листке все написано... Алло, да, это отдел иллюстраций.

— Спасибо, — сказал я, взяв бумажку. — Большое, пребольшое спасибо!

Он уставился на меня. Я радостно осклабился в ответ. Говорят, у Вилле память как у слона. Или это про его нос говорили?

Успею, пожалуй, перекусить. Но я остановился у ячейки и снова вытащил дискету. Фабричная этикетка, черная с серебряными буквами: 3М Double Side Double Density 96 tpi 747-0 soft sector.

Засовываешь это в щель компьютера и читаешь текст на экране. Больше я в компьютерных делах ничего не понимал.

Беата вздохнула, когда я склонился над ее письменным столом. Беата была для меня и «воля твоя, и царствие твое». Это она разрешала мне не приходить на работу и регистрировала мои сверхурочные. Я улыбнулся ей, чуть ли не уподобляясь собачке на задних лапках. Если б мог, и хвостом бы завилял.

— Послушай, — сказал я кротко, — кто у нас разбирается в компьютерах?

Беата подняла на меня глаза и неожиданно улыбнулась.

— И ничего больше? — сказала она. — А я была уверена, что ты попросишь отгул на завтра.

— Нет-нет, я человек бедный и охотно тружусь, чтоб заработать деньги. Если бы я был в штате, да еще богат и ленив, то давным-давно пригласил бы тебя поужинать.

Это она пропустила мимо ушей.

— Юлле, — сказала она. — Юлле просиживает тут ночи напролет у разных компьютеров.

Юлле. Прекрасно.

— А сегодня вечером он работает?

Она пробежала кончиком ручки по списку дежурств.

— Придет в шестнадцать, через час.

Превосходно. Еще один день моей жизни начал приобретать четкие контуры. Теперь можно и кофе попить.

Стокгольм. Мокрый, дождливый конец лета. Он пришел неожиданно, словно налетевший ливень.

Хотя вообще-то в Стокгольме именно в дождливую погоду люди на улицах выглядят веселее всего. Хорошенькие девушки, напряженно улыбаясь от страха промокнуть до нитки, бегут, лавируя между лужами, по мостовой. Нахальные парни с густым коричневым загаром смеются громко и смущенно, когда наконец попадают под крышу и могут стряхнуть капли с пиджаков. Люди улыбаются друг другу и дружелюбно кивают, сталкиваясь зонтиками.

Тепло здоровое, влага сочная, и ничто так не красит щеку, как слезы из облака.

Стокгольм — это город, который улыбается под дождем.

Мы летели по магистрали Кларабергследен в большом репортажном автомобиле. Шины шипели на блестящем асфальте. Правил Янне, он ехал, по привычке, быстро и нахально. Поисковая стрелка на шкале полицейского радио остановилась, чей-то голос, хриплый от атмосферных помех, начал зачитывать длинный список украденных машин. А Вилле в это время вякал что-то по радио из отдела иллюстраций.

Янне вздохнул и приглушил сводку новостей на третьей программе.

— Говорит пятьдесят шестой, Янне, прием, — сказал он в трубку.

Мы мчались по Хамнгатан. Люди стояли тесными группами повсюду, где находили укрытие — под маркизами или в подъездах. Те, что пересекали Королевский парк, бежали, прикрывая головы колышущимися газетами и пластиковыми пакетами.

— Вот увидишь, всю ночь будет лить, — мрачно сказал Янне.

Небо между каменными фасадами было темное. Я кивнул.

— Как ты сказал, Торпедные мастерские?

— Езжай через весь Шеппсхольмен, вниз к стоянке...

— А, знаю.

Финские актеры-любители не годились ни к черту. Зал был совершенно пустой. Вся труппа расположилась на сцене кружком. Артисты сидели на полу, подогнув под себя ноги, размахивали руками и монотонно что-то напевали. Это напоминало занятия йогой а-ля «Калевала», а слуховое впечатление было таким, будто собрались совы-алкоголички и устроили концерт.

Кроме того, режиссер точно знал, как именно их надо снимать. Мне пришлось просто сражаться за то, чтобы самому определять диафрагму.

Янне стоял в сторонке и забавлялся вовсю. Это было видно по тому, как он старался не двинуть ни единым мускулом лица. Мне предстояло выслушать все комментарии на обратной дороге в редакцию.

Я потратил целый час, чтобы отщелкать две катушки, а пойдут ли они в дело, еще неизвестно. Уже по пути к машине Янне подкалывал:

— Вот увидишь! Дадут целый разворот в воскресном приложении. Заголовок на шестнадцать колонок: «Любительство как откровение». Тебе бы надо было снимать аж прямо снизу!

— Садись в машину и газуй, — сказал я.

Вонючая это оказалась работенка. В газету ей не попасть, это уж точно.

Когда Янне продрался сквозь автомобильные пробки и подъехал к редакции, столовая была открыта. Брюквенное пюре оказалось хоть и водянистое, но все равно лучше, чем оценка финского любительского театра, которую выдавал Янне. На душе и совсем полегчало, когда он перешел к курсам акций.

— «Утренняя газета» котируется по сто восемьдесят крон, — сказал он, довольный. — Знаешь... я заплатил по сто тридцать за конвертируемые.

Ох уж эта акционерная идиллия — Швеция.

— «Вольво» идет по триста шестьдесят девять! — Янне колотил пальцем по столу. — А ведь некоторые, подумать только, покупали в январе по двести шестьдесят. Знаешь... деньги иметь теперь просто бессмысленно.

Короче говоря, светлое будущее нам гарантировано. Скоро никому не надо будет работать. Кроме, конечно, тех, что по временному найму.

Я так и не успел сказать ни слова про компьютерную дискету. Как только я появился в главной редакции, Юлле махнул мне рукой, подзывая к себе.

— Можешь не ездить на Росунду, — сказал он. — Нам сообщили о другом событии, и тебе надо прямо рвануть туда. Поговори с Бронко.

Бронко Билл был этим летом звездой среди репортеров-внештатников. Прозвище свое он получил после громогласных рассказов о своих ковбойских приключениях в Америке. Он сидел за стеклянной перегородкой, где обосновалась служба новостей, и говорил по телефону, продолжая в то же время печатать на компьютере. Небольшого роста, с квадратной фигурой, загорелый, в одежде пастельных тонов и спортивной обуви, какую носят яхтсмены. Энергия из него так и била.

— Шеф звонил, — сказал он быстро в трубку.

— Это ты мне?

— Именно. — Тон был резкий.

— Шеф чего?

— «Утренней газеты», надо понимать!

Бронко Биллу дал задание сам шеф. Был шанс отличиться!

— Что, стать по стойке «смирно»? — сказал я.

— Кончай.

Мне с главным редактором говорить не доводилось никогда. Когда он выходил из своего углового кабинета, вокруг него вечно теснились люди. Он всегда стоял в одной и той же позе — чуть отклонившись назад, улыбался и кивал, оттягивал подтяжки и смеялся.

— Он сейчас на совете правления Кинокомпании.

— Ясно.

— И вот он позвонил оттуда и сказал, что контролеры в кинотеатре «Look» собираются вечером бастовать.

Бронко Билл резко вскочил. Вообще-то его звали Вильям Свенссон.

— Понимаешь, они дают этим летом повторные сеансы фильма «ИП», но он — только для тех, кто старше одиннадцати лет, а в кинотеатре полным-полно ребятишек, которые хотят смотреть фильм, и контролеры больше не выдерживают!

— «ИП»?

— Да ты знаешь! Космический фильм, который и сделан-то для ребятишек, а в Швеции его запретили детям показывать... да весь же мир об этом писал!

Я только кивал. Бронко натянул пиджак, не выпуская трубки, прижатой к уху.

— Организуй машину с радиосвязью! — громко крикнул он мне. — Выезжаем!

Я вышел. Комнатенка фотографов была по дороге, та, где у меня ячейка. Янне смотрел автогонки по каналу «Screen Sport».

— Мы в кинотеатр «Look», — сообщил я. — Приказ самого шефа. Бронко едет с нами. Контролеры бастуют. Не желают задерживать малышей, которые хотят смотреть «ИП».

Янне уставился на меня:

— Что?..

— То, что говорю. Срочный выезд. Собираемся занять главное место в новостях. Приказ шефа.

Янне придержал передо мной дверь, когда я выходил, нагрузившись сумкой с аппаратами. Бронко уже бежал по коридору.

— А эти контролеры, — сказал Янне, — ты уверен, что это не финские актеры-любители?

Теперь дождь лил как из ведра.

Бронко Билл пересекал Дроттнинггатан. Он был уже на середине улицы, прежде чем я успел открыть дверцу машины. Полы его модной белой куртки развевались на ветру, как обыкновенная простыня. Когда он влетел в кинотеатр, я еще ковылял далеко позади, таща тяжелую сумку с аппаратами.

В полутемном фойе находилось всего с полдюжины людей. И все же их присутствие очень ощущалось под темными сводами — так густо от них пахло сыростью и сумерками. Грубо намазанная кассирша с платиновыми волосами маячила за стеклом кассы, как дорогая золотая рыбка в аквариуме. Бронко Билла нигде не было видно.

— Простите, — я просунул нос к кассирше. — Мы из «Утренней газеты», слышали, что контролеры бастуют... они что, ушли домой?

— Бастуют? — Она тряхнула головой. — А что, они когда-нибудь работали? Ваш коллега прошел в комнату персонала.

Направление она показала подбородком, не прекращая считать деньги. Спотыкаясь, я спустился по нескольким коротким пролетам лестницы и оказался в длинном коридоре, где одна из дверей была приоткрыта. Бронко Билл стоял, держа репортерский блокнот наготове. Он брал интервью у контролера в украшенной золотыми галунами униформе.

— Привет, — сказал я. — Бастуешь?

Парень стоял, прислонившись к притолоке и держа в руке сигарету. Он был толстоват в талии, свежевыбрит, так что щеки отсвечивали, и тщательно причесан. Волосы были седые у висков, но на лице — ни одной морщинки. Оно блестело так же, как локти его формы.

— Да, — сказал он. — Эскильссон был тут после полудня и сказал, что нам надо что-нибудь сделать...

Бронко Билл помахал блокнотом:

— Нам повезло. Этот Георг — председатель отделения профсоюза.

— А Эскильссон, — поинтересовался я, — тоже работает в союзе?

Георг снисходительно махнул обтянутой рукавом униформы рукой.

— Нет, Эскильссон — наш директор по рекламе.

— В Кинокомпании?

— Точно, в Кинокомпании.

Он кивнул, улыбаясь. Об Эскильссоне мне-то уж следовало знать, раз я работал в «Утренней газете».

Я опустил камеру и прикусил губу. Бронко Билл старался вовсю, интервьюируя Георга. Язык у того все более развязывался. Ну конечно же, жалко ребятишек, которым еще нет одиннадцати. Ведь их пришлось фактически выставлять на улицу. Нет, как раз сейчас их тут не так много... наверное, из-за дождя...

Я поднялся в фойе и огляделся. Там было только шестеро мальчиков примерно указанного возраста. Я спросил двух самых маленьких — сколько им лет.

— Sorry, — сказал младший. — Нам по одиннадцати... Может быть, хочешь взглянуть на наши документы?

Бронко Билл появился в сопровождении Георга. Руководитель забастовки выглядел несколько смущенным.

— Билл, — сказал я, — мне надо поговорить с тобой.

Он вышел за мной на улицу, заметно нервничая.

— В чем дело? В чем дело?

Я остановился и спрятал «лейку», которую держал в руке.

— Не работа это, а дерьмо.

— Какого черта! Работа как работа, ясное дело. Контролер — профсоюзный председатель, и он готов сниматься — ну, как он не пускает ребят.

— Поехали домой, — сказал я.

Бронко Билл подошел ко мне вплотную. Янне подъехал и остановился как раз за нами.

— Что с тобой такое, а?

— Тут ничего для газеты нет. Просто неуклюжая попытка сделать рекламу, а наш главный сглупил и попался на удочку. Я еду домой. Хочешь остаться? Есть у тебя деньги на такси?

Теперь он так разозлился, что схватил меня за руку.

— Ах ты, сволочь! Много о себе понимаешь! Слышал, что ты плохо с другими сотрудниками уживаешься, но срывать задание?.. Придется мне об этой истории поговорить с шефом.

— Отпусти руку, — сказал я.

— А то что? — Он дергал меня за рукав.

— А то так тебе врежу, что навек запомнишь.

Он смотрел на меня секунды две. Потом оттолкнул меня и полез в машину. Я обошел ее и уселся рядом с Янне.

Тот улыбнулся:

— Ну, что я говорил! Театр финских любителей!

В тот вечер, совсем уже поздно, у меня был еще один выезд — автоцистерна перевернулась у Руслагстулль.

Мне удалось поговорить с Юлле, только когда был готов третий выпуск, а сам он закончил свой обычный долгий телефонный разговор.

Я стоял перед ним, держа в руке компьютерную дискету, а он разглядывал меня, будто впервые увидел.

— Тебе лучше быть поосторожнее, — сказал он. — Не лезть уж так на рожон.

— Это ты про Бронко Билла Свенссона?

Юлле кивнул.

— Да этого гада вообще нельзя подпускать к журналистике, — сказал я.

Юлле внимательно посмотрел на меня еще раз. Потом вдруг улыбнулся и кивнул. Я помахал дискетой.

— Говорят, ты в этом разбираешься, — сказал я. — Мне эту штуку прислала та девица, что звонила прошлой ночью.

Юлле взял дискету. Внимательно прочел записочку. Потом вставил дискету в компьютер и нажал на несколько клавишей.

— Тут ничего не получится, — сказал он. — Другой формат. Но я узнаю, что там записано. Можно взять домой?

— Ясное дело. Я завтра поздно приду, но Беата знает, где меня найти. Кстати, а та не звонила?

Юлле улыбнулся и замотал головой:

— Ни одного чокнутого этой ночью не было. Иди домой и поспи.

Я повернулся и пошел за своей сумкой.

То был совсем обычный рабочий день в «Утренней газете». Только одно было необычно. Я получил красное письмо от женщины, которую даже не знал.

И еще кое-чего я не знал — того, что этот рабочий день станет одним из самых трагических в моей жизни.

Четверг

Того, кто служит за барыш

И только деньги ценит,

В опасности не сохранишь,

И он в беде изменит.

Но шут твой — преданный простак,

Тебя он не оставит.

Лукавый попадет впросак,

Но глупый не слукавит.

У. Шекспир. «Король Лир».[10]

3

Телефон звонил долго и пронзительно.

Я беспомощно падал сквозь головокружительный туман — это был сон. И снова звонки. Рваные фанфарные звуки, сообщавшие о чем-то важном и неотложном.

— Да-да.

Я пошарил на полу и нашел часы, но телефон куда-то запропастился. Двадцать минут первого, поспал я порядочно. Телефон зазвонил снова, где-то подо мной. Я спустил ноги с постели и наконец его обнаружил.

— С вами разговаривает автовопросник. Какого черта вы смеете меня будить, да и кто вы?

— Ты знаешь человека по имени Юлиус Боммер?

Тот самый молодой, ясный, энергичный голос. Похоже, она была разозлена.

— Ах, это ты, дружочек, — сказал я. — Ты еще с собой не покончила?

— Идиот ты паршивый, — выплевывала она слова. — Припутал какого-то Юлиуса Боммера. Его жизнь в опасности. Свяжись с ним. Немедленно.

В ухе щелкнуло. Положила трубку.

Несколько секунд я сидел с телефонной трубкой в руке. Она знала, что выяснить ее номер невозможно. Я колотил по рычагу, пока не зазвучал сигнал «свободно», и позвонил в отдел иллюстраций. Никто не отвечал. Беата ушла на ланч. Я подождал, пока не вмешался коммутатор.

— Дайте мне Тарнандера, добавочный тысяча десять.

На этот раз прошло лишь несколько секунд.

— «Утренняя газета» слушает, отдел уголовной хроники.

Как обычно, у него не хватало времени пойти поесть.

— Послушай, — сказал я, — а какая, собственно, у Юлле фамилия?

— Юлиус Боммер. Он из Гётеборга, как и я.

Я сидел с трубкой в руке и молчал.

— А в чем дело? — Тарн решил, что ждет достаточно долго.

У меня пересохли губы.

— Помнишь ту девицу, вчера ночью? Которая хотела покончить с собой? Она только что позвонила и сказала, что жизнь Юлиуса Боммера в опасности.

Репортер Тарн был тертый калач. Но тут и он опешил.

— Юлле? — отозвался он после долгой паузы.

Теперь мы молчали вместе, оба одинаково озадаченные.

— Он сейчас в редакции?

— Он всегда работает в ночную, — сказал Тарн. — Всегда начинает с шестнадцати... но, по-моему, он сегодня в отгуле. Знаешь, у меня тут в желтом списке есть его номер, но адреса нет. Позвони ему, а я пока выясню, где он живет...

Он сказал мне номер, и я позвонил. Три раза. Никто не отвечал.

— Вот черт, — сказал я вслух. — Конечно же, у него свободный день. И он уехал на рыбалку.

Как она узнала про Юлле? Откуда она может знать, что ему что-то грозит? Тут зазвонил мой телефон.

— Таллькруген, — сообщил Тарн. — Улица Дискусвэген... ну, ты знаешь, этот странный район, где домишки строили кругами, вдоль улиц со спортивными названиями... Ты где находишься? Можешь туда поехать?

Он говорил так озабоченно, что я тут же согласился.

— Конечно, могу. Я в Старом городе. Машина недалеко, на Риддархольмен.

Откуда она узнала мое имя? И номер телефона?

Всего несколько минут — и я был одет. От дверей вернулся, повесил на шею «лейку» и сбежал по темной лестнице. Но когда выскочил на улицу, на солнцепек, мне стало смешно — а чего я так тороплюсь?

Что могло случиться с Юлле? Он никак и ни к чему не был причастен. Ну, постоял немного, послушал, как она ноет в трубку. Сейчас он наверняка за городом, загорает.

Но мои ноги меня не слушались. Они тащили меня все быстрее к машине. Доходяга Юлле, ночная сова номер один в «Утренней газете», и — загорает? Или уехал на рыбалку? Только подумать — уже смешно. Он, как и все щуки в шхерах, зарывался глубоко в ил, особенно когда солнце сияло так, как сегодня.

Дискусвэген — плод усердия, подобия которому нигде больше нет.

Улицу эту соорудили в неизлечимо наивные пятидесятые годы; там клали кирпичи и вбивали гвозди мускулистые загорелые энтузиасты, настоявшиеся в очередях на получение крохотных домиков; ее сделали роскошно широкой — так, что могли разъехаться две малолитражки, — и она соответствовала тогдашней мечте: собственный дом на восемьдесят восемь квадратных метров, с финской сауной в подвале — в будущем, которое все приближалось. Теперь-то нашим амбициям тесно даже на развязке автострады, идущей на Нюнес.

Юлиус Боммер жил в самом начале Дискусвэген, в одном из этаких самодельных сундучков под крышей из черепицы. Когда эту хибару продавали, в рекламе наверняка было написано «бунгало». Жильцу открывался вид на железнодорожное полотно и заросший диким кустарником склон, на который не мешало бы выпустить берсерка[11]с косой. Словом, жилье было из тех, что как раз по карману одинокому журналисту, работающему по ночам. И, пожалуй, именно такое, какое ему было нужно.

Я поставил свой маленький «пежо» на Маратонвэген и дошел до перекрестка. Что-то было не так. Нигде ни души. Я огляделся повнимательней.

Первой по правой стороне стояла желтая вилла, с ухоженным садом и пустым гаражом. Дальше, по левой стороне, — серая вилла с таким же ухоженным садом. Вырезанная по дереву надпись гласила: «Здесь живет семья Юнссон». У въезда виднелась машина марки «опель-кадет». А еще дальше — лачуга Юлиуса Боммера. Фасад, истерзанный зимними ветрами. Захламленный сад. Чей-то «порше» на улице, и...

Дверь была открыта.

Входная дверь в «Шато Боммер» медленно раскачивалась. Я совсем машинально поднял «лейку» и сделал два снимка всей халупы, прихватив кусок сада и улицы. Потом осторожно приблизился, щелкнул еще раз, нерешительно поднялся по небрежно сработанной цементной лестнице, медленно открыл внутреннюю белую дверь, крикнул:

— Юлле!

В соседнем саду залаяла собака. И все. Я скользнул внутрь. Большая гостиная с удобными креслами, громадный телевизор, кучи журналов на полу. Я поднял камеру, глупо засмеялся сам над собой и хрипло заорал:

— Юлле!

Следующая дверь вела в кухню. Я открыл ее ногой и проблеял еще раз:

— Юлле!

Снаружи лаяла собака, а так все было тихо. Кто-то завел мотор машины и стартовал... или проехал мимо? Юлле утром позавтракал, но это было уже давно — масло на столе совсем размякло.

Я прошел прямо через кухню и открыл дверь — за домом должен быть гараж...

Там Юлле и висел.

Особенно мне запомнилось то, что он был еще теплый и что я жутко суетился.

Три или четыре раза я вскакивал на стул, бегал в кухню за ножом, перепиливал веревку за его ухом, а лицо у него было желтое и синее, весь язык вылез наружу и совсем почернел. Я положил его на пол на живот и стал делать искусственное дыхание.

Меня чуть не вырвало, потому что он был мокрый — обмочился, и руки у меня и одежда стали влажными. Но я лихорадочно делал искусственное дыхание и все время думал: «Может, он умрет, если я не буду продолжать, может, умрет, если я не вызову «скорую помощь»... а чтоб позвонить, надо секунд тридцать...»

Наконец я кинулся в кухню, телефона там нет, дальше в комнату — ага, аппарат на стене.

Я прямо набрал номер Тарна, он тут же ответил, и я заорал:

— Юлле повесился, давай сюда «скорую» и полицию, он вроде еще живой, понял?

Тарн ответил хладнокровно и собранно:

— «Скорую» и полицию, будет cде...

Не дав ему закончить, я стал орать про искусственное дыхание, и бросил трубку и побежал в гараж, к еще мягкому телу.

Никогда в жизни я не думал, что делать искусственное дыхание — такая тяжелая работа. С меня пот лил ручьями, когда послышалась полицейская сирена. Силы мои были на исходе. Я закричал:

— Сюда! Сюда!

Они вошли через кухню. Двое полицейских: один высокий, здоровый парень и довольно хрупкая девушка.

— Здесь он висел, — сказал я, тяжело дыша. — Помогите, черт дери.

Девушка опустилась на колени и стала нащупывать пульс на шее Юлле.

— Похоже, уже не поможешь, — сказала она.

— Не болтай ерунды! — заорал я. — Надо делать искусственное дыхание, пока врач не скажет чего другого. Помоги мне.

Высокий кивнул. Он расстегнул пояс и похлопал меня по спине. Я отвалился и остался лежать на полу. Он сел на корточки над телом, положил на спину Юлле две свои здоровые лапищи и стал продолжать то, что делал я.

Желто-синее лицо Юлле было повернуто в мою сторону, и глаза у него были уже мертвые, а от меня воняло его мочой, и мне было тошно на него смотреть.

Я поднялся на колени, потом на ноги и, чуть не падая, ввалился в кухню. Там врубил кран на полную струю и вымыл лицо и шею, изо всех сил стараясь, чтобы меня не вырвало, и вдруг вспомнил про свою фотокамеру. Пошел опять в гараж, слава богу, лежит на полу. Я сделал несколько снимков здоровилы полицейского, который трудился над вялым телом.

И тут мне стало невмоготу возиться со всем этим. Я повесил камеру на шею и вышел в гостиную. Чтобы не плюхаться на хорошую мебель в грязной и мокрой одежде, я приоткрыл какую-то дверь — может, там ванная?

Это была спальня. Темные гардины спущены. Широкая неприбранная постель, кучи газет с обеих сторон на полу. В углу мерцал экран включенного компьютера. Перед ним удобное кресло. Тут же стоячая вешалка для одежды, перегруженная донельзя. На ночном столике большая рюмка с коньяком.

Все говорило о том, что здесь жил одинокий мужчина.

Я распахнул дверь и подошел к компьютеру. Он был водружен на старый хилый стол, кругом — кучи дискет, книг, журналов. Я тяжело оперся о стол и стал читать текст, светившийся на экране. Вот что там было:

мИЛЫЙ мОЙ,

я БОЛЬШЕ НЕ МоГУ. я ВСЕ ОБДУМАЛ,

И ВЫХОДИТ, ЧТО И ПЫТАТЬСЯ НЕ НАДО.

тЫ ДОЛЖЕН ПОНЯТЬ. нЕ ДУМАЙ ОБО МНЕ ПЛОХО.

ПРОЩАЙ. юЛИУС.

Я потряс головой и выпрямился. Какие-то бумажки пристали к мокрой руке, упали на пол. Я стоял и смотрел на эти листки.

Под ними лежал красный конверт. Красный конверт.

Я перевернул его. Ну да, тот самый. Адресованный мне.

Кто-то забарабанил во входную дверь и крикнул «Эй!».

Я быстро огляделся, но на всех его дискетах были надписи «BASF», «Maxwell» и «Imp». На одном из дисководов была защелка. Я нажал на клавишу выброса, мне показалось, что это будет правильно. Компьютер зажужжал, загорелись лампы. Я отодвинул защелку, и из компьютера вылетела дискета. Правильно: 3М Double Side Double Density 96 tpi 747-0 soft sector.

Я быстро вложил дискету в красный конверт и засунул все в карман ветровки.

— Эй!

Теперь я узнал голос. Это был Тарн. Я распахнул дверь и вышел в гостиную.

Тарн стоял посреди комнаты, за ним Кнаппен с двумя камерами наготове. Янне входил в дверь.

— Мы что, первые? — Тарн вроде был удивлен.

— Они в гараже, — сказал я. И добавил, чтобы оправдаться: — Я ищу ванную. Весь провонял мочой.

Тут снова послышалась сирена. Должно быть, «скорая». Я вышел на улицу, но там никого не было. Тогда повернул в заросший сад и уселся на трухлявый стул.

Я сидел на солнышке, воняло мочой, а я думал о минувшей ночи — как он взял дискету и что он сказал, и тут я вспомнил о молодой женщине с холодным, решительным голосом: а ведь она знала, что произойдет.

Янне вышел из гаража и неуклюже потрепал меня по голове, а потом уселся на траву.

Я только и видел, что крышу «скорой помощи», только и слышал, как лязгают носилки, и безо всякого интереса заметил, что Кнаппен меня фотографирует, а потом пришел высокий полицейский, мокрый после ванной, а потом пришел Тарн и девушка из полиции, и мы вместе сидели на припеке и ждали приезда ребят из уголовной полиции, и тут Тарн сказал:

— Он мертв. Он был уже мертв, когда ты приехал.

— Я знаю, — сказал я. — Разницу нетрудно заметить.

— Что ты имеешь в виду? — вскинулась полицейская девица.

— Люди, которых вот так обрабатывают... — сказал я. — Если они еще живы, это сразу чувствуешь. Ты тогда их жалеешь. Сердце сжимается, когда видишь тело в таком плачевном состоянии. Но если они мертвы, или почти... тогда тело только непристойно, противно, отталкивающе. Ты ничего не ощущаешь в сердце, и чего хочется больше всего... так это блевать...

Вечером я плескался в плавательном бассейне при редакционном спортзале. Туда пришел и Тарн. Он сидел в парной бане, хотя явно не одобрял столь странного способа сражаться одновременно с парами Бахуса и с грязью.

Меня допрашивали три часа. Тарн отказался писать репортаж, потому что его тоже допрашивали.

Шеф вызвал нас и принялся напыщенно наставлять:

— Нам следует придерживаться строго последовательной линии.

— Строго последовательной? — переспросил я.

Бронко тут же предложил разверстать на целую полосу интервью со мной, которое он сам и вызвался взять. Тарн огрызнулся.

Под конец Тарн дал задание Тони Бергу — написать максимум страничку и поместить маленькой заметкой в конце номера. Конечно же, там не указывалось, кто был «мужчина средних лет, живший в Таллькруген». Не указывалось там и то, что Юлле работал в «Утренней газете».

Я дохлюпал до бортика бассейна и вылез из воды.

Должно быть, Юлле что-то предпринял. Он узнал, что было в дискете, и совершил какую-то глупость.

Так оно и было, наверное. Ведь чем он тогда занимался — тайна для всех.

Кроме, может, Беаты. И, может, Тарна. И, может, тех, кто дежурил в ночную смену, или, может, ребят в компьютерной. И, может, вахтеров, и, может, курьеров... Только для меня — тайна. А теперь он мертв.

Я треснул мокрой ладонью по бортику бассейна так, что руке стало больно. Потом встал и направился в тепло бани.

Тарн сидел на полотенце, держа в руке банку вообще-то запрещенного тут пива.

Это была совсем обычная шведская баня для персонала, теплая и обволакивающая, как подростковая влюбленность. Ее обшивка из сучковатых шпунтованных досок с естественной потовой пропиткой обычно источала запах распаренных ног, но сейчас все перебивало иное благоухание. Тарн плеснул пивом на раскаленные камни. Выудил еще одну банку из ведра с водой и протянул мне.

— Держи, — сказал он.

Я лил пиво в горло, оно было холодное и терпкое и такое вкусное, какого мне давно пробовать не приходилось.

— А теперь открой свой секрет.

Он сидел в полутьме, потный и обмякший, и улыбался мне, и я вдруг понял, почему он пошел со мной в эту дыру. Он хотел узнать мой секрет.

— Мой секрет! Ты о чем, черт возьми?

— У всех людей есть секреты друг от друга, — сказал он. — Наше общество все построено на секретах. И тот, кто разнюхает эти секреты, употребляет полученные сведения, чтобы добиться власти и денег.

Он иронически улыбнулся и поднял пивную банку, как бы чокаясь.

— Сказать тебе, что мой сын, знамени-итый актер, лечится от алкоголизма? Рассказать, раз уж он попросил у меня помощи? Сколько б ты на этом заработал?

Он порядком опьянел, а ведь я видел, что он выпил одну-единственную банку. Должно быть, многолетняя слабость.

— Сказать тебе, что моя дочка крутит с женатым священником — раз уж она доверила мне это с отчаяния?

Я фыркнул. Это опасно смахивало на финский любительский театр.

— Знаешь, Тарн, ты преувеличиваешь значение своих секретов. Последний пример будет представлять интерес, только если священник — педераст.

Он вскинул руку, указывая перстом на меня.

— А что у тебя за секреты? Что там такое ты не хочешь рассказывать насчет Юлле?

Я звучно вздохнул.

— Знаешь, не хочу больше говорить об этом паскудном деле, — сказал я тоном, который — я надеялся — не обидит его.

— Ага, — ответил Тарн. — Не хочешь говорить — ты, самый болтливый фотограф изо всех, какие когда-либо работали у нас в «Утренней газете». У тебя же каждый день новые проблемы из-за того, что ты не можешь держать язык за зубами. Ты... вот как я скажу: у нас на двадцати четырех этажах до хрена всяких болтунов, но ты все равно самый-самый.

Вон оно, оказывается, как...

— Но теперь, знаешь, легавые принялись за дело, — продолжал Тарн. Удивительно, до чего он нагрузился. — Теперь тебе не отвертеться. Рано или поздно придется заговорить.

Взгляд его блуждал, он покачивался и тяжело дышал от жара. Волосы свисали мокрыми косицами на скулы, пот струился по острому носу, а карие глаза стали почти черными от злости. И еще было видно, что ему очень хочется закурить.

— А следователи определят, что это было самоубийство, — сказал я спокойно.

— Ты что, обалдел?

— Вот увидишь. Ставлю тысячу, что будет самоубийство.

Тарн прошипел:

— Юлле убили. Ты это знаешь, и я это знаю. — Его худощавое туловище сотрясалось от ярости.

— Это еще надо доказать, — сказал я. — И доказательства должны быть убедительными для суда.

Он промолчал, но лицо его передернулось, и он смял пивную банку в руке. Не надо было ему сидеть в вонючей бане и пьянствовать, когда умер один из его лучших друзей. Ему не досталось в жизни многое из того, чего было уже слишком поздно добиваться.

— Тарн, — сказал я, — ты старый, тертый уголовный репортер. Ты знаешь не хуже меня, как все это будет.

Он смотрел на меня, и в его глазах трепыхался страх. Ему сейчас, как никогда, была нужна сигарета. Но он упрямо повторил:

— Вскрытие покажет.

Я неторопливо взялся за ковш и плеснул еще воды на камни.

— Тарн, Тарн, ты что, забыл, что существует такое понятие, как идеальное преступление? Это никогда не было проблемой. О каком способе поговорим? Яд, например? Который нельзя установить? Или поговорим о касторке? Болгары использовали касторку против одного перебежчика в Лондоне. Достаточно двадцати пяти миллионных долей грамма! Никто бы ничего и не заметил, действуй они половчее. Но если помнишь, они ввели ему яд свинцовой дробинкой, а ружьем был зонтик. Такие вещи трудно не заметить.

Тарн кивнул. Потом обеими руками прижал к губам банку с пивом и, запрокинув голову, сделал несколько глотков. Зонтик... это он вспомнил, теперь мысли крутились не вокруг Юлле, а вокруг чего-то другого.

— Они могли б воспользоваться и аконитином, — не торопясь размышлял я. — В Древней Греции его называли — меч мачехи. Делается из корней синячника, этого сорняка полно в предгорьях, а мы все радиоактивности боимся.

Он громко рыгнул, но трястись перестал и, уставясь на меня, вдруг с обидой в голосе сказал:

— Юлле когда-то ядро толкал. Такого не повесишь против его воли. Даже с помощью аконитина. Не вздернешь к потолку без черт знает какой драки. А следы драки выявятся при вскрытии.

Я смахнул с лица пот и подождал — не скажет ли он еще чего-нибудь. Но он молчал.

— Мне очень жаль, Тарн. Но настоящий профессионал может с этим справиться.

— Как, черт возьми? Как?!

Я нагнулся и смочил лицо холодной водой из ведерка. Судя по всему, Тарн был не из тех, кто лихо парится, но пока что он даже не обращал внимания на жар.

— Шьют мешочек из кожи, величиной с варежку, — сказал я. — Наполовину наполняют его свинцовой дробью пятого размера. Потом тренируются — как надо этой штукой бить. Опытный парень может так тебя треснуть, что потеряешь сознание, а на тебе не будет даже синяка. Он может довольно легкими ударами парализовать у тебя обе руки. Может сломать тебе берцовую кость, если врежет посильнее.

Тарн сидел неподвижно, уставившись на меня.

— Где ты об этом узнал?

— В академии, — ответил я.

— Какой еще, к черту, академии?

— Я был в Бреендонке, — сказал я.

Тарн некоторое время сидел молча. Потом сказал:

— Это тюрьма в... Бельгии?

— Одна из самых худших, — ответил я. — Но учат там хорошо. И у них есть курсы повышения квалификации.

Наконец-то он чуть улыбнулся.

— Этот шрам, ты его там получил?

Я взглянул на свою грудь и кивнул. Картинка действительно впечатляющая.

— И как было дело?

— Если крыс сажают в клетку, они дерутся, — уклонился я от ответа. — Кстати, у Юлле были какие-нибудь проблемы?

Тарн энергично помотал головой. А потом чуть улыбнулся:

— Собственно говоря, Юлле был счастливчик. У него были компьютеры, стереосистема, любительский передатчик... Он развелся, но сохранил хорошие отношения и с детьми, и с Джоан...

И тут он вдруг тяжело перевел дух и чуть не заорал:

— Черт, как здесь жарко!

Мы посидели молча еще немного. Снаружи хлопнула дверь, кто-то запел так громко, что там, в душевой с кафельными стенами, просто звон стоял. Я опять ополоснул лицо водой из ведра и услышал, как Тарн сказал:

— Ты не знаешь, Юлле был знаком с той девкой, которая звонила и собиралась покончить с собой?

Смахивая влагу, я ответил:

— Нет. Нет, я уверен — он ее не знал.

Теперь Тарн был спокоен и внимателен, как обычно.

— Ты собираешься ее разыскать?

На какое-то мгновение в голове у меня все замерло. Потом наконец я нашел, что сказать:

— То есть как?

Тарн откинулся назад и похлопал себя по голым ляжкам. Он, видно, искал сигареты.

— Начинать лучше всего с этого.

Порой надо помолчать — как можно дольше. Я так и сделал, пока Тарн не сдался:

— А может, пусть этим все-таки занимается полиция? У них больше ресурсов, чем ты себе можешь представить.

Мы уставились друг на друга, и под конец я не выдержал. Тарн тоже был знаком с тактикой молчанки.

— Ты это о какой полиции? — Получилось резче, чем мне бы хотелось.

Он опять шлепнул ладонями по мокрым ляжкам и улыбнулся.

— Может, ты имеешь в виду суперлегавых, которые ловят убийцу Пальме? — хмыкнул я. — У которых за главного один из официальных трепачей Швеции и которого выставляют этаким нашим Шерлоком Холмсом.

— О чем ты, черт подери? — разозлился Тарн.

— О полицейском начальнике, который во вранье собаку съел, — сказал я так же зло. — Он был председателем у легкоатлетов, когда некая спринтерша попалась на допинге. Он тогда выступал по телевидению и все начисто отрицал, — врал всему шведскому народу прямо в лицо.

— А, ну да, дело с этой Линдой, — сказал Тарн. — Но популярности ему не занимать.

— Нам честные нужны полицейские? Или пусть будут популярные трепачи?

На лице у него появилась гримаса раздражения. Но я не унимался:

— Нужны ли нам люди, которые доискиваются до правды и выкладывают ее нам? Или будем брать в полицию таких, которые готовы кормить нас любым враньем, лишь бы нам оно нравилось?

Он по-прежнему не отвечал.

— Ведь дело в деньгах, ты же понимаешь! — Я начал злиться. — Мы можем себе позволить покупать людей, которые снабжают нас приятной ложью.

Тарн молчал, а я завелся:

— Ты помнишь, как в одном обувном магазине был большой шухер? Полиция очистила помещение, перекрыла улицу, сам Наполеон Холмс прикатил на машине с турбинным двигателем, на другой машине явилась целая куча горилл, а мы, фотографы, держали наготове телевики — и все из-за чего? Сыщику просто-напросто понадобилось купить пару новых ботинок!

Он не отвечал.

— Ты помнишь? — не унимался я. — В газету это так и не попало. Писать о таком — значит отступать от «строго последовательной линии».

Тарн отмахнулся от меня как от назойливой мухи. Но я не отставал от него:

— Или ты имеешь в виду этих бедных мучеников легашей, которые оказались единственными свидетелями, когда какой-то наркоман сам себя, видите ли, избил до смерти?

Он раскачивался, потирал ляжки — отвечать ему явно не хотелось.

— Или ты имеешь в виду шефа уголовной полиции, у которого не стали отбирать водительские права, хотя он жал на все сто семьдесят, торопясь на лекцию?

Тарн потряс головой. Я ухмыльнулся ему:

— Наша шведская полиция, конечно, нуждается в таких интеллектуальных атлетах. Примитивный легаш лучше всех изобьет хулигана или какого-нибудь левого. Для этого его и учили, и снаряжение выдали.

Он засмеялся:

— Ну, что я говорил? Во всей редакции другого такого нет, чтобы мог так испортить дружескую беседу!

Я еще раз ополоснул пылающее распаренное лицо. Тарн сидел совершенно спокойно. Дубленый он, что ли?

— Послушай, я живу в Старом городе, квартиру одолжил у знакомых. Когда выхожу на улицу по вечерам или когда возвращаюсь домой поздно — знаешь, кого я тогда боюсь?

— Да ладно, — сказал Тарн.

— Я боюсь не бритоголовых. Они только орут, обалделые недоумки. Меня не пугают молодежные шайки или там какие-нибудь турки. Но когда появляется полиция и ее большой дежурный автобус — вот тогда я боюсь. От них лучше держаться подальше. Иначе можешь бесплатно прокатиться на Риддархольмен, или на Кларастранд, или на Шеппсхольмен и вернешься домой, изукрашенный хорошими синяками.

— Да ладно тебе, — снова сказал Тарн. — Смени адрес, переезжай на Юрсхольм.[12]

— Бесполезно, — сказал я. — Дело не в том, кто ты такой. Дело в том, на кого ты можешь положиться.

Последние капли из пивной банки полетели на горячие капли парилки.

— Я фотограф. Меня били по башке все те же гориллы в Чили, в Аргентине и Испании, в Германии, Польше и Швеции. Все они одинаковы. Это новая раса, выведенная нынешними власть имущими с помощью современной техники. И они властвуют повсюду, потому что вертят законами как им хочется.

Тарн уже не протестовал. Теперь он только тосковал по сигарете.

— Ладно, — сказал я. — Пойду в полицию, расскажу, что знаю. Но сделаю это не раньше, чем буду уверен, что встречу там честного профессионала и порядочного человека.

В его глазах что-то блеснуло.

— Ты хочешь сказать... такого, как ты сам?

Я энергично кивнул:

— Я такой же, как большинство шведов. Публично не врал. Заметать следы после какого-нибудь убийства не доводилось. Даже не попадал в полицию за превышение скорости.

Тарн сказал насмешливо:

— Значит, ты честный шведский гражданин?

Я замотал головой:

— Теперь говорят не так. Теперь говорят: значит, у тебя не все дома.

Мы сидели и ухмылялись, глядя друг на друга, и чувствовали себя чуть получше. Поэтому я никак не ожидал услышать то, что, поднявшись, сказал Тарн. А он почесал ногу, по-доброму улыбнулся мне и спросил:

— Ты коммунист?

Я расхохотался, и он опять заулыбался.

— Какого черта, — сказал я. — Ты сам же говорил, что я пуще всех в «Утренней газете» могу испортить любую беседу. Можешь ты себе представить, чтобы я стоял навытяжку перед центральным комитетом? Коммунист... да я — так тебя разэдак — всю жизнь голосую за социал-демократов.

У Тарна был в запасе еще один вопрос:

— Ты что-нибудь читал из того, что пишет Милан Кундера?[13]

— Он все больше пишет насчет пистона, — сказал я.

Тарн усмехнулся:

— У него есть еще и такое: «Борьба против власти — это борьба памяти против забвения».

Он повернулся и вышел, белый и худой, искать себе сигарету.

Пятница

4

— Но... они транспортуют лошадей на самолетах через Атлантический океан!

Я этого не знал.

— Моя сестра осталась там, в этом дерьме. Ее два раза таскали в комиссариат. Бьют ее палками и насилуют. Я должен ей помочь приехать сюда... но у меня нет денег на авиабилет. А деньги в Швеции есть. Лошадей на самолетах транспортуют через Атлантический океан! Я читал! Скачковых лошадей!

— Каких-каких? Скачковых?

— Да что за разница? Лошадей, и все! Скажи, разве человек не больше важен, чем лошадь?

— Скажу — да, конечно.

— Так почему же они возят лошадей на самолетах, когда возить надо людей?

— Позвони министру по делам иммигрантов. Он знает. Небось это правоверные лошади. А твоя сестра, она, поди, папистка и еретичка?

— Ты все шутишь. Когда ты без власти и когда ты ничего не можешь сделать, то ты все шутишь. Люди, у которых есть власть, никогда не шутят. Поэтому власть такая скучная, а которые ее имеют, такие зануды. Ну ладно. Дорогой amigo, что я могу для тебя сделать?

— Дорогой Зверь, querido compadre,[14]ты меня понимаешь, как никто. Ты читаешь во мне, как в открытой книге. Я хочу встретиться с тобой. Сегодня.

— Ты хочешь встретиться со мной. Сегодня.

Его голос звучал как эхо моего. Ни одна интонация не менялась. Он добродушно посмеивался надо мной, говоря в то же время без единого собственного слова, что ему все ясно.

Мы не виделись много месяцев. И вдруг я звоню и желаю тут же наложить на него лапу. Значит, дело спешное, очень спешное. И в то же время ему не говорят, о чем идет речь. Значит, что-то такое, что нельзя доверить проводам.

— На улице перед твоей работой, а? — сказал я. — Когда кончаешь?

— На улице перед моей работой, — донесся глубокий тягучий голос. — В четырнадцать, или в два, как говорят на других языках мира.

Ну, на это уж я среагировать не смог. Слишком раннее было утро. Только угрюмо буркнул «чао» и положил трубку. Потом вылез из постели и включил кофеварку.

В «Свенскан»[15]не было ни строчки. Радио не сказало ни слова.

Юлле получил ярлык: самоубийца, а Швеция такая страна, где подобные бестактности обходят вежливым молчанием. Допустим, кто-то полезет на телебашню, таща в рюкзаке десять кило динамита, и, оказавшись наверху, пыхтя, подожжет шнур. Всего-то и будет делов, что Бенгт Эсте снова нацепит очки и воспитанно попросит у зрителей извинения за паузу в передаче.

Пятница, сияющее летнее утро. Полный рабочий день для низшего класса.

Из судомоечной машины чем-то воняло. Холодильник требовал разморозки. Сток в уборной страдал запором. Вот как бывает, когда живешь в одолженной квартире.

— В Швеции есть только один пролетариат, — сказал я громко сам себе. — Это все мы, у которых нет постоянной работы и права чем-то владеть.

Мы, работающие временно там и тогда, где и когда никто другой не желает трудиться, мы, снимающие за дикие деньги жилье у тех, кто достаточно богат, чтобы жить где-нибудь еще. Мы, могущие рассчитывать лишь на две привилегии в новом приватизированном обществе, «общенародном доме»: не иметь воспоминаний — ведь они докучают, и не иметь будущего — ведь о нем надо заботиться.

Готовя тебе горячий бутерброд к чашке кофе, я вяло топтался по кухне — голый, взлохмаченный, сонно почесываясь. И вдруг заметил хохочущую девицу в окне на другой стороне переулка.

Не думайте, что у каждого, получившего — после трехсот лет в очереди на жилплощадь — квартиру в Старом городе, окна выходят на Королевский дворец и он может лицезреть трескучий вахтпарад, машущую прохожим королеву Сильвию и новехонький кабриолет «порше», на котором ездит монарх. Большинство, ютящиеся, подобно мне, в глубине какого-нибудь тесного переулка, наслаждается видом на соседские апартаменты и чадом от модного кабака неподалеку, да еще неустановившимися голосами юнцов, которые по ночам поют «Хромую Лотту» и справляют нужду, перекрестно поливая край тротуара.

Я пронесся, словно вспугнутый кот, в уборную, обернул банным полотенцем чресла, провел гребнем по волосам и успел добежать до кухни, чтобы предотвратить взрыв кофеварки. И потом уж смог со сдержанным достоинством помахать девице напротив.

Когда ко мне заходят друзья, они при виде этой девушки обычно ухмыляются довольно гнусным образом. Какого черта, я же достаточно стар, чтобы быть ее отцом — а уж сегодня мог бы сойти за дедушку. Кроме того, есть и практические соображения, типичные для Старого города. Подумайте только — какие-то двое проводят вместе головокружительную ночь, а потом целые месяцы машут друг другу ручкой через переулок. Слишком уж это будет фальшиво.

Солнце, крадучись, проникло в квартиру, пока я прихлебывал кофе и с недоумением читал передовую статью о прогрессивных налогах... да, представьте — солнце в Старом городе! Четверть часа в день, пока оно проходит между двумя печными трубами на соседнем доме.

У меня есть и «частичный вид на море» — для тех, кто не страдает головокружениями. Если высунуться по пояс из окна гостиной, то далеко в конце переулка можно увидеть волны залива Риддарфьерден. Но не стоит слишком долго любоваться этим видом. Соседи могут запаниковать и вызвать пожарников с лестницей.

На улице поднялась суматоха. Но я даже не выглянул, мне было точно известно, что там произошло.

Водителю какого-то грузовика надо было разгрузиться на Стура-Нюгатан. Поскольку все места для стоянок уже заняты владельцами магазинчиков, ему приходится остановиться прямо на проезжей части. И тем самым он закупоривает улицу до тех пор, пока не завершит всех своих дел. Водители следовавших за ним машин начинают сигналить, а потом с утренней, еще не растраченной энергией все обитатели Старого города заводят обычную песню.

Мы оба — девушка и я — покачали головами. Не из-за водителей, ведь их не переделаешь, а из-за владельцев магазинов. Они начинают громогласно скандалить, как только кто-нибудь хочет превратить Стура-Нюгатан в пешеходную улицу: как же, ведь они тогда потеряют всех клиентов! А сами паркуют свои машины на улице, и те стоят по восемь часов, блокируя движение, а на клиентов наплевать! И если появляется какая-нибудь несчастная полицейская контролерша, так они готовы обратиться аж в Европейский суд.

Почему они такие дураки, эти люди, для которых самое главное — деньги?

Я снова принялся читать самое увлекательное из того, что удалось найти в «Утренней газете» — передовицу о прогрессивных налогах. Она оказалась мне не по зубам. Это был один из тех анализов, которые начинаешь понимать лишь тогда, когда попадаешь в число лиц с более высокими доходами.

Янне стал еще богаче: акции «Утренней газеты» котировались по 182 кроны, «вольво» поднялся на три кроны. Подумать только — если б у меня была тысяча акций «вольво», я бы за один-единственный день разбогател на три тысячи крон.

Я пролистал газету дальше. В самом конце была очень информативная заметка: рысак Give Me Money[16]выиграл хозяину 220 тысяч крон. Он держался сзади, пока впереди не появился просвет, и уж тогда он не подкачал.

Я жевал и жевал кусок жилистого польского рысака, лежавший у меня на бутерброде, и думал: а перед ним когда-нибудь открывался какой-нибудь просвет? При этой мысли я перестал жевать и выплюнул кусок.

Да, так, значит, лошадей возят самолетами через Атлантику?

Турсгатан — это место, пробуждающее примитивные чувства. Полоска пустыни, созданная для грохочущих поездов и гремящих автомобилей. Единственное место в центре Стокгольма, где можно свободно припарковать машину. И единственное место в Швеции, где люди мечтают об уличной кухне.

Мне удалось поставить свою тачку как раз напротив здания, которое называют Бонньеровским домом.[17]Так написано на фасаде. Там еще написано «Олен», написано «Окерлунд»,[18]так что борьба за известность на Турсгатан кипит вовсю. На тыльной стороне здания какой-то сумасшедший, вскарабкавшись наверх, струей аэрозольной краски вывел между гладкими окнами свое воззвание: «Больше апатии народу».

У нас, то есть у Зверя и у меня, давно было постоянное место для встреч.

Надо подойти к трансформаторной подстанции напротив типографии и разыскать вход в переулочек под названием «Песком не посыпается», а потом проковылять вверх по ступенькам до зеленой площадки с полусгнившей скамьей.

Он выскользнул из двери с надписью «Технические отделы» и пошел большими пружинистыми шагами к переходу, не глядя на меня. Ждал зеленого света и упрямо смотрел в другую сторону. Быстро пересек улицу, взлетел по лестнице несколькими небрежными скачками и уселся на скамье, притворяясь, будто не заметил меня.

Я улыбнулся. Вот так же мы встречались в Буэнос-Айресе много лет назад, на разных скамейках, в разных парках, и шептали друг другу новости углом рта, пока я наконец не получил для него фальшивый паспорт и настоящую визу беженца, отвез его в аэропорт и не отдал ему все свои деньги.

— Tranquilo,[19]Зверь, — сказал я. — Речь идет лишь о небольшой услуге, и полиция безопасности нас пока еще не ищет.

Он повернул голову и одарил меня ослепительной улыбкой. Такой улыбкой, от каких молодые дамы краснеют и забывают уже данные кому-то обещания, а пожилые господа бледнеют и начинают проверять, на месте ли бумажник.

Его зовут El Animal — Зверь, а лучше Чудовище, а может, Скотина? — ведь он устрашающе безобразен. У него черная кожа, костлявое лицо с низким лбом, большим носом и мощной челюстью — уже это придает ему сходство с обезьяной. Для усиления эффекта у него короткая курчавая бородка, заползающая неестественно высоко на широкие скулы. Он обычно хвастается тем, что мог бы, если б захотел, насмерть перепугать Кинг-Конга, но, скорее всего, если он и опробовал силу своего воздействия, так на полуцивилизованных и изнеженных гориллах в зоопарке.

И при всем при том, когда его белоснежные зубы испускают сияние, отвечаешь улыбкой.

— Ну, друг мой, — зарокотал его глубокий тягучий голос, — чем могу быть полезен?

Я потряс головой, раздумывая.

— Меньшим, чем ты думаешь, но большим, чем я вообще-то смею просить.

Зверь был родом из Северной Аргентины. Пастух и наездник, сначала он стал троцкистом и партизанским вожаком, потом политзаключенным и беженцем и, наконец, специалистом по компьютерам в одной из типографий Стокгольма.

Поэтому мне и пришло в голову ему позвонить. Я протянул ему красный конверт.

Он вытащил дискету и с любопытством глянул на меня.

— Хочу узнать, что на ней, — сказал я.

Он флегматично пожал плечами и улыбнулся: пустячное, мол, дело.

— Поосторожнее, — сказал я. — Парня, который ее вчера прочитал, обнаружили висящим в петле. У него же в гараже.

Любопытства на его лице прибавилось. Я рассказал всю историю с самого начала. Он смотрел на меня неотрывно.

— И тебе не нравится, когда Юлле убивают?

— Мне не нравится, когда убивают кого бы то ни было.

Он поднялся на ноги одним махом.

— Пойдем.

