С. Ю. Нечаев

ЖАННА Д'АРК

Тайна рождения

*

Взгляды авторов серии не всегда

совпадают с мнением редакции.

© ООО «АСТ-ПРЕСС КНИГА», 2005

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Жанна.

Худ. П. Дюбуа

Отъезд Жанны из Вокулёра.

Худ. Ж. Шеррер

Прибытие Жанны в Шинон.

Миниатюра XV века

Карл VII.

Худ. Ж. Фуке

Франция в 1430 году

Карл VII и его совет.

Миниатюра XV века

Город Шинон, вид со стороны Луары

Орлеанский Бастард

Жиль де Ре

Филипп Добрый, герцог Бургундский

Робер де Армуаз

Жанна во время коронации Карла VII в Реймсе.

Худ. ж. Энгр.

Осада Орлеана.

Миниатюра конца XV века

Осада Орлеана.

Фреска Ж. Леневё

Въезд Жанны в Орлеан.

Худ. Ж. Шеррер

Эпизод сражения за Орлеан.

Миниатюра XV века

Карлу VII и Жанне передают ключи от Орлеана.

Миниатюра конца XV века

Жанна.

Рисунок пером Клемана Фокемберга. 1429 г.

Жанна перед судьями в Руане

Вид замка Сюлли

Автограф письма Карла VII от 2 июня 1429 года, в котором он дарует Жанне личный герб

Жанна

Жанна.

Малоизвестный портрет XVII века

Жанна в доспехах.

Фрагмент картины Ж. Энгра

Жанна.

Конная статуя

Жанна Дева.

Гравюра XVIII века

Предисловие

Легенда о Жанне д’Арк — одна из величайших фальсификаций во французской истории; возможно — самая крупная ложь такого рода.

Робер Амбелен

Существует две истории: история официальная, которую преподают в школе, и история секретная, в которой скрыты истинные причины событий.

Оноре де Бальзак

Ну вот, еще одна книга о Жанне д’Арк… Семь тысяч триста двадцать пятая…

Скепсис человека, взявшего эту книгу в руки, вполне понятен: ну что еще можно написать об этой крестьянской девушке, которой послышались божественные голоса, после чего она явилась к королю, получила от него командование французской армией, одержала ряд побед над англичанами, но затем попала в плен и была сожжена на костре 30 мая 1431 года? Однако понятен и интерес очередного автора, сделавшего попытку вторжения в эту, казалось бы, проработанную вдоль и поперек тему. Ведь Жанна д’Арк — это вечная тема, которая уже почти шесть столетий волнует исследователей, и в ней, как это обычно и бывает с вечными темами, все далеко не так однозначно, как кому-то хотелось бы. Помимо традиционной (канонической), существует и масса так называемых альтернативных версий, условно объединенных в два больших направления.

Одно из них (его, в частности, придерживаются историки Жан Жакоби, автор книги «Секрет Жанны д’Арк», Эдуар Шнейдер, Жан Бослер и др.) состоит в том, что Жанна не была, как это официально считается, дочерью крестьянина Жака д’Арк и его жены Изабеллы Роме. Она якобы принадлежала к королевской династии, что и объясняет ее высокий статус, ее прекрасное знание двора и особенностей военного дела.

Приверженцы этой теории по-французски именуются «батардистами» (batardisants), то есть сторонниками факта незаконного рождения Жанны.

Историки другого направления, основоположником которого является Жан Гримо, опубликовавший в 1952 году книгу «Была ли сожжена Жанна д’Арк?», базируются на том, что Жанна никак не могла быть сожжена на костре в Руане. Согласно этой теории, ей удалось спастись, выйти замуж и вновь появиться под именем Жанна дез Армуаз. Этой теории придерживаются такие уважаемые историки, как Жан де Сен-Жан (автор книги «Жанна, 1407–1452»), Жерар Пем (автор книги «Жанна дез Армуаз»), Этьен Вейль-Райналь (автор книги «Двойной секрет Жанны-Девственницы»), Андре Брисе, Пьер де Сермуаз, Флоранс Маке и др.

Сторонники этой теории именуются «сюрвивистами» (survivistes), то есть сторонниками факта спасения Жанны.

На чем же основываются эти книги, упорно появляющиеся много лет подряд, как грибы после дождя? Очевидно, что они базируются на массе смущающих историков и действительно весьма странных фактов.

Не претендуя на окончательное разрешение всех этих «странных» вопросов, автор предлагаемой книги лишь пытается систематизировать многие странные и противоречивые события, произошедшие в так называемом (и, без всякого сомнения, политическом) «Деле Жанны д’Арк».

Глава первая

Тайна рождения

НОЧНОЙ ПЕРЕПОЛОХ В ДОМРЕМИ

«Поздно ночью небольшая группа всадников, прибывших из Парижа и сопровождавших женщину на лошади, державшую в руках тепло укутанного в платки ребенка, остановилась перед домом Жака д'Арка… Они сильно заколотили в дверь, разбудив всех обитателей дома. Шум разбудил и всех других жителей Домреми, очень удивленных этой суматохой».

Это — не отрывок из приключенческого романа, а выдержка из письма камергера и советника короля Карла VII Персеваля де Буленвилье. Письмо было написано 21 июня 1429 года и адресовано Филиппу Висконти, герцогу Миланскому, родному брату вдовы герцога Людовика Орлеанского.

Конечно, можно не верить информации, содержащейся в частной переписке двух мужчин, живших почти шесть столетий тому назад. Но чему тогда верить — ведь в те времена не было ни фотографий, ни видеосъемки?

Итак, холодной ноябрьской ночью 1407 года в деревню Домреми, что находилась на границе Французского королевства на берегу реки Маас, в дом Жака д’Арка заявилась группа всадников из Парижа. Занесенные снегом и продрогшие воины герцога Орлеанского скакали восемь суток, и для этого у них должна была быть очень веская причина. Этой веской причиной, как нетрудно догадаться, был укутанный в платки младенец, которого держала на руках Жанна д’Арк, вдова Николя д’Арка, родного брата Жака д’Арка. Кстати сказать, ее брак с Николя д’Арком был вторым, а первым ее мужем был рыцарь Од де Реси, что также подтверждает непростой социальный уровень этой фамилии.

Именно так началась история девушки, известной сейчас каждому образованному человеку под именем Жанна д’Арк или Орлеанская дева.

Отметим, что женщина, которая везла младенца, тоже звалась Жанной д’Арк и служила кормилицей при королевском дворе. То, что ее звали точно так же, как и нашу главную героиню, можно считать случайным стечением обстоятельств, хотя, с другой стороны, Жанами и Жаннами звали в то время, наверное, половину французов.

ДАРК ИЛИ Д’АРК?

Кстати, несколько слов о написании фамилии живших в Домреми д’Арков, а следовательно, и самой Жанны, волей обстоятельств ставшей членом их семьи.

Многие историки конца XIX — начала XX века (Жюль Кишера, Симеон Люс, Жюль Мишле, Пьер Шампьон и другие) предпочитают написание д’Арк. Вслед за ними Пьер Тиссе, изучив тексты обвинительного процесса, принимает написание д’Арк. Пьер Дюпарк, занимаясь переводом материалов процесса по отмене приговора, также употребляет это уже принятое написание. И современные историки — Эм-манюэль Бурассен, Марселей Дефурно, Янн Грандо, Анри Гийемен, Режин Перну и многие другие — так же называют Жанну и ее «родственников».

Если же обратиться к оригинальным текстам, то там встречается самое разнообразное написание: и Дарк, и Даре, и Тарт и др. Следовательно, во времена Жанны не существовало твердо принятого написания этой фамилии, тем более что во французском языке было множество диалектов, на которых одна и та же фамилия звучала по-разному.

Следует отметить, что в XV веке в написаниях фамилий никогда не ставили апостроф: фамилии, например, Дальбрэ, Далансон или Долон писали в одно слово. Лишь в современной орфографии написание через апостроф стало указывать на принадлежность к знати или происхождение из определенной местности. Сейчас пишут герцог д’Алансон и герцог д’Арманьяк, но также, например, и Жан д’Овернь, обозначая лишь место происхождения (Жан из Оверни).

При всем желании считать д’Арков из Домреми простыми крестьянами никак нельзя.

Этот вопрос очень серьезно изучил французский исследователь, член Французской академии истории Робер Амбелен, и его выводы таковы: воспитавшая Жанну семья принадлежала к обедневшему дворянскому роду. Многие представители семейства д’Арк находились на королевской службе еще до появления Жанны на свет. И в их числе, между прочим, была королевская кормилица — та самая Жанна д’Арк, что привезла из Парижа в Домреми укутанного в платки младенца.

Самое удивительное состоит в том, что семейство д’Арк еще задолго до XV века имело герб, на котором на лазоревом поле были изображены золотой лук и три скрещенных стрелы. По этому поводу французский историк Робер Амбелен иронически восклицает:

«Подобные гербы в распоряжении землепашцев — явно большая редкость в средневековой Франции».

Кстати сказать, историк Поль Руэлль, серьезно занимавшийся вопросом происхождения рода д’Арков, называет найденного им в летописи 1331 года «Христианская Галлия» некоего епископа по имени Жан д’Арк, а также некую Марию д’Арк, вышедшую в 1357 году замуж за герцога Бургундского. В связи с этим Поль Руэлль с неменьшей иронией замечает:

«Таковы были эти простые землепашцы!»

Таким образом, Жак д’Арк родился в 1375 году в Сеффоне (провинция Шампань) в старинном рыцарском семействе. Однако ветвь, к которой он принадлежал, разорилась в результате бедствий, принесенных Столетней войной, и временно утратила дворянское звание. При этом в 1419 году он стал генеральным откупщиком и дуайеном (то есть старшиной) Домреми. Там же он командовал небольшой крепостью и лучниками местного ополчения. Говоря современным языком, он был сборщиком налогов, мэром и начальником местной милиции.

Франсис Андре, автор книги «Правда о Жанне д’Арк», писал:

«С 1419 года Жак д'Арк был одним из главных и наиболее богатых нотаблей (знатных лиц) Домреми… Он жил в крепости, владел пастбищем, требовавшим для своего обслуживания четырех лошадей… Ежегодный доход, который он из этого получал, составлял от четырех до пяти тысяч франков. В то время это было настоящим богатством».

Для сравнения: доход каменщика составлял не более тридцати франков. Отсюда понятно, что семья д’Арк, несомненно, имела весьма неплохой материальный достаток.

Жену Жака д’Арка звали Изабеллой де Бутон. Кстати сказать, в большинстве книг о Жанне д’Арк ее называют Изабеллой Роме. Но Роме — это не фамилия в нашем теперешнем понимании, а прозвище, полученное ее матерью благодаря совершенному паломничеству в Рим и перешедшее к ее дочери.

Заметим, что в XV веке к имени человека было модно добавлять не только название местности или населенного пункта, откуда этот человек происходил, но и прозвище. Так, например, Жан Бастард переводится, как Жан Незаконнорожденный. Об этом человеке у нас еще будет возможность поговорить более подробно.

Историк Поль Руэлль говорит об Изабелле де Бутон следующее:

«Ее род был породнен с Бово, Людрами, Неттанкурами и Армуазами, благородными семьями той эпохи, отнюдь не входившими в синдикат бедных землепашцев».

Запомним одно из перечисленных имен (представитель семьи дез Армуаз еще появится в нашем повествовании), а пока вернемся к д’Аркам из Домреми. В истории сохранилось еще несколько имен родственников Жака д’Арка и Изабеллы де Бутон. Их, в частности, называет Франсис Андре: это Симон д’Арк (камергер королевского дворца де Шомон), Пьер д’Арк (каноник из Труа), Мишель д’Арк (кюре из Бар-сюр-Сен) и Анри де Бутон (кюре из Сермеза). Этот последний был родным братом Изабеллы и жил в Сермезе, соседнем городе от Сеффона, родного города Жака д’Арка.

Небеса оказались благосклонны к браку Жака д’Арка и Изабеллы де Бутон: всего у них было три сына — Жакмен, Жан и Пьер — и младшая дочь Катрин.

НЕЗАКОННОРОЖДЕННЫЙ РЕБЕНОК КОРОЛЕВЫ

Так почему же королевской кормилице Жанне д’Арк вдруг потребовалось мчаться в далекий Домреми в дом своего свояка? Что за миссию она выполняла?

Прежде чем ответить на этот вопрос, узнаем, что такое Домреми. Большинство историков почему-то считает, что Домреми — это маленькая деревенька, заброшенная где-то в Лотарингии. По всей видимости, такая трактовка им удобна в качестве дополнительного акцента в версии о «простонародном» происхождении Жанны.

Но это совершенно неверно. Во-первых, Домреми — это не такая уж и деревенька (все-таки в ней было тридцать четыре хозяйства), во-вторых, расположена она не в Лотарингии, а в герцогстве Барруа, а это — по соседству с Лотарингией, на стыке теперешних французских департаментов Мёрт и Мозель, Мёз и Верхняя Марна.

Историк Симеон Люс отмечал:

«Старинный римский путь из Лангра в Верден, проходивший через Нешато, Домреми, Вокулёр, Вуа и Коммерси, был очень известен в Средние века. Нешато служил, своего рода, важнейшим складом при транзите бургундских вин. При перевозке этих вин использовались тяжелые повозки, запряженные десятью или двенадцатью лошадьми. По этому же пути, но в противоположном направлении, везлось сукно из Ипра и Гана».

В связи с этим можно сделать вывод, что Домреми, находившийся на берегу Мааса в двух шагах от Нешато, представлял собой достаточно известный в XV веке город, лежавший в одном из наиболее важных районов Северо-Восточной Франции.

А вот теперь можно вернуться к вопросу о том, почему королевской кормилице вдруг потребовалось мчаться в Домреми и какова была ее миссия.

Объяснение этому одновременно с версией о незаконном рождении Орлеанской Девы от королевы Изабеллы Баварской и герцога Людовика Орлеанского, брата короля Карла VI, уходит своими корнями к началу XIX века.

Сейчас можно сказать, что доподлинно известно, что 10 ноября 1407 года королева Изабелла родила ребенка, который, согласно хроникам, умер вскоре после рождения. Однако могилу и останки этого младенца обнаружить не удалось. При этом во «Всеобщей истории Французского королевского дома» издания 1764 года говорилось о мальчике, названном Филиппом. Удивительно, но в двух последующих изданиях этой книги — 1770-го и 1783 годов — говорилось уже о девочке, названной Жанной.

Как бы то ни было, событие это представляло большую проблему для королевы. Большинство историков сходится в том, что ребенок (не важно, мальчик или девочка) никак не мог быть ребенком от короля Карла VI, страдавшего безумием, фактически не управлявшего страной и не «общавшегося» со своей женой много лет.

В те далекие времена незаконнорожденные дети у королей и принцев были делом весьма ординарным (ребенка воспитывали вместе с другими, и он получал достойное положение в обществе), но подобный ребенок у королевы ставил ее в неудобное и даже опасное положение. Единственный реальный выход из такой ситуации — уничтожить следы ребенка, объявив его мертвым и отправив к кормилице.

Желательно куда-нибудь подальше… Например, в Домреми…

В любом случае доподлинно известно, что королева Изабелла недолго печалилась по поводу «смерти» своего ребенка и на тринадцатый день уже вовсю пировала в обществе своего любовника. А отец, герцог Людовик Орлеанский, в тот же вечер, едва расставшись с королевой, был злодейски убит людьми своего противника герцога Бургундского. Это, кстати, положило начало многолетней и кровопролитной гражданской войне между Бургиньонами (сторонниками герцога Бургундского) и Арманьяками (сторонниками герцога Орлеанского), но об этом мы поговорим позже.

Историк Поль Руэлль отмечает такой интересный факт: в семействе д’Арк было еще два человека — некие Гийом и Ивон. Оба они в 1423 году станут опекунами и советниками родившегося дофина (то есть наследного принца, еще не коронованного на престол) Людовика, сына короля Карла VII и Марии Анжуйской. Помимо того, что это лишний раз доказывает непростое происхождение семейства д’Арк, это еще и говорит о следующем: нет никакой принципиальной разницы между одним королевским ребенком, отданным на попечение представителей семейства д’Арк, и другим королевским ребенком, также отданным на воспитание в то же самое семейство. Поль Руэлль пишет:

«Разница состоит лишь в огласке, возможно, связанной с двусмысленностью констатации пола ребенка, который останется под сомнением до момента полового созревания. Если бы точно речь шла о девочке, не было бы никаких проблем: ее поместили бы в монастырь, а затем подобрали бы ей мужа, «рентабельного» с точки зрения королевской политики. Как говорится, баба с возу, кобыле легче! Но если бы это оказался мальчик, нужно было соблюдать минимум приличий. Поэтому нужно было доверить ребенка семье, традиционно отвечающей за королевскую опеку, но нужно было сделать это по возможности тайно».

ТАК ВСЕ ЖЕ ФИЛИПП ИЛИ ЖАННА?

С ребенком, родившимся у Изабеллы Баварской в ноябре 1407 года, ясно далеко не все. Непонятно даже, какого он был пола, потому что его называют то мальчиком, то девочкой, то Филиппом, то Жанной.

Хронисты того времени сходятся во мнении, что этот ребенок умер, не прожив и суток, — так не все ли равно, какого он был пола и как его звали? Но с другой стороны, существовал якобы один любопытный документ — своего рода «командировочное удостоверение», выданное законному сыну Людовика Орлеанского Карлу с предписанием доставить из дворца Бар-бетт (покоев королевы Изабеллы в Париже) в Домреми некоего младенца. Удостоверение это датировано поздней осенью 1407 года. Все даты сходятся, и нет сомнений, что это был тот самый младенец — то ли Филипп, то ли Жанна. Но, увы, документ этот сгинул, что дает сторонникам канонической версии уверенность в том, что его никогда и не существовало.

То же самое они говорят и про так называемую «Книгу Пуатье», будто бы существующую в секретных фондах Ватикана. В этой книге якобы были собраны все протоколы расследования, проведенного королевской комиссией в 1429 году по вопросу, является ли Жанна Дева той, за кого себя выдает, и можно ли доверить ей командование войсками.

Историки, видевшие «Книгу Пуатье», утверждают, что там есть протоколы, из которых ясно, что все жители Домреми, где воспитывалась Жанна, считали ее незаконнорожденной дочерью королевы Изабеллы Баварской и герцога Людовика Орлеанского.

Однако «Книга Пуатье» в настоящее время недоступна, и в Ватикане утверждают, что ее нет и никогда не было. Зачем это нужно чиновникам из Ватикана, догадаться несложно: уж кому-кому, а им совсем не пристало порочить честное имя святой Жанны, канонизированной в мае 1920 года. Святая, и вдруг — незаконнорожденная дочь матери сомнительной репутации, которая скрашивала свой досуг с младшим братом мужа? Ужас! Катастрофа! Допустить это невозможно…

Но почему же все-таки хронисты путались в определении пола ребенка, рожденного Изабеллой Баварской в ноябре 1407 года? Тут есть одно соображение, давшее начало новым версиям, идентифицирующим так называемую Жанну д’Арк или, если угодно, «Жанну д’Арк» (в кавычках).

Дело вот в чем: два медицинских обследования, которым подвергли Жанну в 1429 году, показали, что она была не просто девственна, но и не могла лишиться девственности даже теоретически. Таковы уж были, как бы это сказать поделикатнее, особенности строения некоторых ее внешних и внутренних органов.

Не потому ли, кстати сказать, сопровождавший Жанну в путешествии из Вокулёра в Шинон Бертран де Пуланжи, которому не было и сорока лет, рассказывал:

«Каждую ночь она ложилась рядом со мной и Жаном из Меца, не снимая плаща и сапог. Я был молод тогда, но, несмотря на это, не испытывал ни желания, ни телесного влечения…»

Известная французская исследовательница биографии Жанны д’Арк Режин Перну также отмечала, рассказывая о впечатлениях спутников Жанны во время путешествия в Шинон:

«На протяжении всего пути… она спала рядом с ними на всех остановках, ложилась, не раздеваясь, не расстегиваясь, не снимая ни камзола, ни штанов; и никогда у них не было по отношению к ней «движения плоти».

Однако есть и неопровержимые свидетельства, что внешне Жанна была все-таки девушкой, с приятным лицом, изящным телом и красивой грудью, которую она, не стесняясь, нередко демонстрировала своим воинам.

Все это может свидетельствовать лишь о той или иной степени развития гермафродитизма — генетического заболевания, которое встречается редко, хотя и не до такой степени, чтобы эти случаи были совсем уж уникальны.

Как известно, в случае гермафродитизма бывает крайне трудно определить пол младенца. При полном гермафродитизме это и вовсе невозможно, поскольку признаки обоих полов сочетаются в равной мере. Но и при ложном гермафродитизме, а именно это и наблюдалось, по всей видимости, в нашем случае, признаки какого-то одного пола начинают преобладать лишь по мере взросления, а в младенчестве установить пол весьма и весьма непросто.

Не отсюда ли это безудержное стремление Жанны воевать, выносливость, безрассудная смелость и даже успехи в рыцарских турнирах?

КОРОЛЬ КАРЛ VI БЕЗУМНЫЙ

Обманутый Изабеллой Баварской муж, Карл VI по прозвищу Безумный, принадлежал к королевскому роду Валуа. Он был сыном короля Карла V Мудрого и Жанны де Бурбон и правил страной с 1380-го по 1422 год.

Карл родился в 1368 году и сделался королем, когда ему шел всего двенадцатый год. Уже достигнув совершеннолетия, он несколько лет оставался под сильным влиянием своего дяди герцога Бургундского. Следует отметить, что Карл был красивым и добродушным юношей с рыцарскими манерами, но он оказался слишком легкомысленно воспитан, а поэтому особенно любил шумные удовольствия и расточительную праздность. За всем этим ему долгое время было недосуг заниматься государственными делами, да и можно ли было ожидать чего-то другого от простого, как сейчас говорят, тинейджера.

Но даже при всей своей молодости и всем своем легкомыслии Карл не мог не заметить, что страна, правителем которой он стал, приведена в полное расстройство его дядюшками (младшими братьями отца) — герцогами Филиппом Бургундским, Людовиком Анжуйским и Жаном Беррийским. Немного поразмышляв, Карл решил, что настало время и власть применить. В ноябре 1389 года после возвращения из похода во Фландрию он собрал принцев крови, вельмож и прелатов и велел им подготовить для него обзор государственных дел. Внимательно выслушав все доклады, он попросил совета, каким образом можно улучшить сложившееся положение. Епископ Ланский Монтагю набрался смелости и заявил, что, если король намерен править по-новому, он должен освободиться от всех прежних советников.

Карлу VI понравился подобный поворот дел. В нем вдруг проснулась решительность, он «отодвинул в сторону» своих дядюшек и вместо принцев крови взял себе в помощники опытных людей, хорошо показавших себя еще при его отце, заслуженно получившем прозвище Мудрый. Карл VI призвал коннетабля (то есть главнокомандующего сухопутными войсками) де Клиссона, епископа Монтагю, Ля Мерсье и других, сформировал из них новое правительство, и оно стало работать в интересах Франции и короля.

К сожалению, после этого Карл VI счел свою миссию выполненной, охладел к делам и вновь вернулся к столь любимым им развлечениям. Ведь он был очень впечатлительным юношей, склонным к страстным порывам и увлечениям. В его голове теснилось множество самых разнообразных проектов, из которых он, впрочем, не успел осуществить ни одного.

Но случилось так, что с некоторых пор все стали замечать, что у короля что-то происходит с рассудком. Налицо были все признаки психической болезни, которая в 1392 году (Карлу было тогда двадцать четыре года) еще более усугубилась сильной лихорадкой. Едва оправившись от нее, Карл начал войну против герцога Бретонского. Во время этого похода его умственное расстройство перешло в самое что ни на есть буйное помешательство: он поскакал, размахивая мечом, стал рубить направо и налево, нескольких своих сподвижников ранил, нескольких убил. Обезумевшего короля еле-еле удалось остановить, и он впал в продолжительное беспамятство.

По прошествии нескольких месяцев рассудок возвратился к Карлу, и он, казалось, совершенно излечился от своей тяжелой болезни. Но во время маскарада 1393 года приступ повторился. Затем безумие стало овладевать королем все чаще и чаще. Его отношения с королевой Изабеллой Баварской окончательно испортились, да, собственно, они никогда и не были хорошими. Отсюда и ее знаменитая фраза:

«Король сильно стесняет меня, когда он безумен, и еще больше, когда он таким не является».

Как следствие, они совсем перестали жить вместе: душевнобольной король пребывал в огромном дворце Сен-Поль, а королева — в маленьком дворце Барбетт, который, по образному выражению историка Робера Амбелена, был чем-то вроде ее «холостяцкой квартирки».

Последние тридцать лет своей жизни Карл VI фактически уже не мог управлять страной. Бедняга умер в октябре 1422 года в возрасте пятидесяти четырех лет.

КОРОЛЕВА ИЗАБЕЛЛА БАВАРСКАЯ

Любвеобильная мать Жанны Изабелла Баварская (в некоторых источниках — Изабо Баварская) родилась в 1370 году. Она была единственной дочерью баварского герцога Стефана Ингольштадта и Таддеи Висконти.

Благодаря подстроенной родственниками встрече с молодым королем Карлом VI в 1385 году Изабелла стала королевой Франции. Было ей в то время четырнадцать, а Карлу — семнадцать лет.

Изабелла была достаточно красивой и весьма чувственной девушкой. По словам историка Робера Амбелена, «в течение всей ее жизни эта чувственность предъявляла ей все большие требования», толкая ее в бесконечные водовороты плотских утех. В результате уже через год после замужества Изабелла родила первого ребенка, который, правда, умер через неполных три месяца. Любовников она меняла, как перчатки, а на семнадцатом году жизни в число таковых она включила и Людовика Орлеанского, младшего брата собственного мужа.

В первые годы брака Изабелла не проявляла никакого интереса к политике, ударившись в придворные развлечения, однако после первого приступа безумия своего мужа королева была вынуждена встать на сторону Филиппа Смелого, герцога Бургундского, который фактически и устроил ее брак с королем.

У Изабеллы было двенадцать детей, шесть из которых родились после 1392 года, то есть почти наверняка не от законного мужа. Среди них: Изабелла — королева Англии, жена Ричарда II; Жанна — герцогиня Бретонская, жена Жана де Монфора; Мишель — герцогиня Бургундская, жена Филиппа Доброго; Екатерина — королева Англии, жена Генриха V, а также Карл VII, родившийся в 1403 году.

Обладая весьма посредственным умом, Изабелла Баварская так и не смогла толком выучить французский язык, а в политике проявила себя недалекой и корыстолюбивой. Из пристрастий королевы доподлинно известно о животных (она держала большой зверинец в Сен-Поле) и о еде, что очень скоро отразилось на ее фигуре.

Содержание королевы обходилось казне в сто пятьдесят тысяч золотых франков ежегодно, и она, не раздумывая, отправляла повозки с золотом и драгоценностями в родную Баварию.

В 1404 году после смерти Филиппа Смелого, герцога Бургундского, Изабелла «сошлась» с младшим братом своего тяжелобольного мужа особенно близко. От этой связи, собственно, в 1407 году и появилась на свет наша Жанна. Да только ли она одна…

В 1417 году после обвинения в измене королю с дворянином Луи де Буа-Бурдоном королеву Изабеллу выслали в Тур, конфисковав все ее имущество.

История с де Буа-Бурдоном заслуживает того, чтобы остановиться на ней поподробнее. Этот рыцарь был почетным шталмейстером и магистром дворца королевы. Адюльтерная связь Изабеллы с ним началась, когда ей едва исполнилось семнадцать лет, как раз в то время, когда ее законный муж отбыл на войну во Фландрию.

Луи де Буа-Бурдон был храбрым воином, в частности, он отличился в печальном для французов сражении 1415 года при Азенкуре. Но это не помогло ему, когда «доброжелатели» все-таки доложили королю о его излишне близких отношениях с королевой. В 1416 году де Буа-Бурдон был схвачен, подвергнут пыткам и приговорен к смерти «за оскорбление короля Франции». Живым он был зашит в кожаный мешок и брошен в Сену.

В Туре королева Изабелла находилась практически под домашним арестом. Полная беспокойства за свое будущее, она обратилась за помощью к Жану Бесстрашному, сыну своего бывшего покровителя Филиппа Смелого, и герцог тут же бросил все дела и с несколькими сотнями всадников направился в Тур.

Освобожденная герцогом Бургундским из заточения, королева, естественно, примкнула к рядам Бур-гиньонов. В мае 1420 года она способствовала подписанию договора в Труа, по которому ее единственный выживший сын Карл лишался права наследовать французский престол, а ее зять Генрих Английский, муж ее дочери Екатерины де Валуа, признавался регентом и престолонаследником Франции.

По образному выражению писателя Дмитрия Мережковского, отдавая Францию английскому королю Генриху в приданое за дочерью, она «сделала из благородных Лилий Франции подстилку Леопарду Англии». В свою очередь, сын Генриха V, «колыбельный младенец», был признан единственным законным наследником обоих соединенных королевств, Английского и Французского.

Однако после почти одновременных смертей Генриха V (31 августа 1422 года) и Карла VI (21 октября 1422 года) Изабелла Баварская потеряла все свое политическое влияние.

Физически беспомощная и неимоверно растолстевшая королева в последние годы жизни даже не могла передвигаться без посторонней помощи. Во время парижской коронации ее внука Генриха VI, имевшей место в том же 1422 году, о ней даже никто не вспомнил.

Королева стала весьма ограничена в средствах, поэтому ей даже пришлось распродавать свои вещи. 20 сентября 1435 года она умерла в своем дворце Барбетт и была похоронена в Сен-Дени без особых почестей.

ГЕРЦОГ ЛЮДОВИК ОРЛЕАНСКИЙ

Отец Жанны, граф Луи де Бомон де Валуа, герцог Орлеанский, более известный как Людовик Орлеанский, родился в 1372 году и был младшим братом короля Карла VI Безумного. Нетрудно догадаться, что его отцом тоже был король Карл V Мудрый, а матерью — Жанна де Бурбон.

В 1389 году он женился на Валентине Висконти д’Асти и имел от нее нескольких детей, в том числе сыновей Карла (Карла Орлеанского), Иоганна и Филиппа. Кроме того, от внебрачной связи с Мариеттой Энгиенской он имел сына Жана, родившегося в один год с дофином Карлом (будущим королем Карлом VII). Этот ребенок вошел в историю под именем Орлеанский Бастард.

О связи Людовика Орлеанского с королевой Изабеллой Баварской мы уже знаем, а поэтому можем заключить, что Жанна была сводной сестрой Карла Орлеанского и Жана Бастарда. Все трое имели одного отца, но трех разных матерей.

Герцог Орлеанский был убит в Париже 23 ноября 1407 года. Этим убийством был отмечен один из наиболее драматичных эпизодов истории борьбы придворных группировок во время правления Карла VI Безумного. Людовик Орлеанский был одним из лидеров Арманьяков и надеялся занять главное место у трона своего душевнобольного братца. Кроме того, у него были самые весомые основания рассчитывать на неограниченное влияние на короля через королеву Изабеллу Баварскую, ставшую его почти официальной любовницей.

Главным противником Людовика Орлеанского был Жан Бесстрашный, герцог Бургундский, сын Филиппа Смелого и племянник короля Карла V. Но враждовали два герцога (два кузена) не только по поводу сфер влияния на французского короля. Ко всему прочему, они оба поддерживали разных пап: Людовик Орлеанский — Бенедикта XIII, Жан Бесстрашный — Григория XII, а кроме того, Людовик стоял за активизацию борьбы против Англии, а Жан, в чьи владения входили города союзной Англии Фландрии, предпочитал добиваться мира с Англией, не считаясь с интересами Франции.

Антагонизм двух влиятельных герцогов стал очевидным и рано или поздно должен был закончиться смертью одного из них. Наиболее расторопным оказался Жан Бесстрашный, подговоривший рыцаря Рауля д’Анкетонвиля напасть на герцога Орлеанского. Тот выполнил поручение весьма успешно, размозжив своей жертве голову. Впрочем, сам герцог Бургундский ненадолго пережил своего оппонента. В 1419 году его убили люди дофина Карла, и его место во главе Бургиньонов занял его сын герцог Филипп Добрый.

КАРЛ ОРЛЕАНСКИЙ

Сводный брат Жанны, граф Карл де Блуа де Бомон, герцог Орлеанский, сын Людовика Орлеанского и Валентины Висконти д’Асти, родился в 1391 году.

В 1406 году Карл Орлеанский женился на Изабелле Французской и имел от нее дочь Жанну Орлеанскую.

В 1415 году после крайне неудачной для французов битвы при Азенкуре Карл Орлеанский попал в плен к англичанам (его посчитали мертвым и оставили на поле боя). Карлу тогда было двадцать четыре года. После этого он двадцать пять лет находился в руках противника.

Король Англии Генрих V прекрасно осознавал значение такого пленника, и в одном из пунктов его завещания было записано, что «ни в коем случае нельзя выпускать на свободу законного вождя Арманьяков». Делалось это для того, чтобы оградить права его сына Генриха VI на французский престол.

В Англии Карл Орлеанский разделил судьбу своего брата, графа Ангулемского, также находившегося в плену. Сначала герцога содержали в Виндзорском замке, а в 1430 году его перевезли в Лондон. Последние годы плена Карл Орлеанский провел в замке Вингфилд (1435–1440 годы).

Чтобы хоть как-то развеять тоску своего пребывания в плену, Карл Орлеанский погрузился в стихотворчество, написав более двухсот баллад и песен.

ОРЛЕАНСКИЙ БАСТАРД

Имя этого сводного (по отцу) брата Жанны неразрывно связано с ее историей и с историей правления Карла VII в целом. Он родился в 1403 году, в том же году, что и Карл VII, и был, как мы уже знаем, незаконнорожденным сыном Людовика Орлеанского и его любовницы Мариетты Энгиенской. Отсюда, собственно, и происходит его прозвище Бастард, в переводе со старофранцузского означающее «незаконнорожденный».

Поясним, что бастардами в средневековом обществе называли незаконнорожденных дворян, и они должны были носить на гербах своих родителей особый геральдический символ — так называемую черную полосу.

При этом его отец был более достоверным лицом, чем мать. Правда, матерью себя признавала Мариетта Энгиенская, жена сеньора де Варенна, но ей не все верили, считая, что настоящей матерью была некая знатная принцесса, честь которой мадам де Варенн просто-напросто любезно согласилась спасти.

Первые десять лет своей жизни Жан воспитывался вместе с дофином Карлом, и их дружеские отношения сохранились на протяжении долгих лет. Карл называл друга своим «возлюбленным кузеном Жаном», а тот с малых лет участвовал во многих сражениях, и всегда благородно использовал свои возможности для восстановления власти своего друга и сводного брата Карла.

После смерти Людовика Орлеанского, которого убили в 1407 году, его вдова Валентина Висконти, дочь герцога Миланского, взяла на себя заботу о воспитании неродного ей ребенка. Она имела все основания считать, что мальчик сможет отомстить за смерть отца, но судьба ее оказалась печальна: она скончалась ровно через год после убийства мужа.

В 1415 году, когда его сводный брат герцог Карл Орлеанский был взят в плен англичанами, на Жана легла новая миссия: сделать все, чтобы изыскать средства для выкупа за его освобождение.

В 1417 году Орлеанский Бастард вступил в войну против убийцы своего отца, то есть против Жана Бесстрашного, герцога Бургундского. В это время ему было всего четырнадцать лет. Вскоре он был взят бургундцами в плен и провел в нем два года. После освобождения он возвратился в Блуа к своей семье, но радость длилась недолго: его сводный брат Филипп де Вертю умер, возложив на него заботу об Орлеанском доме.