С трудом поспевая за ним, я просеменил через улицу и в подъезд «Технических отделов», по длинным коридорам и крытому переходу в компьютерный зал. Зверь подошел к одному из экранов. Пальцы пробежали по клавишам, дискета скользнула в свою щелку, на экране вдруг появился текст:

мИЛЫЙ мОЙ,

я БОЛЬШЕ НЕ МоГУ. я ВСЕ ОБДУМАЛ,

И ВЫХОДИТ, ЧТО И ПЫТАТЬСЯ НЕ НАДО.

тЫ ДОЛЖЕН ПОНЯТЬ. нЕ ДУМАЙ ОБО МНЕ ПЛОХО.

ПРОЩАЙ. юЛИУС.

Читая это послание, Зверь поглаживал курчавую бороду. А потом медленно повернулся ко мне:

— Но Юлио был эксперт по компьютерам?

— Ну да.

Он снова прочитал текст, пожал плечами и презрительно махнул рукой:

— Это писал кто-то, ничего не понимающий в компьютерах.

— Откуда ты знаешь?

Зверь нагнулся над клавиатурой. Текст исчез. Экран был чист.

— Пиши, — сказал он. — Сядь и пиши.

Я послушно уселся и в панике уставился на экран.

— Пиши, — нетерпеливо сказал он.

— Можно рождественские стишки?

— Huevon![20]Пиши.

Я прошелся пальцами по клавишам:

iT'S THE HELL OF A LIFE

SAID THE qUEEN OF sPAIN.

tHREE MINUTES PLEASURE

AND NINE MONTHS PAIN.

tWO WEEKS REST

AND YOU'RE BACK AT IT AGAIN.

iT'S THE HELL OF A LIFE

SAID THE qUEEN OF sPAIN.[21]

Мы оба внимательно взирали на экран.

— А, — сказал Зверь, — шведский стих к Рождеству в подарок.

— В этом компьютере что-нибудь не так? — спросил я.

— Вовсе нет, — ответил Зверь. — Гляди сюда. Он указал на клавишу с надписью CAPS LOCK.

— Когда этот клавиш в одном положении, компьютер пишет как обычно. Но если поставить в другое положение, он пишет только большими буквами — кроме... — Он назидательно поднял палец. — Кроме случая, когда нажимаем на SHIFT, и тогда пойдут маленькие буквы!

— Все, значит, наоборот, — сказал я. — Этого я не знал.

И этого не знал тот, кто писал прощальное письмо Юлиуса. Но Юлле в своем компьютере разбирался. И он уж наверняка знал.

Зверь улыбнулся, показав все свои белоснежные зубы.

— Это что, сигнал от Юлле? Или это написал его убийца?

Он поколдовал над клавишами, и на экране появился текст Юлле. Я сидел молча и перечитывал послание. Слишком уж оно было плохо написано. Такую лажу журналист из крупнейшей утренней газеты Швеции состряпает разве что на службе. Никогда бы он не написал эту галиматью, если бы собирался повеситься в следующее мгновение.

— Так сигнал? — спросил я. — Или подделка?

Зверь помахал рукой — отойди, мол, и уселся на стул. Он работал сосредоточенно, и на экране появилось множество странных сообщений. Довольно скоро он прекратил свои труды и только сидел у экрана, размышляя. Потом помассировал свои длинные мохнатые пальцы и сказал:

— Здесь есть база сообщения с обычными графами. Но есть тут еще и от восемь до шестнадцать зашифрованных программ, в смысле засекреченных.

Белые зубы блеснули, улыбка отразилась и в его черных глазах.

— Дорогой друг, это их ты и хочешь прочитать, а?

Я поморщился и кивнул.

Зверь повернулся к экрану. Чуть подумал и сообщил:

— Если это составлено на базе ASCII, то ты сможешь прочесть текст сегодня к вечер. Если использован DES, американский шифростандарт, то, может, завтра к утро. Если ж это тонкая программа со многими и разными многоступенчатыми алгоритмами — то, дорогой друг, печалюсь: может быть, никогда.

Он поднялся и принес какие-то провода и рабочий халат.

— Провожу тебя до двери, — сказал он. — Где ты будешь, куда можно позвонить?

Кроме него, в компьютерном зале никого не было. Огнетушители. Таблички «Не курить». Ковры, обработанные антистатиком.

Замкнутая система кондиционирования воздуха.

— Ты не бойся, — пророкотал за моей спиной его глубокий голос. — Никто Зверя не повесит. Когда я буду умереть, так это будет поэтично.

— Умирать, — поправил я строго.

— Умирать, — послушно поправился он.

— О'кей. — Я не мог тут сидеть и ждать, пока он справится с делом. — Буду дома. Мне должна позвонить одна девица. А как звонить сюда?

Он выдрал листок из блокнота и написал свой номер, дружелюбно поглядывая на меня:

— Все в порядке, amigo. Тебе надо передохнуть, тебе надо собрать мысли. У тебя еще будут дети, будет у тебя спокойствие, ты увидишь, как растет мир вокруг тебя. Надо бы тебе жениться. А?

Он тепло улыбнулся из глубины черной бороды.

— Это хорошо, что тебе позвонит девушка, — сказал он. — Как ей имя?

— Если б я знал... — ответил я.

Она стояла перед моей дверью, когда я вошел в темный подъезд, звякая ключами. Я остановился на верхней ступеньке, разглядывая ее. Свет тут был бледный и серый.

Выглядела она изящно. Руки обнажены — загорелые, мускулистые. Сильное и гибкое тело. Большие голубые глаза — но смотрели они с какой-то ледяной заносчивостью. Белокурые волосы подняты и закручены свободным узлом.

— Ну? — сказала она. — Обычно экзамен кончается на титьках.

Слава богу, я успел оторвать от них взгляд. Уж очень хорошо они наполняли черный хлопчатобумажный жилетик.

— Это здесь?.. — Она ткнула большим пальцем в сторону двери, то есть квартиры, которую я снимал.

Я расплылся в улыбке и кивнул. Лоб у нее был высокий, маленькие ушки, прижатые прической. На меня она глядела без энтузиазма.

— Я Кристина Боммер, — сказала она, и голос звучал так, как будто она старалась говорить по-отчетливее. Взгляд был столь же вежливо-благожелателен, как у людей, смотрящих на деревенского дурачка. — Я дочь Юлиуса Боммера.

— А-а... — ответил я.

— Хорошо, — сказала она ядовито. — Судя по звуку, монетка провалилась в автомат.

— Приношу тысячу извинений, — попробовал я пошутить. — Я ждал, что появится нечто совсем другое.

— Надеюсь, — сказала она без улыбки, — я не стала причиной глубокого разочарования.

— Отнюдь нет, — сказал я. — Титьки очень даже ничего.

Это заставило ее замолчать, позволив мне без помехи ковыряться в замках. Я пригласил ее войти, и она пролетела мимо меня, шелестя черной юбкой. Бедра у нее были узкие, ноги длинные. Обута в плетеные греческие сандалеты, которые вызывающе щелкали при ходьбе.

— Кофе — прямо и направо, на кухне, — произнес я, когда она с явным раздражением остановилась в темной прихожей. Она прошла в кухню, села и, пока я включал кофеварку, сидела тихо, уставившись на большую кирпичную вытяжку над плитой.

— Чем могу быть полезен? — спросил я, когда машинка стала разогреваться. Это было в стиле Зверя. Он образец вежливости. Приходится, при его-то внешности.

— Я хочу, во-первых, знать, как умер мой отец, — произнесла она излишне громко. — У Юлле не было никаких причин кончать жизнь самоубийством.

Она сказала «отец» и «Юлле» — это прозвучало уважительно и по-товарищески. Они были хорошими друзьями.

Я кивал, мило улыбался, старательно проявляя участие.

— Я не знаю, как умер твой отец. Может, полиция в курсе. Могу только рассказать, чему был свидетелем.

Большие голубые глаза жестко уставились на меня.

— Ты сидел в тюрьме, — холодно сказала она.

Тут я повернулся к ней спиной и стал возиться с кофеваркой. Долил свежей воды, смолол еще немного зерен. Достал две толстые чашки, согрел их кипятком. Потом пропустил пар через отстойник, чтобы согреть и его, перед тем как наполнить чашки.

Кофе получился черный, горячий, с пеной поверху. По крайней мере кофе у нее будет хороший.

— Извини, — сказала она мне в спину.

Отвечать я не стал. И поставил перед ней дымящуюся чашку.

Кристина Боммер, дочка Юлле. Я пытался вспомнить, как он выглядел, чтобы понять, похожа ли она на него.

— Тут есть некоторые... неприятные детали... — сказал я.

И вдруг с ее лица исчезло это вызывающее выражение. Она стала выглядеть старше. И красивее.

— Не беспокойся, — сказала она. — Я медсестра. И только что ездила в Хюддинге,[22]посмотрела на него.

Я сел за стол, держа чашку в руке.

— И кто тебя туда направил?

— Твой шеф.

— Фото-Вилле?

Она сидела чуть сгорбившись, будто устала и замерзла.

— Нет, этот... в угловой комнате... Ну, шеф над всей газетой.

— Это который в подтяжках?

— Ну да.

— И он тебе сообщил, что я сидел в тюрьме?

Она выпрямилась, взгляд снова стал дерзким-дерзким.

— Он упомянул об этом, но это вышло как-то заодно.

— Понимаю. — Что тут было с ней обсуждать?

И тогда я рассказал ей всю историю, с мельчайшими подробностями, даже с теми, которые, может, и не имели никакого отношения к делу.

Кристина Боммер закурила сигарету и слушала молча. Закончив, я откашлялся и мрачно спросил, не хочет ли она еще чашку кофе. Она не ответила.

— Здесь какая-то нестыковка, — вдруг сказала она. — Нестыковка — в том, что ты рассказываешь.

Я улыбнулся, глядя в ее большие голубые глаза, любовался цветом ее волос, линиями, которые прорисовал свет, падавший сзади на ее затылок и шею.

Дым от ее сигареты благоухал, был сладок и ленив, словно отдых после тяжелой работы на солнце.

— Почему она позвонила тебе? Почему она прямо не позвонила Юлле, если знала, что он в опасности? Почему она знала, что некий Юлиус Боммер работает в «Утренней газете»? Почему ты не поспел туда вовремя, если она была так хорошо информирована? Кстати... ты сделал хоть какой-нибудь снимок Юлле, прежде чем обрезать веревку?

Я сидел, держа чашку в руке, и только раскрывал рот. Этой деве палец в рот не клади. Она была дотошнее, чем вчерашние полицейские. Они-то даже не спросили фотографа, фотографировал ли он.

Я глубоко вздохнул, прежде чем ответить.

— Послушай, когда ты спрашиваешь — почему то или другое так или не так... я не могу ничего ответить. Спроси лучше в полиции. А насчет фото... Дай подумать.

Большие голубые глаза холодно оглядели меня.

— Медленно думаешь, — сказала она.

— Фото — моя профессия, — ответил я запальчиво. — Я всегда снимаю, порой того сам не замечая.

На пленке было как минимум четыре кадра, это я знал. Кадры, на которых ее отец болтается на веревке, зацепленной за стропилину под потолком гаража. Разве можно было рассказывать об этом? И поймет ли она?

— У меня был приятель, который попал в переплет, — сказал я. — Он выскочил из репортерской машины и начал снимать парня, поджегшего себя перед каким-то посольством. Культурная элита Швеции живьем поджаривала моего приятеля за то, что он не кинулся сперва гасить того чокнутого. Когда мой приятель говорил: «Я всего лишь делал свое дело», ему объявили, что так же защищался комендант Освенцима Гесс.

Она слушала. Сидела тихо, внимательно следя за рассказом, дым от сигареты поднимался к потолку. Свет, падавший сзади, высвечивал каждую пушинку на ее голых плечах.

— Он неправильно говорил, этот мой приятель. — Я рассуждал медленно, чтобы быть уверенным, что сам не потеряю нить. — Ему бы не надо было толковать о работе. Ему бы надо было говорить о естественных рефлексах, то есть о том, что не подчиняется контролю.

Она сделала глоток из чашки. И ждала, что я еще скажу.

— Что произойдет, если какая-нибудь домохозяйка увидит, как какой-то парень себя поджигает? Скорее всего, завопит, как сирена. А что будет, если мимо пройдет пожилой чиновник? Начнет озираться в поисках полицейского? Или телефона? Одно скажу: никто из них не кинется гасить огонь. Ну а если там окажется фотограф, оцепеневший от происходящего? Ясное дело, вскинет свой аппарат!

Кристина Боммер кивнула.

— Короче: у тебя есть снимки?

Я попытался выдавить из себя что-нибудь уклончивое. Но нашелся лишь один ответ:

— Я снял раз, лишь только вошел в гараж. Ну, может, пару раз. Щелкнул еще до того, как заметил, что он еще теплый. Все произошло так быстро.

Она выпрямилась и окинула меня тем самым нахальным голубым взглядом.

— Могу я увидеть эти снимки?

— Ладно. Я еще не проявил пленку. Но конечно... Ладно.

Она спросила еще, что делал я, и что делала полиция, и что делала команда «скорой помощи». Она спросила, как выглядела квартира Юлле, пришла ли почта, было ли неприбрано в кухне.

Это была канонада вопросов. Отвечая на них, я сражался, словно вратарь дворовой футбольной команды, и не вполне уверен, что удержал нулевой счет. Под конец она сказала:

— Юлле не покончил с собой. Ты это знаешь не хуже меня.

В десятый раз я предпочел об этом умолчать. Попробовал перейти в атаку.

— Уважаемая Кристина Боммер, — сказал я, — ты ведь, наверное, не потому приехала сюда, что считаешь убийцей меня?

Она помотала головой, вставая с места.

— Что-то во всем этом не связывается.

Она собрала свои вещи и сунула их в сумку.

— Где ты живешь? — спросил я.

— Уппландсгатан. Но сейчас чаще всего у мамы в Тронгсунде.

Она была почти одного роста со мной. Теперь она стояла молча и смотрела мне прямо в глаза.

— Не дашь ли ты номер своего телефона? — брякнул я. И тут же досадливо прикусил губу. — На всякий случай.

Она улыбнулась, в первый раз.

У меня горели мочки, а ведь я, помнится, не краснел с тех пор, как прошел конфирмацию. Она неторопливо кивнула и сказала слишком ласково:

— Понимаю. Ты хочешь позвонить, когда решишь рассказать остальное?

Я ухмыльнулся, стараясь не выглядеть в чем-то виноватым.

Не говоря ни слова, она выписала на листке из блокнота несколько телефонных номеров — домашний, у мамы, на работе. Она молчала, пока я не распахнул перед ней дверь, подойдя слишком близко, так что ощутил запах ее волос и тела. И тогда она вдруг спросила:

— А за что ты сидел в тюрьме?

Я стоял, ухватившись за дверную ручку, наклонясь над ее пышной грудью и пытаясь удерживать взгляд на кончике ее носа — и не мог задавить ухмылку, когда ответил:

— Meurtre. Doodslag.

Впервые она была озадачена.

— Такой был приговор, по-французски и по-фламандски, — сказал я. — Убийство.

Вечер был длинный и нудный.

Сперва позвонила Беата, как раз перед уходом с работы. Она хотела знать, не могу ли я поработать сверхурочно в выходные дни. Что может ответить договорник, когда пожизненно нанятые должны отдыхать?

Потом позвонил Вилле, как раз перед тем, как закруглиться. Мои снимки финских актеров-любителей куда-то пропали. Дело было не в том, что они кому-то нужны, но они должны быть на месте, чтобы театр не смог свалить вину на отдел иллюстраций.

«Вечернее эхо», «Сообщения», «Актуальные новости».[23]Я налил себе виски и уселся перед телевизором. Власть и Богатство выдрючивались вовсю.

Юлиус Боммер мертв. Одинокий мужчина, который создал себе убогую жизнь, чтобы ею же и довольствоваться. Журналист, который стал бюрократом в сфере информации. Человек, который позволял только компьютерному экрану бросать себе вызов... Через двенадцать часов после того, как я передал ему дискету, он был мертв.

А потом вот явилась его дочь и попросила помощи. И все, что я мог сделать, так это уставиться на ее титьки.

Я крутил перед собой стакан с виски и смотрел на телеэкран.

Двенадцать часов.

Она уже должна была позвонить. Она должна была мгновенно понять, кто этот мертвец в Таллькруген. Но, может, она в точности такая же, как семь миллионов других шведов. Она, может, не читала «Утреннюю газету».

Двенадцать часов.

Может, мне придется ждать всю ночь. Я пытался понять, что там происходит на телеэкране. Что-то там было такое тягучее, что я потерял нить. И по-французски я, видно, знал какие-то не те слова. Но тема была старая и неувядаемая: бедствия и страхи высшего общества. Насколько приятнее, когда проблемы возникают у богатых людей. У них есть деньги, а деньги защищают от бедствий и страхов, даже если их много.

Ты медленно думаешь, сказала эта вредная дочка Юлиуса Боммера.

Двенадцать часов.

У Юлле было двенадцать часов. Из этого времени он три часа работал, семь спал, потом завтракал, читал дискету и, кроме того, успел сделать что-то такое, что стоило ему жизни. Он успел поработать с дискетой не более часа.

Зверь в компьютерах здорово разбирается, а сейчас он уже возится шесть часов.

Не более часа!

Черт! — дошло вдруг до меня. Юлле же ничего не расшифровал!

Я кинулся в коридор и стал рыться в карманах куртки-ветровки. Помятый листок был там, куда я его сунул. Я взялся за телефонный аппарат, набрал номер и долго ждал ответа. Кто-то поднял трубку, но ничего не говорил.

— Зверь? — сказал я вполголоса.

Он засмеялся в трубку.

— Aun no me mataron. — Его еще, видите ли, не убили. Густой голос звучал весело.

— Послушай, — сказал я нетерпеливо. — Ты сказал, что там была еще какая-то штука с обычными графами. Ты на нее взглянул?

Он негромко пробормотал в трубку:

— Momentito.

Отсутствовал он недолго. В трубке зашелестело, он взял ее в руку.

— Приезжай, — сказал густой голос.

Суббота

Вы слыхали хохот железнодорожных станций, когда пролетающий поезд свистит им: поедем со мной!

Железнодорожные станции никуда не поедут. Без них совсем застынут улыбки расписаний.

Хенри Парланд.[24]«Идеальная реализация»

5

В темном компьютерном зале, невидимые, словно призраки, шипели вентиляторы. У Зверя была включена лишь одна лампа. Он сидел перед мерцающим голубым экраном, поглаживая густую бороду.

Он сказал еще раз:

— Это работьонка для полиции.

Ясное дело. 112 фамилий. Почти 1000 рабочих смен на 29 разных предприятиях. Все при посредничестве «Охрана А/О Сентинел».

Я даже не знал, что такие вещи называются банком данных.

Я бы назвал это списком дежурств на отдельных листочках. Но взять эти листочки в руку было нельзя. Они мелькали на экране, когда была нажата одна из кнопок компьютера, в точности как порнографические картинки в старом синематоскопе. Мир идет вперед.

— Прогони это дерьмо еще разок, — сказал я устало.

Зверь запустил все сначала. Каждый листок походил на другой. Поверху — голубая полоса с желтым текстом:

«ОХРАНА А/О СЕНТИНЕЛ» свед. ссыл. прим.»

Все сведения в строчках относились ко времени с июня по июль. После «ссыл.» чаще всего стояло имя: Ян Нуккер. После «прим.» иногда имелся какой-нибудь чудной знак.

Потом ряды зеленых полос с именами служащих, их личные номера, адреса, телефоны. Чаще всего молодые люди, никого старше сорока.

А затем графы, в которых рассказывалось, когда и где работал данный служащий, день за днем.

Там были указаны самые разные предприятия, которые, возможно, захотят прибегнуть к услугам охранной фирмы. И там были перечислены все предлагаемые часы дежурств, круглосуточно, и все дни недели.

— Хе-хе, — засмеялся Зверь, — здесь есть и тот, кто убивал. Предлагаю читать это так: чилийским методом. Забираем всех и запираем на плавательном бассейне.

— Прикрой пасть, чернозадый, — сказал я. — Это тебе не курды. Это шведы. Если мы заберем всех сто двенадцать, а там только один виновный, а сто одиннадцать невиновных шведов, знаешь, какой поднимут хай!

— Мuy bien,[25]— уступчиво сказал глубокий голос. — Тогда это работьонка для полиции.

Я выругался и крутанулся на стуле вокруг себя.

— А далеко ты продвинулся с засекреченными кусками?

Лицо Зверя перекосилось, на нем были огорчение и боль.

— Друзжище...

— Дружище, — поправил я.

Он выглядел печальнее, чем бульдог, выпрашивающий подачку на вегетарианском обеде.

— Друж-жище! Я, может, вообще с этим не справлюсь. — Он замолчал, а я ждал продолжения. С аргентинцами надо следовать особой тактике: ведь это люди, которые могут назвать столкновение двух скорых поездов «небольшой накладкой». — Это очень трудно, — жаловался глубокий голос. — Восемь серий, закодированных американской программой под названием «Watchdog».[26]Копии снять с них нельзя. Я должен расшифровывать оригиналы. Это трудно. Требует осторожность.

Я тяжело вздохнул. 112 фамилий. 112 адресов. Что мне было нужно, так это спортивный союз почтовиков, чемпион сыщиков Блумквист[27]и высший выигрыш в лотерее.

Зверь в отчаянии поднял руки.

— Мы можем делать только одно, — сказал он. — Мы можем делать только то, что решил делать Юлле.

— Точно, — отозвался я. — А что будет потом? Виси, виси, моя звезда-сыщик?

Опять эта ослепительная улыбка. Я вздохнул еще раз, еще глубже.

— Ладно, — сказал я. — Где у тебя телефонные справочники?

Зверь повернулся и подвинул ко мне свой блокнот.

— Уже пришла суббота, — сообщил он. — Один час ночи. На работе его нет. Но он живет довольно близко.

Зверь научился читать и писать, лишь когда уже был подростком. Он гордился своим красивым почерком. В блокноте он написал:

Ян Нуккер, экономист, Висмарсвэген, 78, Энебюберг, 778 64 31.

— Так, — сказал я. — Время действовать.

Зверь сидел, молча улыбаясь.

— Что делать-то будем? — раздраженно сказал я.

Солнце сияло. Я недавно побрился. Надел свеже-выглаженную рубашку. А теперь стоял перед домом №78 на Висмарсвэген в новейшем стокгольмском суррогате Юрсхольма.

Они сидели в саду. Молодая современная шведская семья. Одеты в кричащие рубашки, волосы мелированы, загорелые, улыбающиеся. Каждый, когда изрекал что-нибудь глубокомысленное, отчаянно жестикулировал и притопывал, чтобы привлечь к себе внимание. А вокруг всякие игрушки: автомат для гольфа, прогулочный велосипед, громадный солнечный зонт на шарнире, радиоуправляемый автомобиль для ралли, кофейный автомат, украшенный картинкой Микки-Мауса, сотовый телефон.

Я держал в руке толстую пачку компьютерных распечаток, не вполне веря в эффективность того, что собирался сделать. И для начала подошел к калитке, остановился, помахал бумагами и крикнул самое умное, что мог придумать:

— Эй, вы там!

Все повернулись и уставились на меня. Хозяин дома, демонстрируя свою физическую кондицию, не торопясь отжался от садового стула, встал на ноги и медленно направился ко мне.

Он был лет сорока, моложав, невелик ростом, мускулист. Икры у него были толстые, руки подвижные, наверняка ловко играет в сквош и мастерски ходит на доске под парусом. Одет с таким журнальным шиком, что я улыбнулся ему в лицо без всякой натуги: цветастая калифорнийская рубашка, ослепительно белые шорты, толстые носки трубочкой и солнцезащитные очки с белой цепочкой а-ля пенсионер. Ну просто эталон делового человека последней отливки. Так и представляешь себе, как после уик-энда он сидит в своем «БМВ» в автомобильной пробке и со смертельно озабоченным видом отдает распоряжения по радиотелефону.

Он не сказал ни слова. Зато внимательно осмотрел меня снизу доверху — проверенный, тщательно отработанный способ ставить человека на место. Он в точности знал, чего стоит сам, и знал до тонкости, как надо оценивать других.

Мои ботинки из Рабочей лавки заставили его чуть ли не фыркнуть. На джинсы он наморщил нос. Свежевыглаженную рубашку воспринял как курьез. Но тут лоб его перерезала морщинка размышления: с плеча у меня свисала видавшая виды черная «лейка». Такие случается видеть у людей в баре оперы. А потом просто так: Rolex GMT-Master на моем правом запястье. Он надул губы. Моя персона посылала ему очень противоречивые сигналы. Я мог оказаться какой-нибудь важной фигурой на телевидении. Или, может, даже прислан из еженедельника «События недели».

— Привет, — сказал я, чтобы нарушить тишину.

Его брови приподнялись на несколько миллиметров, как показатель того, что он меня увидел.

— Слушай, я ищу одного чувака, его зовут Ян Нуккер.

Это его не удивило. Ян Нуккер всем был нужен.

— Ну.

— Он ведь живет в этой конуре?

Он долго взвешивал ответ:

— Чего тебе от него надо?

Я оперся локтями о калитку и терпеливо растолковал:

— Об этом я скажу Яну Нуккеру, когда встречусь с Яном Нуккером.

Он понял, что дальше таким манером не продвинется. Тоже наклонился вперед и установил локти на калитку.

— Ян Нуккер — это я, — хвастливо сообщил он.

— Прекрасно, — отозвался я.

Мы вполне могли говорить и здесь, вися на калитке. Его семья, там на лужайке, ввязалась в громкоголосый спор о том, как наказать пристававшего к ним щенка.

— У меня есть друг, Юлиус Боммер. Его позавчера убили.

Ян Нуккер воззрился на меня. Глаза расширились, рот раскрылся.

Нажми на них, сказал Зверь. Без церемоний. Я помахал распечатками у него под носом:

— Имя убийцы тут есть. Я хочу, чтобы ты его отметил.

Теперь оставалось ждать, чтобы Ян Нуккер снова пришел в себя.

На это потребовалось довольно много времени. Глаза его были широко раскрыты, рот разверст в изумлении, а руки беспомощно свисали вдоль калитки.

Первое, что ему удалось вымолвить, было:

— Что за чертовщину ты несешь, а?

Солнце жарко припекало. Я чувствовал усталость. Ночью пришлось долго повозиться.

— Ты что, не слышал? — сказал я. — Или не понял?

— Не понял, — сказал он совершенно серьезно и искренне.

— Юлиус Боммер нашел в этих списках твое имя. Он позвонил тебе. И тогда его убили.

Он уставился на распечатки в моей руке. Потом хотел взять их у меня, но я отвел руку.

— Это же списки нашего персонала, — сказал он раздраженно. — Они конфиденциальные! От кого ты их получил?

— У меня вопрос получше, — сказал я. — Это ты убил Юлиуса Боммера?

Рот у него раскрылся еще раз, пока он взирал на меня. Он выпрямился, но все еще держался за садовую калитку.

— С ума ты сошел, — сказал он негромко. — Кто ты такой? Полицейский?

— Нет, — сказал я. — Тебе повезло. Ко мне эти списки попали раньше, чем в полицию.

Он захлопнул рот. Ян Нуккер вспомнил наконец, кто он такой — мужчина с весом, мужчина, призванный командовать.

— Тогда я вызову полицию, — сказал он решительно.

— Давай, вызывай, — сказал я. — И будут тебя допрашивать всю субботу и воскресенье.

Я сунул ему списки и протянул ручку.

— Отметь того, кто пришил Юлиуса Боммера, — сказал я. — Не надо даже называть имени. Поставь птичку на бумаге, и я уйду.

Он держал распечатки в левой руке и растерянно глазел на них.

— Понимаешь, — сказал я, — как только легавые узнают о твоем разговоре с Юлиусом Боммером и об этих списках, тебя сразу заподозрят в убийстве.

Он покачал своей обелокуренной головой.

— Я никогда не слышал о Юлиусе Боммере, — медленно сказал он. — Я никогда не говорил с таковым по телефону. Я не знаю ни о каких убийствах. Я не разумею, о чем ты говоришь.

В глубине участка залаял щенок. Орали дети. Пекло солнце. Ян Нуккер покрылся потом. Его жена прикурила сигарету и медленно направилась к нам. Коричневый загар, рыжие волосы, черные глаза — такой пальца в рот не клади. Она загребла десятимиллионный куш на брачном рынке. И теперь подходила, чтоб охранять свой выигрыш.

Я улыбнулся ему широко и сердечно. Взял распечатки — рука у него была вялая, почти парализованная — и указал на сотовый телефон на садовом столике:

— О'кей. Давай тогда звони в полицию.

Он стоял совершенно неподвижно, уставившись на меня. Потом помотал головой.

— Позвони легавым, — сказал я. — Им надо задать тебе много вопросов. Не меньше ста двенадцати.

Я помахал ему на прощанье распечатками, повернулся и пошел.

— Погоди! — крикнул он мне в спину.

Когда я обернулся, Ян Нуккер уже устремлялся к телефону. Почти бежал. Я прислонился к калитке и осклабился. Его жена с каким-то фырчанием выпускала сигаретный дым через нос и зло таращилась на меня. Она меня ненавидела — хотя бы за то, что я заставил его шевелиться поживее.

Но он не прикоснулся к телефону. Наклонился над столом и подгреб к себе сумочку — ну, такую, что носят петлей на запястье, каштаново-красное произведение искусства из кожи ящерицы. А потом засеменил ко мне.

— На, — сказал он, протянув визитную карточку.

Его имя, адрес, название фирмы. Два домашних номера телефона, один из них не для широкого пользования. Два рабочих номера — один из них не для широкого пользования. Я, должно быть, ошибся насчет его «БМВ». Там уж наверняка было два радиотелефона, один из них не для широкого пользования.

— Я не убивал никакого Юлиуса Боммера, — сказал он. — Я даже не знаю, кто он такой. — Тут он сделал паузу. — И у меня нет никаких оснований звонить в полицию только потому, что какой-то идиот хочет испортить мне субботний день.

Я поднял распечатки повыше и потряс ими.

— Вот именно, — сказал Ян Нуккер. — Единственное, что меня интересует, так это как наши конфиденциальные списки персонала попали в руки какого-то идиота.

Я кивнул и сказал:

— Конфиденциальный ответ таков: мне они достались от Юлиуса Боммера, уже после его смерти. А ты... — мне пришлось перегнуться через калитку, чтобы сказанное прозвучало достаточно деликатно, — не называй меня больше идиотом. — Я наморщил нос и кивнул ему. — Ведь это не отвечает строго последовательной линии.

Я повернулся и пошел в сторону Яктвэген. Но тут вдруг вспомнил заключительную фразу. Зверь долго и упорно вколачивал ее в мою голову. Я остановился, снова взглянул на Нуккера и произнес:

— Знаешь что, Янчик! Не думаю, что ты убил Юлиуса Боммера. Но уверен, что ты можешь догадаться, кто это сделал.

Он просто вцепился в калитку. Лицо было мокрое от пота, а белокурые волосы стояли торчком. За его спиной щенок заливался лаем, ребятишки устроили драку. А жена просто стояла и курила.

Маленький автобус «фольксваген» грохотал, продвигаясь вперед на трех цилиндрах. Так всегда у них бывает на одиннадцатом году службы. Охлаждение слишком слабое. Я-то знаю, ведь как раз мое поколение впервые познакомилось с этой жестянкой.

— Он что, даже не посмотрел списки? — спросил Зверь в пятый раз.

Я тряс головой, чтобы не заснуть в раскаленном жестяном салоне. И рассказал все как было еще раз:

— Он никаких отметок не сделал. Он пачку не перелистывал. Он не обратил внимания ни на одно имя. Он стоял как дурак, держа все это в руке, и, по-моему, даже первой страницы не прочел.

Этого Зверь понять не мог. Он, да и любой другой аргентинец, за десять секунд ознакомился бы со всей пачкой, отметил для себя все имена, обратил внимание на все отпечатки пальцев, точно запомнил все мои приметы, а лишь потом величественно пожал бы плечами.

Он поскреб в бороде, качая головой.

— Пожалуй, не такой уж он сообразительный, — сказал я. — А чего ты ждал от простого шведа?

Мы проехали мимо Музея естествознания. Почему это там никогда нет очередей?

— Позвони-ка ему сегодня в ночь, — сказал Зверь. — Чтобы он подумал. Не раз позвони.

— О'кей, — сказал я, закрывая глаза. — Понятно, почему партизаны проиграли свою грязную войну в Аргентине. Сражения не выиграешь, болтая по телефону.

— Huevon! — прошипел Зверь.

— Отвези меня на работу, — зевнул я.

Мне не повезло. Шеф оказался на месте.

Обычно-то по субботам в «Утренней газете» работать приятно. Трудятся только журналисты. И выполнять надо только дневные задания.

Все маленькие шишки отдыхают, ведь важнее всего работать в будни, чтобы оберегать свои позиции. Все любящие выступать отсутствуют, ведь никаких совещаний не проводится. Все усердные карьеристы держатся подальше от редакции, поскольку карьеры куются в служебное время.

Но шеф был там. Он иногда приходил по субботам, чтобы, по его словам, расчистить письменный стол. Он вышел на порог своего кабинета и поманил меня указательным пальцем. По-видимому, сегодня он собирался расчищать свой письменный стол моей персоной.

— Давай пошевеливайся, — сказал Тарн. — Он хочет, чтоб ты облизал этот палец.

— Иди в задницу, — отозвался я.

Шеф придержал для меня дверь в свой кабинет, как сторож в провинциальной церкви. Тщательно затворил ее, попробовал на всякий случай, хорошо ли закрыта, прошел к своему стулу, точно примерился к нему задом, уселся и откинулся на спинку. Лишь когда вся процедура была завершена, он взглянул на меня. Он хотел, чтобы его считали человеком обстоятельным и методичным. Его считали занудой.

Шеф сделал классическую карьеру. Пописывал, когда был студентом. Завершил учебу, стал работать политическим репортером — чтобы быть на «ты» с сильными мира сего. Возглавил на работе профсоюзную организацию журналистов — чтобы завязать хорошие отношения с газетными директорами. Уехал на несколько лет — работал корреспондентом, а затем был вызван домой и поставлен у руля. Читателей он называл «эта старушка Андерссон».

Теперь он взирал на меня и ждал, что я начну признаваться.

Я ухмыльнулся в его сторону и не издал ни звука. Он деликатно переменил позу. Наклонился над письменным столом, взял нож для разрезания бумаг и стал что-то с ним вытворять — все в соответствии со стандартным планом проведения заковыристых заседаний. Отхаркался. Под конец прищурился, глянув на меня уголком глаза, и сказал:

— Я нахожу проблемы сотрудничества особо щекотливыми.

— Хорошо, что у меня их нет, — радостно ответил я.

Он кисло скривился.

— Ко мне обратился Билл Свенссон.

— Тут нет никакой проблемы сотрудничества.

Он вдруг указал на меня ножом для бумаг.

— У нас в «Утренней газете» двести пятьдесят сотрудников и тридцать фотографов. Уже цифры говорят о том, что более высокие требования в смысле дисциплины надо предъявлять фотографам. Кроме того, — разрезальный нож выписывал в воздухе вензеля, — задания выполняют сотрудники. Фотографы с ними сотрудничают.

Он крутанул башкой, чтобы фиксировать меня уголком другого глаза.

— Ты журналист? — спросил я, прежде чем он успел продолжить выступление.

— Разумеется. — Он был явно оскорблен.

— Почему ты не спросишь сначала, что произошло?

Разрезальный ножик замер.

— Я знаю, что произошло.

— У тебя есть версия сотрудника Свенссона о том, что произошло. Ничего другого у тебя быть не может.

Он положил нож и откинулся на спинку стула. Я решил, что он готов выслушать мою версию.

— Это было дутое задание, — сказал я. — Ты обедал с членами правления, и тебя обманул какой-то директор по рекламе. Ты передал в редакцию исходные данные, которые ни на чем не основывались, а у Бронко Билла не оказалось ни характера, ни ума, чтобы все это похерить.

И тут на меня навалилась усталость. Вспомнил, как Юлле улыбнулся и кивнул: Бронко Биллу не место в этой профессии.

Шеф воспользовался паузой:

— А «Экспрессен»[28]это напечатала.

Ясное дело. «Экспрессен» тоже присутствовала на том же обеде членов правления. Для «Экспрессен» Бронко Билл — это обычный уровень.

— Я хочу поговорить о другом, — сказал я. — Умер один из журналистов «Утренней газеты». Возможно, его убили. Разве «Утренней газете» не следовало бы постараться, чтобы эта история была расследована до конца? Не следует ли «Утренней газете» выделить трех толковых репортеров, чтобы размотать весь этот сюжет?

Он сидел, удобно устроившись на стуле, и смотрел на меня сверху вниз. Бледный, а ведь летнее солнце сияло вовсю. Ротик у него был слабохарактерный, губки дрожали, но он улыбался.

— У тебя нет ни того образования, ни того опыта, которые необходимы, чтобы работать в области журналистики, — сказал он. — Это заметно. Смерть Юлле — это прискорбно. Но выяснять, как он умер, — не наша задача. У нас есть полицейский корпус, который этим занимается, есть прокуратура, которая следит за этим расследованием, и есть судебные инстанции, которые решат юридические вопросы о чьей-то вине — если таковые встанут.

— Черт, — сказал я, — если б только я мог об этом кое-что рассказать...

— Но ты не можешь. И, пожалуй, так оно и лучше.

По его мнению, это было здорово сказано. Он выпрямился на стуле и снова занялся ножиком для разрезания бумаг.

— Наша первостепенная задача — информировать об этих процессах. И лишь если что-то явно идет не так, проявляется наша вторая задача, а именно — находить недостатки.

— А кто решает, что явно?

— То есть?

— Ну, кто определяет, что то или се явно идет не так?

Он посмотрел в окно, всем своим видом показывая, что ему это чертовски надоело. Потом заговорил:

— Ты работаешь здесь почти пять месяцев. Тебе следовало бы заметить, что у нас тут организация, которая занимается такими вопросами в строго консеквентном порядке.

— Консеквентном? — переспросил я.

Шеф кивнул.

— Это что, прилагательное?

Он снова кивнул. Строго консеквентный. Надо будет заглянуть в словарь.

— Жил да был министр юстиции, — сказал я, — который вроде бы все свободное время употреблял на то, чтобы спать с блядями. Об этом тайная полиция составила секретный доклад. Премьер-министр засунул этот доклад в свой секретный ящик. Но какому-то репортеру из большой утренней газеты, что печатала в основном новости, кто-то шепнул о докладе. И большая газета сделала из этого большую сенсацию.

Шеф глядел в окошко. Теперь ему действительно было скучно, он слушал только из вежливости.

— Но секретный доклад лежал в секретном ящике, — сказал я. — И большая газета, следовательно, не могла доказать, что эта сенсация соответствует правде. Что же сделал главный редактор? Может, созвал пятерых своих лучших репортеров и сказал: «Я хочу, чтобы этот доклад был у меня на столе, и немедленно!»?

Он слушал вежливо и не прерывал меня. Никогда не следует скрывать своего хорошего воспитания.

— Нет, — продолжал я. — Главный редактор вместо этого попросил извинения у оскорбленного министра юстиции. Хотя все было правдой, хотя доказательства существовали, хотя для того, чтобы установить эту правду, требовалась разве что капелька решимости.

Он все еще не отвечал.

— Предположим, есть доказательства, что Юлле убили.

Я сделал паузу, думая о дешевом триумфе министра юстиции и о финале сенсации. Тот, кто шепнул насчет доклада, был вынужден начать новую жизнь. Репортеру испортили карьеру. Но главный редактор, который покаялся, нажил миллионы на своей журналистике. Он только за гараж в своем Нью-Йорке платит больше, чем его репортер за квартиру.

— Предположим, «Утренняя газета» может раздобыть доказательства.

Я чувствовал, что все это уже звучит назойливо. Шеф поднялся, оттягивая пальцами подтяжки.

— Тогда ими займется полиция. И еще одно: нет никаких параллелей между смертью Юлле и памятной запиской о каком-то там министре юстиции.

Я все еще не сдавался

— Предположим, что тот, у кого есть эти доказательства, хочет остаться неизвестным. Предположим, они могут достаться одной только «Утренней газете».

Шеф медленно направился к двери, чтобы открыть ее.

— Беда этой газеты в том, что ты туго соображаешь, — хмыкнул я.

Он с невозмутимой улыбкой взялся за ручку двери. По-видимому, привык к такому упреку.

— С этим уж ничего не поделаешь, — сказал я.

Он нажал на ручку. И сказал:

— Не рассчитывай, что сможешь продолжать свою временную работу.

Вот зачем он меня вызывал. Это было все, чего он хотел.

Дать мне пинка под зад.

Я поднялся и пошел к двери, которую он все еще держал. И только на пороге недоуменно спросил:

— А в чем дело? Что-нибудь не так с моими фото?

Позднее лето, суббота шведского журналиста. Что это такое, знаем лишь мы, временно исполняющие. Мы это познавали, пока пожизненно нанятые вкушали сваренных со специями раков, посиживая под цветными фонариками в саду.

Демонстрация на Сергельс торь[29]против того или иного диктатора. В Королевском парке — школа народного танца. Чуть потертый рок-идол на Грёна Люнд.[30]А то и какое-нибудь мероприятие с размахом вроде парада автомобилей-ветеранов «За Швецию» на Йердет[31]или выставки печек-гриль на древесном угле — в защиту мира — на Лонгхольмен.[32]

Мотаешься с задания на задание в репортажном автомобиле и спустя несколько суббот и воскресений начинаешь задумываться — а не прав ли был старик Спиро Агню,[33]когда сказал: достаточно одного такого уик-энда, чтобы знать, какие будут все остальные!

Стоишь на площадке Сергельс торь, самом насыщенном фотокамерами месте в мире, и удивляешься: почему оно должно считаться центром Швеции? Так и хочется, чтобы Мария-органистка[34]наконец собралась с силами и попробовала задушить шнуром своего микрофона какого-нибудь ненавистника аятоллы, или чтобы Буссе Ларссон[35]наконец довыступался на сцене Королевского парка до того, чтобы у него лопнули штаны на заднице, или чтобы автомобили-ветераны наконец все сшиблись на Йердет.

Вот это было бы нечто! Момент истины в самый разгар шведского выходного дня.

Раскрутив в голове все это до конца, обреченно и устало улыбаешься, потому что понимаешь, что как раз такие снимки произвели бы сенсацию — в рабочую субботу шведского журналиста.

Так что меняй пленку и старайся дальше. Швеции положено быть скучной летом в субботу, а «Утренней газете» положено добросовестно освещать эту скучищу.

Янне уехал со всеми пленками для первого выпуска, а я уселся поудобнее в яме для прессы перед эстрадой «Зеленки», где выступал очередной рок-идол. Тут по крайней мере нет дождя.

Идет уже двенадцатый час. Я в цейтноте. Стою у одной из проявочных ванн в темной комнате, пытаясь высветить лицо рок-идола. И не могу вспомнить, было оно у него или нет.

Зазвонил телефон. Гюн сняла трубку, там, за дверью, и сразу же пулей прошмыгнула через световой шлюз, взяла трубку здесь и сказала:

— Это тебя.

Я проорал «Иду-у!», чтобы было слышно в трубке, а сам еще покачивал копию рок-идола. Потом опустил ее в закрепитель, сполоснул руки, подошел к телефону и проворчал брюзгливое «алло».

Это был тот самый, молодой, ясный и решительный голос.

— Ты опоздал, — были ее первые слова.

Энергичная, как всегда.

— Я и секунды лишней не потерял.

— Он был мертв, когда ты приехал?

— Об этом я рассказывать не стану.

Она помолчала несколько мгновений. Потом сказала:

— Ты не...

— Нет, никоим образом, — отрезал я. — И не клади трубку, мне надо поговорить с тобой кое о чем, весьма любопытном. Но сейчас я не успею, мне надо доделать работу. Перезвони через полчаса. Я сижу... погоди... добавочный тысяча десять.

Это был номер Тарна. Я услышал, как она засмеялась. И положила трубку.

— Черт, — выругался я.

— Сложности с девицами? — спросила Гюн, семеня мимо.

Я подошел к проявочной ванне и попытался обработать еще одно фото идола.

— Да у него же нет лица, у этого дьявола, — заорал я спустя некоторое время.

— У кого это? — весело спросила Гюн.

— Да у этого пьяницы идола, черт его побери.

— Возьми стандартный портрет, — предложила она, не задумываясь.

— Какой такой стандартный портрет?

Гюн взглянула на меня с удивлением.

— У нас их два варианта, — сказала она. — Рок-певцы с бородой и рок-певцы без оной.

Мне потребовалось десять минут, чтобы подобрать подходящий снимок идола. Это был не шедевр. Но для фанатов сойдет.

Я собрал свои камеры и побежал по длинным коридорам в отдел уголовной хроники. Там было пусто, тихо и темно. Я зажег одну из настольных ламп и стал рыться в столе Тарна, пока не нашел магнитофон. Его можно было включать прямо в телефонную розетку.

Теперь оставалось ждать. Я откинулся на спинку стула и положил ноги на письменный стол.

Сноп света от одинокой лампы колпаком накрывал меня. Отдел уголовной хроники невелик, но по углам темно. В редакциях всегда полно газет, а в углах их просто штабеля.

Странное все-таки у журналистов отношение к газетам. В помещениях редакции можно при желании найти все значительные газеты мира: «Вашингтон пост», и «Канар аншене», и «Аль-Ахрам», и «Файненшл таймc», и «Латин Америкэн ньюслеттер», и «Эйшн дефенс джорнал». Бери и читай, сколько хочешь. Они лежат на виду и ждут. Но никто их не трогает. Их выбрасывают, они попадают в макулатуру и начинают новую бесполезную жизнь.

Но попробуй порыться в куче и найти «Новое о лодках»! Это издание сразу же прибирают к рукам. Еще скорее разбирают «Мир техники» — он расходится почти так же быстро, как «Частная жизнь».

А самым популярным в крупнейшей шведской редакции, призванной совершенствовать общественные нравы, является «ФИБ-Актуэльт».[36]Его вырывают из рук разочарованных вахтеров, в распоряжении которых остается самое большее десять минут, чтобы познакомиться с экземпляром.

Телефон Тарна зазвонил, глухо и негромко. Я поднял трубку:

— «Утренняя газета», редакция уголовной хроники.

Она помолчала некоторое время, а потом спросила:

— Что это ты там хотел рассказать интересное?

Я включил магнитофон. Раздался ее собственный голос:

— «...целая серия преступлений. Ты же понимаешь, я не стала бы звонить, если б речь шла о мелких деньгах. Но тут замешаны большие деньги, да и жизни, человеческие жизни... люди умирать будут...»

Туг я магнитофон выключил.

— Ну и ничего интересного, — фыркнула она. — Я была уверена, что вы меня запишете на пленку.

— Ты так много знаешь об охранных фирмах, — сказал я. — А была ли ты когда-нибудь в каком-нибудь крупном центре, куда поступают сигналы тревоги?

— Я сижу в каталке, — сухо заметила она.

— Но ты все равно вроде бы неплохо мотаешься туда-сюда, — сказал я. — Если ты бывала в таком центре, то видела черный ящичек возле пульта телефонной охраны. И если кто звонит в этот центр, там загораются цифры номера данного телефона.

Теперь она была само внимание.

— У нас в «Утренней газете» такой аппарат, разумеется, есть. Самой современной модели, изготовлен «Телекодексом» в Кембридже.

Она выжидала. Я слышал ее дыхание. И решил не томить ее:

— Так что вот тут, передо мной, лежит листок и на нем номер телефона, с которого ты звонила в ночь на среду.

— О'кей, — выдохнула она. — Прочти его вслух. Что это за номер?

— Ну, тут есть одна проблема, — сказал я. — И ты знаешь это так же, как и мы. Цифры ты увидеть можешь. Я могу показать их тебе, когда мы встретимся.

— Пошел ты к черту, — проворчала она.

— Спокойно, спокойно, — посоветовал я. — Ты знакома с положением о свободе печати, о защите источников информации и все такое прочее?

— Расскажи, — сказала она резко.

— Ты позвонила в «Утреннюю газету», чтобы сообщить какую-то новость. У тебя есть право на неразглашение твоего имени, и ты, насколько я знаю, не совершила никакого преступления. Мы не имеем права сообщать твое имя кому бы то ни было, особенно полиции. Но мы не можем продолжать в таком же духе. Твои сведения связаны со смертью одного из наших сотрудников. Больше нельзя играть в прятки. Нам надо с тобой встретиться.

— А то что?

Я пожал плечами:

— А то мы будем вынуждены передать пленку и номер телефона полиции.

Она долго молчала, потом ответила:

— Ты об этом договорился с главным редактором?

— Нет, — сказал я. (Он аж на стол бы вскочил и закукарекал, вызывая полицию.) — Такие вещи делаются не на столь высоком уровне. Но позвони завтра в газету и порасспроси, если мне не веришь. Попроси соединить тебя с отделом уголовной хроники.

Большая пауза. Потом она медленно ответила:

— Небогатый ты предлагаешь выбор бедной девушке.

Я хрюкнул в ответ что-то нечленораздельное.

— Откуда мне знать, что ты не блефуешь? — спросила она.

Откуда ей знать, что я не блефую? Я-то, которому не удалось даже смухлевать, чтобы получить заем для учебы.

— Дружочек, — сказал я, — если б я умел толком блефовать, неужели я бы жил вот так в мои зрелые годы, без постоянной работы и жилья, договорник в одолженной квартире, не имея, черт подери, и пары чистых сменных кальсон?

Она ответила в своем быстром, решительном стиле:

— О'кей, надо встретиться. Завтра. Я позвоню рано. Где ты будешь часов около десяти?

Я подпрыгнул пару раз — возрадовавшись победе.

— Дома. В постели. Звони подольше.

Она положила трубку, не сказав ничего.

Я вытащил желтый список и нашел домашний номер Тарна.

— Резиденция господ Тарнандеров, у телефона гофмейстер, — ответил сиплый голос.

— Завтра! — проорал я.

В трубке раздался смех.

— Так она клюнула?

— Клюнула сразу, — сказал я.

— Гм, сразу... — протянул Тарн.

В голосе его было подозрение.

Воскресенье

С трудом ковылял он по жизни,

Сердца смиряя стук.

Но раз-два-три — как-то вышло,

Что сальто он сделал вдруг.

Нильс Ферлин. «Цирк»

6

Свежий ветер дул в сторону Фьедерхольмарна.[37]Старая деревянная шаланда шла с попутным ветром от Стрёммен,[38]развернув паруса. Какая-то моторка с лихими «полосками скорости» по алюминиевому корпусу с душераздирающей монотонностью шлепала по волнам, направляясь к Шлюзу.

Я сидел на самом конце Епископского мыса, в точности как она приказала. Даже фотоаппарата у меня с собой не было, так уж было решено. Кроме того, я замерз так, что зубы выбивали дробь — уж это-то ее наверняка порадует.

Я смотрел поверх воды на другой берег, стараясь выглядеть спокойным — на случай, если кто-то разглядывает меня в бинокль.

Берег напротив рассказывал об эпохе кирпичных заводов. Главная достопримечательность Кварнхольмена выстроена так, что похожа на квадратный штабель серо-коричневого кирпича — чтобы уже при въезде ты ощутил душу Стокгольма.

А дальше — добротно выложенные красно-коричневые фасады района Данвиксхеммет, до боли напоминающие местечко, где я квартировал слишком долгое время. Местечко, где жратву давали на жестяных тарелках, с которых ее метали в пасть алюминиевыми ложками. А вот мельница Сальтшё — еще один неуклюжий памятник стройматериалам, которые зачаровывали тогдашних архитекторов. Ну, ясное дело, кирпич был дешевый — рабочим-то платили всего ничего, стопарь водки да еще какую-нибудь мелочь.

Я опустил взгляд, так что Янне оказался в поле зрения. Он патрулировал прилегающие воды на быстрой моторке. С ним в лодке был еще кто-то, и этот кто-то усердно прикидывал направление для съемок, хотя и остерегался поднять телевик, чтобы его не засекли с берега.

Я сменил позу, чтобы вполоборота взглянуть на кусты позади меня. Там притаился Кнаппен. У него с собой был даже штатив для коробки фотоаппарата. А дальше, на островке возле ресторана «У шкипера», засел в соответствии с планом генерального штаба еще один коробейник.

На высоком берегу за мной, в шестиугольном желто-коричневом деревянном павильончике с крышей из дранки, восседал Тарн, руководивший всеми силами по радио. «Утренняя газета» развернулась вовсю. Не хватало только вертолета. Да дюжины репортеров, которые одновременно набирали бы один и тот же номер.

Она опаздывала уже на четверть часа. Я чувствовал, что воспаление легких мне почти обеспечено. Генеральный приказ Тарна обязывал ждать полчаса. Я дрожал уже всем телом. Еще пятнадцать минут.

Пятнадцать бесконечных минут. Мимо, отдуваясь, пробегали люди в спортивных костюмах. Кто-то тащил за собой астматически дышавшую собаку. Проследовала пожилая пара, шаркая по гравию и громко восхищаясь роскошными лодками у причала. Три лолиты, лет по тринадцать-четырнадцать, прошли мимо по дорожке. Они хихикали, а кожа под слишком тонкими блузками была у них совсем гусиная.

Вот в такие минуты тихих размышлений и рождаются большие мысли. Например: что бы делали шпионы во всем мире без этаких обдуваемых ветром парковых скамеек? Смайли — ну, тот, что тоже побывал на холоде, — наверняка прочувствовал задом твердость дерева, да и ревматизм нажил. А Верни Самсон — разве он не жаловался на простатит, что заработал у Берлинской стены? Ну а Джеймс Бонд? Да он небось еле живой от всех своих простуд.[39]

Минутная стрелка на моих часах вроде бы остановилась. Мимо прошлепал «Принц», пароходишко внутриозерных линий. Похожий на кусок сыра, который кто-то расковырял. За кормой — бугор воды, волна ударила в берег у моих ног, в ноздри шибануло запахом гниющей травы и рыбы.

Позади меня вдруг что-то звучно шлепнуло. Я вскочил и обернулся так стремительно, что чуть не потерял равновесие. Это был Тарн. Он пытался было спуститься по крутому травянистому склону и грохнулся на пятую точку.

— О, — заорал я, — надеюсь, вы не ушиблись! Вам не надо было выходить из дому без костылей.

— Заткнись, — негромко фыркнул он.

Я помог ему устроиться на скамейке. Он что-то ворчал себе под нос, явно промерз насквозь.

— Полчала уже прошло. Она не придет.

— Да, — сказал я, — не придет. Но, может, подождем, пока у Янне не начнется морская болезнь от качки в лодке?

Тарну было явно плохо от свежего воздуха. Щеки покраснели, даже губы приобрели какой-то цвет. Сам он просто кипел от злости.

— Мы будем действовать в точности так, как планировали, — прошипел он. — Ты пойдешь сейчас к своей машине, сядешь в нее и уедешь. Помни, что за тобой до самой редакции следует одна из репортерских машин. На ней едет Ерка, он проверит, не увяжется ли кто-нибудь за тобой.

— О'кей, — сказал я послушно. Значит, еще один час сверхурочной работы в мое единственное за лето свободное воскресенье. Но временно исполняющие не говорят «нет». И в Швеции секретные задания идут в зачет — как в смысле сверхурочных, так и в смысле прибавки к пенсии.

Я быстро двинулся к машине, прошел сквозь аромат жареной картошки возле «У шкипера», мимо запаркованных там машин с кричащими нашлепками (оповещающими о том, что они бегают на «турбо»). Подходя к моему «пежо», я уже почувствовал, что согреваюсь. Ерка осуществлял скрытое наблюдение, чуть ли не перекрыв репортерской машиной выезд со стоянки. Четыре антенны торчали в разные стороны, в машине светились обзорные экраны — короче, он был так же неприметен, как Анита Экберг без лифчика.[40]

Я сунул ключ в замок дверцы и увидел записку. Она нахально лежала прямо на сиденье водителя. Там было одно-единственное слово, крупными буквами: «ПЕРЕВЕРНИ!»

Я быстренько отпер дверцу и уселся на записку. Ухмыльнулся в сторону Ерки и порылся рукой под задом, будто там застрял привязной ремень.

Записка чуть помялась. На обороте было написано:

«Я ЖЕ СКАЗАЛА: БУДЬ ОДИН! ПОЕЗЖАЙ НА РИДДАРХОЛЬМЕН».

Несколько секунд я сидел неподвижно. Девица в кресле-каталке обнаружила нашу ловушку, отперла дверь моей машины и положила бумажку с суровым приказом — как поступать далее. И все это под бдительным оком Ерки.

Я взглянул в его сторону. Мотор он уже запустил. В машине уже сидел фотограф Пелле, что дежурил возле «У шкипера».

— Фу-у, — тихонько перевел я дух и отправился в путь.

«Пежошка» медленно катилась к Юргордсвэген. Я разглядывал лес мачт в гавани. Она, или кто там был, могла спрятаться в каком-нибудь из больших богатых катеров. Об этом Тарн не подумал. Я помотал головой. С богатым не борись, это закон для всех.

Ерка катился за мной по Юргордсвэген, выдерживая положенное расстояние. Он послушно следовал за мной по Страндвэген и через Норрмальмсторг, но любознательно подтянулся поближе, когда я втесался в автобусный ряд и протолкался по Кунгстрэдгордсгатан — вместо того чтобы проехать прямо в «Утреннюю газету».

Я видел, что Ерка и Пелле пытаются понять, куда я направляюсь. Тем временем я проехал через Стрёмбрун и свернул на Дворцовую набережную. Там нас разделил красный свет и поток воскресных фланеров. Я ехал медленно, чтобы Ерка меня видел, а при въезде на Риддархольмский мост почти остановился.

На другом конце моста стоял громадного роста парень. Он с большим интересом рассматривал мою машину. Гигант, сто килограммов мускулов, затянутых в джинсы и черную спортивную майку с текстом «Sioux City Squaws». Лицо у него было детское, блестящее, а белокурые волосы стояли торчком.

Я остановился перед Риддархольмской церковью и взглянул в зеркало заднего вида. Белокурый гигант, обернувшись, следил за мной.

Репортерская машина проскользнула через мост и затормозила рядом со мной. Стекло опустилось. Ерка молчал. Он высказывался редко.

— Кто-нибудь за мной ехал?

Ерка помотал головой.

— Слушай, мне надо заскочить домой и взять одну вещь, — сказал я. — Моя квартира тут за углом, в Старом городе. Потом приду на работу. А вы, я думаю, можете ехать.

Ерка улыбнулся и поднял микрофон. Поговорил вполголоса с Тарном и кивнул:

— О'кей.

Большая репортерская машина лихо развернулась и исчезла. Я врубил первую скорость, съехал с холма Врангельска, остановился у Западной стены. Вылез и внимательно огляделся.

Никакой девицы в кресле-каталке не было и в помине. Я покачал головой. Еще один промах. Зато с горки спускался здоровенный блондин — так, как будто гулял.

Ветер все еще дул, но тут было чуть теплее. Набережная, обращенная к Риддарфьерден, купалась в солнечных лучах. И все же скамейки на длинной террасе у воды были почти все пустые. Какая-то пара, принеся термос, устроила на краю набережной пикник. Молодой парень с косичкой на затылке и кольцами в мочках ушей загорал, не обращая внимания на холод и ветер. Он углядел на самой дальней скамейке женщину, которая сидела и улыбалась. Но его авансы успеха не имели. Она улыбалась мне.

Я прислонился к машине и улыбнулся в ответ. Ей было примерно двадцать пять. Подтянутая, черноволосая, загорелая. Сидела она, повернувшись в мою сторону, рука на спинке скамьи, нога на сиденье. Белые зубы сияли, глаза блестели — настроение было хорошее.

Непохожа она была на рабыню стула-каталки. Скорее выглядела как королева бала либо как цыганская шлюшка, с наслаждением наблюдающая, как из-за нее дерутся.

Я кивнул ей. Вот, значит, какова кандидатка в самоубийцы.

Она подняла руку и поманила меня к себе. Я выпрямился и, не торопясь, направился к ней, в то же время осторожно зыркая по сторонам. Парень с косичкой выглядел не очень довольным. Пара с термосом меня даже не заметила.

Я оперся на спинку скамьи.

— Привет, — сказал я.

Она улыбнулась, показав все свои сияющие зубы, и положила ладонь на мою. Рука была теплая, а пожатие крепким.

— Наконец-то мы одни, — задиристо сказала она.

Я обернулся и бросил взгляд на улицу.

— Какого черта, — буркнул я. — Такое чувство, будто кто-то смотрит на меня через оптический прицел с крыши строительного управления.

Она фыркнула.

— Со мной только Гугге, — сказала она. — Покупает мороженое в киоске.

Гугге оказался тем гигантом у моста. Он уже шел к нам. В одной руке он держал три порции мороженого.

— Чур, мне ромовое с изюмом, — пророкотал он, подходя. Голос у него был просто создан для казарменного двора или допросов с пристрастием.

— Гугге всегда получает все, что хочет, — засмеялась она.

— Да уж, — сказал я. — Мне давайте любое. Чтобы не обидеть Гугге.

Он засмеялся и протянул мне мороженое; щеки его блестели, как наливные яблоки.

— Это ты положил записку на сиденье в моей машине? — спросил я, стараясь, чтобы тон был безобидным.

Он поглощал мороженое так, что за ушами трещало, но в ответ любезно кивнул.

— А как ты влез? — спросил я спокойно.

Он только покачал головой:

— Это не твое дело.

Я повернулся к женщине на скамейке.

— Как он влез?

— Сядь-ка рядом, — почти приказала она, похлопав по скамье.

Я сдался и сел рядом с мороженым в руке.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— На торопись. Сиди пока так.

— Я буду звать тебя Кармен, — сказал я.

Она была одета в черное. Мягкая черная кофта нараспашку, под ней просторная черная блузка, черные джинсы в обтяжку. Стройная и гибкая, как подросток, но руки сильные, как у кучера-ломовика. Говорят, это бывает, если провести несколько лет в кресле-каталке.

— Так звали одну озорную цыганку в Севилье, — пояснил я.

— Кармен... — Она наклонила голову набок. Изучающе оглядела меня и вдруг произнесла: — А ты бы мог мне понравиться.

— Я всем нравлюсь, — ответил я. — Идеальный друг. Дешевый, выносливый и легко заменяемый.

Она ткнула мороженым в сторону белокурого гиганта.

— Гугге, отвали. Мы тут посекретничаем. Если он начнет глупо себя вести со мной, бросить его в воду.

Гугге откликнулся с энтузиазмом:

— Поближе или подальше?

Он поднялся, лукаво подмигнул мне и подошел к краю набережной, чтобы прикинуть высоту полета. Как у всех по-настоящему сильных парней, у него были покатые плечи и широкая круглая спина.

— Почему ты хотел со мной встретиться? — Теперь ее голос опять был холодным и решительным.

Я уселся поудобнее возле ее вытянутой ноги.

— Кто такой Гугге? — спросил я.

— Не беспокойся. — Она сказала это с нажимом, как врач, утешающий пациента. — Гугге совершенно не опасен. Он мой друг детства, отличный гимнаст, учится на преподавателя физкультуры, а летом работает — помогает мне. Чего ты от меня хочешь?

Мороженое было безвкусное — вода и сахар. Я взглянул на другой берег Риддарфьерден. Вдоль него тоже нагромоздили кирпичных шедевров. Да, это место входит в число красивейших в мире городских пейзажей. Но что придает ему жизнь, так это вода и деревья. Каменный ландшафт тут нечто вроде истукана в окружении играющей воды и танцующих на ветру деревьев.

Я тщательно прицелился и бросил мороженое в мусорную корзину.

— Что делал Гугге утром в четверг? — спросил я.

Она подалась вперед и свободной рукой влепила мне пощечину.

— Не давай воли воображению. Говори, что тебе нужно!

Я потер ухо.

— Не прикидывайся дурочкой, — сказал я. — Ты отлично понимаешь, чего я хочу. Мне надо знать, кто убил Юлиуса Боммера. Откуда тебе стало известно, что ему грозит опасность? Кто ты такая? Почему звонила тогда ночью?

Она медленно стерла с губы мороженое.

— Меня зовут Кармен, ты забыл? И послушай — одну вещь ты должен понять: тогда ночью я говорила серьезно. И дело по-прежнему серьезное. Если ты или кто-то другой из «Утренней газеты» стукнете на меня в полицию — мне придется умереть!

Она сделала паузу, чтобы откусить от своего мороженого.

— Ты легко можешь установить, кто я такая. Можешь спрятаться и посмотреть, как Гугге будет сажать меня в машину. Потом запишешь номер и позвонишь в автомобильную справочную службу... это нетрудно.

Она рассмеялась.

— Я позвонила в «Утреннюю газету» тогда ночью, часом позже. Мне сказали, что ты ушел. Дали твою фамилию и номер телефона. Ты вроде снимаешь жилье у кого-то? — Разделавшись с мороженым, она облизала пальцы. — На следующий день я потратила на тебя целых полчаса. Ты не женат, долго был за границей, оформил заявку на репортерское бюро, взял напрокат «пежо-205», паркуешь его на Риддархольмен; поскольку там тебе уже трижды вешали штраф, ты...

Тут она снова улыбнулась:

— Тебе никак не дашь тридцать девять. — Она опять подалась вперед, но на сей раз чтобы похлопать меня по щеке. — Швеция — чудесная страна. Ты так же легко можешь узнать все обо мне. Можешь все рассказать полиции. Тогда я умру. Ты меня убьешь.

Из ее уст это звучало как какая-то детская считалочка.

— Полиция о тебе уже знает, — сказал я. — «Утренняя газета» не имеет права скрывать сведения о планируемой серии миллионных грабежей. Мы можем — это чтоб ты знала нашу позицию — еще какое-то время не называть твое имя. Но только пока мы будем уверены, что ты не замешана ни в каком преступлении.

— А что, замешана?

Ее карие глаза излучали презрение, на смуглом лице играла улыбка. Она была красива, полна жизни, она наслаждалась, насмехаясь надо мной. Но ее ноги выше шишковатых коленей были неестественно тонки, а ступни не шевелились.

— Почему ты не спросишь о номере телефона, который мы зарегистрировали? — сказал я, чтобы ее подразнить.

Она засмеялась и тряхнула головой. Черные волосы взлетели в воздух.

— Потому что ты блефуешь. Никакого номера ты не зарегистрировал. Нет никакой фирмы «Телекодекс» в Кембридже. А звонила я из телефонной будки на Свеавэген.

Я пожал плечами. Чего ж она тут сидит? Не надо было и приходить.

— Кто убил Юлиуса Боммера?

Смуглое лицо стало жестким.

— Я не знаю.

— Почему ты послала мне компьютерную дискету? С нее все и началось.

Она взялась руками за ногу, чтобы подвинуться. Только тут стало заметно, что она парализована.

— Где эта дискета? — Голос звучал зло и решительно.

Я встал. Гугге — там, у кромки набережной — вскочил на ноги.

— Словно в загадки играем, — сказал я. — Никому ничего не говорят, и все думают самое плохое. Меня же интересует только одна вещь. Ты позвонила мне и сказала, что Юлиусу Боммеру угрожает опасность. Я сразу поехал к нему домой, но он был мертв.

Она ерзала на скамье, нетерпеливо поворачивалась, пока не нашла такой позы, что могла сидеть прямо.

— Я услышала, что ему грозит опасность. Потому тебе и позвонила.

— Кто сказал тебе, что ему грозит опасность?

Она смотрела мне в лицо, не говоря ничего.

— Позови-ка Гугге, пусть подойдет, — сказал я. — Вам придется утопить меня, чтобы положить конец своим заботам. Или я пойду к машине и отправлюсь прямиком в полицию. Там расскажу целую кучу странных деталей, которые все указывают на тебя.

Она сидела молча.

— Придется тебе пойти тем же путем, что и Юлле, — сказал я медленно. — Выбирай сама.

Смуглое лицо было худым и напряженным, когда она не улыбалась.

— Значит, есть детали, о которых ты полиции не рассказывал?

Я кивнул:

— Не спрашивай почему. Но в благодарность прочитай «Ave Maria» пятнадцать раз.

— Эта дискета ничего не стоит. — Она уставилась на меня, лицо у нее было безжизненное, как у игрока в покер.

Я снова кивнул.

— Она закодирована, — сказала она негромко.

— А что ты ожидала там обнаружить?

— Не знаю. Я ее украла. Думала...

Я стоял неподвижно и ждал. Гугге не сводил с меня глаз. Я поднял руку и помахал ему. Он улыбнулся и ответил тем же.

— Ну, пока, — сказал я. — У тебя противная привычка бросать трубку.

Она вздрогнула.

— Погоди... я расскажу...

Она скрестила руки, стянув на груди кофту, будто мерзла.

— У меня есть... очень близкий друг, — сказала она. — Он попал... он просто-напросто попал в плохую компанию. Ввязался в сомнительные дела. Его просто использовали. Гангстеры. — Карие глаза смотрели на меня с горечью. — И это повторится! Что мне делать?

— Не знаю. Обратись в полицию.

Она сжалась, явно в отчаянии.

— Не могу. Мой друг... он ничего не понимает. Его посадят в тюрьму, а ведь он ничего не сделал.

Я пожал плечами и повторил:

— В полицию.

Она выпрямилась и тряхнула головой так, что черные волосы упали ей на лицо. Отвела их руками и снова взглянула мне в глаза, со злостью и вызовом.

— Я должна найти какое-то решение, — сказала она твердо. — Ведь есть же какой-то способ. Я не хочу, чтобы он попал за решетку. И умирать не хочу.

Я закусил губу и ждал, что будет дальше. Два раза я уже попрощался. Гигант блондин стоял в ожидании, уперев руки в бока.

— У тебя есть верный Гугге.

Она мотнула головой. И вдруг улыбнулась:

— Тебе и в самом деле тридцать девять?

Я осклабился:

— Так точно, мадам. Тридцати девяти лет, без постоянной работы и жилья.

Вот к этому-то она и подводила.

— Можно поставить все на деловую основу, — сказала она. — Получишь сто тысяч крон, наличными.

— Спасибо. Только позволь спросить: за что?

— За то, что мой друг не будет фигурировать в этой истории с Юлиусом Боммером.

Ну и дура. Полуночная чокнутая. Я поднял вверх палец:

— Давай прикинем, правильно ли я тебя понял. Ты не хочешь сообщать, как тебя зовут, не хочешь сообщать, как его зовут. Не хочешь сообщать, в чем вообще дело. Но если я смогу сделать так, что его не коснется эта история с Юлиусом Боммером, то мне обломится сотня тысяч?

Карие глаза блеснули. Ее просто трясло от воодушевления.

— Как меня зовут, ты знаешь, — сказала она. — Кармен. — И поманила рукой: — Подойди.

Я приблизился, но она поманила еще. Я склонился к ней, она притянула меня к себе и поцеловала. Горячий был поцелуй и крепкий.

— Вечером позвоню. — Речь снова была решительная и быстрая.

Я только и смог, что послушно кивнуть. Гугге стоял возле нас и улыбался.

— Ах, это ты, — сказал я. — Инфизкульт, значит, обучает теперь и тому, как справляться с автомобильными дверцами?

— Ясное дело, — ухмыльнулся он. — Не то, что раньше. Мы целыми вечерами занимаемся нин-джитсу.

— Ну да, — заметил я. — А под утро содомским грехом, до тех пор, пока не приходит время тренироваться на сейфах?

Ухмылка смылась с его лица. Но дева на скамейке захохотала.

— Ты, я нахальства не терплю, — прошипел он. — Так что поосторожней.

Но уйти он мне не помешал — наверное, потому, что она захохотала.

Я пожал, плечами. Пошел к машине, уселся в нее. Гугге взял девицу на руки, как раз когда я разворачивался. В зеркале мне было видно, как белокурый великан нес ее к стоянке на набережной за башней Биргера Ярла. Я медленно ехал к большой стоянке Стройуправления на другом конце Риддархольмена.

Когда их уже не было видно, я нажал на газ и рванул по переулку. Там, в холодном ущелье между старым риксдагом и церковью Риддар-хольмен, я остановился. Вышел и быстренько обогнул старую церковь. Теперь я видел весь мост от острова, а сам был незаметен.

Я успел в самое время. Они ехали в большом серебристо-сером «БМВ». Она вела машину быстро и уверенно, а здоровила блондин заправлял за губу порцию табаку. «МГА-701», Мартин Густав Адам, семерка ноль единица. В мою сторону они даже не глядели.

«БМВ» 700-с-чем-то. Оборудованный инвалидным управлением.

Я помотал головой. Небось потянет не меньше чем на полмиллиона крон? И пристойно ли в такой машине жевать табак?

Может, она не чокнутая. Может, просто очень богатая.

У богатых людей бывают такие странные идеи. Они думают, что все можно купить и что всех можно купить. Они думают, что можно владеть землей. И деревьями. И небесами. И своим будущим.

За это она готова дать сто тысяч. Но купить можно только то, что продается. А единственное, что продается, — это комфорт.

Обещала позвонить вечером. Я покачал головой. Возле меня остановилась пожилая пара, испанцы. Они озабоченно изучали карту, но никак не могли в ней разобраться. Он обратился ко мне изысканно-вежливо: где тут вход в церковь Риддархольмен?

Ну разумеется, господа, я покажу! Церковь, где лежат благородные кавалеры ордена Серафима! Церковь, где вы узнаете, с кем хотят водить компанию наши шведские короли: с Фаруком из Египта, Вильгельмом II из Пруссии, Чан Кайши из Китая.

— Но вы, вероятно, знаете, что за вход надо платить?

— Что такое? Платный вход в церковь? — Они изумленно воззрились на меня.

— Разумеется, господа. Мы в Швеции настолько богаты, что готовы платить даже Господу Богу.

7

Как всегда по воскресеньям, Тарн был в главной редакции центром всеобщего внимания.

— И они спросили Свена Голубя,[41]кем он хочет быть, когда вырастет. И он ответил: ясно, солдатом. И они спросили малютку Тарна, кем он хочет стать. И я ответил: социал-демократом!

Хохот перекатывался по большой комнате. Тарн прогуливался между ромбовидными столами, жуя бутерброд. В руке он держал бутылку легкого пива.

— Жалко, что я стал журналистом. Подумайте только, чего бы я добился к теперешнему дню! Я бы стал директором винной монопольки, или госбанка, или конторы по техосмотру автомашин. Получал бы пенсию — две-три месячных ставки — со старых мест работы в министерствах или комитетах. Пользовался бы бесплатной консультацией по налогам, даровым трехнедельным отпуском — с секретаршей! Дачей на Форе и столиком у окна в кафе оперы. А может, стал бы министром с правом врать сколько душе угодно. И уж когда бы совсем состарился и вышел на пенсию, давал бы интервью «Утренней газете» при каждом политическом кризисе — этакий оракул Движения!

Воскресенья были дни спокойные. Вокруг столов сидели только врио, которые Тарна раньше не слышали. Они хохотали от души. Кто-то даже начал протестовать:

— Но буржуи здорово врали! Один из них обещал, что атомную электростанцию не будут загружать топливом...

— Та-та-та, — прервал его Тарн. — Правил не знаешь. Буржуи не могут врать рабочему классу. Но пролетарии могут врать высшему классу... это традиция — надувать прораба, да и чертовски приятно. И лидеры социал-демократов врут, потому что это старый добрый шведский рабочий обычай.

Да-а, Тарн в качестве заведующего винным магазином!

— Но что случилось? Почему ты не стал директором-распорядителем винной монопольки?

Он изобразил бурное отчаяние:

— Они не желали, чтобы я был членом «Молодых орлов». Сказали, что я буржуазный идеалист. Я хотел Свободы, Равенства и Братства. Они хотели Самоопределения, Уравниловки и Генерального директора. — Тут он увидел, что я стою в дверях. — Нет, вы посмотрите — агент ноль ноль тринадцать! Ты же сказал, что она клюнула!

Я пожал плечами — нет, мол:

— Ошибся я.

Он угрожающе помахал бутербродом:

— Как ошибся, намного?

Ах, Тарн, старая лиса.

— Целиком и полностью.

Он сделал вид, что удивлен:

— Так она тебе потом не позвонила домой?

Вот так, значит, они следили за мной, когда я возвращался пешком от Риддархольмен. Ну и времена. Положиться можно только на своих врагов.

— Никто мне домой позвонить не может, — сказал я. — У легавого, что прослушивает мой телефон, такая астма, что ничего не слышно, кроме его хрипа.

Тарн улыбнулся с явным сомнением. Потом обнял меня за плечи и повернул к публике:

— Дамы и господа, перед вами уникальный, редкостный тип гражданина нашей Швеции, страны всеобщего благосостояния: нищий социал-демократ! Можно тебя спросить, брат, как это так получается?

Он поднес мне ко рту пивную бутылку, словно микрофон.

— Гм, — прочистил я горло, — не знаю. Наверняка не те вечерние курсы окончил.

Тарн затараторил, как настоящий радиорепортер:

— Так ты, выходит, не знаком ни с одним министром, который мог бы помочь?

— Ну-у, — протянул я, — только и встречал что двоих.

Тарн и дергал меня, и толкал — так, видно, положено при радиоинтервью.

— Расскажи, брат, расскажи!

— Что ж, — сказал я. — Один был премьер-министр. Пытался выудить у меня сигарету. Когда я сказал, что не курю, он надулся. А потом заявил — вроде бы чтоб меня утешить: я, мол, тоже некурящий.

Над этим все посмеялись — узнали деятеля. Тарн хлопнул меня по спине:

— А второй, братишка? Кто был второй?

— Это было в Сантьяго-де-Чили, — сказал я, — в отеле «Каррера». Он наклюкался до того, что глаза у него смотрели в разные стороны. Но все еще пил и хвастался, что с ним целый час разговаривал президент Альенде.

— Ну-у, он и с тобой разговаривал?

— Альенде?

— Нет. — Тарн поморщился. — Шведский министр, социал-демократ, идиот ты этакий!

— Ах, этот, — сказал я. — Конечно. Конечно, он со мной разговаривал.

— Расскажи, что он говорил. Все выкладывай, брат!

— Ладно, — согласился я. — Он сказал не так уж много. Он сказал: ты, журналист, можешь сообразить для меня какую-нибудь блядь?

Над этим тоже посмеялись. Тарн, улыбаясь, поднял бутылку кверху:

— А что ты, брат, ему ответил?

— Я ответил, что не могу. Я не журналист, сказал я, а всего лишь фотограф,

Это вызвало еще больший смех. А после того, как Тарн уговорил меня рассказать, кто был этот министр, нам зааплодировали.

Тарн насмешливо оглядел меня и отпустил с миром. Я отвлекал на себя внимание публики в его раннем воскресном шоу. Ребята воспринимали его как противовес телевизионному «Прекрасному воскресенью».

Он хлопнул меня по спине еще раз и произнес что-то, чего я не расслышал из-за смеха.

— Что? — переспросил я.

Тарн кивнул и повторил язвительно:

— Рикардо звонил. Хотел с тобой поговорить.

Рикардо? Зверь!

Я быстро вышел в комнату фотографов. В моей ячейке лежала записка и номер его телефона. В спортивной редакции нашлась пустая комната, где меня никто не мог потревожить. Набрал номер.

— Quien habla?[42]— произнес тягучий густой голос.

— Это я. Что-то случилось?

— Ничего, — спокойно отозвался густой голос. — Я только любопытный. Ты звонил нашему другу, которого мы вчера встречали?

— Нет, не успел, — сказал я. — Думал, у тебя есть новости.

Зверь тихонько засмеялся.

— Ты никогда не станешь настоящий subversivo.[43]Слишком неспешный.

В этот день я не работал. Оправдываться было нечем.

— Ладно. Позвоню.

Пришлось повозиться, пока нашел визитную карточку. Я выбрал конфиденциальный номер. Он ответил сам:

— Да, Янне слушает.

— Привет, Янне. Я был у тебя вчера, со списками персонала.

— Да-да, — быстро ответил он. — Погоди минутку.

Резиновые подошвы скрипели, когда он шествовал по паркетному полу. Захлопнулась дверь. Зашелестело в трубке — он снова ее поднял.

— Ты ходил дверь закрыть, — сказал я.

— Ну да, — сказал он и озадаченно помолчал. Потом решил, что я шучу, и продолжил:— Ты сказал правду. Человек по имени Юлиус Боммер был найден мертвым утром в четверг.

И он еще назвал идиотом меня.

— Теперь я об этом деле знаю чуть больше. — Ян Нуккер старался говорить внушительно и отчетливо. — Этот человек повесился. Полиция уверена, что самоубийство. Он работал в «Утренней газете», одинокий, разведенный.

Он ожидал похвалы, но я молчал. У директора фирмы «Охрана А/О Сентинел» есть друзья в полиции. Ему следовало бы узнать побольше, несмотря на лето и конец недели.

— Я хочу кое-что тебе заявить в связи с твоим визитом.

Да парень просто речь держал, как будто для потомков.

— У тебя магнитофон включен? — спросил я.

— Да, фактически включен, — ответил он. И подождал — не буду ли я протестовать. Но я молчал. — Ты слушаешь? — спросил он спустя некоторое время.

— Ну да, — сказал я. — Давай заявляй.

Он тут же приступил к делу:

— Так вот, я хочу заявить, что я никогда не имел никакого контакта с указанным человеком. Следовательно, он звонил не мне... то есть до того, как умер.

Интересно, сколько ему рассказали в полиции.

— Я проверил также все, что относится к моему алиби, — продолжал он.

Нет, этот день просто кишел чокнутыми.

— Дружочек, — сказал я, — так далеко заходить тебе не было необходимости.

— У меня полное алиби, распространяющееся на шестьдесят часов в период... наступления смерти, — сказал он, очень довольный собой. Потом прочистил горло и продолжал: — Но я сознаю, что ты, возможно, каким-то косвенным образом можешь замешать «Сентинел» и меня в сию неприятную историю. Поэтому хочу предложить небольшую договоренность.

Сколько он может стоить? Миллионов десять, по-моему. А то и больше.

— Гм, — промычал я.

— Я назову тебе человека, который знает все о «Сентинел». Если кто и может что-то извлечь из распечаток, так это он. Но я назову его только при одном условии — что ты признаешь одну вещь, то есть признаешь правду, а именно: что ты вступил в контакт со мной, руководствуясь просто догадкой. Ты не можешь знать ничего такого, что связывает меня с Юлиусом Боммером. Ничего такого не существует.

Этот парень знал, как делают дела. Более весомого предложения он мне явно не сделает. Не может. Он пошел с маленького козыря и загородился магнитофоном.

— Ты прав, — сказал я. — Я вступил с тобой в контакт только потому, что твое имя стояло в списках сверху, под рубрикой «консультанты». Другой причины нету, по крайней мере пока. Ну вот, я выложил свои карты. А что у тебя?

Он облегченно вздохнул.

— Я знаю, как зовут человека, который проработал в «Сентинел» почти сорок лет. Он много лет был директором-распорядителем, до прошлого года. Тогда там сменился владелец. Он же, как и многие другие, ушел из «Сентинел». А я тогда поступил туда на работу.

Я помотал головой. Господин Нуккер получил хорошую цену за дешевый товар. Мне бы самому сообразить.

Юлле был журналист с тридцатипятилетним стажем. Он не стал бы звонить какому-то щенку, попавшему в фирму лишь в прошлом году. Он бы позвонил ветерану, кому-нибудь, о ком он часто слышал. Но почему он позвонил, почему?

— Что в этих списках такого, что заставило его звонить в «Сентинел»?

— Не спрашивай меня. — Ян Нуккер был явно доволен. — Не имею ни малейшего представления. Человек, к которому тебе надо обратиться, это Карл Юнас Бертцер, бывший директор-распорядитель «Сентинел». Живет в Сальтшёбадене.

Он заботливо продиктовал мне имя по буквам. Опасность-то миновала. Дело закрыто. По его мнению, мы могли быть друзьями, он мог поделиться и хорошим советом, их у него навалом:

— Знаешь, в этом бизнесе пользуются конфиденциальными номерами телефонов. Если кто-то не отвечает на тот номер, что указан в телефонной книге, то надо раздобыть его секретный номер.

Дело было гораздо проще. Карл Юнас Бертцер вовсе не указан в телефонной книге. Директора охранных фирм, видно, обходятся визитками.

Я сидел некоторое время, нерешительно вертя в пальцах листок. Карл Юнас Бертцер. В Сальтшёбадене. Юлиус Боммер звонил ему из Таллькруген. Если он вообще кому-нибудь звонил.

В спортивной редакции было тихо. Работа начнется позднее, когда поступят результаты соревнований. Одинокий корректор читал что-то, сидя у длинного стола. Его я не знал. Он мне только кивнул.

— Есть отдельная телефонная книга по Сальтшёбадену? — спросил я.

Он помотал головой и вновь погрузился в свое чтиво. Я наклонился посмотреть — что он читает. Мемуары Казановы:

«Большинству любителей женской красоты мало дела, а то и вовсе нет никакого дела до ног...»

Достаточно.

Я вышел из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь. День только начинался. Я был свободен. И ни один убийца еще не схвачен.

Прямо по коридору в редакцию уголовной хроники. А вот и Тарн — я увидел его за дверью. В одной руке держит сигарету, а в другой — страницу из вечерки. Обе руки у него трясутся.

Меня он увидел, лишь когда я уселся рядом.

— Это правда? — улыбнулся он. — Ну, эта история в Чили?

Я зажмурился и медленно кивнул. Насчет Чили врать не приходится. Там случаются только невероятные вещи.

— Что тебе надо? — спросил он бесцеремонно.

— Я подумал... — ответил я, — что не мешало бы обратиться к кому-нибудь, кто хорошо знаком с перевозкой ценностей.

Появилось солнце, залило комнату светом. Тарн выглядел усталым, лицо слишком уж одутловатое, глаза слишком уж жесткие.

— Кто знает все об этой отрасли? — рассуждал я. — Кто знает, возможно ли такое вообще... я имею в виду серию ограблений на сотню миллионов...

Тарн обратил взгляд к свету. Погладил подбородок, раздумывая. Но думал он о чем-то совсем другом.

— Вот кстати... — сказал я, — как звали того мужика, что был много лет директором-распорядителем в «Сентинел»?

Он нехотя повернулся ко мне.

— Ты имеешь в виду Бертцера?

Я поднял руку:

— Точно, Бертцер! Нельзя ли его спросить?

Тарн молча взирал на меня. Глубоко затянулся сигаретой.

И наконец произнес:

— Послушай, я не могу вести частные расследования...

— Понимаю. Но где найти Бертцера?

Тарн сидел молча довольно долго. Его вроде трясло.

Наконец он сказал:

— Тебе надо знать одну вещь. Тут, в редакции, не пытайся отличиться. «Утренняя газета» — это царство посредственностей, управляемое слабым и тщеславным карьеристом. Что бы ты ни делал, какими бы мотивами ни руководствовался, тебя будут подозревать в одном: в попытке укрепить собственное положение. Все будут уверены, что ты всего лишь выслуживаешься, лишь пытаешься добиться для себя новых привилегий. В «Утренней газете» главное — не действительность, не истина, не увлеченность или рутинная журналистская работа над тем, что важно в этот день. В «Утренней газете» главное — карьера. Карьера посредственностей. И знаешь почему?

— Да, — сказал я. — Они ко всему относятся серьезно.

Наконец-то он улыбнулся:

— Посредственности всегда серьезны. Это единственное, чем они могут похвастаться. Но тут другое: они составляют большинство. Подавляющее большинство.

— О'кей, — сказал я. — Где найти Бертцера?

Он взглянул на меня как-то неуверенно. Потом засмеялся и сказал:

— Ну да, ты же «только фотограф». Правильный ты сделал выбор. Журналистика — это искусство смешного.

— Прекрасно. Как насчет Бертцера?

Тарн поднялся со стула.

— В книге его нет. Помнится, в прошлом году мы его едва разыскали — ну, когда «Сентинел» был продан. Где-то у нас есть его номер.

Он погрузил дрожащие пальцы в картотеку. Неуклюже пролистал пачку бумаг, сняв их с полки. Сигаретный дым ел ему глаза.

— Вот черт, — выругался он. И пошел к компьютеру на столе в углу. Врубил его, начал производить какие-то манипуляции. — Он, конечно, вот тут.

— Где это? — спросил я.

Тарн положил дымящуюся сигарету на край стола.

— У нас все шведы внесены в компьютер, — сказал он, тюкая по клавишам. — Мы арендуем банк данных у Центрального статистического бюро. Ага, вот он!

Я поднялся, чтобы посмотреть. На экране светился адрес: Бертцер Карл Юнас, род. 4 апреля 1927, Адмиральская улица, 48, 13300 Сальтшёбаден.

— Ему неплохо живется, — сказал Тарн. — И у него секретный телефон.

Тарн пошел снова к своему столу. Снова взял вечерку. Дым от сигареты плыл к потолку. Я взглянул на экран еще раз.

— A y тебя в этом банке и все номера автомобилей есть?

Я ему явно надоел.

— Позвони в справочную автоинспекции.

— Полдня висеть на телефоне.

— Позвони в справочную Висбю или Лулео.

— А кроме того, сегодня воскресенье, — добавил я.

Тарн протянул руку и погасил сигарету. Потом встал и направился к компьютеру.

— Какой номер-то у машины?

Номер я помнил:

— «МГА-701».

Клавиши защелкали. Тарн взглянул на меня с неожиданным интересом:

— «БМВ-750» с мотором «У-12». Оборудован для инвалидов, имеет ряд льгот. Владелец — фирма «Суперкарс» на Эстермальме. А «Суперкарс» принадлежит «Молоту», то есть Густаву Даллю.

Единственное, что оказалось мне известным, было имя — Густав Далль. Финансист из рода мультимиллионеров. Завсегдатай ипподромов. В налоговой декларации всегда ноль доходов. Любитель ходить под парусом. Собирает произведения искусства. Меценат, хотя кто знает, что это означает. Когда клуб фотографов попросил его помочь с выставкой фотоновостей, он не захотел ни с кем встречаться.

Тарн ухмыльнулся:

— «Молот» — это его компания по вложениям капитала. «Сентинел» в прошлом году был куплен именно «Молотом». Но какое отношение имеет «БМВ» с мотором «У-12» к отставленному от дел директору «Сентинела»? — Он подошел к своему пиджаку и выудил новую сигарету. — Тебе с этим ни за что не справиться, — сказал он, чиркая спичкой.

— Наверное, — сказал я и вышел.

В комнате фотографов я набрал номер.

— Зверь? Поехали, прокатимся. Я за тобой заеду — прямо сейчас.

Стокгольм — это уже не самый большой в мире маленький город.

— Подумать только, когда я был мальчишкой, Баркарбю было дремучей провинцией. Мы с братом добирались сюда, чтобы посмотреть, как стартуют и садятся «лансены».[44]А как-то в воскресенье мы с матерью поехали в Бромму, в те времена это был настоящий семейный пикник. И еще ездили автобусом в Скарпнэк, поглазеть на планеры.

Зверь кивал без особого интереса. Он жил на аллее Тенета, в доме, где коридоры вынесены наружу, двери всегда поломаны, соседи целый день пьяны, а во дворе пристают к прохожим хулиганы.

— А теперь Стокгольм всего лишь гроздь «административных зон», — сказал я. — Какие-то из них содержатся плохо, другие богаты, третьи — просто идиллия, но все они запечатаны, заперты, огорожены торжествующим символом шведской культуры — патентованным забором.

Нигде более не оставляют открытыми двери в подвальные мастерские или мелкие предприятия. Нигде на улицах не выстраиваются очереди из кучеров на погрузку газет или бочек с пивом.

Лишь в Старом городе и лишь на двух-трех улицах еще можно заметить, что люди живые, услышать музыку из открытых окон, ощутить чад из кухонь и давку — отнюдь не возле магазинных прилавков.

— Где ты вырос? — брюзгливо спросил я молчавшего Зверя.

— La pampa.

Ага. Понятно.

Мы свернули на магистраль Эссингеледен, скорость резко подскочила.

— А что ты думаешь о Стокгольме? — раздраженно прокричал я.

Улыбка — просто сияние.

— Друж-жище. Все так чисто и в таком порядке. Так красиво и хорошо устроено. Вам не надо... таких, кто идет впереди! Они все ушли на досрочную пенсию.

Он гоготнул и был вынужден продолжать по-испански.

— Este, — сказал он, улыбаясь и потряхивая головой, — es una sociedad en reposo.

Это, мол, общество, которое отдыхает.

8

Сальтшёбаден считает себя маленьким городом в предместьях Большого Стокгольма.

У него есть все признаки маленького города: деревянные постройки — дома, перелески — парки, даже железная дорога функционирует. И все это на кружевной скатерти, сплетенной из кривых улочек.

Но у него нет согревающего очарования маленького города: людей, которые знают друг друга, людей, которые здороваются через изгороди, людей, которые шутят друг с другом в магазинах, и людей, которые сплетничают друг о друге на улицах.

Сальтшёбаден — это маленький город, населенный чужаками.

Найти Адмиральскую улицу оказалось не так-то просто. Это узкая полоска асфальта, которая карабкается к вершине холма на берегу моря, рядом с Обсерваторией. А потом сползает вниз, к сквозной магистрали, но там она уже понижена в звании до Капитанской.

Район шикарный. Шикарный не так, как хвастливая застройка нуворишей, а по-старинному, в добротном самоуглубленном стиле. То и дело встречаются вычурные, а то и смахивающие на молельни строения, разбросанные по участкам, которые постепенно ужимаются — ведь дробить и продавать их так выгодно. Старые виллы, возведенные людьми, у которых были и деньги, и связи в узком кругу коммунальных властей городка. Видно невооруженным глазом: строили как хотели.

Я медленно ехал по Адмиральской. Встать где-нибудь нельзя — слишком узко. Все места для стоянок тщательно обозначены табличками «Частное». На одном из них стояла белая машина «порше». Из дома рядом вырывалась музыка диско, да так, что стекла дрожали. Жильцы явно хотели, чтобы на них обращали внимание, а больше выделиться было нечем.

Мы проползли мимо номера 48. Двухэтажная вилла, в том же индивидуальном стиле, как и все другие вокруг. Уже от вида крыши у неподготовленного посетителя могла отвиснуть челюсть.

Она (крыша) была изломана как минимум на шесть плоскостей разного уровня, простираясь над большими балконами и узкими карнизами, выставляя напоказ смоленые коньки, из-под которых спускалась блестящая красная черепица. Все это подпиралось высокими побеленными фасадами из шпунтованной доски, с большими окнами в красных наличниках с прорезными звездами.

Зверь сидел возле меня и улыбался.

— Magnifico.

Судя по голосу, впечатление было сильное.

— Либо это половинка какого-то карельского железнодорожного вокзала, — заявил я, — либо это швейцарские часы с кукушкой, на которые напала слоновая болезнь.

Номер 48. Нигде не написано, кто тут обитает. Табличка на почтовом ящике у калитки сообщала только адрес. Да и внешне эта табличка выглядела хвастливо-скромной.

Мы проследовали до магистрали и нашли местечко для стоянки перед больницей. Я прихватил распечатки со списками и вылез из машины.

— Подожди здесь, — сказал я Зверю. — Если не вернусь через час, позвони в похоронное бюро.

Я вскарабкался по склону до почтового ящика номер 48. Обычная картина для Швеции. Никаких указаний, куда идти дальше. Кончается это обычно тем, что вваливаешься через открытую дверь кухни и орешь: «Есть тут кто-нибудь?» Я открыл низкую скрипучую калитку и ступил на хрусткую щебенку дорожки.

Этого было достаточно. Громадная овчарка пересекла газон и остановилась передо мной. Дрессированная — застыла в метре от меня, оскалив зубы. Глухо рычала и повизгивала, но не лаяла.

Я стоял неподвижно. Более неподвижно, чем Карл XII стоял последние лет пятьдесят.

Боковая дверь отворилась, на ступеньках появилась какая-то женщина. Бледное лицо, копна седых волос, белый лабораторный халат, скрывавший худую фигуру. Она взглянула на собаку, потом на меня и улыбнулась.

— Убери чертова пса, — сказал я.

Ей это доставило еще большее удовольствие. Овчарка тявкнула.

— Рюббе, на место! — прозвучал властный мужской голос. Пес поджал хвост. Улегся на землю и взглядом попросил у меня прощения.

— Рюббе, черт ты этакий, — сказал я как можно ласковей. — В следующий раз буду о тебе знать. Получишь молотого перца.

Обходя кусты ежевики, ко мне из-за угла виллы шел мужчина. Лет шестидесяти, реденькие седые волосы, круглое лицо без морщин, серые глаза, плотное телосложение.

— Карл Юнас Бертцер? — спросил я.

— Да, — сказал он сдержанно. — Прошу извинить за собаку.

— Рюббе я не боюсь, — сказал я. — Меня страшит эта мегера, что стоит на лестнице.

Одним-единственным взглядом женщина дала понять, что она думает о моем воспитании. Подозвала собаку и исчезла за дверью.

— Мегера на лестнице — это моя жена, — сказал Бертцер тем же официальным тоном, что и раньше.

— Весьма сожалею, — ответил я. Но не сказал, о чем именно.

Он кивнул, я получил прощение. Он вздохнул, звучно, тяжело и непроизвольно. Серые глаза глядели устало, плечи ссутулены, углы рта опущены.

— Что вам угодно? — спросил он без всякого интереса. И вздохнул еще раз, глубоко, надсадно, откровенно — будто рыгнул.

Настоящий шведский вздох.

У него десять миллионов, а он разочарован в жизни. Карл Юнас Бертцер увенчал свою жизнь лучшим из того, что ему знакомо, и все же недоволен.

Шведский вздох.

Я ухмыльнулся. Пора было пришпорить старичка:

— В четверг умер мой друг. Я нашел его в гараже, он там висел. Вот эти списки каким-то образом имеют отношение к его смерти.

Бертцер долго смотрел на меня. В его мрачных глазах что-то проснулось. Ему уже хотелось засыпать меня вопросами, но он был человек осмотрительный. Сначала внимательно просмотрел списки.

Ветер шелестел в листве березы позади меня. Клен шумел как-то нервно, а гордость сада, большой дуб, что-то ворчал.

Карл Юнас Бертцер вздохнул еще раз, но на сей раз чуть более энергично.

— Я полагаю, — сказал он, поднимая на меня взгляд, — что это копии материалов, находящихся в полиции?

— А полиция к этому причастна? — спросил я.

Бертцер поджал губы и изучающе осмотрел меня. Это был оценивающий взгляд и расчетливое молчание человека, ведущего переговоры и продумывающего тактические ходы.

— Если кого-то находят повешенным... — сказал он медленно. — Впрочем, не могли бы мы пойти ко мне в контору и посмотреть на все это в спокойной обстановке?

Он двинулся вдоль оштукатуренной цементной стены цокольного этажа и открыл передо мной дверь. Здесь у него небось обычно входят собаки, замурзанные детишки и неприятные гости, подумал я. И остановился на пороге, онемев от изумления. Мне открылась большая, изысканно обставленная комната, достойная директора-распорядителя. Комната, которая могла бы выдержать сравнение с банковскими дворцами вокруг Хёторьет. Стены были примерно на метр от пола выложены светлыми дубовыми панелями с художественной резьбой. Под потолком проходили толстые балки из орегонской сосны, а широкие окна цокольного этажа были обрамлены щегольскими наличниками.

Снаружи, в саду, пекло солнце. Рюббе носился по лужайке с палкой в зубах. Но сюда не доносилось ни звука. Пуленепробиваемые стекла, что ли, в окнах вставлены?

Карл Юнас Бертцер обошел массивный письменный стол красного дерева и показал жестом, чтобы я садился на какое-нибудь из кресел, обтянутых белой кожей.

— Теперь я работаю дома, — сказал он вяло.

Потом водрузил на нос очки и погрузился в распечатки со списками. И снова шведский вздох — сильный, тяжелый, надсадный..

В своем подвале он был директором. Снаружи хозяйничали его овчарка, дрессированная на полицейский манер, и жена, злая на всех и вся. Дни его величия миновали. И таких, как он, вздыхателей в Швеции полным-полно.

Сижу и жду. Оглядываюсь. Щит, обтянутый фланелью, — прикреплять записки; другой, гладкий белый, — делать заметки; экран для кинопроектора; красивый старинный пюпитр из темной сосны со встроенным компьютером.

— Так, — сказал он, стараясь не проявлять особого интереса.

— Так что там, в этих списках?

Он осторожно пожал плечами. Более бурного проявления чувств он допустить не мог. Потом так же осторожно помотал головой:

— Это зависит от того, о чем спрашивают.

— У меня только один вопрос: как умер Юлиус Боммер?

Он приподнял листок из распечатки и одарил меня хорошо отработанной полуулыбкой.

— Здесь про это ничего нет, — сказал он. — И кто такой Юлиус Боммер?

Я перевел дух. Разве так вот гоняются за убийцами? Я выкарабкался из низкого белого кресла и подошел к столу. Выхватил распечатки из его рук и потопал к двери.

— Одну минуту, — послышалось от стола.

Я остановился и помахал списками.

— Юлиуса Боммера убили, — сказал я. — И я думаю, что имя убийцы имеется в этой пачке.

— Так чего же вы не идете в полицию?

— А вот на это тебе должно быть совершенно наплевать. И если ты еще раз скажешь мне «вы»,[45]так я обзову тебя папашей. Папа... Карло!

Он неуверенно улыбнулся.

— Прощай, папочка Карло.

— Погодите, — оказал он.

Я помедлил, не открывая двери.

— Чего ждать-то?

Он встал и обошел вокруг стола.

— Я не имею никакого отношения к вашему другу Боммеру. И не понимаю, почему вы пришли ко мне. Но поскольку ваше дело затрагивает мое бывшее предприятие, я готов помочь, сделать все, что могу... чтобы прояснить все, что можно, насчет Боммера.

Он бережно взялся за распечатки. Я не отпускал их.

— Это же, наверное, копии? — сказал он спокойно. — Вы вполне можете оставить их у меня. Полагаю, что у вас есть оригинал... то есть дискета?

Дискета? Я долго смотрел на него. Он отвечал мне удивленным взглядом.

— Прояснить... — сказал я. — А как?

Мы крепко держались за списки, каждый со своей стороны, но никто еще не уперся каблуками в паркет, чтобы потянуть как следует.

— Мне кажется, тут просматривается... определенная картина. — Он ободряюще улыбнулся мне. — Но не хочу заниматься пустыми спекуляциями.

Я молчал. Он кашлянул. Потом снова вздохнул, но на сей раз как-то подфыркивая.

— Завтра, когда «Сентинел» откроется, я смогу кое-что проверить. Во второй половине дня постараюсь связаться с вами и поделиться той информацией, которую я, возможно, получу.

Картина? Но я не стал ни о чем спрашивать. Это не какой-то там щенок, поступивший на работу в прошлом году. Этот мужик уже поимел свои десять миллионов крон.

— Завтра, — сказал я негромко, — приду сюда тебя навестить. И тогда может случиться одно из двух. Либо тут окажется легавый и начнет выяснять, кто я, черт дери, такой. Тогда ты чист, как свежий снег. Либо ты начнешь делать мне новые предложения. Тогда тут какая-то лажа. И что-то с тобой не так, папочка Карло.

Я осторожно подергал распечатки. Он уставился на них. Гладкое белое стариковское лицо побледнело еще больше.

— Отпусти, — сказал я. — Мне надо идти. Надо еще кое-кого посетить.

Но Бертцер не ослаблял хватки. Он стоял как парализованный, потом с трудом повернул ко мне голову и сказал:

— Погодите.

— О'кей, — сдался я. — Оставь их себе. У нас есть еще экземпляр.

Крепко держа распечатки, он как-то механически пошел к своему столу. Лучше всего он себя чувствовал под прикрытием красного дерева.

— Какой ты нетерпеливый, папаша Карло, — сказал я.

Он не желал смотреть на меня. Отвернулся и уставился в окно.

— Вы слышали что-нибудь о продаже «Сентинел»?

Как же, слышал:

— Куплено в прошлом году Густавом Даллем, владельцем «Молота». Какой-то прыщ Нуккер стал новым директором-распорядителем. Папочку Карло прогнали, так?

Бертцер отрывисто вздохнул и ответил:

— Купили все это американцы.

Он уселся попрочнее.

— Мне даже не сказали, что увольняют. Нуккер явился в «Сентинел» в понедельник утром. Встретил моего шофера в коридоре. «Ты кто такой?» — спросил. «Я шофер директора Бертцера». И тогда он заорал: «Не нужны нам больше никакие шофера».

Он жалобно поглядел на меня. Я пожал плечами. У меня шофера никогда не было.

— Затем всех ведущих сотрудников, примерно дюжину, собрали на совещание. Нуккер не сказал ни слова, пока все не собрались. Тогда он поднялся и объявил, что теперь действуют новые правила. «Сентинел» выходит на биржу. Для этого требуется устойчивая прибыль порядка ста миллионов крон в год.

Вот как? Я склонил голову набок и глубокомысленно наморщил лоб.

— Вижу, что вы не разбираетесь в экономических подробностях. «Сентинел» до тех пор, под моим руководством, давал прибыль от двадцати до тридцати миллионов крон ежегодно. Единственным исключением был год перед продажей «Сентинел». Тогда мы неверно скалькулировали стоимость установки компьютерного центра. Прибыль понизилась на десять миллионов. Попытайтесь понять: этот человек пожелал выжать из фирмы более чем тройную прибыль! Новые владельцы купили «Сентинел» за сто двадцать пять миллионов крон и хотели утроить прибыль!

Тут я проснулся:

— Погоди... купили за сто двадцать пять миллионов? И хотели получать прибыль в сто миллионов ежегодно?

Бертцер слегка наклонил голову.

— В принципе — да.

Я таращился на него в изумлении. Вспомнились веселые янки, которые купили землечерпалку и за несколько месяцев отхватили прибыль в сто процентов на старой золотоносной реке в Колумбии.

— Мы, чай поди, в Швеции находимся? — сказал я.

Он снова склонил голову.

— Неплохой дивиденд с капитала, — пробормотал я.

— Да, — ответил он. — Но на этом история не кончается. Вы забываете выход на биржу. Это дало бы шестьсот миллионов крон.

В голове у меня все как будто замерло и остановилось.