Вместе с тем возобновились военные действия против Генриха V. Орлеанский Бастард вновь ушел на войну в составе войск дофина Карла и проявил себя с самой наилучшей стороны. Говорят, что он был доблестным и удачливым полководцем. За это он был посвящен в рыцари, хотя ему еще и не исполнилось двадцати одного года. Отныне он мог командовать отрядом, сидеть за королевским столом и носить меч на военной перевязи. Кроме того, он имел право на боевые доспехи, украшенные собственным гербом.

На протяжении многих лет Орлеанский Бастард сталкивался с финансовыми проблемами, и размер выкупа за Карла Орлеанского был слишком велик для него. К тому же он два года провел в ссылке в Провансе, но новое наступление англичан вынудило дофина Карла вернуть «возлюбленного кузена Жана» обратно.

В 1427 году англичане подошли к герцогству Орлеанскому и осадили Монтаржи. Орлеанскому Бастарду в то время было всего двадцать лет. Поскольку он был бесстрашным рыцарем и отважным капитаном, на него возложили задачу защищать город. 5 сентября Монтаржи был освобожден, но англичане «переключились» на Орлеан.

После побед под Орлеаном и Пате, а также после «казни» Жанны Орлеанский Бастард продолжал сражаться за восстановление Французского королевства.

Дабы вознаградить его за совершенные подвиги, Карл VII назначил его великим камергером, то есть первым должностным лицом Франции. Кроме того, ему был пожалован титул графа де Лонгвилл.

Кстати сказать, в исторической литературе о событиях под Орлеаном и Пате Орлеанского Бастарда часто именуют графом Дюнуа. Это совершенно неверно, ибо графство Дюнуа было ему пожаловано Карлом Орлеанским лишь в 1439 году, то есть десять лет спустя.

После смерти Карла VII, последовавшей 22 июля 1461 года, Орлеанский Бастард что-то не поделил с новым королем Людовиком XI и удалился в Бретань. Скончался он в ноябре 1468 года в возрасте шестидесяти пяти лет.

ОРЛЕАНСКАЯ ДЕВА:

ЭТИМОЛОГИЯ СЛОВА «ОРЛЕАНСКАЯ»

После всего прочитанного сам собой напрашивается вопрос: а не является ли прозвище Жанны (ее, как известно, называли Орлеанская дева или Орлеанская девственница) производным от имени ее отца — Людовика Орлеанского, любовника французской королевы?

Заметим, что в качестве Орлеанской Девственницы она была известна задолго до освобождения города Орлеана. Так, например, ее называл Жак Гелю, архиепископ Амбрёнский, в письме к Карлу VII, написанном 28 июня 1428 года, то есть в то время, когда она еще не покинула «родного» Домреми. В этом письме Жанна была названа «Puella Aurelianensis», что не может быть переведено иначе, чем «девушка из Орлеанского дома или из семьи герцога Орлеанского».

Так все же не является ли это прозвище таким же принадлежащим с рождения, как прозвище Орлеанского Бастарда? Он — Орлеанский Бастард, она — Орлеанская дева, и оба — дети одного и того же отца. При всей любвеобильности герцога Орлеанского и король Карл VII, кстати сказать, тоже вполне мог быть (и, похоже, что и был) его незаконнорожденным сыном, ведь доподлинно известно, что Карл VII, родившийся в 1403 году, никак не мог быть сыном законного супруга Изабеллы Баварской, который с конца 90-х годов вообще не спал со своей женой.

А ведь из-за этого, собственно, и разгорелся тот этап так называемой Столетней войны, в котором довелось принимать участие Жанне. После смерти своих старших сыновей Карл VI отказался признать наследником престола дофина Карла (будущего Карла VII), поскольку совершенно точно знал, что это — не его сын. В результате в 1420 году Карл VI при деятельном участии Изабеллы Баварской заключил с английским королем договор, согласно которому наследником французского престола признавался внук Карла VI по женской линии — и он же сын и наследник английского короля.

Чтобы разъяснить данную ситуацию, отметим, что дочь Карла VI и Изабеллы Баварской Екатерина де Валуа (она же Екатерина Французская) в 1420 году вышла замуж за короля Англии Генриха V и родила ему троих детей, в том числе будущего короля Англии Генриха VI, который одновременно был внуком французского и сыном английского короля.

Таким образом, суть конфликта заключалась в том, кто из претендентов на звание короля Франции более «легитимен» — Карл VII, рожденный Изабеллой Баварской, женой Карла VI, от кого-то из любовников, или же Генрих VI, законнорожденный внук того же Карла VI, но по женской линии?

Тут надо отметить, что по французским законам о престолонаследии корона по женской линии наследоваться не могла. Таким образом, получается, что оба претендента не были в полной мере «легитимны».

Единственным по-настоящему законным наследником французского престола был сын все того же Людовика Орлеанского Карл, но он томился в английском плену. А законным он был по одной простой причине: считалось, что если в прямой линии королевского рода нет легитимных наследников, то власть переходит к представителям боковой линии, то есть к брату короля и его потомкам. Людовик Орлеанский был младшим братом короля Карла VI, а Карл Орлеанский — сыном Людовика, причем самым что ни на есть законнорожденным, от самой что ни на есть законной жены. Недаром после своего освобождения из английского плена Карл Орлеанский сделал несколько попыток отнять престол у «вовремя подсуетившегося» Карла VII.

Напрашивающийся вывод подкупает своей циничностью: Столетняя война была вовсе не аналогом войн сегодняшних, где одна страна оккупирует другую, а вторая борется за свою свободу и независимость. Это была самая обыкновенная война за наследство, в которой на одной стороне выступали французы-бургундцы (Бургиньоны) в союзе с англичанами, а на другой — французы-орлеанцы (Арманьяки) в союзе с ненавидевшими англичан шотландцами.

Шотландцы, кстати, составляли чуть ли не основную силу войска Жанны Девы, и даже в Орлеан она вступила под звуки кельтского марша шотландского короля Роберта Брюса, сочиненного за сто с лишним лет до этого в честь победы шотландцев над англичанами, после которой Шотландия восстановила свою независимость.

Таким образом, французы воевали против французов, причем враждующие претенденты на престол были потомками одного и того же Анжуйского дома. И происходило это не только потому, что Генрих VI был внуком французского короля, но и потому, что вся английская королевская династия Плантагенетов, правившая в Англии с 1154-го по 1485 год, была по происхождению французской.

Отметим, что первым королем Англии из династии Плантагенетов был Генрих II, родившийся во Франции и женатый на дочери герцога Аквитанского. Из тридцати пяти лет своего царствования он провел в Англии лишь тринадцать лет и лишь три раза оставался там на срок более двух лет. Все остальное время он проводил в своих французских владениях.

Глава вторая

Исторический контекст

ДВАДЦАТЬ ОДИН ГОД В ДОМРЕМИ

Согласно канонической версии, Жанна д’Арк родилась в Домреми предположительно 6 января 1412 года. Во всяком случае, большинство биографов склоняется именно к этой дате.

Сразу же заметим, что все это, как говорится, «далеко не факт». Во всяком случае, официального документа, фиксирующего дату рождения Жанны, нет. Однако есть показания свидетелей, выступавших на процессе по реабилитации Жанны в 1456 году. Так, например, некая Овьетта де Сьонн, которой в указанном году было сорок пять лет, показала: «Часто я была с Жанной… Она была старше меня на три или четыре года».

Нетрудно подсчитать, что Овьетта родилась в 1411 году, следовательно, Жанна, согласно ее показаниям, была рождена где-то в 1407–1408 годах, но уж никак не в 1412 году.

Имеется и еще одно достаточно интересное показание: некая дама Бероальда де Вервилль утверждала, что в марте 1428 года в Шиноне слышала, как Жанна отвечала на вопрос о своем возрасте, что ей «три раза по семь». Опять же нетрудно подсчитать, что, исходя из этого утверждения, Жанне в начале 1429 года был двадцать один год, а следовательно, родилась она не в 1412 году, а в 1407-м.

Как видим, каноническая версия истории Жанны д’Арк начинает трещать по швам, еще толком не успев начаться. Что же она предлагает нам дальше?

Дальше утверждается, что в тринадцать лет (так и быть, пусть это будет летом 1424 года) она якобы впервые услышала глас Божий, который указал ей на ее предназначение. Затем Жанне д’Арк последовательно стали являться архангелы Михаил и Гавриил и наиболее почитаемые у французского народа святые Екатерина Александрийская' и Маргарита Антиохийская. Они в один голос называли ее возлюбленной дочерью Господа и внушали ей, что она избрана для великого дела. Но «скромная пастушка» Жанна д’Арк не сразу уверовала в свою героическую миссию и долго колебалась, считая себя недостойной быть исполнительницей Божьей воли. Неведомое будущее пугало ее. Но, когда до Домреми дошло известие о начавшейся осаде Орлеана, Жанна д’Арк обрела решимость, и у нее созрел четкий план действий.

В январе 1429 года Жанна д’Арк тайком ушла из дома. В сопровождении некоего Дюрана Лаксара, жившего в соседней деревне, она поехала в окружной центр Вокулёр, чтобы встретиться с комендантом крепости капитаном Робером де Бодрикуром.

Прибыв в Вокулёр, Жанна д’Арк обратилась к сеньору де Бодрикуру с просьбой дать ей провожатых: это и понятно, ведь ей нужно было ехать во Францию (так жители окраинных провинций называли центральную часть страны), чтобы предстать перед дофином Карлом. Там она якобы получит войска, с помощью которых снимет осаду Орлеана, затем коронует дофина и выгонит из Франции всех англичан…

Такова воля ее Господина. А кто этот Господин? Господь Бог.

Этого объяснения для капитана де Бодрикура оказалось достаточно, и он снарядил экспедицию в Шинон, где в это время находился дофин Карл.

И вам не смешно читать подобную галиматью?

В то, что деревенской девчонке послышались какие-то голоса, еще можно поверить. Мало ли на свете чудаков, слышащих и видящих что-то такое, чего не слышат и не видят нормальные люди. Но чтобы подобных «доводов» оказалось достаточно, чтобы быть принятой сеньором де Бодрикуром?! Это уже почти невероятно. У знатных рыцарей, скорее всего, были дела и поважней, чем домыслы разных пастушек или доярок. Но даже если он и нашел возможность принять девчонку, то для того, чтобы поверить в тот факт, что она смогла убедить его снарядить экспедицию в Шинон для встречи с наследником престола, нужно уж совсем напрячь всю свою фантазию.

Конечно же это все легенда, если не сказать, полная ерунда.

Во-первых, никто при жизни не называл Жанну Жанной д’Арк. Этого имени нет ни в одной хронике тех лет, не встречается оно и ни в одном из писем. Самое удивительное, что и сама Жанна никогда так себя не называла. Вывод: все это — более поздние выдумки поэтов и беллетристов, а следовательно, как призывает автор книги «Жанна, прозванная Жанной д’Арк» Анри Гийемен, «не будем больше говорить о Жанне д’Арк, это имя фиктивно».

Во-вторых, как мы уже знаем, родилась Жанна не в 1412 году, а в 1407-м. И уж конечно, она была не пастушкой и не дояркой. Да, она росла и воспитывалась в Домреми, но ее образованием были никак не «три молитвы, которые она заучила со слов матери».

А есть еще и в-третьих, и в-четвертых, и в-пятых…

Но об этом позже. А пока попробуем разобраться, как жила Жанна в Домреми.

Об этом сохранилось немало свидетельств. Но, к сожалению, все они грешат однобокостью, а может быть, даже и заданностью. Одни утверждают, что она с детства училась у старух гаданиям и прочим колдовским искусствам, совершала различные магические обряды, общалась с духами и выполняла их приказы. Подобные «темные» свидетельства самым очевидным образом связаны с задачей очернить Жанну, и с точки зрения современного человека их вообще нельзя рассматривать серьезно. Другие говорят о том, что Жанна была девушкой благочестивой и добродетельной, регулярно посещавшей церковь и святые места. Эти «светлые» свидетельства не менее очевидно связаны с желанием показать, что Жанна была некоей концентрацией ниспосланного Богом чуда.

Можно ли доверять этим «свидетельствам»? Конечно же нельзя. К сожалению, все они грешат схематичностью и отсутствием ярких деталей, каковые только и могут донести до потомков реальный человеческий образ знаменитой девушки из Домреми.

Что же можно извлечь из всей этой массы однотипных и безликих характеристик Жанны?

Прежде всего, она была хорошо воспитана. Это и неудивительно, все-таки ее приемный отец Жак д’Арк происходил из старинного рыцарского рода и был старшиной в Домреми, а его семья была вполне обеспеченной и многое могла себе позволить.

Воспитание Жанны было разносторонним: она умела читать и писать (этим, кстати, в то время могла похвастаться далеко не каждая принцесса), а кроме того, умела и любила делать домашнюю работу, в частности, хорошо пряла, вышивала и могла в этом посоревноваться с любой городской мастерицей. Девушкой она была сильной и крепкой, но конечно же никогда не пасла ни овец, ни других домашних животных, и уж тем более нет никакого повода думать, будто Жанне приходилось наниматься к чужим людям или вообще работать в то время, как ей хотелось погулять или помечтать, слушая красивый колокольный звон. Короче говоря, она очень даже походила бы на барышню или даже на образованную девицу Походила бы, если бы не одно но…

Старый рыцарь Жак д’Арк многому научил своих сыновей Жакмена, Жана и Пьера, училась вместе с ними и Жанна. Доподлинно известно, что она была ловкой, умела владеть копьем и ездить верхом. Все эти мужские занятия — доспехи, боевые лошади, мечи и т. п. — ей очень нравились. Недаром в немногочисленных «словесных портретах» Жанны, дошедших до нас, встречаются такие определения, как «держится она по-мужски», «ей нравятся кони и красивое оружие», «с неслыханной легкостью переносит она тяготы ратного труда» и т. п.

Жанна явно была из тех девушек, которые любят вести мужской образ жизни и, когда обстоятельства разрешают им пренебрегать общественным мнением, совершенно перестают таиться.

Физиология Жанны позволяла ей на равных соперничать с братьями в мальчишеских играх, требовавших физической силы и выносливости. Заметим, что ни один из ее товарищей сначала в Домреми, а позже при дворе или в военном лагере никогда не утверждал, что она была хороша собой. Все мужчины, упоминавшие о ее наружности, твердо стояли на том, что как женщина она была на удивление непривлекательна. Отмечался лишь ее приятный голос. При этом никто не называл ее и уродливой (иногда отмечают лишь ее угловатую фигуру и мальчишеские манеры).

Секрет же здесь, совершенно очевидно, состоит в том, что подобно большинству женщин самоуверенного и властного типа она держалась вне отношений полов, а мужчины просто побаивались ее.

Домреми отнюдь не был «глухим местом», рядом проходили оживленные дороги, и жители городка были хорошо осведомлены о том, что происходило в мире. В курсе важнейших событий во Франции и за ее пределами была и Жанна, и у нее было достаточно возможностей общаться не только с «односельчанами». И в этом нет ничего удивительного: в охваченной войной стране многие люди были знакомы с положением дел и интересовались ими. В их жизнь так часто вторгались политики с мечом в руках, что игнорировать их было невозможно. Вот и семейство, в котором воспитывалась Жанна, не могло позволить себе остаться в стороне от того, что творилось в феодальном мире.

Жанна была весьма неординарной личностью, с раннего детства привыкшей чувствовать себя дочерью «очень непростых» родителей. Даже если предположить, что о своем королевском происхождении она узнала не сразу, Жак д’Арк, ее приемный отец, тоже был в Домреми человеком видным и всеми уважаемым. Короче говоря, она с раннего детства имела все основания ощущать себя «девушкой из приличной семьи».

Много позже Жанне придется иметь дело с людьми разных сословий — от простых солдат до королей, но при этом она не будет испытывать никакого смущения и поведет себя совершенно естественно. Все это конечно же идет от воспитания, которое у нее было совсем не крестьянским. Жанна умела убеждать, но умела и принуждать. Язык ее умел быть ласковым, но очень часто бывал острым и даже жестоким. Словом, это была весьма необычная девушка, очень похожая на мужчину и одновременно не похожая. Похожая — силой духа, энергией, храбростью; не похожая — полным отсутствием мужского тщеславия, наивностью и глубокой религиозностью.

Кстати, скажем еще несколько слов о языке Жанны. Если бы она «была обыкновенной пастушкой из Домреми или просто родилась бы в этом городке», то должна была говорить не по-французски, а на лотарингском диалекте. Ведь известно, что французский язык стал распространяться в Лотарингии значительно позже. Но она говорила на чистейшем французском, и это было бы удивительно, если не принимать в расчет ее настоящее происхождение.

Дом д’Арков стоял в самом центре Домреми рядом с церковью, и Жанна регулярно ее посещала, знала основные молитвы, раз в год исповедовалась.

Общеизвестен также и такой факт: Жанна вместе с подругами часто ходила к так называемому «дереву фей», росшему неподалеку от Домреми. На красивой открытой поляне стоял гигантских размеров раскидистый бук. Он всегда бросал вокруг себя широкую тень, а под ним струился прозрачный холодный родник, вода которого, по слухам, обладала целительными свойствами. Летом туда приходили дети — таков уж был обычай на протяжении более пятисот лет, — целыми часами они пели песни и устраивали вокруг дерева пляски, освежаясь иногда ключевой водой. Им было так приятно, так весело, и это никоим образом не свидетельствует против Жанны: ничего колдовского в этом не было. Просто детям нравилось сидеть под этим деревом, петь, водить хороводы, плести венки из цветов, а никаких фей там никто конечно же никогда не видел. Дерево это просуществовало до середины XVII века, и многие поколения жительниц Домреми делали под ним то же самое.

А еще Жанна любила, когда соседские дети собирались в просторном доме Жака д’Арка, рассаживались перед пылающим очагом и начинали играть в разные игры, петь песни, загадывать о будущем и до полуночи слушать сказки в исполнении старой служанки.

О характере Жанны можно судить по исследованиям известного французского психиатра Жоржа Дюма, который, проанализировав многочисленные документы, обнаружил в ней «истероидные черты, говорящие о повышенной эмоциональной возбудимости». И действительно, будучи еще совсем маленькой девочкой, Жанна нередко вспыхивала негодованием, заливалась слезами и разражалась страстными речами, которые удивляли даже взрослых. При этом все ей было интересно.

— Святой отец, — спросила она как-то у местного священника, — скажите, кому принадлежит Франция?

— Богу и королю, — ответил тот.

— А не сатане? — не отставала Жанна.

— Что ты, дитя мое! — замахал руками священник. — Франция подвластна только Всевышнему, а сатана не владеет и пядью ее земли.

Когда этот же священник отслужил молебен под «деревом фей», осудив их как прислужниц нечистой силы и приказав им никогда больше там не появляться, дети Домреми были очень расстроены, ведь они, хотя никогда не видели их, считали фей своими добрыми друзьями, никогда не причинявшими им зла. Но священник не слушал их; он говорил, что грешно иметь таких друзей.

Жанна в это время лежала дома в горячке и почти без сознания. Дети были в отчаянии, они прибежали к ее постели и закричали:

— Очнись, Жанна! Заступись за маленьких фей, спаси их! Только ты одна можешь им помочь.

Но Жанне было так плохо, что она ничего не смогла сделать. Но когда болезнь отступила, она быстро разобралась в ситуации. Оказалось, что феям было запрещено показываться людям на глаза, но одна женщина, проходя мимо «дерева фей», якобы увидела их, и теперь они должны были исчезнуть из этих мест навсегда. После этого Жанна прибежала к священнику и сказала:

— Святой отец, феям было приказано исчезнуть, если они когда-нибудь покажутся людям. Не так ли?

— Так, милое дитя, — ответил священник.

— А если кто-то чужой врывается к человеку в спальню среди ночи, когда этот человек раздет, неужели вы будете настолько несправедливы, что скажете: человек раздетым показывается людям?

— Конечно нет, — ответил священник, еще не понимая, куда клонит девочка.

— А разве грех остается грехом, если он совершен непреднамеренно? — вновь спросила его Жанна.

Теперь-то до священника стала доходить логика защитницы фей. Он обнял Жанну, стараясь примириться с ней, но она была в таком сильном возбуждении, что не могла успокоиться и, заливаясь слезами, закричала:

— В таком случае и феи совсем не виновны, ведь у них не было злого умысла. Они не знали, что кто-то проходит мимо. А их за это жестоко покарали, навсегда лишив их жилища. Это несправедливо, это слишком несправедливо!

Нельзя ручаться за полную достоверность этого разговора, но он приводится в некоторых источниках. То, как маленькая Жанна разговаривает со священником, поражает. Никто другой в Домреми не осмелился бы вступиться за осужденных представителем церкви фей. Но еще больше поражает логический ход мысли и находчивость девочки.

Желая успокоить Жанну, старый священник сказал:

— Не плачь, дитя мое, никто не сочувствует твоему горю так, как я. Не плачь, милая…

— Но я не могу удержаться, — продолжала рыдать Жанна, — мне слишком больно. Ведь то, что вы сделали, — не пустяк. И разве сожаление — достаточное наказание за такой проступок?

Священник не стал спорить.

— Ах ты, безжалостный, но праведный судья! — сказал он. — Нет, конечно же такого наказания недостаточно. Хочешь, я посыплю голову пеплом?

Рыдания Жанны стали утихать, она посмотрела на старика и ответила:

— Да, этого будет достаточно. Это очистит вашу душу.

Священник встал и подошел к очагу. Жанна наблюдала за ним с большим любопытством. Священник взял горсть холодного пепла и уже было собрался посыпать им свою седую голову, как вдруг его осенила другая мысль.

— Ты не откажешься помочь мне, милая?

— Чем же, святой отец?

Он опустился на колени, низко склонил перед ней голову и сказал:

— Возьми пепел и сама посыпь мне голову.

Одна мысль о таком унижении старого человека должна была поразить Жанну, и она бросилась к нему, упала рядом с ним на колени и воскликнула:

— Нет! Пожалуйста, встаньте, святой отец!

— Но я не могу сделать это, пока не буду прощен. Ты прощаешь меня?

— Я? Да ведь вы мне ничего плохого не сделали. Вы сами должны простить себя за несправедливость, допущенную в отношении бедных маленьких фей. Встаньте, святой отец, прошу вас.

— В таком случае я попал в еще худшее положение, чем прежде, — возразил священник. — К самому себе я не могу быть слишком снисходительным. Это мне не к лицу. Что же мне делать?

После этого Жанна схватила совок, обильно посыпала пеплом собственную голову и, задыхаясь и кашляя, проговорила:

— Вот и все. Ну, встаньте же, святой отец!

Растроганный священник обнял ее, смахнул пепел с ее волос, помог вытереть лицо и шею. Потом он уселся в кресло и сказал:

— Жанна, ты ведь тоже плела венки под «деревом фей» вместе с другими детьми?

— Да, святой отец, — ответила девочка.

— И ты вешала их на дерево?

— Нет, святой отец.

— Что же ты делала с ними?

— Я вешала их в церкви.

— Почему же ты не хотела вешать их на дерево?

— Потому что говорили, будто феи сродни нечистой силе, и оказывать им почести грешно.

— А раз так, скажи мне, дитя мое, почему было несправедливо подвергать их изгнанию…

Но не успел священник закончить свою фразу, как Жанна вспыхнула негодованием и разразилась такой страстной речью, что старик ничего не смог ей возразить:

— Ах, святой отец, как вы можете так говорить? Кто первоначально дал приют этим бедным созданиям? Вы сами говорили, что Франция подвластна только Всевышнему. Значит, это сам Бог покровительствовал им столько веков, позволяя им плясать и играть возле дерева и не находя в этом ничего плохого. А кто изгнал их? Человек. Это было их жилище, данное им Божьей милостью, и никто в мире не имел права отнять его у них. Они были друзьями детей и не причиняли им ни малейшего зла. И дети любили их, а теперь горюют о них, и горе их безутешно. Если бы не моя болезнь, я бы заступилась за фей и за детей, остановила бы вашу руку и спасла их. А теперь… Теперь все погибло!

Она отвернулась от священника и заплакала. Затем она выбежала на улицу и скрылась из вида, оставив священника наедине со своими мыслями.

Вот такой необычной девочкой была Жанна. Смелой, решительной, быстро сменяющей гнев на милость и наоборот. Короче говоря, настоящей принцессой. Она была самым веселым, самым жизнерадостным ребенком в Домреми. В играх она всегда была заводилой, быстро бегала и заливалась приятным звонким смехом. Эта черта ее характера в соединении с добрым сердцем и подкупающими манерами делала ее всеобщей любимицей. Вместе с тем ее и побаивались: иногда она буквально преображалась, становилась жесткой и властной и говорила такое, что оставалось лишь за голову хвататься.

СКОЛЬКО ЛЕТ ВЕЛАСЬ СТОЛЕТНЯЯ ВОЙНА?

Так бы и жила незаконнорожденная дочь королевы Изабеллы Баварской в провинциальном тихом Домреми, ни в чем особенно не нуждаясь, но и звезд с неба не хватая, если бы чрезвычайные обстоятельства не потребовали ее выхода на большую политическую сцену.

Что же это за обстоятельства?

Для того чтобы понять это, прежде всего необходимо разобраться с вопросом о том, что такое Столетняя война.

Начнем с того, что так называемая Столетняя война длилась не сто лет, а сто шестнадцать. Просто «стошестнадцатилетняя» звучит не так красиво.

Считается, что Столетняя война между Англией и Францией длилась с 1337 года по 1453 год. Собственно, это была даже не война, а серия войн, которые то разгорались, то утихали, то вновь разгорались с новой силой.

Началась эта война с тривиального династического конфликта: король Англии Эдуард III из рода Плантагенетов, внук по материнской линии короля Франции Филиппа IV Красивого, выдвинул свои права на французский престол, оспаривая законность правления короля Франции Филиппа VI, племянника Филиппа IV Красивого по мужской линии.

Для справки: король Филипп IV Красивый был из рода Капетингов и умер в 1314 году. Его сын, король Карл IV Красивый, тоже был из рода Капетингов и умер в 1328 году. Умирая, он назначил регентом королевства Филиппа, своего двоюродного брата из побочного королевского рода Валуа (своих детей мужского пола у него не было). Таким образом, династия Капетингов, правившая страной с 987 года, прервалась, и внук Филиппа IV Красивого не захотел с этим мириться.

По точному определению историка Робера Амбелена, Столетняя война — это «самая обыкновенная семейная ссора», и обе стороны, участвовавшие в ней, «французские, как та, так и другая».

Конфликт между родственниками Эдуардом и Филиппом осложнялся взаимными претензиями на Гиенн, герцогство на юго-западе Франции, вассальное французской короне, но принадлежавшее английским королям.

Начало войны, формально объявленной 1 ноября 1337 года, ознаменовалось взаимными ударами, нанесенными с моря. В частности, англичане захватили остров Кадзан у фламандских берегов, что и стало первой их победой, одержанной над французами в растянувшейся на сто с лишним лет кровопролитной войне.

В августе 1338 года король Эдуард III высадился во Фландрии, а в июле следующего года напал на приграничные районы Франции. Король Филипп VI, несмотря на наличие у него сильной армии, уклонился от решительной битвы.

В 1340 году у побережья близ города Слюйс французский флот был полностью уничтожен англо-фламандским флотом. В этом бою король Филипп VI потерял не только все свои корабли, но и примерно тридцать тысяч человек. С этого времени англичане стали безраздельно господствовать на море, что, собственно, и неудивительно: во всех франко-британских войнах их флот оказывался сильнее французского.

Все попытки прийти к какому-нибудь мирному соглашению оказались безрезультатными, и летом 1346 года король Эдуард III высадился в Нормандии. 26 августа в сражении при Креси на границе Фландрии и Пикардии он нанес сокрушительное поражение французам.

Английское войско насчитывало около двадцати тысяч человек, в том числе четыре тысячи рыцарей, около одиннадцати тысяч лучников и приблизительно пять тысяч пехотинцев, вооруженных копьями. Французское войско было более многочисленным: двенадцать тысяч рыцарей, около шести тысяч арбалетчиков (в основном наемников-генуэзцев) и около двадцати тысяч пехотинцев ополчения, собранного французскими городами.

Отметим, что термин «рыцари» здесь употребляется в широком смысле, обозначая тяжеловооруженную конницу. Конечно же это не вполне справедливо, ибо настоящий рыцарь — это не субъект рода войск, а титул, обозначающий принадлежность к строго определенному военно-социальному институту.

Эдуард III расположил свое войско вдоль дороги к Креси, по которой двигалась французская армия. Английскйе лучники построились в пять шеренг. Тактической новинкой короля Эдуарда стало размещение части спешенных рыцарей в рядах лучников, что должно было показать, что дворяне готовы разделить все опасности с простолюдинами и что английское войско представляет собой общенациональную армию.

Французские рыцари повели себя иначе: вступив в бой, они смяли и потоптали собственную пехоту, считая, что она только мешается под ногами. Туча стрел английских лучников обрушилась на них, и атака захлебнулась: множество рыцарей было покалечено, а лошадей — убито.

Об английских лучниках стоит сказать особо. Они производили залпы очень массированно, как сейчас говорят, «по площадям» (так, то есть бесприцельно, английский лучник был способен произвести десять — двенадцать выстрелов в минуту, прицельно — примерно шесть выстрелов в минуту). Это очень походило на огонь «катюш» времен Второй мировой войны.

Несколько раз французы нападали на позиции англичан, но каждый раз были отбиты. Под королем Филиппом VI была убита лошадь, и он приказал отступать.

После этого англичане осадили портовый город Кале и взяли его в июне 1347 года. Все это заставило короля Филиппа VI любой ценой искать мира, который и был заключен в сентябре 1347 года.

В августе 1350 года король Филипп VI умер, и место на престоле занял его тридцатилетний сын Жан II Добрый.

Через пять лет перемирие между Францией и Англией закончилось, и английский правитель герцогства Гиенн Эдуард Черный Принц (сын Эдуарда III) совершил опустошительный набег на Лангедок, дойдя до самых Пиренеев. 19 сентября 1356 года в битве у Пуатье англичане вновь наголову разбили превосходящие силы французов.

У англичан было около семи тысяч человек, в основном лучников и копейщиков. Это войско было разделено на три части: правым флангом командовал граф Солсбери, двоюродный брат Генриха V, левым — Ричард де Бошан, граф Уорвик (француз, между прочим), чуть позади располагался отряд самого Черного Принца.

Французская армия насчитывала до двадцати тысяч человек, в основном тяжелых и легких кавалеристов. Они были выстроены четырьмя отрядами один за другим: первый отряд — под командованием маршалов де Клермона и д’Одрегема, второй — под командованием девятнадцатилетнего сына короля Карла, третий — под командованием герцога Орлеанского, четвертый — под командой самого короля.

Французские конники атаковали англичан. Маршал Жан де Клермон нанес удар по позициям графа Солсбери, надеясь пробить в них брешь, но был встречен градом стрел и убит одним из первых. Его людям так и не удалось вклиниться во вражеские позиции. Маршала Арну д’Одрегема, атаковавшего позиции графа Уорвика, ждал аналогичный конец. Спешенные рыцари дофина Карла направились вверх по обильно поросшему виноградом пологому склону и также были встречены ураганом английских стрел.

Несмотря на тяжелые потери, французы приблизились к линии обороны, и завязалась длительная, ожесточенная рукопашная. Французам едва не удалось прорваться, но англичане сумели сохранить свои позиции. В конце концов при непрерывной поддержке огнем фланговых лучников английским тяжелым всадникам удалось отогнать атакующих.

Обе стороны понесли тяжелые потери, и, видя, как пострадало войско дофина, командовавший третьим отрядом герцог Орлеанский, брат короля, смалодушничал (а может быть, проявил предусмотрительность, все зависит от точки зрения анализирующего этот поступок) и увел свой отряд с поля боя.

Зато в атаку пошел четвертый отряд, возглавляемый лично Жаном II Добрым. Черный Принц контратаковал его с фланга, и завязался страшный рукопашный бой. Израсходовав все стрелы, английские лучники присоединились к ставшему всеобщим побоищу. Этого французы не выдержали и обратились в бегство. Доблестный король Жан II Добрый, по старинным рыцарским традициям сражавшийся в первых рядах своих воинов, был взят в плен. Попал в плен и его младший сын Филипп.

Французы в сражении при Пуатье потеряли убитыми около трех тысяч человек, и примерно столько же попало в плен. Потери англичан неизвестны, но составили, вероятно, около тысячи убитыми и примерно столько же ранеными.

Это поражение для французов оказалось еще более сокрушительным, чем поражение десятилетней давности при Креси. В результате перевезенный в Англию король Жан вынужден был заключить с королем Эдуардом очень тяжелый для Франции мирный договор, по которому англичане получили в свое владение Нормандию, Перигор, Лимузен, Пуату, Анжу, Мэн, Турень и Сентонж, а их владения в герцогстве Гиенн увеличились вчетверо.

За деньгами для своего выкупа (а англичане потребовали за это три миллиона золотых экю) король Жан II Добрый возвратился во Францию, оставив в заложниках своего сына герцога Анжуйского, но тот, нарушив данное слово, бежал. Возмущенный этим король Жан, которому еще не удалось собрать нужную сумму, добровольно вернулся в Англию, чтобы заменить сына. Английский король был поражен таким благородством своего противника и окружил его самым искренним вниманием. Тем не менее весной 1364 года король Жан тяжело заболел и умер. Ему было сорок четыре года.

Его место на французском троне занял его двадцатишестилетний сын Карл V Мудрый, на плечах которого после пленения отца при Пуатье уже и так лежали все государственные заботы.

Став королем, Карл V начал готовиться к новой войне с Англией. Разрыв отношений, который рано или поздно должен был произойти, случился в 1368 году, а военные действия возобновились в 1369 году.

Провозглашенный в 1370 году коннетаблем (то есть верховным главнокомандующим) Франции Бертран дю Геклен реформировал армию на основе наемничества, усилил роль пехоты, обновил тактику и добился значительных успехов. Ему удалось разбить англичан у Понваллена. После этого французы отбили у англичан свои южные провинции и Пуату, а в 1372 году были взяты Ла-Рошель, Монконтур и еще несколько городов. В 1373 году власть короля Карла признала Бретань, а годом позже — Гасконь.

К 1375 году в руках англичан остались только «ворота Франции» Кале, а также Байонна и Бордо.

К сожалению, благоразумный и удачливый король Карл V Мудрый умер в 1380 году в возрасте всего сорока трех лет (в том же году, кстати, умер и коннетабль Бертран дю Геклен), а его место на троне занял его сын, уже известный нам двенадцатилетний Карл VI Безумный.

Когда в 1392 году стало ясно, что Карл VI совершенно лишился рассудка, во Франции началась борьба за регентство, вылившаяся в гражданскую войну между Арманьяками и Бургиньонами.

Тем временем в Англии 21 июня 1377 года умер король Эдуард III, не перенеся смерти своего любимого сына Эдуарда Черного Принца. Некоторые историки называют его «стариком Эдуардом», хотя ему было всего пятьдесят пять лет.

Освободившийся трон наследовал внук Эдуарда III и сын Эдуарда Черного Принца двенадцатилетний Ричард II, но ввиду его малолетства страной фактически правил его дядя Джон, герцог Ланкастерский.

Когда Ричарду исполнилось двадцать два года, он заявил, что имеет полное право править страной без опекунов, и начал с того, что приказал бросить в тюрьму своего дядю, герцога Глостера. Нетрудно догадаться, что вскоре несчастный был найден в своей тюремной камере мертвым. Потом из страны был изгнан двоюродный брат Ричарда Генрих Болинброк, сын герцога Ланкастерского, а через три месяца умер и сам старый герцог, и Ричард, недолго думая, конфисковал все его владения.

Изгнанный из страны Генрих оказался человеком решительным, и летом 1399 года он высадился в Англии и с группой верных ему людей двинулся на Лондон. Вскоре под его знамена собралось более тридцати тысяч человек.

Через некоторое время Ричард II был арестован и заключен в тюрьму Тауэр. 29 сентября 1399 года он отрекся от престола, а в начале следующего года… Совершенно верно, был найден в своей тюремной камере мертвым.