— Спокойно, — сказал я. — Значит, так: Густав Далль купил «Сентинел» за сто двадцать пять миллионов крон. Потом нанял батрака, чтобы тот взвинтил прибыль до ста миллионов в год. Если бы это удалось, Густав Далль вывел бы предприятие на биржу и смог продать акции — в совокупности на шестьсот миллионов крон?

Он опять вздохнул, но уже улыбаясь.

— В принципе — да.

— Он бы, следовательно, заработал почти пятьсот миллионов крон за несколько лет, не считая годовой прибыли?

Он лишь наклонил голову.

— Вот черт, — сказал я. — А разве такое в Швеции дозволяется?

— Ничего необычного тут нет. Надо только найти предприятие с достаточным потенциалом. Суммы могут варьироваться, но метод обычный и простой. Вы никогда не слышали о потрошительных компаниях?

Потрошительные компании — это те, что загребают 350 миллионов крон в год? Миллион прибыли в день?

— А в газетах про «Сентинел» писали?

Бертцер поколебался:

— Нет... не такими словами. Журналисты, которые освещают экономические новости, знают свою ответственность. Они понимают, в каком мире живут.

— Но ведь, — простонал я, — если наши милые социал-демократы не могут остановить подобные штуки, так существует же в нашем королевстве такая вещь, как родная шведская зависть?

Бертцер наклонился над столом и обратился ко мне, как к ребенку:

— Такие операции не являются незаконными. Свободное предпринимательство не виновато. Но я считаю, что общественная деятельность разного рода должна руководствоваться не только рамками закона. Она должна, кроме того, опираться на этику и нравственность.

Мелкие серебряные волосы. Гладкое лицо. Неброские, чуть старомодные манеры. Да старику надо было стать священником.

Какой из него современный руководитель предприятия?! Он походил скорее на хозяина мануфактуры былых времен. И тут я понял. Он был недостаточно эффективен. Потому его и прогнали.

— А как дела пошли потом?

Бертцер сделал еще один из своих кивков-наклонов. Отвел взгляд от меня, глянул в окно и продолжил:

— Как утроить прибыль предприятия? У Нуккера были свои соображения. Во-первых, уволить треть служащих. Во-вторых, никто из оставшихся не должен был получать зарплату более двадцати тысяч крон. В-третьих, весь персонал, все охранники, должны были перейти в другой профсоюз. До этого они принадлежали к профцентру служащих. Теперь же они должны были перейти в профсоюз транспортников и Центральное объединение профсоюзов. В-четвертых, никто в «Сентинел», кроме самого господина Нуккера, не должен был носить титул директора.

— Крепко закручено, — сказал я.

— И все это должно было происходить в компании, занимающейся охраной, в фирме, действующей в сфере безопасности. То есть там, где только лояльность, и сплоченность, и уважение друг к другу обеспечивают то, что больше всего нужно этому предприятию; честность всего персонала.

Тут он вдруг так разозлился, что повысил голос чуть не до крика:

— Вы понимаете — у охранников есть возможность воровать. Никто бы не мог воровать столько, сколько могут они.

— Говорят, что и владельцы таких компаний не лыком шиты, — вставил я.

Он меня не слышал.

— Конечно, я протестовал. Я сказал Нуккеру: нельзя тебе, заявившись сюда, вести себя как слон в посудной лавке. Но Нуккер ответил: это не посудная лавка, а сарай с утильсырьем.

Вид у Бертцера был сейчас отсутствующий — он явно погрузился в старые горькие воспоминания. Потом вспомнил обо мне, кивнул угрюмо и смущенно:

— Нуккер позвонил Густаву Даллю. И Далль сказал мне, что я освобожден от своих обязанностей. И должен немедленно покинуть помещение.

Бертцер взглянул на меня и улыбнулся:

— Вот такой был у них план. Но случилось нечто такое, чего они не ждали. Я ушел не один. Нас оказалось таких четверо — что встали на дыбы. Четверо из высшего руководства «Сентинел».

Должно быть, это была звездная минута его жизни.

— Мы просто взяли и покинули здание. Я даже верхнюю одежду свою не взял.

У него явно было пристрастие к эффектам — но скромного рода. Я бы на его месте оставил на столе в зале заседаний свои подштанники.

— И что было дальше?

Он вытащил носовой платок и провел им по лбу и щекам.

— Ну, что могло быть? Охранников перевели в Союз транспортников. Зарплата понизилась. Было большое недовольство. Больше сотни служащих уволили. Это привело к хаосу в техническом секторе. Двое из тех, что ушли со мной, организовали собственную компанию по охране. Они забрали всех своих клиентов из «Сентинел». И что вышло? «Сентинел» зашатался. Прибыль скатилась до двенадцати миллионов вместо ста, которыми хвастался Нуккер.

Распечатки лежали перед ним на столе, он подтолкнул их пальцем. Потом опять испустил тот самый шведский вздох.

— Я работал в «Сентинел» тридцать восемь лет, всю свою жизнь, — сказал он. — Начал как охранник, а кончил директором-распорядителем. Хорошее было предприятие, честное. Клиенты ему доверяли, а сотрудники неплохо себя чувствовали. Его недостаток был в том, что оно давало маловато прибыли во времена, когда прибыль фирмы значит больше, чем ее здоровье.

— Так-так.

Бертцер выпрямился. На его лице появилась улыбка, какая бывает у участников каких-нибудь переговоров.

— Я бы очень хотел просмотреть эти списки. Не вполне, правда, уверен, какие у меня при этом мотивы — хочу ли я отомстить? Или вырвать «Сентинел» из рук торгашей?

— Для меня это роли не играет. Только есть два вопроса.

Он кивком дал разрешение изложить их.

— Первый, — начал я, — могут ли списки объяснить, почему умер Юлиус Боммер?

Он уже высказался насчет картины. И ничего больше говорить не хотел.

— Вы сами утверждаете, что списки могли стать причиной его смерти. Все, что я могу сделать, попытаться проверить ваше утверждение.

Разговор, достойный зала заседаний. Если А равняется Б, то, может, В можно поменять на Г. Вот путем таких разговоров и становятся директорами-распорядителями.

— О'кей, — сказал я. — Второй вопрос: если я приду завтра за списками... будет тут сидеть легавый, поджидая меня?

— Нет.

— Слово чести... директора-распорядителя?

Он посмотрел на меня внимательно, но моя улыбка была не такая широкая, как у него.

— Слово чести, — сказал он торжественно.

Я встал, а он поинтересовался: может, попросить Асту принести хереса? Нет, спасибо, сказал я. Аста наверняка добавит мне в рюмку мышьяку.

Мы вышли на солнце и сквозняк. Рюббе подбежал, виляя хвостом. Я отвесил поклон Асте и отступил через калитку.

Карл Юнас Бертцер остался стоять на газоне. Он поднял руку и помахал мне. Люди так делают, когда им приходится клясться в чем-то своей честью. Они думают, что ты член клуба болельщиков или поклонников. Муссолини — тот, говорят, махал аж обеими руками.

Зверь был внизу, возле теннисных площадок у воды. Там четыре девушки играли двое на двое. Он стоял рядом, высокий, стройный, черноволосый, и посылал им сияющие улыбки из глубины черной бороды. На площадке слышалось хихиканье, а мяч то и дело летел не туда, куда надо.

— Пошли, — сказал я сердито. — Я-то думал, ты охраняешь мою безопасность.

Зверь помахал девушкам и засмеялся.

— Друж-жище, — сказал он, — безопасность охранять не есть безгрешность сохранять.

Я хотел ехать в «Утреннюю газету» за фотографиями для Кристины Боммер. Зверь хотел глазеть на девиц. Я отвез его в Королевский парк. Обычно его прогулки заканчивались тем, что он усаживался играть в шахматы. Тут все-таки ценились мозги.

Отдел иллюстраций был пуст. В окна струилось солнце.

Я разыскал катушку и отправился в лабораторию. Там тоже было пусто. Если воскресенье в конце лета выдается хорошим, вся Швеция отдыхает. Только у нас на Севере сиеста длится целый день. Так что, ругать прилежание в Испании? Там говорят: manana, в смысле «завтра». В Германии — «на следующей неделе».

Пока пленка сохла, я прошел в архив. Прочел все, что было напечатано в «Утренней газете» насчет «Сентинел». Ни одной из пикантных деталей, о которых рассказывал Бертцер, там не было. Такова уж экономическая журналистика — на проигрывающих не ставят.

Снимки с Юлле были ужасны. При черно-белом изображении драматизм усиливается. Цвет лучше работает на идиллические сцены. Поэтому-то «Утренняя газета» дает почти только одни цветные фото на первой полосе.

Я отпечатал лишь те снимки, где был Юлле. Но, как всегда, сделал контрольки со всей пленки. Пока снимки сохли, начал просматривать кадры на контрольках.

Что-то там было странное. Такое же чувство я испытал и там, на улице в Таллькруген. Я достал лупу и стал один за другим разглядывать контрольки. Так, дверь открыта, «порше» стоит...

«Порше»!

Что делал «порше» возле Шато Боммер? Будь у Юлле автомобиль, в лучшем случае это была бы старая служебная «гранада». «Порше» в Таллькруген — чужак.

Разве я не слышал, как завелся мотор, как тронулась какая-то машина? А перед этим залаяла собака?

Я схватил негативы и вернулся в темную комнату. Увеличил только «порше», сделал 18 на 24. Ага, виден номер: DXS-898.

Я прибрал за собой, высушил все копии, приготовил конверт со снимками для Кристины Боммер и пошел в отдел уголовной хроники.

Там оказался один только Тони Берг. В редакции он считался мужчиной с большой буквы. Возил в машине пистолет и не выносил конкуренции. Если кто-то находил болтающийся в петле труп, это была конкуренция. Я сунул в дверь голову и спросил:

— Тарн?

— Ушел.

Я поколебался из деликатности всего несколько секунд.

— Послушай, он мне помог с автокартотекой. Но у меня оказался не тот номер...

Тони Берг угрюмо посмотрел на меня. Воскресенье, делать было нечего, никакой увертки он придумать не мог.

— А теперь-то у тебя верный номер? — спросил он раздраженно.

— Конечно, — сказал я. — DXS-898.

Тони Берг вытащил трубку. Тщательно раскурил ее, прежде чем усесться к компьютеру. Пощелкал клавишами.

— Ух ты, какие у тебя шикарные друзья, — сказал он. — DXS-898, самая дорогая модель «порше». Зарегистрирована на фирму по торговле автомобилями, «Суперкарс» на Эстермальм.

Не помню, что я ему ответил. Надеюсь, что поблагодарил.

9

Дверь была приоткрыта.

Моя собственная дверь, на Стура-Нюгатан, второй этаж, была приоткрыта.

Держа ключ в руке, я прислушался. Ни звука во всем доме, воскресная тишина. Пекарня не работала, пекарь Бенни уехал на Аланды. Единственный сосед по этажу был во Франции. Все прочие жильцы исчезли кто куда — уехали на дачу или ходили на лодке под парусом.

А моя дверь была приоткрыта.

Два патентованных внутренних замка с секретом и один накладной, с защелкой. Для большей безопасности надо разве что мины ставить.

И все же моя дверь была приоткрыта.

В прошлый раз за приоткрытой дверью я обнаружил человека, висящего под потолком.

Я поколебался еще немного.

На Вэстерлонггатан пела группа боливийцев. Стучал барабан, уже в сотый раз пролетел их гордый кондор. Какая-то машина, кашляя, проехала по Стура-Нюгатан. Компания громкоголосых американцев прошла под открытым окном в переулок. Привычные звуки, надежные звуки.

Через пять минут повисну под потолком? Вряд ли.

Кончиками пальцев я потянул на себя внешнюю дверь и толкнул внутреннюю. Она тоже была открыта. Я просунул голову в темный коридор.

Было тихо. Пахло пылью, и незастеленной постелью, и застоявшимся воздухом. Было так тихо, как будто время остановилось и не двигалось с тех пор, как я ушел. Все ящики в коридорном шкафу были выдвинуты.

Я вошел и закрыл за собой двери. Кто-то в квартире побывал. Письменный стол в средней комнате выпотрошили. Содержимое брошено на пол. Все полки пусты, книги — кучами на полу.

— Черт побери, — громко сказал я.

Положил фотосумку и конверт со снимками для Кристины Боммер в коридорный шкаф и быстро вошел в кухню. Там картина была как после землетрясения. Все двери нараспашку, все картонки очищены от спагетти, кукурузных хлопьев, или сухарей, или что там еще было. Штабель газет в углу — весь разворошен.

Где у меня в последний раз стоял телефон? У кровати?

Я пошел в спальню.

В долю секунды я ощутил, что все делаю неправильно. Мне смутно померещились какие-то три тени. И тут на голову мне набросили простыню.

— Какого черта! — зло прохрипел я.

— Молчи, гад! — отозвался резкий мужской голос.

Кто-то схватил меня за руки, а кто-то другой ударил в живот. Я перевел дух, приготовившись к новым ударам. Такое ожидание длится как будто вечно.

Наконец мне врезали — под ложечку, и меня чуть не вырвало.

— Спокойно, сволочь!

Голос был другой, у самого моего уха. Этот тип меня и держал.

— Вот гад! — выругался тот, который меня ударил. Я обмяк на руках того, что держал меня сзади. Сквозь простыню просачивался серый свет.

— Это вы убили Юлиуса Боммера? — выдохнул я.

Мне вмазали под ухо, и я почувствовал во рту вкус крови.

А потом тип, стоявший передо мной, начал работать методично. При каждом ударе он изрыгал хриплые ругательства. Вначале я прижимал подбородок к груди, чтобы защитить челюсти и зубы, напрягал живот. Но я не видел того, кто бил, и каждый удар становился унизительным шоком. Скоро я почувствовал, что злость, сосредоточенность и способность сопротивляться куда-то из меня утекают, и я тяжелым кулем повис на руках стоявшего за мной.

Со своей злостью, и с болью, и со своим телом я расстался на какой-то крутящейся и поющей спирали, и чей-то голос сказал над моим ухом:

— Хорошо мы его отделали.

Но в углу таилась новая опасность, которую я раньше не чувствовал. Чей-то хриплый голос прорычал:

— Git outa my way![46]

На английский почти уж непохоже — да ведь это говорит ирландец! Ни с чем не спутаешь это лопотание, искаженную мелодию фразы. Я чуть оклемался и собрал было силы, чтобы сказать что-нибудь. Но тут в меня — прямо между глаз — ударила молния.

Было мокро, было грязно и неприятно, и было больно. Влажная тряпка ерзала по моему лицу, прошлась по шее. Я поднял руки, пытаясь защититься.

— Тише, тише, — раздался женский голос.

Я узнал этот голос, но был еще не в состоянии решить, кому именно он принадлежит. Она переворачивала меня умелыми и крепкими руками, хотя я и стонал. Уложила на спину, и передо мной, еще не в фокусе, появилась копна белокурых волос и загорелое лицо.

— Вызвать «скорую»?

Кристина Боммер.

— Нет.

Я попытался сесть. Мне надо было сказать что-то важное.

— Ни «скорой», ни полиции. Ничего.

Я в своей спальне, которую снимаю. Под головой окровавленная простыня. Кристина Боммер стоит возле меня на коленях. Она принесла ведерко с водой — обмыть мне лицо. Я никак не мог вспомнить, какое было назначение у этого ведерка раньше.

— Спокойно, — сказала она. — Что-то с тобой подозрительное происходит, но Юлле повесил не ты. Тебе это просто не под силу.

Я зажмурился. Нет, только не сейчас, подумал я.

— Не под силу? — проскрипел я. — А ты не видела троих, улизнувших отсюда?

Она наклонилась надо мной, тщательно промывая мое ухо. Может, она их видела?

— Который час? — спросил я.

— Чуть больше пяти. Ты сказал, что я смогу забрать снимки после пяти. Дверь была открыта. Я постучала. А потом нашла тебя здесь.

Я, должно быть, потерял сознание всего на несколько минут.

— Ты никого не видела на лестнице? Или у дверей на улице?

Она покачала головой.

— Трех парней-то не видела на улице? Может, какая-нибудь машина отъехала?

— Нет, ничего.

Я приподнялся на локте. Она попыталась уложить меня обратно.

— Полежи немного, отдохни, — сказала она.

— Пошла ты к черту, — огрызнулся я. — Мы с тобой еще не женаты.

— У тебя наверняка сотрясение мозга, — сердито сказала она.

— Знаю, — отозвался я. — Слышу, как он там дребезжит.

Я все-таки встал и проковылял в кухню. Взял пиво из холодильника и два стакана, потом пришлось усесться.

— Что произошло?

Она пощупала мой нос умелыми и крепкими руками, осмотрела голову, кожу под волосами, нажала на живот. Потом взяла свой стакан и уселась в конце стола. Смерть мне не грозила.

— Да, действительно — что произошло? — сказал я устало. — Двери были приоткрыты, когда я пришел. Я вошел в квартиру. Трое ждали меня. Один держал, а другой избивал. Третий, ирландец, отключил меня насовсем.

Кристина Боммер выпрямилась.

— Ирландец? Как ты определил?

— По слуху.

Она кивнула:

— Юлле любил Ирландию. Он прочел о ней книжку, написанную Юлу.[47]А потом часто туда ездил.

Я зажмурился. Нет, только не ИРА.[48]Только не какой-нибудь крупный международный конфликт. Скорее всего, это совершенно обычная шведская деревенская драка.

— И с кем там в Ирландии он был знаком?

Она улыбнулась.

— Завтра ты будешь выглядеть как привидение. В Ирландии? В основном с радиолюбителями.

Она была медсестра. Наверняка знала, что говорит. Буду как привидение.

— Бьюсь об заклад на сотню, что парень, отключивший меня, был не радиолюбитель, — сказал я.

Мы посидели молча. Мой котелок медленно начинал варить в прежнем режиме. Кто их послал? Девица-самоубийца? Нуккер? Бертцер?

— Ты здесь не в безопасности, — сказала она. — Замки в дверях сломаны.

ИРА? «Сентинел»? «Утренняя газета»?

— Вот черт, — сказал я.

Тот, с ремнем?

— Можешь ночевать у меня, — услышал я ее голос.

Легавые?

— Послушай, можно тебя спросить об одной вещи?

Ну, начинается, подумал я. Хочет пойти в полицию.

— Ты педераст?

Я уставился на нее. Копна белокурых волос была подобрана в узел. Вместо жилета она сегодня надела блузку, но и та столь же соблазнительно обтягивала бодрые сосочки. Я глубоко вздохнул.

— Милая фрекен Боммер. Меня избили до потери сознания. Я только что пришел в себя и постепенно восстанавливаю все, что раньше умел. Уже дошел до таблицы умножения. Но дайте мне десять минут. Пойдите в спальню, лягте, снимите трусики, повесьте их на край кровати и разведите коленки. Только десять минут, и я буду с вами.

На большее меня не хватило. Она сидела молча и смотрела на меня — с холодком, но и с любопытством. Медсестра. Ей все равно, каков ты и как себя ведешь, она займется тобой лишь когда ты совсем уж плох. Мое словоизвержение было излишним.

— Нет, — сказал я. — Я не педераст. Но я скажу тебе одну вещь. Я не смог бы с тобой переспать. Ни сейчас, ни в ближайшее время. Хочешь знать, почему? Пойди в коридор, в шкафу найдешь сумку, а в ней конверт.

Только тут я спохватился. Они же могли все забрать.

Но она встала и пошла в коридор, а когда вернулась, в руках у нее были снимки.

Сперва она сидела спокойно, перебирая их один за другим. Я знаю, от какого снимка лицо у нее передернулось. Она заплакала, сперва тихонько, и слезы текли у нее по щекам, а потом бурно, взахлеб, как и надо плакать, когда умирает человек.

Мы ругались, пока занимались уборкой. Мы ругались из-за сломанной двери. Мы ругались из-за пластыря, который мне надо было налепить на лицо. Мы ругались даже из-за ведерка, которое она взяла из уборной. Она хотела поставить его на место. Я хотел его выбросить. На компромисс пойти она отказалась: подарить ведерко Красному Кресту.

— Твоя беда в том, — сказал я, — что у меня есть чувство юмора.

— Твоя беда, — сказала она, — в том, что у тебя нет женщины.

— Они на меня не клюют, — ответил я.

— Знаю, — сказала она. — Я же женщина.

Голова у меня гудела, как от домашнего пива.

Живот бурчал, как от флотского горохового супа.

Когда мы засунули почти все вещи обратно в ящики, подмели все крошки и хлопья, поставили книги на полки, произошел главный взрыв. Она хотела приготовить мне поесть.

— У меня дома ничего нет!

— Пойдем купим.

— В кухне надо как следует убраться!

— Ради рыбных фрикаделек с картошкой?

— Эта кухня построена только лишь для варки кофе!

— Мы все равно не можем пойти поесть ни в одно приличное место. С этим лицом ты выглядишь как придурок.

Мы пошли на компромисс. Итальянский ресторанчик «Родольфино», на углу. Тепловатые макароны, столик на тротуаре. Полбутылки алжирского с примесью выхлопных газов. Царапины от стульев, плетенных из стальной проволоки. Мы сидели друг против друга и дулись.

— Кристина, — сказал я наконец. — Если бы мы встретились как-то по-другому, у нас скоро бы сложились идеальные отношения. Мы бы вежливо здоровались — добрый день, добрый день, прощались — до свидания, до свидания, и расходились в разные стороны. Длилось бы это пять секунд. Пять секунд совершенства, увенчанного счастливым концом.

Она слегка улыбнулась, зная наперед, о чем я хотел ее спросить.

— Чего я хочу от тебя? — сказала она. — Я хочу узнать, как умер мой отец. Думаю, что ты это выяснишь. Думаю, что ты уже сейчас довольно много знаешь. Гораздо больше, чем рассказываешь мне.

Пара за соседним столиком уставилась на нас с удивлением.

У обоих были толстые роговые очки, обручальные кольца и жирные талии.

— Их было трое, — сказала она. — Трое повесили Юлле. Это многое объясняет.

— Но почему они не повесили меня?

Я попытался сделать недовольный вид.

Пара, сидевшая рядом, слушала, разинув рты. Они услышали торжествующий голос Кристины Боммер:

— Потому, что они что-то ищут. И только ты знаешь, где это находится.

От роговых очков просто искры летели. Я повернулся к ним:

— Поймите одну вещь. — И показал на Кристину Боммер: — Она меня бьет! Вы бы только знали, как мне было стыдно летом, перед детьми...

Кристина Боммер смотрела на меня растерянно и сердито. Соседняя пара приняла решение. Они встали, он вытащил бумажник. Я положил руку ему на рукав:

— Погодите... о, как жаль, что вам надо идти. Я очень хотел бы знать — вы очки снимаете, когда трахаетесь?

Кристина задохнулась от злости:

— Ты самый подлый тип...

— Мне не нравится, когда люди глазеют на меня, — прорычал я в ответ. — Пускай уж смеются надо мной, или отмахнутся, или спросят — не больно ли мне, но только чтобы, черт дери, не глазели! Это меня бесит.

Жирная пара была уже внутри, в ресторане. Он размахивал бумажником, призывая официанта Маноло и кивая головой в мою сторону. Маноло посмотрел на меня строго и подмигнул. Он был на моей стороне. «Родольфино» уютный ресторанчик, но — в зимнее время.

Кристина пристально уставилась на меня и сказала, уже не улыбаясь:

— Неприятный ты человек. По-моему, ты что-то такое сделал или сказал, что привело к смерти Юлле.

Ответить на это я ничего не мог — да и что бы я сказал?

— По-моему, ты ему что-то передал.

Да у нее просто талант. Она лучше соображает, чем весь отдел по раскрытию преступлений — по крайней мере те, что трудятся в отпускной сезон.

Она продолжала говорить медленно и негромко, несмотря на стоявший вокруг шум:

— Может, ты сделал ошибку, невольную ошибку. Надеюсь, что так. Но если ты сделал какую-то заведомую глупость, какое-то зло или подлость, то я тебя никогда не прощу.

Ее лицо было спокойно, но по щекам текли слезы.

— Я думаю, тебе опасно оставаться дома одному, — сказала она. — Можешь сегодня переночевать у меня.

Я помотал головой. Она болела, и все тело болело, и я устал, как никогда.

— Никто из нас не будет спать сегодня ночью в одиночку. Ты заночуешь у своей мамы в Тронгсунде. Я тебя туда провожу. Метро и такси. А потом открою свою черную записную книжечку и найду себе компанию на ночь.

Я улыбался как можно дружелюбнее:

— Нельзя тебе сейчас домой идти. Кто-нибудь может проследить и узнать, кто ты такая. Потом начнет размышлять, почему ты так охотно ходишь в гости именно ко мне. А потом, может, захочет с тобой побеседовать.

Она явно была сбита с толку.

— Дело серьезное, — сказал я. — Пошли.

Вечер перешел в ночь еще до того, как я вернулся. Зверь ждал в подъезде, через улицу наискосок. У его ног лежал видавший виды моряцкий мешок.

Я вошел в свой подъезд, не глядя на друга, и захлопнул за собой дверь. Он выждал порядочное время, больше пяти минут. На лестнице было темно. Наконец он набрал код и вошел.

— Que tal? — спросил я.

— No, nada. — Никто, значит, не шел за ним. — Что случилось? — спросил он, приведенный в ярость моим внешним видом. По телефону я ему почти ничего не сказал.

Пока мы шлепали по лестнице, я рассказал ему все, несвязно и бестолково. Он остановился перед входной дверью и внимательно осмотрел замки, из них действовал только тот, что с защелкой. Но это замок из тех, что смышленые ребята в детском садике открывают столовым ножиком.

— Высверлены, — сказал Зверь. И показал на патентованные замки. В самом деле, высверлены, чистенько и аккуратно. — Такие замки не открыть с отмычкой. Их надо сверлить.

— С отмычкой, — повторил я автоматически.

Мы обошли квартиру и осмотрели все комнаты. Девушка, что живет напротив, видно, уехала — ее окна были темны. Мы постелили Зверю на диване. Он приволок свой моряцкий мешок и начал в нем рыться. Сперва вытащил дробовик.

— Какого черта, — прошипел я.

Он протянул ружье мне. Красивое старое оружие. Оба ствола с гравировкой, приклад резной. Но стволы еще и обрезаны, а приклад укорочен, так что осталась только рукоятка. Все это смахивало на старинный пистолет кавалериста.

— Соль.

Зверь держал в руке два толстых красных патрона.

— Здесь крупная соль, не дробь. Очень мало пороха. Я сам заряжал. Это не опасно.

Я покачал головой.

— Что там еще у тебя?

Он сверкнул улыбкой и засунул руку в мешок. Мягкий, но увесистый линек и facon, длинный кривой нож. Аргентинские ковбои пользуются им как домашним инструментом — кроме субботних вечеров, когда он служит другой цели. Ну ладно, линек. Но facon?

— Нет, — сказал я. — Этого не надо. Я не хочу, чтоб ты оказался в тюрьме за непредумышленное убийство.

Он смотрел на меня сердито, но только какую-то секунду. Потом сунул нож в мешок и задвинул его под диван. Обойдемся ружьем с солью и линьком. Обычная неделя для Зверя.

Мы долго сидели за столом на кухне, пили пиво, ели бутерброды и беседовали. Когда говорить было больше не о чем, молчали. Под конец Зверь улыбнулся своей белозубой улыбкой, которая заставляет чувствовать, что он тебя видит насквозь.

— Кармен, — сказал он, — вот твоя большая проблема.

Конечно, кивнул я, но на всякий случай спросил:

— В каком смысле?

Он развел руками:

— Ты будешь действовать как практик? Или как... — Его ресурсы шведского иссякли. — Un caballero, un hombre de honor?

— Человек чести, — перевел я. И отрезал: — Я буду действовать по-деловому!

Его улыбка стала еще шире, еще язвительнее.

— По-деловому? Такое намерение исключает честь.

— Бывают и честные деловые люди, — раздраженно отозвался я.

Зверь не смотрел на меня. Он сворачивал сигарету.

— Твой анализ слабый. Твой честный деловой человек — это разве не... anacronismo?..

— Да, — сказал я. — Анахронизм... Вне времени... Вне моды... Как Швеция.

Зверь недоверчиво кивал. Только в разговоре по-шведски я и мог посмеиваться над ним.

— Каждый круг людей играет со своими правилами, — сказал он. — Каждый круг начинает установлять свои законы. Все должны их выполнять, а то тюрьма. Но есть прорешки во всем, что написано на бумаге. Можно делать плохие вещи, и не накажут. Значит, любой круг людей должен иметь ненаписанные правила, правила чести. Каждый круг должен иметь профессиональную этику и, кроме этого, общественную нравственность. — Он мягко улыбнулся. — Хорошо у вас сказано, у шведов: дух и буква закона. Надо жить в духе и букве закона. Существует честь.

Скоро он начнет, пожалуй, звонить в колокола. Но Зверь и не думал закругляться:

— Мало выполнять закон, чтобы сохранить честь. Не может и быть так, чтобы солдат убил безоружного священника у врагов, а потом шел к своим, в свой круг, и хвастал этим. Священник не может отказать вражескому солдату в последнем отпускании грехов, а потом пойти к своим в свой круг и получить похвальбу.

— Похвалу, — сказал я.

Он зажег свою кривую сигарету и лишь потом поправился:

— Похвалю-у... У каждого человека, кто имеет оружие, должна быть честь. Атомная бомба — это оружие. Сабля — это оружие. Служба — оружие. Взгляд — оружие. И аргумент — оружие. Все, у кого есть оружие, должны иметь честь.

— Бизнес не оружие, — сказал я.

— Деньги — оружие.

— Лишь иногда, — сказал я. — Ты не можешь купить убеждения. Ты не можешь купить честь. Ты не можешь купить себе уважение людей, которым плевать на деньги. Ты можешь купить текст для камня на твоей могиле, но ты не можешь помешать людям смеяться над ним.

— Друж-жище, мы говорим об одно и то же. Но я говорю еще, что не можно быть и деловым и честным. Я говорю, что не можно соединить расчет и человечие.

— Надо говорить «человечность», — поправил я.

Но он меня не слышал:

— Современный западный деловой человек это понимает. Его успех зависит от того, что он отказывается от чести.

Я вздохнул:

— То, о чем ты долдонишь, называется звериный капитализм.

— А есть и другой капитализм?

— Ну и дурацкий вывод, — сказал я. — Главнейший вклад западного благоденствия в дело человечества — это законопослушный и лояльный бизнесмен.

— А политики идут за ним. Должны, чтоб не потерять контакт с деньгами. — Снова сверкнула его улыбка. — Кармен. Ты не можешь быть и деловой и caballero.

— Ну тебя с этими твоими дурацкими анализами, — отозвался я. — Твой анализ совершенно не касается самого существенного в наше время. Впервые в истории человеку грозит уничтожение как виду — целиком и полностью, повсюду на земле, — если кто-то совершит одну из тех сумасшедших глупостей, которыми как раз человек и известен. И впервые в истории все образованные люди сознают, что человек может прекрасно доживать свой век без чести, лишь бы ему достаточно много платили.

Наконец-то зазвонил телефон.

— Честь, — заорал я, помахивая пальцем, — честь измеряется гордостью, а гордость продается на метры в нашей части света, а цену пишут на красных листочках.

Зверь засмеялся и показал на трещащий телефон.

— Алло, — сказал я, — тут, что ли, звонят?

— Алло, — с удивлением сказала она.

— Где твой Гугге, где он ошивался?

— Что-нибудь случилось?

— Еще бы, черт дери.

Она помолчала несколько секунд, как бы сбрасывая темп.

— Что случилось?

— Я шепну тебе об этом на ушко, когда мы встретимся в следующий раз. Почему ты звонишь?

— Потому что будут грабить первый броневик.

Этого было достаточно, я заткнулся.

— Когда? — присмирев, спросил я.

— Я шепну тебе об этом на ушко, когда мы встретимся в следующий раз.

Она громко рассмеялась. Не понравился мне этот смех.

— Если вообще еще встретимся. — Она говорила негромко, почти шептала.

Я слушал и слушал. Слышно было ее дыхание. И больше ни звука.

— Это уже не поддается никакому контролю, — сказала она еле слышно.

И положила трубку.

Понедельник

10

Пахло летним утром и кофе.

Зверь уже встал. Он стоял, склонившись к кофеварке, долговязый, жилистый. Окна на кухне были распахнуты.

— Telefono, — пробасил он. — Будешь брать трубку?

Звонок раздался опять.

Я и проснулся-то от звонка. Голова раскалывалась. Живот болел. Лицо распухло. Я выкатился из постели и нащупал провод. Он привел меня к письменному столу.

— Ты слушаешь? — Голос Тарна.

— Чего? — промямлил я распухшими, непослушными губами.

— Они взяли броневик. На Магелунгсвэген. За Хёгдаленским холмом. Уехали в сторону Фарсты.

— Кто-нибудь... есть жертвы?

— Нет. — Тарн засмеялся. — Но денег там было до хрена. Все, что почта пересылала в отделения южных пригородов и в Сёдертелье. Миллионы!

Зверь готовил бутерброды. Я проскакал мимо кухни на одной ноге, выпрастывая другую из пижамы.

— Она была права! — закричал я на бегу. — Они ограбили броневик утром. Который час?

— Восемь тридцать. Будешь пить по-итальянски?

Шестью минутами позже я стоял одетый, с мокрыми волосами, держа в руке чашку кофе.

— Миленький amigo, — сказал Зверь, — ты так и поедешь? Ты же выглядишь, как будто у тебя эта...

— Свинка, — подсказал я автоматически. — Черт, она была права.

— Свинка! — Он зашелся от смеха.

— Может, она опять позвонит.

— Я тут буду до тринадцати. — Его тягучий голос становился еще тягучее, когда он старался говорить яснее. — Если позвонит, поговорю с ней. Но с четырнадцати я работаю.

Сумка с фотокамерами, куртка, бутерброд в руке. Я скатился по лестнице, как обвал. «Пежошка» стоял на Риддархольмен. Лишь только он тронулся, я ощутил, что двигаюсь достаточно быстро.

Тарн ждал на Магелунгсвэген, в нескольких сотнях метров от стадиона в Фарсте, как раз там, где шоссе сужается и ныряет в лощину между железной дорогой и щебенчатой дорожкой, обозначенной как «Прогулочная тропа». Он был в модном поплиновом плаще и шляпе, в зубах — сигарета. Ну в точности как Богарт в «Касабланке», после того как Ингрид смылась.[49]

Он сделал знак, чтобы я съехал с дороги и поставил машину на траве.

— Я на такси приехал, а Янне пригонит репортажную машину, — сказал он, разглядывая меня. — Что с тобой случилось, черт побери?

Я прихватил фотосумку и выкарабкался из машины. Каждое движение отзывалось болью в животе.

— Тебе обязательно сейчас надо это знать?

Тарн помотал головой.

— Потом расскажу, — пообещал я.

Четыре полицейские машины и фургон с решетками были уже на месте. Начали делать ограждение из красно-белых пластиковых лент вокруг броневика. Он стоял, аккуратно припаркованный у края дороги, задние дверцы распахнуты. Рядом торчали два охранника в коричневой униформе. Тарн прямо устремился к ним.

— Привет, — сказал он. — «Утренняя газета»! Как это все было?

Один из них выглядел лет на сорок, широкоплечий, плотный в талии, лысоватый, мощный и самоуверенный. Он оценивающе посмотрел на Тарна, но решил говорить.

— Нас выманили из машины, — проворчал он сердито. — А потом они свалили Тотте.

Тотте стоял рядом — высокий, молодой, жидковатый. Он прижимал к затылку большой компресс. Коричневая форменная рубашка была в крови.

— Как они смогли выманить вас из машины?

Вся хитрость этих бронированных автомобилей в том, что команда не должна выходить наружу. Они могут оставаться в укрытии, защищенные броней и пуленепробиваемым стеклом, они могут включить кондиционер, если нападающие применят слезоточивый газ, могут вызвать полицию по радио. Но выходить им нельзя. Внутри они в безопасности, так же как и деньги. Здоровенный охранник был зол как черт.

— Мы думали, это полиция. Они были в полицейской форме. Подъехали в полицейской машине. — Он яростно сплюнул в канаву. — Они обогнали нас и дали сигнал, чтобы мы остановились. Один вылез, постучал по стеклу и сказал, что задний номерной знак у нашей Берты вот-вот отвалится. Тотте вылез, чтоб посмотреть.

Я делал снимок за снимком. Номерной знак крупным планом. Привинчен был на совесть.

— Они сбили Тотте с ног. И сказали, что убьют его, если я не открою. А если вызову полицию, умрем оба.

Через открытые задние двери была видна вся внутренняя часть машины. Вдоль боковых стенок — высокие шкафы. Ящики выдвинуты, в точности как у меня дома. Но они были пусты, абсолютно пусты.

— Я отключил сигнал тревоги и открыл, — сказал охранник. — Это было единственное, что я мог сделать. Для меня Тотте был важнее денег.

— А много было денег?

Тарн прямо-таки лучился энергией. В завтрашнем номере это будет лучший репортаж.

— Миллионы, — с горечью сказал здоровяк. — Нам знать не положено, но ведь мы все видим, ведь отвечать нам придется своей задницей. Там были миллионы.

— Миллионы... — сказал Тарн.

Он уже видел заголовки. Миллионы за Тотте.

— А куда они направились? — бодро спросил я.

Здоровила поднял руку и махнул в сторону Фарсты. Но тут же спохватился и отрезал:

— А пошел ты знаешь куда!

И тут он, несмотря на всю свою злость, увидел, как я выгляжу:

— Что это с тобой случилось?

— Побили.

Он внимательно осмотрел мое лицо:

— Если надо будет еще приукрасить, так только скажи.

От полицейского фургона подошел какой-то их чин, судя по нашивкам.

— Рано ты примчался, — сказал он Тарну, изучая взглядом мое расквашенное лицо. Он был единственным, кто не прокомментировал увиденное. Легавые привыкли к расквашенным мордам.

— Привет, Йонне, — осклабился Тарн. — У вас завелись нелояльные конкуренты? Или вы теперь сами выезжаете для пополнения кассы к празднику?

Я отошел от них, чтобы сделать снимки до того, как оцепление сделают еще более строгим. Пока что легавые вели себя вежливо. Тарн тоже не лез на рожон. И машину мою поставил так, чтобы она не оказалась в зоне ограждения и чтоб ее следы не путали следствие.

— Да, Тарн, — донесся голос полицейского, — они работают все хитрее. А мы стареем. Кстати, кто это с тобой?

— Наш временный сотрудник, — сказал Тарн.

Пока этого было достаточно.

Я потопал по траве, чтобы сделать снимки общего плана. Тут подкатил и Янне. Подлетел к моему «пежо» и выскочил из репортажной машины. Мы помахали друг другу, и я вскарабкался на большой камень.

Она знала про это ограбление. Она могла его предотвратить. Но не сделала этого. Как это она выразилась? Это уже не поддается никакому контролю.

А Зверь сказал: бизнесмен или caballero.

Вечерние газеты вышли почти в одно время. Торопились с последним выпуском. «Свенскан» оказалась последней. Даже телевидение ее опередило. Какая-то девица с радио, держа в вытянутой руке микрофон, бегала за дружком Тарна — Йонне — и с упреком допытывалась, как это оказалось возможным. Ему это надоело, и он велел огородить весь район, чтобы работать спокойно.

Тарн стоял возле репортерской машины и созванивался с редакцией. Он был бледен и озабочен. Янне с изумлением взирал на меня. Потом расплылся в улыбке и сказал:

— И как раз тогда, когда ты похотливо сунул палец под резинку ее трусов, домой вернулся ее муж, а он, оказывается, чемпион Швеции в тяжелом весе?..

— Здорово, Янне, — сказал я. — Как дела с акциями?

Тарн прервал нашу беседу.

— Редакции нужна схема места происшествия, — сказал он.

Я кивнул. Эскизы нынче в моде.

— Карта есть в телефонной книге, — ответил я, — а обзорные снимки я уже сделал.

Тарн сказал несколько слов в трубку радиотелефона и повесил ее.

Мы посмотрели друг на друга и улыбнулись. В спешке мы еще не успели поговорить.

— Быстро же ты проснулся, черт, — сказал я. — Она что, тебе позвонила?

На лбу у Тарна появилась морщинка. Он пытливо посмотрел мне в глаза.

— Нет, — сказал он. — А тебе?

Я уставился на него, стараясь сделать непроницаемым свое распухшее лицо.

— Но как ты узнал? Кто тебя разбудил? Кто сообщил? — выдавил я наконец из себя.

Он не отвечал... Качал головой и улыбался:

— Так она тебе звонила? Ты знал об этом ограблении? Кто тебя вздул?

Я попытался составить ответ, который хотя бы выглядел правдивым:

— Я об этом знал не больше, чем ты.

Он внимательно глядел на меня, но уже не улыбался. Я ответил удивленным взглядом: поплиновый плащ, шляпа...

Вокруг ограждения собрались любопытные. Машины останавливались прямо на траве, подходили люди в летних рубашках и шортах. Полицейские засучили рукава, Янне красовался в рубашке с короткими рукавами и текстом на спине: «С «Утренней газетой» в завтрашний день». А Тарн был в плаще и шляпе...

Он выглядел здесь столь же чужеродным, как водолаз на торжественном разводе караула.

— Ты готов? — спросил он.

Я кивнул.

— Так поехали.

Стоявший возле радио Янне вдруг сказал:

— Восемнадцать миллионов. — Тарн присвистнул.

— Кто это сказал?

— Почта. Если машина была загружена полностью. А она вроде и была так загружена.

Мы молча постояли у машины. Наконец я сказал:

— Вот черт. Восемнадцать миллионов крон.

Тарн засмеялся:

— Тебе бы они пригодились. Жил бы как плейбой, для начала сделал бы пластическую операцию лица.

— Далеко они в полицейской машине не укатят, — сказал Янне.

— Она уже стоит в каком-нибудь гараже, — сказал Тарн. — И давно стоит.

Мы уселись в машину, но не сразу двинулись с места. Сидели молча, потом Тарн мечтательно произнес:

— Восемнадцать миллионов крон...

Янне засмеялся:

— Тони Берг будет весь день просто вылизывать все дороги! Со включенным радио и наручниками наготове.

Тарн бледно улыбнулся.

— Лишь бы он не открыл стрельбу по какой-нибудь полицейской машине.

Гун уставилась на меня, разинув рот, когда я вошел в лабораторию.

— В чем дело? — раздраженно спросил я. — Так глазеть могут только люди невоспитанные.

— О, извини. Я так удивилась.

— Чему? — рыкнул я.

— Не ждала тебя так рано, — улыбнулась она. — Ты же в вечерней смене. А пришел на пять часов раньше.

— Вот видишь. У нас, у временных, свои амбиции. Вы-то, пожизненно нанятые, считаете только выслугу и минуты до пенсии.

Она поцеловала кончики пальцев и похлопала меня по распухшей щеке.

— Сколько у тебя пленок?

— Пять, — ответил я. — Две цветных.

Я прошел по длинным коридорам в комнату фотографов, чтобы заглянуть в свою ячейку. Там лежало только извещение о том, какие выгоды приносит членство в клубе владельцев сберегательных акций.

Нас, временных, это не касалось. Прибыль — это для тех, у кого есть деньги.

Вилле говорил по телефону, но онемел, увидев меня.

— Да, да, — сказал я. — Свалился с автобуса.

Вилле был уже готов начать большое шоу. Драматическим жестом он указал на перечень дневных заданий.

— У нас сегодня... пресс-конференция с премьер-министром, послать тебя туда? Саманта Фокс[50]в «Гранд-отеле», может, и это годится для такого видного сотрудника?..

Он прищурился, разглядывая мое лицо.

— Ты не мог бы выглядеть так же к декабрю? Был бы лицом «Утренней газеты» на Нобелевском празднике!

День обещал быть долгим и утомительным.

Работа в лаборатории заняла почти два часа. Я несколько раз звонил Зверю. Ничего нового. Никто не звонил. Он отрапортовал, что читает очень хорошую книгу Фиделя Кастро: «История меня оправдает».

— Меня тоже, — сказал я и положил трубку.

Я отнес снимки в центральную редакцию. Вокруг них тут же собрался целый косяк сотрудников отдела новостей, ответственные секретари и руководители отдела заметок.

Один снимок был очень хороший: здоровенный охранник обнимает тощего товарища за плечи и делает красноречивый жест другой рукой. Молодой охранник выглядит бледным и потрясенным. Компресс на цветном кадре сияет белизной, а на рубашке видны следы крови.

Дверь углового кабинета отворилась, вышел сам шеф.

Он проследовал между рядами редакторов и руководителей (они слегка поклонились), взял в руки снимки и прокашлялся.

— Хорошие снимки, а? — сказал я. — Теперь, может, возьмут и в штат.

Окружение шефа издало легкий смешок. Но он сразу же заглох — ведь сам шеф даже не улыбнулся. Самые хитрые не смеялись, ждали реакции руководителя. Но их было немного. В этом шлейфе уровень не ахти какой высокий.

Тарн уже прокладывал себе дорогу сквозь толпу. Его пиджак нуждался в химчистке, галстук съехал, да и прилипший к губе окурок сигареты было бы неплохо погасить перед тем, как входить в центральную редакцию — здесь курить запрещалось.

Тарн взял в руки снимок с обоими охранниками.

— Прекрасно, — сказал он. — Само собой, на первую полосу, на пять колонок. С подписью: «Лучше Тотте, чем восемнадцать миллионов!»

В комнате зафыркали, но негромко. А шеф наморщил лоб.

— Гм-гм, — изрек он авторитетно. — Нам еще нужна и карта местности.

— Ясное дело, — усмехнулся я. — «Утренняя газета» должна быть строго консеквентной.

Тарн осклабился, но только он один.

Шеф понял, что ему брошен вызов. И решил принять его. Процесс был длительным. Для пущего понту он вальяжно насупился. Взялся руками за подтяжки и поддернул брюки. Потом застегнул пиджак и откинулся назад. Конец первого акта был близок.

— Все это, — сказал он, тщательно выговаривая каждый слог, — слишком серьезно, чтобы с этим шутить.

— Строгая консеквентность никогда не помешает, — отозвался я.

Вот тут-то он поднял взгляд и увидел мое лицо.

Глаза его остекленели. Он собирался обрезать меня, но сжал зубы и промолчал.

— Я посмотрел в словаре, что означает слово «консеквентный», — сказал я, улыбнувшись столь вежливо, насколько дозволяла моя физиономия. — В разделе «Иностранные слова в шведском».

Шефу было не по себе. Вызов это или нет? Он задумчиво склонил голову. Ситуация требовала переоценки. Наконец углы его губ дрогнули, поползли к ушам. Он улыбнулся, по-мужски и примирительно.

Улыбка его вызвала в комнате неуверенное хихиканье.

— Ты слышишь! — сказал я Тарну. — Я тут стараюсь, поднимаю уровень своего образования. А что делают эти столпы интеллекта? Смеются надо мной!

Тарн загоготал. Подмигнул мне и вышел, развевая за собой сигаретный пепел.

Шеф увидел тут и шанс для себя. Кивнул мне и медленно удалился в свой угловой кабинет. Дверь захлопнулась. Что-что, а чувство стиля у него было. Это все знали.

Я повернулся к ближайшему ответственному за новости.

— Ну так как? — спросил я.

— Посмотрим, — ответил он. — Ясно станет ближе к обеду, на летучке.

Косяк рассеялся. Сотрудники, пофыркивая, расходились небольшими группами к рабочим местам. Обсуждать было что, пищи для сплетен на целый день хватит. Поединок внештатника с шефом, крупное столкновение. Пикантные подробности и рассказы в столовой и кафе.

А я все еще не понимал, что произошло.

Зверь был прав. Una sociedad en reposo. Это было общество, которое решило отдохнуть.

Тарн совершил неслыханное: пошел со мной в столовку.

«Утренняя газета» похожа на все другие шведские предприятия. И в столовой как раз и проявляются различия между людьми. Там, между столами, проходят границы между классами и кастами, между комбинезонами и галстуками, между социальной принадлежностью и уровнями зарплаты. Шкала в каждом случае тщательно проработана и размещение за столами определено до тонкостей.

Самый трудный урок для новичка — это научиться, где надо сидеть, когда ты ешь.

Временные фотографы обычно сидят с водителями репортерских машин и с вахтерами. Иногда подойдет кто-нибудь из сотрудников редакции новостей или ответственных секретарей — наклонится, чтобы передать срочное поручение. Но никогда не присядет. Его клан маленьких начальников сидит за другим столом.

А теперь Тарн, состоящий в штате, ветеран еще с тех великих времен, когда редакция размещалась в районе Клары, репортер первого класса из отдела уголовной хроники, пришел в столовую с внештатным фотографом. Это было более чем нарушение этикета. Это был крах всех и всяческих установлений.

Отдел культуры недоуменно поднял брови, когда Тарн и я проследовали мимо, направляясь к концу очереди. Его сотрудники только что явились сюда после очередного вдохновляющего совещания. Теперь они дружно, как в колхозе, откушали, встали и промаршировали на новое захватывающее послеобеденное заседание, за которым должно последовать коллективное распитие кофе. А ведь это именно им сам Бог велел знать, что происходит в Швеции.

Отдел театральной жизни чуть не задохнулся, когда увидел нас. Уж он-то профессионально разбирался в нарушениях действующих обычаев и в новых веяних. Что-то тут не так, что-то это означает? Тарна знали все, а что это за фигуру он с собой тащит??

Косяк полуначальников внимательно наблюдал за нами. Старый противный Тарн и этот вот немолодой фотограф-внештатник — нехорошая комбинация. Незапрограммированная.

А в самом конце, за столиком у окна, сидел Тони Берг с девицей из отдела объявлений. Она беседовала с ним, улыбалась и кокетливо потряхивала головой. Он ее не видел и не слышал. Он удивленно, не дожевав свой кусок, уставился на нас.

Только отдел передовых статей сохранял невозмутимость. Никто не поднимал взгляда, никто не видел ничего необычного, никто не делал никаких выводов.

Все же прочие глаза в столовой были устремлены на нас, пока мы стояли в очереди у заправочной станции. Тарн угрюмо огляделся и подтолкнул меня к столу за колонной. Там было полутемно.

Судя по кривым улыбкам за многими столами, там уже пришли к определенным заключениям. Все же знали, что представляет собой Тарн, особенно по утрам в понедельник. Когда от него разит вчерашним перегаром и когда он пристает с просьбой одолжить ему денег.

— Ну а теперь, черт тебя дери, давай рассказывай, — сказал он, вонзая нож в отбивную котлету. Ел он, как все журналисты, быстро и небрежно, не глядя на еду.

— Их было трое, — сказал я. — Искали что-то у меня дома вчера вечером. Замки были высверлены, когда я пришел. Они меня исколошматили, а потом врезали так, что я потерял сознание. Тот, что врезал, был ирландец.

— А что они искали?

Я пожал плечами. Тарна мой жест не удовлетворил:

— Трое могли повесить Юлле, не так ли?

Я ответил гримасой. Но Тарн и этим ответом остался недоволен:

— Трое ограбили броневик сегодня утром!

Я еще раз пожал плечами.

— Тебе надо теперь пойти в полицию, — сказал Тарн, сдаваясь. — Уже слишком много набралось.

Я ковырялся в котлете. Не очень-то она лезла в горло после полудюжины тяжелых ударов в живот.

— Нельзя, — сказал я.

— Почему? — Тарн потрошил пачку, выуживая сигарету. — Из-за девицы? Той, что хотела покончить с собой?

— А что, если она это сделает?

— Полиция о ней уже знает.

— Полиция знает, что она позвонила ночью, перед тем как Юлле умер. Связи тут, почитай, никакой и нет. Они знают еще, что она предупредила о предстоящих ограблениях броневиков. Тут связь уже более явственная, но все еще может быть случайной. Если будет еще одно такое ограбление, легавые захотят с ней побеседовать. Они и так знают, где спросить ее адрес. В «Утренней газете».

Тарн вертел в пальцах неприкуренную сигарету.

— Но никто здесь не знает, кто она такая! Никто не знает, где ее искать.

Он ждал продолжения. Но его ждало разочарование.

— Послушай, я довольно много узнал о том, как честно делают карьеру шведские журналисты, — сказал я, набив рот котлетой. — Наши законы и установления ясны и недвусмысленны. Существует положение о свободе печати, о защите источников информации, есть ответственные издатели. Но когда это шведский ответственный издатель садился в тюрьму за то, что выдал источник информации? Более того, когда это шведскому ответственному издателю позволялось скрыть свой источник после публикации деликатных новостей? Ну-ка, ответь.

Тарн не отвечал. Не хотел. Его глаза налились кровью, щеки обвисли.

— Она же ничего не сделала, — сказал он. — Поэтому не играет никакой роли, чисто практически, если полиция узнает, кто она такая.

Я обтер еще болевшие губы салфеткой.

— Тарн, ты помнишь того полицейского, что настучал на своих товарищей? Взял и всем рассказал, как его коллеги избивали людей? Он сам был педераст. На него было заведено секретное дело, тайная полиция установила за ним слежку, и в уголовной картотеке что-то нашли. Помнишь?

— Конечно. — Тарн, похоже, сердился. — Они вывесили его личное дело на доске объявлений в полицейском управлении.

— И вся Швеция могла ознакомиться с его интимнейшей личной жизнью, — сказал я. — Для шведской полиции все мы в чем-то виноваты.

— Ты не веришь ни полиции, ни журналистам.

Я помотал головой:

— И ты, и я знаем, какова реальная действительность. Вспомни дело Гейера.[51]Журналисты тогда словно соревновались, наперебой выкрикивая имя секретного информатора. Его презрительно называли «Государственный источник». Вот тебе журналисты!

— О'кей. Что ты хочешь сказать? Ты знаешь, кто эта девица? Есть у тебя с ней контакт?

Я прикинул. Скоро, довольно скоро, меня назовут лжецом. Тогда краснеть придется тем меньше, чем меньше врал.

— Я не знаю, кто она такая. И я не знаю, есть ли у меня с ней контакт.

Тарн нетерпеливо размахивал незажженной сигаретой.

— Послушай, недавно, ночью я случайно оказался возле телефона, — сказал я. — И тут звонит какая-то девчонка и просит помочь. Я обещаю сделать, что могу. Она рассказывает о своих проблемах. Оказывается, тем, что она знает, возможно, заинтересуется полиция.

Хватит, пожалуй, котлеты и соуса.

— Я фотограф, не журналист. Я не знаю, смогу ли я ей помочь. Не знаю, что делать. Но совершенно уверен в одном. Если я выясню, как ее зовут, и расскажу об этом в центральной редакции, то она пропала. Этот придурок из углового кабинета позвонит в полицию из принципиальных соображений и будет ожидать себе медали «Illis Quorum».[52]Тони Берг продаст эту деву за будущее, сулящее взамен всякую конфиденциальную информацию. И половина ночных дежурных воспользуются этим примером, чтобы получить работу в отделе уголовной хроники, с приятным рабочим расписанием и радиотелефоном в машине.

Тарн показал сигаретой в сторону кафетерия. Мы поднялись и отнесли подносы к посудомоечному монстру, который был кулинарным финалом столовки.

— А второй пункт? — сказал он, вставая в очередь за кофе и зажигая спичку.

— Ты о чем? — спросил я, изображая удивление, но зная, что это не поможет.

— Эта девушка была первым пунктом. Ты сказал, что есть еще одно соображение.

— Что, я должен тебе все рассказывать?

Тарн держал чашку с кофе, и рука у него дрожала. Сигарета прыгала во рту.

— Ты взрослый человек. Поступай как хочешь, черт тебя возьми. Но так уж вышло, что ты сейчас вытворяешь черт знает что с моего скромного согласия. Можешь не называть мне какие-то крутые факты, наоборот — я себя лучше буду чувствовать, не зная их. Но мне будет легче, если я буду знать ход твоей мысли.

Ответа он не ждал. Ссутулившись, двинулся между столов в незанятый угол. Я мог бы плюнуть на кофе и уйти. Но я налил себе чашку и последовал за ним.

— Конечно, — сказал я, — есть и второй пункт. Ты думаешь, что убийство Юлле, и нападение на броневик, и шмон в моей квартире... ты думаешь, что во всем этом участвовали только два чокнутых культуриста и один ирландец?

Тарн жадно затянулся сигаретой, выдохнул дым и сказал:

— Броневик, вроде того, что они взяли, оснащен двенадцатью системами тревоги. Одна из них подает сигнал, если все другие отключаются. Другая вступает в действие через сто секунд после отключения мотора. Есть только один способ вывести из строя все системы одновременно — угрожая убить команду. Да и тогда надо точно знать, как именно отключать системы и как выключать мотор. Иначе все сорвется.

Я сидел молча — так же, как и он.

— Да и тогда, — повторил я, — надо точно знать, как именно отключать системы и как выключать мотор... — Мы молчали оба, помешивая кофе. — Иначе все сорвется, — докончил я.

Он не ответил, он даже не глядел на меня. Взгляд блуждал по кафетерию. Потом он прокашлялся и сказал:

— Эх, черт! Ты мне не можешь одолжить три сотни до следующей недели?

11

Нюбругатан, Эстермальм.

Квадратные кварталы с прямыми перекрестками, прямоугольные фасады и тротуары, будто проложенные по линейке.

На широких мостовых машины стоят в два ряда, насколько хватает глаз. Свобода — это право ставить машину там, где тебе, черт дери, заблагорассудится.

Вдоль тротуаров — десятки магазинчиков со всем тем, чего душа служивого человека пожелает: ноты, или вышивки, или мотки пряжи, или костюмы для занятий дзюдо, или антикварные вещи 50-х годов. Десятки магазинчиков, но никто не толкает ни одну дверь, даже в монопольку.

По тротуарам фланируют дамы — так я называю женский пол старше сорока — в клетчатых фетровых шляпах, поплиновых плащах и рантовых туфлях для гольфа. Господа, то есть мужчины старше тридцати, переходят улицу наискосок, в пиджаках нараспашку и молодежно-развевающихся галстуках поверх кругленьких животиков, наеденных на представительских трапезах.

Ни единого велосипеда, ни одной детской коляски, ни одного сосисочного киоска или уличного певца. Только громыхающая добротность и серая скука.

«Суперкарс» расположилась на Нюбругатан. Табличка на гаражной двери — и ничего больше. Я долго стоял, уставившись на эту табличку.

Либо это какой-нибудь полуизвестный гонщик, который держится на плаву, продавая и перепродавая одни и те же мрачные машины-развалюхи. Боссе Браво со своими экземплярами гоночных «эскортов», или Ралли-Рулле, толкающий «саабы» с турбонаддувом.

Плати первым, останешься последним.

Либо же это самый элитарный автосалон Стокгольма, магазин, куда люди обращаются только по телефону. «Мы демонстрируем нашу последнюю модель «лотус» у вашего главного подъезда». Или: «Ощутите мощь нашей «матры» во время ланча в загородном ресторане». Или: «Звоните нашей хозяйке демонстрационного салона круглые сутки».

Комфорт заменяет спорт.

Я заехал за угол и вылез из «пежо». Лицо пылало, распухшие губы горели. Медленно двинулся обратно, к Нюбругатан.

Ворота гаража были обшиты дубовыми досками. Небольшая дверь, врезанная в ворота, ручка полированной бронзы, кокетливая табличка с черной гравированной надписью. «Суперкарс». Дорого и претенциозно.

И здесь я должен искать убийцу. Журналистика это или работа для полицейского? Стоять у двери и колебаться, зная, что услышишь только вранье и угрозы, если ее откроешь. Это что, журналистика?

Насчет вранья журналистика меня многому научила. Единственно, чему журналистика меня научила как следует, так это тому, что врут все. Сознательно или бессознательно, искусно или неуклюже, из самомнения или страха, для того чтобы с презрением указать тебе твое место, или — в редких случаях — чтобы заставить поверить в разные отговорки. Вот этому и научила меня журналистика: что все врут.

Теперь открою дверь и услышу новое вранье. И новые угрозы.

Но... конечно же, есть разница между журналистикой и работой полицейского. Никто, например, не грозит полицейским. Только совсем уж глупые болтуны грозят полицейским. А журналистам? Им грозят, чтоб показать, что вот, мол, как мы умеем обращаться с прессой. А фотографам?

Эти столь незначительны, что лишь полицейские и снисходят до того, чтобы цыкать на них.

Надо было бы позвонить Зверю. Но я положил ладонь на холодную бронзовую рукоятку и открыл дверь в «Суперкарс».

Передо мной был самый роскошный въезд в гараж из всех, что я когда-либо видел. Теплая подсветка выделяла яркую роспись по штукатурке стен и потолка — просто загляденье. Длинноногая девица с татуированными ляжками верхом на «харлей-дэвидсоне»; «порше-слайдер» входит с заносом в поворот на необозримом пляже. По потолку пущены цветы, змеи, волнообразные фигуры в бешено летящих облаках на фоне желтого эмалевого неба. Уходящий вниз пол рассечен поперечными бороздами, покрыт черным лаком, а узкие тротуары по бокам съезда в гараж устланы зелеными дорожками.

Я ступил на зеленый ворс, надеясь, что дойду до гаража незамеченным. Но тут увидел, что внизу на колонне замигала лампочка. Я закрыл за собой дверь. Лампа перестала мигать, но все еще горела. У них была система оповещения, предупреждающая о появлении подозрительных пешеходов, ведь такие личности машин не покупают. Я засунул руки в карманы, пытаясь к тому же беззаботно насвистывать по дороге. Ничего не вышло. Трудно свистеть, получив пяток раз хорошенько по морде.

После неогаллюцинационного спуска сам гараж выглядел спартанским. Матовый черный пол и девственно-белые стены. Прекрасный фон для лакированных поверхностей машин. На заднем плане, в стеклянной кабине, сидел лощеный молодчик с коричневым загаром от ультрафиолетовой лампы и крашеными седыми волосами. Он говорил по телефону, но перед тем, как отвернуться, бдительно меня оглядел.

«Порше» тут было как плотвы в косяке. Они стояли рядами между белых колонн. Кое-где над ними возвышались жирные серые спины «мерседесов». Вдоль стен там и сям — «БМВ» разных моделей. А в центре, на постаменте из зеркального стекла, располагалась главная приманка «Суперкарс» — низкий, широкий, четырехугольный «феррари» эксклюзивного дизайна.

Я протиснулся между машинами к центру зала — ведь этого «Суперкарс» ждет от своей публики. И там встал, потихонечку оглядываясь.

Сиденья в «феррари» были из кожи, взятой с живота колумбийского ежа, да еще расшитые вручную. Прозрачный руль выдут из венецианского стекла. Литая из титана рукоятка переключения скоростей увенчана рогом носорога. Шелковистые светлые коврики, сплетенные из выбеленных индейских скальпов. Выстреливающиеся пепельницы с автоматическими обрезателями сигар. Говорящий путевой компьютер с информацией о том, где выгоднее заправиться в следующий раз.

Если уж вступать во владение таким стильным автомобилем, то только так: заплатить наличными, отогнать его домой и поставить за коровником, чтобы в нем могли нестись куры.

Нельзя ехать по Сёдертельеледен на «феррари». Едва-едва можно ехать на нем по обычной дороге. Предположим, что ты лихо съезжаешь на такую дорогу с автострады, с удовольствием ощущая силы перегрузки... и вдруг тебя обгоняет потертая «вольво-амазон», причем она проносится по встречному ряду, а ее водитель сидит и ковыряет в носу...

Есть ли в мире что-нибудь более ненужное, чем сияющий новенький «феррари»?

Красавчик-продавец все еще разговаривал по телефону. Я медленно прошелся по рядам «порше», разглядывая номера. DXS-898 там не было. По-видимому, он стоял на заднем дворе, без номера.

Наконец он положил трубку. Сделал несколько записей в большом блокноте, поднялся и, явно колеблясь, направился ко мне. На нем был безукоризненный фланелевый костюм с жилеткой, галстук указывал на принадлежность к какому-то клубу. Он грациозно плыл навстречу, мягко ступая блестящими лаковыми ботинками.

— Привет, — сказал я.

Он не ответил, только сдержанно кивнул. Нынешние мошенники, торговцы подержанными автомобилями, знают все о винах, воспетых Хемингуэем, о рассуждениях Пруста — какого вкуса должен быть цыпленок, и о песнях Сибелиуса, каковые следует петь под рюмку водки.

Они не здороваются, неуклюже выстреливая «привет». Они лишь с улыбкой наклоняют голову, отмеряя наклон в зависимости от того, каков клиент.

— Послушай... — сказал я с запинкой, и это было наихудшее из того, что я мог сказать, ибо такого сорта автомошенники не любят, когда к ним обращаются на «ты». — Послушай, я ищу две машины, которые находятся во владении «Суперкарс» или которые вы кому-то сдаете...

Он поднял одну бровь.

— Одна из них — «порше».

Никакой реакции. Такого добра у них полно.

— С номером DXS-898.

И тут седой юноша меня глубоко разочаровал. За одну секунду его с трудом заученные манеры как ветром сдуло. Лицо исказилось неожиданной злобой. Глаза сузились, а губы произнесли неслышимое ругательство.

— Пошел вон отсюда, — сказал он.

— Как ты можешь так говорить, — укоризненно сказал я. — А вдруг я из полиции?

Он задумался. Мы молчали. Он принадлежал к тому поколению, которое не может сделать определенного заключения, не имея под рукой мини-калькулятора. Я ухмыльнулся ему в лицо.

— У нас нет никакого DXS-898, — произнес он торжественно. — И ты вовсе не из полиции, там такие рожи не держат. Или же ты был бы сейчас на больничном.

Что тут делать? Я заупрямился:

— Картотека говорит, что владельцы — вы. Кто врет? Картотека? Или ты?

Он наконец сообразил спросить:

— Так ты все-таки из полиции?

— Нет, — сказал я. — Скажи, есть у вас «БМВ» 700-й серии с инвалидным оборудованием? Номер MGA-701?

Он повернулся и пошел к своей стеклянной конуре с телефоном. Но потом остановился, медленно обернулся и улыбнулся мне почти дружелюбно.

— Я не понимаю, — сказал он.

Я поджал распухшие губы, ожидая дальнейших признаний. Он поднял взгляд к девственно-белому потолку гаража и задумчиво сказал:

— Приходит в «Суперкарс» бездомный бедняга, весь избитый, и начинает меня допрашивать, требуя выдачи секретов фирмы, а сам даже не представился...

Я осклабился как можно радостнее.

— Я не бездомный, я честный рассыльный-велосипедист, на пенсии. Ты где родился?

Он улыбнулся — белозубая, приятная улыбка на загорелом лице.

— Южный роддом. А ты?

— Там же, на Волльмар Икскюлльсгатан.

Он облокотился на один из «порше».

— Предположим... — сказал он, — только лишь предположим, что у «Суперкарс» есть клиент, который покупает «БМВ-750» за четыреста пятьдесят косых и тратит еще пятьдесят тысяч на инвалидное оборудование... только предположим!

Мы оба понимающе ухмыльнулись и предположили.

— Тогда бы у «Суперкарс» был довольно хороший клиент, — сказал он назидательно.

— Точно, — отозвался я.

— Но тогда скажи мне вот что. Если бы у нас был такой хороший клиент, то с какой это радости я стал бы рассказывать все, что мы о нем знаем, рассыльному-велосипедисту, да еще на пенсии? Который вваливается этак небрежно с улицы и не хочет сказать, как его зовут?

Я напрягся и выдал лучший ответ, который смог придумать:

— Да, никакой радости я не вижу.

Он кивнул и отмерил скупую улыбку:

— Даже если мы случайно родились в одном роддоме?

— Особенно если мы именно там и родились, — признал я.

Он отключил улыбку и выпрямился:

— Наша фирма работает не на виду — это важно при нашей специализации. Но порой к нам заходят случайные типы, люди, которые наверняка не наши клиенты, ни в настоящем, ни в будущем. Поэтому у меня есть одна маленькая кнопка — на нее я нажимаю, если нуждаюсь в помощи охранников... чтобы избежать неприятностей.

— Охранников, — сказал я чуть более радостно, чем следовало.

Он указал на одну из белых колонн. На ней, нацелившись на нас, висела телекамера.

— И тогда появятся охранники? — спросил я. — Из «Сентинел»?

И он подтвердил, кивая и улыбаясь:

— Из «Сентинел».

Я позвонил из телефона-автомата на улице.

— Финансовая компания «Молот». Добрый день, — прощебетал женский голос. В точности такой, какие звучат из репродукторов в аэропорту.

— Привет, — сказал я. — Послушай, мне бы Густава Далля на пару слов.

Впечатление такое, будто ты нажал на кнопку автомата-ответчика:

— Боюсь, что он занят. Мы не могли бы перезвонить вам сами, позднее? С кем я разговариваю? И в чем заключается ваше дело?

— Ты мне позвонить не можешь. Я звоню из автомата. Спроси его... спроси, не ездил ли он на «порше» в четверг утром. Передай привет от того, кто нашел труп. Я перезвоню через полчаса.

Она с привычной сноровкой парировала:

— Я далеко не уверена, что так быстро все ему передам.

— Боже, — фыркнул я, — ты слышала, что я сказал?

— Разумеется, — ответил аэропортовский голос.

— Каждое слово?

— О да.

— А мне так не кажется. Я повторю, спокойно и медленно. Я обнаружил мертвого человека. Поблизости я видел Густава Далля. И теперь хочу спросить — не он ли лишил парня жизни. Или мне прямо пойти в полицию, чтобы они это спросили?

Дубовая дверь «Суперкарс» отворилась, красавчик-продавец выглянул на улицу. Я прижал трубку, помахал ему и высунулся из будки.

— Знаешь, звоню Густаву Даллю! — крикнул я. — Мы встречаемся через полчаса.

Он кивнул, но забыл улыбнуться. Я сказал в трубку:

— Через полчаса.

— Погодите, погодите!.. — закричал аэропортовский голос.

— Какого черта, — сказал я. — Пошевеливайся. Я подъеду через полчаса.

Положил трубку и вылез из будки.

— У этого Густава есть кое-какие проблемы в связи с его автомобилями! — крикнул я через улицу.

Продавец закусил губу, а я неспешно подходил все ближе.

— Будут у него, черт подери, неприятности.

Он неуверенно выпятил губы. Потом сказал:

— Да это всего лишь маленькая техническая хитрость, из-за налогов.

Я кивнул, засовывая руки в карманы брюк.

— Раз ему принадлежит «Суперкарс», так ему нет необходимости покупать свои собственные машины, — продолжил он. — У нас тут постоянно стоят пробные экземпляры.

— Ну, ясно, — сказал я, ухмыляясь. — Если ты богат, то жизнь обходится недорого. И давно у него «DXS-898»?

— Несколько недель.

Я облизал распухшие губы и сделал вид, будто размышляю:

— Но... к чему ему возиться с «БМВ»? С инвалидным оборудованием?

Это была ошибка. Такую вещь я должен был знать.

Он распрямился и хорошенько меня осмотрел:

— Ты журналист?

— Да нет, черт подери, — правдиво ответил я и осклабился.

Он ждал, высокомерно на меня поглядывая. Он ждал, что я поведаю — кто я такой.

— Знаешь, Густав Далль уже наверняка заварил кофе, — сказал я. — Мне надо бежать. Передать ему привет?

Весь его загорелый фасад как будто обрушился.

— Пошел ты к дьяволу, — выругался он.

— Послушай... — сказал я.

Вообще-то я не позволяю так с собой разговаривать, чтобы люди потом горько не раскаивались. Но тут я стоял, опустив руки, лицо горело, и снова с кем-то связываться мне не хотелось.

— Знаешь что, — сказал я, — сегодня я немного не в форме. Может, только подбросить тебя в воздух, а ты уж сам брякнешься и ушибешься?

Он сделал какой-то знак пальцем.

— Да, где у него контора, у Далля? — спросил я.

Он долго думал, как бы ответить попрезрительней. Но у него это не получилось, калькулятора с собой не было. Наконец вытянул руку и ткнул большим пальцем:

— Вон там. Следующий дом. Первый подъезд.

Вот как все порой бывает просто. Усталость навалилась на меня.

— А, — сказал я, — понятно.

В маленькой кондитерской пахло свежим хлебом и только что заваренным кофе. Я сидел и ждал, пока не пройдут полчаса. Потом пошел к телефонной будке.

— Финансовая компания «Молот»...

Я не дал ей договорить:

— Держу пари, что он хочет со мной побеседовать.

Аэропортовский голос стал ледяным:

— С кем я разговариваю?

— Утри слюни, сестренка.

Она молчала секунду. Потом прозвучала уже новая, заученная фраза:

— Подождите минуточку, соединяю с директором Даллем.

Ждать пришлось долго.

«Пежо» стоит на Коммендёрсгатан. Наверняка уже штраф повесили.

Внезапно в трубке раздался невнятный голос:

— Далль слушает.

— Привет, — сказал я. — Это я обнаружил труп.

Долгое молчание. Потом он фыркнул:

— Это что, какая-то шутка? Или глупая игра?

Голос был хриплый, хозяин кашлял и отхаркивался.

— Я обнаружил труп, — снова заговорил я. — А перед домом стоял твой «порше». И мне хочется с тобой поговорить.

Было слышно, как он высморкался, потом откашлялся.

— Во-первых, какой такой труп? Во-вторых, у меня нет никакого «порше». В-третьих, если б вы знали, как много дураков звонят мне. И каждый второй пытается шантажировать.

Я прижался пылающим лбом к стеклу будки. И сказал:

— Труп Юлиуса Боммера. У меня есть фотография, где твой «порше» стоит перед его домом в то утро, когда его убили.

Он хрипло вздохнул и сказал изнемогающим голосом:

— Боже милостивый! Где вы сейчас находитесь?

— На Нюбругатан, рядом с твоей конторой.

Он ответил — внушительно, в тоне приказа:

— Идите сюда немедленно, чтоб я мог узнать, чего вы хотите.

Я молчал до тех пор, пока не услышал его голос снова:

— Алло? Алло?

И тогда я сказал:

— Зачем мне это нужно?

И положил трубку.

До подъезда я добрался меньше чем за тридцать секунд. Дом истинно эстермальмского стиля, пять этажей, четыре угла. Архитектор попытался улучшить впечатление, пустив между окнами двух верхних рядов вьющиеся гирлянды из светлого гранита. В цокольном этаже помещался большой магазин электрооборудования, который, по-видимому, охотно отпускал товар в кредит — в каждом обращенном к улице окне виднелись хрустальные люстры. Да еще парикмахерская, мужская и женская, но без единого клиента.

Дверь подъезда была отделана дубовыми панелями и зеркальными стеклами. Я стоял и смотрел на все это несколько секунд.

Напротив финансовой компании «Молот» расположился небольшой продовольственный магазин. Я вошел туда, встал у лотков с зеленью, потому что они были у окна. Нюхал огурцы, щупал морковку.

Наконец за зеркальными стеклами напротив, через улицу, появилось чье-то лицо. Панельная дверь отворилась — медленно, осторожно. Кто-то стоял там в полумраке, оглядывая улицу. В щель высунулась голова. Щетка белокурых волос. Мускулистое туловище. Кожаная куртка, джинсы, сапоги.

Я мрачно отсалютовал ему сквозь витрину, взяв в руку самый большой лук-порей.

— Здорово, Гугге, — сказал я.

12

Зверь остановился, увидев мою машину. И тут же отвернулся и уставился в какую-то витрину, ловя в ней слабое отражение улицы. Я улыбнулся: Зверь, мой друг, вызывающе длинноногий, руки спрятаны в складки пончо, черные локоны развеваются на ветру. Если он хочет остаться незамеченным в Эстермальм (Стокгольм, Швеция), так ему надо закопаться в землю.

— Э, — сказал я, — иди сюда. Ты уже обманул полицию безопасности. Они не сильны в уличных играх.

Гугге тоже в этом не был силен. Но вот ирландцы — да. Может, Зверь был прав.

Я вылез из «пежо» и направился к Нюбругатан. Именно такого поведения и ждал от меня Зверь. Я остановился у какой-то витрины. Он прошел мимо меня. Я стоял и думал, держа его в поле зрения уголком глаза.

Зачем я ему позвонил? Почему вдруг перепугался? Почему боялся войти в дубовую дверь?

Зверь исчез.

Я выругался и двинулся к пахучей кондитерской. Он пришел лишь через десять минут. Передо мной к тому времени стояла дымящаяся чашка и лежала плюшка с глазурью. Он взял со стойки черный кофе и сел рядом со мной.

— Nada, — сказал он. В смысле — ничего. Никто за мной не шел. Никто за мной не следил. Никто не проявлял ко мне ни малейшего интереса.

— Но, Зверь... почему я боюсь?

Его черные глаза обшарили меня, холодно и бесцеремонно, как оглядывают чужака.

— Нет враг опасней, — Зверь наконец чуть улыбнулся, — чем богатый человек, который отчего-то в страхе.

Я помотал головой.

— Дело не в деньгах.

— Нет враг опасней, — тут он уже не улыбался, — чем богатый народ, который стерегет свои богатства.

Очень уж глубокомысленно.

— Стережет, — поправил я его с раздражением.

— Нет враг опасней, — теперь его голос звучал мягко, — чем вор, который стерегет свою раздобычу.

— Добычу, — прошипел я. — Ладно, вот я — то самое поколение, которое обворовало тебя, твою страну и твой народ. Но я боюсь не из-за этого.

Он скривился:

— Вы все меня обкрали. Вы все в страхе. Вы зовете меня террорист, ожидая, что я буду вам мстить.

Я перегнулся через стол и взял его за ворот:

— Кончай трепаться. Я никогда не боялся мести, что бы я ни творил в своей жизни. Так чего же я боюсь сейчас?

Девица за стойкой взирала на нас с изумлением. Зверь спокойно улыбнулся ей своей широкой белозубой улыбкой.

— Потому что у него много есть чего стеречь, и он в страхе, и это делает его опасным. А ты в страхе потому, что об этом знаешь.

Я заерзал на стуле и выдохнул:

— Зверь...

Он осторожно разжал мои пальцы, сцепленные на его воротнике.

— Больше всего людей страшит неизвестность, — сказал он. — Ты в страхе потому, что не знаешь, может ли он чинить тебе вред.

Его брови вздыбились, он улыбнулся.

— Что он может сделать? Пробовать прятать тебя в тюрьму? Там ты уже бывал. Пробовать убить тебя? Многие уже пробовали. Никому не удалось. Стараться победить тебя...

— Болтовня все это, Зверь. Ты мне ответь, ответь — почему я боюсь.

Зверь опять улыбнулся, потряс головой. Его черные глаза могли быть как камни. Но теперь они излучали тепло.

Он медленно наклонился вперед и похлопал меня по щеке:

— Это так просто.

Рука была холодная и сильная. Я прижал ее к своей пылающей щеке.

— Зверь, он может мне сделать плохо?

Он кивнул:

— Compadre, он может сделать тебе очень плохо.

Я выпустил его руку и перевел дух:

— Почему? Почему?

Зверь откинулся на спинку стула. Его глаза сузились. И он сказал:

— Потому что ты влю′блен.

Мы сидели молча, поглядывая друг на друга поверх кофейных чашек.

— Влюблён, — поправил я его автоматически.

Зверь справился с большой входной дверью за пятнадцать секунд. При входе был домофон с целой батареей кнопок. Он нажал на все сразу, притиснув их ладонями. Из динамика вырвалась какофония голосов, но Зверь всего-то и сказал:

— Это Калле! Это Калле! Это Калле!

Замок зажужжал, и мы вошли.

Коммандитная компания «Молот» помещалась на верхнем этаже. Лифт с лязгом поднимал нас мимо мраморных площадок, высоких двойных дверей, ведущих в жилые квартиры. Адвокаты, экономисты-консультанты, ревизоры, специалисты по рынку. Таблички с именами на дверях были крупные и безукоризненно чистые — в этом здании хватало работы целому взводу уборщиков, изо дня в день полировавших бронзу.

Лифт прошел все эти этажи, потом какую-то шахту над ними и остановился на площадке, где была только одна дверь.

— Что теперь? — сказал Зверь.

Дверь была стальная. Ни ручек, ни звонка, ни таблички. Даже петли были потайные.

Я воздел руки кверху, изображая волшебника:

— Сезам, откройся!

Зверь засмеялся, но тут раздался негромкий голос из динамика:

— Добрый день. Чем можем быть полезны?

Тот самый аэропортовский голос.

— А, привет, — сказал я. — Это я звонил насчет трупа!

Позади нас лифт пришел в движение. Исчез в шахте. Лестницы тут не было. Зверь пригнулся и быстро обежал площадку, простукивая стены. Скрытых дверей или потайных панелей он не обнаружил.

— Кончай выдрючиваться, — сказал я аэропортовскому голосу. — Густав Далль меня ждет.

Зажужжал электромотор. Стальная дверь медленно поползла вверх, как в гараже. Сперва показался кроваво-красный ковер, потом группа хрупких белых стульев в стиле рококо, украшенных золотом. А дальше — вход в «Молот», выглядевший классом выше, чем стандартная роскошь прочего здания: резьба по светлому дубу, окна с гравировкой по стеклам, бронзовые дверные ручки и древний почтовый ящик.

Это был истинный вход в финансовую компанию «Молот». Стальная дверь служила только целям безопасности. Мне и Зверю выдали увесистый комплимент: поджидая нас, опустили бронированную дверь.

Но Зверь был не в восторге.

— Una trampa, — пробурчал он.

— Мы уже в ловушке, — сказал я. — Нажми на кнопку лифта и убедишься.

Зверь протянул руку и нажал. Лифт никак не среагировал. Тросы не задвигались.

— Ладно, — сказал я и ступил на красный ковер.

Зверь стоял возле лифтовой шахты. Мы следили за стальной дверью с дистанционным управлением. Но ничего не происходило.

Я потрогал ручку резной дубовой двери. Дверь была не заперта.

— Ладно, — снова сказал я, придерживая дверь для Зверя.

Мы скользнули в холл, настороженные, словно испуганные коты.

Мебель стильная, ковры восточные, кричащие полотна на стенах, и в глубине, за письменным столом, на коем можно бы было проводить чемпионат мира по настольному теннису, — какая-то женщина.

— Добро пожаловать, — произнесла она с хорошо заученной вежливостью.

Тот самый голос, аэропортовский. На его хозяйку стоило посмотреть. Ее будто изготовили в соседнем гараже, где стояли «порше»: полировка на лице, обтекаемые формы прически, выдвижные обводы в лифчике, документы указывают на 1948 год, но корпус сменили в прошлом году. Она была столь же натуральна, как пластмассовый огурец на витрине, и сексуальности в ней было столько же.

— Директор Далль ожидал только одного посетителя.

По-видимому, она была идеальной секретаршей для владельца «порше». Я не мог глаз от нее отвести. Корсет, должно быть, сварен из нержавейки.

— Придется ему примириться с двумя, — сказал я.

Она изучала мое измочаленное лицо. Улыбнулась вдруг, показав идеально белые зубы. Наклонилась к переговорнику и сказала:

— Здесь два посетителя. Попросить их войти?

Из репродуктора раздалось что-то неразборчивое, и она указала на еще одну дубовую, двойную дверь. Та медленно скользнула вверх. Видно, она нажала на кнопку.

Я шел, широко шагая, по темному ковру, расстилавшемуся от стены до стены. Комната была величиной с поле, в ней можно было чинить самолеты. Две стены — сплошные окна. Зверь шел вплотную за мной, мы оба остановились в удивлении, едва переступив порог.

Вся комната пропахла сладкими духами.

А он был в ней один.

Густав Далль сидел в пухлом кожаном кресле как раз там, где углом сходились большие окна. Комната была обставлена скромно. Тяжелые белые гардины из расшитого вручную шелка струились по двум стенам, предметы искусства стоимостью в миллионы были развешаны по двум другим. Мебель из бородавчатой березы, посуда с гравировкой, бронза — все это хвастливо сгрудилось вокруг письменного стола.

Зверь и я стояли, принюхиваясь. Запах духов был одуряющий.

— И кто же это из вас выпендривался по телефону?

Голос был хриплый, затрудненный.

— Я, — ответил я. — Уютное тут у тебя гнездышко.

Он был здоровенный — невысок ростом, но широкоплечий и плотный. Мое распухшее лицо явно забавляло его, но до улыбки дело не дошло.

— Почему? — прохрипел он.

— Что — почему?

— Почему выпендривался?

Я пожал плечами:

— Надо было как-то попасть сюда.

Он засмеялся — тоже с хрипотцой:

— Ты небось мастак... выпендриться. Это видно... по твоему лицу...

Вера в себя просто била в нем ключом. Запах духов ходил по комнате волнами. Щеки у него были выбриты до блеска, голубые глаза с красными прожилками, волосы плотно приглажены.

— Borracho, — сказал Зверь, не глядя на меня.

Я кивнул.

Густав Далль был алкоголик. Знакомый облик — таких, как он, я видывал и ранее.

Выпьют и закуролесят. А с похмелья начинают ко всему придираться. В полночь — генералы, наутро — капралы. Крикливые и злобные перед тем, как отключиться, въедливые и придирчивые на работе утром. Утренние часы — самые ценные, а им приходится доказывать, что для настоящих мужчин алкоголь накануне вечером — так, пустячок, приятное времяпрепровождение. По утрам-то они в порядке, хоть на выставку. Благоухают лосьоном, дезодорантом и присыпкой для ног.

Такие алкоголики всегда ухоженны, всегда нахальны, всегда настырны.

— Вот она, Швеция, — сказал я, не обращаясь ни к кому.

Публика насторожилась, ожидая дальнейших проявлений мудрости.

— В Швеции люди думают, что чем ты громогласнее выступаешь на совещаниях, тем ты напористее в деле.

Далль улыбнулся, но по вискам у него тек пот — это выходил вчерашний алкоголь.

— Я деловой человек, — прогудел он, как бы рассуждая о чем-то. Голос звучал глухо, но спокойно. — Веду дела такого уровня, что на меня всегда обращено внимание. Правительство, госбанк, биржа, средства информации. Все за мной наблюдают. Я не могу позволить себе никаких скандалов. Они могут стоить мне слишком дорого.

— Труп, — сказал я, — труп, который раскачивается на веревке под потолком в разгар всех твоих операций с компаниями по охране, — это могло бы считаться скандалом?

Густав Далль молча кивнул. Я не продолжал.

— Случается, — прохрипел Густав Далль, — что сюда приходят люди, чтобы угрожать мне. Угрожают тем, что мне нужно меньше всего, то есть скандалами. — Он фыркнул. — Деловые люди моего уровня быстро приноравливаются управляться со скандалами. Это вообще-то просто... надо избегать их или не допускать. — Тут он улыбнулся с видом раздражающего превосходства. — А от тех, кто угрожает... откупаются. Следуя чисто деловым принципам. Обычно это стоит пятьдесят тысяч крон.

Он сделал нарочитую паузу. В комнате было тихо.

— Такова цена просчетов, — зло прохрипел он под конец.

Новая деланная пауза. Я взглянул на Зверя. Он стоял в центре ковра, скрестив руки на груди. Лицо его ничего не выражало.

Густав Далль отхаркался.

— Обычно я делаю так: «А» приходит, хочет продать скандал. Я предлагаю пятьдесят тысяч крон. Он говорит «нет». Тогда я обращаюсь к «Б», возглавляющему специализированную организацию, и говорю: «А» упрямится, ты его не уговоришь? Получишь пятьдесят тысяч крон!

Он мрачно улыбнулся.

— Пока что мне всегда везло. И оба решения стоят одинаково. Что доказывает, что деловой подход к проблемам — самый здоровый.

— Ты и с Юлиусом Боммером сделал то же самое? — спросил я.

Густав Далль помотал головой.

— Нет, — прохрипел он, улыбаясь, — мои специалисты никого не убивают. И кто такой этот Юлиус Боммер?

Я звучно вздохнул.

— Деловая жизнь похожа на все остальное, — сказал я. — И хуже всего, что и там попадаются самоуверенные индюки.

Его улыбка стала еще шире. Он обожал ругаться.

— Вести дела — не бог весть какое искусство, — продолжал я. — Рецепт один: покупай подешевле, продавай подороже. Но дела могут запутаться, если столкнешься с такими тупыми гусаками, как ты. Людьми, которые даже не могут отличить покупателя от продавца.

В светло-голубых глазах что-то блеснуло.

— О, — сказал он весело, — ты, значит, хочешь что-то у меня купить?

Я присел на одну из березовых скамеечек.

— У тебя нет ничего для продажи, — заметил я. — Единственное, что у тебя есть, это деньги, такие деньги, какие обеспечивают тебе только презрение.

Его улыбка стала еще шире.

— Я хочу знать, кто убил Юлиуса Боммера, — сказал я. — Хочу знать, почему его убили. Хочу знать, почему твоя машина смылась оттуда после убийства. И хочу знать, какое ко всему этому имеешь отношение ты.

Густав Далль взирал на меня без всякого выражения. Потом поднял четыре пальца.

— Первое: я не знаю, кто убил Юлиуса Боммера. Я не знал, что его убили. Я даже не знаю, кто он такой.

Он пригнул мизинец. Три пальца все еще торчали.

— Следовательно: я не знаю и почему его убили.

Остались два пальца.

— Я не понимаю, какое отношение к делу имеет моя машина. Ты говоришь о каком-то «порше». У меня нет никакого «порше».

Последний палец.

— Какое я могу иметь отношение к убийству, о котором даже не слышал?

Густав Далль потянулся. Лениво переменил позу, взялся пальцами за складки брюк и заботливо поправил их перед тем, как положить ногу на ногу. От этих небольших движений по комнате волной прокатился приторный запах духов. Он вежливо улыбнулся:

— Итак, у тебя остается только один вопрос, а именно: почему я впустил тебя сюда? Почему вообще принимаю тебя? Ответ: у меня со скандалами связан неприятный опыт. Я хотел увериться, что ты не собираешься делать бизнес на каком-нибудь скандале.

Я осторожно потрогал пальцами свое болезненно чувствительное лицо. На опухших местах вылезала щетина.

— Теперь я уверен, — прохрипел Густав Далль. — Теперь я знаю, что ты скандалами торговать не намерен.

— Расскажи про «порше», — сказал я. — Номер «DXS-898», зарегистрирован на «Суперкарс». Ты на нем ездишь несколько недель. У меня есть снимки этой машины перед домом Юлиуса Боммера. В четверг, когда его убили.

Густав Далль пожал плечами.

— Расскажи о Гугге, — сказал я. — Почему он разъезжает в «БМВ-750» стоимостью в полмиллиона крон и почему эта машина зарегистрирована на «Суперкарс»?

Ответом было молчание.

— Вот видишь, — сказал я, ухмыляясь. — Я не продаю скандалов. Я хочу только спросить кое о каких мелочах.

Густав Далль громко отхаркнулся.

— Ничего я не знаю ни о каком «порше», — прохрипел он наконец. — И столько же — о каком-то Гугге на «БМВ».

Он тяжело заворочался в кресле. Вытянул ноги, положил их одна на другую, тщательно прицелился и опустил сияющие ботинки на ковер.

— Я не понимаю, чего ты добиваешься. Но честно тебя предупреждаю. Ты, по-видимому, фотограф. Мелкий делец в отрасли, которую я считал уже мертвой. Я могу тебя уничтожить, в смысле коммерческом, профессиональном, техническом, физическом... Я могу тебя полностью сломать, если встанешь у меня на дороге. На принятие такого решения мне понадобится всего несколько секунд, а на финансирование операции уйдет столько денег, сколько я зарабатываю за несколько минут.

И тут громко захохотал Зверь. Он стоял, прислонясь к одной из светлых стенок, белозубо осклабившись из глубин черной бороды.

Я поднялся и подошел к Густаву Даллю. Пнул по его ботинку, так что ноги его разъехались. Он взвыл от неожиданности, потерял равновесие и соскользнул в недра своего кресла.

— Ты убивал? — спросил я. — Ты когда-нибудь убивал?

Он подобрал ноги, не отвечая.

— Я не о тех случаях, когда стоят в лаковых ботинках и стреляют в косулю, — прошипел я. — Приходилось тебе встретиться с убийцей, который охотится за тобой, и убить его, чтоб самому спастись.

Зверь хихикнул, там, у стены.

— Спроси Зверя, — рявкнул я. — Спроси, убивал ли он.

Зверь захлебнулся от смеха. Он подошел к нам.

— Я только простой убивец на сексуальной линии. А вот, — он крепко хлопнул меня по плечу, — вот взгляни на мой compadre, уж он настоящий убивец.

В большой комнате стало абсолютно тихо. Потом Зверь снова засмеялся, ткнул в мою сторону большим пальцем и сказал Густаву Даллю:

— Да он дрожит! Ты не видишь? А которые дрожат, они самые опасные.

Он повернулся ко мне и мягко произнес:

— Мы же обсуждали об этом, когда шли сюда.

Густав Далль выкарабкался из глубин кресла и поддернул штанины, чтобы вернуться в позицию без складок. Его лоб был мокрым, но хриплый голос звучал спокойно и уверенно:

— Ты хотел получить ответ на несколько вопросов, вероятно, потому, что у тебя умер друг. Ответы просты. Я никогда ранее не слышал о Юлиусе Боммере. Я не причастен к его смерти. Это абсолютно правдивые ответы, и тебе придется ими удовольствоваться. — Он вытащил носовой платок и осушил лицо, прежде чем продолжить: — Не думай, что я боюсь вас. — Тут он даже улыбнулся. — И не думай, что это делает меня неопасным.

У его локтя мерцал экран компьютера. Я ткнул в него пальцем:

— И еще одно. У тебя не пропала ценная дискета?

Густав Далль не ответил. Он только потряс головой.

Тогда я повернулся и пошел. Зверь тенью двинулся за мной. Открыв дверь, я оглянулся на Густава Далля. Его лицо блестело, губы кривились.

— Тебе бы надо пролезть на биржу с «Сентинел», — сказал я. — Курсы ползут вверх. Триста семьдесят четыре за «вольво».

И, помахав ему, пообещал:

— В следующий раз придет полиция.

Духи аэропортовской дикторши были просто как горный воздух после паров вокруг ее шефа. Я остановился, машинально уставясь на нее. Ее лицо застыло. Я вернулся назад к двери, открыл ее и снова взглянул на Густава Далля. Он сидел в том же положении. Я долго смотрел на него. Потом ухмыльнулся.

— Послушай, я что, не те вопросы задал?

Медленно-медленно на его уста возвратилась улыбка. Улыбочка.

— Ну, конечно. Как раз те вопросы, на которые у меня нет ответа.

Он вроде был не прочь продолжить, но выжидательно молчал. Я тоже, потом с расстановкой покачал головой и собрался закрыть дверь. Как раз в этот момент он негромко спросил:

— Почему об этом ничего не было в газетах?

Я пожал плечами.

— Об убийстве Боммера, — добавил он.

В лифте Зверь набросился на меня:

— Que, amigo, que?

Я встряхнул головой.

— Нельзя, чтобы с ней что-нибудь случилось. Тогда он умрет. Обещаю: тогда он умрет.

Лифт с лязгом полз вниз. Немного спустя я добавил:

— Но я не мог сказать ему об этом. Не сейчас. Пока еще нет.

Зверь уселся за руль. Ему нравился маленький быстрый «пежо», но водил он его как пенсионер, бывший ранее инспектором страховой компании — педантично, строго по правилам, не превышая скорости, никогда не забывая правила правой руки.

— Я не могу рушить законы в стране, которая дала мне политическое прибежище, — обычно заявлял он.

— Нарушать, — обычно поправлял я. И затем добавлял: — Убежище.

Теперь мы ехали молча. Зверь даже не спросил, куда нам надо. Когда он добрался до Стюрплан, то и дело мигая на поворотах, я сказал:

— В Сальтшёбаден.

Потом откинул назад спинку сиденья и прижал ладони к горящим щекам.

Зверь управлялся с маленькой быстрой машиной молча, чуть улыбаясь, пока мы не доехали до Стадсгорден.

Тут он произнес своим обычным тоном:

— Мне не понять твоя стратегия.

Что я мог сделать? Притворился спящим. Но он не унимался:

— Ты спрашиваешь слишком мало. Ты ничего так не узнаешь. Лишь антагонизируешь людей.

Я фыркнул, лежа на спинке.

— Вот все вы такие, черномазые, — сказал я. — Приезжаете сюда, и употребляете массу иностранных слов, и критикуете нас, простых честных шведов. Понятно, почему тайная полиция вас все время в чем-то подозревает.

Он дал мне поизгаляться.

— Мой план таков, — сказал я. — Собрать всех подозреваемых вечером в четверг в представительских покоях «Утренней газеты», подать им гороховый суп и пунш. И потом, когда сервируют десерт, я встану и укажу на убийцу.

Зверь ухмыльнулся:

— Представительские покои «Утренней газеты». Вечная сцена под шведский интеллектуальный подвиг!

Машина вылетела на автостраду.

— Эх, — сказал я, — план у меня простой. Сперва ездить и подзуживать всяких-разных — пусть их будет как можно больше. Рано или поздно убийца узнает о нас и о том, что мы можем ему досадить. Тогда он явится, чтобы убить нас.

Зверь улыбался, ожидая продолжения. Не дождавшись, договорил за меня:

— Тогда время его схватить.

Я кивнул:

— Время действовать.

Иногда бывает, что и везет.

Все могло кончиться как раз тогда, когда мы въехали в Сальтшёбаден. Десятью секундами ранее, пятью секундами ранее, двумя секундами ранее — и всему конец.

Но полицейская машина выехала на дорогу как раз перед нами. Вежливость Зверя за рулем нас выручила. Это была совершенно обычная старая полицейская машина, черная с белыми буквами. Ничего в ней не было особенного, кроме того, что внутри сидели трое, трое вместо двух. Один из них, на заднем сиденье, был в штатском и держал в руках большой пакет от Макдональда.

Полицейская машина, а развозит гамбургеры.

Она неожиданно выскочила на дорогу возле сальтшёбаденского вокзала и ехала перед нами по Рингвэген к набережной. Как раз у стоянки перед больницей она остановилась, мигая указателем поворота.

Она направлялась к холму, вверх по Адмиральской, по узкой извилистой улице, где жил Карл Юнас Бертцер.

— Выпусти меня, — прошипел я, — и езжай прямо.

Я почти выкатился из «пежо» и побежал вверх по холму за полицейской машиной. Она остановилась перед хоромами Бертцера. Штатский вылез, держа пакет от Макдональда. Он обернулся, краем глаза заметив меня, и пошел к другой машине, где сидел еще один штатский.

Я поднялся, пыхтя, на вершину холма, мимо примечательной виллы Бертцера. За калиткой стоял наготове Рюббе, он ворчал, но хвост ходил ходуном. Я сделал вид, что не вижу обоих детективов в штатском. Полицейская машина обогнала меня и исчезла. Я чесал дальше, до конца Адмиральской. Там, на берегу, стоял мой красный «пежо».

Я сел рядом со Зверем и достал карту.

— Нам надо смыться так, чтобы они нас не приметили, — сказал я.

— Чтобы кто нас не приметал? — удивился Зверь.

— ЦРУ, — ответил я. — Тайная полиция плюс Макдональд — ведь это же будет ЦРУ?

— Huevon, — отозвался Зверь.

— Поезжай назад, в точности той же дорогой, как ехали сюда, — сказал я. — Двое полицейских, детективы в штатском, сидят в машине и следят за Бертцером. Может, он позвонил в полицию поcле нашего визита. А может, позвонил в полицию, обнаружив что-то интересное в распечатках.

Зверь не спеша выехал на набережную.

— А может, он мертвец, — сказал он. — Может, он встретился с ирландцем.

Я молча смотрел на него.

— Черт тебя возьми, — сказал я. — Поезжай к вокзалу. Надо позвонить ему и спросить, жив ли он.

Зверь переключил скорость. Машина рванулась по набережной. Он довез меня до самых телефонных будок. Я выскочил, держа монеты наготове, и стал рыться в телефонной книге. И застыл, и стоял так некоторое время. Потом помотал головой и вышел из будки.

Зверь удивленно таращился на меня, высунувшись из машины.

— Нету номера, — отрезал я. — У него секретный телефон.

Зверь смешливо осклабился. Потом откинулся на спинку и захохотал. Он хохотал долго и так радостно, что я пожал плечами и сам заулыбался.

— Ты такой incompetente, — кудахтал он. — Тебя наверняка взяли бы в шведскую полицию.

13

Вечернее солнце нагревало высокий фасад «Утренней газеты». Из дверей шли и шли люди, становились в очередь к автобусу, отмыкали замки велосипедов, заводили моторы автомашин. По крайней мере, освободили моей машине место для стоянки.

Я поднялся лифтом на третий этаж. Семь лифтов было в подъезде, все изысканно разукрашенные и оборудованные дизайнерами. Более всего они напоминали вытрезвительные камеры отделения полиции в районе Норрмальм.

В коридорах было суетливо — час первого выпуска. Люди пробегали мимо с листочками в руках, возле центральной редакции рассеянно здоровались и мчались дальше, к своим клавиатурам, чтобы породить новые нетленные строчки.

В этот час тут могло быть по-настоящему напряженно, даже вахтерам в будке у лифтов приходилось откладывать в сторону «ФИБ-Актуэльт».

Тарна в его кабинете не было. Я остановился у стола. На нем лежало несколько листочков с заданиями. Я рассеянно проглядел их:

«Опять столкновение у Мидсоммаркрансен. Не пора ли поставить у карусели плакат с черепом и костями? Патрик через Тору 31.8».

«Плот бритоголовых в Старом городе заблокирован из-за строительных работ. Где они сейчас? Схема? Патрик через Тору 29.8».

Интересно, подумал я, кто такой Патрик. Один из этих мужественных провидцев в окружении шефа? Задания указывали на широту его квалификации. Тарну явно было на них наплевать. Но Тору было жалко.

В дверь влетел Тони Берг.

— Какого черта ты тут ошиваешься? — рявкнул он.

— Ищу Тарна.

— Он в суде.

— Каком еще суде?

— Против хольмеровского телохранителя. Избиение. Но Тарн скоро придет. Один из обвиняемых не явился. Так что пришлось все перенести.

— Погоди, — вставил я. — Ты говоришь, что один из полицейских, обвиняемых в избиении, взял и наплевал на суд?

Тони Берг кивнул:

— А какого черта? Что ж, наказывать людей за то, что они задали взбучку какой-то мрази?

Я засмеялся.

— Ханс Хольмер, — сказал я. — Шведский Пиночет.

— Ты бы поостерегся! — Голос Тони Берга звучал угрожающе.

— Кого это?

— А ты не знаешь?

— Знаю, — ответил я. — Ты слышал, что он послал письмо в «Ньюсуик» и добился публикации?

— Нет, а в чем дело? — В голосе Тони Берга слышалось подозрение, но и явная заинтересованность. От меня он ничего хорошего не ожидал.

— Ну, он заявил, что не мог вывести войска на улицы. Они не были обучены обращаться с гражданскими, как полиция, и могли открыть стрельбу.

Тони Берг испытующе посмотрел на меня.

— О ком это ты говоришь?

— О Пиночете, — сказал я. — Его я знаю. А Хольмера никогда не встречал. Не мог к нему попасть. Очередь на Бергсгатан была слишком большая, когда этот позор нашей нации проводил пресс-конференцию.

В коридоре показался Тарн. Плащ хлестал его по коленям. Из-под шляпы текли струйки пота.

— Ну, чем дело кончилось?

— Отложили на пять недель.

Он мельком глянул на меня, и я понял, что ему не нужны от меня никакие комментарии. Тони Берг выразительно посмотрел на нас обоих.

— Ну ладно, — сказал он, — вам небось надо потолковать о своих делах.

И демонстративно закрыл за собой дверь. Тарн уставился на меня. Потом ухмыльнулся и заявил:

— Милый, ты вроде постарел.

— Ничего не срабатывает. Ты знаешь, что за Карлом Юнасом Бертцером полиция наблюдает? Я был там и видел.

— А они тебя засекли?

Я помотал головой.

Тарн не сказал ничего и направился к своему столу. Набрал номер, уселся, закурил сигарету, приготовил бумагу и ручку — все это единым привычным движением.

— Привет, это Тарн, — сказал он в трубку. — Как дела с ограблением броневика?

Он слушал и кивал. Потом сказал:

— Слушай, а зачем вы установили наблюдение за Бертцером, стариком Бертцером, который был шефом «Сентинел»?

Ответ, видно, жег ему ухо. Он посмотрел на меня и скривился.

— Да ладно, успокойся, черт ты этакий. Нам сообщил какой-то его сосед, который прогуливал собачку. Ну да, она лает только на легавых.

На этот раз ему долго что-то объясняли. Он кивал, иногда как-то похрюкивая, и порой что-то записывал.

— О'кей, — сказал он наконец. — Конечно, ни слова. Ты же меня знаешь! Ах, это — да... Я уж думал, мы об этом забыли! О'кей, береги себя.

Тарн положил трубку и хмыкнул. Погасил сигарету, не глядя на меня.

— Они напали на верный след. Я не могу передать все в точности так, как он говорил, ты же слышал. Могу только сказать, чего он не хотел рассказывать. Но помни, что это лишь мои догадки.

Узнаешь какие-то факты, об остальном догадываешься — нормальная журналистская работа. Я кивнул, показывая, что понял.

— Думаю, они знают, кто ограбил броневик. У них, может, даже есть несколько имен. Но они пока еще никого не взяли.

Хвастают, что знают все, но доказать ничего не могут — нормальная полицейская работа. Я кивнул еще раз.

— Бертцер имеет к этому какое-то отношение. Но какое? Замешан или что-то подсказал полиции? Они его опекают, но... охрана это или слежка? Мне не сказали. — Тарн мрачно посмотрел на меня и добавил: — Но они убеждены, что Бертцеру придется плохо сегодня ночью, когда стемнеет. Я же полагаю, что придется плохо и еще некоторым.

Он встал. Подошел к окну и, стоя спиной ко мне, стал рыться в карманах, ища сигарету.

— По-настоящему плохо, — сказал он. — Тебе, например.

— И что мне делать?

— Уезжай в отпуск.

— Тарн, что мне делать?

— Уезжай на Майорку.

— Кончай трепаться. Посоветуй лучше что-нибудь.

— Есть только еще один совет, который я могу тебе дать.

Я прикусил губу и молчал.

Тарн обернулся. Он наконец обнаружил в мятом пакете последнюю кривую сигарету.

— Пойди в полицию. Это единственное, что ты можешь сделать, — сказал он раздраженно и с нажимом. Он тискал и мял сигарету. — Я помогу тебе встретиться с каким-нибудь хорошим полицейским.