Сменивший его на троне Генрих, ставший королем Генрихом IV, правил в Англии до конца своих дней, то есть до 20 марта 1413 года.

Его сын, Генрих V Плантагенет, едва приняв власть в стране, тут же стал готовиться к походу на Францию, с которой уже много лет сохранялось перемирие. Во Франции в это время продолжал «править» Карл VI Безумный, и, как метко выразился историк Анри Гийемен, «Генрих нашел, что с такой Францией, возглавляемой сумасшедшим королем, было бы крайне глупо пребывать в апатии».

В 1414 году он во главе шести тысяч рыцарей и двадцати четырех тысяч пеших воинов (в основном лучников) высадился в Номандии и осадил город Арфлёр. В конце сентября город был взят и превращен в мощный опорный пункт для набегов на другие территории Франции.

Хотя французы оказывали лишь слабое сопротивление, у англичан вскоре нашелся более опасный враг: больше половины их войска унесла в мир иной инфекционная дизентерия. Когда болезнь стала грозить полным уничтожением армии, король Генрих решил отступить к Кале, но французы преградили ему путь.

И 25 октября 1415 года состоялась знаменитая битва при Азенкуре, в которой англичанам, несмотря на численное меньшинство, удалось нанести французам тяжелейшее поражение.

На рассвете английская армия заняла позицию в теснине, образованной густыми лесами, растущими по обеим сторонам главной дороги, ведущей к Кале.

Земля была свежевспаханной и размокшей после недавних ливней. Англичане, а их, поданным сохранившейся платежной ведомости Генриха V, было около полутора тысяч рыцарей и шести тысяч лучников, построились тремя отрядами — точно так же, как почти семьдесят лет назад выстроил свою армию король Эдуард III в сражении при Креси.

Французская армия тоже была поделена на три отряда: два из них состояли в основном из пехотинцев, в том числе и из спешенных рыцарей, а третий — из конных воинов.

В сохранившемся подлиннике приказа маршала Бусико, второго лица во французской армии после коннетабля Шарля д’Альбрэ, вполне конкретно названа численность армии — двадцать две тысячи человек. Маршал писал приказ не для историков, поэтому этой цифре вполне можно доверять.

Три часа обе армии стояли друг против друга на расстоянии чуть больше полутора километров. Шарль д’Альбрэ надеялся на то, что англичане нападут первыми. Англичане же хотели, чтобы первыми напали французы.

Раздраженный долгим стоянием, король Генрих V решил спровоцировать французскую атаку и приказал своим войскам осторожно выдвинуться вперед примерно на три четверти километра. Осуществив этот маневр, англичане восстановили прежний строй. После этого солдаты быстро вколотили в землю остро заточенные колья, соорудив тем самым предназначенный для защиты от кавалерийской атаки частокол.

Это английское выдвижение подхлестнуло рвущихся в бой французских баронов, и коннетабль д’Альбрэ, уступив их требованиям, вынужден был отдал команду наступать. Первый отряд спешившихся рыцарей, закованных в тяжелые доспехи, неуклюже двинулся вперед, а с флангов мимо них понеслись отряды кавалерии.

Печальный для французов опыт Креси и Пуатье повторился с точностью до мелочей. Большая часть всадников и их лошадей пала под английскими стрелами, а уцелевшие, смешав ряды, бросились отступать.

Когда первый французский отряд, ведомый самим Шарлем д’Альбрэ, кое-как доковылял до позиций англичан, кавалерийская атака уже была полностью отбита. Французские рыцари к этому времени буквально валились с ног от усталости: сказывался как неподьемный вес стальных доспехов, так и размокшая перепаханная земля под ногами. Да что там — земля, это была мокрая глина, а что такое идти пешком по прилипающей к подошвам мокрой глине знает любой житель сельской местности или городских новостроек.

Валились французы и от мощного огня английских лучников. Когда оставшиеся в живых французы подошли совсем близко, англичане взялись за мечи и топоры и, оставив позиции за частоколами, ударили «железным людям» в тыл и во фланг. Буквально за несколько минут от первого французского отряда не осталось ни человека. Кто не успел сдаться, тот был убит или изувечен.

После этого без всякой координации с предшественниками в атаку по непролазной грязи пошел второй французский отряд. Итоги этой атаки оказались почти такими же плачевными. Сумевшие спастись бегством присоединились к кавалерии третьего отряда и стали готовиться к решающему наступлению.

Третье французское наступление оказалось еще менее энергичным, чем предыдущие, и англичане легко его отбили. Кульминацией этой завершающей стадии сражения стала контратака нескольких сотен английских конников, возглавленная лично Генрихом V. Остатки французской армии были окончательно рассеяны.

Французские потери составили порядка десяти тысяч человек. Погибли коннетабль Шарль д’Альбрэ, герцог Ангулемский и множество других известных бойцов, цвет французского рыцарства, почти все высшие должностные лица королевства, а герцог Карл Орлеанский и несколько маршалов были захвачены в плен. По меткому сравнению историка Олега Соколова, «все эти потери представляли собой примерно то же, как если бы в 1996 году в трагическом штурме Грозного пали не только молодые солдаты и офицеры, а вместе с ними в первых горящих танках погибли бы несколько министров, десятки губернаторов, сотни депутатов, а прочих чиновников высшего ранга — без счета».

После разгрома французов при Азенкуре Генрих V захватил всю Нормандию и приступил к планомерному покорению Франции. В начале 1419 года после семимесячной осады он взял Руан.

Глава Бургиньонов Жан Бесстрашный сначала перешел на сторону англичан, но затем начал вести переговоры с наследником французского престола дофином Карлом, будущим королем Карлом VII. Но 10 сентября 1419 года он был убит на мосту в Монтро приверженцами дофина, как выразился историк Анри Гийемен, «при неясных обстоятельствах».

Сын Жана Бесстрашного Филипп Добрый, стремясь отомстить за убийство отца, в декабре 1419 года заключил в Аррасе союз с англичанами, признал право короля Генриха на французскую корону и объявил войну дофину Карлу. Королева Изабелла Баварская присоединилась к этому договору.

Прошло полтора года, и 21 мая 1421 года в городе Труа был подписан скандальный по своей сути договор между Англией и Францией, согласно которому Генрих V, к тому времени успевший в мае 1420 года жениться на дочери Карла VI Безумного Екатерине, объявлялся регентом и наследником французского престола, а дофин Карл, который, как выяснилось, был рожден королевой Изабеллой Баварской вовсе не от своего мужа, был лишен прав называться дофином. Возмущенный Карл конечно же не признал этот договор, заключенный его полоумным «папашей» и одобренный отказавшейся от него матерью. В ответ на это Генрих демонстративно и торжественно вступил в Париж.

В августе 1422 года король Генрих V внезапно занемог и умер. Ему было неполных тридцать пять лет. Через два месяца у французов умер король Карл VI Безумный. Ему было пятьдесят три года, из которых последние тридцать лет он едва мог управлять страной (лучше бы он этого вообще не делал).

После этого королем объединенных Англии и Франции стал Генрих VI, сын Екатерины Французской, а следовательно — законный внук короля Карла VI. Париж присягнул этому «англо-французскому» ребенку, а отодвинутый на второй план дофин Карл обосновался на юге страны. Конечно же он тоже провозгласил себя королем Франции, но для большей части французов эта коронация ничего не значила. Настоящие коронации испокон веков делались только в Реймсе, а этот город находился под контролем англичан и их союзников бургундцев. В подчинении же Карла остались города Шинон, Пуатье, Бурж и Риом, районы по левому берегу Луары, Пуату, Турень и Лангедок. Франция окончательно разделилась на две части: королем южной части был Карл из рода Валуа, а королем северной части — его племянник Генрих из рода Плантагенетов. Дорогу англичанам на юг преграждал лишь Орлеан.

СТРАХ ПЕРЕД КАТАСТРОФОЙ

Писатель Дмитрий Мережковский дает нам весьма жалкий портрет девятнадцатилетнего дофина Карла:

«Был он и с виду не похож на короля: маленький, худенький, на тонких кривых ножках с нерасходящимися толстыми коленами; сонное, одутловатое лицо с оттянутым книзу над тонкими поджатыми губами мясистым носом и узкими под высоко поднятыми бровями щелками таких оловянно-тусклых заспанных глаз, как будто он хотел и не мог продрать их — проснуться совсем».

Его положение было не из легких. Да что там — не из легких, оно было просто катастрофическим. Половина его страны была захвачена англичанами, а в Париже делами заправляло правительство, сформированное подлыми Бургиньонами. В довершение ко всему даже его мать, королева Изабелла Баварская, отреклась от него и официально объявила его незаконнорожденным, поддержав своего английского внука Генриха VI. Но этому Генриху от роду не было еще и года. Какой из него король!

Конкурентом, конечно, мог быть племянник покойного короля, Карл Орлеанский, однако тот, как мы уже знаем, томился в английском плену, где ему суждено было провести еще восемнадцать лет. Следовательно, мало-мальски подходящим кандидатом на престол оставался все же он, дофин Карл. Даже странно, что многие этого не понимают…

Не понимали, прежде всего, англичане, которые назначили регентом при малолетнем Генрихе герцога Бэдфорда. А вот это уже было серьезно.

В 1422 году Джону Плантагенету (он же герцог Бэдфорд, он же граф де Ришмон), третьему сыну короля Генриха IV, было тридцать три года. По тем временам тридцать три — это было уже много. Он был опытным военным и в июле 1415 года во время экспедиции Генриха V во Францию командовал английским флотом. Став регентом (опекуном) юного короля в октябре 1422 года, он собрал сессию парламента в Париже и самым решительным образом заставил всех присягнуть на верность Генриху VI Английскому.

Герцог Бэдфорд был прекрасным управляющим и дипломатом, безгранично преданным своему юному племяннику. Для усиления позиций англичан во Франции он захватил несколько французских городов, а также попытался более эффективно использовать союз с Филиппом Бургундским. Для этого в 1423 году он даже женился на его младшей сестре Анне Бургундской.

Короче говоря, шансов на французский трон у дофина Карла, похоже, не было никаких. Правда, узнав о смерти отца, он принял в Бурже королевский титул, а затем короновался в Пуатье, но это все было как-то несерьезно. Ровно с таким же успехом в том же Пуатье он мог бы провозгласить себя и королем Англии, и королем всего мира.

Личными качествами Карл никак не мог равняться с регентом Бэдфордом, который не уступал талантами своему брату Генриху V. Напротив, Карл был человеком вялым, добродушным и слабым. Избавившись от непосредственной опасности, он все время проводил в праздности и пирах, разъезжая из замка в замок с целой толпой любовниц. Дела быстро наскучивали ему, он боялся всякого неудобства или лишения, но при этом был очень серьезно озабочен своей судьбой, которую старался представить символом национальной свободы Франции.

Его сторонники в течение семи лет вели упорную войну с англичанами. Но они то и дело терпели неудачи и даже настоящие поражения, как, например, в 1423 году при Креване и в 1424 году при Вернейе.

После этого военные действия пошли вяло, и в принципе Карла даже начало устраивать его формальное положение владыки южной половины Франции. В любом случае половина лучше, чем ничего…

Однако в 1427 году герцог Бэдфорд решил возобновить наступление и отнять у Карла южные области государства. Ключом к Южной Франции был Орлеан.

Обеспокоенный Карл начал мучительно искать выход из положения, которое воистину было ужасным. После долгих раздумий он решил, что его может спасти только чудо. Но только где его взять, это чудо?

И вот тут-то один из верных сподвижников Жиль де Рэ подсказал Карлу решение, которое показалось дофину гениальным.

Глава третья

Разве не было предсказано…

ПЛАН ЖИЛЯ ДЕ РЭ

Надо сказать, что Жиль де Рэ был сказочно богат и охотно брал на себя расходы по организации банкетов, охоты и прочих увеселений, которые так обожал Карл. Неудивительно, что Жиля де Рэ в Шиноне всегда встречали как самого дорогого гостя.

Как-то раз за ужином разговор в очередной раз зашел о новых военных операциях герцога Бэдфорда. Карл в очередной раз начал жаловаться на нехватку солдат, на отсутствие у них боевого духа и веры в возможность победы над англичанами. Правда, и сам Карл слабо верил в эту возможность.

И вот тут Жиль де Рэ предложил план, заключавшийся в следующем. К дофину якобы придет простая деревенская девушка, к которой являются святые и пророчествуют, что, после того как Карл станет королем, Франция вновь будет единой. Сам Жиль де Рэ брался финансировать создание регулярной армии и давал деньги на организацию ополчения. После этого войска под командованием Жиля де Рэ должны будут нанести несколько ощутимых ударов по замкам французских феодалов, плативших подати англичанам. «Божественная» девушка непременно будет находиться среди солдат — людям это понравится, и они с готовностью пойдут «под знамена». Но самое главное: французские феодалы, пресмыкающиеся перед Англией, увидят, что Карл популярен в народе, и завтра их замки сожгут, если они ему не подчинятся.

ФРАНЦИЯ БУДЕТ ВОЗРОЖДЕНА ДЕВОЙ

Предложенный план Карлу понравился, и он тут же принялся его развивать. Правда, развивать — это громко сказано, развивать Карл ничего не умел, однако догадался обратиться за советом к своей любимой теще Иоланде Арагонской, которую почитал больше родной матери.

И было за что. Мудрая королева Иоланда быстро смекнула, что в плане Жиля де Рэ заложен огромный потенциал, о котором сам автор плана даже и не подозревал. Иоланда Арагонская хорошо знала старую истину: чудеса — там, где в них верят, и чем больше в них верят, тем чаще они случаются.

К тому времени положение французов, а особенно блокированного Орлеана, этого последнего серьезного форпоста, препятствовавшего продвижению англичан на юг страны, было столь скверным, что хуже и быть не могло. Поэтому даже в случае неудачи с предложением Жиля де Рэ сам Карл ничего не терял.

Вопрос стоял лишь в том, где взять эту божественную девушку, которая воодушевит людей на борьбу против англичан и возведет Карла на престол? Кто совершит все эти чудеса?

Нужна была очень надежная кандидатура, и тут-то королева Иоланда и напомнила Карлу про существование его сестры Жанны, которая, по слухам, жила где-то на севере Франции. Вот она-то, принцесса по крови, вполне могла бы сыграть роль ниспосланной Богом Девы. Если ее хорошо подготовить, она вполне могла бы вдохнуть боевой дух во французских солдат, а кроме того, с ней был связан еще один важный момент, который показался Иоланде Арагонской просто чудесным стечением обстоятельств.

Жанна была таким же незаконнорожденным ребенком, как и сам Карл. Отцом Жанны был Людовик Орлеанский, об этом знали многие при дворе покойного короля Карла VI Безумного. Но чьим сыном был сам дофин Карл — Людовика Орлеанского или простого дворянчика Луи де Буа-Бурдона?

В первом случае за его «легитимность» еще можно было побороться, все-таки Людовик Орлеанский был младшим братом короля; во втором же — никоим образом. Вот тут-то на сцену и должна была выйти Жанна — несомненная принцесса крови. Ей следовало чудесным образом явиться и подтвердить, что «сын прелюбодеяния, воплощенный грех своей матери» является дофином, то есть законным наследником французского престола.

Историк Робер Амбелен по этому поводу писал:

«Был составлен целый сценарий, цель которого заключалась в том, чтобы расположить страну в пользу Карла VII».

От всего этого Иоланда Арагонская пришла в восторг. Неплохая вырисовывалась интрига. Если все хорошенько продумать, если все предусмотреть, то одним выстрелом можно, как говорится, убить сразу нескольких зайцев…

И вот эта предельно простая идея и должна была быть впоследствии украшена рассказами про «Жанну Деву», про «Божественные голоса», про «спасение Франции», про «национальное самосознание» и т. п.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЛЕГЕНДЫ,

О ДЕВЕ-СПАСИТЕЛЬНИЦЕ

Основу задуманной интриги составляла мысль о том, что французскому народу для поднятия боевого духа была нужна легенда о Деве. Откуда же пошло представление о том, что Франция будет погублена женщиной, а возрождена девой?

Старинное пророчество, на которое решили опереться Иоланда Арагонская и ее зять карл, было основано на традиционном противопоставлении женщины и девы. Исследователь феномена Жанны Владимир Райцес, автор книг «Процесс Жанны д’Арк» (1964) и «Жанна д’Арк: факты, легенды, гипотезы» (1982), изучавший этимологию этого пророчества, утверждал, что оно восходило «к фундаментальной христианской антитезе «Ева — Мария». Как говорится, Ева погубила, а Мария спасла.

Относительно женщины-губительницы — тут все понятно. Речь могла идти только о матери Карла Изабелле Баварской. Всеобщая молва (во всяком случае, на землях, признававших Карла) уже давно возлагала на нее главную вину за постигшие Францию бедствия. Это она переметнулась к англичанам, она признала права на трон своего английского внука, поддержав тем самым вражескую оккупацию половины страны (они якобы пришли, чтобы поддерживать порядок в «своем» королевстве).

Относительно Девы-спасительницы — все обстояло несколько сложнее.

Владимир Райцес писал:

«Предсказание прихода Девы-спасительницы — явление весьма сложное по своей генетической природе, В нем, конечно, сказался общий рост мистических настроений на почве непрерывных бедствий, военных неудач, социальных катаклизмов, разорения страны, эпидемий, голодовок и т. п. Безусловно также, что это предсказание было связано с широко распространенным в народной среде культом спасительницы всего человеческого рода — Девы Марии».

Кроме того, приход Девы был предсказан пророчествами знаменитого волшебника Мерлина, персонажа множества легенд и рыцарских романов, жившего в VI веке при дворе не менее знаменитого короля Артура. Согласно Мерлину, Дева должна была явиться «на спинах лучников», а после того, как она «возьмет крепости и своим дыханием иссушит источники зла», она будет убита «оленем с десятью рогами».

Все эти пророчества были хорошо известны и, основываясь на них, можно было разыграть хороший спектакль. В принципе Жанна прекрасно подходила на эту роль. С одной стороны, она была «своим» человеком, с другой — она не была «простой девушкой». В общем-то это было и неплохо, так как с обыкновенной крестьянкой не стали бы считаться дворяне. Но как тогда быть с пророчеством о том, что «Богу угодно действовать через простую Деву» (по латыни — Simplex Puella)? Но выход был найден и тут, ведь под «простотой» можно понимать не «низкое» общественное положение, а комплекс нравственных качеств: простодушие, чистоту помыслов, целомудрие. Ведь Господь часто избирает своим орудием именно таких «простых» людей, карая тем самым людскую гордыню.

Кроме того, ставшее общеупотребительным клише слово «Дева» (по-французски — la Pucelie) имело одним из значений понятие «служанка», которое вполне можно было трактовать как «служанка Господа Бога».

Вывод Владимира Райцеса очевиден:

«Еще до появления Жанны д’Арк на исторической сцене замысел грандиозной мистерии был в общих чертах ясен, и главная роль ждала свою исполнительницу».

СКАЗАНО — СДЕЛАНО

Сказано — сделано. Через своих надежных приближенных и родственников королева Иоланда навела справки у некоторых знающих людей, и они подтвердили, что сестра Карла, незаконнорожденная дочь королевы Изабеллы Баварской, действительно живет на севере в Домреми в доме Жака д’Арка.

По совету тещи Карл быстро снарядил гонца по имени Коле де Вьенн, дал ему в сопровождение шотландского лучника Ричарда и направил их обоих в Вокулёр, ближайший от Домреми город, где правил его вассал Робер де Бодрикур. Коле де Вьенн вез с собой достаточно четкие инструкции по поводу Жанны.

Ну а дальше, собственно, и началась в высшей степени легендарная история так называемой Жанны д’Арк.

В январе 1429 года в Домреми прибыл королевский гонец. Он переговорил с местным капитаном де Бодрикуром, и тот сформировал эскорт, состоявший из двух его офицеров, Жана де Новелонпона (его еще называли Жаном из Меца) и Бертрана де Пуланжи, оруженосцев Жана и Жюльена, а также лучника Ричарда и самого гонца Коле де Вьенна, привезшего письмо от дофина и теперь возвращавшегося ко двору. Все эти люди должны были сопровождать Жанну в Шинон, где ее с нетерпением ждали: офицеры с оруженосцами и лучник должны были охранять ее, а королевский гонец — показывать дорогу. Мнения самой Жанны при этом никто и не спрашивал.

ОТЪЕЗД ЖАННЫ ИЗ ВОКУЛЁРА

13 февраля 1429 года маленький отряд покинул Вокулёр. Большая толпа проводила Жанну, переодетую в специально сшитую мужскую одежду, и ее спутников до ворот. Среди провожавших был и сам Робер де Бодрикур. Отправляя Жанну в путь, он подарил ей меч (право же, весьма странный подарок в случае, если бы Жанна была простой крестьянкой) и сказал:

— Ну, Жанна, ступай, и будь, что будет!

Ни о каких «Божьих голосах» в тот момент не было и речи, все это появится значительно позднее.

Госпожа де Бодрикур при прощании обратилась к Жану де Новелонпону со словами:

— Поклянитесь, что вы довезете ее до указанного места в целости и сохранности!

Историк Робер Амбелен не может удержаться от иронии по поводу этой сцены:

«Тревога супруги Бодрикура о «жалкой пастушке» все-таки весьма удивительна».

Иронизирует Робер Амбелен и вот еще по какому поводу:

«Жанна была очень близка с Бодрикуром. Говоря с ним, она употребляет обращение «мой добрый Робер». Она говорила своим сопровождающим: «Мне нужно поговорить с Робером…» Признаем, что простая крестьянка не такими словами обращалась к тому, кто управляет городом от имени короля».

Необходимо отметить, что перед отъездом в Шинон Жанна на несколько дней заехала в город Нанси, где она о чем-то совещалась с герцогами Карлом Лотарингским и Рене Анжуйским. По словам историка Пьера Дюпарка, Жанна поехала туда «совершенно открыто» и «по приглашению» двух герцогов.

Остановимся поподробнее на этом факте. Почему-то никто из сторонников канонической версии истории о Жанне д’Арк не задается вопросом, а зачем двум высокопоставленным дворянам было приглашать к себе какую-то «пастушку» из Домреми.

Прежде всего разберемся, кто такие были Карл Лотарингский и Рене Анжуйский?

В книге «Жанна д’Арк» Режин Перну можно найти такие сведения: дофин Карл был женат на Марии Анжуйской, дочери герцога Анжуйского Людовика II и Иоланды Арагонской, а Мария Анжуйская имела младшего брата Рене. А этот Рене был женат на Изабелле Лотарингской, дочери герцога Карла Лотарингского.

Если рассмотреть этих двух герцогов с точки зрения родства с дофином Карлом, то получается, что Рене Анжуйский был братом его жены, а Карл Лотарингский был тестем брата его жены. С точки зрения же родства с Иоландой Арагонской Рене Анжуйский был ее сыном, а Карл Лотарингский был тестем сына.

Историк Робер Амбелен по этому поводу уточняет:

«Если Жанна — дочь Людовика Орлеанского и Изабеллы Баварской и сестра (или сводная сестра) Карла VII, то в какой-то степени она — свояченица Рене Анжуйского».

Совершенно очевидно, что прием, устроенный Жанне в Нанси, не был случаен. Та же Режин Перну вскользь упоминает такой факт: «Прибыл гонец из Нанси от герцога Лотарингского и привез Жанне охранную грамоту».

Следовательно, она была туда специально приглашена, ведь именно с этой грамотой Жанна и прибыла в Нанси.

Вывод напрашивается сам собой: полностью довериться простому капитану Роберу де Бодрикуру королева Иоланда не могла, и она написала о своих планах относительно Жанны сыну и его тестю. И только после наставлений, организованных Жанне в Нанси, Робер де Бодрикур (кстати сказать, друг Рене Анжуйского), как простой исполнитель королевской воли, отправил ее в Шинон. Во всяком случае, историк Анри Гийемен отмечает, что «Рене Анжуйский находился в постоянном контакте с Бодрикуром», и они взаимно консультировались «о Жанне и ее возможном использовании». При этом девятнадцатилетний Рене Анжуйский, в свою очередь, консультировался по этому вопросу со своей матерью Иоландой Арагонской, находившейся вместе с дофином Карлом в Шиноне.

Как видим, все это были элементы хорошо продуманного плана.

Кстати сказать, имеется вполне достоверная информация о том, что в Нанси Жанна не просто получала «ценные указания», но и «в присутствии знати и народа Лотарингии» приняла участие в рыцарском турнире, причем была вооружена боевым топором, которым имели право пользоваться исключительно посвященные рыцари. Этот боевой топор был специально изготовлен для нее, ибо на нем была выгравирована буква «J» (первая буква ее имени), увенчанная короной.

По этому поводу историк Робер Амбелен восклицает:

«Приходится согласиться, что для дочери землепашца не самая обычная вещь на свете — обладать инициалом, увенчанным короной… И геральдика весьма закономерно наделяет такой короной не «детей Франции» (то есть детей короля), а «принцев крови».

Известно, что участвовать в рыцарском турнире могли исключительно рыцари. Совершенно невозможно представить себе, чтобы к участию в таком турнире допустили «простую пастушку». Маловероятно даже, чтобы этой чести удостоилась и дочь разорившихся дворян «среднего пошиба». А ведь Жанна тогда еще не была признана божественной посланницей (признание это произошло гораздо позже, после встречи с королем и заключения комиссии из Пуатье).

Зато принцесса королевской крови вполне могла участвовать в рыцарском турнире без какого-либо специального разрешения. По словам Робера Амбелена, Жанна «воспользовалась феодальной привилегией, в то время совершенно недоступной для дочери крестьянина, и случилось это потому, что при лотарингском дворе было известно, что она — принцесса королевской крови. Иначе какой бы рыцарь или простой оруженосец благородного происхождения потерпел бы необходимость меряться силами с простой пастушкой?».

О том, как выступила Жанна в рыцарском турнире, мы не знаем, но совершенно точно известно, что по его итогам герцог Лотарингский подарил ей великолепного черного коня.

Прежде чем попасть в Шинон, где базировался тогда дофин, Жанне и ее спутникам предстояло проехать через Шампань, в которой хозяйничали англичане, а также через территорию союзной Англии Бургундии. Кругом шла война, и отряду нужно было постараться проехать незамеченным.

За одиннадцать дней отряд Жанны преодолел около ста пятидесяти льё (более шестисот километров). Города, занятые бургундскими гарнизонами, приходилось объезжать. Копыта лошадей обертывали войлоком, чтобы они не стучали по мерзлой земле и камням.

Как отмечает историк Режин Перну, «всю дорогу Жанна постоянно подбадривала своих спутников. Первую ночь они провели в аббатстве Сент Урбен ле Жуэнвиль, хотя затем, насколько это было возможно, старались совершать переходы ночью, дабы избежать неприятных встреч с шайками англичан и бургундцев, от которых всего можно было ожидать».

Проезжали в среднем по пятьдесят-шестьдесят километров в день. Это значит, что Жанна на протяжении длительного времени по многу часов не слезала с седла, и при этом не только не высказала ни одной жалобы, ни малейшего признака упадка духа, но и даже подбадривала мужчин. Не кажется ли это нереальным в случае, если бы речь шла о юной крестьянке, не имевшей навыков верховой езды?

Все та же уважаемая Режин Перну замечает, что Жанна «сидит на лошади, как настоящий воин», и что ей «наверняка уже много раз приходилось сидеть верхом».

После наставлений, организованных ей в Нанси, Жанна прекрасно отдавала себе отчет в том, куда и зачем она едет. Ее спутник Бертран де Пуланжи впоследствии вспоминал:

«Мы ехали одиннадцать дней, чтобы попасть к королю, в то время дофину. Нас одолевали большие сомнения, но Жанна повторяла, что не нужно бояться, потому что, когда мы приедем в Шинон, благородный дофин встретит нас с радостным лицом».

Как видим, Жанна не только не сомневалась в результативности своей поездки, но и была уверена, что в Шиноне ее ждут. Это же, кстати говоря, подтверждает и такой факт: сразу же после посещения Жанной Нанси жители Орлеана получили от Орлеанского Бастарда письмо, в котором содержалось извещение о том, что ждать осталось недолго и что Дева, пришедшая с лотарингских рубежей, вскоре освободит город.

По этому поводу историк Робер Амбелен не может удержаться от вопроса и сам же на него отвечает:

«И можно ли утверждать, что все это не было подстроено заранее? Едва ли».

Глава четвертая

Шинон и Пуатье

ПРИЕЗД ЖАННЫ В ШИНОН.

НАСТАВЛЕНИЯ ИОЛАНДЫ АРАГОНСКОЙ

По прибытии в Шинон Жанну незамедлительно приняла королева Иоланда Арагонская.

Об этой незаурядной женщине стоит, пожалуй, рассказать несколько подробнее. Ей было под пятьдесят, и она была дочерью короля Арагона Хуана I и Иоланды де Бар, внучки французского короля Жана II Доброго. Выйдя замуж за своего дядю Людовика II Анжуйского (тоже внука Жана II Доброго), она стала королевой Сицилии и Неаполя. Как видим, по матери и по мужу она была родственницей Карла VI Безумного и его брата герцога Орлеанского.

После того как Иоланда Арагонская встретилась с королевой Изабеллой Баварской, чтобы сосватать свою старшую дочь Марию за принца Карла, Изабелла поспешила избавиться от нелюбимого сына и быстренько оформила помолвку. Таким образом, Карл был отдан на воспитание Иоланде Арагонской, которую он всю оставшуюся жизнь почитал, как родную мать.

В апреле 1417 года после смерти старших сыновей короля Франции и Людовика Анжуйского королева Иоланда попала в сложнейшую ситуацию: владения покойного супруга нуждались в твердом управлении, а королева Франции вдруг потребовала назад своего сына Карла, который теперь (после смерти старших братьев) стал котироваться на место дофина.

С управлением королевством Иоланда справилась самостоятельно, а Изабелле Баварской она ответила письмом в весьма резком тоне:

«Женщине, которая живет с любовниками, ребенок абсолютно не нужен. Не для того я его кормила и воспитывала, чтоб он умер под вашей опекой, как его братья, или вы сделали из него англичанина, как вы сами, или довели до сумасшествия, как его отца. Он останется у меня, а вы, если осмелитесь, попробуйте его у меня отобрать».

Отобрать у нее своего сына Карла Изабелла Баварская не решилась, а мудрая Иоланда Арагонская сумела заключить мир с англичанами, которые обязались не нападать на ее владения. Изабелла Баварская, как мы уже знаем, в мае 1420 года способствовала подписанию договора в Труа, по которому Карл лишался права наследовать французский престол. Свои ставки она сделала на англичан и их сторонников Бургиньо-нов. Иоланда же Арагонская после совершения «скандального предательства» в Труа стала активно защищать права своего зятя Карла.

С 1422 года ее роль при дофине Карле стала очень значительной, а королевский совет, в сущности, оказался разделен на ее сторонников (анжуйцев) и противников. Фактически, единственными, кто мог соперничать с ней по степени влияния на Карла, были его советники Реньо де Шартр и Жорж де ла Тремуй.

Многие историки совершенно справедливо связывают появление Жанны в Шиноне именно с деятельностью Иоланды Арагонской. Анри Гийемен, в частности, писал о ней так:

«Мы знаем, до какой степени она была вовлечена в государственные дела. Поэтому именно в политику, причем в большую политику, она подразумевала втянуть эту странную девушку».

Вовлечена в политику — это еще слабо сказано: и оборона Орлеана во многом осуществлялась на ее деньги, и последующее подписание столь важного для Франции мира с герцогом Бургундским было организовано ею.

Для расширения сфер своего влияния эта умная женщина не гнушалась использовать проверенные веками методы: она повсюду расставляла своих фрейлин в качестве любовниц, а также использовала широкую шпионскую сеть монахов-францисканцев. По слухам, именно она позаботилась о «продвижении» красотки Агнессы Сорель при дворе короля Карла VII, и это при том, что он был мужем ее родной дочери.

Так вот, именно эта удивительная женщина встретила в Шиноне прибывшую из Вокулёра «странную девушку» и подвергла ее «моральному экзамену». Этот красноречивый термин употребляет историк Анри Гийемен. По всей видимости, под этим следует понимать личный «инструктаж», как говорится, с глазу на глаз.

ВСТРЕЧА ЖАННЫ С ДОФИНОМ КАРЛОМ

Первое свидание Жанны с дофином Карлом состоялось 6 марта 1429 года в парадном зале Шинонского замка в присутствии многочисленных придворных.

Существует известный анекдот о том, что, желая подвергнуть девушку испытанию, дофин спрятался за спинами придворных, а его место занял один из его пажей. В общем, разыграли сцену, более уместную на подмостках самодеятельного театра во время представления фарса с переодеванием, нежели в официальной резиденции государя. Ждали, как поведет себя Жанна. Сумеет ли она опознать истинного дофина, повинуясь лишь внутреннему чувству? Если бы она обманулась, ее непрочная еще репутация «посланницы небес» оказалась бы безнадежно погубленной, и кое-кто из окружения дофина на это рассчитывал.

Но надеждам этих людей не суждено было сбыться. Войдя в зал, освещенный неровным пламенем факелов, Жанна сразу же нашла дофина и приветствовала его низким поклоном. На присутствующих, и прежде всего на самого Карла, это произвело потрясающее впечатление.

Очень красивая легенда, не правда ли? Действительно, как деревенская простушка из провинциального Домреми могла узнать короля, которого она никогда до этого не видела и видеть не могла?

Но назвать всю эту историю иначе, чем анекдотом, невозможно. На самом деле все обстояло гораздо проще. Объяснение дает нам историк Анри Гийемен:

«Невозможно представить, что Жанна продвигалась одна; ее, без сомнения, сопровождали; скорее всего, это была королева Иоланда; и поэтому она направилась туда, куда ее повели, то есть прямо к его величеству».

Историк Робер Амбелен считает, что сопровождал Жанну Луи де Бурбон, граф Вандомский, главный церемониймейстер королевского двора, принц крови и кузен дофина Карла.

Судя по поведению Жанны в королевском дворце, версия о ее крестьянском происхождении в очередной раз не выдерживает никакой критики. Прежде всего, удивляла ее образованность. Жанна была знакома с правилами этикета и весьма непростыми обычаями двора, разбиралась в политике, была обучена географии и верховой езде.

Вот лишь одно из свидетельств ее первого появления во дворце. В хронике Жана Шартье, историографа Карла VII, сказано:

«Жанна предстала перед королем, поклонилась и, как подобает в присутствии короля, сделала реверансы, как будто она была воспитана при дворе».

Деревенская пастушка по всем правилам делает реверансы, ну не смешно ли? Странно, что сторонники канонической версии истории о Жанне д’Арк не придают подобным фактам никакого значения.

Жанну поселили на втором этаже донжона дю Кудрэ, то есть в самом престижном месте Шинонского замка. Сразу по приезде она обзавелась пышным гардеробом, куда входила очень богатая мужская и женская одежда. Внимание привлекали цвета тканей, из которых она была сшита: это были цвета Орлеанской династии. Робер Амбелен утверждает:

«Все было оплачено из Лондона герцогом Карлом, поэтом. Это означало, что он признал ее как члена названной династии. Ее обычным головным убором был голубой капюшон, украшенный золотыми лилиями. Таков был обычный головной убор принцев из французского королевского дома».

Жанне определили личный штат и военную свиту. Историк Поль Руэлль отмечает, что такой чести могли быть удостоены лишь представители домов, способных подтвердить свое дворянское происхождение со времен Крестовых походов!

У «простой пастушки» появилась почетная фрейлина (Анна де Беллен, муж которой был советником Карла Орлеанского), паж (Луи де Конт, отец которого был камергером Карла Орлеанского), оруженосец (Жан д’Олон), капеллан (монах-августинец брат Пакёрель), дворецкий, два герольда, два секретаря (одним из них стал монах Николя де Бутон, кузен той самой женщины, что официально значилась матерью Жанны) и казначей.