Я помотал головой.

— Понимаешь, — сказал он, — журналистика и полицейское дело — это две полярные вещи. — Он прищурился, глядя на меня — дескать, готов ли ты выслушать лекцию. — Журналистике обучаешься за три месяца. Остаток жизни тратишь на то, чтобы остаться честным. Полицейской работе надо учиться всю жизнь. Но если ты не будешь честным первые три месяца, то ничего хорошего у тебя не выйдет.

Он стал прикуривать сигарету, но из нее посыпались крошки табака.

— И чем дальше, тем меньше общего. Почти всегда самые способные журналисты оказываются на виду. В полиции наоборот: там более всего заметны идиоты.

Тарн неуклюже уселся на свой стул. Пригладил волосы и достал лист бумаги. Его руки дрожали, когда он заправлял его в машинку. Напечатал что-то и посмотрел на меня.

— Я знаю довольно много хороших ребят в полиции, могу помочь тебе встретиться с кем-нибудь из них. Очень советую это сделать. Потому что тебе надо знать одну вещь...

Сигарета лопнула. Он сосал и сосал ее, потом яростно погасил. Но голос звучал ровно, когда он сказал:

— Скоро полиция выйдет на тебя.

Я скривился и встал.

Тарн раздраженно спросил:

— Ты разговаривал еще с этой, в каталке? Ты у Бертцера был?

Тарну я врать не хотел. Так что просто беспомощно поднял руки.

— Послушай, — голос его зазвучал резко, — ты знаешь, почему Юлле умер?

Тарну я врать не хотел.

— Нет, — сказал я. — Но скоро смогу догадаться.

В моей ячейке лежала записка:

«Моему голубку.

Кармен хочет, чтобы с тобой можно

было связаться в 23.00.

Целует и обнимает через Вилле».

Я сунул листочек в карман и засел у телефона. Домашний номер Зверя не отвечал. Наконец удалось дозвониться к нему на работу.

— Ты можешь устроить меня на ночь? — спросил я по-испански.

— Разумеется.

— Где встретимся?

— Как обычно.

Значит, в парке через час. Я посмотрел на часы и положил трубку. Потом долго сидел и думал обо всех важных делах, которые надо бы сделать в своей жизни. И пришел к выводу, что среди них нет ничего такого важного, что нужно сделать в течение ближайшего получаса.

Так что я сунул записку от Кармен в задний карман, где у меня хранятся все важные сообщения. В кармане я нащупал другую бумагу и вытащил ее.

Кристина Боммер — вот что было написано на листке, аккуратным школьным почерком, и три номера телефона: домашний, в Тронгсунде и в Хюддинге. Я набрал номер в Тронгсунде, где жила ее мать.

Трубку взяла солидная женщина. Голос человека с образованием, но слышался небольшой акцент. Ну да, Тарн же говорил, что первую жену Юлле, мать Кристины, зовут Джоан. Английское имя. Она ответила вежливо:

— Кристина вернется поздно. У нее много дел в городе.

Я сидел с листочком в руке и злился на Кристину Боммер. Да еще эти двадцать пять минут ожидания встречи со Зверем. Под конец я набрал ее домашний номер, на Уппландсгатан.

Занято.

Я весь напрягся. Да нельзя это, чтобы было занято. Нельзя ей было приходить домой. Я попробовал еще раз. Ну да, занято.

Передо мной на столе кучами лежали вечерние газеты. Везде ограбление броневика. На первых страницах. Но ни один фотограф не успел сделать снимок до установки ограждения. Ни один не снял пустой броневик, ни один не снял Тотте, который стоил восемнадцать миллионов и стоял, весь в крови, рядом со своим товарищем.

Но все эти фотографы были штатными работниками. Я нетерпеливо листал очередную газету, но потом не выдержал и снова набрал номер на Уппландсгатан. Все еще занято.

— Вот чертова... баба... — сказал я.

Быстро набрал прямой номер к Зверю. Он поднял трубку, но молчал.

— А теперь... — сказал я, — al tiro, viejo! Немедленно! Надеюсь, с кодом в подъезде справишься?

Я бросил трубку и кинулся к лифтам. Бежал и ругался от страха, пересек улицу, чуть не попав под машину, вскочил в «пежо» и рванул.

— Дело дрянь, — сообщил я сам себе. — Норр Мэларстранд забит машинами, то же на мосту Санкт Эриксбрун, а на Кунгсбрун идет строительство...

Но я все же прорвался — чуть не расшвыривая других, объехал Роландспаркен, проскочил под кирпич к Норр Мэларстранд, проехал против движения целый квартал на Санкт Эрикстагатан и еще бог знает что навытворял, огибая Главное полицейское управление. По Барнхуследен я уже газовал вовсю и, ругаясь, влетел на Турсгатан.

Зверь увидел меня издали. Он вскочил на ходу в машину и показал, как лучше проехать через Васастан.

— Que pasa?[53]— прокричал он, когда я зацепил край тротуара на повороте, так что машина проехалась на двух колесах.

— Кристина, — проорал я. — Она дома одна, и телефон все время занят.

Зверь удивленно поморщился и пожал плечами. Но когда я нашел место и приткнул машину на Родмансгатан, мы оба побежали.

Она жила в одном из домов, построенных в самом начале века, но еще не реставрированном так, чтобы он перешел в категорию «люкс». Дверь подъезда была из грубого дерева, укрепленная решеткой и металлическими листами. Зверь принялся было за код, но я увидел, что замок много раз ломали, разбежался и лягнул дверь. Она открылась, мы протиснулись внутрь и помчались по лестнице.

Дому было еще далеко до сноса, но лучшие его времена явно миновали. Двери еще не были сломаны, на площадках еще не валялись капсулы от наркотиков и презервативы, еще любители орудовать банками с аэрозольной краской не успели размалевать тут стены. Но разбитые окна уже были прикрыты листами мазонита, а двери густо покрыты визитными карточками и плакатиками, написанными от руки, — верный знак того, что все квартиры сдаются, причем уже через четвертые, пятые, а то и шестые руки.

Я еле переводил дух, когда мы наконец увидели ее дверь на третьем этаже. На двери были имена и трех других девиц.

Зверь расхохотался, задыхаясь:

— Два пара девиц тут живет. А ты паникуешь, что телефон занят.

Я улыбнулся и помотал головой, нажимая на кнопку звонка. Мы ждали, отдуваясь и похохатывая. Никто не открывал. Я позвонил еще раз. Вдруг за дверью послышались какие-то звуки. Мы замерли, вслушиваясь.

Кто-то глухо кричал в квартире, колотил ногами в стену или пол.

Зверь еще раз позвонил, я стал бить в дверь ногами. Мы звонили и колотили, но даже соседи не реагировали на это. Зверь показал куда-то вверх.

Над дверью было окошко, старинная форточка для проветривания, забитая мазонитом. Оно было вроде бы заперто, но Зверь толкнул меня к двери и за несколько секунд оказался у меня на плечах.

Я видел, как блеснул его длинный нож, пригнул голову, защищая лицо, и услышал треск дерева. Окошко поддалось, бухнуло на весь подъезд, а тяжесть, пригибавшая мои плечи, исчезла.

Я взглянул вверх. Зверь пролезал сквозь окошко. Он приземлился за дверью — было слышно, как шлепнулся. Потом замок заскрипел, и дверь открылась.

Он лежал в темном коридоре и знаками показывал, чтоб я молчал.

Я опустился на колени и прислушался.

Сдавленный крик, стон, глухой и регулярный стук — как если бы чье-то тело билось о что-то твердое. Словно металось животное, запертое в клетку.

Я тихо скользнул в глубь темного коридора. Высокие двери, большие комнаты по обеим сторонам. Звуки доносились из самой дальней комнаты, с окнами во двор.

Зверь кивнул на ручку, и я взялся за нее. Рванул дверь — тут мы помедлили несколько секунд. Услышали только чей-то сдавленный крик. Зверь прыгнул вперед. Нож он держал за лезвие, готовый его метнуть.

Но сразу же остановился. Стоял и смотрел, а чей-то сдавленный крик перешел в мычание. И тут он ахнул:

— Madre mia!

На постели лежала голая женщина. Она была связана так, что даже не могла поднять голову. Лицо было закутано в тряпку. Из-под нее еще раз раздался стонущий крик, и она несколько раз рванулась всем телом, так что снова послышался глухой стук.

— Maricones de mierda,[54]— сказал Зверь.

Я кинулся к постели и сорвал тряпку с лица женщины.

Это была Кристина Боммер с белым от ужаса лицом. Она опять застонала. Рот был забит грубым чулком.

Я вырвал кляп, и она чуть не закричала, но я опустился на колени возле постели и заговорил:

— Кристина... ты же меня узнаешь... уже не опасно... это мы... Рикардо и я! Ты не ранена? Спокойно, дружок, милая, успокойся...

Зверь раскромсал веревки своим длинным ножом.

Она зажмурилась, тяжело дыша.

— Милая... мы отвезем тебя в больницу... спокойно... спокойно...

Откуда-то полетел халат, упал на нее. Я подоткнул его по краям. Ее дыхание стало реже и глубже.

— Ты не ранена? Вызвать «скорую»?

Зверь исчез.

Я выругался и вскочил на ноги. Возле кафельной печи стояла грубая старая кочерга. Я схватил ее и на цыпочках вышел в темный коридор.

Пусто.

Открылась одна из дверей. Оттуда вышел Зверь, причем сперва появился его нож. Он указал на следующую дверь в коридоре. Я подкрался к ней и встал наготове у ручки. Рванул ее, подождал пять секунд — ни звука, — и в комнату ворвался Зверь.

Но повсюду было пусто. Три пустые спальни, пустая кухня, пустая гостиная и голая Кристина Боммер на постели в четвертой спальне. Зверь покивал головой и засунул клинок в ножны, сзади на поясе.

— Коллектив, — пробурчал он. — Два пара девиц, я говорил.

А я уже шел к комнате Кристины.

Она сидела на краю постели, пытаясь натянуть на себя халат. Было видно, что ее вот-вот вырвет, глаза были остекленелые.

— Я хочу вымыться, — сказала она.

Подбородок у нее задрожал, и она прикусила губу.

— Конечно, — сказал я. — Врач тебе нужен?

Она вздрогнула.

— Нет. Ни в коем случае. Мне нужна горячая ванна.

Я рыкнул в сторону коридора:

— Зверь? Приготовь ванну! Горячую!

Ее большие глаза уставились на меня. Губы дергались.

Я перевел дух.

— Кристина, только одно — сколько их было? И когда они исчезли?

Она подняла голову, как будто просыпаясь:

— Трое, три мужика. Пять минут тому назад, четверть часа.

Я сжал ладонями ее лицо. Ее трясло.

— Кристина, я должен сбегать на улицу. Рикардо о тебе позаботится, я обещаю! Вернусь очень скоро.

Губы ее сжались, но она кивнула.

— Зверь, — крикнул я в коридор. — Cuidala![55]

Он вышел из ванной. За ним шумела вода. Ух, какой он черный, почти не виден в темноте.

— Хиляй, — сказал он.

Я слетел по лестнице, прыгая через несколько ступенек, но на улицу вышел осторожно. Мимо подъезда цокала какая-то молодая женщина на высоких каблуках. На другой стороне группа мальчишек спорила, чей папа богаче.

Я пристроился молодой женщине в затылок, дошел до угла, перешел на другую сторону перекрестка.

Уппландсгатан кишела народом. Было почти шесть часов, в продуктовых магазинах стояли очереди, давка у табачных киосков, стычки из-за мест для стоянки, битком набитые автобусы.

Я заметил трех молодых людей — черномазых, говоривших по-испански — перед меховым магазином. Трое других — белокурые, смеющиеся — у запаркованного «мерседеса». Трое в комбинезонах ждали кого-то в подъезде. Еще трое с ракетками для сквоша у автобусной остановки...

Я знал только, что их было трое. И что они меня знают, потому что видели раньше. Но я их не знаю, никогда не видел.

Вдруг мне показалось, что трое у остановки смотрят на меня. Я обернулся. Но трое возле мехового магазина тоже на меня уставились. Тогда я повернулся к «мерседесу». Там стояли три мужика и глазели в мою сторону.

— Что за чушь, — сказал я.

Кристина Боммер права. Соображаю я медленно.

Кто-то пел в ванной. Низкий красивый голос мягко выпевал по-испански. И все же я не сразу понял, что это Зверь. Я никогда ранее не слышал, чтобы он пел.

Я стоял в темном коридоре и стаскивал ботинки. В спальне Кристины было пусто. Я осторожно постучал в дверь ванной.

— Входи, compadre, — ответил голос Зверя.

Она лежала в ванне.

Белокурые волосы, белая кожа. Как будто спала.

На полу валялись рваная кофточка и один чулок — остатки того, что на ней когда-то было.

Зверь стоял возле ванны на коленях, черная дьявольская борода, темная кожа, как у пантеры. Одной рукой он поддерживал ей голову и бережно обмывал губкой бледное лицо с зажмуренными глазами.

Ванная комната была старомодная, с электрическим нагревателем, а сама ванна — громадная и на львиных лапах. Все помещение заволокло паром, зеркала запотели, и пот тек по загривку Зверя ручьями.

Я чуть улыбнулся и попытался что-то сказать, когда он обернулся ко мне. Глаза Зверя злобно блеснули.

— La violaron.

Они ее изнасиловали.

Она открыла глаза и взглянула на меня. Лицо у меня горело в этой духоте. А в горле першило — меня душила ярость.

— Putos, — сказал я.

Зверь кивнул. Бляди. Кристина Боммер подняла голову.

— Мне надо в больницу, — сказала она спокойно. — Хочу, чтоб меня осмотрели.

— В Саббатсберге?

— Нет, в Хюддинге, — ответила она. — Где я работаю. Там все сделают, не подымая шума.

Она попробовала встать. Я пошел вон из комнаты. Зверь держал халат наготове, вежливо отвернувшись, но она сказала:

— Давайте оба отсюда. Я хочу принять душ.

Мы стояли в коридоре, слушая, как льется вода. Зверь драл ногтями свою бороду.

— El irlandes, — пробурчал он. — Solo el.

— Только он? Ну, его-то мы найдем. А что она еще сказала?

— Больше ничего.

Она вышла из ванной в халате, неуверенными шагами. Лицо было белое.

— У нас машина, — сказал я. — Мы тебя отвезем.

Она приостановилась в дверях своей спальни и ответила спокойно и деловито:

— Мне нужно просушить волосы.

Зверь вел машину мягко и спокойно, несмотря на большое движение. Она сидела рядом с ним. Когда мы выехали на более свободные улицы, она откашлялась и спросила:

— Как это вышло, что вы приехали?

— Я звонил твоей маме. И стал беспокоиться.

Она засмеялась, напряженно и неестественно:

— А вообще-то я вела себя очень хорошо.

— Как так? — спросил я с заднего сиденья.

— Они позвонили в дверь через полчаса после моего прихода. Три мужика.

Она засмеялась еще раз, так же механически.

— Спросили, как меня зовут. Я сказала — Агнета Эрикссон.

— Ух ты, — выдохнул я. Это имя я видел на двери.

— А потом скрутили меня, отняли ключи, все обыскали, перевернули, а потом... он сделал... это.

Зверь заерзал у руля.

— Но когда они уходили, — сказала она, — то попросили передать привет...

Машина катилась прямо на слепящий закат. Мы ждали окончания фразы. И она сказала медленно:

— Кристине Боммер.

14

— А теперь полиция ищет и меня, — сказал я.

В большом зале воздух был едкий от пыли. Я укрывался в глубине архива «Утренней газеты», за тоннелями без потолка, выстроенными из металлических ящиков. Коммутатор обещал перевести разговор на аппарат, любезно установленный на один из столиков, к которым обычно присаживались посетители. Дирекция тоже приложила старание — позвонить из редакции на этот аппарат в тот вечер было нельзя.

— Мне нужен твой номер, — потребовал я.

Она была пунктуальна, позвонила точно в тот момент, когда изо всех радиоприемников в архиве зазвучали звонкие позывные последних известий. Мою манеру разговаривать она не одобряла.

— Послушай, ты, красотка, — сказал я. — Убили моего товарища по работе. Изнасиловали мою подругу. За мной гонятся с двух сторон: банда преступников и легавые. А я еще ломаного гроша не получил даже от тебя.

— Ах, так ты стараешься ради денег?

Это она произнесла автоматически. Любимое оскорбление богатых дураков. Я не отвечал. Дурой она не была.

Она помолчала. А потом прошептала:

— Почему полиция тебя ищет? И кого изнасиловали?

Я вздохнул. День выдался долгий. Так осторожно люди играют, когда уже не полагаются на свои козыри.

— Нам надо встретиться, — сказал я.

Ничего другого не оставалось.

— О'кей, встретимся еще раз. — Ее голос звучал решительно. — Завтра, рано утром.

— Погоди, — сказал я. — Если мы встретимся, я хочу получить ответ на один вопрос. Скажешь мне, кто сообщил насчет ограбления броневика.

Она ответила мгновенно:

— Не могу.

— Ты забываешь об одной вещи. За мной гонится полиция.

Долгое молчание. Потом вдруг:

— О, черт, ну и натворил же ты делов!

Я засмеялся. И сразу все лицо прошило болью.

— Это я сделала.

И нервно хихикнула.

— Дорогая фрекен Привыкшая-что-капризы-исполняются, милейшая избалованная лапочка! Это не я натворил дел. Это ты и такие, как ты, десятилетиями орудовали в нашем обществе, защищали его ползучие капиталистические ценности. А теперь сваливаете на меня? Я ничего не натворил! Я только что тут появился!

— Ладно, — сказала она ясным голосом. — Мы оба устали. Увидимся завтра. В восемь? Это не рано?

— Где?

— То же место, что и в прошлый раз.

— Какое из них?

— Не прикидывайся, там, где мы встретились.

— Ладно. Но только... Не бери с собой Гугге. Оставь его дома, в его колыбельке.

Она фыркнула и положила трубку.

Тарн стоял на темной улице. Он только повязался шарфом. Шляпа была на затылке. Может, он был не Богарт из «Касабланки». Может, он был Алан Лэдд из «Наемного убийцы».

— Привет, — сказал он, еле двигая губами.

Обычно он стоял у бокового выхода после работы и ждал — ребята в репортерских машинах подвозили его домой. У него, как правило, не оставалось денег на месячный автобусный билет.

— Гм-м, — отозвался я, и мне стало стыдно.

— Они...

— Знаю, — сказал я. — У моего домашнего подъезда стоят трое и наблюдают.

Он неуклюже поправил шляпу на встрепанных волосах. Он выпил чуть лишнего и очень старался, чтобы не было видно.

Вечер был теплый, темный и теплый. Слабо пахло горячим асфальтом и бензином.

Долго он не продержится, подумал я. Начал он еще подростком. Работает журналистом четверть века. И до пятидесяти не дотянет.

— У тебя есть где переспать?

— Устроюсь, — сказал я.

— А то можешь...

— Спасибо, Тарн, не надо.

Он кивнул.

— Ты и я, — сказал он, — завтра вместе обедаем.

Мне скоро потребуется блокнот, по часам дела записывать.

— Завтра у меня день трудный.

— Ты и я... завтра вместе обедаем. Это приказ. Побеседуем с одним парнем, который все знает об охранном бизнесе.

Еще один?

— Тебе нельзя ночевать в Старом городе, — хрюкнул Тарн. — Еще долго.

— Знаю. — Я кивнул и улыбнулся. Потом сунул руки в карманы джинсов, чтобы не хватать его, если он зашатается. — Послушай, я же стокгольмский, на Сёдере родился. Когда я был мальчишкой, в этом городе спрятаться было невозможно. Я знаю, пробовал! Но мой брат садился на велосипед и объезжал город — парки, библиотеки и тому подобное — и всегда меня находил.

Тарн кивал, сдержанно — чтобы не потерять равновесие.

— А теперь, — сказал я, — теперь я в Стокгольме могу исчезнуть на целый год! Могу жить в таких местах, о которых ты не имеешь понятия, питаться такими вещами, которых ты даже названия не знаешь, и работать хоть целыми сутками, никому не сообщая своего настоящего имени.

Он с интересом смотрел на меня.

— Стокгольм начинает становиться большим городом, — согласился он.

— Скорее адом, — с горячностью отозвался я, — ведь мы говорим о последствиях шведской политики по отношению к беженцам.

В дверях бокового входа появился Янне. Он махнул рукой, показывая на репортерскую машину.

— «Утренняя газета» котируется уже по сто шестьдесят шесть крон! — проорал он.

Тарн приподнял шляпу и иронически поклонился мне:

— Позвони мне завтра.

Я постоял, пока они не отъехали. И только тогда пошел к парковке.

— Ну, что она сказала?

Зверь с любопытством глядел на меня из красненького «пежо».

— Встречаемся в восемь.

— Целый день проходит, а ты ничего не делаешь, — сказал он критически. — Вспомни, как говорил лорд Нельсон: Lose not an hour![56]

Я опустился на сиденье рядом с ним.

— В восемь завтра утром, — сказал я.

— Утром! — Он недовольно потряс головой. — Друж-жище. Ты не умеешь ладить с женщинами.

— Езжай давай, — огрызнулся я.

До этого я был в Акалла только однажды, а ведь я родился в Стокгольме.

В тот раз полицейское радио сообщило о преступнике, который открыл стрельбу из квартиры, принадлежащей управлению социальных дел. Мы быстро оказались на месте, и все-таки до нас туда приехало четырнадцать полицейских машин. Ребята, прибывшие в полицейском фургоне, продвигались перебежками. Они были обряжены в бронежилеты и стальные шлемы, но коленки у них дрожали. Кто-то наконец стрельнул в квартиру слезоточивым газом, и преступник вылетел на улицу.

Ей было четырнадцать лет. Опилась прокисшим лимонадом и, испугавшись какой-то собачки, швырнула в подъезде елочную хлопушку.

Зверь ехал в сторону Упсалы по 4-му европейскому шоссе.

Свет падал на его лицо каждый раз, когда мы проезжали под очередным фонарем автострады. Он сидел и почесывал бороду.

— Я хочу добраться до его, — сказал он. — До ирландца.

— Становись в очередь.

Я посматривал в зеркало заднего вида. Зверь свернул с автострады у Туреберга и сделал дугу, чтобы попасть к Акалла. За нами было темно, никаких фар, никто за нами не ехал.

— Зажмурься, — сказал он.

— Да ты чего!

— Huevon, зажмурься! Тогда не будешь знать, где спал эту ночь. — Он затормозил и сердито посмотрел на меня. — Так будет лучше. Завтра говоришь «спасибо». Когда в тайной полиции тебя закрутят в мокрый простынь и начнут хлестать поясными ремнями.

Разве такое может быть у нас, в Швеции?

Я пожал плечами и зажмурился. Машина накренилась, повернула направо, потом налево, еще раз налево, потом снова налево, резко вправо и остановилась.

— Дроттнингсгатан в Уппсале, — сказал я. — Определяю по запаху. Они тут продают соленые огурцы в уличном киоске.

Зверь вытянул меня из машины и подтолкнул вдоль тротуара.

— Гляди в землю. Ты ничего не должен знать. Ты не должен знать, где был.

Может, он и прав. Но мне было смешно.

Я смотрел себе под ноги, когда он вел меня по гравию. Появился порог, я об него споткнулся. Было слышно, что Зверь открывает какую-то дверь. Мы неуклюже, как два связанных щенка, протопали по узкой лестнице иммигрантского жилья. Голые цементные полы, небрежно сваренные перила, драные коврики у дверей, запах чеснока, сельдерея и сигарных окурков.

— Не смотри на таблички с именами, — пробурчал Зверь с раздражением.

Ну, теперь-то уж он точно обманул всю полицию безопасности. Открылась дверь.

— Ola, Ricardo!

Мой хозяин — на эту ночь — был маленький и мускулистый мужичок. Быстроглазый, со здоровенными волосатыми ручищами.

— Ola, Bustos! — заорал я и захохотал.

Ну и сел же Зверь в лужу! Мистический хозяин квартиры — да это же мой старый дружок из Мадрида!

За спиной Бустоса кричали и прыгали ребятишки в пижамах. Он же изучал мое истерзанное лицо.

— Где это его так? — спросил он на пулеметно-быстром испанском. — С легавыми играл?

— За ним гонятся! — В низком голосе Зверя звучало удовольствие.

Он взял меня за плечи и улыбнулся своей ослепительной улыбкой. И сказал Бустосу:

— Понимаешь, он бегун.

— Беглец, — кисло поправил я.

Вторник

15

Было утро позднего шведского лета, один из тех дней, когда вдруг вспоминаешь, что на зимних шинах надо сменить шипы.

Поеживаясь от холода, я торопился к станции метро в Акалла. Я шел в толпе девушек, работающих по скользящему графику, и сторожей складов. Ступив на дергающийся и гремящий эскалатор, я оглянулся. Бледные лица казались желто-зелеными в неверном сиянии потрескавшихся ламп дневного света.

Чернокожий парень в билетной кассе просветил меня насчет моей дальнейшей жизни. Он сказал мне, коренному стокгольмцу, что от Центрального вокзала до Риддархольмен мне надо ехать на 53-м автобусе. Я был потрясен тем, что сам не знал этого, и надеялся, что в Стокгольме много таких, как этот, из Сенегала.

В вагоне подземки светила только половина лампочек. Схемы станций были сорваны, подушки сидений вспороты, а стены и потолок покрыты надписями.

Полчаса спустя я сидел в автобусе. Холодное солнце вытягивало длинные тени вдоль фасадов с их грязными рекламными щитами. Водители гудели друг другу, в наказание за никому не ведомые прегрешения.

И вдруг столица Швеции показалась мне такой дешевой — дешевой на манер Хьюстона, или Лагоса, или Сантьяго-де-Чили.

Захламленные, шумные города, которые и сделаны-то для того, чтобы их употребляли как кому вздумается, и которые каждое поколение перелопачивает, подгоняя под свои слепые потребности. Города без определенного облика, ведь деньгами уюта не измеришь.

Города, где действует лишь одиннадцатая заповедь: греби под себя — и будешь иметь.

Я вылез из автобуса перед Риддархюсет и не торопясь перешел через мост к Риддархольмен. Ветер трепал мою тонкую одежку, а солнце не грело, только слепило.

Большой серебристый «БМВ» уже стоял на террасе у воды. В машине была только она.

Чуть подальше, у самого края набережной, остановился фургон пожарников — точнее, их водолазов. На волнах качалась резиновая лодка, рядом отдувались два аквалангиста. На берегу они приготовили завтрак — кофе в термосах, бутерброды в корзине.

Я кивнул ей и прошел мимо.

Свернул на стоянку, посмотреть — нет ли там какой машины со ждущим чего-то водителем. Никого. Вернулся к ее машине, открыл дверцу и сказал:

— Ты что, вместо Гугге прихватила пожарников?

— Садись, — рявкнула она, совсем как собаке.

Я послушался.

В машине было уютно, тепло и удобно. Радио тихонько выпевало какой-то дикси-шлягер.

— Чего тебе надо? — раздраженно спросила она, глядя в сторону, на пожарный фургон.

Черные волосы были подняты и заколоты в большой узел на затылке. Шея длинная, крепкая, загорелая. Одета она была в ярко-красную рубашку с напускными рукавами и вышитое болеро. Тонкие ноги обтянуты джинсами, засунутыми в сапожки для верховой езды.

— Чего тебе надо? — снова спросила она раздраженно.

Красные губы блестели на загорелом лице, темные глаза искрились жизнью. Я сидел, утонув в кожаном сиденье, и жалел, что не поспал чуть подольше.

— Что, никто даже и не поцелует? — спросил я кисло.

Она чуть не захлебнулась от злости и замахнулась, чтоб ударить. Но когда я пригнулся и умоляюще закрыл руками опухшее лицо, начала смеяться. Некоторое время так и сидела с поднятой рукой и смеялась, и я опустил руки, но не совсем, и тоже ухмыльнулся.

Тогда она перестала смеяться, взялась рукой за мой небритый подбородок, прижала меня к подголовнику, перегнулась и поцеловала.

Она поцеловала мои разбитые губы мягко и бережно, и осторожно раздвинула их языком, и ласкала их так нежно и сладко, что мои руки опустились и обняли ее.

Потом она с улыбкой откинулась назад в свой угол, а я сидел недвижно и глядел на нее и улыбался, а солнце согревало машину, и радио передавало искрящуюся музыку — Луи Армстронг играл на трубе.

— Я хочу знать, кто сообщил тебе об ограблении броневика, — шепнул я.

Она врезала мне так быстро, что я не успел увернуться. Ударила раскрытой ладонью, но так сильно, что у меня треснула губа. Рот наполнился вкусом крови. Трещина порвала уже было засохшую корку на губе.

Я сидел молча, зализывая новую рану. Но потом опять спросил:

— Кто?

Она сделала раздраженную гримасу и гневно дернула головой.

— Кто? — спросил я.

Она отвернулась, стала смотреть на фургон водолазов. У них наступило время завтрака. Они вылезали из воды по лесенке, не снимая ласт.

— Кто? — спросил я.

— Кого изнасиловали? — негромко спросила она.

— Дочь Юлиуса Боммера. Это был ирландец.

При ее загаре побледнеть было трудно. Но глаза округлились, рот раскрылся, и она как-то сразу сгорбилась.

— Кто тебе сообщил? — спросил я.

— Ирландец? — повторила она.

— Ирландец, — подтвердил я. — А кто тебе сообщил об ограблении?

— Мне надо ехать, — бросила она еле слышно.

— Какого черта, — сказал я.

Я наклонился и вытащил ключи из замка зажигания. Потом взял в руку трубку телефона, открыл дверцу и вылез из сияющего «БМВ».

— А теперь выбирай, — сказал я. — Можешь выдрючиваться и дальше. Тогда я забираю ключи и трубку и ухожу. Потом, что-нибудь после обеда, когда все будет спокойно, а у меня будет время, я позвоню и вызову техпомощь. Они приедут и заберут тебя, когда смогут, конечно.

Это ее даже не разозлило. Она сидела, погрузившись в свои мысли. Я потряс телефонной трубкой.

— Или же ты позвонишь тому, кто тебе сообщил. Я хочу встретиться с ним... или с ней... сегодня, сейчас.

Я поднял вверх ключи.

— Сделаешь это, получишь их обратно.

Она посмотрела на меня влажными карими глазами. Затем протянула руку за трубкой.

Я снова уселся рядом с ней. Она набрала какой-то номер быстрыми умелыми пальцами. Карие глаза изучали меня, пока она ждала ответа.

— Я хочу поговорить с Ролле, — сказала она чуть погодя.

Снова ожидание. Она подняла руку к моему лицу и мягко провела пальцем по губам.

— Ролле, привет, это я. — Прежний быстрый, решительный голос. — Тут со мной один парень, которому нужны некоторые сведения. Он не знает, кто я такая, но доверять ему можно... да, да... да, черт дери...

На ее лбу появилась морщинка. С Ролле у нее явно возникли трудности.

— Я тоже не дура! Позвоню тебе позже, но сперва ты мне скажешь, когда сможешь с ним встретиться. Ролле, делай, что я тебе говорю... погоди, вот поговори с ним сам.

Она протянула мне трубку. Несколько секунд я глупо взирал на телефон. Потом осторожно взял трубку, поднес к уху и сказал:

— Алло?

— Слушай, ты! Чего ты там вытворяешь? Чем-то взял ее на крючок, да?

Этот голос был мне знаком. Я сразу его узнал.

— Об этом мы сможем поговорить, когда встретимся, — хрипло сказал я. — Причем сегодня. Я могу во второй половине дня. Скажем, в два. Только где?

— В два часа — годится, — произнес знакомый голос. — Но тогда пусть это будет на Кунгсхольмен.

Со своего места я видел Риддарфьерден, а за ним — Кунгсхольмен. Первое, что бросалось там в глаза, была ратуша.

— Парк у ратуши? — сказал я. — Возле раковин?

— Парк у ратуши, ладно. Но где там раковины?

— Увидишь, когда придешь, — сообщил я. — Как я тебя узнаю? Может, всунешь розу себе в задницу, а?

Я протянул трубку соседке. Она посмотрела на меня удивленно, но взяла и стала слушать, что ей скажет Ролле.

— Позвоню тебе позже, — холодно и решительно прервала она разговор.

Мы посидели немного, не разговаривая. Я попытался отдать ей ключи. Но она взяла меня за руку и медленно протянула:

— Ты не знаешь, что делаешь.

— Я никогда этого не знаю. В этом залог всех моих успехов в жизни.

— Ты играешь с огнем, — прошептала она и погладила меня по лбу. Затем обняла меня за шею и притянула к себе, к своим губам. Я тоже обнял ее и поцеловал так, чтобы она почувствовала. Я прижался к ее пышной груди, не обремененной лифчиком, и когда поцеловал ее в шею, она залилась смехом. Я выпустил ее и уселся прямо.

— Это ты с огнем играешь, — сказал я.

Она лежала на сиденье, улыбалась и смотрела на меня своими карими глазами. Вид у нее был счастливый, как у ребенка.

— Но ведь, черт дери, — сказал я, — у тебя же под рукой пожарники, если я слишком уж запылаю.

Она рассмеялась, радостно и безудержно, как она смеялась тогда, когда я предложил ей лучший способ смерти — ну, тогда, в первом нашем разговоре. Ее руки скользнули по моему лицу, дотронулись до ранок на бровях и губах.

— Интересный ты человек, — сообщила она. — Не боишься жить рисково.

Что я мог ответить? Только улыбнуться.

— Я хочу с тобой встретиться опять. — Голос ее звучал решительно.

Это мне вполне подходило.

— И я хочу с тобой встретиться.

— Хорошо, — сказала она. — Каждое утро в восемь.

Я с изумлением воззрился на нее.

— Здесь, — сказала она.

Я ухмыльнулся:

— Не уверен, что проснусь.

— Не играет никакой роли, — энергично откликнулась она. — Ты не можешь приезжать каждый день. Я не могу приезжать каждый день. Но одно-единственное обещание дадим друг другу: постараемся наведываться сюда по утрам в восемь. Если ты не придешь, я тебя буду вспоминать. Если я не приду, ты меня будешь вспоминать.

Она вдруг рассмеялась:

— А придем оба, так встретимся.

Моя ухмылка съежилась, стала улыбкой сомнения. Все-таки она чокнутая. Моя чокнутая полуночница.

— О'кей, — сказал я вяло.

Она с кокетливой досадой помотала головкой.

— Мне пора смываться.

— Дружок, — спросил я быстро, — как тебя зовут?

— Кармен, — улыбнулась она. — Ты что, забыл?

— О'кей, — снова сказал я. Больше ничего в голову не приходило.

Она показала рукой на дверцу. Я вылез на холод и ветер. Сделав озорную гримаску, она попрощалась со мной. Серебряно-серый «БМВ» исчез за бугром улицы. Она так быстро вела машину, словно угоняла ее.

У меня за спиной ржали пожарники, сидевшие возле своего фургона.

— Эй, — крикнул кто-то, — уж я бы ни за что ее не отпустил.

Я обернулся. Капюшон водолазного костюма еще стягивал его лицо, пышные светлые усы были примяты — след маски, — но он расплывался в улыбке.

— Ну так ты ее не знаешь, — отозвался я.

И пошел не торопясь вверх по склону бугра. Ветер трепал мне волосы.

Рисково я живу, сказала она. А теперь вот мне предстоит встретиться с человеком, которого я знаю.

Последний раз, когда я слышал его голос, он держал меня железной хваткой сзади и говорил: «Хорошо мы его размягчили?»

Как только люди придумывают такие вещи, как площадь Вэстербруплан?

Устройте смерч из трехсот пустых пластиковых пакетов, пяти обувных картонок, двадцати восьми потерянных варежек и трех тачек гравия. Водрузите это, в нарушение правил парковки, в самом центре карусели на перекрестке. Потом постройте громадную воронку, которая бы засасывала из парка холодный ветер шхер. Только смотрите, чтобы вокруг этого феномена не настроили зданий. Пустите дорожки для пешеходов. Чего еще не хватает? Ну, перил вдоль тротуаров, чтоб несчастным прохожим было за что хвататься, когда хлесткий ветер начнет сбрасывать их в бетонные ущелья. Вот такая это площадь.

Кстати, зачем люди, тяжело ступая, взбираются на сам мост, на Вэстербрун, чтобы затем с него прыгнуть в воду, когда так просто взять и лечь под колеса на Вэстербруплан?

Когда я иду пешком с Риддархольмен в «Утреннюю газету», это мне как раз по дороге. Сперва приятный пешеходный мост через Стрёммен, где даже балкончики сооружены для заядлых рыболовов. Ради одного только удовольствия подразнить их стоит проделать весь путь.

Она, значит, хорошо знает Ролле. Может, работает с ним вместе. Она набрала короткий номер — коммутатор какой-то фирмы. Причем набрала по памяти.

А вот тут набережная: Клара Мэларстранд. Еще один угол Стокгольма, куда лишь немногие рискнут добраться сквозь шумный поток автомашин.

Тут причаливают пароходишки, совершающие рейсы на Дроттнингхольм — сверкающие начищенной бронзой, оттертыми добела досками корпусов, с любовно сращенными и покрашенными тросами. Тут можно видеть россыпи японских туристов, в клетчатых штанах для гольфа, с фотоаппаратами «никон», в роговых очках диоптрий на десять. А если особенно повезет, можно словить кайф от аромата горящего угля и белых клубов пара, накрывающих всю набережную.

Она, значит, ему приказывала. Она приказывала, как приказывают деньги тем, кто куплен. Она говорила с той нахальной напористостью, которая ожидает послушания. Она им владеет... Она владеет типом, который вместе с другими избил меня до потери сознания.

А вот тут Норр Мэларстранд, новый цыганский табор Стокгольма.

Тут вдоль берега стоят полуготовые к выходу шхуны, распространяя запах жарящихся блинов. А итальянские туристы, расположившиеся на стояночных полосах со своими автофургонами, благоухают на всю гавань шкварчащим в масле чесноком. А дальше — гордый парусник, школьный корабль, с бортов которого свисают головы бравых ребят, которые никак не могут вспомнить, в какую сторону разрешается плевать — по ветру или против.

Итак, она согласилась. Она устроила мне встречу с человеком, который, может быть, воплощает смерть и для нее самой. Кармен, озорница с табачной фабрики в Севилье, озорница, смертельно опасная для мужчин.

А теперь, наконец, самое узкое зеленое пятно в Стокгольме, прогулочная дорожка до Роламбсхов. Единственный парк в мире, где можно гулять, не боясь толпы, собачьего дерьма и солнечного удара.

А потом уже Вэстербруплан.

Я поднимался по лестнице к верхней бетонной палубе. Надо мной угрожающе шумел поток машин. Скопившиеся за много зим песок и соль сыпались мне за ворот. Я поднял нос над краем тротуара и тщательно осмотрелся — чем грозят мне цементные равнины.

Все как обычно.

Девицы на автобусной остановке старались удержать юбки возле коленей, но те то и дело взлетали к шеям. Газеты рвались из рук тех, кто пытался читать. Люди с контактными линзами зажмуривались, люди с зонтиками беспомощно смотрели, как эти зонтики у них в руках выворачиваются наизнанку, а слабонервные, вышедшие на улицу с маленькими собачками, садились на корточки и держали своих любимцев за хвост.

Вэстербруплан — как это возможно?

Помнится, переходя в первый раз, я поставил все на карту и рванулся на красный свет. Какая разница, угадаешь или нет. На этой площади конец скор и милосерден. Машины слетают с моста, как снаряды, они мчатся под уклон, под ветер, их солнце толкает в спину.

В следующий раз я был осторожнее, пошел на зеленый и чуть не оказался под громадным «мерседесом» с какой-то тетей за рулем, что потеряла ориентировку. Я только головой качал, глядя ей вслед.

Увидеть Вэстербруплан и — умереть.

В моей ячейке лежало два конверта.

Первый — большой белый с эмблемой «Утренней газеты». Извещение от гаражной комиссии о том, что мое заявление, поданное два месяца назад, не может быть удовлетворено — я же не состою в штате.

Другой — помятый канцелярский, на котором мое имя красовалось в маленьком квадратике. Внутри лежал формуляр, небрежно заполненный одной из девиц на коммутаторе: г-н Бертцер хотел бы связаться с тобой. Срочно. Оставил три номера.

Карл Юнас Бертцер желает меня видеть. Зачем? Может, у его мегеры кончились лакомства для собачки?

Он же не знает, кто я такой. Я же не назвал своего имени. Я же не давал никакого номера телефона.

Лицо у меня горело, затылок был липким от пота. Я сунул записку с номерами Бертцера в карман и пошел в уборную.

Я ополаскивал лицо водой, когда дверь распахнулась. Я присел и обернулся, готовый обхватить и сломать ногу, которая будет меня пинать.

— Что с тобой? — спросил Тарн.

Он стоял в дверях, глядя на меня покрасневшими и злыми глазами. Волосы висели сальными косицами, побрит он был как бы наполовину.

Я перевел дух и выпрямился.

— Старые воспоминания, — сказал я.

Тарн внимательно смотрел на меня. Он закрыл дверь и грузно оперся на нее, чтобы никто не вошел, а потом вытянул из внутреннего кармана небольшую плоскую бутылку.

— Тебе надо принять лекарство, — сказал он.

Ему оно тоже было необходимо.

Яркая этикетка сообщала, что это — «Докторc спешл».[57]Я запрокинул голову и глотнул как следует.

— Ху-х, — сказал я.

Тарн кивнул, улыбнулся и тоже хватанул. Только ради компании. А потом угостил какой-то таблеткой — зажевать запах.

— В двенадцать ланч с Вильфредом Сандбергом. Он знает все об охранных компаниях.

Я кивнул. Виски бултыхалось в желудке. До ланча было еще два часа.

— Он за нами заедет. Поедим в старом «Цум Винерброт». Ну, ты знаешь — забегаловка, где подают кислую капусту, на Понтоньергатан. Это он так решил.

— Ладно.

Мне надо было спуститься в архив, мне надо было найти угол в «Утренней газете», откуда бы я мог спокойно позвонить. И мне нужно было найти Зверя.

Нас вез Янне.

— Откройте окна и проветрите! — заорал он. — А то мне влетит, если попадемся в облаву — за пассивный алкоголизм!

— Понимаешь, нам надо выпивать, — сказал я. — У нас же нет акций.

Плоская бутылка Тарна давно была брошена в одну из бумажных корзин «Утренней газеты». Маленькие бутылки долго не живут. Во всяком случае, в сфере, формирующей общественное мнение.

Вильфред Сандберг стоял перед австрийским ресторанчиком.

Здоровый, мускулистый мужик лет на шестьдесят. Молодился — надел просторную твидовую куртку и бабочку, какую носят художники. Но руки, смахивающие на лопаты, да опущенные углы рта придавали ему вид такого человека, каким он и был: полицейского, ставшего директором-распорядителем.

Янне затормозил большой форд. Тарн неуклюже выбрался из машины, мне удалось вылезти вслед за ним, не треснувшись ни обо что головой.

Вильфред Сандберг поздоровался с нами, профессионально принюхиваясь. Ну ясно, алкоголь.

— Войдем, пожалуй, внутрь, — сказал он поставленно ровным голосом. Ростом он был на полголовы выше меня и путь нам прокладывал, выставив вперед подбородок.

Кабак располагался в полуподвале, где раньше находился склад. Я как-то раньше бывал тут — ресторан крестьянско-тирольского стиля. Тележные колеса под потолком, полки, уставленные начищенными медными котелками, деревянные поварешки на столах. Единственно, чего не хватало, так это официантов, которые бы пели с горловыми переливами.

При входе обычный шведский вестибюль, обитый фанерой и ДСП, с дверями, открывающимися не в ту сторону. Дальше — обычный шведский метрдотель, который приходит в движение лишь тогда, когда видит что-то ему неугодное.

— Кого я вижу, уж не господина ли редактора Тарнандера? — кисло поздоровался он.

Тарн удивленно взглянул на стоявшего перед ним жирного мужчину в длинном метрдотельском одеянии.

— Вы не помните меня, господин редактор? — настаивал занудный голос. — После заседания в Клубе публицистов вы в «Черном ангеле» учинили скандал... и... да вы вроде и сегодня уже сделали почин?

Он приподнялся на цыпочки, принюхиваясь.

Сидевшие за ближайшими столами начали поворачиваться к нам.

Тарн стоял перед жирным метрдотелем бледный, ничего не говоря. Я уже повернулся, чтобы уйти, но тут меня оттеснили.

Вильфред Сандберг, чуть наклонившись над метрдотелем, взял его не торопясь за лацкан двумя пальцами. А другую руку сжал в кулак и поднес его коротышке под нос.

— Ну, ты, — глухо проворчал он, — понюхай лучше вот это.

Потом развернул метрдотеля и подтолкнул в сторону кухни. На мгновение мне даже показалось, что он вот-вот хлопнет его по заду.

А потом прошел к столику у окна и обернулся, потирая руки.

— Это, конечно, забегаловка. Но и единственное место в Швеции, где подают настоящий венский шницель.

Он смял красную бумажку с надписью: «Стол зарезервирован» и швырнул ее в пепельницу. Мы уселись, он перегнулся через стол и спросил меня:

— Что с тобой стряслось?

Я пожал плечами.

— Это имеет отношение к охранным компаниям.

У него было лицо настоящего полицейского — такое, что улыбается только во время отпуска, да и то за границей. Сейчас на нем всего-навсего появилось несколько морщинок возле глаз. Большего проявления радости он продемонстрировать не мог.

— Тарн, — небрежно сказал он, вытряхивая сигареты из пачки, чтобы угостить нас, — может, ты хочешь прогуляться?

Но Тарн плотно уселся рядом со мной.

— Краса и гордость «Утренней газеты», — сказал он мрачно. — Мы самая ее выдающаяся команда. В общем, остаемся.

Официантка в австрийском национальном костюме нерешительно подошла к нашему столу. Вильфред Сандберг поднял палец, размером с банан:

— Три шницеля. Три больших пива, крепкого. Три кофе и счет. — И продолжал, даже не взглянув на нее: — Тарн, ты рассказал своему коллеге, кто я есть?

— Вилле — директор-распорядитель «Службы безопасности», — проговорил Тарн. — Он был при Бертцере руководителем операций в «Сентинел». Конечно, еще раньше он работал в полиции. Мы знаем друг друга... уже черт знает сколько времени.

Я сидел молча, ожидая продолжения. Но дальше стал говорить Вильфред Сандберг:

— Я слышал, что вы копаетесь в деле покупки «Сентинел».

— От кого это ты слышал? — нахально вмешался Тарн. Видно, настроение у него было самое паршивое.

Сандберг покачал головой.

— Странные вы люди, журналисты. Кричите о гласности, о защите источников информации, о том, что никто не смеет копаться в ваших источниках, и если вас, паче чаяния, спрашивают, откуда вы взяли то-то или то-то, так вы так встаете на дыбы, что хоть красней. Но потом... когда жаркое переворачивается... когда становится известно что-то и о вас, так первый ваш вопрос всегда один и тот же: кто раззвонил?

Три большие кружки крепкого пива появились на столе.

— Так вот, я слышал, что вы копаетесь в истории «Сентинел». И мне пришло в голову, что мы можем друг другу помочь.

— Кто начнет? — спросил я.

Сандберг поднял кружку. Морщинки вокруг его глаз стали заметней.

— Вам нужна помощь, — сказал он. — Так что начну я.

Он сделал знак кружкой — мол, выпьем — и холодно взглянул на нас.

— Вы, верно, знаете, почему Густав Далль купил «Сентинел»? — Он снова поднял палец и помахал им в воздухе, как бы подчеркивая смысл сказанного. — Потому, что он захотел стать генеральным консулом!

Сандберг откинулся на спинку стула, желая насладиться произведенным впечатлением. Но, видно, был разочарован, хотя Тарн смотрел на него, разинув рот.

Я изобразил изумление.

— А на место тамбурмажора он не нацелился? — произнес я скептически.

Вильфред Сандберг сидел и молчал некоторое время. Потом кивнул сам себе и сообщил нам:

— Да вы, я вижу, еще молокососы.

Ни Тарн, ни я протестовать не осмелились.

— Ничего-то вы не знаете о людях с деньгами. Вы что, думаете, Густав Далль — это какой-то гений, который позволил родить себя в некой богатой семье? Или думаете, что на каком-нибудь заседании правления, где сидят такие люди, присутствуют и родичи Альберта Эйнштейна, а?

Нас спасли венские шницели. Вильфред Сандберг придирчиво их проверил. Масса анчоусов, каперсов и долек лимона.

— Надеюсь, мясо с рынка? — подозрительно спросил он.

— Первоклассная конина, — заверил я.

Он медленно поднял взгляд и осмотрел меня:

— Понимаю, почему у тебя такая рожа.

— Генеральный консул, — напомнил Тарн с раздражением. — Рассказывай, в чем там дело.

Вильфред Сандберг тщательно заправил салфетку за ворот, взялся за нож и вилку, положил себе увесистую порцию и, прожевав, промолвил:

— Я с этими ребятами проработал тридцать два года. Мое психическое здоровье спасли две вещи: хутор в Сала и лыжные отпуска в Альпах. Не будь их, я бы вернулся в полицию. Да, черт, мне так и надо было бы поступить. Посмотрите на меня сейчас — кто я есть, что у меня имеется? Ну, у меня есть деньги, три язвы желудка, и я сижу за одним столом с журналистами.

Я ухмыльнулся ему в лицо:

— Ты же сам сказал, что любишь съезжать с горы.

Он погрозил мне пальцем:

— Ешь и молчи. Или тебе придется самому заплатить за еду.

Я промолчал.

— Титул генерального консула, — сказал он, — высоко ценится среди таких идиотов, как он. Машина с консульскими номерами, надежные кредиты, ощущение, что у тебя за спиной правительство, плюс дыхание большого мира. Густав Далль хотел купить себе такой титул.

Он поддел вилкой кусок картошки, с которого капал соус.

— Вот этот соус правильно приготовлен, на кипящем бульоне.

— А ты знаешь, к венскому шницелю не полагается никакого соуса, — заметил я.

Вильфред Сандберг смотрел на меня совершенно безразлично.

— Я, по-видимому, лучше всех в мире разбираюсь в венских шницелях, — сказал он спокойно. — Полностью не уверен, говорят, в Обераммергау есть пожилая дама, которая делает это не хуже меня. И я — я говорю, что надо взбить немного бульона со сковородки и вылить его на шницель!

Я внимательно следил, не появятся ли у его глаз морщинки. Нет, не появились.

— Шведская «Сентинел» принадлежала бельгийской компании, — сказал он. — Это вы наверняка уже знаете. Густав Далль купил «Сентинел» на паях с тем судовладельцем из Гетеборга, у которого суда плавали под чужим флагом, и директором прачечной Нуккером, который и стал директором-распорядителем. Густав Далль хотел стать консулом. Бельгийским генеральным консулом!

Он некоторое время жевал, а затем спросил:

— Может, вы не знаете, кто такой Густав Далль? Наглый пьяница, которому удалось только одно: растранжирить деньги всей семьи.

Тарн и я посмотрели друг на друга. О'кей, нас пригласили на венский шницель. Мы жевали и кивали.

— Бельгийцы фактически обещали ему титул, лишь бы он купил свой пай. И, конечно, обманули его. — Вильфред Сандберг улыбнулся — впервые. Было видно, что это ему трудно. — Им очень надо было продать. Эту отрасль они знают и секретами своими не делятся. Могу я спросить вас об одной вещи?

Тарн и я смогли только кивнуть.

— Как это может быть, что такая маленькая страна, как Бельгия, в состоянии создать такой большой международный концерн, с которым никто и конкурировать-то не хочет?

Мы не знали.

— Ответ простой. Концерн не очень-то прибыльный. Кому охота заниматься конкуренцией в отрасли, которая едва оправдывает вложенные деньги? В Швеции все это охранное дело еле удерживается на плаву.

Теперь он размахивал вилкой.

— В этой отрасли два ограничителя. Первый: требуется много работников, а в Швеции люди стоят дорого. Второе: нельзя завышать цены, потому что большие клиенты, крупные предприятия легко могут организовать свои собственные внутренние службы безопасности, если отрасль попробует содрать с них лишку.

Тарн слушал, морща лоб:

— Но ведь Густаву Даллю нужны были деньги? Он купил «Сентинел», чтобы заработать. План ведь состоял в том, чтобы Нуккер взбодрил старую клячу и послал ее на биржу, не так ли?

Сандберг кивнул:

— Ну да! Директор прачечной засунул свои расчеты в компьютер и пообещал, что «Сентинел» помчится так, что пыль столбом! — Он звучно фыркнул. — Сто миллионов постоянного дохода ежегодно! И титул генконсула в придачу. За вклад размером в сто двадцать пять миллионов. Но знаете, что вышло?

Отгадать было несложно:

— Он потерял свои деньги.

Вильфред Санберг довольно кивнул:

— Он с трудом платит по счетам. Ему нужны наличные деньги.

Тарн забыл про свой шницель.

— Ты хочешь сказать, что он не стал генконсулом и что он ничего не зарабатывает?

— Ну да. А почему? Ясно — из-за директора прачечной!

— Яна Нуккера, — сказал я.

Вильфред Сандберг пронзил меня взглядом:

— Ты его знаешь?

— Ты был в числе тех, что покинули «Сентинел»? — спросил я. — Ты был с Бертцером, когда он ушел?

Теперь он не скрывал подозрительности:

— Что ты об этом знаешь?

Тарн усмехнулся:

— Понимаешь, Вилле, шведская разведка потеряла большой талант, когда наш друг стал снимать девок.

Вильфред Сандберг на Тарна не отреагировал.

— Я был вместе с Бертцером, когда он ушел. Этот чертов директор из прачечной явился к нам и заявил: «Сарай с утильсырьем!» Бертцер, конечно, старая баба, но дело свое он знает.

Мы отодвинули тарелки. Чашки с кофе стояли на столе.

— И какую пользу мы можем для себя из этого извлечь? — спросил я.

Вильфред Сандберг тяжело подвинулся на стуле, поковырял во рту зубочисткой, а когда закончил, сказал:

— Если все это надо записывать на твоем носу, то тебе ни от чего пользы не будет.

Тарн вмешался:

— У Густава Далля деньги есть. Он ожидает окончательного результата. Если ж такового не будет, то кто-то окажется виноватым. Как ты думаешь, кто в таком случае будет виноват?

— Тот, кто разработал весь план, — сказал я. — Ян Нуккер.

— Директор из прачечной, — фыркнул Вильфред Сандберг. — Всю шведскую экономику обнюхал, чтоб найти предприятие... с перспективой!

Он просто-таки выплевывал слова.

— Пострадали-то мы, несчастные идиоты в «Сентинел». У нас была такая структура капитала, которая подходила под его расчеты. Из нас, мол, деньги можно быстро выкачивать. Но одного директор прачечной не учел, а именно — чем мы занимались!

За столом стало тихо.

— Расскажи теперь, какую помощь ты хотел нам оказать? — сказал я наконец.

Он отложил зубочистку в сторону.

— На кого надо обратить внимание, когда происходят странные вещи? Где начинать искать? Кто виноват в том, что «Сентинел» катится к чертовой матери? У кого есть все основания раздобывать нечистые деньги?

Тарн заерзал на сиденье.

— Нечистые деньги?

Мы опять сидели молча и ждали. Вильфред Сандберг соизволил ответить:

— Нечистые деньги. Если у кого и есть возможности добыть их, так это у охранников. Они спокойно ходят ночью по разным предприятиям. Могут учинять там все, что угодно.

— Что ты имеешь в виду?

— Заниматься промышленным шпионажем. Экономическим шпионажем. Покрывать воровские шайки. Мошенничать со страховками. С компьютерами. Это прибыльнее, чем бегать по своим маршрутам, гасить лампы и выставлять счета на сто пятьдесят крон в час за меры, принятые для сбережения электроэнергии.

Тарн сидел, явно надеясь, что к кофе ему дадут и рюмочку. Но Вильфред Сандберг уже послал на тарелочке в кассу свою кредитную карточку.

— И грабить транспорты с ценностями, — сказал Тарн, глядя прямо перед собой.

Вильфред Сандберг уставился на него. Об этом он не подумал. Лоб наморщился.

— Ты имеешь в виду, как вчера утром, на Магелунгсвэген?

Я начал выбираться из-за стола.

— Бодрящий был шницель, — сказал я.

Подошла тетя в народном костюме, чтобы ей подписали счет.

— Можешь теперь пойти к метрдотелю и стряхнуть с него пыль, — сообщил я ей. — Мы уходим.

Сандберг поднялся, не говоря ни слова. Он был явно не в себе. Тарн улыбался, пожимая плечами.

— Спасибо за венский шницель, — сказал он.

Выйдя на улицу, Тарн попытался поддержать веселый разговор, но Вильфред Сандберг уже заказал такси.

— Видишь ли, все это так сложно, — сказал ему Тарн. — Мы ничего не понимаем. Происходят странные вещи... Какая-то девица в кресле-каталке звонит нам по ночам...

— Девица в кресле-каталке? — задумчиво протянул Вильфред Сандберг. — У Густава Далля есть сестра, которая сидит в кресле-каталке.

Я застыл, будто меня приколотили гвоздями к тротуару.

— А по какой причине? Что с ней случилось?

Вильфред Сандберг обернулся ко мне. На его губах медленно проступала улыбка. За спиной у него остановилось такси.

— Свалилась вроде с лошади, — сказал он, ухмыляясь. Сел в машину и помахал нам, прощаясь, а в глазах его светился победный азарт.

16

Чего я ждал? Знамения с небес?

Время было дневное — когда в Швеции ничего не случается.

Время торговцев табаком, время парикмахеров, время распивания кофе. Время художественных галерей, и время костоправов и массажисток, и время налоговых консультантов. Время, когда нация почти замирает. Единственное время, когда в монопольке нет очередей.

Идти в гору по Пильгатан для Тарна было все равно что подниматься на вершину в Альпах. Он хрипел и шипел, ноги под ним дрожали.

— Полмиллиона сигарет, — сказал я.

— Что?

Курильщиков щадить нельзя.

— Чуть в горку — и сразу результаты, — сказал я.

Тарн бросил окурок. Он даже наступил на него.

— Самое время... — пробурчал он.

— ...действовать, — перебил я.

— Нет, — сказал он, переводя дух. — Поговорить с шефом. А потом пойти и рассказать все в полиции. Пора.

Я остановился на склоне.

— Пора — кому? Это мне пора?

Тарн кивнул.

Мы стояли на узкой улице, в затишке. Солнце тут припекало. Лоб Тарна был мокрый от пота.

— Пойти в полицию — а с чем? — спросил я. — Со сплетнями из «Цум Винершницель»?

— О'кей, но в газету нам бы надо было пойти. Мы же там работаем. Когда-то надо поговорить с руководством.

— Поговорить с руководством? — отозвался я. — В «Утренней газете»? Но, Тарн, ты все забыл! «Утренняя газета» существует не для того, чтобы улучшать эту общественную систему. «Утренняя газета» существует, чтобы ее развлекать. У «Утренней газеты» в этой системе свое место. «Утренняя газета» существует для тех, у кого власть. Они поддерживают ее, а она поддерживает их. Солнце светит на «Утреннюю газету»! Там журналистам угрожает только одна опасность: кусочек масла, что кладут им на бифштекс в столовой, может растаять.

Тарн помотал головой. Поискал в карманах сигареты. Потом хмыкнул:

— А что мы потеряем, если поедем в газету и поговорим об этом деле?

— Убийцу Юлле, — ответил я. — Его мы потеряем. И того, кто приказал ему убить. И того, кто заплатил за убийство. Их мы и потеряем. У меня нет никакого желания ехать аж в Ирландию, чтобы пристрелить человека, который заслужил наказание.

Он снова помотал головой.

— О'кей, — сказал я, — я согласен — при одном условии! Возьмем такси, и махнем в редакцию, и поговорим со всей стаей руководителей. Но условие такое: завтра в газете будет об этом статья!

Тарн громко засмеялся.

— Невозможно! Ты понятия не имеешь о журналистике. Так это не делается!

Я махнул рукой в раздражении:

— Это я-то ничего не понимаю в журналистике? Да ведь я прошел школу «Утренней газеты»!

Тарн только крутил головой.

— Знаешь, что такое большая журналистика в наши дни? — спросил я. — Так вот, это когда миллионер, член социал-демократической партии, использует свою личную колонку в «Утренней газете», чтобы в качестве председателя Шведского радио указать газете «Свенска дагбладет» на то, что он, будучи председателем управления экспортных кредитов, не давал фирме «Вуфорс» никаких особых льгот при поставке пушек в Индию.

Тарн выглядел подавленным.

— Ты улавливаешь суть? — спросил я. — Ее трудно улавливать, когда господа разговаривают друг с другом. Но это в наше время и есть большая журналистика.

Он взял меня за рукав и повел вверх по склону.

— Единственный способ стать в наши дни большим журналистом, — сказал я, — это стать столь же «big», как и они. Таким «big», что сможешь им угрожать. Поставим тут точку, и помогай бог тем новостям, которые должны были бы попасть в газету и помочь улучшить систему. Ведь никогда они не станут так же важны, как миллионеры социал-демократы.

Мы медленно взбирались по склону, держа друг друга под руку.

— Ну так что, поедем туда и растопим наше масло под солнцем? — спросил я. — Или пойдешь со мной в ночь и мрак?

Он сжал мою руку:

— Есть тут автобусная остановка поблизости?

Тарн в автобусе? Это он-то, пытавшийся как-то заплатить за квартиру старыми квитанциями такси?

— Я пойду с тобой, — сказал я.

Мне же все равно надо будет показать ему, где у автобуса входная дверь.

Стокгольмская ратуша — это, пожалуй, вершина кирпичной архитектуры. На второе место поставить нечего, а уж потом идет городская библиотека. Наступление эры железобетона. В Стокгольме эпохи заботливо регистрируют.

Я пришел на полчаса раньше срока и стоял, уставившись на массивный фасад, на все позолоченные скульптуры. Я чуть поколебался, потом прошел в главный портал, разыскал в длинном холле прилавок администраторов и обратился к рыжеволосой даме:

— Какая у вас охранная компания?

— «Секуритас».

Хорошо, подумал я.

Я не торопясь прошелся по ухабистому двору, сквозь открытую галерею и уселся на скамейку в сквере. Раковины на газоне были в трещинах. Кусты вокруг террасы постригли по-новому. Вьющаяся зелень на стенах была почти не видна из-за строительных лесов. Одни только ивы, что макали ветки в Риддерфьерден, были такие же, какими я их помнил.

Вот о деревьях надо было бы знать больше. Они ведь живут дольше, чем люди. Деревья живут по-своему, без суеты, без мишуры, без претензий и умирают серьезно и достойно. Я сидел и думал обо всем том, что можно сделать из дерева, но запнулся на виски — можно ли гнать виски из сосны? Действительно, можно ли гнать виски из сосны?

Зверь замаскировался под туриста. Он облачил свое длинное туловище в плащ из обрезков армейского сукна, водрузил на нос черные солнечные очки, повесил на шею один из моих фотоаппаратов, а под мышку взял рисовальный альбом. Крупно шагая, он пересек двор и уселся возле фонтана с альбомом в руке.

Через калитку у Норр Мэларстранд ввалилась толпа туристов с двух подъехавших автобусов.

Они восторженно загалдели, когда перед ними предстала скандинавская Венеция, но порывы холодного ветра напомнили и о полярных медведях.

Возле художника у фонтана собралась любопытная толпа. Зверь сидел, полуоткрыв рот от напряжения — было трудно увидеть что-либо сквозь черные очки — и почти вслепую чиркал по бумаге карандашом. Туристы, сгрудившиеся вокруг него, тыкали в рисунок пальцами и переговаривались. Некоторые смеялись.

В области изобразительного искусства у Зверя явно не было будущего.

Как раз за ним стоял мужчина и сверлил меня взглядом. Я повернул голову, поглядел на какой-то проходивший мимо катер, осмотрел скамейки вокруг меня. Потом снова взглянул на Зверя.

Мужчина позади него по-прежнему не сводил с меня глаз. Он не был похож на шведа. Рыжеватый и бледный, ростом ниже большинства окружающих, но широкоплечий и плотный. Одет он был во что-то дешевое и не шведское: поблескивающие штаны из дралона и плохо сидевшая на нем фуфайка, которую он, может быть, приобрел в магазине «Вулворт», в Белфасте.

— Хэлло, Мик, — сказал я вполголоса.

Его густые рыжеватые волосы спускались локонами по щекам широкого лица. Маленькие уши, маленький плоский нос, тонкие бесцветные губы. Он бы выглядел заурядно, если бы не его глаза — светлые, бледно-голубые, как у алкоголика, и отсвечивающие розовым, как у альбиноса, большие и обрамленные длинными, мягкими и рыжими девичьими ресницами. Они уставились на меня, не мигая. Кто-то сел рядом со мной на скамью.

— Это, никак, с тобой мы тут должны встретиться?

Здоровенный, хорошо одетый сорокалетний мужик, заботливо украшенный загаром.

— Здорово, Ролле, — сказал я.

— Что у тебя за крючок, на котором ты ее держишь?

Баритон у него был глубокий и сочный. Такой вырабатывается уроками правильной речи, курсами офицеров запаса и распеванием дуэтов под утро после пирушки. Обычно у его обладателя еще и звучный смех, и крепкое рукопожатие, но этого мне узнать не довелось.

— А у тебя? — спросил я.

Мы немного посидели молча. Я чуть повернул голову, чтобы проверить, на месте ли Мик. Конечно, там. Не хватало только Гугге.

— Чего ты хочешь?

Он старался, чтобы голос звучал вежливо-утомленно.

— Когда и где будет следующее ограбление броневика? — спросил я.

Это его позабавило:

— Если б я это знал, так поехал бы туда с копилкой для пожертвований.

— Ну, тебе-то это узнать пара пустяков.

Тут уж ему веселиться расхотелось. Он аккуратно положил ногу на ногу.

— Удивляюсь, почему я согласился с тобой встретиться.

Я радостно улыбнулся ему:

— Могу сказать. Во-первых, тебе хорошо платят. Во-вторых, ты хочешь узнать, где дискета.

Он молча посмотрел на меня непроницаемым взглядом.

— А она у меня, — сообщил я. — Она и была-то в компьютере. Удивляюсь, как вы могли ее не обнаружить.

Либо он ничего не понимал. Либо хорошо держался. Ни один мускул на лице не дрогнул.

Я взглянул на Зверя. Рыжий еще стоял у него за спиной. О чем мы говорили, им не было слышно.

— Знаешь, почему я не передал ее в полицию? — спросил я. — Да просто потому, что это единственное, что у меня есть. Для меня это ценная валюта. Единственное, чем я могу заплатить кое за что.

Пока что он надо мной не смеется, подумал я. Пока что он еще не встает, чтобы уйти.

— Ты же знаешь, что в нее встроена какая-то программа подстраховки, — сказал я. — Разделы с деликатной информацией невозможно скопировать. А чтоб расшифровать их, потребуются недели. — Я помотал головой. — Расшифровать я ничего не могу. — И добавил: — Махнемся?

После этого говорить было нечего. Оставалось только ждать.

Он беспокойно задвигал ногами. Переменил позу на скамейке. Откашлялся, но не сплюнул.

Потом повернулся ко мне, но только вполоборота, и сказал:

— Ты знаешь, откуда у этого чертова журналиста оказалась дискета?

Я сидел как пораженный молнией. Медленно-медленно отдал себе приказ досчитать до десяти, прежде чем вздохну, мигну, сделаю какое-то движение. Когда был уверен, что голос не подведет, я облизал губы и ответил:

— Не имею представления.

Ай да Кармен! Ее друг, ее информатор, ее послушный раб Ролле не знал, как дискета попала к Юлле.

— О'кей, — услышал я. — Как мы это сделаем практически?

— Расскажешь о следующем ограблении, — сказал я, — получишь дискету.

Это для него было слишком уж просто. Он задумался.

— А как мы можем доверять друг другу?

— Я тебе совсем не доверяю, — сказал я. — Но я знаю, что получишь ты. Ты получишь сто процентов прибыли, если доверишься мне. Или получишь тюремный срок.

Он вдруг улыбнулся.

— Я не вполне уверен, что ты уяснил ситуацию, — сказал он. Снова этот звучный, поставленный голос. Как соло саксофона. — Но давай сделаем, как ты предлагаешь.

Он быстро поднялся.

— Созвонимся.

Я обернулся, чтобы посмотреть ему вслед. Уголком глаза я заметил, что рыжий отделился от толпы, стоявшей за Зверем. Я остался на скамейке, меня разморило от алкоголя, от пива, от солнца, от ветра и от жизни.

Зверь подошел и уселся рядом:

— Я вас обоих снял.

Я мог только кивнуть.

— Но того, кто стоял за мной, я снять не мог. У меня в затылке глаз нет.

— На затылке, — поправил я.

— Но Бустос наверняка снял, — сказал он.

Мой друг из Акаллы бежал к нам трусцой через двор. Он кинул мне мой старый «никон».

— Их было трое, — сказал он на своем пулеметном испанском. — Третий — высоченный блондин. Сидел в такси. Я их всех снял.

— Спасибо, — сказал я.

— Мне пора бежать. Что бы ни случилось, только звякни.

И он убежал, пересекая двор.

Зверь сидел, вытянув ноги. В руках он держал большой альбом для рисования. Сделанный им рисунок, изображающий Риддерфьерден, был выдержан в духе постреализма. Он бы хорошо смотрелся на выпускной выставке рисунков в детских яслях.

— Почему ты все это придумал так заумственно? — медленно спросил Зверь. — И к тому же опасно.

Я вяло пожал плечами.

— Теперь они знают, где дискета. И Кристина Боммер им больше не нужна.

Зверь отложил альбом, перемотал пленку в «лейке» и вынул ее.

— Дамский угодила, — сказал он.

Он вынул пленку и из «никона», который был у меня. А потом показал мне обе катушки и улыбнулся:

— Но нам теперь явлен враг.

Опять эта ослепительная улыбка, противостоять которой не может никто.

— Точно, — сказал я и рассмеялся. — Наконец-то удостоились откровения небес.

17

— Бертцер.

Он сказал это с привычной самоуверенностью, и по телефону голос звучал моложе.

— Привет, — сказал я. — Я к тебе приезжал, но там было полно легавых.

— Я тут ни при чем. Я ждал твоего визита. Надеюсь, ты получил мое сообщение через «Утреннюю газету».

Я стоял и молчал. Зверь болтался на углу, неподалеку. Мы не сразу нашли такую телефонную будку, которую он одобрил.

— Не разыгрывай спектакль. — Голос Бертцера стал жестче. — Вовсе не трудно было узнать, кто обнаружил мертвого Юлиуса Боммера.

Один-ноль в пользу Карла Юнаса Бертцера. У него, значит, есть связи в полиции.

Я накрыл мембрану ладонью, чтобы мой голос звучал глуше и торжественней:

— Ты дал слово директора-распорядителя.

Он кашлянул и ответил смущенно:

— Я не виноват, что полиция дежурила перед виллой. Я... я свое обещание сдержал. Я не сказал ни слова о том, что ты был у меня.

— Значит, Рюббе? Это он проболтался?

Он снова откашлялся, уже нетерпеливо.

— Я не знаю, почему полиция приехала. Послушай, я хочу поговорить о распечатках.

— Нас подслушивают?

— Может быть. Меня это не волнует.

Я подумал немного. А меня это волнует? Как всегда, когда надо умно и глубоко проанализировать что-то и принять решение, я поступил так: орел или решка?

— О'кей, давай о распечатках.

Карл Юнас Бертцер сделал паузу. Наверное, доставал свои заметки.

— Они не представляют никакой ценности. Возможно, какое-то общее представление составится, но только если изучить весь материал. — И он перешел прямо к делу: — Мне надо взглянуть на дискету. Если ты не захочешь показать ее, наша договоренность недействительна.

Дискета. Просто шлягер этого дня. Откуда он узнал, что дискета у меня? И разве у нас была какая-то договоренность? Орел или решка?

— О'кей, — сказал я. — Сегодня вечером подходит? Я с нею заеду к тебе.

Он откровенно обрадовался:

— Отлично.

Жизнь Карла Юнаса Бертцера обрамилась золотой каемочкой. Значит, придется ему заплатить чуть больше.

— Послушай, — сказал я, — ты знаешь что-нибудь о здоровенном, загорелом и белокуром шведе, который хорошо одевается и красиво поет и которого зовут Ролле?

В трубке — тишина. Он колебался, потому что знал.

— Нечего крутить, папаша Карло, — сказал я, — а то дискеты не увидишь.

Он откашлялся перед тем, как ответить.

— Это может быть Рольф Ханссон, — скованно произнес он. — Который был, да и сейчас он шеф службы безопасности на «Сентинел».

Я кивнул. Плохие новости в моей профессии — это хорошие новости.

— О'кей, папаша Карло. До вечера!

Он сказал еще что-то вежливое, и я ответил еще вежливее, и мы положили трубки, раскланиваясь. Я толкнул дверь будки.

— Еще только один разговор! — крикнул я Зверю. Он выбрал телефонную будку, ведомый латинским пристрастием к драматизму. На вершине Кунгсклиппан, с видом ни на что — рядом лишь стоянка машин, да грязно-черные подворотни. Первые в Стокгольме трущобы с колоннадами, пустые и мертвые, только мусор в деловых помещениях, которые невозможно никому сдать. Нельзя жить ближе к центру, и все же делать покупки приходится в основном по почте.

Машина стояла на Парммэтаргатан, готовая быстро стартовать.

Мы могли вскочить в нее, выехать на Бергсгатан и влететь в гараж полиции, лучшее укрытие в Стокгольме, когда тебя разыскивает группа, расследующая убийство.

Мы могли кинуться по лестнице, триста ступенек вниз с Кунгсклиппан и попасться там, со стертыми ногами, в руки полиции.

Мы могли рвануть в метро в соответствии с теорией Зверя: смываться лучше всего на общественном транспорте. Государственные пути бегства, сказал он, открыты только для изменников родине.

Поэтому мой «пежо» и стоял в тупике, да еще с нарушением правил. Поэтому мы и стали бы легкой добычей квартального полицейского, прояви он просто нормальное усердие и дунь в свой свисток.

Потребовалось три звонка для того, чтобы найти нужного человека в конторе «Сентинел».

— Нуккер, — сказал он внушительно.

— Зачем ты натравил полицию на Бертцера? — Нуккер долго молчал, но я не торопился.

— Я больше в такую игру не играю, — сказал он. — Ты берешь на испуг. Мне это надоело. Чего ты хочешь?

— Распечатки — это мура, — заявил я. — Но... у тебя не пропала ли одна дискета?

Повисло молчание, на сей раз вызванное смятением. Было слышно, как он в чем-то роется. И наверняка включил магнитофон.

— Дискета у меня, — сказал я.

Он тяжело дышал в трубку.

— Янне... Янне... проснись... дискета у меня!

Зверь махал рукой, указывал на часы. Он хотел перебазироваться — из соображений безопасности. Я показал ему язык.

— С тобой хочет поговорить Густав, — уклончиво произнес Ян Нуккер.

— Сколько ты дашь за дискету?

Наконец-то он среагировал быстро:

— А она продается?

— Конечно. Думаю выставить ее на биржу.

— Я могу хорошо заплатить, — сказал он, поначалу с некоторым сомнением. Но потом оживился: — Но мне надо довольно много от тебя узнать, чтобы сделка состоялась.

— Когда ты говорил с Густавом?

— Утром. Я ему сказал, что ты заходил ко мне в субботу.

Значит, Густав Далль все обдумал. И хочет снова меня увидеть.

— Как с ним связаться?

Ян Нуккер назвал два телефонных номера.

— Он ждет твоего звонка. — Тут он на несколько секунд замолчал. — Ты цену на дискету назначил?

— Пускай сперва твой хозяин предложит сумму, — сказал я и положил трубку.

Еще раз толкнул дверь будки и крикнул Зверю:

— Только еще один звонок!

Он сердито погрозил пальцем, но на сей раз соединили быстро. Ответил тот голос, аэропортовский.

— Привет, Верит, — сказал я. — Это я... который с трупом!

— А, привет! — отозвалась она радостно. — Вот тут Густав хочет знать, можешь ли ты... и твой друг... хотите ли вы пообедать с ним сегодня вечером?

Я онемел.

— Алло? — Аэропортовский голос забеспокоился.

— Густав хочет пообедать? — переспросил я. — С нами?

— Ну да. В восемь часов — подходит?

— Разумеется. А где?

Верит вздохнула с облегчением:

— Густав живет в Юрсхольме. Страндвэген. Значит, он вас ждет в восемь часов!

Я вышел из будки, шатаясь. Дискета была просто чудодейственной. Все хотели со мной связаться. Все хотели иметь со мной дело. А теперь Зверь и я будем обедать в Юрсхольме с мужиком, который красуется на витрине шведского финансового мира.

— Зверь? Нас пригласили в Юрсхольм! Званый ужин на Страндвэген!

Он чуть сжался, недоверчиво взирая на меня.

И сказал:

— У меня нету гальштуки.

— Галстука, — сердито поправил я.

Мы застряли в потоке машин на Пульхемсгатан, как раз напротив бункера Главного полицейского управления, и вокруг нас оказались четыре полицейские машины.

— Зверь, — простонал я, — от твоего планирования нашей безопасности у меня коленки стучат друг о друга.

На полу валялась карта Стокгольма. Я ее поднял, развернул и упрятал свое расквашенное лицо между двумя городскими районами.

Может, мою машину разыскивают? Но такими делами заниматься полиция не любит. Зверь, сидевший за рулем, выглядел как террорист. На это полицейские могли закрыть глаза — они торопились на обед. Но лицо вроде моего, двенадцати цветов ярчайшего «Техниколора», заставит их призадуматься. А думающие полицейские — это угроза для общей безопасности.

Я так и сидел, погрузив нос в карту, всю дорогу через Фридхемсплан, пока последняя полицейская машина не исчезла за бугром моста Транеберг. Зверь нарочно отпустил ее подальше, мы отстали, зажатые соседями на этом мосту с видом на прекрасный пролив.

И тут я вдруг захохотал:

— Обед в Юрсхольме? С троцкистом из пампы!

Зверь даже не улыбнулся. Причину я знал.

— Как дела у твоей сестры?

Широкие костлявые плечи дернулись.

— В Тукумане еще идет эта дрянь война.

Мы молча ехали по бетонным лоткам, по которым струился поток жестянок к площади Ульвсундаплан. Потом выехали на Ульвсундавэген, хвастливо-широкую улицу предместья, которая потеряла размах, обстроившись предприятиями. И только тут он вновь заговорил.

— Пятнадцать тыщей крон, — сказал он. — Мне надо пятнадцать тыщей крон.

Я потряс головой. Никому из нас никто бы не дал в долг такие деньги. У нас обоих и так было предостаточно займов. Авиабилеты для банка не гарантия.

— Где ты сегодня ночуешь? — спросил я.

Он жестом ответил: посмотрим, мол. И тут меня ужалило:

— А где ты спал сегодня?

Зверь показал в улыбке свои волчьи зубы, но смутился — я застал его врасплох.

— Тронгсунд, — сказал он.

Я ткнул его в бок кулаком и фыркнул.

— Днем ты телохранитель у меня. А по ночам сторожевой пес у Кристины Боммер. Да где ты спал-то? На коврике у двери?

Ему было явно неловко.

— Сегодня я сплю дома, — сказал я.

Его глаза расширились. И он сказал грустно:

— Нельзя.

— Должен. Жду звонка.

— Кто будет звонить?

Я изобразил жестом «посмотрим», научился у него. И добавил:

— Не знаю. Шанс есть у многих.

Теперь в бок кулаком ткнул меня он. Я засмеялся:

— Русская рулетка по телефону! С тобой когда-нибудь раньше было такое?

Его ржавый фургон стоял на парковочной террасе дома в Тенета. Мы оставили «пежо» в гараже. Зверь сбегал за своим моряцким мешком в квартиру, которую он делил с двумя другими аргентинцами.

— У нас еще три часа, — заметил он, выворачивая фургон к мостам у магистрали из Тенета.

— Поезжай к заправочной станции ОК у поворота на Ринкебю, — сказал я.

Разгреб барахло, накопившееся в бардачке, и достал листок бумаги и ручку.

— Пятнадцать тысяч, — сказал я, когда он остановился на шумной стоянке.

И тщательно выписал цифру. Потом мы сидели, уставившись на бумажный листок.

Наш фургон, маленький фольксвагеновский автобусик, у которого текли сальники, с грохотом въезжал в Юрсхольм, а за нашими спинами садилось солнце.

— Это в Швеции самый классный город, — сообщил я. — Основан братом дедушки Улофа Пальме.

Зверь сделал один из своих выразительных жестов.

— Да-а, — философски сказал он, — у нас в Аргентине такие штуки тоже есть.

Я таки напутал с маршрутом, и порядочно. Брагевэген, и Агневэген, и Одинвэген, и Валевэген, и Иотавэген. Мы выехали на виляющую набережную, и я бросил взгляд поверх воды.

— Вот это называется Свеавикен, — сказал я. — В честь великой реформы дяди Пальме. Интересно, как это место называлось раньше? Взгляни на другой берег, на Лидингё. Вон та элегантная конструкция называется Окуневая пристань.

— Да-а, — снова отозвался Зверь, — а как же все-таки прошлое имя Свеавикен?

— Черт его знает, — ответил я. — Но попробуем догадаться. Здесь тогда вывели первые канализационные стоки. Значит, залив наверняка называли Говняным. А когда — уже позднее — в Юрсхольме стала селиться знать, залив переименовали в Гуано-Бей.

Зверь сбросил скорость и, выпячивая губы, стал разглядывать лес мачт в лодочной гавани.

— Ты понимаешь, — сказал я, — старик Пальме хотел тут построить идеальный город. Гаражи на три машины, теннисные корты и мусорные мельницы для служанок... словом, совершенное общество. Поэтому-то улицы тут и называли именами богов.

— Ета, — сказал Зверь, — это что, такой шведский бог?

— Ёта, — ядовито поправил я.

— Йота, — пробормотал Зверь. — Я думал, йота — это название буквы.

Густав Далль жил в доме с видом на лодочную гавань. Низкое солнце окрасило фасад его двухэтажной виллы в красный цвет, а все окна превратило в сияющие зеркала. Вилла была старая, деревянная, с новыми пристройками, со странной гладкой крышей, которая отсвечивала золотом.

— Здесь? — спросил Зверь, надавливая на скрипучий тормоз. — Выглядит как дискотека в Рио-де-ла-Плата.

Мы вылезли из старого ржавого автобуса. Я взглянул на машину и сказал:

— Да тебе ее, пожалуй, и запирать не стоит.

Мы преодолели изгородь из кустов, причем не там, где полагалось, и взяли наискосок по газону, направляясь к главному крыльцу. Оно был выстроено из тика, старого тика, исполосованного дождем и ветром, а сбоку болтался дюймовой толщины трос, украшенный морскими узлами, каждый со своим шнуром.

Я потянул за шнур.

Из-за двери донесся вибрирующий звон большого гонга.

— Вот увидишь, — сказал я, — у него небось дворецким служит китайский кули.

Но нам открыл пожилой мужчина, одетый в совершенно обычный черный костюм. Убийственно серьезный, с траурной бабочкой на шее и в белых перчатках.

Зверь вошел первым, готовый ко всему. Обшарил бдительным взглядом огромный холл с хрустальными люстрами и высокими зеркалами — они стояли в проемах между дверьми. Не увидев ничего подозрительного, он повернулся, энергично потряс дворецкому руку:

— Привет.

Дворецкий молча поклонился. Затем глянул на меня — все-таки я был шведом — и произнес:

— Господин Далль ждет вас.

Вытянув руку, он указал на дверь лифта, старинную раздвижную дверь между двух зеркал. В кабине нашлось место как раз для нас троих, и она, подрагивая, вознесла нас на третий этаж.

Там, под крышей из золота, в своем зимнем саду, нас ожидал Густав Далль.

Он стоял возле бара, окруженного рощицей низеньких экзотических деревьев. Тропинка, выложенная каменными плитами, вела туда мимо фонтана. Извилистый ручеек орошал зелень по краю площадки для танцев. А дальше, в глубине, стоял накрытый стол, сверкавший снежной белизной скатерти.

Густав Далль поздоровался, наклонив голову. Он был уже навеселе. От него пахло не духами, от него несло виски.

— Вот ты как устроился, — сказал я. — Переоборудовал чердак?

Он вежливо улыбнулся.

— И здорово ведь получилось, — сказал я одобрительно. — Правда, обычно возникает проблема, куда девать все старые лыжи и финские санки.

Зверь обследовал клумбы. Он нюхал цветы, трогал ветки кустов, и я вдруг заметил, что у него под кожаной жилеткой спрятан нож.

— Люблю цветы, — сказал Густав Далль рассеянно. Я с подозрением следил за маневрами Зверя. — У них такой невинный запах.

Я ждал, что он разовьет свою мысль. Можно ли купить невинность? Но он стоял и молчал.

— Дринк? — спросил он наконец.

— Спасибо, — отозвался я. — Стаканчик caipirinha.

— Чего? — спросил он.

— Лимонный сок с ромом, половина на половину, плюс чуть сахару и льда. Зверю — ничего. Он поведет автобус.

Густав Далль обошел стойку бара.

— Вкусно и освежающе, — сказал я. — Это пьют в Бразилии, когда рубят сахарный тростник. Получаешь три доллара в день плюс бесплатно caipirinha. Но там это смешивают с cachaga... в общем, тем дерьмом, что остается при изготовлении рома.

Он только кивал в ответ.

— Cachaga — это единственный шнапс изо всех мне известных, на котором ставят знак: череп и кости. Пить его опасно.

Он поставил на стойку ледяной лимонный сок и белый ром. В баре у него было все.

— Твой прапрадед вроде сидел в риксдаге? — просил я.

Он снова кивнул.

— Это когда здание риксдага строили на Хельгеандсхольмен?

Густав Далль поднял взгляд и улыбнулся:

— Он был и на празднике открытия.

Передо мной стоял бокал с caipirinha. Хозяин и себе сделал такой же. Мы чокнулись и пригубили.

— А у тех, кто строил ваш чертов риксдаг, — сказал я, — у них-то и прав избирательных не было.

Он чуточку покраснел.

— У них был двенадцатичасовой рабочий день. Но по утрам им давали выпивку, в точности как в Бразилии.

Густав Далль поморщился, поставил бокал на стойку и внимательно изучил содержимое.

— Ты прав, — сказал он. — Этот напиток освежает.

— У тебя в «Сентинел» есть парень по имени Рольф Ханссон, — сказал я. — Что ты о нем знаешь?

— Ничего, — спокойно ответил Густав Далль. — Ровным счетом ничего.

— А ты доверяешь Янне Нуккеру?

Он поднял бокал:

— Может, сперва поедим?

Не дожидаясь ответа, он обернулся:

— Эрикссон, мы можем сесть за стол?

Этот обед стал одним из самых скучных во всей моей жизни.

Густав Далль угощал так, что надо было не есть, а смотреть. У него самого был такой вид, как будто он вот-вот заплачет.

Пышные говяжьи филе, обжаренные тут же на гриле с древесным углем, были с красивой корочкой и декоративными следами от решетки, но слишком сухие. Эксперт из пампасов, Зверь, задумчиво ковырнул свою порцию.

— Да, трудно готовить, когда мясо под заморозкой, — сказал он понимающе.

К мясу Эрикссон сервировал редкие фрукты, порезанные и оформленные в виде звездочек, лун и астральных символов — что-то было жесткое, что-то кислое или горькое, а что-то приторно-сладкое от виноградного сахара. Ко всему этому он добавил жирную, бледного вида жареную картошку и семь соусов пастельных цветов, в тон.

В бокалы нам наливали терпкое красное вино, по заявлению Густава Далля — из нумерованных бутылок. Это было единственное, что он произнес за всю трапезу. Потом появился Эрикссон с тортом — чистое мученье для зубов. Мороженое обжигало холодом, меренги прилипали к деснам.

Сверх того в меню оказался тепловатый кофе с ликером «Elixir d'Anvers» — единственное, что имело хороший вкус.

— Сам его импортирую, — возвестил Густав Далль. Он и хвастался-то как-то бесстрастно. — В нем тридцать две травки.

Он сидел на стуле, опустив плечи и свесив голову.

— Что приуныл? — спросил я. — Маниакально-депрессивная астения? Или Янне Нуккер учинил что-то глупое?

Он посмотрел на меня долгим взглядом и выпрямился.

— Эрикссон, — позвал он.

Старый дворецкий подошел к столу, неся на серебряном подносе два конверта. Один он положил перед Зверем, другой возле меня.

Я быстро вскрыл конверт. Там лежал авиабилет до Лондона и чек на две тысячи фунтов. Выписанный на банк «Барклай» и подписанный Густавом Даллем.

Зверь кивнул. Ему перепало то же.

— Самолет уходит почти в полночь, — сказал Густав Далль. — Вполне успеете. Эрикссон довезет вас до аэропорта.

Две тысячи фунтов, двадцать тысяч крон — только смойся. Ощущеньице будто разом и побеждаешь и выбываешь. Я еще раз взглянул на билет. До Лондона и обратно, на возвращение открытая дата. К билету подколота квитанция — гостиница оплачена, неделя на всем готовом в старом добром отеле «Кумберленд» на Марбл-Арч.

— Кумберленд, — сказал я. — Из министерства ужасов, как написал Грэм Грин.

Густав Далль медленно кивнул.

— Чеки действительны только по завтрашнее утро, — отчетливо произнес он. — Вы должны быть в Лондоне завтра утром, там же и деньги получите. Позднее же чеки недействительны.

Я сидел молча и ждал еще чего-то.

Зверь внимательно обследовал свой билет, чек, гостиничную квитанцию. Потом сложил все бумаги и сунул в конверт. Поманил Эрикссона, который стоял у сервировочного столика возле гриля.

Эрикссон заковылял к нему, переступая усталыми ногами.

— Чего не брать подносилка? — сказал Зверь.

Он был зол, это было слышно по тому, как он коверкал слова.

Эрикссон вернулся к столику и принес серебряное блюдо.

Зверь поднял конверт и опустил его на поднос.

— Эрикссон, — громко позвал я.

Он подошел ко мне. Я скомкал все бумаги в комок и уронил их на поднос.

Мы посидели молча у стола, а потом Зверь встал. Он заботливо задвинул свой стул под стол и отдал легкий поклон Густаву Даллю.

— Спасибо за угощение, — сказал он и улыбнулся: — Факт такой: чтобы так жить, как я живу в Швеция, два других человека в мире должны умирать от голод. Чтобы жить так, как ты живешь в Швеция, должны умирать от голод две тыщи других людей в мире. — Он белозубо рассмеялся. — И вот ты решил, что я захочу быть на твоя сторона и разделять с тобой...

Крупно шагая, он обошел стол и направился к лифту.

— Жду тебя в автобусе, — сказал он, проходя мимо меня.

Когда двери лифта захлопнулись, стало совершенно тихо. Первым нарушил тишину Эрикссон:

— Зажечь камин в библиотеке?

Ответа он не получил.

— Saqueo, — сказал я чуть спустя, — это добыча, которая достается грабителям.

Густав Далль не шевелился.

Я поднял вилку и поковырял в остатках торта.

— Человек рождается для жизни, и это единственное, что у него есть, — сказал я. — И пока он живет, у него только одна работа. Кем бы ты ни был и что бы ни делал, работа у тебя одна. Не играет роли, какая у тебя профессия или образование. Работа только одна.

Густав Далль уставился на меня через стол.

— Эта работа, — сказал я, — состоит в том, чтобы попытаться сделать мир чуть лучше.

Он набычился, но не сказал ничего.

— Лучше, — повторил я. — Лучше для всех. А не только комфортабельнее для себя самого.

Густав Далль сердито откашлялся, но все еще молчал.

— Это единственное, что можно сделать в своей жизни, — сказал я. — И потом можно умереть с улыбкой на устах.

Он сидел не двигаясь. Моя вилка скребла по тарелке, среди крошек торта.

— Расскажи о своей сестре, — сказал я.

Густав Далль набрал воздуха и с силой выдохнул, как делают при хорошем опьянении.

— Она моя младшая сестренка, — вежливо ответил он. — Наши родители погибли при аварии автомобиля за границей. Мне тогда было двадцать лет, а ей шесть.

Я поднял рюмку с ликером, приглашая выпить. Но он меня не видел, он говорил как будто сам с собой:

— С тех пор я о ней забочусь.

Он неуклюже поднялся, шатнулся и оперся руками о стол.

— Ее дружки, ее машины, ее лошади, ее... я обо всем этом заботился.

— Я хочу с ней встретиться, — сказал я.

— Она живет в Лондоне. Эрикссон даст тебе адрес. Я вынужден просить тебя... удалиться. Я хочу... пойти отдохнуть. — И он с трудом, пошатываясь, поклонился.

Еще не было и половины десятого, а его должны были уже уложить в постель.

— А Эрикссон с этим один справится? — спросил я.

Старый дворецкий глянул на меня с жгучей ненавистью.

Перед дверцей лифта я вспомнил кое-что, остановился и посмотрел вверх. Сквозь крышу было видно ночное небо. Это было стекло, стекло, покрытое чем-то блестевшим, как золото.

Зверь сидел за баранкой. Когда я пришел, он не сказал ничего.

Фургон прямо-таки десяток годков скинул от того, что ему дали постоять в Юрсхольме. Он завелся уже с шестой попытки. Мы поехали, подпрыгивая и стреляя из выхлопной трубы вдоль длинного ряда вилл.

Я погладил себя по животу.

— Сегодня я разом съел ланч и обед, — сказал я. — Вот как бывает, когда общаешься с крупным капиталом.

Зверь улыбнулся и ударил кулаком по своей втянутой диафрагме.

— Да уж, они такие, эти капиталисты, — подтвердил он. — Едят слишком много.

Стура-Нюгатан была почти пуста. Несколько юнцов с криками раскачивали запаркованные машины, чтобы привести в действие сигнал тревоги. Стоявшая перед «Ерусалемс кебаб» группа арабов с удивлением наблюдала за ними.

Я ждал в подворотне почтовой конторы в переулке Госгрэнд, пока Зверь делал круги вокруг моего квартала. Я видел, как он остановился и заговорил с Ибрагимом из кебабной. Наконец он прифланировал ко мне своей просто вызывающе небрежной, кошачьей походкой.

— Ninguna vigilancia, — доложил он. — Ни один легавый за весь день.

Он нес моряцкий мешок на спине. Мы вошли в квартиру.

Там было тихо, душно и тепло. Когда мы зажгли свет в кухне, девушка в окне напротив помахала нам и улыбнулась.

— Спокойная улица, — сказал я.

Зверь включил кофейный автомат. Я постелил ему на диване. Мы долго сидели, молчали и читали газеты. Наконец Зверь поднялся, потянулся и спросил:

— Что будет дальше?

Я помотал головой:

— Не знаю. Но когда будет, мы это заметим.

Легли мы в полночь.

Я спал как убитый, пока Зверь не вошел в мою комнату, держа в руках обрезанный дробовик. Он сделал знак молчать. В переулке раздавались какие-то звуки.

Мы стояли друг подле друга, раскрыв рты, чтобы дышать неслышно.

— Да это кто-то просто блюет, — прошептал я.

Было почти полвторого, и я был прав.

Часом позже на лестнице послышались тяжелые шаги.

Мы оба за секунду оказались на ногах, встали возле двери, прислушиваясь. Шаркающие шаги — мимо двери, на следующий этаж.

— Это Фредди, — сказал я. — Музыкант. С работы пришел.

Немного погодя мы стояли у холодильника, держа в руках по стакану молока. И тут зазвонил телефон. Было без двадцати три.

Зверь снял трубку и передал ее мне.

— Алло, — не торопясь сказал я.

— Здорово, — сказал Тарн.

Сперва я выругался. Потом сказал: ну? Тарн загоготал.

— Слушай, я тут лежал и думал. — Голос у Тарна был трезвый, трезвый и бодрый.

— Ну? — повторил я.

— Скажи, кто перевозит самые крупные ценности?

Я этого не знал.

— Государственный банк, — сказал Тарн. — Например, с Монетного двора в город. Это единственные перевозки, на которые государство бросает полицейскую охрану. Потом почта — она нанимает полицейских для некоторых, самых своих больших, транспортов. Так что... эти машины неинтересны.

— Ну? — сказал я.

— Ты помнишь, что девица в каталке говорила об ипподроме?

Я подтвердил.

Он обрадованно продолжал:

— Ипподром «Сульвалла» может быть местом, откуда идут такие транспорты, если выбрать день с большим тотализатором. Но... знаешь, что бы я предсказал?

— Ну? — сказал я.

— Валютный фургон, — сдержанно сказал Тарн.

— Валютный фургон, — механически отозвался я.

Он дал мне время подумать. Но я думал совсем не о том.

— Тарн, сейчас почти три часа ночи, а ты звонишь, чтобы лепетать что-то о валютном фургоне. Мы не можем обсудить это завтра, на работе или еще где?

Он довольно фыркнул.

— Валютные фургоны ходят раз в неделю между аэропортом Арланда и площадью Сергель.[58]В одном фургоне может быть до тридцати миллионов крон в валюте и ценных бумагах.

Я обхватил трубку обеими руками.

— Продолжай.

Тарн довольно загоготал.

— Мое тебе предложение: подремли еще чуток. Но чтоб ты был у въезда в аэропорт до шести утра. И — жди! Жди у карусели — той, что на шоссе. Да... еще одно. Машина ничем не отличается от других. На ней не будет надписей — ни «Секуритас», ни «Сэта», ни чего-либо еще. Так что не ошибись.

— Не ошибусь, — сказал я. — О'кей.

Я услышал, что он снова фыркнул.

— Ты уверен, что не спишь?

— Ни в одном глазу, Тарн, ни в одном глазу!

— Да, алло, подумай, а вдруг это не Тарнандер звонил! — Он зашелся в хохоте. — Вдруг это был Боссе Парневик![59]

Снова среда

Only action counts.[60]

Стив Маккуин[61]в интервью для «Уолл-стрит джорнэл».

18

Утро было пронизывающе-холодное. Солнце с трудом выбиралось из черных облаков. Тротуары были мокрые после ночного дождя. Фургон Зверя отказывался заводиться.

Мы завели его, толкая сзади, руки срывались с влажного корпуса, а ноги скользили на мокром асфальте.

Автобус долго дергался на трех цилиндрах, зло фыркая бензином. Зверь вскочил в кабину, скорчился за рулем и издал приказ: забираем мой лихой «пежо» в Тенста. За преступниками не угонишься на автобусе, которому нужны костыли.

Было еще рано. Вокруг мусоровозов орали чайки. Разносчики газет бросали свои машины где попало, забегая в очередной подъезд. Красные линейные автобусы проносились по пустым улицам, как снаряды.

Я сидел, держа в руках «Утреннюю газету», и щурился, отгоняя усталость.

Эдвин Мозес выиграл золотую медаль в Риме. Том Уэйтс выпустил новую пластинку. Все больше раскупается презервативов. «Вольво» котируется по 387 крон, «Утренняя газета» — по 168. Сидел молча и читал.

— Что происходит в мире?

Зверь наладил в автобусе вонючее тепло.

— С бюджетным дефицитом?.. — спросил я.

Зверь кивнул. Дефицит бюджета США — это был один из его любимых предметов. Он, аргентинец, задолжал загранице больше, чем когда-нибудь сможет заплатить, в то время как янки проживали прибыли, вывозимые из его страны.

— Ну, теперь Рейган справится с ним! — сказал я. — С бюджетным дефицитом.

Зверь живо обернулся ко мне:

— Как? Venga! Как?

— У него целый комитет этим занимается, — сказал я. — Комитет предлагает закон, чтоб все пиццы в США, которые делаются на настоящем сырье, получали знак качества. Тогда американцы будут покупать настоящие сырные пиццы, хотя и дороже, вместо тех, что им подсовывают подешевле, ну тех, что делают с помощью субсидий и не из настоящего сыра!

— Huevon!

Я помахал «Утренней газетой»:

— Это правда! Тут так написано! Американская казна может сэкономить двадцать шесть миллионов долларов в год, если на пиццах будет знак качества. Это рейганомика!

— А дефицит бюджета? — Зверь упорно добивался истины.

Я тщательно просмотрел газету.

— Двести сорок миллиардов долларов, как они считают.

Он ничего больше не сказал, пока мы не сменили машину в Тенста.

Было без двух минут шесть, когда я свернул с автострады и поехал к карусели у аэропорта Арланда.

— О'кей, — сказал я. — Что будем делать дальше?

— Надо быть готов к неожиданностям, — назидательно произнес Зверь. — Нельзя терять баланса.

— Ну, ну, — сказал я. — И как?

— Пример: когда я в последний раз брал банк, в Буэнос-Айрес, мы перемахнули прилавок с пистолетами и кричим: «Руки к затылок! Руки к затылок!» Но одна кассирша бамс на пол, спина вниз. Я ей ору: «Чертова кукла! Это грабеж, а не гулянка в фирма!» Но она визжит, что ее не впервой воруют и что ей всегда велели валить на пол! И что она, черт раздери, не попустит, чтоб ее воровали аматеры, которые не знают в этом толку!

— Ага, — сказал я, — и тут вы вместо грабежа устроили гулянку?

— Нет, — сказал Зверь. — Нельзя терять баланса. Решение было одно: крикнуть, чтоб все валили на пол. Тогда все поняли, что грабеж всамдельный.

Зверь спал всю дорогу от Тенста. Теперь он был бодр и свеж и болтал чепуху насчет площадки для длительной стоянки, и заправочной станции, и всех возможных мест вокруг аэропорта, где можно спрятаться.

— Сделаем точно, как сказал Тарн, — решил я. — Если он звонит в три часа ночи, то у него есть веские причины.

Мы были уже у карусели. Я проехал ее насквозь, свернул на первую дорогу вправо, к грузовым складам, и начал высматривать место, где встать. По старой привычке я, прежде чем затормозить, глянул в зеркало заднего вида.

На другой стороне карусели стоял и ждал чего-то большой черный лимузин. Он стоял на обочине с погашенными фарами.

— Зверь! — сказал я. — Посмотри назад.

Он глянул в зеркало, а потом быстро обернулся.

— Они! — пророкотал его глубокий голос.

Это был большой черный «БМВ». И стоял он удобно, с обзором всех подъездов.

— Они нас увидят, если мы тут встанем, — сказал я.

И газанул дальше, к съезду на дорожку у грузовых складов.

Тут я свернул и ехал, пока нас не скрыл лес. Лихо развернулся прямо на дороге и покатил назад. Остановился так, чтобы не быть в поле зрения черного «БМВ».

— Садись за руль! — рявкнул я Зверю. — Я проберусь на опушку. Когда что-то случится, я махну. Тогда подъедешь и заберешь меня!

Я схватил «никон» с зеркальным телевиком. Для него уже было достаточно светло. Выскочил из машины и приказал сам себе — в рощице не бежать, а то запыхаешься и поймать что-нибудь в объектив будет нелегко.

Остановился я, когда смог увидеть черный автомобиль. Он стоял под большим дорожным знаком. Но теперь на обочине за каруселью стояли две черные машины!

Две машины?

Я оперся камерой на подходящую ветку и сделал несколько снимков. Теперь надо было только ждать. Для чего им понадобились две машины? Второй черный автомобиль был «вольво».

Шли минуты. Ничего не происходило. Скоро я начал дрожать в своей тонкой куртке. Я обернулся. «Пежо» подъехал ближе, так что Зверь меня видел.

Четверть седьмого.

Порыв ветра стряхнул капли с деревьев вокруг меня. По затылку потекло. Рука, держащая аппарат, постепенно становилась лиловой.

Предосеннее утро в Швеции. Симфония циститов и бронхитов.

Наконец-то полседьмого.

Обе черные машины все еще стояли на месте. Иногда на «БМВ» включали дворники. Но света не зажигали, так что мотор не заводился.

Хотя — вот! — под машинами появились серые струи газа из выхлопных труб. Завели моторы, не зажигая света. Но почему они завели моторы? Я вытянул шею.

Вон он! Едет! Броневик! Большой сине-серый фургон, без надписей, как Тарн и сказал. Он шел от международного крыла аэропорта, уверенно устремляясь к карусели.

Черная «вольво» скользнула на карусель. Броневик замедлил ход, повернул и оказался на шоссе за ней. «БМВ» последовал за броневиком, замыкая караван.

Моя камера щелкнула несколько раз. И я, как заяц, кинулся сквозь кусты. Зверь увидел меня. Он двинулся с места, а я перелетел через канаву, устремляясь в полуоткрытую дверь.

— К городу, — сказал я. — За ними, быстро, черт дери!

Зверь газанул. Три автомобиля уже исчезли, устремляясь к въезду на автостраду. И тут сразу на шоссе появилось несколько машин: три-четыре шли от города, две-три от аэропорта. Зверь рванул и нахально въехал на карусель, не обращая внимания на кулаки, которыми нам грозили из обгоняемых нами машин, и стал набирать скорость, чтобы догнать броневик с его сопровождением. Далеко они не уехали. Только лишь несколько сот метров по сужавшейся тут дороге. Пришлось замедлить ход, чтобы не подойти подозрительно близко, а у трех этих машин вдруг вспыхнули тормозные фонари.

— Ага! — крикнул Зверь, затормозил и свернул на обочину. Он остановился в пятидесяти метрах от каравана.

Броневик стоял неподвижно. Он врезался в «вольво».

— Они остановили броневик, — сказал Зверь. — Нарочно тормознули так, чтоб столкнуться.

Я вылез из «пежо», оперся камерой на открытую дверь и начал снимать. Зверь комментировал изнутри:

— Ловкий парень. Делает вид, что это обычная авария. Хочет выманить охранников из броневика.

Один из пассажиров «вольво» стоял возле броневика и пытался убедить охрану выйти наружу. На нем была большая черная шляпа, широкий воротник кожаной куртки был поднят. И все равно его легко было узнать. Здоровый, белокурый культурист. Это был Гугге.

Он дал охранникам не более пятнадцати секунд на размышление. Повернулся вдруг и подошел к задней двери броневика, указывая на нее пальцем. У него не было больше времени церемониться. Из второго черного автомобиля выскочил человек в темно-коричневой кожанке. На голове у него был черный колпак, а в руках какой-то пакет. Он остановился у задней двери броневика и прижал к ней пакет.