О Жане д’Олоне, пожалуй, стоит сказать несколько слов особо. Писатель Марк Твен в своем романе «Жанна д’Арк», написанном в 1895 году, назвал его «старый воин д’Олон, доблестный офицер, человек весьма надежный и честный». Со всеми этими определениями можно согласиться, кроме слов «старый воин». Ну какой же старый, если в 1429 году Жану д’Олону было всего тридцать девять лет? Лучше было бы сказать не старый, а опытный или много на своем веку повидавший. Короче говоря, Жанна получила в подчинение очень хорошего оруженосца из числа тех, что не бросают своего «хозяина» в опасности.

Ко всему прочему, Жанне пожаловали двенадцать строевых лошадей и предоставили право иметь свой боевой стяг, что было привилегией только очень знатных сеньоров, чуть ли не командующих армиями. В центре этого стяга был вышит герб Франции (три золотых цветка лилии).

Ко всему прочему, дофин Карл предоставил Жанне еще одну привилегию — право помилования. Впервые за всю историю Франции такой исключительной привилегией владела нецарствующая особа и, более того, девушка, которая даже не исполняла обязанностей регента.

И все эти почести были оказаны «простой пастушке» из Домреми? Вопрос этот не требует ответа, все и без того ясно.

Надо сказать, что Жанна сразу начала оправдывать «оказанное ей высокое доверие». Когда во время первой встречи в Шиноне Жанна «узнала» дофина, он отвел ее в сторону, и они о чем-то долго и тихо разговаривали. После этого Карл отошел от Жанны, и все заметили, что у него было веселое лицо, а улыбался он редко. Как свидетельствовал бывший в это время в Шиноне председатель Королевской счетной палаты Симон Шарль, «побеседовав с ней, король выказал радость».

Судя по свидетельствам очевидцев сцены этой первой аудиенции, Жанна во всеуслышание назвала дофина истинным и законным наследником престола.

— Мессир хочет, чтобы дофин был королем, и вопреки всем своим врагам он им будет. Я это сделаю, — сказала Жанна.

— Кто такой этот мессир? — спросили ее.

— Царь небесный, — ответила Жанна.

После этого Жанна попросила Карла сделать ей подарок и, когда тот согласился, потребовала у него Французское королевство. Карл очень удивился, но не захотел отречься от своего обещания. Тут же была составлена соответствующая дарственная запись, заверенная четырьмя королевскими нотариусами, и Жанна, указывая на Карла присутствующим, заявила:

— Вот сейчас перед вами беднейший рыцарь во всем королевстве Франция!

А немного погодя такой же дарственной записью она передала полученное в дар королевство Богу, а от Бога — обратно Карлу.

Историк Робер Амбелен по этому поводу пишет:

«На второй день по прибытии в Шинон Жанна потребовала от Карла, чтобы он принес ей в дар свое королевство… Король повелел королевскому нотариусу составить акт о таком даре. Тогда Жанна торжественно вручила королевство Франция «царю небесному», от имени которого она затем передала его Карлу… Эта по меньшей мере удивительная сцена разыгралась в присутствии герцога Алансонского и де ла Тремуя… Если учесть религиозные верования того времени, Жанна тем самым узаконила положение «Буржского короля»! Отныне Карл располагал своим королевством по «божественному праву», и, даже если он был рожден в прелюбодеянии, его положение стало неоспоримым».

Потрясающе! В течение нескольких минут Жанна фактически являлась королевой Франции!

Но почему она послушно делала все это? Почему она предпочла Карла VII, например, Карлу Орлеанскому, имевшему гораздо больше оснований быть наследником престола, или тому же малолетнему королю Англии? Все объясняется очень просто: Карл Орлеанский был лишь ее сводным братом (по отцу), и мать короля Англии была лишь ее сводной сестрой (по матери). В отличие от них Карл VII был ей братом и по отцу (во всяком случае, Жанна так считала или ей «настоятельно порекомендовали» так считать) и по матери. По словам Робера Амбелена, «комплекс незаконнорожденности породил солидарность тех, кто являлся его жертвами».

Дмитрий Мережковский писал:

«Кто Карл VII — сын ли короля Карла VI или герцога Орлеанского — этого никто не знал наверное, ни даже он сам… «Так называемый дофин» — позорный титул несчастного Карла в государственных грамотах, подписанных королевой-матерью: «так называемый» значит «ненастоящий». Год рождения Карла, 1403, совпадает с тем годом, когда прелюбодеяние матери его с герцогом Орлеанским было в наибольшем разгаре. Страшное оружие в руках англичан — то, что не только для них, но и для самих французов Карл VII — сомнительный сын короля Франции Карла VI, а колыбельный младенец Генрих VI — несомненный сын английского короля Генриха V и внук французского короля, следовательно, единственный законный наследник обоих соединенных престолов, английского и французского».

На наш взгляд, невозможно со стопроцентной достоверностью утверждать, что Карл был сыном именно Людовика Орлеанского (он с такой же вероятностью мог быть и ребенком Луи де Буа-Бурдона). Конечно же не могла это доказать и Жанна. Самое смешное, что точно этого не знала и сама Изабелла Баварская, ведь в год рождения Карла она одновременно «общалась» и с Людовиком Орлеанским, и с Луи де Буа-Бурдоном. Все это лишний раз доказывает, что легко поддающуюся внушениям Жанну тщательно подготовили к выполнению ее задачи. Как заключил Робер Амбелен, «ей было прекрасно известно, какие взгляды ей надлежало защищать».

ЗНАКОМСТВО ЖАННЫ

С ГЕРЦОГОМ АЛАНСОНСКИМ

В Шиноне включившаяся в предложенную ей игру Жанна впервые встретилась с герцогом Жаном Алансонским. Этот человек — ближайший сподвижник дофина Карла, его кузен и крестный отец его сына Людовика — займет в ее жизни очень важное место.

Об их первой встрече стоит рассказать особо. Когда Жанна появилась в Шиноне, герцог Алансонский находился на охоте в Сен-Флоране близ Сомюра. Узнав о приезде Жанны, он бросил все и примчался в Шинон. О встрече с Жанной он сам рассказывал так:

«Я увидел Жанну, разговаривающую с королем. В тот момент, когда я подошел, Жанна спросила, кто я, и король ответил, что я герцог Алансонский. Тогда Жанна сказала: «Добро пожаловать, чем больше людей королевской крови соберется вместе, тем будет лучше».

Удивительное свидетельство и не менее удивительная реакция «простой пастушки»!

Трактовать эту вошедшую в историю фразу можно по-разному, но первое, что приходит в голову, это констатация Жанной факта своего королевского происхождения. Вроде бы нас тут было двое, теперь — стало трое. И чем больше людей королевской крови соберется вместе, тем лучше.

С этого момента Жан Алансонский и Жанна стали близкими друзьями. Жанна называла его не иначе, как «мой милый герцог», а Жан уже на следующий день после знакомства подарил ей красивую лошадь. Известно также, что Жанна неоднократно встречалась с матерью и женой герцога Алансонского.

Отметим, что Жан Алансонский в первом браке был женат на дочери герцога Карла Орлеанского. Карл Орлеанский и Жанна были сводными (по отцу) братом и сестрой, следовательно, Жан Алансонский и Жанна были родственниками (Жанна была сестрой его тестя). Известно также, что однажды Жанна спасла Жану Алансонскому жизнь, попросив его во время боя встать на другое место. Юный герцог перешел на другое место, и в ту же минуту пушечное ядро поразило человека, занявшего его место. Это объясняет если не все, то очень многое.

«ПРОВЕРКА» ЖАННЫ В ПУАТЬЕ

Уже с первых шагов Жанны в Шиноне стало ясно, что для осуществления задуманного плана она является идеальной кандидатурой.

Но, по средневековым представлениям, для осуществления своей воли Господь мог избрать лишь девственницу, и только ее не мог превратить в свое орудие дьявол. Поэтому-то Жанну в Шиноне встретили и подвергли обследованию две дамы, и не кто нибудь, а две королевы — Мария Анжуйская и ее мать Иоланда Арагонская.

Совершенно очевидно, что сословные различия и предрассудки в средневековой Франции были столь велики, что удостоиться чести стать спасительницей нации и практически святой простая пастушка не могла ни при каких обстоятельствах. Не по силам было незнатной провинциалке добиться свидания с дофином и, уж тем более, убедить его предоставить в ее распоряжение войско. Все это — не более чем легенда, но именно на нее и делалась ставка.

Жанна оправдала оказанное ей доверие и успешно прошла «медосмотр». Как сказано в древней летописи, она была «обследована в самых потайных местах ее тела». «Потайные места» однозначно подтвердили, что она «доподлинно и ненарушимо» девственна. Иного, как мы уже знаем, просто-напросто и быть не могло.

Теперь решающее слово в определении ее дальнейшей судьбы должна была произнести святая церковь. Для этого Жанну отправили в Пуатье, где в то время находились парламент (верховный суд) и университет. Там она предстала перед авторитетной комиссией, составленной из пятнадцати ученых-богословов и юристов. Этой комиссии предстояло определить природу «сверхъестественного вдохновения Жанны» и дать заключение относительно возможности допуска Жанны к войскам.

Около трех недель допрашивали Жанну члены комиссии. Чуть ли не ежедневно ее подвергали продолжительным допросам, засыпая множеством трудных, подчас каверзных вопросов. Жанна отвечала на них с большим достоинством. Один из участников допроса, дворянин Альбер д’Урш, отметил впоследствии, что Жанна «говорила очень хорошо», и ему хотелось бы иметь «столь достойную дочь». Адвокат парламента Жан Барбэн пошел в своих оценках Жанны еще дальше. Он сказал, что «отвечала она весьма осмотрительно, как если бы она была хорошим ученым», что ученых-богословов «повергли в изумление ее ответы» и т. д. и т. п.

Трудно поверить, что такое впечатление на экзаменаторов могла произвести шестнадцатилетняя деревенская девчонка, приехавшая из далекой провинции. Право же, так бывает только в сказках про Золушку.

Протоколы допросов Жанны в Пуатье сейчас недоступны, но некоторые эпизоды словесных поединков известны из воспоминаний самих членов комиссии.

— Бог хочет помочь французскому народу избавиться от бедствий, — заявил Жанне как-то профессор теологии Гийом Эмери, — но если Францию освободит сам Бог, то зачем же тогда нужны солдаты?

— Солдаты будут сражаться, и Бог пошлет им победу, — последовал быстрый ответ.

Другой богослов, монах-францисканец брат Сеген, стал требовать от Жанны, чтобы она продемонстрировала некое знамение, подтверждающее, что она действительно послана Богом, а не является тривиальной самозванкой, способной лишь погубить доверенных ей солдат. Тут Жанна уже не на шутку рассердилась:

— Я пришла в Пуатье вовсе не для того, чтобы давать знамения и творить чудеса. Отправьте меня в Орлеан, и я вам покажу там, для чего я послана. Пусть мне дадут любое количество солдат, и я пойду туда.

Если бы комиссия в тот момент захотела признать Жанну еретичкой, то в ее словах она нашла бы для этого сколько угодно поводов. Но люди, которые допрашивали Жанну, были верными слугами дофина. Они отлично понимали, что девушка в это трудное время может оказаться очень полезной Карлу. К тому же они не могли не видеть, как с каждым днем росла популярность Жанны в простом народе.

О народе, пожалуй, стоит сказать особо. Народ, как известно, любит слушать рассуждения о величии отдельно взятых личностей и дел. Народу нужна надежда. Нужна так называемая национальная идея. Так было всегда и везде.

Еще до того, как комиссия в Пуатье вынесла свое решение, простые французы с готовностью признали в Жанне будущую освободительницу своей страны. Толпами собирались они у дверей ее дома, подолгу ждали ее появления, а когда она показывалась, приветствовали ее радостными криками. Вести о Жанне быстро разнеслись и по другим городам. Народное признание — вот в чем был секрет успехов Жанны.

Народное признание, которое очень скоро стало беспокоить самих авторов этого проекта.

Комиссия, допрашивавшая Жанну в Пуатье, не обнаружила в ней, как и следовало ожидать, ничего такого, что внушало бы подозрения. Члены комиссии писали Карлу:

«Мы считаем, что, ввиду крайней необходимости и учитывая грозящую городу Орлеану опасность, Ваше Высочество может воспользоваться помощью этой девушки и послать ее в названный Орлеан».

Короче говоря, это была идеальная кандидатура, в бесспорной девственности которой на всякий случай еще раз убедились специально обученные женщины, доверенные лица Иоланды Арагонской.

Глава пятая

Победа под Орлеаном

ЖАННА ГОТОВИТСЯ К ВОЙНЕ

Радостная покидала Жанна Пуатье. Она успешно сдала первый экзамен, и впереди ее ждало множество интересных и важных дел…

Она ловко вскочила в седло и поехала в город Тур, находившийся в девяноста километрах к северу, на берегу Луары. Там ее ждали недавние провожатые Жан де Новелонпон и Бертран де Пуланжи. Первому из них, финансировавшему путешествие Жанны из Вокулёра в Шинон, королевский казначей уже. выдал сто ливров компенсации. Теперь они вступили в войско дофина и готовились к предстоявшему походу на Орлеан.

Жанне нужно было позаботиться о снаряжении. Что за воин-освободитель без соответствующего снаряжения? Дофин Карл приказал сделать ей «доспехи, подходящие для ее тела», то есть по меркам, и один турский оружейник изготовил ей шлем с подымающимся забралом, панцирь, защищающий грудь, наплечники, нарукавники, перчатки, набедренники, наколенники и ботинки. Все было выполнено из чистейшей стали, с богатой серебряной отделкой, расписано выгравированными девизами и отшлифовано, как зеркало. Понятное дело, доспехи эти весили порядочно.

Если придерживаться канонической версии о том, что Жанна родилась в 1412 году, то в 1429 году ей было всего шестнадцать-семнадцать лет. Вопрос, могла ли девушка в столь юном возрасте выдержать на себе подобную тяжесть, является риторическим и не требует ответа.

Да и что говорить про девушку, если не всякая лошадь могла нести на себе рыцаря в полном боевом снаряжении. Доподлинно известно, например, что лошадь, на которой Жанна приехала из Вокулёра, на это не годилась.

За доспехи Жанны казначейство дофина Карла заплатило целых сто ливров (четыре тысячи франков). Для сравнения можно сказать, что доспехи герцога Алансонского, кузена дофина, стоили только восемьдесят ливров.

Кроме того, Жанна была награждена «золотыми шпорами», которые могли носить только рыцари, получившие традиционное посвящение в это звание. И вручил их ей лично дофин Карл, хотя сам он в то время еще не был посвященным рыцарем. Историк Робер Амбелен задается вопросом:

«Кто, когда, где совершил это предварительное посвящение Жанны? Вероятно, Жан де Новелонпон… а также Бертран де Пуланжи».

Как видим, с самого своего прибытия в Шинон Жанна не стеснялась в средствах и любила говорить:

— Когда моя шкатулка пустеет, король пополняет ее.

И самый поразительный факт: меч, подаренный Жанне в Вокулёре Робером де Бодрикуром, теперь не представлял для нее никакой ценности, и она потребовала себе меч, некогда принадлежавший знаменитому коннетаблю Франции Бертрану дю Геклену. Этот супермеч она увидела во время остановки во Фьербуа на могиле рыцаря Клинье де Бребана, в свое время находившегося на службе у отца Жанны герцога Орлеанского.

Потребовала его — и получила. Теперь она была готова к войне.

В сопровождении группы солдат Жанна поехала в Блуа, ближайший к Орлеану город, не занятый англичанами. Туда же отряд за отрядом стали стекаться все войска, предназначенные для похода на Орлеан.

На этот раз к походу готовились очень тщательно. На деньги, большей частью предоставленные Жилем де Рэ, был произведен набор солдат, закупили боеприпасы и продовольствие.

В конце апреля в Блуа собралось большое войско, насчитывающее около семи тысяч человек. Здесь были и остатки разбитых англичанами отрядов, и вновь завербованные наемники — тем было все равно, с кем и где сражаться, лишь бы исправно платили жалованье.

28 апреля 1429 года французская армия вышла из Блуа по направлению к Орлеану.

Жанна была просто счастлива. Ее миссия виделась ей вполне выполнимой. Война еще не началась, и ей все нравилось. Ей нравилось сидеть на красивой лошади, ей нравились ее красивые доспехи, ей нравились окружавшие ее воины, которые уже виделись ей славными боевыми товарищами.

В солдатской массе она была единственной в своем роде, и все обращали на нее внимание. Просто не могли не обращать внимания. Историк Анри Гийемен характеризует ее поведение так:

«Она постоянно смеялась, но и также легко начинала плакать. Она плакала в Вокулёре, она много плакала в Шиноне и в Пуатье».

Слезы — это красноречие женщин, слезы — это кровь их души. Душа Жанны была преисполнена страха и восторга, и своими слезами она как бы пыталась сказать об этом всем вокруг. «Я Жанна Дева, на меня возложена великая миссия, и я справлюсь с ней! Я спасу Францию! Я возведу на престол дофина Карла, единственного человека на свете, достойного этого!»

ОБЗОР СОБЫТИЙ ПОД ОРЛЕАНОМ

ДО ПОЯВЛЕНИЯ ЖАННЫ

Прежде чем начать рассказ о действиях Жанны под Орлеаном, хотелось бы вкратце напомнить, что происходило вокруг этого города и почему он оказался принципиально важным для французов.

Можно сказать, что так называемая Орлеанская эпопея началась в конце июня 1428 года, когда один из наиболее талантливых английских полководцев времен Столетней войны граф Солсбери в очередной раз пересек Ла-Манш и высадился в Кале с отрядом в пять тысяч человек, усиленным мощной артиллерией. Вскоре он прибыл в Париж, где разгорелись споры о том, какое направление для дальнейшего наступления является наиболее выгодным. Граф Солсбери настаивал на атаке в сторону Орлеана, регент Джон Бэдфорд предлагал захватить для начала лежащий значительно ниже по течению Луары Анже, подчеркивая, что владыка Орлеана (Карл Орлеанский) находится в плену и не представляет никакой опасности.

После долгих споров победили сторонники наступления на Орлеан, и в августе 1428 года войска графа Солсбери двинулись вперед. Сначала были захвачены крепости Рошфор-ан-Ивелин и Ножан, затем был взят Шартр и четыре близлежащих города, потом граф Солсбери взял Жанвиль и еще несколько небольших городов. Дойдя до Луары, англичане прошли на запад от Орлеана, легко взяли Мёнг (8 сентября) и после пятидневной осады — Божанси (26 сентября). После этого, оставив в этих городах сильные гарнизоны, граф Солсбери послал графа Саффолка вверх по течению Луары атаковать Жаржо. Жаржо пал после трехдневной осады, как и другой город, Шатонёф, после чего обе армии соединились в городке Оливье, южном пригороде Орлеана. Произошло это 12 октября 1428 года.

Именно с этого момента и началась осада Орлеана, которая длилась много месяцев. Английские войска насчитывали к тому времени от четырех до пяти тысяч солдат.

Гарнизоном Орлеана командовал опытный ветеран Рауль де Гокур. Хотя гарнизон насчитывал лишь около пятисот человек, из горожан было создано тридцать четыре отряда ополчения, ровно по числу городских башен. Заранее было заготовлено большое количество продовольствия и боеприпасов, на городских стенах размещена сильная артиллерия. Перед приходом англичан предместья города были сожжены, а их жители укрылись в городе.

Первоначальное нападение англичане предприняли с южной стороны, против форта Турель, прикрывавшего мост через Луару и ворота дю Пон. После трех дней беспрерывной бомбардировки 23 октября 1428 года французы были вынуждены оставить эту важную в стратегическом отношении позицию, лишив город прямой связи с неоккупированной территорией. Отступая, они разрушили несколько арок моста и соорудили мощную баррикаду. Англичане быстро восстановили полуразрушенный форт и укрепили монастырь Святого Августина, расположенный чуть южнее Турели.

24 октября при осмотре форта граф Солсбери был тяжело ранен в голову. Бургундский хронист Энгер-ран де Монтреле описывал это событие так:

«Он стоял, внимательно рассматривая подходы к Орлеану, дабы понять и сообразить, каким образом он мог бы взять и покорить этот город. И вот, когда он находился у окна, вдруг из названного города прилетел камень, пущенный из длинноствольной бомбарды. Сей камень ударил в окно, около которого находился граф. Услышав шум выстрела, граф отступил; тем не менее он оказался смертельно ранен, и значительная часть его лица была снесена».

После этого граф Солсбери был отвезен в Мёнг, где и умер, не приходя в сознание, в ночь на 3 ноября.

Нелепая смерть командующего произвела на англичан ошеломляющее впечатление: ведь погиб герой многочисленных сражений, человек, не без оснований считавшийся самым удачливым в английской армии.

После смерти графа Солсбери командование войсками под Орлеаном перешло к графу Саффолку, который в связи с плохой погодой отвел основные силы на зимние квартиры, оставив в форте Турелль лишь капитана Гийома Гласдейла с отрядом.

Из-за того что Орлеан не был блокирован со всех сторон, в город смог войти французский отряд под командованием Орлеанского Бастарда (около тысячи человек, включая Ла Гира, по определению Марка Твена, «льва войны, отъявленного забияку, беспощадного громилу, извергающего, как Везувий, неслыханные проклятия и богохульства», его не менее грозного приятеля Потона де Ксентрая и прочих капитанов).

1 декабря к Орлеану подошли новые английские отряды под командованием лордов Томаса Скейлза и Джона Тэлбота, который принял на себя общее командование осадой? Он вернул войска на позиции поближе к городу и построил на северном берегу, к западу от города, укрепление вокруг церкви Сен Лоран, которое сделал своим штабом. Также были построены укрепления на острове Шарлемань и вокруг церкви Сен Приве. Гийом Гласдейл, получив пополнение, остался командовать фортом Турелль и фортом Святого Августина.

В течение зимы на помощь к англичанам еще пришло и около полутора тысяч союзных им бургундцев. Осаждающие начали строить группу укреплений, связанных между собой траншеями. В частности, на востоке от Орлеана были построены укрепления вокруг церквей Сен Л у и Сен Жан ле Блан.

В целом боевые действия под Орлеаном можно было бы охарактеризовать как пассивные, лишь время от времени они оживлялись короткими стычками между противниками.

К концу января 1429 года французы собрали в Блуа около двух с половиной тысяч солдат под командованием графа де Клермона и, узнав о том, что из Парижа к Орлеану идет английский конвой с продовольствием и боеприпасами, решили его уничтожить.

11 февраля из Орлеана вышли основные силы гарнизона и двинулись навстречу английскому конвою. 12 февраля они объединились с отрядом Жана де Клермона и встретились с англичанами близ Рувра. Результат этого сражения известен: французы потерпели сокрушительное поражение.

Раненый де Клермон отошел с остатками своего разбитого отряда назад к Блуа, а изрядно потрепанные войска гарнизона вернулись обратно в Орлеан.

Ситуация становилась все более угрожающей, осада постепенно уплотнялась, а запасы продовольствия в городе начали подходить к концу. Несколько капитанов, испугавшись за дальнейшую судьбу, покинули город, уводя остатки своих отрядов.

В отчаянии горожане предложили герцогу Бургундскому взять город под свое покровительство, но этому воспротивился регент Бэдфорд, весьма образно заявив, что «не желает расставлять в кустах силки, чтобы другие там ловили птиц». После этого бургундский контингент был отозван из-под Орлеана, что, впрочем, не слишком облегчило положение осажденных.

Такова краткая предыстория событий под Орлеаном до того момента, как в конце апреля 1429 года там появилась Жанна. Город, занимавший ключевую стратегическую позицию на дороге, связывавшей северную часть Франции, контролируемую англичанами, с южной, контролируемой французами, находился в осаде уже шесть с половиной месяцев. В случае его захвата англичане получили бы возможность начать развернутое наступление на юг, где у французов больше практически не было сильных крепостей. Короче говоря, как весьма метко писал в одном из своих писем, датированных маем 1429 года, один венецианский дворянин, если бы англичане взяли Орлеан, «то смогли бы легко стать хозяевами Франции, а дофина отправить в богадельню».

Таким образом, от судьбы этого города зависела судьба дофина Карла, а вместе с ним и всей Франции.

ВОЕВАТЬ, ОКАЗЫВАЕТСЯ, НАДО УМЕТЬ

Когда посланное на помощь орлеанцам французское войско остановилось напротив осажденного города, произошла первая встреча Жанны с Жаном Бастардом.

— Так это вы — Орлеанский Бастард? — спросила Жанна.

— Да, и я рад вашему приходу.

Так произошло знакомство двух незаконнорожденных детей герцога Орлеанского, сводных брата и сестры, Орлеанского Бастарда и Орлеанской девы.

Кстати, следует отметить характер последующего общения Жанны с Жаном Бастардом, который был, ни больше ни меньше, главнокомандующим французскими войсками под Орлеаном. Оруженосец Жанны Жан д’Олон рассказывал, что она обращалась к Жану Бастарду примерно следующим образом:

«Бастард, повелеваю тебе сразу же сообщить мне…»

Неплохое обращение к сеньору, если допустить, что оно происходило от простой крестьянской девушки.

Или, например:

«Обещаю, что не сносить тебе головы!»

Тоже несколько резковато для простой пастушки, и странно, что сторонники канонических представлений о Жанне д’Арк не замечают этого.

Но, как мы знаем, Жанна была далеко не пастушкой, и характер ее обращений к Орлеанскому Бастарду (кстати сказать, к человеку, имевшему право именоваться «монсеньором») лишь свидетельствует о том, что тот, в отличие от Жанны, не мог похвастаться чистотой королевской крови.

Жанна же могла похвастаться такой чистотой. Однако была ли Жанна солдатом? Вопрос далеко не праздный, ибо единственным положительным качеством, присущим подлинной знати в Средние века, возможно, являлась способность командовать войсками, передаваемая по наследству.

Историк Анри Гийемен задается этим вопросом:

«Жанна — солдат? Это она так думала, она так говорила, это ее веселое убеждение. Но конечно же она в этом ошибалась. Выполнение ее «миссии» началось с неожиданности».

При всей своей самоуверенности, под Орлеаном «полководец» Жанна повела себя типично по-женски: она начала распоряжаться, отдавать приказы и сразу же поставила себя в довольно глупое положение. Так всегда случается с непрофессионалами, когда они начинают вмешиваться в дела, в которых они по определению ничего не смыслят.

Дело в том, что к Орлеану можно было подойти двумя путями: по правому (северному) берегу Луары и по левому (южному). Первая дорога вела прямо к Орлеану, но при этом нужно было миновать занятые противником города Божанси и Мёнг. Жанна сочла, что этого делать не стоит, и повела своих солдат левым берегом.

Королевский летописец Жан Шартье так и пишет:

«Жанна Дева отправилась в путь прямо на Орлеан со стороны Солони».

Поясним, что Солонь — это географическая область, расположенная на левом берегу Луары в треугольнике между Блуа, Орлеаном и Жьеном.

На второй день Жанна оказалась напротив осажденного города. Вот тут-то и произошла «неожиданность», о которой пишет Анри Гийемен. «Вдруг» выяснилось, что Орлеан лежит на противоположном берегу широченной реки, а для переправы войск ничего не подготовлено: о том, чтобы взять с ходу Орлеанский мост, нечего было и думать — форт Турель и другие укрепления, находящиеся перед мостом, защищали сильные гарнизоны англичан.

Бедная женщина, ей и в голову не могло прийти, что войска — это не шахматные фигурки, что для их переправы нужны лодки и плоты, очень много лодок и плотов, и что обо всем этом нужно было позаботиться заранее.

Короче, ничего другого не оставалось, как повернуть армию назад к Блуа и оттуда снова двинуться к Орлеану, на этот раз уже по правому берегу реки.

Расстояние от Блуа до Орлеана по прямой составляет примерно шестьдесят километров, следовательно, спешившие на помощь осажденным войска впустую проходили эту дистанцию три раза: туда, обратно и снова туда.

Вообще, если честно, то создается впечатление, что под Орлеаном Жанна выполняла роль скорее революционного комиссара, чем командира. Как свидетельствуют очевидцы, она проявляла заботу о моральной подготовке воинов: постоянно призывала солдат прекратить попойки, прогнала всех девиц легкого поведения, следовавших за солдатами, следила за тем, чтобы не было грабежей и сквернословия.

Герцог Алансонский впоследствии писал:

«Жанна сильно гневалась, когда слышала, что солдаты сквернословят, и очень их ругала, и меня также, когда я бранился. При ней я сдерживал себя».

Старались сдерживать себя и другие, но только до тех пор, пока Жанна не заявила, что каждый, кто становится под ее знамена, обязан побывать на исповеди у священника и получить отпущение грехов, а также дважды в день присутствовать на богослужении. По образному выражению Марка Твена, «от этих слов Ла Гир чуть не выскочил из своих доспехов». В конечном итоге этот гасконский наемник (его подлинным именем было Этьенн де Виньоль), «матерщинник» и безбожник, нашел выход из положения. Он придумал свою собственную молитву, которая звучала так:

«Боже милосердный, прости Ла Гиру то, что простил бы тебе Ла Гир, если бы ты был Ла Гиром, а Ла Гир — Богом».

Военными вопросами старались заниматься профессионалы: тот же герцог Алансонский, Орлеанский Бастард, Ла Гир, Жиль де Рэ, маршал де Буссак и другие. Закаленные в боях, бывалые воины, покрытые шрамами, они не всегда подчинялись даже самому королю.

Историк Анри Гийемен пишет:

«И вопрос не стоял о том, чтобы Жанна провозглашалась главнокомандующим с неограниченной властью. Никто не хотел выглядеть посмешищем перед таким специалистом, как Тэлбот, и доверять французские военные дела перед Орлеаном девушке, не знавшей, что такое война».

Да, она прибыла из Шинона с какой-то важной миссией, но для профессионалов она была, как выражается Анри Гийемен, лишь «исключительным фетишем», «несравненным амулетом», который мог принести удачу. А мог и не принести, это еще надо было посмотреть…

Настроения Жанны Анри Гийемен характеризует следующим образом:

«Никаких сомнений, она хотела все перевернуть вверх дном, ничего и никого не слушать, все решать самостоятельно, завтра же броситься, как сумасшедшая, на англичан. Зачем медлить? Чего ждать?»

В этом отношении интересна фраза французской исследовательницы Режин Перну о повторном движении французов к Орлеану. Она пишет:

«Они продвигались длинными обходными путями, чтобы не наскочить на близко расположенные к Орлеану позиции англичан, но делалось это без ведома Жанны».

Это — очень важная фраза, можно сказать, ключевая для понимания роли Жанны при армии. Военные решили делать свое дело «без ведома Жанны», то есть не только не подчиняясь ей, но и даже не вводя ее в курс своих планов.

Жанне же «не терпелось встретиться с врагом и начать боевые действия».

ЖАННА ПРОНИКАЕТ В ОСАЖДЕННЫЙ ОРЛЕАН

Когда Жанна оказалась перед Орлеаном на другой стороне реки, прибывший с другого берега Орлеанский Бастард попросил, чтобы она проникла в осажденный город вместе с ним сегодня же вечером. Его довод был прост: защитникам города нужна уверенность в победе, они уже знают, что к ним на помощь идет некая чудотворная девушка-воин, они верят в нее и будут в отчаянии, если увидят, что она повернула назад. Орлеанцам может показаться, что они брошены на произвол судьбы, и это негативно скажется на их и так уже пошатнувшемся боевом духе.

Немного поколебавшись, Жанна согласилась. Она попрощалась со всеми и села в лодку, где уже находились сам Бастард, Жан де Новелонпон и Бертран де Пуланжи, а также Ля Гир. Еще несколько лодок нагрузили необходимым для осажденных продовольствием. Кроме того, в них разместилось еще несколько десятков солдат.

Таким образом, 29 апреля 1429 года в восемь часов вечера Жанне удалось проникнуть в Орлеан.

Все жители осажденного города высыпали на улицы. Жанна с белым знаменем, в руках в сопровождении почетной городской стражи и факельщиков ехала на белом коне бок о бок с Орлеанским Бастардом. Ликующая толпа прорвала цепь караула, оттеснила Жанну от ее спутников, плотно окружила девушку. Все перемешалось. Люди тянули руки через головы стоявших впереди, чтобы дотронуться до Жанны или хотя бы до ее коня. Жанна что-то кричала им в ответ, но ее голоса не было слышно в трезвоне колоколов и грохоте пушек. Это было светопреставление: освещенная факелами толпа людей, кричащих и плачущих от счастья.

На одной из узких улочек произошло странное событие: вспыхнуло знамя Жанны, случайно подожженное одним из факелов. Жанна быстрым движением схватила знамя, свернула его и потушила. По словам Дмитрия Мережковского, «это показалось народу чудесным, как все для него было в ней чудом».

Так, сопровождаемая всеобщими восторгами, Жанна пересекла весь Орлеан. В доме Жака Буше ей было приготовлено жилье и ждал обильный ужин, но она так устала, что не могла есть. Она попросила только немного хлеба, выпила несколько глотков вина, разбавленного водой, ушла в отведенную ей комнату и крепко уснула.

Дом Жака Буше был выбран для Жанны не случайно. Жак Буше был казначеем герцога Орлеанского — отца Жанны. В его доме, кстати, Жанну уже ждали два ее так называемых «брата» из Домреми — Жан д’Арк и Пьер д’Арк.

То, что произошло в течение следующих дней, многие считают чудом. В самом деле, более полугода стояли англичане под стенами Орлеана, и самые лучшие французские полководцы не могли с этим ничего поделать. А на девятый день после прибытия Жанны в город осада была снята, и англичане, признав свое поражение, отошли на север. Как же это случилось?

Поначалу Жанна надеялась, что можно будет вообще обойтись без кровопролития. Еще в Блуа она продиктовала англичанам письмо следующего содержания:

«Именем Иисуса Христа и Пресвятой Девы Марии, король Английский, и вы, герцог Бедфорд, именующий себя правителем Франции… Исполните волю Царя Небесного! Возвратите Деве, посланной Богом, ключи от всех благоденственных городов Франции, которые вы покорили и осквернили. Она послана всемогущим Богом, дабы восстановить права королевской крови. Она вполне готова заключить мир, если вы оставите Францию, уплатив компенсацию за ущерб, причиненный вами стране. А вы, воины, товарищи по оружию, знатные рыцари и простые солдаты, расположившиеся у врат благородного города Орлеана, послушайте Деву и расходитесь с Богом по домам, а не то — ждите грозных вестей от Девы, которая не замедлит явиться на страх и на погибель вашу. Если же вы, король Английский, не исполните этого, то я всюду, где только ни встречу ваших людей, буду изгонять их из Франции, не считаясь с тем, хотят они этого или нет, и, если они не послушаются, я истреблю их всех до единого. Если же они подчинятся, я пощажу их. Я послана сюда Господом и буду драться не на жизнь, а на смерть, пока не изгоню вас из пределов Франции, несмотря на все козни и происки врагов и изменников королевства. Не надейтесь, что Царь Небесный, сын Пресвятой Девы Марии, даст вам возможность вечно владеть королевством. Король Карл VII будет владеть им, ибо такова воля Божья, возвещенная ему устами Девы…»

В заключительных словах своего письма Жанна приглашала англичан объединиться и пойти вместе с нею в крестовый поход за освобождение Гроба Господня.

Это письмо отправили в английский лагерь, но в нарушение всех обычаев англичане схватили посланника Жанны. Тогда уже из Орлеана Жанна послала второе письмо с требованием к англичанам вернуть посланника и убраться подобру-поздорову. Это письмо снова отнесли в английский лагерь, и снова англичане задержали посланника.

Вместо ответа, Жанна получила от англичан лишь насмешки и угрозы. Они называли ее «арманьякской потаскухой» и «ведьмой», грозились поймать и публично наказать. В ответ, по свидетельству летописца и духовника Жанны Жана Пакёреля, она «начала сокрушаться и горько рыдать, призывая на помощь Царя Небесного».

Надеяться на мирный исход дела больше не имело никакого смысла.

Как обычно поступают женщины, когда им наносят оскорбление? Сначала они рыдают, а потом бросаются в атаку, ибо их сердце сохраняет горечь до тех пор, пока они не отомстили.

Так и Жанна, вволю порыдав, решила немедленно атаковать англичан, но против выступил ее сводный брат Орлеанский Бастард, ничего не намеревавшийся делать до подхода подмоги из Блуа.

Лишь 3 мая было получено известие о том, что армия, вернувшаяся в Блуа, вновь вышла оттуда и по всем расчетам должна вот-вот прибыть под Орлеан.

Орлеанский Бастард со своим отрядом выехал навстречу армии. Историк Режин Перну утверждает:

«Поскольку он был командующим и отвечал за оборону города, Жанна ничего не предприняла до его возвращения».

Ей вторит Анри Гийемен:

«Она была вынуждена дать ему слово, пообещать быть благоразумной, не провоцировать никаких движений и спокойно ждать подкреплений».

Далее Анри Гийемен задается риторическим вопросом и сам же дает на него ответ:

«Хозяйка города? У нее были связаны руки и заткнут рот, такова правда».

Итак, два дня Жанна ничего не делала, а только молила Бога об освобождении города Орлеана. При этом она начала подозревать, что «от нее скрывают надвигающиеся события». Периодически она вскакивала, начинала всех будить и призывать срочно выступать против англичан. Но ее никто не слушал.

ВЗЯТИЕ СЕН-ЛУ

Тем временем Орлеанский Бастард со своими людьми напал на укрепление Сен-Лу и захватил его. В этом бою англичане потеряли более ста человек убитыми, около сорока человек было взято в плен.

Услышав шум боя и увидев на дороге раненых, Жанна помчалась к Бургундским воротам, находящимся в восточной части Орлеана. Там она впервые увидела, что такое война. При этом Анри Гийемен совершенно справедливо замечает, что, «когда она прибыла к Сен-Лу, все уже было кончено». Он же подчеркивает, что «в Сен-Лу не было замечено никакого ее участия». Это важно, ибо некоторые историки, находясь под воздействием легенды о всесокрушающей Орлеанской деве, утверждают, что взятие Сен-Лу было первым военным подвигом Жанны под Орлеаном, что она лично водила войска на штурм укрепления.

На самом деле участие Жанны ограничилось лишь ненужной суетой и бурными выражениями эмоций. Да и что еще можно было ждать от девушки, впервые оказавшейся на войне, впервые увидевшей убитых и раненых в облитых кровью доспехах. Духовник Жанны Жан Пакёрель свидетельствовал, что она «сильно горевала», увидев стольких людей, ушедших в мир иной, не успев исповедоваться. Кроме того, она призвала всех «возблагодарить Бога за одержанную победу». Понятное дело, Бога, а не солдат и их командира…

5 мая был праздник Вознесения, и Жанна заявила, что «она не станет воевать и вооружаться из уважения к празднику».

За весь день она лишь исповедалась и прослушала обедню.

Взятие Сен-Лу было достаточно крупным успехом. Теперь к востоку от Орлеана на правом берегу Луары у противника не осталось ни одного опорного пункта, и защитники города получили возможность подготовиться к атаке на форт Турель, так как теперь англичане не могли помешать орлеанцам переправиться на левый берег со стороны Бургундских ворот.

Но главное заключалось в том, что взятие Сен-Лу было первой победой французов за долгие месяцы осады после многочисленных неудач и поражений. А что, собственно, изменилось? Ровным счетом ничего, кроме того, что в их рядах появилась Жанна! И орлеанцы связали эту победу с ее именем. Прекрасная иллюзия, задуманная в Шиноне, была принята за реальность.

Нетрудно представить себе, как воспрянули духом горожане, с каким ликованием встречали они юную «воительницу», когда она разъезжала по Орлеану.

ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Вечером 5 мая французские командиры собрались на военный совет. На нем присутствовали все главные военачальники — Орлеанский Бастард, маршал де Буссак, Жиль де Рэ, городской губернатор Рауль де Гокур, капитан Ля Гир и другие офицеры. Встал вопрос: приглашать ли Жанну?

О решении этого вопроса Анри Гийемен пишет следующее:

«Многие воспротивились этому, говоря, что ей нечего делать здесь, а военные планы ни в коей мере не относятся к ее сфере деятельности».

«За» выступил только Жиль де Рэ.

Ревность и раздражительность суровых командиров понятна: женщинам и правда не место на военных советах. А тем более девчонкам… И не важно, пастушки они или принцессы…

Как и следовало ожидать, Жанна обиделась. Собственно, на ее месте обиделась бы любая женщина. По свидетельствам королевского летописца Жана Шартье, Жанна возмущенно говорила:

— Вы не хотите посвящать меня в свои планы? Хорошо, тогда я тоже не скажу вам о том, что буду делать. Но вы еще увидите! Ваш совет, ваш совет! У меня есть свой совет, и он получше вашего!

После завершения военного совета Жанне все же сообщили, что назавтра решено атаковать правобережный английский лагерь Сен-Лоран, который находился напротив западной стены города. Это была правда, но не вся. На самом деле атака на Сен-Лоран была задумана лишь как отвлекающая операция. Предполагалось, что, пока одни будут штурмовать лагерь, другие переправятся через Луару и нападут на Турель — стратегический пункт осадной линии англичан.

Жанна сразу заподозрила, что от нее что-то скрывают. То, что произошло дальше, вновь описывает королевский летописец Жан Шартье. По его словам, Жанна спросила:

— Скажите мне по совести, что вы решили? Я умею надежно хранить и более важные секреты.

Ей ответил Орлеанский Бастард:

— Успокойся, Жанна. Мы и не думаем тебя обманывать. Все, что было сейчас сказано, — правда. Мы действительно так решили. Впрочем, если англичане с левого берега придут на помощь своим людям, то мы переправимся через реку и ударим по Ту-релли.

Жанна ответила, что она вполне удовлетворена этим объяснением. Она и в самом деле была удовлетворена: она узнала все, что хотела, и теперь ей было ясно, что она будет делать завтра.

ЖАННА САМОВОЛЬНО АТАКУЕТ

ФОРТ СВЯТОГО АВГУСТИНА

Наступило 6 мая. С рассветом Жанна повела своих людей, но не к воротам Ренар, находившимся прямо напротив лагеря Сен-Лоран, а к Бургундским. Ей не терпелось принять участие в решающем сражении за Турелль.

Но Бургундские ворота оказались заперты, это губернатор Орлеана Рауль де Гокур приказал никого не выпускать из города. Разгневанная Жанна бросилась к нему:

— Вы дурной человек! Почему вы не пропускаете моих людей? Знайте же, они выйдут все равно, хотите вы этого или нет, и сделают свое дело хорошо!

Ободренная этими словами, вооруженная толпа бросилась на стражников, а самого де Гокура прижала к стене.

Рауль де Гокур закричал, что у него есть строжайшее указание не выпускать Жанну. Жанна возразила:

— Надо мной никто не властен, кроме короля. Если у вас есть королевский приказ, покажите мне его.

— Сознаюсь, у меня нет такого приказа.

— В таком случае прочь с дороги, или вам придется отвечать за последствия.

— Ну, хорошо, хорошо, идите! — в отчаянии процедил сквозь зубы губернатор. — Идите! Я сам буду вашим капитаном!

Рауль де Гокур прекрасно понимал, что остановить разъяренную Жанну он не в силах, но и пускать ее одну он тоже побоялся. Эта девчонка опять «напортачила» бы, да и Бог бы с ней, но она погубила бы массу французских солдат.

Историк Анри Гийемен описывает эту сцену так:

«Это был мятеж, восстание. Ужасная потасовка. Губернатор был опрокинут. Толпа отодвинула балку, открыла задвижку, вырвала с корнем гигантский засов. И весь этот ураган устремился в направлении Луары».

Жанна высадилась на левый берег Луары одной из первых. Пока солдаты в поисках добычи обшаривали покинутый англичанами пост Сен-Жан-ле-Блан, девушка повела своих людей на приступ форта Святого Августина, прикрывавшего с юга подступы к Турели.

Анри Гийемен назвал эту атаку «наивной, варварской и совершенно неподготовленной». Действительно, не было предпринято ничего, что обычно делают перед вылазками профессиональные военные.

Первая атака оказалась неудачной. Нападающих было слишком мало, и англичане оттеснили их почти к самой реке. Жанна с несколькими верными товарищами прикрывала отход. И вдруг, когда гибель отряда казалась неминуемой, Жанна повернулась в сторону преследователей и ровным мерным шагом с копьем наперевес двинулась на врагов. Англичане, никогда не видевшие ничего подобного, просто опешили. Они на какое-то мгновение растерялись, но то было решающее мгновение.

В этот момент Жанне на помощь подоспели Ля Гир и Жиль де Рэ со своими людьми. Надо сказать, подоспели они вовремя. По словам Анри Гийемена, «благодаря им атака начала принимать менее экстравагантный вид».

Англичане оборонялись, как дьяволы, но вынуждены были отступить.

Преследуя врага, французы ворвались на земляной вал. Жанна укрепила на насыпи свое белое знамя, к которому отовсюду устремились бойцы. В проходах между рвами завязались рукопашные бои. Но англичане были не в силах противостоять бешеному натиску атакующих, и французы заняли форт Святого Августина.

ВЗЯТИЕ ФОРТА ТУРЕЛЬ

Однако предстояло самое трудное — взятие Турели. Штурм крепости был назначен на следующий день. Оставив в захваченном форте Святого Августина отряд, французы вернулись в Орлеан.

А утром 7 мая французское войско начало штурм Турели.

Сражение за Турель длилось весь день. Форт обороняли лучшие английские солдаты под командованием опытного капитана Гийома Гласдейла. И нужно отдать должное защитникам Турели — они сопротивлялись с исключительным упорством.

Главный удар французы нанесли по высокому укреплению, защищавшему форт со стороны предместья Портеро. Им удалось несколько раз достичь самого подножия укрепления, но взобраться на него они так и не смогли.

После полудня их натиск заметно ослабел. Измученным французским солдатам укрепление стало казаться неприступным. Жанна закричала:

— Кто любит меня, вперед, за мной!

В этот момент стрела, пущенная из английского арбалета, пронзила ей правое плечо чуть выше груди.

После ранения, по словам Режин Перну, Жанна «расплакалась». Заметим, в который уже раз! Далее Режин Перну пишет:

«Ее вынесли с поля боя и вытащили стрелу, которая, должно быть, проникла не очень глубоко».

Утверждения некоторых историков о том, что мужественная Жанна «сама, зажмурившись от боли, вытащила из тела стальной наконечник стрелы», не соответствуют действительности. Рана оказалась не тяжелой, к ней приложили тряпку, пропитанную оливковым маслом и жиром, кровь быстро остановилась, и вскоре Жанна вновь была на ногах.

В этот день Жанна плакала не один раз. Так, например, когда один офицер упал в Луару и утонул под тяжестью своих доспехов, «Жанна из сострадания начала оплакивать его душу». Девушка, попавшая в самую гущу сражения, была на грани нервного срыва. Кто-то куда-то бежал, грохот выстрелов и лязг железа не позволял услышать собственный голос, повсюду валялись убитые и раненые. Как тут не расплакаться! К тому же нестерпимо болело раненое плечо.

А тем временем возобновившийся штурм не дал никакого результата. Французские военачальники стали предлагать отложить сражение до завтрашнего дня. Орлеанский Бастард приказал было трубить отбой, но Жанна с трудом уговорила его немного подождать.

По словам Жюля Кишера, французского историка и автора пятитомного сочинения «Процессы по приговору и реабилитации Жанны д’Арк, названной Девой», она сказала:

— Не надо отступать, вы очень скоро возьмете крепость, я не сомневаюсь в этом. Пусть люди немного отдохнут, поедят и попьют. Англичане не сильнее вас.

Характерно, что Жанна говорит не «мы возьмем крепость», а «вы возьмете крепость». Этим она сама дает оценку своего участия во взятии Турели.

После короткого отдыха солдаты выстроились для решающего штурма. Жанна обратилась к ним с короткой речью.

— Идите смело, — сказала она. — У англичан нет больше сил защищаться.

По канонической версии, Жанна схватила знамя и «первая бросилась к баррикаде, увлекая за собой остальных».

На самом деле все обстояло несколько иначе. Посмотрим, что пишет об этом Режин Перну:

«И вот решающий эпизод. Жанна передала свое знамя некоему конюшему по прозвищу Баск, которого Жан д’Олон попросил следовать за ним к крепостному рву. Жанна увидела свое знамя, а поскольку человек, несший его, спустился в ров, она схватила знамя за конец полотна, потянула изо всех сил, «и, как я себе могу вообразить, потрясала знаменем», повествует Жан д’Олон, «заметив это, все подумали, что она подает нам сигнал».

Весьма странная цитата. Получается, что знамя несла не Жанна, а некий человек по прозвищу Баск. Насколько мы знаем, это был солдат Николя из Астарака. Жанна же лишь потянула знамя к себе за конец полотна, а остальные солдаты подумали, что она подает им сигнал. Тем не менее этих непонятных манипуляций со знаменем оказалось достаточно, чтобы люди Жанны бросились в атаку и на гребне укрепления схватились с англичанами врукопашную.

По поводу подобных боевых «подвигов» современный французский исследователь феномена Жанны д’Арк Клод Пастер высказался следующим образом:

«Роль Жанны д'Арк во время сражений в основном сводилась к размахиванию знаменем с целью возбуждения войск, сами же бои велись опытными капитанами, назначенными королем».

Критически рассмотрев участие Жанны в боях, не согласиться с Клодом Пастером трудно.

Тем не менее получилось так, что англичане побежали. Они стали толпиться на узком подъемном мосту, соединяющем форт с берегом. Тогда французы подожгли заранее припасенную барку, которую нагрузили смолой, паклей, хворостом, оливковым маслом и другими горючими материалами, и пустили ее по течению.

Огромный пылающий «снаряд» ударил в деревянный настил и поджег его. Затем огонь перекинулся на форт. По горящему мосту продолжали бежать люди: некоторые из них срывались и падали в воду, другие погибали в огне. В тот момент, когда по настилу пробегал сам капитан Гласдэйл, пылающие бревна провалились, и он упал в реку в своих тяжеленных доспехах и, словно топор, пошел ко дну. Горестно было видеть храбрых солдат, погибавших таким ужасным образом.

— Да помилует их Бог! — сказала Жанна и заплакала, не имея больше сил смотреть на это печальное зрелище.

В шесть часов вечера остатки гарнизона Турелли прекратили сопротивление.

Жанну в это время отвезли домой, чтобы обработать и перевязать рану.

СНЯТИЕ ОСАДЫ ОРЛЕАНА

А назавтра, в воскресенье 8 мая, английские военачальники Вильям де ла Пул и Джон Тэлбот сняли осаду и ушли из-под стен Орлеана. Они так торопились, что оставили в укреплениях большую часть своей артиллерии и бросили на произвол судьбы всех своих раненых и больных. Они ушли, ничего не предав огню, не разрушив и не захватив с собой. Орлеанцам просто не верилось, что все это действительно свершилось.

Как же повела себя в этот момент наша отважная и решительная Жанна? Поверить в это трудно, но она, как утверждает «Дневник осады», приказала своим солдатам «ни в коем случае не начинать боя и не идти в наступление на англичан». То есть она, все предыдущие дни так рвавшаяся в бой, вопреки мнению профессиональных командиров, в момент, когда противника можно было добить окончательно, вдруг приказала не преследовать англичан? Это невероятно! Но почему?

Каноническая версия гласит, что сделано это было «во имя любви и чести святого воскресенья». Да, существовали такие старинные рыцарские правила, предписывавшие прекращать военные действия по воскресеньям и праздничным дням. Но это было так давно. Сейчас же война ужесточилась (англичане, как мы уже знаем, спокойно позволяли себе захватывать парламентеров), и эти правила мало кто соблюдал.

Скорее всего, Жанна просто безумно устала. После напряжения последних дней на нее нахлынула вполне естественная для любого человека апатия. А что уж говорить про девушку, впервые оказавшуюся в подобной переделке, да к тому же получившую ранение. По всей видимости, она просто захотела дать отдых себе и своим солдатам.

Несмотря на это, популярность Жанны достигла невиданных высот. По этому поводу венецианский дворянин Панкраццо Джустиниани писал:

«Мы с одним итальянцем сильно потешались над этим, особенно над некоей девственницей, овечьей пастушкой родом из Лотарингии, которая месяца полтора тому назад явилась к дофину и желала говорить с ним, и ни с кем больше. Короче говоря, она ему заявила, что ее послал к нему Бог, а потом сказала, что он наверняка… даст сражение англичанам, выиграет его и будет коронован… На сегодня то, что она говорила, исполнилось… Между прочим, многие бароны относятся к ней с почтением, равно как и простолюдины, а те, кто смеялся над ней, умерли плохой смертью. Ничто не является, однако, столь ясным, как ее бесспорная победа в диспуте с магистрами теологии, так что кажется, будто она — вторая святая Екатерина, сошедшая на землю, и многие рыцари, которые слышали, какие удивительные речи произносила она каждый день, считают это за великое чудо».

Потрясающая по своей ироничности и точности оценка миссии Жанны, данная сторонним наблюдателем из далекого Брюгге! Но еще более удивительны последующие слова сеньора Джустиниани, написанные в самом конце письма:

«Сообщают далее, что сия девица должна совершить два великих дела, а потом умереть. Да поможет ей Бог…»

Как видим, план, разработанный в Шиноне, заработал, причем весьма успешно. Если уж какой-то венецианец, неизвестно какими судьбами оказавшийся в Брюгге, говорил о Жанне как о сошедшей на землю святой, то можно себе представить, как о ней говорили во Франции. Еще ничего толком не сделав, Жанна уже стала притчей во языцех. Рассказы о ней и ее подвигах множились, передавались из уст в уста, а народное воображение, которое, как известно, с доверием принимает самые нелепые слухи, расцвечивало их самыми невероятными цветами.

Вот только одно из мнений о Жанне, исходивших от ее современников:

«Вот уж воистину великие чудеса! Чтобы за два месяца девчоночка смогла бы одна, без солдат, завоевать столько земель — разве это не верный знак того, что все эти деяния совершены не человеческой доблестью, но Богом?»

Или же, например:

«Без Божественного вмешательства дофин еще два месяца тому назад должен был бы бежать, все бросив, потому что ему нечего было есть и не на что было содержать даже пятьсот воинов».

Как видим, победа под Орлеаном произвела на всех ошеломляющее впечатление, и уже в 1429 году образ Жанны начал постепенно мифологизироваться. Рождался образ Жанны д’Арк, растиражированный затем в тысячах книг, баллад, пьес и фильмов и в таком виде дошедший до наших дней. Право же, это оказалось одним из наиболее успешных пиаровских проектов в истории.

Глава шестая

Реймс — Париж — Компьень

ЧЕРЕДА ПОБЕД ФРАНЦУЗОВ

На следующий день после победы под Орлеаном Жанна и ее сводный брат Орлеанский Бастард уехали в замок Лош, где в это время находился дофин Карл со своим двором. Там Жанна имела с дофином несколько весьма продолжительных встреч с глазу на глаз.

О чем они говорили? На эту тему есть свидетельство президента Королевской счетной палаты Симона Шарля, который в 1456 году рассказывал следующее:

«Карл, испытывая к ней жалость из-за выпавших на ее долю тяжких трудов, приказал ей отдохнуть».

Историк Анри Гийемен прокомментировал это свидетельство так:

«Когда Жанна прибыла к королю в Лош, где она оставалась с 77 по 23 мая, государь активно порекомендовал ей «отдохнуть». Другими словами, он порекомендовал ей помолчать, отойти в сторону, чтобы о ней немного подзабыли. Никакой инициативы с ее стороны. И пусть она будет любезна ни во что не вмешиваться. Если в ней возникнет необходимость, ее позовут».

Сказано весьма иронично и жестко, но верно.

Наш историк Владимир Райцес более деликатен по отношению к Жанне:

«Мы имеем здесь дело с попыткой если не отстранить Жанну от участия в государственных делах, то, по крайней мере, сократить степень ее влияния».

Как говорил Франсуа де Ларошфуко, «свет придает большее значение не самим заслугам, а их внешним атрибутам». Словно следуя этому принципу, дофин Карл грамотой от 2 июня 1429 года наделил Жанну гербом с изображением золотого меча, золотой короны и двух золотых лилий на синем фоне. По этому поводу историк Робер Амбелен восклицает:

«Как видим, Жанне официально не присваивали дворянского звания, но герб, которым ее наделили, говорит сам за себя — в глазах Карла и его окружения она и так была дамой самого благородного происхождения».

Итак, несмотря на восторги общественности, Жанне «приказали отдохнуть», а французские войска возглавил герцог Алансонский.

В последующие два месяца последовало несколько блестящих побед французов, завершивших разгром англичан в долине Луары. За это время имя Жанны в официальных документах практически не фигурировало, что дало Анри Гийемену право заявить, что было «невозможно проследовать за Жанной шаг за шагом».

Герцог Алансонский убедил Карла, что нужно «ковать железо, пока оно горячо». Англичане отступают, они деморализованы, и этим нужно воспользоваться. Но он предложил атаковать в направлении Нормандии (это и понятно, там находились его земли, и он был заинтересован побыстрее вернуть их себе), а Карлу этого делать не хотелось. Дофин, по словам Анри Гийемена, рассуждал примерно так:

«Англичане потерпели поражение. Хорошо, но не более того. Они отступили в боевом порядке, и силы их еще значительны. Они не были раздавлены, как он сам, Карл VII, был раздавлен (какое воспоминание!) при Вернёйе пять лет назад. К тому же подкрепления Фастольфа должны рано или поздно подойти и усилить ряды противника. В такой момент идти на Нормандию — это чистое безумие».

И французы не пошли на Нормандию. 11 июня они направились к крепости Жаржо, где находилась часть отступившей от Орлеана английской армии, и на следующий день город был взят штурмом. Под Жаржо французы захватили в плен многих англичан, в том числе их командира графа Саффолка и его брата.

Еще два английских отряда, ушедшие из-под Орлеана, укрылись в стенах Мёнга и Божанси. Ими командовали Джон Тэлбот и Джон Фастольф, недавно пришедший ему на подмогу. 15 июня пал Мёнг, а 17 июня французы появились у Божанси, и в тот же день гарнизон крепости последовал примеру своих товарищей из Мёнга и тоже капитулировал.

На следующий день англичане и французы сошлись для решительной битвы в открытом поле у деревни Пате, расположенной чуть севернее Мёнга.

— Будем драться сегодня как следует! — сказала Жанна герцогу Алансонскому. — Ладны ли у вас шпоры?

— Шпоры? Зачем? Разве мы собираемся бежать? — удивился юный герцог.

— Нет-нет, — рассмеялась Жанна. — Шпоры будут вам нужны для того, чтобы преследовать бегущих… Большую победу одержит сегодня благородный король!

В этом сражении, имевшем место 18 июня 1429 года, французы действительно одержали полную победу.

Их авангард во главе с Ла Гиром и Потоном де Ксентраем внезапно атаковал отряд из пятисот английских лучников, которые еще не успели приготовиться к бою, и за несколько минут смял их ряды. В это время основные силы французов под командованием герцога Алансонского и Орлеанского Бастарда двинулись в обход. В рядах английских рыцарей, которые за последнее время утратили свою былую самоуверенность, поднялась паника. Сигнал к отступлению подал Джон Фастольф, первым бежавший с поля боя. За ним последовали и другие всадники, оставившие пехоту без защиты, обрекая ее на полное уничтожение.

Победители захватили в плен около двухсот человек. Среди пленных оказался и сэр Джон Тэлбот, один из самых выдающихся полководцев английской армии, одно имя которого наводило ужас на его противников. Говорили, что число убитых англичан чуть ли не в десять раз превышало число пленных. Французы же, если верить их источникам, потеряли в сражении лишь три человека убитыми и несколько десятков человек ранеными.

Кстати сказать, после победы при Пате, заслуга которой, по словам историка Робера Амбелена, «была приписана Жанне», произошло одно весьма примечательное событие: Жанна воспользовалась дарованным ей правом помилования в пользу попавшего в опалу бывшего коннетабля Франции Артура де Ришмона, единственным «грехом» которого, похоже, было то, что он женился на дочери Жана Бесстрашного, герцога Бургундского.

Коннетабль находился в немилости у короля в результате интриг и козней де ла Тремуя и его сторонников. Он жаждал присоединиться к армии еще тогда, когда она только выступила на Орлеан, но король, этот, по словам Марка Твена, «послушный раб своих бездарных советников», отверг всякое примирение с ним. Но, несмотря на это, в сражении при Патэ Артур де Ришмон со своими людьми участие принял и здорово помог своим соотечественникам.

Можно ли сейчас без недоумения и содрогания представить себе такую картину: отважный тридцатипятилетний рыцарь, только что прекрасно проявивший себя в победоносном сражении, стоит на коленях перед двадцатилетней девчонкой и умоляет ее о помиловании, а принц крови Жан Алансонский активно поддерживает его в этом? Правильно говорится, нравы допускают такие вещи, один рассказ о которых был бы нестерпим…

Тем не менее, прошедший через подобное унижение Артур де Ришмон был помилован, одержал немало побед и под конец своей жизни даже официально наследовал титул герцога Бретонского. По владению военным искусством и по умению вести государственные дела коннетабль он был одним из самых способных людей во Франции, а честность его находилась вне подозрений. Короче говоря, вернув Артура де Ришмона Франции, Жанна сделала большое дело.

О значении победы при Пате Марк Твен написал следующее:

«Судя по результатам, битва при Пате имеет такое же огромное значение, как и те битвы, которые принято считать наиболее важными, начиная с древнейших времен, когда люди для разрешения своих споров впервые прибегли к силе оружия. Пожалуй, битва при Пате не имеет себе равных даже среди этих выдающихся битв. Ее необходимо выделить особо, как яркую вершину среди исторических бурь и конфликтов. Когда она началась, Франция лежала поверженной, еле живой; с точки зрения политических врачей, ее состояние было абсолютно безнадежным. Но когда три часа спустя битва закончилась, кризис миновал, и Франция была уже на пути к выздоровлению; для полного восстановления сил ей ничего не требовалось, кроме времени и обычного ухода. Самый плохой врач мог бы заметить это, и не нашлось бы ни одного, кто бы осмелился утверждать обратное. Многие нации, находившиеся при смерти, исцелялись, проходя через огонь многочисленных и длительных сражений, через постоянно встающие на их пути губительные препятствия. И только одна нация сумела оправиться от тяжелой болезни за один день, за одно сражение. Эта нация — французы, это сражение — битва при Пате».

Сражение при Пате было триумфом. Развоевавшиеся французы взяли у англичан убедительный реванш за разгромы при Креси, Пуатье и Азенкуре.

А где при этом находилась наша Жанна? Наверное, впереди на боевом коне? Ничего подобного! Ответ на этот вопрос мы находим у Анри Гийемена:

«Где ей отвели место во время сражения? В арьергарде, причем с большой неохотой. При этом должны были иметь место гром и молнии, крики и резкие слова: так или вообще никак… А ведь это был день Патэ… На этот раз это было событие большой важности, по сравнению с которым дела последнего месяца выглядели незначительными. А Жанна, увы, к этой победе не имела никакого отношения».

Сказано опять жестко, но опять очень верно.

Правда, сама Жанна была обо всем этом совсем другого мнения. Найдено ее письмо от 25 июня 1429 года, в котором она писала:

«Дева доводит до вашего сведения, что за восемь дней она выгнала англичан из всех городов, которые они держали на Луаре».

Все тот же Анри Гийемен по этому поводу восклицает:

«Если бы герцог Алансонский и его командиры прочитали это послание, они должны были бы усмехнуться, чуть приподняв брови. Ну и девчонка! О себе она не забывает. Все лавры для нее; но ведь известно, что она их все дарит своему Богу».

После победы при Пате вся долина средней Луары была очищена от врагов, и их план полного подчинения Франции был окончательно и бесповоротно сорван. В ходе Столетней войны наступил перелом, и дорога на Реймс, где планировалось «по-настоящему» короновать дофина Карла, оказалась практически открытой.

Причин, которые могли бы помешать коронации, больше не существовало. Коронация должна была стать завершением миссии, возложенной на Жанну.

Этот план был хорошо продуман. Коронация, в результате которой Карл стал бы законным государем Франции, должна была ликвидировать последствия договора в Труа, превратившего страну в вассальное владение Англии.

Традиционная торжественная церемония коронования, совершавшаяся еще со времен Меровингов в Реймсском соборе, лишила бы англичан той шаткой основы, которой они оправдывали оккупацию Франции. Ведь пока малолетний Генрих VI считался королем Англии и Франции, французы, боровшиеся с захватчиками, объявлялись бунтовщиками против «законной» власти. В подобных условиях коронация Карла в Реймсе фактически становилась бы актом провозглашения государственной независимости страны.

29 июня 1429 года французская армия, переформировавшись у Жьена, двинулась на северо-восток. Города Шампани, по которым проходили французы, немало натерпевшиеся от иноземцев, с радостью открывали ворота своим освободителям.

10 июля капитулировал Труа, 15 июля — Шалон, а 16 июля армия вошла в Реймс. Весь путь длиной в двести десять километров занял две с половиной недели.

О роли Жанны в этих последних успехах французской армии наглядно говорит, например, такой факт. Когда 8 июля перед штурмом Труа дофин Карл собрал военный совет, Жанну на него даже не пригласили. Она пришла сама и потребовала, чтобы французы продолжали осаду, заявив:

— Благородный король Франции, этот город — ваш. Если вы пробудете под его стенами еще два-три дня, он окажется в вашей власти по любви или насильно; не сомневайтесь в этом.

Когда Труа, Шалон и Реймс сдались на милость Карла, этот успех, по словам Владимира Райцеса, молва приписала «исключительно Жанне», уже ставшей для французов национальной героиней. Ну правильно, ведь это она «обращает в бегство врагов и очищает от них Францию». Ведь это ей «никто не может сопротивляться». Ведь это она — «Божий ангел», она «обладает силой, какой не имели ни Гектор, ни Ахиллес». А то, что из ста отголосков молвы, как минимум, десять бывают в услужении у клеветы, а остальные — у заблуждения и неведения, какая разница.

КОРОНАЦИЯ ДОФИНА КАРЛА В РЕЙМСЕ

В воскресенье, 17 июля, Карл был торжественно коронован в Кафедральном соборе столицы шампанских вин города Реймса. По мнению многих, церемония была организована несколько поспешно, но зато по всем правилам и с соблюдением всех процедур. Теперь еще совсем недавно «полудофин-полукороль» Карл, комплексовавший по поводу того, кто же в действительности был его отцом, стал полноправным королем Франции Карлом VII.

Какова при этом была роль Жанны? Ну, это знают все! Вот она в рыцарских доспехах с белым знаменем в левой руке и с мечом в правой стоит в шаге от коленопреклоненного короля. Она не смотрит на Карла. Взгляд ее устремлен в небо и излучает божественный свет…

К сожалению, это не свидетельство очевидца, а всего лишь краткое описание фрески художника XIX века Жюля Леневё из парижского Пантеона. Известная картина, но не более того.

Все это очень напоминает не менее известную историю с Наполеоном на Аркольском мосту. Антуан Гро написал (заметим, по заказу самого Наполеона) картину, и все до сих пор уверены, что так все оно и было: Наполеон схватил упавшее знамя и увлек за собой отступающих солдат на Аркольский мост, обеспечив тем самым очередную блестящую победу французского оружия. На самом деле все это лишь легенда, а сейчас можно сказать — удачный пиаровский ход. Наполеон все просчитал правильно: что было в реальности, никто не вспомнит и через десять лет, а картина останется, заживет самостоятельной жизнью и постепенно заменит собой эту самую реальность. Так и получилось. «Подвиг» Наполеона на Ар-кольском мосту вошел в историю, а на самом деле он на этом мосту даже и не стоял (за двести шагов от моста он свалился в топкое болото, затем был вытащен оттуда адъютантами и увезен в тыл для смены одежды).

Так и фреска Леневё. Изображенная на ней сцена точно так же заменила собой реальную действительность.

К сожалению, даже сама Жанна никогда не подтверждала ничего подобного. Когда на судебном процессе в Руане епископ Кошон спросил ее, что она делала во время коронации, Жанна ответила нечто невнятное, типа того, что «ей кажется, что ее знамя было где-то недалеко от алтаря». А это значит, что сама она его в руках не держала, и оно находилось где-то среди прочих знамен, совсем не на самом почетном месте.

Историк Анри Гийемен замечает:

«Карл VII не оказал ей знаков привилегированного внимания. Он ограничился помещением ее в свиту, следя за тем, чтобы она никак не выглядела звездой».

А кроме того, когда будущий король объявлял жителям Реймса о своем прибытии, в его послании о Жанне не было сказано ни слова.

Такая вот грустная история, отражающая, с одной стороны, степень человеческой неблагодарности, а с другой стороны, являющаяся свидетельством того, что функция Жанны была выполнена, и больше в ней никто особо не нуждался. Как говорится, «мавр сделал свое дело, мавр может уходить».

Кстати сказать, в тот же день, 17 июля 1429 года, Жанна написала письмо герцогу Бургундскому, в котором говорилось следующее:

«Высокочтимый и внушающий страх принц, герцог Бургундский!

Дева просит вас от имени Царя Небесного, моего справедливого и высочайшего господина, чтобы король Франции и вы заключили добрый прочный мир на долгие годы. Полностью простите друг друга от всего сердца, как подобает истинным христианам, а ежели вам нравится воевать, идите на сарацин. Принц Бургундский, я прошу вас так смиренно, как только можно просить, не воевать более со святым королевством Франция и отозвать немедленно своих людей, которые находятся в некоторых местах и крепостях названного святого королевства. Что же до славного короля Франции, он готов заключить мир с вами, сохраняя при этом достоинство, и все теперь зависит от вас. Сообщаю вам от имени Царя Небесного, моего справедливого и высочайшего господина, ради вашей пользы, вашей чести и вашей жизни, что вы не выиграете ни одного сражения против верных французов и что все те, кто пойдут войной на святое королевство Франция, будут сражаться против Иисуса, Царя Небесного и всего мира, моего справедливого и высочайшего господина. Я прошу вас не затевать сражения и не воевать против нас ни вам, ни вашим людям, ни вашим подданным, и будьте совершенно уверены, что, какое бы количество людей вы ни повели против нас, они не победят, и вам придется очень сожалеть о сражении и пролитой крови тех, кто пойдет против нас…»

ЖАННА БОЛЬШЕ НЕ НУЖНА И ДАЖЕ ОПАСНА

Пока суд да дело, французские войска почти без боя овладели обширной областью между Реймсом и Парижем. В столице Франции в это время находился лишь двухтысячный гарнизон бургундцев и почти не было англичан.

23 июля был взят Суассон (девяносто километров от Парижа), 29 июля — Шато-Тьерри (семьдесят километров от Парижа), и дорога на столицу оказалась практически открытой. Казалось, еще одно небольшое усилие, и Париж будет освобожден, но тут открылось одно обстоятельство: оказалось, что 25 июля туда прибыло подкрепление из Англии. Это был отряд, набранный Генри Бофором, дядей герцога Бэдфорда.

К тому же англичане передали герцогу Бургундскому двадцать тысяч ливров для финансирования нового набора в армию. Но Филипп Бургундский, начавший сомневаться в правильности своего выбора, уже стал задумываться о том, стоит ли ему продолжать войну против короля Карла (кстати сказать, на церемонии в Реймсе присутствовала бургундская делегация).

Да и сам Карл, став полноправным королем, через своего ближайшего советника Жоржа де ла Тремуя начал вести переговоры с Бургиньонами. Никакой поход на Париж в этих обстоятельствах ему был не нужен. Ему и без этого со всех сторон слали приветствия французские города и городишки, выражая готовность признать его власть.