— Plastico! — закричал Зверь из «пежо».

Какая-то взрывчатка. Мой аппарат работал без остановки.

Черный «БМВ» резко попятился, но только метров на десять. Он приблизился к нам, так что я забеспокоился и приготовился вскочить в «пежо», чтобы удрать.

Но три грабителя не обращали на нас внимания. Им плевать было и на то, что другие машины, любопытствуя, замедляли ход. Они ждали взрыва. Он грохнул раньше, чем я думал.

Сначала я ощутил порыв горячего ветра в лицо, а в открытую дверь, на которую я опирался, словно чем-то ударило. Задние двери броневика порхнули в воздух. А на дороге взлетело облако пыли.

— Muy artistico! — с энтузиазмом заорал Зверь.

Аппарат щелкал.

— Охранники!

Глубокий голос Зверя был спокоен:

— Ничего страшного. Может, они... э-э... insensibilizados... усыплены!

Двое в колпаках прыгнули в броневик. Один из них был здоровяк Гугге. Шляпу он сменил. В руках у них были сумки, а один держал нечто вроде переносной бормашины без провода. Пыль клубилась вовсю.

Пленка у меня кончилась. Я взял другой заряженный аппарат. Одна из передних дверей броневика открылась. На дорогу вывалился охранник.

Он оступился, грохнулся в канаву, поднялся. Я поймал его в фокус поточнее, когда он плюхнулся на край канавы, явно не в себе.

Двое замаскированных работали яростно, набивая сумки содержимым ящиков и отделений броневика. Помощник Гугге бил ногой в дверцу какого-то шкафа. Черный «БМВ», с третьим грабителем, подъехал ближе.

— Они скоро уедут, — сказал Зверь.

— Поедем за ними!

Большой белый форд медленно проехал мимо нас и направился к карусели. Кто-то помахал через заднее окно. Ухмыляющееся лицо под широкополой шляпой. Тарн.

— Вот черт, — сказал я.

Больше я ни о чем подумать не успел. Охранник в канаве поднялся. Подошел к броневику и помог товарищу, который шатался, вылезти наружу. Я снял все — и как они, шатаясь, шагнули в канаву, и как уселись, обнимая друг друга.

Внезапно черный автомобиль просигналил.

Оба грабителя в броневике сунули несколько последних мешочков в свои сумки. Спустили добычу на дорогу. Им потребовалось всего несколько секунд, чтобы влезть в черный «БМВ» вместе с сумками. Мигая указателями поворота, он вывернул на шоссе и набрал скорость.

Я кинулся в машину.

— Follow that car![62]

Зверь стартовал осторожно. Он отпустил их метров на сто.

— Ближе, — тявкнул я. — Нам надо видеть, поедут ли они по автостраде.

Теперь уже возле броневика затормозило и остановилось много машин: как интересно, вроде групповое столкновение!

Черный «БМВ» перед нами шел не торопясь. Он был слишком далеко, чтобы я мог увидеть — сняли ли грабители с себя колпаки. У выезда на автостраду они поехали прямо.

— Умно, — прокомментировал Зверь. — Автострада для бегства не самый лучший путь.

— Пошел ты к черту, — отозвался я. — Они едут в полицейский участок в Мэрста — заявить, что на них наехали!

Гнался Зверь за ними мастерски.

Черный автомобиль мягко брал подъемы, мягко съезжал с бугров, послушно тормозил, когда знак предписывал ограничить скорость, без спешки проследовал мимо полицейского участка в Мэрста, где еще никто не проснулся.

— На Сигтуну, — сказал я.

За нами ехало много машин, большого белого форда видно не было.

Зверь шел за черным «БМВ». По скорости это была чисто воскресная прогулка — осторожно и медленно, чтобы не помять пироги в корзинке для пикника.

Я перезарядил камеры и поднял глаза только раз, когда кто-то, тащившийся за нами, потерял терпение и обогнал нас. Теперь за нами шел черный «порше».

«Порше». Черный «порше» самого беспощадного сорта.

Зверь ехал, мурлыкая что-то себе под нос. Потом запел громче, радостно и во весь голос.

Они были слишком далеко, чтобы я мог разглядеть номер. Я поднял камеру и, наведя телевик на заднее стекло машины, попытался что-нибудь сквозь него разглядеть. Но слишком трясло.

— Зверь, — сказал я.

— Pоr montanas у praderas, donde hacemos la revolution...[63]— Ему нравились ограбления.

— Слушай, — сказал я. — Притормози немного. Я хочу взглянуть, что за машина идет за нами.

Зверь сделал это хитро. Он затормозил после горки, «порше» вылетел на нее и был вынужден сбросить скорость совсем близко от нас. Старый знакомый. Номер DXS-898. Я видел его перед бунгало Юлле Боммера в Таллькруген.

— Хорошо, — сказал я. — А теперь давай за теми сволочами. «Порше» никуда не денется.

Зверь набрал скорость. Нам повезло: мы как раз успели заметить, что большой «БМВ» сворачивает на боковую дорогу за каким-то сараем.

— Ага, — сказал Зверь, притормаживая.

— Давай за сволочами, — снова сказал я.

Дорога была проселочная, узкая, одна колея, начинавшаяся там, где кончалась полоса асфальта, по которой мы съехали с шоссе. «БМВ» уже исчез в лесу.

— Погоди, — сказал я. — Давай-ка заедем за сарай.

«Пежо» уже стоял в укрытии, когда «порше» сбросил скорость, чтобы свернуть за нами. Я как раз успел подойти к узкой дороге. «Порше» остановился, стекло в окне возле водителя скользнуло вниз.

Я узнал его еще до того, как разглядел, — по запаху духов. Это был Густав Далль. Глаза у него были красные с похмелья, но сам он был гладкий и начищенный, как серебряное блюдо.

— Так ли это необходимо? — было первое, что он сказал.

Вонь духов нагло перебивала легкий аромат мокрого от дождя леса.

— Нет, — сказал я. — Но наверняка полезно.

— Я деловой человек, — вытолкнул он из себя. — Мы можем перевести это на деловую основу.

Я ждал.

— Вы получите полмиллиона крон, если развернетесь и уедете отсюда.

Ну и пиджак у него был, просто мечта. Мягкий твид тонкой выработки, серо-стального цвета с почти незаметными полосками кроваво-красного и беловатого. Я протянул руку в окно «порше» и пощупал ткань.

— Своими сволочными делами ты занимайся где-нибудь в другом месте, — сказал я. — А у меня есть дела поважнее.

Густав Далль презрительно улыбнулся. Он повернул ключ в замке зажигания, мотор остановился.

— У каждого человека есть своя цена, — сказал он. — Полмиллиона крон каждому из вас! Это хорошая цена.

Он был конченый человек. Он был целиком и полностью конченый человек, но он этого не понимал.

— А сколько стоил Юлиус Боммер? — спросил я.

Он облизал губы.

— Не думай так, — сказал он.

Я похлопал его мягкое твидовое плечо.

— Сволочь ты этакая, — сказал я. — Именно так я и думаю. Я хочу увидеть тебя перед судом и в тюрьме. У каждого человека есть цена. Я хочу, чтоб ты получил в точности столько, сколько ты стоишь.

Густав Далль смотрел мне в лицо невидящими глазами. Рука протянулась, он завел мотор. Я отступил в сторону, он врубил задний ход. «Порше» выскочил на дорогу. Он снова глянул на меня, переводя рычаг на первую скорость. Я помахал ему и улыбнулся, а «порше» рванул с диким ускорением и исчез.

Зверь все слышал.

— Полмиллиона крон, — засмеялся он. — Вон сколько я стою!

— Это столько стоит преступник, что сидит в тебе, — отрезал я.

Он захлебывался смехом, когда я сел в машину.

— Давай езжай, — сказал я. — Теперь мы до них доберемся.

Зверь энергично крутил руль, выводя машину на дорогу по скользкой от дождя траве. Он газанул, и мы влетели в лес.

Все мое внимание и силы уходили на то, чтобы удержаться на сиденье. Но в какой-то момент я оглянулся и поймал картинку: на дороге, с которой мы съехали, стоит машина. Большая. Белая. Вроде форд. Наверняка Тарн.

— Вот дьявол, — ругнулся я.

Береза — самое красивое дерево в мире.

Я не произнес этого вслух, ибо тогда бы мне сразу повесили на шею какой-нибудь куст, благодетельствующий пампасы своими плодами.

Мы протряслись через смешанный лес, где березовые стволы отсвечивали под лучами утреннего солнца. Кое-где листва уже начала окрашиваться по-осеннему. Зверь осторожно крутил баранку, пробираясь между камнями и пнями на еле заметной дороге.

— Все это, — сказал я, — весь этот лес — только ради лисичек!

— Que?

— Единственное, на что он годится. Десятками километров, по всей Швеции. Бесконечные, влажные, холодные леса, что годятся только для одного: лисички собирать.

— Que?

— Ну да, — сказал я, — десятки километров, и ни одного кофейного автомата.

Зверь пожал плечами. С юмором у него было так себе.

— Остановись и выключи мотор.

Мы спустили стекла и прислушались. Синица поблизости. Вороны чуть подальше. Холодный утренний ветер. Больше ничего.

Зверь завел мотор. Поехали дальше. Еще всего лишь несколько сот метров, и он сказал:

— Смотри, вон там!

Увидеть это смог даже такой следопыт, как я, рядовой охотник — до ночных клубов.

Свежие следы соскальзывавших вбок колес говорили о том, что тяжелая машина только что свернула на неширокую дорожку, которая вела к какой-то летней идиллии под названием Бьоркбакка — так было написано на указателе.

— Давай дальше, — сказал я. — Проедем мимо. Остановимся, лишь когда они не смогут нас услышать.

Сотни метров оказалось достаточно. Дорога выходила к полю и упиралась в легкие воротца. Мы нашли укромное местечко за кустами для «пежо».

— Vamos. — Зверь осклабился и потянулся.

Он открыл моряцкий мешок, пока я рылся в своих фотоаппаратах. Я зарядил маленькую «лейку» и насадил на нее быстро снимающийся объектив. Сунул в карман несколько пленок.

— Готов? — спросил я Зверя.

Ну конечно же, Зверь был готов. Он был готов к новому вторжению в Нормандию. В одной руке он держал обрезанный дробовик, в другой — трехфутовый machete. За спиной был засунут нож, а через плечо висело bola, аргентинское кожаное лассо с шарами.

— Mamma mia, — сказал я.

Он белозубо улыбнулся.

— Дай сюда дробомет, — сказал я.

Он послушно протянул мне пушку, заряженную солью. Скорее всего он меня обманул и дробовик взял, чтобы поторговаться со мной.

Мы пошли сперва по дороге, а потом поднимаясь на бугор, до Бьоркбакка вряд ли было далеко. Частные дороги — дорогое удовольствие. Зверь шел впереди. Он шагал широко, беззвучно по мху, избегая наступать на сухие ветки и отдельные камни. Я шел, пыхтя, за ним.

Вдруг Зверь остановился и подозвал меня жестом, указывая на что-то между стволами деревьев. Вот она, идиллия.

Банальная идиллия. Красный домик с белыми углами, красный нужник в таком же стиле и еще маленькое строеньице — дальше в кустах. Даже автомобили были под стать этой шведской буколике. Черный «БМВ» и серая «вольво», которые стояли наготове с открытыми дверцами.

Идиллия, как многое другое в Швеции. Но с небольшим отклонением.

— Тут по меньшей мере пятьдесят миллионов крон, — шепнул я Зверю.

Он предостерегающе поднял руку.

Из дома вышел человек. Он был рыжий, одет в джинсы и белую рубашку. Мик, ирландец. Он обошел «вольво», крикнул что-то тем, что были в доме. Ему эта идиллия не нравилась. Было ясно видно, что ему хочется поскорее отсюда смыться.

С дороги, по которой мы прикатили, донесся звук работающего мотора — кто-то ехал. У Мика в руке появился автоматический пистолет, большой армейский браунинг.

— Hurry up![64]— донесло ветром его крик. Мы стояли неподвижно, а он смотрел прямо на нас. Потом он повернулся, не заметив нас за стволами, и вошел в дом, держа пистолет в руке.

Я беззвучно перевел дух и выругался:

— Этот чертов Тарн!

Зверь уже добрался до угла дома. Он махнул мне рукой. Пригибаясь, я пошел к нему. Двор был покрыт гравием, у дома этого хрусткого гравия было особенно много. Зверь покрутил головой, оскалил зубы и погрозил кулаком. Я ступил на гравий.

Мик откроет стрельбу. Мик наверняка откроет стрельбу. Можно справиться с ним только одним способом. Дверь распахнута, быстро за эту дверь и — ждать.

Еще шаг по гравию. По-моему, звук был подобен грозовым раскатам. Теперь я был так напуган, что ничего не оставалось, как шагнуть сразу два раза. И вот я стою за открытой дверью, прижавшись к стене.

Зверь кивнул и улыбнулся. Легкая у тебя нога — явно думал он. Я осклабился ему в ответ. Холодный пот лился по мне ручьями.

В доме разговаривали. Гугге и Мик, по-английски.

Вдруг послышались тяжелые шаги — кто-то шел к двери, грохоча по деревянному полу. Прямо ко мне. Все это происходило как-то слишком быстро.

Из-за двери вышел ирландец, направляясь к «вольво». В опущенной вниз правой руке он держал пистолет. Я сделал большой шаг, ступил на гравий, схватил обрезанный дробовик обеими руками и врезал ему выше локтя. Кость хрустнула — я сломал ему руку.

Он закричал, поворачиваясь ко мне. Но рука висела, парализованная, а пистолет упал на землю.

Уголком глаза я заметил, что Зверь проскочил за мной.

Кто-то крикнул в доме.

Я еще раз замахнулся ружьем, целя ирландцу в лицо. Мое личико все еще болело, я почувствовал это, когда оно сморщилось в жестокой усмешке. Он отшатнулся, схватился за парализованную руку. Этого мне хватило, чтобы нагнуться за пистолетом и выпрямиться, держа его в руке.

— Live or die,[65]— прошипел я ему в лицо. — Выбирай сам.

Это он понял и без перевода.

Когда Гугге появился в дверях, я стоял наготове, с оружием в обеих руках. Джек из Техаса не смог бы сделать это лучше. Гугге уставился на пистолет, разинув рот. Тут к его шее прикоснулось мачете, острое как бритва. От Зверя уж никуда не денется.

Я прижал палец к губам:

— Тс-с!

Но ирландец не послушался. Он быстро повернулся и побежал к машине.

Я брякнулся на колени, на гравий, проверил тяжелый браунинг — заряжен ли и снят ли с предохранителя. Затем тщательно прицелился и выстрелил ему туда, куда мужчина меньше всего хочет, чтоб ему стреляли.

Пуля опрокинула его на землю.

Я подбежал к двери и крикнул:

— Ролле, выходи. Руки над головой!

Спокойный голос отозвался:

— Выхожу. Здесь оружия больше нет.

— Выходи медленно. Руки повыше.

Зверь пнул Гугге ногой и свалил его на землю. Кончик мачете он держал вплотную к его спине.

Ролле, загорелый и уверенный, улыбался, выходя из дверей. Он взглянул на ирландца, на Гугге, на Зверя и на меня.

— Кто из вас повесил Юлиуса Боммера? — спросил я.

Ролле показал кивком и опустил руки.

— Эти двое, — сказал он.

Я наставил пистолет ему прямо в лицо.

— Но ты там был, после?

Он улыбнулся, глядя в землю:

— Мы были в доме одновременно, ты и я.

Я промолчал. Зверь опустился на колени возле ирландца.

— Мне надо было забрать дискету. На ней — весь наш план.

— Значит, это ты ехал на «порше» Густава?

Он кивнул, улыбаясь своей вежливой улыбкой.

— Что ты понимаешь в компьютерах?

— Ни хрена не понимаю.

Ролле медленно поднял руки и развел их в стороны.

— А теперь я пойду к машине, — сказал он любезно, — и уеду отсюда.

Он взглянул на меня, прежде чем повернуться. Потом опустил взгляд и двинулся к «вольво».

— Тебе придется стрелять, чтобы меня остановить, — сказал он.

Я опустил тяжелый пистолет.

— Не к той машине, — сказал я.

Ролле обернулся и взглянул на меня, посмеиваясь.

— О, прости, я забыл, — сказал он. — Деньги!

Я прошел с ним до черного «БМВ» и обыскал машину. Ни оружия, ни денег. Пусто.

— Мы ее одолжили на долговременной стоянке, — сказал он с улыбкой.

Зверь подошел, ступая по гравию. Я передал ему тяжелый пистолет. Он поставил его на предохранитель и сунул за ремень.

Ролле улыбнулся ему, садясь в «БМВ». Он спешил. Машина покатилась вниз по склону еще даже до того, как заработал мотор.

Я повернулся к Зверю.

— Ну, что с ним?

— Ты в такое местечко ему пульнул! Жить-то он будет. Но до самый свой смерть будет петь фальцетом.

19

Мы разорвали простыню и забинтовали окровавленного ирландца.

Он с ненавистью глазел на меня, но не говорил ни слова. Светлые глаза горели злобой. Гугге мы связали по рукам и ногам.

— Это не я, — попробовал он оправдаться.

— Слушай, — сказал я, — этот ирландский садист никогда бы не справился с Юлле в одиночку.

Он замолчал. Но снова пустился в разглагольствования, когда пришлось отвечать на вопросы.

В доме можно было ходить по щиколотку в деньгах. Люк в овощной погреб под кухней был открыт. Там стояли мешки с деньгами от первого ограбления броневика, в Фарсте. Сегодняшняя добыча была погружена в «вольво».

Они собирались ехать в Хельсингборг. В Йончёпинге ждал специально оборудованный фургон. В нем они хотели спрятать деньги. Гугге охотно во всем признавался, детали так и перли из него.

План был простой и эффективный, незамысловатый, без выдумок.

Он не имел никакого понятия, кто жил в Бьоркбакка. Они просто выбрали этот дом среди прочих, вломились внутрь и обосновались там еще до ограбления у аэропорта. Телефона в доме не было.

— Я съезжу за помощью, — сказал я Зверю.

Солнце согрело поляну. В лесу пахло дымом — какой-то дачник жег мусор. Запахи осени. «Лейка» болталась у меня на груди. Я пытался вспомнить, а успел ли я что-нибудь снять.

В «вольво» было жарко. Как раз когда я садился за руль, послышался звук мотора. Я выскочил и побежал через поросший лесом бугор вниз к дороге.

Это был белый форд. Тарн, Янне и Кнаппен. Казачий патруль охотников за новостями.

— Эй, стойте, эй! — Я бежал, крича на ходу. Они увидели меня и затормозили, хотя и без особого энтузиазма.

Тут я зацепился ногой за сук. Перевернулся в воздухе и грохнулся на задницу аккурат перед белым фордом.

Кнаппен глядел, ухмыляясь, из окна.

— Слушай, сделай это еще раз, а? Я не успел щелкнуть, когда ты кувыркался.

Я ругался, вставая и отряхиваясь. За Кнаппеном ухмылялся Тарн, зажигая сигарету.

— Вы не могли бы на следующем круге бросить открытку для полиции? — сказал я. — Нам не помешала бы «скорая помощь» и несколько смазливых медсестер, да еще инспектор, который бы вел запись своих вопросов, да и ответов.

Тарн быстро спросил:

— Вы их взяли?

— Мы их взяли, — сказал я. — Поехали к нам, в гости. Может, и кофе сварим.

Янне уже разговаривал по радио. Небось теперь проснутся и в полицейском участке в Мэрста?

— Первый поворот налево, — сказал я. — Красная дача с белыми углами.

Тарн сделал знак — садись с нами. Он открыл дверь, и я влез на заднее сиденье.

— О'кей, — сказал я. — Так кто тебя сориентировал?

— Сначала скажу тебе нечто другое, — буркнул он, насупясь. — Густав Далль разбился.

Я сидел совсем недвижно.

— Знаешь, что я думаю? — сказал Тарн. — Я думаю, что тебе надо было бы это дело вести аккуратнее.

Он глубоко затянулся сигаретой и прищурился, глядя на меня.

— Я думаю, это ты лишил его жизни.

Потом выпустил дым и добавил:

— Ты шествуешь, словно ангел смерти.

Янне стоял возле белого форда. Он беспрерывно говорил по радио. Кнаппен сновал вокруг и фотографировал. Гугге помогли сесть, но руки у него были связаны за спиной. Ирландец лежал на гравии. Глаза его были зажмурены, он дышал со свистом. Видно, на него уже накатила боль.

— Значит, так, — сказал Тарн. — Он кинулся к «вольво». Ты думал, что у него там оружие. Поэтому ты выстрелил, так?

Я медленно покачал головой.

— Тарн, — сказал я, — этот сволочной садист убил Юлле. И он же изнасиловал дочку Юлле. Так что я взял и отстрелил ему яйца. Сзади.

Мы стояли молча, глядя на ирландца.

— Этого я не слышал, — сказал Тарн.

Запах дыма щекотал ноздри. Ветер улегся, издали доносился птичий щебет.

— Ты и раньше стрелял в людей, — сказал Тарн.

— Я раньше застрелил одного человека. Тогда я спасал свою жизнь. Это было необходимо.

— Один раз — это ни разу, — сказал Тарн. — А вот два раза — уже привычка.

Зверь вернулся от «пежо». Он убрал свой арсенал, засунул его в мешок. Но большой армейский браунинг ирландца торчал у него за поясом.

— Так вот, насчет Густава Далля, — сказал Тарн. — Это было самоубийство. Он слетел с автострады у Русерсберга, где она постепенно уходит влево. У полиции есть свидетели, которые утверждают, что «порше» делал более двухсот.

Это, должно быть, случилось всего через несколько минут после моего с ним разговора.

— Так кто же тебя сориентировал? — спросил я. — Кто тебе звонил ночью?

Тарн снял шляпу и причесал волосы пальцами, как гребенкой. На поляне начинало теплеть.

— Это было совсем не так, как ты думаешь. — Похоже, усталый Тарн проспал ночь, не раздеваясь. — Звонил твой добрый друг, Карл Юнас Бертцер. Он ничего не знал, но в этой отрасли разбирается. И высчитал, что это должен быть валютный автомобиль. Он не ориентировал. Он чертовски здорово все угадал.

— Бертцер много знал. Это ты его надоумил, а? Ты ему сообщил все, что узнал?

Тарн мял пальцами шляпу и молчал.

— Ты все время у меня на пятках сидел, — зло сказал я.

Он холодно посмотрел на меня:

— По большей части я шел впереди тебя.

— Ответь мне тогда на один вопрос: кому звонил Юлле? Когда ознакомился с дискетой.

— Твоему доброму другу, Бертцеру.

— Ты уверен?

Тарн кивнул:

— Бертцер сам об этом рассказал. Он сказал также, что сделал ошибку: позвонил в «Сентинел». Но позвонил не владельцу, Густаву Даллю. И не директору-распорядителю Янне Нуккеру. Он позвонил своему старому другу и оруженосцу — шефу по безопасности Роланду Ханссону. — Тарн огляделся: — Кстати, а где он?

Я пожал плечами.

— Я его отпустил. Не хотел стрелять в еще одного.

Мы постояли молча. Где-то далеко завыли сирены. Я устало зажмурился, подставив лицо теплым лучам солнца.

Очень не хотелось оставаться здесь. Хотелось уехать отсюда. Впереди была лишь унылая развязка. Длинные объяснения с людьми, которые не принимают простых фактов, потому что простые факты могут показать, какие эти люди дураки. Длинные цепи лжи держатся на незнании других людей.

— Так кто же убил Юлле Боммера? — спросил Тарн. — Ты? Ведь ты действовал так неуклюже. Бертцер? Ведь он был слишком любопытен. Роланд Ханссон? Ведь он испугался. Или Густав Далль? Ведь он не мог позволить, чтобы у него на пути встал такой незначительный человек, как Юлле.

Я плюнул в сторону светлоглазого ирландца, лежавшего на гравии.

— Вот кто убил Юлле Боммера, — сказал я.

— А кто его туда доставил?

— Ролле Ханссон, — сказал я. — Ролле Ханссон все спланировал. Ему нужен был специалист по броневикам, а в ИРА их много.

Сирены звучали все ближе. Почему они так торопятся? Ведь все уже кончено, пришло к завершению, осталось в прошлом. А какие-то неуклюжие легавые упирают палец в кнопку и выдрючиваются вовсю.

— Может, лучше дать легавым успокоительное? — сказал я.

Тарн меня не слышал.

— Зачем ты все это натворил? Зачем ты действовал так чертовски жестко?

Зверь обтер ирландцу лицо и дал ему воды. Кнаппен их фотографировал. Янне, улыбаясь, похлопывал по денежным мешкам в багажнике «вольво».

— Да наплюй ты на них! — крикнул я ему. — Ты и так немало загреб — ведь «Утренняя газета» котируется по сто шестьдесят восемь крон.

Потом я повернулся к Тарну.

— А затем, что я хотел знать истину, — сказал я.

— Истину? — Тарн захохотал. — Полную истину? Точный анализ всех относящихся к этому фактов, на все сто процентов?

— Ну!

— Никакой истины не существует. Есть только различные толкования того, что произошло. То толкование, которое подходит самым сильным и влиятельным, становится в конце концов общепринятым. Всегда в конце концов.

Он достал из кармана пачку сигарет. Движения были сердитые, порывистые.

— Тарн, успокойся.

— Знаешь, что такое истина в «Утренней газете»? — Он наставил на меня сигарету. — Так вот, это все, что подтверждает предрассудки читателей. Все, что дает этим чертям утешение. Все, что убаюкивает их, внушая ощущение безопасности. Все, что обеспечивает им алиби в ситуации, когда они пальцем о палец не ударили, чтобы как-то улучшить эту самую ситуацию. Вот это и есть истина в «Утренней газете». Это называется объективной журналистикой, беспристрастной, нейтральной, деловой журналистикой.

— Успокойся, — снова сказал я.

Но я знал, что именно его злит. Завтра я буду читать в «Утренней газете» то, что он напишет, читать и смеяться. Это его и злит.

— Тетушкина журналистика! — уже кричал он, перекрывая сирены. — Низкая интеллектуальная, но высокая каудальная мобильность!

— Что такое каудальная?

— Это из латыни, — отрезал Тарн. — Кауда означает хвост.

Они подъехали и поднялись на бугор — впереди полицейские, за ними «скорая» из аэропорта. Полицейская машина ехала по гравию медленно и остановилась, уступая место «скорой помощи». Двое полицейских вылезли из автомобиля.

Оба в черных кожаных куртках, в черных перчатках. На лицах профессиональное выражение — мрачная серьезность и полное отсутствие интереса к чему бы то ни было. Они думают, что это внушает уважение.

Пистолеты свои они держали наготове.

— Боже милостивый, — сказал я.

Зверь громко рассмеялся. Зубы вызывающе сверкали в черной бороде. Кнаппен ухмыльнулся и поднял камеру.

Тарн направился к обоим полицейским. Он указал на ирландца:

— Этот человек ранен...

— Стой! Не двигаться!

На Тарна нацелились два пистолета. Он растерянно остановился и медленно поднял руки.

— Но я журналист из «Утренней газеты»...

— Насрать нам на это, будь ты хоть сам Бог-отец. Не двигаться!

Это крикнул старший из полицейских, тот, у которого на кожаной куртке больше знаков различия. Высокого роста, с широким лицом, тонкими губами и маленькими глазками.

«Скорая помощь» остановилась. Два одетых в белое парня не решались выйти наружу.

— Не смешите людей, — сказал Тарн. — Забирайте двух задержанных грабителей. Того, что лежит, надо отправить в больницу.

Большой полицейский подошел вплотную к Тарну. Свой пистолет он держал дулом вверх.

— Заткнись, — негромко сказал он. — Никакие журналисты-сволочи тут командовать не будут. — И вдруг улыбнулся: — Кстати, от тебя пахнет алкоголем.

Тарн подобрал губы. Я видел, что Кнаппен все еще снимает.

Большой полицейский медленно обернулся.

— Так, — сказал он, осознавая ситуацию. И указал пистолетом на Зверя: — А что тут делает этот?

Я уже не мог сдерживаться.

— Ты хочешь сказать — этот черномазый?

Зверь захохотал, широко и весело.

Внезапно второй полицейский вскрикнул:

— Он вооружен!

Оба пистолета уставились на Зверя. Большой полицейский рухнул на корточки. Второй укрылся за автомобилем.

— Не двигайся, Зверь! — сказал я. — Стой совершенно спокойно. Эти бабы начнут стрелять, если ты хотя бы моргнешь.

Большой полицейский повернул голову и посмотрел на меня долгим взглядом. Зверь пожал плечами, улыбаясь, и медленно поднял руки вверх.

— Ты, заткнись, — сказал мне большой полицейский.

— Это не тебе решать, — сказал я.

Он неуклюже поднялся и направился к Зверю. Обошел вокруг него, протянул руку и вытащил большой браунинг. Не торопясь, засунул его в карман, а потом и свое оружие в кобуру. А затем вытащил дубинку и замахнулся.

— Зверь! — закричал я. Но и камеру успел поднять.

У большого полицейского не было ни малейшего шанса. Дубинка рассекла воздух. Зверь пригнулся, расставив ноги, ухватил его за штанину у щиколотки.

Полицейский грохнулся о землю так, что у него перехватило дыхание.

Я обежал полицейскую машину и встал перед вторым.

— А ну, убери пистолет, — сказал я. — Спрячь его, быстро!

Тарн в развевающемся плаще промелькнул позади меня. Он втиснулся между Зверем и большим полицейским.

— Кончай свои штучки, — сказал он блюстителю порядка. — Немедленно. Или вылетишь из полиции, не позднее чем через полгода, я тебе это обещаю.

Кнаппен снимал сразу несколькими аппаратами. Я осклабился и тоже снял всю эту сцену. На дороге послышались новые сирены.

— Наконец-то, — сказал Янне. — Теперь, может, явится настоящая полиция.

Дождь выплескивался из водосточных труб старого дома Джоан Боммер. Я глядел на это, сидя у окна на кухне, полусонный от усталости и виски, что стояло передо мной.

Зверь улыбался — в улыбке участвовали и белые зубы, и его живые глаза. Он улыбался все время, когда в кухне была Кристина Боммер. Выглядел он как пират — пластырь у одного глаза, свежие синяки и нахальная улыбка.

— Ну и судьба! — спокойно сказала Джоан Боммер. — Погибнуть от руки какого-то помешавшегося на убийствах ирландца.

Она сидела прямо и аккуратно на своем хрупком стуле. Дым ее сигареты, колеблясь, уходил к потолку.

— Такое могло бы случиться у меня дома, на Энглси, в Англии. — Она чуть улыбнулась. — Но не в Таллькруген.

Кристина Боммер раздраженно грохотала чашками и тарелками, убирая со стола.

— Я считаю, что вы все равно должны заявить в полицию, — громко сказала она.

Она была так непохожа на свою невозмутимую, добрую маму. Я пощупал пальцами свои губы — они распухли, но уже по-новому.

— Понимаешь, нам накостыляли по дороге в полицейский участок, — сказал я. — Мы бы, может, и написали заявление, если бы Тарн нас поддержал. А он говорил, что так нам, мол, и надо.

Зверь пожал плечами, по-прежнему улыбаясь. Его глаза сияли жизнью и радостью.

— Не играет никакой рояли, — заявил он.

— Слушай, хватит этих выдумок, — предупредил я. — Люди говорят «роли».

Джоан Боммер вздохнула. Она медленно погладила свои седые волосы, неторопливо поправила какой-то локон. До слез все же было явно недалеко.

— Ну, нам пора уходить, — сказал я.

Она вежливо улыбнулась:

— Уже поздно. Вы можете сегодня переночевать здесь.

Кристина Боммер у мойки загрохотала посудой, как злая непогода с громом и молнией.

— Но, darling...

— Мама, ты же слышала, они хотят уходить!

Я поднялся.

Зверь осторожно соскользнул со стула, озадаченный и удивленный. Я поклонился Джоан Боммер, а Зверь легонько поцеловал ее в обе щеки. Мы вышли из кухни на веранду, где дождь колотил по железной крыше.

Кристина Боммер вышла вслед за нами, с кухонным полотенцем в руках. Она прикрыла дверь и яростно обернулась ко мне.

— Я тебе не давала никаких полномочий вершить какое-то там самовольное правосудие! — рявкнула она.

Я пригнулся и поджал больные губы, чтобы не отвечать ничего.

— Ты сделал этого несчастного человека инвалидом! Ты искалечил его жизнь! Ты его кастрировал и самодовольно считаешь, что действовал правильно!

Полотенце взлетело к ее лицу — она вытирала слезы, катившиеся по красным от злости щекам.

— Так вот знай, — громко и с расстановкой сказала она. — Я тебе никаких полномочий не давала. Я в такие игры не играю. Помни об этом, когда будешь хвастаться своей ловкостью.

Зверь смотрел на меня, разинув рот. Он просто не знал, что делать. Таким я видел его впервые.

— Ты такое же животное, как и они, — она почти кричала. — Как и тот, и полицейские, про которых ты думаешь, что с ними борешься. Ты такой же — бесчувственный, холодный и ограниченный.

Она заплакала, уткнув лицо в полотенце. Зверь посмотрел на меня.

— Так уж получилось, — сказал я. — Такая уж у меня получилась жизнь.

Но она меня не слышала. Она плакала вовсю.

— Важно не то, кто ты такой, — сказал я. — Важно — на чьей ты стороне.

Она мотнула головой, рыдая от бессилия. Не обо мне она плакала. Она плакала о своем отце. Умереть можно очень по-разному, но результат всегда один. Но такая смерть, как у Юлле, — это мерзость, ведь такая смерть показывает, как ничтожно мало стоит жизнь человека.

Зверь поморщился с неудовольствием.

— Consolala, — сказал я ему.

Да, это утешение ей сейчас было необходимо.

Закрывая за собой дверь и выходя под дождь, я видел, как он обнимает ее, гладит волосы, что-то говорит.

Я медленно пошел к машине. Дождь был холодный, и мои волосы быстро намокли, я чувствовал, как вода течет за воротник, но только тряс головой и зажмуривался.

Ждать Зверя пришлось долго. Он прибежал, делая большие прыжки через лужи.

Мы ехали домой, в Старый город. «Пежо» довольно мурлыкал, рассекая холодный влажный воздух ночи. Дворники хлопотливо проясняли темную сцену города, открывавшуюся перед нами.

— Ты в нее влю′блен, — сказал Зверь.

— Влюблён, — сказал я.

Он не ответил. Сидел рядом со мной, глядя перед собой на дорогу.

— Ты тоже, — сказал я.

На автостраде мы ехали прямо по глубоким лужам. Руль порой дергался в руках Зверя, но он мягко гасил эти рывки.

— Приятно было бы жить вместе с какой-нибудь женщиной, — сказал я. — Женщиной, которая умеет смеяться и ругаться, ссориться, и любить, и драться. Женщиной, которая ведет себя честно, все время. Женщиной, которой посмеет довериться даже такой маленький напуганный человек, как я. Женщиной, похожей на Кристину Боммер.

Я увидел, что он улыбнулся в темноте.

— Но она меня не выносит, — добавил я.

Мы ехали молча почти до самого моста у Сканстулль. «Глобус»[66]начинал обретать форму.

— Так что я несчастен в любви, — сказал я.

Это прозвучало так глупо, что мы оба фыркнули. В любви нельзя быть несчастным. Любовь получают и любовь дают. Несчастье постигает тех, кто хочет только иметь, и тех, кто только берет.

— Я думаю, — сказал я, — что она достойна того из нас, кто красивее, благороднее, надежнее, моложе и добрее. То есть ей нужен ты.

Он опять улыбнулся. Он долго улыбался, не говоря ничего, пока мы не въехали в тоннель на Сёдермальм.

— Послушай... — начал он, — как ты думаешь... мог бы ты... когда она с нами... мог бы ты называть меня Рикардо? А не Зверем?

Я кивнул и вздохнул.

— Зверь, старый ты guerrillero.[67]Я буду называть тебя Гориллой!

Мы поставили машину на Риддархольмен и побежали сквозь дождь к Стура-Нюгатан. На полдороге, в подъезде Верховного суда на Мункбрун, мы передохнули, промокшие до нитки.

— Послушай, Зверь, — сказал я, стряхивая капли с волос, — а где мы раздобудем деньги для твоей сестры?

Что было после

...Ты — Царь Земли. Ну, а на самом деле —

Хотя тебя поэты и воспели —

Лишь обезьяна, что не встала в полный рост,

Но потеряла и покой души, и хвост.

Нильс Ферлин. «Из поэтического сборника хулигана Фабиана»

20

Меня, конечно, уволили.

Собственно говоря, всех внештатников в редакциях увольняют в тот же самый день, когда они начинают работу. Это как бы предусматривается надежным контрактом. В смысле — всегда есть надежда, что будешь точно знать, когда опять придется голодать.

Но меня уволили по первому классу. Мне записали три рабочие недели, но не включали в дежурства до самого конца. Так что получай полный заработок за то, чтобы не ходить на работу. Вот это и называется благосостоянием.

Тарн отлично сработал в деле «бронированной банды». Так их назвали. Но я бы все равно над ним смеялся.

«Утренняя газета» освещала всю эту историю... да, именно в духе строгой консеквентности.

Смерть финансиста Густава Далля никак не связывали с ограблением у аэропорта. «Сентинел» упоминали только в тексте сообщения об ограблении. Ни слова о покупке компании или о ее грязных операциях. Ирландца называли «крупным международным преступником», Ролле был «бывший охранник», а Гугге — «студент из Стокгольма». Удивительно, как эти бандиты вообще смогли встретиться.

Снимков дали много. Четыре сцены из моей серии по взрыву броневика. Три из снимков Кнаппена в идиллии Бьоркбакка. Его снимки были подписаны. Под моими стояло: «Газетное фотоагентство».

Карл Юнас Бертцер не затрагивался, Юлле Боммер не упоминался. Янне Нуккер цитировался как хорошо информированный источник в «Сентинел», а о тех двух полицейских, что первыми прибыли в Бьоркбакка, не говорилось ни слова.

Вечерние газеты я швырнул на пол. Они усердно обыгрывали тему охранников в броневике. Их оглушило при взрыве. Теперь они ухмылялись с первых страниц.

Зачем люди только покупают газеты? Ведь все равно ничего понять нельзя, когда их читаешь.

Позвонила Кристина Боммер, попросила извинения. Я тоже извинился. Мы так мягко разговаривали друг с другом, что я воспользовался случаем и спросил, не могут ли она и Джоан поручиться за меня в банке, если я возьму заем для приобретения авиабилета сестре Зве... Рикардо. Они охотно согласились.

Потом я позвонил Зверю. Он должен был завезти мне дискету по дороге в Тронгсунд.

Я сидел в своем маленьком «пежо» на Риддар-хольмен — чтобы не мерзнуть на ветру. По утрам уже было холодно. Осень все приближалась.

Договор на аренду машины истекал через три недели. Через три недели я должен был также покинуть и Старый город. Деньги через три недели кончатся. Уж такова жизнь для временно исполняющего. И будущее у него интересное — то одно, то другое подсовывает.

Любопытно, сколько Газетное фотоагентство заработало на моих снимках грабежа. Ведь их наверняка продавали по всей Европе. Мне же не полагалось ни одного лишнего эре. Я не мог бы даже узнать, сколько я загреб для Газетного фотоагентства.

Я ждал три утра подряд — и она приехала.

Большой серебристо-серый «БМВ» перевалил через горку у церкви на Риддархольмен и подлетел к набережной. Я вылез из «пежо» и побрел к ней, держа в руке дискету.

Она была одета в черное и белое, всё из натурального шелка. Пиджак и юбка. Рубашка с большим шарфом под воротом. Она уставилась на меня, когда я открыл дверь машины. Рот исказился в суровой гримасе.

— Это ты его убил, — сказала она с ожесточением.

Я уселся в машину рядом с ней и протянул дискету. Она ее не взяла.

— Ты убил моего брата, — сказала она так же резко.

— Тарн тоже так считает.

— Кто такой Тарн?

— Был у меня такой хороший друг.

Ее глаза потемнели от гнева.

— Это ты так устроил, что у него не было выбора. Ты сделал так, что он был вынужден покончить с собой. Ты не оставил ему никаких шансов.

Я поднял дискету.

— Нет, его убил не я.

Она взяла дискету и бросила на пол.

— Ничего эта штука не стоит.

— Ты это уже говорила. Ты это говорила в тот первый раз, когда мы встретились. В воскресенье. Помнишь, какой тогда был ветер?

Я расслабился, сидя в удобном кожаном кресле. Я устал, мысли мои блуждали. Люди должны бы были по утрам вставать, когда хотят, когда чувствуют себя отдохнувшими. Люди должны бы были получать по потребности, по тому, сколько тратят. Люди должны бы были уходить на пенсию тогда, когда сами считают, что пора — в сорок ли лет, или в двадцать восемь, или в семнадцать. Может, тут есть что-то, над чем бы стоило задуматься социал-демократии?

— Почему ты сообщила «Утренней газете» о планах ограбления броневиков? — спросил я. — Почему ты послала мне эту дискету?

Она дернула головой и отвела взгляд.

— Так вот, ты думала, что «Утренняя газета» сделает сенсацю из твоей информации. Ты думала, что «Утренняя газета» спугнет ирландца и приструнит Ролле и Гугге. Ты думала, что газеты функционируют именно так. Что они набрасываются на все, о чем пронюхают.

Я дернул ее за рукав, но она не желала смотреть на меня.

— Ты думала, что тебе и твоему братику не придется делиться своими башлями. Ты бы спасла финансовую империю, а я бы получил сто тысяч крон за то, что был таким добрым.

Сто тысяч. Сумма такого порядка мне сейчас ох бы как не помешала. Да и сестре Зверя эти деньги нужны.

— Он ничего не знал, а? — сказал я. — Он не знал о планах ограблений, он не знал об ирландце, он совершенно не понимал, почему это я вдруг возник и начал скандалить? Он ничего не знал — великий финансист Густав Далль. Он ничего не знал? Или как?

Она кивнула не оборачиваясь.

— Он преступником не был, — сказала она.

Ну почему то, что случается в жизни, всегда так запутанно и неоднозначно и только наполовину справедливо?

Почему все не может быть столь же просто и гениально, как комбинации в бридже, или правила парковки автомобиля, или приговоры Верховного суда?

— Ясно... Ролле и ты — вот кто все это начал, — сказал я. — Элегантный Ролле. С ним ты познакомилась, когда твой братик приобрел «Сентинел». Ну и где теперь этот Ролле?

Она не отвечала. Обернулась, избегая моего взгляда, и протянула руку за сумкой на заднем сиденье. Вынула из нее зеркальце и принялась сосредоточенно приводить в порядок ресницы.

Но я все же продолжал:

— Ролле разработал план грабежей. Записал он его, конечно, на компьютере и закодировал с помощью программы, которая называется «Watchdog». Он привлек Гугге в помощники и выписал из-за границы эксперта по ограблениям броневиков — ирландца, бывшего члена ИРА.

(Тарн написал об этом ирландце. Политический идеалист, ставший террористом и превратившийся в преступника. На свете их полным-полно. Это люди, которые желают улучшить общество и которых общество закаляет до того, что они выходят на большую дорогу.)

— Все было готово. Оставалось только откинуться на спинку кресла и наблюдать за поступлением денег.

И у них это наверняка бы получилось. Они бы сразу смылись из Швеции, увозя в тайниках автомобиля пятьдесят или шестьдесят, а то и семьдесят миллионов крон.

А полиция? Они что, обставили бы полицию? Что там, кстати, пишет о шведской полиции журнал «Ньюсуик»? Там процитировали слова одного международного преступника: «У меня есть плохие новости и хорошие новости. Плохие новости: нас раскрыли, полиция охотится за нами. Хорошие новости: за нами охотится шведская полиция».

— Я думаю, они бы это для тебя провернули, — сказал я. — Но у тебя была проблема в виде твоего старшего брата. Он был подлец, но он был подлец другого сорта. Он воровал, но он воровал по-другому.

Она рывком повернулась ко мне. Узкое лицо пылало от гнева. Но она опомнилась, снова отвернулась, злобно передернувшись.

— Ты хотела отделаться от ирландца и от Гугге, а может, и от Ролле, причем так, чтобы твой брат никогда об этом не узнал. Но ты же не могла взять и заявить на них в полицию. И вот ты позвонила в «Утреннюю газету» и рассказала смачную историю, а потом послала дискету как доказательство, которое нельзя прочитать — из-за кода. Что там закодировано? Финансовый итог прошлого года? Рекомендованный компьютером рецепт блюд на эту неделю?

Скоро она попросит меня из машины. Скоро, но кое-что она еще не прочь узнать.

— Ты понимала, что Ролле, и Гугге, и ирландец почувствовали бы себя в опасности, узнай они, что в «Утренней газете» есть зашифрованная копия всего плана грабежей. И ты каким-то образом дала им об этом знать.

Она ядовито улыбнулась. Были, были еще у нее тайны в загашнике.

— Что случилось дальше? Когда Юлле прочитал дискету — а Юлле же слышал, как ты рассказывала о планируемых грабежах, — он заинтересовался. Разобрать-то он смог только рабочие схемы «Сентинел», которые ты добавила к дискете. Но этого было достаточно. Юлиус Боммер сделал один-единственный звонок — Карлу Юнасу Бертцеру. Карл Юнас Бертцер сделал один-единственный звонок — Роланду Ханссону. И Юлиусу Боммеру было суждено умереть

Я сидел молча некоторое время, не зная, что сказать дальше. Но сказать можно было только одно:

— Это ты убила его. Ладно, ты не знала, что делала. Ты выпустила волков, не понимая, что ты учинила. Но убила его ты.

Она будто сглотнула что-то, но тут же улыбнулась мне.

— Ты не сможешь ничего доказать.

— Наплевать мне на это. Ты знаешь, что я знаю. Мне этого достаточно. И когда-нибудь ты задумаешься: что же я сделала со своей жизнью? И ты спросишь еще раз: кто убил Густава Далля? Кто заставил его покончить с собой?

Она стиснула пальцы и прижала их к своим губам. Избалованное дитя из богатой семьи, она думала, что можно купить преступление, купить насилие, купить смерть и распоряжаться всем этим.

— Так кто же убил Густава Далля? — сказал я. — Не говори, что это сделал я.

Она была, однако, сильнее, чем я думал. Она не хотела смотреть на меня, но выпрямилась и спросила:

— Почему ты... возился со всем этим? Ты считаешь, что вершил правосудие?

Я укоризненно покачал головой всем женщинам в моей жизни.

Все они задают один и тот же вопрос.

— «Аll you need is love»,[68]— сказал я. — Битлы верили в love, love. Аллан Гинсбург[69]верит в сознание. Георг Хенрик фон Райт[70]верит в разум. Ингвар Карлссон[71]верил в выравнивание доходов. Бьорн Гилльберг[72]верит в катализаторы. Я верю в правосудие.

И взялся за ручку двери.

— Одинокий человек не может вершить правосудие, — сказал я. — Правосудие — это нечто такое, о чем люди договариваются. Правосудия нет, если люди не желают понять друг друга, учесть потребности друг друга. Для правосудия требуется сотрудничество. Одинокий человек, отдельный человек не может вершить правосудие. Но один-единственный одинокий человек может лишить правосудие силы.

Она глядела на мою руку, ожидая, что я открою дверцу.

Ей хотелось, чтобы я ушел.

— Но знаешь, что тогда остается? Знаешь, что всегда появляется, когда плюют на правосудие? Знаешь, как называется его суррогат?

Она протянула руку и включила мотор. Ей было начхать на правосудие. Ей было неинтересно, как называется суррогат.

Я открыл дверцу и поставил ногу на мостовую.

— Месть, — сказал я. — И ты сама сделала выбор.

Примечания

1

Братья Маркс — знаменитые американские комики. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Карл Двенадцатый — король Швеции (1697-1718).

3

Буффало Билл (1846-1917) — американский охотник и артист-вольтижер, а также автор приключенческих книжек о Диком Западе.

4

Боб Хоуп (1903-1992) — американский комик и киноактер. Острота — из его репертуара.

5

ПУБ — один из универмагов Стокгольма.

6

Бромма — одно из предместий Стокгольма.

7

Сульвалла — ипподром в Стокгольме.

8

«Секуритас» — одна из частных охранных фирм в Швеции.

9

«Sky», «Screen Sport» — программы кабельного телевидения (спутникового).

10

Акт II, сцена 4. Перевод Б. Пастернака.

11

Берсерк — викинг, который шел в бой в наркотическом трансе, сокрушая все подряд на своем пути.

12

Юрсхольм — богатый пригород Стокгольма.

13

Милан Кундера — чешский писатель, с 1975 г. живет во Франции.

14

Дорогой товарищ (исп.).

15

Имеется в виду газета «Свенска дагбладет».

16

Дай денег (англ.).

17

«Бонньер» — крупная издательская фирма.

18

«Олен», «Окерлунд» — торговая и издательская фирмы.

19

Расслабься (исп.).

20

Испанское ругательство.

21

Не живешь совсем, только маешься, —

Королева Испании ахает.—

Три минутки понаслаждаешься,

и на девять месяцев страху.

Отдохнешь потом пару недель,

и опять залетишь с размаху.

Не живешь совсем, только маешься, —

Королева Испании ахает (англ.).

Перевод М.Тюнькиной

22

Хюддинге — большая загородная больница в Стокгольме.

23

Программы шведских теленовостей.

24

X. Парланд — финско-шведский писатель (1909-1930), автор сборников стихов, в том числе названного здесь.

25

Ну ладно (исп.).

26

Сторожевая собака (англ.).

27

Блумквист — герой детской повести шведской писательницы Астрид Линдгрен.

28

«Экспрессен» — одна из вечерних стокгольмских газет.

29

Сергельс торь — площадь в центре Стокгольма.

30

Грёна Люнд («Зеленая роща») — парк развлечений в Стокгольме.

31

Йердет — большое поле возле одного из парков в Стокгольме.

32

Лонгхольмен — остров в центре Стокгольма, на котором до недавнего времени располагалась тюрьма.

33

Спиро Агню — бывший вице-президент США.

34

Мария-органистка — исполнительница религиозных мелодий и текстов, аккомпанирующая себе на переносном органе на Сергельс торь.

35

Буссе Ларссон — популярный шведский певец.

36

«ФИБ-Актуэльт» — шведский полупорнографический журнал.

37

Фьедерхольмарн — острова в шхерах Стокгольма.

38

Стрёммен — один из двух стоков озера Меларен в Балтику, в центре Стокгольма.

39

Смайли, Самсон, Бонд — персонажи западной шпионской литературы.

40

Анита Экберг — известная (главным образом пышным бюстом) шведская киноактриса.

41

Свен Голубь (Дюва) — храбрый солдат, персонаж патриотической поэмы финско-шведского писателя Ю.-Л. Рунеберга.

42

Кто говорит? (исп.)

43

Подрывной элемент (исп.).

44

«Лансен» — боевой самолет шведских ВВС. Баркарбю (ранее) — военный аэродром неподалеку от Стокгольма.

45

В Швеции сейчас принято говорить «ты» всем, кроме короля и королевы. «Вы» воспринимается как проявление высокомерия (в крайнем случае старомодности).

46

А ну, отойдите! (англ., искаж.).

47

Юлу — шведский журналист.

48

ИРА — Ирландская республиканская армия, террористическая организация, добивающаяся освобождения Северной Ирландии от власти Великобритании.

49

Хемфри Богарт — американский киноактер. Ингрид Бергман — шведская киноактриса. «Касабланка» — известный фильм с их участием.

50

Саманта Фокс — известная эстрадная певица.

51

Гейер — бывший председатель Шведского объединения профсоюзов.

52

Выдается за заслуги в социальной или культурной области.

53

Что случилось? (исп.)

54

Грубое ругательство (исп.).

55

Позаботься о ней! (исп.).

56

He теряй ни одного часа! (англ. искаж.).

57

«Докторc спешл» — сорт виски.

58

Сергель — площадь в центре Стокгольма, где расположены главные конторы крупных банков.

59

Боссе Парневик — шведский актер, имитатор голосов.

60

Время действовать (англ.).

61

Стив Маккуин — известный американский киноактер.

62

Следуй за этой машиной! (англ.).

63

«За горами и долами, где народ восстал...» (исп.).

64

Пошевеливайтесь! (англ.).

65

Жить или умереть (англ.).

66

«Глобус» — огромное шарообразное здание в Стокгольме, арена для спорта и концертов.

67

Партизан (исп.).

68

«Все, что тебе нужно, — это любовь» (англ.). Песня группы «Битлз».

69

Очевидно, имеется в виду американский битник, хиппи и поэт Аллен Гинсберг.

70

Георг Хенрик фон Райт — известный финский философ-аналитик.

71

Ингвар Карлссон — лидер шведских социал-демократов, премьер-министр.

72

Бьорн Гилльберг — шведский ученый, борец за чистоту природной среды.

Content

Время действовать

Среда

1

2

Четверг

3

Пятница

4

Суббота

5

Воскресенье

6

7

8

9

Понедельник

10

11

12

13

14

Вторник

15

16

17

Снова среда

18

19

Что было после

20

Примечания