Отовсюду неслись восторженные крики:

— Да здравствует Карл, король Франции!

Вот он предел мечтаний! Вот она слава! Чего еще можно хотеть?

Жанна с ее бесконечными призывами идти на Париж короля Карла стала, как бы это помягче выразиться, «напрягать». Вот неугомонная девчонка! Ну — с заданием справилась, ну — сестра, но не до такой же степени. Двадцать один год тихо сидела в своем Домреми, а теперь хочет сразу и всего. С этим надо что-то делать…

И тут, как нельзя кстати, в среде королевских приближенных тоже началось недовольство активностью Жанны, мешавшей вести переговоры с герцогом Бургундским. Душой зреющего заговора были Жорж де ла Тремуй, ближайший советник короля, и архиепископ Реймсский Реньо де Шартр. Герцог Бургундский прислал своих послов для переговоров, это так важно для будущего Франции, а этот «символ национально-освободительного движения» с ее поспешностью и свойственной женщинам импульсивностью стал как палка в колесах.

Жорж де ла Тремуй и Реньо де Шартр рассуждали примерно так: девушка явно чего-то недопонимает, и ее следовало бы постепенно куда-нибудь убрать. Похоже, что и король стал с некоторых пор очень тяготиться своей зависимостью от нее, а ее необычайное влияние на армию просто испугало его. Вот и хорошо. Своей цели он добился, у нас тоже вроде бы все нормально, а эта своенравная дамочка никому из нас больше и не нужна.

Как видим, Жанна начала разочаровывать своих недавних покровителей. Она видела свою миссию в изгнании англичан из Франции, и ей были бесконечно чужды и придворные интриги, в которые ее пытались втянуть, и интересы «высокой» политики.

А без этого она переставала подходить для той роли, которую ей отводила верхушка французского духовенства, и чем явственнее убеждались в этом церковники из окружения Карла VII, тем быстрее остывал их первоначальный энтузиазм, уступая место подозрительности и страху. Особенно тревожило их распространение в различных районах Франции культа Орлеанской девы.

История знает немало культов святых, «спущенных сверху» и навязанных народу. В отличие от них культ Жанны д’Арк зародился в самой народной среде. Восхищение ее подвигами, любовь, благодарность — все эти чувства естественным для XV века образом приняли форму религиозного почитания. Жанне и впрямь начали воздавать такие почести, какие могли адресоваться только святой. В ее честь возводили алтари и часовни, служили мессы и устраивали процессии. Скульпторы и художники придавали ликам святых черты девушки из Домреми.

По словам историка Жюля Кишера, на юге страны, в Перигё, толпы народа слушали проповедь о «великих чудесах, совершенных во Франции заступничеством Девы, посланной Богом»; на севере, в оккупированной бургундцами Пикардии, муниципалитет Аббвиля заключил в тюрьму двух горожан только за то, что они произносили в адрес Жанны «бранные речи». «Все укрепились во мнении, — писал один бургундский хронист, — что эта женщина была святым созданием». Короче говоря, народ уже видел в ней самую настоящую святую.

Вот это-то больше всего и беспокоило французских церковников. Живая святая, да еще взбалмошная, активная, истеричная! Посмотрите, ее действия практически невозможно контролировать! Церковь по собственному опыту знала, насколько опасен бывает такой народный святой: пример пражского «революционера» Яна Гуса, которого пришлось сжечь на костре в 1415 году, был еще слишком свеж в памяти.

Вывод из всего вышесказанного делает Дмитрий Мережковский:

«Жанну все еще выставляют люди церкви и политики напоказ англичанам, как пугало, но сами втайне уже боятся ее или сомневаются в ней: «Что это за существо под видом женщины, Бог знает… А что, если и вправду ведьма? Какой позор — дьяволом восстановлены святые Лилии Франции!» — так, может быть, искренне думают почти все ближайшие сановники Карла и он сам иногда больше всех».

КАКОЙ ЕЩЕ ПОХОД НА ПАРИЖ?

А тем временем, пока Карл VII с упоением собирал стекающиеся отовсюду признания в верности, герцог Бэдфорд занимался укреплением Парижа.

4 августа 1429 года во главе мощной армии он выступил из Парижа в сторону Санлиса, оставив герцога Бургундского губернатором города.

15 августа английская и французская армии встали друг против друга неподалеку от замка Монтепийуа. Палило солнце, и в густой пыли, поднятой тысячами ног, отличить одних от других было почти невозможно.

Сражение казалось неизбежным. Однако войска весь день простояли в бездействии, а на следующий день обе стороны отступили, так и не решившись начать атаку.

Англичане отошли к Парижу.

В тот же день, 16 августа, советник короля архиепископ Реймсский Реньо де Шартр вступил в Аррасе в переговоры с Филиппом Добрым, герцогом Бургундским, предлагая ему всевозможные блага в обмен на нейтралитет в борьбе французов против англичан.

В это время Жанна, находясь на волне популярности, продолжала открыто призывать всех к походу на Париж.

— У нас есть еще одна благоприятная возможность, — с жаром говорила она Карлу VII. — Если мы без промедления ударим по врагу, все будет хорошо. Вели мне идти на Париж! Через двадцать дней он будет твоим, а через шесть месяцев — и вся Франция! Дела у нас не больше чем на полгода, но если время будет упущено, нам не наверстать его и за двадцать лет. Скажи свое слово, милостивый король, одно только слово!

— Позволь, — прервал ее король, — какой еще поход на Париж? Ты забываешь, что дорогу туда преграждают английские крепости!

— Когда мы наступали на Реймс, что мы встречали на своем пути? — возразила Жанна. — Английские крепости. Чьи они сейчас? Французские. Причем без всяких жертв и потерь. Каков же вывод? Крепости между нами и Парижем заняты теми же англичанами, с теми же сомнениями, с теми же слабостями и с тем же страхом перед гневом Всевышнего. Нам остается только идти вперед, и эти крепости — наши, Париж — наш, Франция — наша! Скажи свое решительное слово, милостивый король! Повелевай своей слуге…

— Но это нанесло бы оскорбление герцогу Бургундскому, — неуверенно начал король. — В силу договора, который, как мы надеемся, будет заключен с ним…

— Какой договор! — перебила его Жанна. — Герцог Бургундский всегда пренебрегал тобой. Что же сейчас склонило его к переговорам? Его убедила сила! Да, да! Таких людей можно в чем-то убедить лишь силой. Ты надеешься заключить с ним договор и с его помощью освободить Париж? Лишь слепой не видит, что все эти переговоры лишь дают возможность герцогу Бэдфорду подтянуть подкрепления и бросить их против нас. Милостивый король, очнись! Путь свободен, Париж зовет! Одно твое слово, и мы…

Никакого слова не последовало. 21 августа в Компьене Карл VII подписал договор о перемирии с бургундским посольством, которое возглавлял Жан Люксембургский. Срок перемирия составлял четыре месяца. В этот период никто не должен был захватывать чужие города или требовать от них повиновения. Кроме того, Карл VII обязался передать герцогу Бургундскому города Компьень, Санлис и Крёй.

Это перемирие существенно укрепляло позиции Бургундии, лишало французскую армию многих преимуществ, которые были достигнуты предыдущими победами, и признавало за герцогом Бургундским право сохранять контроль над Парижем.

По словам летописца герцога Алансонского Персеваля де Каньи, Жанна «была сильно опечалена» такими переговорами короля Карла. Она рвалась в бой и несколько раз просила у короля войско, чтобы идти на Париж, но безрезультатно. Тогда она вместе с герцогом Алансонским и небольшим отрядом верных людей направилась к Парижу сама.

ПОРАЖЕНИЕ ЖАННЫ ПОД ПАРИЖЕМ

В четверг 8 сентября Жанна, Жиль де Рэ и Рауль де Гокур предприняли отчаянную попытку штурма городских стен со стороны ворот Сент-Оноре.

Летописец Персеваль де Каньи писал:

«Дева взяла в руки свое знамя и среди первых вошла в ров со стороны Свиного рынка. Штурм шел трудно и долго, и было странно слышать весь этот грохот выстрелов пушек и кулеврин, из которых обстреливали нападающих, и видеть множество летящих в них стрел, дротиков и копий… Штурм продолжался примерно с часа после полудня до часа наступления сумерек; после захода солнца Дева была ранена стрелой из арбалета в бедро, а после ранения она изо всех сил кричала, чтобы каждый приблизился к стенам и что город будет взят, но, поскольку наступила ночь, и она была ранена, а солдаты устали от долгого штурма, сир де Гокур и другие пришли за Девой и против ее воли вынесли ее из рва, и так закончился штурм».

Жанну вынесли с поля боя и перевезли в лагерь Ла-Шапель.

Острая боль в ноге не давала Жанне заснуть. Она рыдала от бессилия что-либо изменить и твердила одно и то же:

— Мы могли бы овладеть Парижем! Его можно было взять!

По сути, это было первое поражение французов с участием Жанны.

На следующий день в лагерь «от имени короля» прибыли герцог де Бар и граф де Клермон. Они привезли приказ, запрещающий повторять атаку.

Это еще что такое? Почему? Понять смысл происходящего Жанне никак не удавалось. Ведь Париж — это столица Франции, и его взятие просто логически должно было следовать за коронацией ее брата Карла в Реймсе. Париж просто сам просился в руки короля, и вдруг — такой поворот событий.

А происходило следующее. По словам Владимира Райцеса, «верх взяли сложные политические комбинации, смысл которых от Жанны ускользал».

ЖАННА ОСТАЕТСЯ СОВСЕМ ОДНА

«Сложные политические комбинации» вскоре привели к тому, что королевская армия была отведена на берега Луары, где большая ее часть была распущена по домам. Как потом сказал Поток де Ксентрай, люди из «королевского совета» восторжествовали над людьми «ратных подвигов».

Так оно и было. Карл, став королем, не желал больше воевать. У Режин Перну можно найти такое мнение:

«Он намеревался проводить свою собственную политику, не имеющую ничего общего с политикой «ратных подвигов»; она нацелена на примирение, и только на примирение».

После этого разочарованный герцог Алансонский уехал из армии. Отметим, что, вопреки требованиям Карла VII, он продолжал бороться с англичанами вплоть до 1444 года. Судьба его печальна. В 1458 году он был арестован, а в 1476 году умер, проведя в заключении почти восемнадцать лет.

А Жанну удерживали при дворе и не давали возможности действовать. Она просила, чтобы ее отослали к войскам, но ее не слушали. Она просила отправить ее домой — ее не отпускали.

— Мне вас жалко: вы очень устали, отдохните! — говорил ей король.

Вот как описывал взаимоотношения в это время Жанны и Карла VII Дмитрий Мережковский:

«Жанна только молча плачет, чувствуя в ласке его равнодушие и недоверие; понимая, что «вы очень устали, отдохните» значит — «я от вас очень устал, дайте мне отдохнуть!». Знает она, что снова заснет он таким же сном смертным, каким спал до нее, и что она уже не разбудит его ничем, никогда. Карл устал от Жанны, и снова захотелось ему в «почивальные кельи и каморы». Так же ненавидит он ее, как спящий — того, кто будит его от сладкого первого сна».

Летописец Персеваль де Каньи свидетельствовал, что «Дева осталась при короле», который категорически не желал, чтобы Жанна и герцог Алансонский продолжали быть вместе.

«С тех пор он с ней больше не встречался, и эта утрата оказалась невосполнима».

Наступили тоскливые зимние месяцы, месяцы тягостного бездействия.

По официальной версии, в марте 1430 года Жанна не выдержала, и, никого не поставив в известность, с несколькими верными друзьями тайно покинула королевский замок в Сюлли-сюр-Луар.

Относительно этого якобы тайного отъезда интересны рассуждения Анри Гийемена. Он пишет:

«Я в этом сомневаюсь. Дело мне кажется более сложным. Д’Олон остался при ней, а д’Олон был человеком короля; это король год назад назначил его к Жанне в качестве интенданта, или оруженосца, или мажордома. Он был почтительный, самый дисциплинированный из дисциплинированных, и меня бы удивило, если бы он рискнул последовать за Жанной в тайную поездку».

Таким образом, отъезд Жанны был согласован. Карл, как выразился Анри Гийемен, рассуждал так или примерно так:

«Она хочет драться? Она думает только об этом? Вперед, моя девочка, но под вашу ответственность».

Сам же Карл VII, как мы уже говорили, зачехлил свой меч, при этом он не собирался давать ни одного су Жанне на задуманную ею борьбу. Все, точка.

Идея Карла была проста. Хочешь воевать, сестричка, воюй. Но без меня. Для Карла это была прекрасная возможность избавиться от изрядно надоевшей ему Жанны. Анри Гийемен называет это «шансом» Карла, «удобным случаем убрать Жанну, не компрометируя самого себя».

ЖАННА ВО ГЛАВЕ БАНДЫ НАЕМНИКОВ

Штаб-квартира герцога Бургундского располагалась в Шуази-о-Бак в нескольких километрах от Компьеня.

Спустя несколько дней Жанна появилась под Ком-пьенем. Следует сказать, что это была одна из ключевых позиций в семидесяти пяти километрах к северо-востоку от Парижа. Бургундцы долго и безуспешно осаждали этот город, который защищал довольно сильный французский гарнизон.

В двух словах ситуацию под Компьенем описал Анри Гийемен:

«Компьень не признал соглашение от 21 августа, а Карл VII имел глупость дать Филиппу право занять этот стопроцентно французский город; жители отказались сдаться Бургиньону».

Собственно, слово «осаждали» не следует понимать буквально. Город не был блокирован: в него относительно свободно можно было приехать, равно как и из него уехать. Просто вокруг города стояли бургундские посты, периодически совершавшие «чистки» окрестностей и завязывавшие перестрелки с солдатами гарнизона. Также периодически коменданту города направлялись предложения сдаться, но Компьень не уступал ни уговорам, ни угрозам.

Ситуация под Компьенем выглядела патовой; так могло продолжаться еще очень и очень долго. Именно поэтому Жанна решила прийти на помощь защитникам города, продолжавшего оставаться французским.

Важно отметить, что под Компьенем Жанна впервые оказалась одна. На этот раз рядом с ней не было опытных полководцев: не было ни Орлеанского Бастарда, ни герцога Алансонского, ни Ла Гира, ни даже сира д’Альбрэ, королевского наместника и сына коннетабля Шарля д’Альбрэ, погибшего в сражении при Азенкуре. Маленькая женщина впервые была предоставлена сама себе и могла действовать по своему усмотрению; и вот тут-то ее непрофессионализм, не будучи компенсирован умелыми действиями военных, и проявился в полной мере.

Кто же сопровождал ее в этом последнем для нее походе?

Прежде всего, с ней был ее неизменный оруженосец Жан д’Олон. Совершенно точно рядом был и ее так называемый брат из Домреми Пьер д’Арк. Но это были совсем не те люди, которые могли бы, в случае необходимости, помочь Жанне дельным советом, а то и вовсе одернуть ее и указать ее место в солдатских рядах.

Вместе с ней было и около двухсот пьемонтских наемников, которых она смогла позволить себе оплатить. Ну а это была та еще публика! Все, как один, висельники и, как бы сейчас сказали, «отморозки». А главным среди них считался их капитан Бартелемео Беретта — такой же «отморозок», как и все остальные, только обладавший зычным голосом и огромными кулаками.

Короче говоря, в апреле — мае 1430 года Жанна оказалась совершенно одна и во главе не профессионального войска с опытными командирами, а некоей «банды», с готовностью согласившейся подзаработать денег, которые им предложила взбалмошная девчонка, возомнившая себя полководцем. Да и Бог бы с ней, с этой девчонкой, пусть себе потешится, а деньги — они, как говорится, не пахнут.

И вот с этим-то «бравым воинством» Жанна и отправилась под Компьень.

Кстати сказать, слово «банда» в данном случае употребляют многие историки, в том числе и не раз цитированные Режин Перну, Робер Амбелен и Анри Гийемен. Всеми, в частности, отмечалось, что при Жанне не было ни положенной ей свиты, ни пажей, ни герольдов. Все это указывает на то, что ее «миссия» больше не носила официального характера, а была скорее обыкновенной самодеятельностью. Просто некая обеспеченная сеньора набрала себе отряд наемных солдат. Не более того. Но и не менее того: все-таки эта сеньора была самых что ни на есть голубых кровей.

За три недели Жанна со своей «бандой» успела побывать в Мелёне, Лани, Санлисе, Шуази и нескольких других городах и крепостях.

ПЛЕНЕНИЕ ЖАННЫ ПОД КОМПЬЕНЕМ

В середине мая Жанна уже была под Компьенем, что в семидесяти километрах к северо-востоку от Парижа, а 23 мая 1430 года ее захватили в плен бургундцы.

Произошло это весьма нелепым, если не сказать глупым образом.

В этот день совместно с комендантом города Гийомом де Флави Жанна задумала совершить вылазку против одного из бургундских постов на севере от города. Ну, вылазка, так вылазка. Обычное дело.

Атака оказалась неожиданной, и «проспавшие» ее бургундцы начали отступать. Жанна со своими жадными до добычи пьемонтцами бросилась их преследовать, но тут на поле боя совершенно неожиданно появился сильный отряд Жана Люксембургского, услышавшего шум боя и подоспевшего от лежащего в двух километрах Клеруа. Теперь уже в рядах наемников, не ждавших такого поворота событий, началась паника, и они врассыпную бросились назад к городским воротам. Жанна с несколькими людьми попыталась прикрывать этот беспорядочный отход, но безуспешно.

Верный Жан д’Олон умолял ее отойти, пока еще была возможность спастись.

— В город, Жанна, в город, или мы все погибли! — кричал он ей, но она не слушала его и упрямо твердила:

— Нет, мы победим, победим!

Тогда он схватил ее коня под уздцы и, несмотря на бурные возражения, потащил его вслед за остатками разбежавшегося войска. Потеряв голову, пьемонтцы жалкой, беспорядочной толпой неслись к Компьеню.

У входа на узкий мост через Уазу началась давка, а когда Жанне удалось пробиться к нему, она увидела, что мост уже поднят и городские ворота наглухо закрыты. Путь к спасению был отрезан. К Жанне кинулось несколько бургундских солдат. Дальнейшие события бургундский хронист Шателлен описывает следующим образом:

«Некий лучник, человек резкий и крутого нрава, которому сильно досаждало, что женщина, о которой он так много слышал, вот-вот справится со столькими отважными мужчинами, схватив ее сбоку за накидку из золотого полотна, стянул с лошади, и она плашмя упала на землю».

Облаченный в тяжеленные доспехи, рыцарь не мог без посторонней помощи подняться на ноги. Поэтому существовал специальный ритуал сдачи в плен. Победитель должен был произнести фразу: «Сдавайтесь мне и дайте заверение в покорности», а побежденный — повторить эту же фразу от первого лица. Упавшая с лошади Жанна дала заверение в покорности Лионелю де Уэмдонну, наместнику Жана Люксембургского.

Другой бургундский хронист Ангерран де Монтреле записал:

«Бургундцы и англичане были очень рады, больше, чем если бы взяли пятьсот воинов, так как они не испытывали страха и не боялись ни капитанов, ни других военачальников так, как до сего дня Деву».

Как же могло случиться такое, что ворота французского города оказались закрытыми прямо перед носом у Жанны? Может быть, это было необходимо для спасения жителей? Да вроде бы нет: в Компьене находился гарнизон, достаточно сильный для того, чтобы отбить сумбурную атаку бургундцев.

А может быть, поступок коменданта города Гийома де Флави, по приказу которого перед Жанной захлопнулись ворота, был прямым предательством? С полной достоверностью ответить на этот вопрос невозможно: предатели, как правило, не оставляют явных свидетельств своих преступлений. Правда, ходили слухи, что Гийом де Флави состоял в тайном сговоре с врагами Жанны при дворе Карла VII: в частности, указывали на то, что он приходился близким родственником архиепископу Реньо де Шартру и выполнял какие-то поручения Жоржа де ла Тремуя. Если так, то вполне возможно, что 23 мая 1430 года Жанну попросту преподнесли врагам на «блюдечке с голубой каемочкой».

Такова официальная версия. В частности, историк Александр Сорель в своей работе «Пленение Жанны д’Арк у Компьеня» открыто говорит о том, что Гийом де Флави — предатель.

Но похоже, что все обстояло гораздо проще. Посмотрим, что об этом пишет уже не раз цитированный Персеваль де Каньи:

«Когда губернатор увидел огромное количество англичан и бургундцев, готовых взойти на мост, страх потери города заставил его поднять мост и закрыть ворота. Таким образом, Дева и немного людей вместе с ней остались вне стен города».

Как бы то ни было, Гийом де Флави обессмертил себя своим приказом. Ведь кто бы вспомнил о нем спустя столько времени, если бы не связанный с его именем факт пленения Жанны? Очевидно, что никто.

Итак, то, что должно было рано или поздно случиться, произошло. Молодая девушка, много месяцев путавшаяся под ногами воинов в многочисленных сражениях, просто обязана была либо попасть в плен, либо, что еще хуже, быть убитой какой-нибудь случайной стрелой.

Глава седьмая

Участь пленницы

ЖАН ЛЮКСЕМБУРГСКИЙ

Итак, брошенная всеми как в прямом, так и в переносном смысле, Жанна оказалась в плену у людей Жана Люксембургского.

Кто же был этот Жан Люксембургский? Без ответа на этот вопрос невозможно ответить и на другие важные вопросы. Например: могли он не продавать Жанну англичанам? Мог ли он вернуть ее французскому королю Карлу VII?

В 1429 году Жану Люксембургскому, графу де Линьи, исполнилось тридцать семь лет. Он был отпрыском знатного дворянского рода, давшего некогда двух царских особ — императора Германии и короля Чехии. Он был предан герцогу Бургундскому, но одновременно с этим считался официальным советником английского короля Генриха VI, то есть находился у него, как сейчас сказали бы, «на ставке» в пятьсот ливров в год. Кроме того, его брат Луи был кардиналом в Англии и заседал в королевском совете.

Таким образом, совершенно очевидно, что Жан Люксембургский был просто обязан передать свою пленницу англичанам. И упрекать его за это, а тем более обвинять в отсутствии чести и погоне за наживой, нет никаких оснований.

С другой стороны, тетка Жана Люксембургского, Жанна Люксембургская, была крестной матерью короля Карла VII, и она очень благосклонно относилась к Жанне. Не исключено, что она была в курсе тайны ее происхождения. Узнав о том, что Жанна попала в плен к ее племяннику, она стала умолять его отпустить девушку, и он вроде бы даже пообещал ей сделать это.

ЖАННА В БУРГУНДСКОМ ПЛЕНУ

Но пока Жанна еще не была во власти англичан. Она находилась в руках Жана Люксембургского, и лишь один человек, кроме него, имел бесспорное право распоряжаться ее судьбой. Этим человеком был герцог Бургундский, который в качестве сюзерена Жана Люксембургского мог в любой момент затребовать высокопоставленную пленницу к себе.

Но, как ни странно, он не сделал этого, предпочтя оставить Жанну у своего вассала. Почему бы это? Уж не потому ли, что он сам еще не принял окончательного решения относительно дальнейшей судьбы Жанны?

Герцог Бургундский прекрасно понимал значение разгрома англичан в долине Луары и последовавших за этим военно-политических успехов Франции. В его глазах «дело Англии» на французской территории было практически проиграно, и полная победа Франции представлялась лишь вопросом времени. Блюдя свои личные интересы, он начал потихоньку высвобождаться из союза с англичанами, становившегося для него все более и более небезопасным. Начиная с лета 1429 года в политике герцога Бургундского стала просматриваться осторожная тенденция к сближению с Карлом VII. Первым шагом в этом направлении, как мы уже знаем, было заключенное в августе перемирие. Оно, правда, оказалось недолгим, но и после возобновления военных действий дипломатические контакты между Бургундией и Францией не прекращались.

Роль посредника в этих контактах взял на себя герцог Амадей Савойский.

25 мая 1430 года, то есть через день после пленения Жанны, герцог Бургундский написал письмо герцогу Савойскому, в котором попросил выяснить, насколько серьезны намерения французов вновь начать мирные переговоры. В конце письма он сообщал:

«Волею нашего благословенного Создателя женщина, называемая Девой, была взята в плен. Ее пленение докажет заблуждения и безрассудность доверия всех тех, кто проявил к деяниям сей женщины благосклонность и одобрил ее поступки».

Адресованное герцогу Савойскому, письмо это на самом деле предназначалось для Карла VII. Его дата и содержание свидетельствовали о том, что герцог Бургундский в значительной степени связывал дальнейшую судьбу пленницы с возможной реакцией короля Франции. По сути, он делал ставку, на Жанну в той политической игре, которую намеревался вести со своим коронованным в Реймсе кузеном.

Герцог Савойский немедленно переслал копию этого письма в Жьен, где располагался тогда французский двор. Ответ Карла, датированный 29 июня, был весьма уклончивым: король приветствовал стремление своего кузена к миру, но пока воздерживался от вступления с ним в открытые переговоры. О Жанне в письме не было сказано ни слова.

Когда посланец герцога Савойского вручил копию этого ответа герцогу Бургундскому, тому стало ясно, что если случай и послал ему важный козырь в лице пленной Жанны, то использовать этот козырь в игре с Карлом VII он не сможет. Получалось, что французский король давал понять, что он нисколько не заинтересован в судьбе Жанны и не намерен действовать в ее защиту. Как бы отныне ни складывались франко-бургундские отношения, на участь «женщины, называемой Девой», они уже никак повлиять не могли.

Теперь герцог Бургундский имел полное право попытаться разыграть свою «козырную карту» в другом направлении, начав переговоры с англичанами об условиях продажи им «лотарингской колдуньи».

Как видим, Карл VII ничего не сделал для того, чтобы спасти Жанну в то время, когда она находилась у бургундцев и когда сделать это было относительно легко.

Анри Гийемен по этому поводу заметил:

«Бургундцы, избавив его от Жанны, оказали ему слишком большую услугу, чтобы он захотел раскошелиться на ее выкуп».

А архиепископ Реньо де Шартр, словно оправдывая бездействие своего «хозяина», обратился к французскому народу с пространным посланием, в котором говорилось о том, что Жанна во всем виновата сама. Обосновывал он это так:

«Бог допустил, чтобы Дева была взята в плен за то, что она возгордилась, что она не слушалась ничьих советов, а всегда поступала по-своему».

В принципе в этом архиепископ был не так уж и не прав.

Из лагеря под Компьенем Жанну перевезли сначала в Нуайон, а оттуда в принадлежавший Жану Люксембургскому замок Больё-ле-Фонтен, находившийся в десяти километрах. Там она пробыла до начала августа 1430 года.

Находясь в Больё, Жанна не могла пожаловаться на жестокое обращение. Содержали ее хорошо, как и положено содержать знатную особу. При ней постоянно находился ее верный Жан д’Олон и Пьер д’Арк, также взятые в плен под Компьенем.

Но вскоре близость к району военных действий заставила Жана Люксембургского увезти Жанну еще дальше на север. Там, в глубине пикардийских лесов, находился его родовой замок Боревуар — мрачная крепость с высокой башней, обнесенной несколькими рядами зубчатых стен. Пленнице отвели помещение в верхнем этаже башни.

Бежать из Боревуара было совершенно невозможно, да и некуда.

Впрочем, Жанна все же предприняла одну попытку побега. Она прикрепила несколько связанных и скрученных жгутом простынь к оконной раме (решетки на окне не было, потому что оно казалось слишком высоким, чтобы узница могла из него выпрыгнуть) и, держась за это подобие веревки, начала спускаться в тюремный двор. «Веревка» оборвалась, и Жанна упала прямо на камни. Полуживая, доползла она до тюремных ворот, но там ее схватили стражники.

Три дня после этого Жанна была больна, ничего не ела и не пила, но потом поправилась.

ЧЕТЫРЕ ЖАННЫ

Итак, Жанна была заключена в башне замка Боревуар. Помимо нашей героини в этом замке проживали еще три Жанны: Жанна де Бетюм, жена Жана Люксембургского, Жанна Люксембургская, его тетка, и Жанна де Бар, дочь Жанны де Бетюм от первого брака.

По всем данным, Жанна Дева провела в Боревуаре около четырех месяцев, и три другие Жанны все это время относились к ней с очевидной симпатией, по возможности смягчая суровость ее заключения. Не случайно во время судебного процесса пленница с каким теплым чувством вспоминала о днях, проведенных в Боревуаре.

Но Жан Люксембургский был верным вассалом герцога Бургундского и совершенно справедливо полагал, что единственной линией поведения, которой он должен придерживаться, была верность своему сеньору. Ведь он давал ему в этом клятву, а для дворянина это было свято.

Трем Жаннам из Боревуара легко было проявлять антианглийские и антибургундские настроения. Жена Жана Люксембургского была вдовой рыцаря Робера де Бара, павшего в сражении за Францию при Азенкуре. Жанна де Бар, соответственно, была его дочерью, а Жанна Люксембургская в свое время была придворной дамой королевы Изабеллы Баварской и к тому же одной из крестных матерей ребенка, ставшего королем Карлом VII.

Жану Люксембургскому в сложившейся ситуации было гораздо труднее. Перечить своему сюзерену он не мог, а ссориться с теткой не хотел. Да и кто бы на его месте стал ссориться с почти семидесятилетней теткой, будучи единственным наследником ее состояния? В результате Жан Люксембургский находился в полном душевном разладе, разрываясь между чувством долга и пониманием собственной выгоды.

ЕПИСКОП ПЬЕР КОШОН

А тут еще этот крайне неприятный человек с не менее неприятной фамилией Кошон. По-французски «кошон» (cochon) означает «свинья», и, хотя фамилия этого человека писалась чуть иначе (Cauchon), произносилась она точно так же. Этот епископ из Бове просто засыпал Жана Люксембургского и герцога Бургундского письмами с просьбами передать ему «эту женщину», захваченную под Компьенем.

Пьер Кошон был сыном Реми Кошона, получившего дворянское звание от Карла VI в 1393 году. Получив от предков свою малоблагозвучную фамилию, Кошон приобрел хорошее образование в Парижском университете. В 1398 году он стал лиценциатом канонического права, затем магистром, а затем доктором теологии. Как видим, Пьер Кошон был одновременно и юристом и богословом.

В 1420 году Пьер Кошон получил епископство в городе Бове, находившемся на оккупированной англичанами территории. Произошло это не без ходатайства людей из окружения герцога Бургундского.

Разумеется, покровители Кошона (бургундцы и англичане) лишь оплачивали оказанные им услуги. Кошон, по словам Анри Гийемена, «был их человеком», и услуг он оказал им немало, так как у него имелись обширные связи в среде духовенства и к тому же открылись незаурядные способности дипломата. Именно поэтому ему поручали улаживать сложные внутрицерковные конфликты и вести ответственные переговоры с Римом. Не отказывался он и от чисто светских поручений. Так, например, в качестве члена университетской делегации он участвовал в известных нам переговорах в Труа, завершившихся принятием плана создания «двуединой» англо-французской монархии и лишивших дофина Карла прав на наследство.

После смерти короля Генриха V Пьер Кошон продолжал служить регенту Бэдфорду. Последний сделал Кошона членом Королевского совета по делам Франции, положив ему годовое жалованье в сто ливров. В 20-х годах Кошон часто встречался с архиепископом Реньо де Шартром и вел с ним по поручению герцога Бэдфорда тайные переговоры.

В 1429 году после освобождения Орлеана Кошон находился в Реймсе и бежал оттуда лишь за пару дней до прихода в город французской армии. После изгнания англичан и бургундцев из Бове он укрылся в Руане, получив от регента Бэдфорда жалкое епископство в Лизьё.

Это немаловажный факт, он доказывает, что Жанна, ко всему прочему, была для Пьера Кошона и личным врагом, потому что вся его паства, как только явилась Дева, переметнулась на сторону короля Франции, лишив епископа митры и всех церковных доходов.

Вот этот шестидесятилетний человек, чье честолюбие не умерили годы, дипломат, богослов и юрист, и начал «атаковать» Жана Люксембургского с целью выкупить у него Жанну, чтобы устроить над ней показательный суд инквизиции. Англичане знали, на ком остановить свой выбор: формально Кошон был епископом Бове, то есть территории, на которой Жанна была взята в плен, а следовательно, по их мнению, он имел полное право судить ее.

Приехав в Кале, где в это время находились герцог Бэдфорд и король Генрих VI (несмотря на свой юный возраст, Генрих был провозглашен английским королем 6 ноября 1429 года), Пьер Кошон согласовал с ними условия выкупа знатной пленницы: предложил шесть тысяч ливров и дал понять, что, следуя правилам любого торга, эта цифра может быть увеличена до десяти тысяч.

До поры до времени герцог Бургундский и Жан Люксембургский не отвечали на обращения епископа Кошона, но в середине июля тот приехал к ним опять и начал настаивать на своем.

ПРОДАЖА ЖАННЫ АНГЛИЧАНАМ

Судьба Жанны решилась в сентябре, когда Жанна Люксембургская уехала в Авиньон посетить могилу своего младшего брата кардинала Пьера Люксембургского и там скончалась.

Отныне Жан Люксембургский более не испытывал давления с ее стороны (вернее, со стороны ее потенциального наследства).

Переговоры о продаже Жанны англичанам начались в середине июля и продолжались в течение полутора месяцев. Вел их епископ Кошон. Он от имени короля Генриха VI предложил за Жанну десять тысяч ливров, которые следовало распределить между «совладельцами» пленницы Филиппом Добрым и Жаном Люксембургским. Заметим, что по военным обычаям того времени такой большой выкуп платился только за принцев крови, коннетаблей (главнокомандующих сухопутными силами), адмиралов и маршалов. Согласившись внести столь крупную сумму, английское правительство лишний раз подтвердило, что Жанна не только не была «пастушкой», но и относилась к особам самого высокого положения.

Где-то в двадцатых числах октября выкуп за Жанну был собран, и ее перевезли в город Аррас. Во всяком случае, к 6 декабря 1430 года Жан Люксембургский уже получил деньги, причитавшиеся за продажу Жанны англичанам. Это подтверждает расписка некоего Жана Брюиза, якобы получившего «десять тысяч ливров, дабы забрать Жанну, называющую себя Девой, военнопленную».

Считается, что в Аррасе Жанну заключили в один из небольших замков, возвышавшихся у ворот Ронвилль.

Можно предположить, что она покинула эти места примерно 15 ноября, чтобы быть переданной в руки епископа Бовэ.

БУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ЕПИСКОПА КОШОНА

Пьер Кошон развил бурную деятельность. Он хотел, чтобы герцог Бэдфорд обеспечил все условия процедуры, необходимые для церковного правосудия. Ему нужен был процесс, устроенный в надежном месте, причем «красивый процесс».

Право самолично судить Жанну Кошон получал только при условии, что процесс будет проходить в «его» Бове. Факт пленения Девы на правом берегу Уазы мог в крайнем случае подтвердить полномочия епископа из Бове и доказать, что этот суд находится в его компетенции.

По правилам, для того чтобы предстать перед судом инквизиции, обвиняемая в ереси должна была бы совершить преступление в епархии Кошона. «Приличия» были соблюдены, исходя из места пленения…

Инквизиция (от латинского слова «inquisitio» — «расследование», «розыск») — это особый церковный суд по делам о еретиках, существовавший в XIII–XIX веках. Созданный и узаконенный папой Иннокентием III в целях устрашения инакомыслящих и отклоняющихся от официального учения и догматов католической церкви, суд инквизиции отличался предельным упрощением судопроизводственных и юридических норм (для возбуждения дела было достаточно одних лишь порочащих слухов) и полной правовой беззащитностью подсудимых. В период Средневековья светские власти поддерживали деятельность инквизиции: осужденные еретики передавались в руки светской власти для «бескровного наказания», то есть сожжения на костре.

Но о проведении суда в Бове не могло быть и речи, так как этот город уже находился в руках короля Карла VII. Париж, в котором стояли бургундцы, тоже не представлялся достаточно надежным местом. Тогда герцог Бэдфорд решил, что процесс пройдет в Руане, в то время втором по величине городе Франции, где двенадцать лет назад установилось английское господство и который, по определению Анри Гийемена, был «настоящей английской столицей» на континенте.

По просьбе епископа Кошона ему был выделен эскорт численностью пятьдесят человек, с которым он отправился за Жанной, чтобы перевезти ее в этот нормандский город.

ПРИБЫТИЕ ЖАННЫ В РУАН

Жанна была доставлена в Руан 23 декабря 1430 года. Там ее передали губернатору города графу Уорвику, которому регент Бэдфорд поручил охрану заключенной и непосредственное наблюдение за ходом процесса. Граф Уорвик распорядился поместить пленницу (ибо Жанна пока еще считалась военнопленной) в замок Буврёй, служивший одновременно и крепостью, и королевской резиденцией, и тюрьмой для особо важных пленников. Там Жанна провела первые недели заключения. Ее денно и нощно сторожила пятерка английских солдат, подчинявшихся лично губернатору.

Башня, куда заключили Жанну, оставалась целой и невредимой вплоть до начала XIX века. Полагают, что комната, в которую поместили Жанну, находилась на втором этаже. Охранявших Жанну людей заставили поклясться на Библии в том, что они будут бдительны и никого не допустят к узнице, не получив предварительно разрешения лично от епископа Кошона или же от графа Уорвика, хозяина замка.

Глава восьмая

Руанское судилище

ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ СЛЕДСТВИЕ

ПО ДЕЛУ ЖАННЫ

«Во имя Господа. Аминь. Суд начинается по делу веры против некоего некоей, в народе именуемой Девою».

Этот приказ был подписан малолетним королем Англии 3 января 1431 года.

Что за формулировака — «против некоего некоей»? Это значит, против существа неопределенного пола, выступающего под видом женщины и именуемого Девою.

«Красивый процесс» начался скверно. Обследование на девственность, проведенное под контролем Анны Бургундской, жены герцога Бэдфорда, даже теоретически не могло уличить Жанну во лжи, что же касается расследования, проведенного в ее родных краях, то оно и вовсе имело самые пагубные последствия для епископа Кошона.

Нотариус Николя Байи, расспросив двенадцать-пятнадцать свидетелей в Домреми и пять-шесть в соседних приходах, не обнаружил в отношении Жанны, как образно выразилась историк Режин Перну, «ничего такого, чего бы нельзя было сказать о своей собственной сестре». Проще говоря, судебные следователи, как ни старались, не узнали ничего, что можно было бы инкриминировать пленнице.

Парадоксально, но факт — судья Пьер Кошон так и не сумеет сформулировать ни одного серьезного пункта обвинения. Скрупулезное изучение этого обвинительного процесса историком Пьером Тиссе выявило следующее: Жанна была приговорена лишь на основании показаний, полученных в Руане. В этом заключается очевидная слабость процесса.

ХАРАКТЕР ПРОЦЕССА НАД ЖАННОЙ

Первое открытое заседание суда состоялось 21 февраля 1431 года, примерно в восемь часов утра. Режин Перну отмечает:

«Жанна оказалась одна перед сорока четырьмя мужчинами, перечисленными поименно в протоколе судебного заседания. Среди них было девять докторов богословия, четыре доктора канонического права, один доктор «и того и другого права», семь бакалавров богословия, одиннадцать лиценциатов канонического права, четыре лиценциата гражданского права и фискал Жан д’Этивэ».

Жанна была против них одна. Ей даже не предоставили адвоката, что явно противоречило традициям суда инквизиции.

При этом король Генрих VI приказал епископу Ко-шону, чтобы тот допрашивал и судил ее «согласно Богу, разуму, Божественному праву и святым канонам». С этого момента Жанна потеряла статус военнопленной и стала подсудимой церковного трибунала. Ее должны были перевести из светской королевской тюрьмы в тюрьму архиепископскую, поместив в особое женское отделение, которое обслуживали монахини. Это было непреложным требованием церковного судопроизводства, и связано это было с тем, что папские законы категорически запрещали держать лиц, подозреваемых в преступлениях против веры, в государственных или частных тюрьмах, чтобы «не дать возможности еретикам распространять заразу».

Обычно церковные суды в своей практике следовали этому правилу неукоснительно. Но Жанну, вопреки всему, оставили в королевской тюрьме, и в таких условиях она находилась не день, не неделю и не месяц, а без малого полгода — с самого начала процесса и до самого его окончания.

Как видим, суд над Жанной был инквизиционным процессом по делу веры, то есть уголовным процессом, который церковные власти возбуждали против человека, отклонившегося от ортодоксальной религии. Исключительная компетенция в такого рода делах принадлежала церковному трибуналу. Обычно суд над еретиками осуществлял либо епископ, либо монах-инквизитор — уполномоченный чрезвычайного органа, созданного папством в XIII веке для борьбы с ересью. Кто бы ни вел процесс, ему вменялось в обязанность держать другого в курсе дела, а приговор выносился от их общего имени. В особых случаях (к их числу был отнесен и процесс Жанны) епископ и инквизитор должны были судить совместно.

Как мы уже говорили, свое право судить Жанну епископ Кошон основывал на том, что подсудимая была взята в плен на территории епархии города Бовэ. С точки зрения канонического права эти притязания выглядели не вполне безупречно, поскольку в этом праве никогда не была четко сформулирована ответственность еретика перед трибуналом по месту своего ареста.

Когда в 1455 году материалы руанского процесса были переданы на консультацию специалистам в области церковного права, то кое-кто из них пришел к заключению о неправомочности Кошона-судьи в данном процессе. Авторитетный французский канонист Пьер Лермитт указывал, в частности, на то, что Жанна не проживала на территории епископства Бовэ и не совершила там никакого преступления. Сам же факт ее ареста на этой территории никак не давал Кошону бесспорного основания выступить в качестве судьи.

«ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ» СОСТАВ СУДА

Трибунал, судивший Жанну, состоял из множества лиц, но судьями в прямом смысле слова были лишь два человека: епископ Пьер Кошон и инквизитор Жан Леметр, руанский представитель главного инквизитора Франции Жана Граверана, присягнувшего в 1429 году на верность Англии.

Главную роль на процессе конечно же играл Кошон. Он возбудил обвинение и руководил следствием, он же назначил и членов трибунала.

На должность обвинителя Кошон назначил своего доверенного человека Жана д’Этиве, в свое время бежавшего вместе с ним из Бовэ в Руан. Обязанности следователя, занимавшегося допросом свидетелей, были возложены на местного священника Жана де Лафонтена. Нотариусы Гийом Маншон и Гийом Коль (в исторической литературе его еще называют Буагийомом) стали секретарями суда, а Жан Массьё — судебным исполнителем.

Обычно при расследовании дел о ереси на заседаниях суда присутствовало, помимо должностных лиц трибунала, еще и несколько асессоров, выбранных судьей из представителей местного духовенства. Не будучи судьями в прямом смысле этого слова, то есть не имея права выносить приговор, они тем не менее пользовались достаточно широкими полномочиями, то есть могли вмешиваться в обсуждение, задавать вопросы подсудимому и наблюдать за ходом разбирательства. И хотя судьи вовсе не обязаны были прислушиваться к мнению асессоров, они практически всегда это делали. Число таких асессоров, а проще говоря, советников, редко превышало десять — двенадцать человек.

Но суд над Жанной не был обычным разбирательством по делу веры. Историк Владимир Райцес охарактеризовал его так:

«Это был сенсационный процесс — то, что сейчас назвали бы «процессом века». И чтобы придать трибуналу особый авторитет, а самой судебной расправе видимость полной законности, организаторы процесса привлекли к нему великое множество асессоров».

Общее их число составило не десять — двенадцать, а сто двадцать пять (!) человек. Это были представители всех звеньев католической церкви: епископата, инквизиции, университета, монастырей, приходов, «нищенствующих» орденов и т. п. На одной скамье заседателей сидели важный каноник кафедрального собора и скромный кюре, настоятель аббатства и безвестный монах, прославленный ученый-теолог и бродячий проповедник. Проще говоря, для того, чтобы собрать столько асессоров, было мобилизовано практически все духовенство руанского региона.

Из представителей высшего духовенства к участию в процессе были привлечены епископ Лизьё, его коллега из Кутанса Филибер де Монже и Жан де Шатий-он — будущий кардинал, а в то время архидьякон Эврё.

На процессе был замечен и Людовик Люксембургский — брат Жана Люксембургского. Правда, он не присутствовал на допросах, его видели лишь на особо торжественных церемониях. Во всяком случае, ни один из относящихся к процессу документов не содержит его подписи. Он молча и, казалось бы, безразлично наблюдал за всем происходившим. И все же современники не без оснований считали его одним из главных участников суда над Жанной, и они не так уж и не правы. Роль этого будущего кардинала на руанском процессе была более важной, чем это можно себе представить. Людовик Люксембургский принадлежал к могущественной группе церковников, составлявшей ближайшее окружение герцога Бэдфорда. Он выполнял самые ответственные поручения английского правительства: с успехом вел сложные дипломатические переговоры, был начальником английского гарнизона в Париже (сутана не служила этому помехой). В Руане, оставаясь в тени, Людовик Люксембургский, по сути, направлял работу трибунала.

Совершенно особое место среди многочисленных участников процесса по делу Жанны занимали члены делегации Парижского университета, прибывшие в Руан в конце января 1431 года. Их было шестеро: Жан Бопэр, Николя Миди, Тома де Курсель, Жерар Фейе, Жак де Туренн и Пьер Морис.

Анри Гийемен называет их «бандой докторов». Авторитетные ученые-теологи, они вовсе не были кабинетными затворниками. Политика, политика и еще раз политика. Эти вполне земные страсти волновали их куда сильнее, чем абстрактное богословие, да и само оно, как это с полной очевидностью показал руанский процесс, было преданной служанкой политики. Это и понятно: ведь от Бога происходит религия, богословие же происходит от людей со всеми их пороками. Парижский университет, цитадель теологии тех времен, был не только «мозговым трестом» католической церкви, но и влиятельнейшей политической организацией, а люди, которые представляли эту организацию в Руане, принадлежали к числу ее руководителей.

Вот эта-то «банда докторов» и составляла своеобразный штаб трибунала. Без их ведома и согласия не предпринималось решительно ничего. Они неизменно присутствовали на всех допросах Жанны, как публичных, так и тайных (на последние допускались лишь особо доверенные члены суда). Зачастую епископ Кошон поручал кому-нибудь из них вести допрос. Они составляли наиболее важные документы процесса, в том числе обвинительное заключение. Они произносили речи и проповеди, и в них они неизменно подчеркивали свое негативное отношение к Жанне.

Катастрофическое неравенство сил! С одной стороны — светила богословской науки, искуснейшие теологи и опытнейшие правоведы, с другой — двадцатитрехлетняя девушка. И она должна была вести с ними поединок. Одна. Без совета и чьей-либо помощи. Вопрос, могла ли с этим справиться простая «пастушка», является риторическим.

Суд был призван не только уничтожить Жанну, но и, воздействуя на религиозные чувства людей, очернить в их глазах всю ее деятельность. По замыслу организаторов процесса, сделать это должны были именно французы — соотечественники подсудимой.

Среди участников руанского процесса никто не питал никаких иллюзий, решительно всем было ясно, что они принимают участие в деле, весьма и весьма далеком от «света души» и «смирения разума».

С удивительным цинизмом говорил об этом Пьер Мижье, доктор богословия и приор Лонгвиля, который был на суде одним из самых рьяных подручных епископа Кошона, а впоследствии стал лояльным подданным Карла VII:

«По моему убеждению, и как я мог судить об этом по фактам, англичане люто ненавидели Жанну и жаждали ее смерти любым способом. И это потому, что она оказывала помощь нашему христианнейшему государю. Я слышал от одного английского рыцаря, что англичане боялись ее больше, чем сотни солдат. Говорили, что она наводит порчу. Само воспоминание об одержанных ею победах приводило их в трепет. Таким образом, процесс против нее затеяли англичане. Это по их наущению духовенство произвело судебное разбирательство».

Ну конечно! Во всем виноваты англичане! Это они избрали для расправы над Жанной форму инквизиционного процесса. Это они придумали хитроумный ход, позволяющий за счет упрощенного характера судопроизводства осуществить желанную расправу сравнительно легко, сохранив при этом видимость полнейшей законности.

В самом деле, ведь инквизиционное судопроизводство не знало таких элементарных (выработанных еще юристами Древнего Рима) процессуальных норм, как прения сторон, оглашение свидетельских показаний, право обвиняемого вызвать в суд угодных ему свидетелей и т. д. В основе деятельности инквизиции всегда лежал принцип презумпции виновности, согласно которому подсудимый считался заведомо виновным и сам должен был в меру предоставленных ему возможностей заботиться о доказательствах обратного. Для обвинения было достаточно одних подозрений, источником которых могло послужить что угодно, начиная от банального анонимного доноса и кончая просто неприязненным отношением самого инквизитора.

Жанне пришлось испытать на себе всю силу этого произвола: ее привлекли к суду на основании голословного подозрения, она не имела адвоката, от нее скрыли имена свидетелей и содержание их показаний. И наконец, идя на первый допрос, она не знала ни того, в чем ее будут обвинять, ни того, каким материалом располагают судьи.

А располагали они очень немногим, хотя епископ Кошон приложил максимум усилий для того, чтобы собрать хоть какой-то компрометирующий Жанну материал.

ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ СЛЕДСТВИЕ

С ЗАДАЧЕЙ НЕ СПРАВИЛОСЬ

Несмотря ни на что, 19 февраля епископ Кошон огласил суду тексты свидетельских показаний и другие материалы предварительного следствия. После этого было принято решение (а могло ли оно не быть принятым?), что имеющихся материалов вполне достаточно для вызова Жанны в суд. Во всяком случае, именно так излагается ход предварительного следствия в официальном протоколе процесса. Но вот что любопытно.

Во-первых, не сохранилось ни одного документа предварительного следствия: ни отчетов о работе следственной комиссии, ни записей свидетельских показаний, ничего. Их долго и безуспешно разыскивали в 50-х годах XV века члены комиссии по реабилитации Жанны и, не найдя, заявили, что Кошон вообще не проводил предварительного расследования.

Во-вторых, члены руанского трибунала, дававшие показания по этому поводу перед реабилитационной комиссией, единодушно утверждали, что ничего не знают о каком бы то ни было предварительном расследовании. Так, например, бывший секретарь суда Гийом Маншон прямо заявил:

«Как видно из протокола процесса, судьи утверждали, что они произвели расследование. Но я не могу припомнить, чтобы мне зачитывали или показывали его материалы. Я твердо знаю, что, если бы расследование было произведено, то я бы внес это в протокол».

Маншону вторил его бывший коллега Гийом Коль:

«Было ли произведено предварительное следствие по делу Жанны? Не думаю. Во всяком случае, мне об этом ничего не известно».

То же самое почти дословно говорил и асессор Тома де Курсель:

«Было ли произведено предварительное расследование на родине Жанны или в Руане? Не знаю. Материалов его я не видел».

Все трое лгали. Лгали беззастенчиво и неуклюже, несмотря на то что перед членами реабилитационной комиссии лежал протокол обвинительного процесса, составленный Маншоном, отредактированный де Курселем и заверенный Колем. А в нем было совершенно четко сказано, что секретари Маншон и Коль не только знали о предварительном следствии, но и принимали участие в его проведении: они составили так называемые «статьи и мемуары», подытожившие работу следственной комиссии, они записывали показания вызванных в Руан свидетелей. Что же касается де Курселя, то он присутствовал на заседании 19 февраля, когда епископ Кошон ознакомил суд с материалами предварительного следствия.

Чем объяснить эту ложь? Почему бывшие члены инквизиционного трибунала так упорно отрицали очевидные факты? Почему были уничтожены следственные материалы?

Может быть, во всем опять были виноваты англичане? Конечно же нет. Делалось это потому, что методы проведенного (заметим, проведенного французами) предварительного следствия и его результаты никак не соответствовали даже весьма относительным правовым нормам суда инквизиции. Следствие должно было собрать доказательства того, что Жанна была еретичкой и колдуньей. Однако оно не достигло поставленной цели. Следующий пример показывает это с полной наглядностью.

Один из главных пунктов обвинения гласил, что Жанна еще в ранней юности вступила в преступную связь с дьяволом. Жанну множество раз допрашивали о ее жизни в Домреми, особенно интересуясь пресловутым «деревом фей», подле которого, по мнению судей, подсудимая предавалась общению с нечистой силой. Сам характер вопросов свидетельствует о том, что судьи опирались на сведения, которые были доставлены следственной комиссией, побывавшей в Домреми. Но что это были за сведения?

Почтенный руанский буржуа Жан Моро показал на процессе по реабилитации Жанны следующее:

«Во времена, когда в Руане слушалось дело Жанны, туда приехал из Лотарингии некий именитый человек. Я познакомился с ним, так как он был моим земляком. Он сказал мне: «Я приехал из Лотарингии в Руан в связи с тем, что имел особое поручение провести расследование на родине Жанны и выяснить, что там о ней говорят. Я собрал сведения и сообщил их монсеньеру епископу Бове, полагая, что мне возместят расходы и оплатят труды. Но епископ заявил, что я — изменник и негодяй, так как не сделал того, что должен был сделать во исполнение своего поручения». Затем этот человек стал мне плакаться: ему не выплатили денег, потому что собранную им информацию епископ счел негодной. И в самом деле, он заявил мне, что хотел бы слышать о своей собственной сестре то, что говорили о Жанне».

Жан Моро не называет имени не справившегося с поставленной задачей следователя. По-видимому, он имел в виду некоего Жерара Пети — прево (низшего королевского судью) округа Андело в Шампани, который в соответствии с грамотой Генриха VI проводил расследование в Домреми и соседних приходах. Ко времени процесса реабилитации его уже не было в живых, но перед реабилитационной комиссией предстал королевский нотариус того же округа Николя Байи, который в качестве секретаря сопровождал прево в поездке на родину Жанны.

Судя по его показаниям, следствию не удалось собрать решительно никаких сведений, которые свидетельствовали бы о связях Жанны с дьяволом. Напротив, выяснилось, что она считалась добропорядочной католичкой, так как исправно посещала церковь и регулярно исповедовалась. Что же до ее игр у так называемого «дерева фей», то об этом хорошо сказал историк Жюль Кишера:

«В пособники дьявола можно было зачислить всю молодежь Домреми, избравшую с незапамятных времен лужайку под огромным буком местом своих увеселений».

Таким образом, по этому очень важному пункту обвинение прямо противоречило данным предварительного следствия. Похоже, что подобным же образом обстояло дело и по другим пунктам обвинения, и именно поэтому отчеты о работе следственной комиссии были уничтожены, а члены трибунала (французы!) пытались скрыть свою причастность к этому откровенному беззаконию.

В ходе предварительного следствия были заслушаны показания некоторых свидетелей, специально для этого вызванных в Руан. Мы не знаем ни их имен, ни степени осведомленности, ни содержания сообщенной ими информации. В многочисленных документах процесса нет даже ссылок на их показания. По всей видимости, эти показания тоже откровенно разочаровали судей, не дав обвинению никаких существенных фактов.

В сущности, все следствие на руанском процессе было сведено к допросам одного-единственного человека — самой подсудимой.

ДОПРОСЫ ЖАННЫ

21 февраля 1431 года в восемь часов утра епископ Кошон занял председательское место за судейским столом. Подле него на расставленных полукругом скамьях разместились многочисленные асессоры.

Заседание началось с процедурных вопросов: зачитали документы, подтверждающие полномочия трибунала, выяснили, что обвиняемой вручен вызов в суд, выслушали заявление епископа о том, что накануне обвиняемая просила допустить ее к мессе, согласились с его решением о невозможности удовлетворить ее просьбу. Затем в зал ввели подсудимую.

Обратившись к Жанне, епископ Кошон важно сказал:

— Подсудимая, встань на колени и поклянись говорить правду, и только правду.

Обычная рутина. С подобной фразы начиналось любое судебное заседание. Но ответ Жанны оказался совершенно неожиданным для собравшихся и вызвал гневно-протестующий шум в зале:

— Но я не знаю, о чем вы хотите меня спрашивать. Может быть, вы меня спросите о вещах, о которых я не смогу вам сказать.

— Поклянись, что будешь говорить правду обо всем, что относится к католической вере.

— Я охотно поклянусь говорить правду о том, что я делала с тех пор, как отправилась во Францию. Что же касается откровений, полученных мною от Господа Бога, то я никогда и никому о них не говорила, кроме моего короля Карла, и не скажу ни слова, даже если мне за это захотят отрубить голову.

Епископ Кошон настаивал. Жанна упорствовала. И она в конце концов победила: стоя на коленях, она поклялась давать показания лишь о том, что относится, по ее мнению, к существу дела.

Начался допрос: вопрос — ответ, вопрос — ответ…

Так прошел целый день. В завершение епископ Кошон запретил Жанне покидать без его ведома и разрешения тюремную камеру в замке. Попытка бегства будет рассматриваться как неоспоримое доказательство ереси.

Жанна возмутилась:

— Я не принимаю этого запрета. Если мне удастся убежать, никто не сможет упрекнуть меня в нарушении клятвы, потому что я никому ее не давала. Пытаться бежать — это право каждого узника.

Утомленный епископ Кошон объявил заседание закрытым. Следующее заседание было назначено на завтра. Судебный исполнитель отвел Жанну в камеру.

Так начались допросы. Вначале они были публичными и проводились в одном из залов Буврёйского замка. На них присутствовали все должностные лица трибунала и от тридцати до шестидесяти асессоров. На первый допрос были допущены зрители, но затем Кошон распорядился закрыть двери и поставить у них вооруженных солдат: секретари жаловались, что посторонняя публика слишком громко выражает свои эмоции и мешает им работать.

Чаще всего допрос вел не сам Кошон, а кто-либо из асессоров, что было, кстати сказать, нарушением правил инквизиционного судопроизводства, которые обязывали судью лично допрашивать подсудимого в тех случаях, когда трибунал расследовал важное дело.

Последний публичный допрос состоялся 3 марта. Ознакомившись с выписками из показаний Жанны, епископ Кошон приказал перенести дальнейшие допросы в камеру подсудимой и проводить их при узком составе суда: два судьи, обвинитель, следователь, секретари, несколько асессоров и два-три так называемых «свидетеля» из числа тех же асессоров.

Тайные допросы начались 10 марта и продолжались примерно неделю. Работа шла ускоренными темпами. Кроме воскресенья, когда судьи отдыхали, и предпоследнего дня, когда они изучали материалы предыдущих допросов, Жанну допрашивали ежедневно, а то и по два раза в день.

17 марта состоялся последний тайный допрос.

Неделю спустя Жанне зачитали сводный протокол допросов. На этом первая стадия процесса была закончена.

МЕТОДЫ ВЕДЕНИЯ ДОПРОСОВ ЖАННЫ

Немыслимо тяжелый поединок вела Жанна со своими судьями. На нее давили и холод, и усталость, и издевательства стражников, и унизительная процедура «установления девственности», проведенная супругой регента леди Бэдфорд, и одиночество, и страх перед смертью…

На бесконечных допросах судьи говорили все разом, и ничего нельзя было понять. Жанне порой приходилось призывать их к порядку («Господа, прошу вас, задавайте вопросы один за другим»). Ее в сотый раз спрашивали об одном и том же («Я уже отвечала на это, справьтесь у секретаря»). Секретарям запрещали записывать ее ответы под тем предлогом, что они якобы не относятся к существу дела («Вы записываете только то, что против меня, и не желаете писать того, что говорит в мою пользу»). Ей зачитывали ее же показания, но искаженные до такой степени, что их нельзя было узнать («Если вы позволите себе еще раз так ошибиться, я надеру вам уши»).

Вот что говорили об этих допросах очевидцы, например, секретарь суда Гийом Маншон:

«Жанну утомляли многочисленными и разнообразными вопросами. Почти каждый день по утрам происходили допросы, которые продолжались по три-четыре часа. И очень часто из того, что Жанна говорила утром, извлекали материал для трудных каверзных вопросов, ее допрашивали после полудня еще в течение двух-трех часов.

Не переставали менять сюжет и переходить от одного вопроса к другому. Несмотря на эти резкие переходы, Жанна отвечала осмотрительно. У нее была великолепная память».

Другой участник процесса каноник Ришар де Круше вспоминал:

«Лишенная защиты, Жанна отвечала по своему разумению и, хотя она была совсем юной, давала осторожные и точные ответы. Я видел, как ее изводили трудными, двусмысленными и коварными вопросами. Хотели, как мне кажется, поймать ее на слове и исказить смысл ее речей… Я припоминаю, как однажды мессир Жиль, аббат Фекама, сказал мне, что и великий ученый с трудом ответил бы на те трудные вопросы, которые задавали Жанне».

Эти запоздалые признания интересны прежде всего с психологической точки зрения. Как видим, участники процесса не были ни фанатиками, ни слепцами. Они не питали иллюзий относительно истинных причин и целей процесса, и им была ясна связь этих причин и целей с методами ведения следствия. И тем хуже это характеризует их самих! Ведь они участвовали в процессе, и ни один из них не чувствовал в этом никакой своей вины.

Но что касается самого содержания допросов, то историки, изучающие «дело Жанны», имеют в своем распоряжении, казалось бы, самые надежные из первоисточников — протоколы всех заседаний трибунала.

Но как они составлялись, эти протоколы? Во время допроса секретари-нотариусы Гийом Маншон и Гийом Коль делали беглые заметки. Позже к ним присоединился секретарь инквизитора Николя Такель, но он ничего не записывал, а только слушал. Вечером секретари в присутствии нескольких асессоров обрабатывали свои записи и устанавливали окончательный текст протокола. Если возникали неясности и сомнения, то ставили на полях значок, означавший, что назавтра Жанну надо переспросить по этому пункту.

Таким образом, протокол допросов с самого начала представлял собой не точное стенографическое воспроизведение показаний Жанны, а их тенденциозную редакцию. Записывались не все ответы и заявления подсудимой, а лишь те, что имели, по мнению судей, непосредственное отношение к существу дела. Такова была, впрочем, общая и узаконенная практика инквизиционных трибуналов.

Известно также, что во время заседаний епископ Кошон и некоторые другие их участники требовали от секретарей изменять слова и выражения Жанны. Гийом Маншон свидетельствовал:

«Они приказывали мне по-латыни употреблять другие термины, чтобы исказить смысл ее слов и написать совсем не то, что я слышал».

Историк Владимир Райцес отмечает:

«Первое знакомство с протоколами допросов Жанны оставляет впечатление сплошного хаоса. На подсудимую без всякой системы и последовательности сыплется град вопросов. Они обгоняют друг друга, кружат, возвращаются, топчутся на месте, совершают головоломные скачки».

Другая их особенность — постоянные повторения одних и тех же вопросов. Очень странно, но судьи почти никогда не удовлетворялись одним ответом на какой-либо вопрос. Как правило, они по нескольку раз возвращались к одному и тому же предмету разговора. Так, например, о попытке Жанны совершить побег из Боревуара ее спрашивали трижды, о первой встрече с дофином Карлом в Шиноне — четырежды, о «голосах» и «видениях» — восемнадцать раз.

Хитроумные ловушки подстерегали Жанну буквально на каждом шагу. Ее затягивали в такие богословские дебри, где легко мог заблудиться и самый опытный ученый-теолог. Когда читаешь протоколы допросов, временами кажется, что знаменитые профессора и ученые прелаты видели в Жанне равного себе противника.

Знает ли подсудимая через откровение свыше, что ее ждет вечное блаженство? Полагает ли, что уже не может больше совершить смертный грех? Считает ли себя достойной мученического венца? Ну и вопросы! Совершенно очевидно, что на них невозможно дать ни положительного, ни отрицательного ответа. Если, например, объявить себя неспособной совершить смертный грех, то это значило бы впадание в грех «гордыни», если же признать себя способной совершить смертный грех, то это соответствовало бы признанию себя орудием дьявола. И Жанна отвечала смиренно и осмотрительно:

— Мне об этом ничего не известно, но я во всем надеюсь на Господа.

Сколько их было, этих словесных баталий и поединков, когда одна неосторожная фраза могла стать основой для самого страшного из обвинений — обвинения в ереси и колдовстве.

Такова была методика допросов. Впрочем, следствие не ограничивалось одними допросами. Чтобы надежнее «подкопаться» под Жанну, организаторы процесса подослали к ней соглядатая.

Среди судебных служащих находился некий руанский священник по имени Николя Луазелёр. Он был близким другом епископа Кошона и пользовался его полным доверием. Во время первых публичных допросов Луазелёр контролировал работу секретарей: спрятавшись за занавеской, прикрывавшей оконную нишу, он вел свой протокол допроса, который затем сопоставлялся с записями Гийома Маншона и его коллег. А когда следствие зашло в тупик и стало ясно, что допросы подсудимой не дадут нужного для обвинения материала, метр Луазелёр получил новое задание.

Пользуясь доверием Жанны, он начал «советовать» ей, как она должна вести себя перед судьями. Странные это были советы. Луазелёр внушал девушке, что она ни в коем случае не должна доверять людям, судившим ее от имени церкви: «Если ты доверишься им, то погибнешь».

Секретарь Коль осторожно заметил по этому поводу:

«Я полагаю, что епископ Бове был полностью в курсе дела, потому что иначе Луазелёр не смог бы отважиться на такое поведение».

Только ли «в курсе дела»? Конечно нет. Все, что нам известно о характере Луазелёра и его взаимоотношениях с патроном, позволяет утверждать, что эти провокационные советы были подсказаны самим монсеньером епископом.

Луазелёр неоднократно посещал Жанну в тюрьме. Будучи священником, он предложил Жанне стать ее духовником. Доверившись ему, Жанна исповедовалась. Нужно ли говорить, что вся полученная информация тут же легла на стол епископа Кошона. Как отмечает историк Режин Перну, «в ту эпоху еще не изобрели подслушивающих устройств, поэтому использовали подобный способ, ставший классическим в политических делах». Подслушивающим устройством Кошона был Луазелёр.

СОДЕРЖАНИЕ И РЕЗУЛЬТАТЫ

ДОПРОСОВ ЖАННЫ

Ознакомившись с методами ведения допросов, перейдем теперь к самому главному в первой фазе процесса: к содержанию допросов и к их результатам.

Жанну, как известно, привлекли к церковному суду на том вымышленном основании, что «общая молва» якобы подозревает ее в ереси и колдовстве. С точки зрения христианской догматики, это было не одно и то же: под ересью понималось отклонение от ортодоксальной веры и норм поведения христианина, под колдовством — общение с нечистой силой. В то же самое время считалось, что, будучи разными, эти преступления тесно связаны друг с другом. Зависимость здесь была обоюдной: с одной стороны, дьявол не мог овладеть душой безгрешного человека, с другой — само наличие греховных поступков и помыслов указывало на присутствие поблизости дьявола. Такова была общая «теоретическая предпосылка», из которой исходили судьи, стремясь извлечь из показаний подсудимой данные, подтверждающие первоначальное подозрение.

На руанском процессе все сходились на том, что подсудимая является орудием сверхъестественных сил. Но каких именно? Здесь мнения судей и самой Жанны решительно расходились: Жанна говорила о божественном характере своей миссии, судьям же нужно было «лишь» доказать, что она находится во власти дьявола.

Это оказалось весьма непростой задачей. Версия о том, что Жанна прелюбодействовала с дьяволом (в те времена твердо верили, что любая колдунья должна была отдаться дьяволу во время своего первого участия в шабаше), отпала сразу же: освидетельствовавшие девушку однозначно признали ее непорочной.

Выход был найден и тут, ведь союз женщины с сатаной не обязательно должен был принимать форму плотской связи. Дьявол мог, физически не посягая на честь своей подопечной, вручить ей некий талисман или поведать некую магическую формулу, благодаря которым она приобретала чудодейственную власть. Именно из этого исходили судьи, когда стали дотошно расспрашивать Жанну о ее мече, знамени, перстнях и девизе: они хотели найти материальное свидетельство колдовских чар, некое физическое их воплощение.

Но их усилия в этом направлении оказались хоть и настойчивы, но тщетны. В самом деле, не мог же меч, найденный, как гласила молва, за алтарем церкви, быть подложен туда дьяволом, ведь вход в освященный храм был ему строго-настрого заказан. К тому же выяснилось, что клинок меча был отмечен пятью крестами, а дьявол, как известно, не выносит вида даже одного из них.

Не могли судьи и утверждать, не рискуя навлечь обвинение в богохульстве на самих себя, что девиз «Иисус + Мария», который значился на знамени и перстне Жанны, был в действительности бесовским заклятием. Перстень Жанны, кстати сказать, был подарен ею накануне «казни» одному из участников процесса Генри де Бофору, а затем перешел к королю Генриху VI, что, по словам историка Робера Амбелена, подтверждает отсутствие в нем чего-то «таинственного» и «заставляет заподозрить что-то необычное в этой «казни». Почему слово «казнь» поставлено в кавычки и что в ней было «необычного», об этом мы поговорим позже.

От подсудимой пытались добиться и признания в том, что она хранила при себе корень мандрагоры, приносящий, по широко распространенному поверию, богатство. Но и здесь следователей постигло разочарование: Жанна категорически отвергла это обвинение, а никакими доказательствами суд не располагал.

Поясним, корень мандрагоры напоминает человеческую фигуру, и в средневековой Европе он считался «цветком ведьм», способным лишить человека рассудка.

Особенно горячо защищала Жанна честь своего знамени. Спрошенная, что она любила больше, меч или знамя, отвечала, что «в сорок раз больше предпочитала знамя». Спрошенная, почему во время коронации в Реймсе ее знамя внесли в собор, отдав ему предпочтение перед знаменами других капитанов, отвечала, что «оно было в ратном труде и ему по справедливости подобало быть в почести».

В конце концов судьи были вынуждены отказаться от версии о талисмане и заклятии. В окончательном варианте обвинительного заключения об этом не говорилось ни слова.

Но обвинение в связи Жанны с дьяволом осталось. Оно основывалось, во-первых, на том, что подсудимая у себя на родине поклонялась «дереву фей», и, во-вторых, на том, что она действовала по воле «голосов» и видений. Последнему пункту следствие придавало исключительно важное значение.

«Голоса» и видения, то есть общение с потусторонним миром, были главным предметом внимания следствия. Им посвящено более половины протокольных записей. Восемнадцать раз возвращалось следствие к этому предмету, и ни о чем другом Жанну не допрашивали с такой придирчивостью и с такой ревностью. Из виду не упускалось решительно ничего. Когда подсудимая впервые услышала таинственный голос? Когда он говорил с ней в последний раз? Сопровождался ли он появлением света? Откуда этот свет исходил? Кто из святых явился ей первым? Как она узнала в нем архангела Михаила? Как она отличала святую Маргариту от святой Екатерины? Какие на них были одежды? Как они говорили — вместе или порознь? И на каком языке?

Жанне задавали и откровенно провокационные вопросы. У нее, например, спрашивали, исходил ли «голос» от самого Бога или от архангелов и святых, имеют ли святые Михаил и Гавриил «натуральные» головы, полагает ли она, что Бог создал святых такими, какими она их видела, и т. д.

Жанна защищалась, как могла. На некоторые вопросы она наотрез отказалась отвечать: ей это запрещено. На другие отвечала с наивным лукавством. Спрошенная, был ли архангел Михаил нагим, отвечала:

— Вы что, думаете, что Господу не во что его одеть? Спрошенная, имел ли он волосы, отвечала:

— А с чего бы ему быть стриженым?

В другой раз между Жанной и следователем произошел такой диалог:

— На каком языке говорили с тобой святые?

— На прекраснейшем, и я их хорошо понимала.

— Как же они могли говорить, не имея органов речи?

— Я оставляю это на усмотрение Господа. Их голоса были красивы, мягки и звучали по-французски.

— Разве святая Маргарита не говорит на языке англичан?

— Как же она может говорить по-английски, когда она не на их стороне?

— Значит, святые англичан ненавидят?

— Они любят тех, кого любит Бог, и ненавидят тех, кого Бог ненавидит.

— Значит, Бог ненавидит англичан?

— Этого я не знаю. Знаю только, что англичане будут изгнаны из Франции!

Обычно Жанна отвечала прямо и просто. Да, она слышала «голоса». Слышала так же явственно, как слышит сейчас голос следователя. Да, она видела святых. Видела так же ясно, как видит сейчас перед собой судей. Да, она не только видела и слышала своих святых, но и обнимала их. Это по их воле она оставила Домреми и пошла на войну. Да, она уверена, что именно ее избрал Господь для спасения Франции:

— Все, что я сделала, было сделано мной по велению Господа и не иначе.

Спрошенная, ненавидит ли Бог англичан, отвечала, что «ей ничего не известно о любви или ненависти Бога к англичанам и о том, как он поступит с их душами. Но она твердо знает, что все они будут изгнаны из Франции, кроме тех, кого найдет здесь смерть».

Жанна утверждала, что «голоса» наделяли ее прозвищем «Дочь Божья», но ведь то же выражение в мужском роде («Сын Божий») обозначает Иисуса Христа. Так это же типичная гордыня! А на этот путь добропорядочный христианин вставать не имеет никакого права.

А эти заявления подсудимой о том, что она получает приказы непосредственно от Бога и его святых — разве не было это неопровержимой уликой ереси, поскольку они не оставляли места для церкви, посредницы между Богом и людьми? А если церковь здесь ни при чем, то не ясно ли, что «голоса» и видения Жанны Девы — не что иное, как дьявольское наваждение?

Казалось бы, ничего большего судьям и не требовалось. Но все это было не так просто, ведь церковь никогда не отрицала возможности непосредственных контактов между человеком и Богом. Более того, на признании возможности таких контактов основывалось само представление о святых. Главная трудность заключалась в том, как отличить «божественное откровение» от «дьявольского наваждения».

Богословская наука оживленно дебатировала этот вопрос, особенно в конце XIV — начале XV века, когда он приобрел исключительную остроту и актуальность. В эти смутные времена постоянных войн, разрухи, массовых эпидемий и голодовок во Франции и в других странах Западной Европы появилось великое множество «пророков», «провидцев» и «ясновидящих». И их проповеди и призывы были далеко не всегда безобидными с точки зрения интересов церкви.

Во времена руанского процесса эта проблема уже была решена. Критерий был найден, и правила установлены. Богословы пришли к выводу, что все дело заключается в личности «ясновидящего», в его поведении и, что особенно важно, в его целях. Если он преисполнен христианского благочестия (с их точки зрения) и ставит перед собой добродетельную цель (опять же с их точки зрения), значит, он осенен «святым духом». Любые же отклонения от норм христианской морали указывали на дьявольский источник «вдохновения». Конечно же это был субъективный критерий, открывавший безграничные возможности для произвола, поэтому процессов по обвинению в колдовстве становилось все больше и больше.

В деле Жанны произвол, который Режин Перну назвала «тайным умыслом», проявился со всей очевидностью. Как известно, руанский суд был не первым, кто заинтересовался происхождением «голосов» и видений Жанны. До него этим же вопросом занимались участники расследования в Пуатье. В обоих случаях эксперты имели дело не только с одним и тем же человеком, но с теми же самыми фактами. И членам комиссии в Пуатье, и руанским судьям Жанна говорила одно и то же. Но, опираясь на одни и те же исходные данные, два в равной мере компетентных органа пришли к диаметрально противоположным выводам.

Комиссия в Пуатье позволила Жанне присоединиться к войскам, посылаемым в Орлеан, «чтобы дать там знамение Божьей помощи». Основанием для этого вывода послужила моральная чистота испытуемой (комиссия не нашла в ней «ничего, кроме доброты, смирения, целомудрия, честности и благочестия»), а также добродетельный и богоугодный характер той цели, которую она перед собой поставила: изгнание англичан, святое дело…

Руанские судьи конечно же не могли признать эту цель ни добродетельной, ни богоугодной. В намерении Жанны идти на войну и в ее успехах, то есть в том самом, в чем богословы, принадлежавшие к иному политическому лагерю, видели «знамение Божьей помощи», они нашли одни лишь сатанинские козни и происки. А поскольку сама подсудимая заявляла, что она действовала по воле «голосов» и видений, то, стало быть, эти «голоса» и видения исходили не от кого иного, как от дьявола.

Совершенно категорически высказался на этот счет факультет теологии Парижского университета, на экспертизу которого было передано обвинительное заключение по делу Жанны. По мнению столичных богословов, предмет, характер и цель «откровений», а также некоторые личные качества обвиняемой однозначно указывали на то, что «голоса» и видения Жанны представляли собой «ложные, обольстительные и опасные наваждения».

Как видим, ученые-теологи решали вопрос о природе «откровений» Жанны в полной зависимости от позиции того лагеря, к которому они принадлежали.

Точно так же подходили они и к оценке личности и поведения Девы. Судьям во что бы то ни стало нужно было обнаружить в поступках подсудимой отклонения от норм христианской морали, ибо, только обнаружив их, они получали право говорить о сатанинском источнике «откровений». Обвинения в связи с дьяволом тесно переплетались с обвинениями в ереси.

В каких только грехах не обвиняли Жанну! Она преступила заповедь дочернего послушания, покинув отчий дом без ведома и согласия родителей. Она совершила святотатство, осмелившись атаковать ворота Парижа в Богородицын день. Она нарушила Христову заповедь прощения врагам, распорядившись отдать под суд некоего Франке из Арраса — предводителя бургундской наемной шайки, взятого французами в плен во время одной из стычек под Компьенем. Она пыталась покончить с собой, бросившись с башни Боревуара, и т. д. и т. п.

Важнейшей уликой ереси были в глазах судей мужской костюм и прическа Жанны.

«Да не наденет жена мужское платье, а муж — женское; содеявший это повинен перед Господом», — гласила древняя церковная заповедь. А Жанна нарушила ее. Казалось бы, преступление налицо. И оно отягощалось упорным нежеланием подсудимой снять свой богомерзкий костюм.

В обвинительном заключении говорилось:

«Названная женщина утверждает, что она надела, носила и продолжает носить мужской костюм по приказу и воле Бога. Она заявляет также, что Господу было угодно, чтобы она надела короткий плащ, шапку, куртку, кальсоны и штаны со многими шнурками, а ее волосы были бы подстрижены в кружок над ушами и чтобы она не имела на своем теле ничего, что говорило бы о ее поле, кроме того, что дано ей природой… Она отвергла кроткие просьбы и предложения переодеться в женское платье, заявив, что скорее умрет, нежели расстанется с мужской одеждой».

Парижские эксперты-богословы, ухватившись за этот факт, квалифицировали поведение Жанны как нарушение святых заповедей и канонических установлений, заблуждение в вере, богохульство и пустое тщеславие. Короче говоря, ваша подсудимая — типичная вероотступница и еретичка.

На сей раз обвинение выглядело полностью соответствующим фактам и базирующимся на безупречной правовой основе. Надев мужской костюм, Жанна действительно преступила церковный запрет. Но было ли это преступление столь велико для того, чтобы обвинить ее в ереси?

В этом вопросе сразу бросается в глаза поразительный факт: никто, решительно никто, кроме руанских судей и их парижских единомышленников, не считал Жанну еретичкой из-за того, что она носила мужскую одежду. А ведь в этой одежде ее видели десятки тысяч людей. В ней она не только воевала, но и посещала церкви, молилась, исповедовалась, принимала причастие, получала пастырские благословения. Она общалась с множеством священников, и ни разу не слышала от них упрека по поводу богомерзкого платья.

Более того, мужская одежда была на Жанне и тогда, когда она стояла перед комиссией в Пуатье, которая специально выясняла вопрос о соответствии слов и поступков девушки нормам христианской морали. Видные ученые-богословы, входившие в эту комиссию, не нашли в поведении испытуемой ничего предосудительного. Стало быть, и их вовсе не смутило столь, казалось бы, явное нарушение канонического запрета.

Из этого становится ясно, что этот запрет вовсе не обладал той обязательной силой, какую ему приписали авторы обвинительного заключения по делу Жанны. Даже при минимальном желании его можно было обойти. По мнению крупнейшего французского теолога того времени Жана Жерсона, этот запрет представлял собой не общеобязательную правовую норму, а лишь этическое правило, главной целью которого было пресечение распутства и разврата. Жанна же надела мужскую одежду с богоугодной целью.

Жан Жерсон писал:

«Бранить Деву за то, что она носит мужской костюм, значит рабски следовать текстам Ветхого и Нового Заветов, не понимая их духа. Целью запрета была защита целомудрия, а Жанна подобно амазонкам переоделась в мужчину именно для того, чтобы надежнее сохранить свою добродетель и лучше сражаться с врагами отечества. Воздержимся же от придирок к героине из-за такого ничтожного повода, как ее одежда, и восславим в ней доброту Господа, который, сделав девственницу освободительницей сего королевства, облек ее слабость силой, от коей нам идет спасение».

Это было написано 14 мая 1429 года, то есть через неделю после освобождения Орлеана.

Мнение Жана Жерсона разделяли и многие другие ученые-богословы. Так, например, адвокаты папского трибунала Теодор де Лелиис и Паоло Понтано, ознакомившись во время подготовки реабилитации Жанны с материалами обвинительного процесса, пришли к заключению, что, надев мужской костюм и отказавшись его снять, Жанна вовсе не нарушила канонического запрета. Напротив, оба юриста усмотрели в этом свидетельство нравственной чистоты девушки, ибо с помощью мужского костюма (штанов с десятками завязок) она защищала свою честь от возможных посягательств со стороны солдат и стражников.

Как видим, и теоретическое богословие, и прикладная юриспруденция вовсе не считали ношение неподобающей своему полу одежды безусловным проявлением ереси.

ЕСЛИ УЛИК НЕТ, ИХ МОЖНО СОЗДАТЬ

Допросы шли уже четвертую неделю, и организаторы процесса с каждым днем все больше убеждались в том, что следствие, если оно будет идти прежним путем, не соберет неопровержимых доказательств вероотступничества подсудимой. Таинственные «голоса» и видения, мужской костюм, «дерево фей», прыжок с башни Боревуар — всех этих фактов вполне хватило бы для того, чтобы вынести обвинительный приговор в обычном инквизиционном процессе: случалось, что церковь отправляла людей на костер на основании еще более скудных улик. Но чтобы убедить общественное мнение в том, что Жанна действительно является еретичкой, этих фактов было явно недостаточно. Суду не хватало безупречных доказательств. И их начали создавать.

Утром 15 марта в камеру в сопровождении четверых асессоров явился следователь трибунала Жан де Лафонтен, который часто замещал на допросах епископа Кошона. Жанна ждала привычных вопросов о «голосах», видениях, мужском костюме и т. д. Но на этот раз вопрос оказался неожиданным:

— Согласна ли ты передать свои слова и поступки на суд нашей святой матери церкви?

Девушка даже не сразу поняла, чего от нее хотят. Она попросила уточнить, о каких поступках идет речь.

— О любых. Обо всех вообще, — сказали ей. — Желаешь ли ты подчиниться воинствующей церкви?

Подсудимая не знала, что такое воинствующая церковь. Собственно, это и неудивительно. Задумаемся, а мы смогли бы ответить на подобный вопрос, не будучи умудренными опытом учеными-теологами?

Жанне объяснили: есть церковь торжествующая, а есть церковь воинствующая. Первая — небесная (это Бог, святые и ангелы), вторая (это духовенство во главе с римским папой) земная. Воинствующая она потому, что борется за спасение человеческих душ.

Жанна задумалась. Она догадывалась, что в вопросе о подчинении воинствующей церкви скрыт какой-то подвох.

— Я не могу вам сейчас ничего ответить.

Следователь не настаивал на немедленном ответе. Он перешел к другим предметам.

Так была расставлена ловушка, в которую судьи рассчитывали завлечь Жанну. Их расчет строился на том, что она была глубоко убеждена в божественном характере своей миссии. Вопрос о подчинении воинствующей церкви был поставлен так, что девушка, считавшая себя избранницей Бога, увидела в этом требовании посягательство на свое избранничество. И когда на следующем допросе 17 марта у нее вновь спросили, желает ли она передать все свои слова и поступки, хорошие и дурные, суду воинствующей церкви, то есть папе, кардиналам, прелатам, духовенству и всем добрым христианам-католикам, то есть «церкви, которая как целое непогрешима в своих суждениях и направляется Святым Духом», Жанна ответила:

— Я пришла к королю Франции от Бога, Девы Марии, святых рая и всепобеждающей небесной церкви. Я действовала по их повелению. И на суд этой церкви я передаю все свои добрые дела, прошлые и будущие. Что до подчинения церкви воинствующей, то я ничего не могу сказать.

Ничего большего судьям и не требовалось. Они добились всего, чего хотели. Подсудимая отказалась признать над собой власть земной церкви. Необходимое доказательство ереси, при этом убедительное, неопровержимое и безупречное, было налицо. Отказ подчиниться воинствующей церкви станет с этого момента главным пунктом обвинения. Ловушка захлопнулась. В тот же день допросы были прекращены.

Пьер Кошон, может быть, не был злым человеком и втайне даже жалел Жанну. Может быть, не были злыми людьми и другие участники процесса, но все они были уверены, что вершат угодное Богу дело, и совесть у них была спокойна, «потому что, — говорили они, — сам Бог, осудивший Адама и Еву в раю, был первым судьей-инквизитором».

ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ПРОКУРОРА Д’ЭТИВЕ

Прокурор Жан д’Этиве приступил к составлению обвинительного. заключения. Ему помогал парижский теолог Тома де Курсель. Их работа была тяжелой и кропотливой: из протоколов допросов нужно было извлечь все, что говорило против Жанны, или то, что можно было бы хоть как-то повернуть против нее. Тексты нещадно редактировали и подчищали. В результате на свет появился обширный документ, состоящий из длинной преабмулы и семидесяти статей.

Документ был настолько длинным, что на заседании 27 марта 1431 года в малом зале замка Буврёй подсудимой успели зачитать лишь его первую половину. Оставшуюся часть огласили на следующий день. По каждому пункту Жанна давала краткие показания.

Преамбула обвинительного акта в самой общей форме перечисляла преступления подсудимой. По мнению прокурора, «сия женщина Жанна Дева» была колдуньей, идолопоклонницей, лжепророчицей, заклинательницей злых духов, осквернительницей святынь, смутьянкой, раскольницей и еретичкой. Она занималась черной магией, богохульствовала, проливала потоки крови, обманывала государей и народы, требовала, чтобы ей воздавали божественные почести.

Старательный прокурор решительно не упустил из виду ни одного из всех мыслимых и немыслимых преступлений против веры. При этом создается впечатление, что он руководствовался излюбленным методом фальсификаторов: чем меньше конкретных доказательств, тем более грозно должны звучать общие обвинения. Нужны хоть какие-то основания?

Нет проблем. В своих семидесяти статьях прокурор д’Этиве по мере надобности восполнил отсутствие весомых улик передергиванием фактов и прямыми вымыслами. По словам Режин Перну, стиль Жана д’Этиве был «многословным, витиеватым и торжественным».

Во многих случаях обвинения прямо противоречили данным следствия. Так, например, в седьмой статье, ссылаясь на протокол допроса от 1 марта, прокурор утверждал:

«Названная Жанна некоторое время хранила у себя на груди корень мандрагоры, надеясь этим средством приобрести богатство денежное и мирское».

В протоколе же допроса говорилось следующее:

«Спрошенная, что она делала со своей мандрагорой, отвечала, что у нее нет мандрагоры и никогда не было».

Восьмая статья обвиняла Жанну в том, что в возрасте двадцати лет она отправилась без разрешения родителей в город Нешато, где нанялась на службу к владелице постоялого двора. Подружившись там с женщинами дурного поведения и солдатами, она научилась верховой езде и владению оружием. На самом же деле, и прокурор не мог не знать этого, девушка жила в Нешато вместе со своими приемными родителями и односельчанами, которые укрылись в стенах этого города от нападения бургундцев.

В девятой статье сюжет о постоялом дворе получал дальнейшее развитие:

«Находясь на службе, названная Жанна привлекла к церковному суду города Туля некоего юношу, обещавшего на ней жениться, по случаю чего она часто посещала названный Туль. Этот юноша, проведав, с какими женщинами зналась Жанна, отказался от брака с ней, и Жанна в досаде оставила упомянутую службу».

Но, согласно протоколу допроса от 12 марта, дело обстояло с точностью до наоборот: не Жанна принуждала юношу к браку, а он сам обвинил ее перед церковным судом в том, что она, дав слово выйти за него замуж, отказалась сделать это.

Если верить прокурору д’Этиве, то Жанна с детства обучалась у старух искусству магии и ведовства (четвертая статья), ходила по ночам на бесовские игрища под «деревом фей» (шестая статья), похвалялась, что родит трех сыновей, один из которых станет римским папой, другой — императором, а третий — королем (одиннадцатая статья) и т. д. и т. п.

Помимо откровенной клеветы, прокурор использовал и другой метод фальсификации — полуправду. Так, например, он утверждал, что Жанна наотрез отказалась переодеться в женское платье, даже когда ей пообещали, что за это ее допустят к богослужению и причастию. Она якобы предпочла сохранить свой богомерзкий наряд. Прокурор расценил это как веское доказательство упрямства подсудимой, ее ожесточения во зле, непокорности святой церкви и презрения к божественным таинствам (пятнадцатая статья). На самом же деле отказ Жанны снять мужской костюм не был столь категоричным. Более того, девушка сама настойчиво и неоднократно просила суд допустить ее к богослужению, соглашаясь переодеться на это время в женское платье, если оно будет «как у молодых горожанок» и «длинное до пола и без шлейфа». Соответствующую запись в протоколе допроса от 15 марта прокурор конечно же оставил без внимания.

Но прокурор д’Этиве явно не учел характер подсудимой, ее живой ум, прекрасную память и умение быстро схватывать суть дела. Жанна стойко защищалась, отводя одно обвинение за другим. Большинство приписываемых ей «преступлений» она отрицала начисто, уличая прокурора во лжи и ссылаясь на свои предыдущие ответы и показания.

Лишь с отдельными статьями обвинительного акта она частично соглашалась, сопровождая свое согласие иным объяснением своих слов и поступков. Как правило, так было, когда прокурор касался ее военной деятельности.

Обвинительное заключение было похоже на откровенный политический заказ а-ля «Сделано в Англии». Жанне ставилось в вину намерение изгнать англичан из Франции (седьмая статья), требование отдать ей ключи от завоеванных англичанами городов и убраться восвояси (двадцать вторая статья). Из всего этого делался вывод, что Жанна «находилась во власти злых духов, с которыми часто советовалась, как ей надлежит действовать» (двадцать третья статья). Неужели господин прокурор действительно думал, что идею освобождения родной страны мог подсказать только дьявол?

Когда речь заходила о таких «преступлениях», Жанна ничего не отрицала. Да, она действительно взялась за неженский труд, но ведь «на женскую работу всегда найдется много других». Неправда, что она была врагом мира вообще, ведь она просила герцога Бургундского помириться с ее королем. С англичанами дело обстояло иначе, и суть своего отношения к ним Жанна формулировала так:

— Что же касается англичан, то мир с ними будет заключен лишь после того, как они уберутся к себе в Англию.

В целом можно сделать вывод, что труд прокурора д’Этиве пропал даром. Даже тенденциозно настроенным судьям стало ясно, что составленный им документ никуда не годится.

Во-первых, он был перенасыщен обвинениями. Историк Владимир Райцес отмечает:

«Прокурор поступил вопреки мудрому правилу, гласящему, что тот, кто слишком многое доказывает, ничего не доказывает. Он доказывал слишком многое, не позаботившись отделить главное и основное от случайного и второстепенного. Среди массы мелких и вздорных обвинений затерялись те, которым судьи придавали решающее значение».

К таковым относились отказ подчиниться воинствующей церкви, таинственные голоса, видения и мужской костюм.

Во-вторых, в обвинительном заключении слишком уж явно проступала политика. Складывалось впечатление, что Жанну судили не за преступления против веры, а за ее военную и политическую деятельность. Но это не входило в компетенцию церковного суда. Ну а явная приверженность прокурора интересам Англии и вовсе лишала судебное разбирательство даже видимости беспристрастия.

НОВОЕ ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

НИКОЛЯ МИДИ

Семьдесят статей прокурора д’Этиве были забракованы 2 апреля 1431 года на заседании трибунала в резиденции епископа Кошона. На том же заседании было решено составить новое обвинительное заключение, и сделать это поручили человеку более для этого подходящему. Этим человеком оказался доктор теологии из Парижа Николя Миди. Через три дня новый документ был готов.

На этот раз он был значительно короче и содержал всего лишь двенадцать статей, каждая из которых представляла собой подборку модифицированных показаний Жанны. Из текста были убраны все явные нелепости. Осталось лишь наиболее «существенное»: «голоса», видения, «дерево фей», мужской костюм, непослушание родителям, попытка самоубийства, уверенность в спасении своей души и конечно же отказ подчиниться воинствующей церкви.

Историк Анри Гийемен по этому поводу высказался так:

«Семьдесят статей заботами парижского доктора Николя Миди были сжаты до двенадцати — д’Этиве, этот запутавшийся и многословный провинциал, не был способен на такое. Миди показал ему, как нужно браться за дело, если хочешь поработать ударно, и составил перечень смертных грехов, совершенных Жанной».

Эти двенадцать статей также были фальсификацией, но более утонченной и квалифицированной. Она заключалась в одностороннем подборе цитат из показаний Жанны и в их тенденциозной переработке. Так, например, в восьмой статье, где речь шла о «прыжке с башни Боревуар», воспроизводились слова Жанны о том, что она предпочитает смерть английскому плену, но опускалось то место из ее показаний, где она говорила, что, бросившись с высокой башни, она думала не о смерти, а о побеге. В таком же духе были обработаны и другие ее показания.

5 апреля суд одобрил и утвердил обвинительное заключение Николя Миди. С «Двенадцати статей» сняли копии и разослали их многочисленным консультантам и экспертам. В сопроводительном письме епископ Кошон и инквизитор Лемэтр просили сообщить в наикратчайший срок мнение относительно содержащихся в обвинительном заключении показаний подсудимой:

«Не противоречат ли эти показания или некоторые из них ортодоксальной вере, Святому Писанию, решениям святой римской церкви, одобренным этой церковью мнениям и каноническим законам; не являются ли они возмутительными, дерзкими, преступными, посягающими на общий порядок, оскорбительными, враждебными добрым нравам или как-нибудь иначе неблаговидными и можно ли на основе названных статей вынести приговор по делу веры?»

Понятно, что подобная постановка вопроса допускала возможность лишь утвердительного ответа. Консультантам и экспертам оставалось лишь выбрать любые из предложенных определений.

Так они и поступили. Не прошло и двух недель, как трибунал получил более сорока «экспертных» заключений. Совершенно очевидно, что все высказались за осуждение подсудимой, да и могло ли быть иначе, если копии «Двенадцати статей» рассылались лишь тем, кто полностью зависел от англичан и ревностно им служил?

Теперь оставалось услышать решающее слово, и его должен был произнести Парижский университет — этот, по словам историка Анри Гийемена, «хранитель католической истины», оплот теологии и гонитель всяческой ереси. В середине апреля четыре члена университетской делегации во главе с Жаном Бопэром отправились в Париж, чтобы привезти оттуда заключение Сорбонны.

«Двенадцать статей» Николя Миди стали, таким образом, предметом широчайшего обсуждения. И только одно заинтересованное лицо ничего не знало об их содержании. Удивительно, но суд не счел нужным ознакомить с этим наиважнейшим документом саму подсудимую.

Грубейшее нарушение норм судопроизводства? Разумеется. Не первое и далеко не последнее. И что дальше? Ничего. На этом суде даже самые элементарные принципы законности попирались буквально на каждом шагу.

БОЛЕЗНЬ ЖАННЫ

Процесс вступил в заключительную стадию. Теперь перед судьями встала новая задача: заставить Жанну отречься от своих «грехов». Причем сделать это Жанна должна была публично, что, по замыслу организаторов процесса, окончательно развенчало бы Деву в глазах ее религиозных поклонников.

В ход были пущены все возможные средства, начиная от «милосердных увещеваний» и кончая прямыми угрозами.

16 апреля Жанна вдруг тяжело заболела. Так тяжело, что думали даже, что она не выживет. Но и болезнь не избавила ее от постоянных визитов судей и настойчивых попыток принудить ее покориться воле святой церкви.

18 апреля в камеру к Жанне явился епископ Кошон в сопровождении большой группы помощников. Секретарь Кошона в тот же день записал следующие слова Жанны:

«Я больна, и, кажется, смертельно. Если Бог желает оказать мне последнюю милость, то прошу вас принять мою исповедь, дать мне причастие и похоронить в освященной земле».

На это ей было сказано:

— Если хочешь приобщиться к таинствам церкви, покорись ей, как добрая католичка.

Понятное дело, если боишься за свою жизнь, то должна искупить грехи, а не подчиняясь церкви, не имеешь права требовать у нее чего бы то ни было.

Смерть Жанны от болезни, естественно, не входила в планы организаторов процесса. Когда прокурор д’Этиве доложил графу Уорвику, что «подлая девка, должно быть, какой-нибудь дряни наелась», тот послал за врачами и распорядился:

— Позаботьтесь о больной как следует. Ни за что на свете король не хотел бы, чтобы она умерла естественной смертью. Она ему дорого стоила… Сделайте все необходимое, заботливо ухаживайте за ней и постарайтесь ее вылечить.

Осмотрев больную, врачи нашли у нее лихорадку и предложили пустить кровь. Через несколько дней, к великой радости своих мучителей, Жанна выздоровела.

По поводу этой болезни Жанны существует одна любопытная версия, высказанная историком Режин Перну. По ее мнению, болезнь была вызвана отравлением карпом, присланным Жанне епископом Кошо-ном. Исходя из этого, Режин Перну пишет:

«Инцидент с карпом, которого Жанна считает причиной своего недомогания, ставит перед историком некоторые вопросы. До сих пор не было случая, чтобы Жанна, чрезвычайно крепкого телосложения, когда-либо испытывала недомогания, несмотря на усталость, неудобства, изнурительные походные условия, а также тяготы заключения…

Преднамеренное отравление или случайная интоксикация? Мы никогда этого не узнаем».

Относительно роли в этом «инциденте» Пьера Кошона Режин Перну замечает:

«Понятно, что этому человеку, вечно спешащему и считающему любое свое дело неотложным… кажется, что процесс, в который он ввязался, зашел в тупик. И можно представить, что им овладел приступ нетерпения…»

Представить можно все, что угодно, но не до такой же степени. За любым действием человека должна лежать какая-то личная выгода или целесообразность. Но зачем Пьеру Кошону было травить Жанну? Ведь если что и делал в то время наш любитель «красивых процессов», так только то, что ему приказывали его хозяева англичане, а англичанам «случайная» смерть Жанны была не нужна. Подтверждает это, например, фраза, сказанная графом Уорвиком врачам, присланным к Жанне: «Будьте с ней осторожны, ведь она хитра и может убить себя». Эту фразу, кстати, приводит и Режин Перну, но ей почему-то и в голову не приходит, что человеку, опасающемуся того, что Жанна «может убить себя», совсем не нужно убивать ее самому, не доведя дела до официального разоблачения на суде.

ЖАННЕ УГРОЖАЮТ ПЫТКОЙ

Едва Жанна оправилась от болезни, как ее привели в малый зал замка Буврёй, где ее уже ждали шестьдесят пять человек. Это было самое многолюдное заседание трибунала за все время судебного процесса. Вновь увещевать подсудимую на этот раз поручили Жану де Шатийону, другу Пьера Кошона и Жана Бопера.

И вновь началась «старая песня»: все те же доводы, все те же «голоса»… «дьявольские козни»… «мужской костюм»… «гордыня»… Все впустую.

Но вот наступил момент, когда «милосердное» увещевание закончилось и сменилось прямыми угрозами: «Если ты не доверишься святой церкви и будешь упорствовать, тебя сожгут как еретичку». Жанна продолжала стоять на своем.

12 мая епископ Кошон поставил вопрос о том, не применить ли к дерзкой подсудимой пытку.

А вот это уже было серьезно. Пытка — это удивительное изобретение для того, чтобы погубить невиновного, чтобы отнять у него его последнее право — право молчать. О разнообразных и изощренных пытках, применявшихся в XV веке, можно написать целую книгу, но не в этом состоит наша цель.

К счастью для Жанны, десять советников высказались против применения к ней пытки, мотивируя это тем, что «не следует давать повода для клеветы на безупречно проведенный процесс». Лишь трое настаивали на применении пытки. Среди них был метр Николя Луазелёр, который заявил, что пытка кажется ему лучшим средством врачевания души Жанны.

Итак, десять против трех. Председателю трибунала пришлось присоединиться к мнению большинства, и от пытки было решено отказаться.

СЛУШАНИЕ ДЕЛА ЗАКОНЧЕНО

14 мая Парижский университет на специальном заседании утвердил свое заключение по делу Жанны, поступки которой были квалифицированы как ересь.

После этого Генриху VI было направлено письмо, в котором короля просили о следующем:

«Чтобы это дело было срочно доведено правосудием до конца, ибо промедление и оттяжки здесь очень опасны, а отменное наказание крайне необходимо для того, чтобы вернуть народ, который сия женщина ввела в великий соблазн, на путь истинного и святого учения».

Решающее слово было произнесено.

23 мая Жанну ознакомили с заключением Парижского университета. Председатель суда объявил слушание дела оконченным. Окончательное вынесение приговора было назначено на завтра.

Бедная Жанна! Похоже, что до нее только сейчас стало доходить, что происходит. Ее состояние историк Анри Гийемен описывает следующим образом:

«Представим себе, что происходило с Жанной. Оцепенение охватило ее, когда она начала отдавать себе отчет в том, что хочет от нее трибунал, когда она определила, если можно так сказать, суть вопроса. На самом деле ей инкриминировали не ту или иную вещь, все обвинения сводились к одной очень простой цели: доказать, что она против Бога.

Это было так неслыханно, так бредово, что она растерялась. Она готовилась к претензиям по поводу своей политической деятельности… но мало-помалу она начала понимать, что церковники хотят ей доказать, будто она плохая христианка, будто она предала небеса, будто она восстала против них, будто она еретичка… Как же можно было принимать ее — ее! — за врага веры, за лицемерного врага Господа нашего Иисуса, лик которого она носила на своем знамени, этого она никак не могла понять».

Ужасное состояние! Здесь была и обида, и недоумение, и страх… Да, — да, именно страх, причем не столько за свою жизнь (этот страх есть всегда), сколько за какую-то нелепую необратимость всего происходящего. Это была именно та крайняя степень страха, которая лишает человека помощи рассудка, парализует его чувства и волю, делает из человека покорное животное.

ОТРЕЧЕНИЕ ЖАННЫ

Рано утром 24 мая Жанну под сильной охраной привезли на кладбище аббатства Сент Уэн. За ночь там соорудили два помоста — один большой, другой поменьше.

На большом помосте разместились судьи и именитые гости, приглашенные поприсутствовать на церемонии оглашения приговора. Среди них был сам Генри Бофор, с 1426 года кардинал Винчестерский.

Жанна поднялась на малый помост и стала рядом с проповедником, которому предстояло обратиться к ней с последним словом. На эту роль епископ Кошон пригласил странствующего проповедника Гийома Эрара. Предполагалось, что слова незнакомого священника произведут на подсудимую большее впечатление, нежели речи человека, которого она уже не раз видела.

Огромная толпа горожан заполнила пространство между двумя помостами, а поодаль стояла телега палача, уже готовая отвезти осужденную к месту казни.

Слово взял проповедник Гийом Эрар. Он что-то долго говорил о «лозе, которая не может приносить плоды, если она отделена от виноградника», а также о «многочисленных заблуждениях» и «пагубных деяниях», которыми подсудимая поставила себя вне святой церкви. После этого он перешел к Карлу VII, заявив:

— О Франция, о благородная французская династия! Ты, которая всегда была оплотом христианства и защитницей веры, как ты обманута! Твой правитель и самозваный король Карл положился, как еретик и раскольник, на слова и дела пустой и бесчестной женщины. И не только он, но и все покорное ему духовенство, которое испытывало эту женщину и не наставило ее на путь истинный.

Проповедник указал на стоявшую рядом Жанну:

— Я обращаюсь к тебе, Жанна, и говорю, что твой король — еретик и раскольник.

Жанна словно очнулась ото сна, вскинула голову и закричала:

— Мессир, мой король вовсе не такой, как вы утверждаете! Клянусь жизнью, он самый благородный из всех христиан…

Проповедник дал знак судебному исполнителю Жану Массьё, находившемуся рядом с Жанной:

— Заставьте ее замолчать.

Закончив проповедь, Гийом Эрар вновь обратился к Жанне:

— Перед тобой сидят судьи, которые много-много раз убеждали и просили тебя передать свои слова и поступки на суд нашей святой матери церкви, доказав, что среди этих слов и поступков есть многое, чего не следовало бы говорить.

— Я вам отвечу! — снова закричала Жанна. — Что касается подчинения церкви, то я просила судей отослать мое дело в Рим, на суд святому отцу папе, которому я готова вручить себя, ибо он — первый после Бога. Что же касается моих слов и поступков, то в них не повинен ни король, ни кто-либо другой. А если в них и было что дурное, то в ответе за это только я.

По мнению многих историков, обращения к папе римскому нередко бывало достаточно для того, чтобы прекратить процесс инквизиции. Это была своего рода апелляция Жанны — если не формально, то по существу. И эта ее просьба с точки зрения канонического права была вполне законной. Во всяком случае, если бы трибунал придерживался правовых норм, то он был бы обязан отложить вынесение приговора, рассмотреть просьбу обвиняемой и сообщить ей свое мотивированное решение.

Но о каких правовых нормах могла идти речь на этом «спектакле»? Жанне заявили, что «святой отец находится слишком далеко», а каждый епископ и без того является полновластным судьей в своей епархии.

После этого епископ Кошон начал читать приговор. В бумаге, которую он держал в руках, не было слова «смерть». Было сказано лишь, что церковь передает осужденную в руки светской власти, прося обойтись с ней снисходительно и «без повреждения членов». Но в те времена эта лицемерная формулировка могла означать лишь одно — казнь на костре.

Кошон читал медленно и громко. Он словно ждал чего-то, и это «что-то», чего так ждали постановщики этого кошмарного спектакля, произошло. Прервав епископа на полуслове, Жанна закричала, что она согласна подчиниться во всем воле святой церкви, что если священники утверждают, что ее видения и откровения являются ложными, то она не желает больше защищать их.

Короче говоря, Жанна произнесла слова покаяния, и ожидавший ее смертный приговор тут же заменили другим, который судьи заготовили заранее, рассчитывая на то, что обвиняемая отречется.

В новом приговоре говорилось, что суд учел чистосердечное раскаяние подсудимой и снял с нее оковы церковного отлучения. Но так как подсудимая тяжко согрешила против Бога и святой церкви, ее осуждали «окончательно и бесповоротно на вечное заключение, на хлеб горести и воду отчаяния», дабы там, оценив милосердие и умеренность судей, она «оплакивала бы содеянное и не могла бы вновь совершить то, в чем ныне раскаялась».

Огласив этот новый приговор, епископ Кошон распорядился увезти Жанну в замок Буврёй. Таким образом, инквизиционный процесс по делу о впадении в ересь «некой Жанны, обычно именуемой Девой», закончился.

Заставил Жанну смириться страх перед костром. Это очевидно, и хотелось бы посмотреть на человека, для которого этот «аргумент» не показался бы решающим.

Никогда еще смерть не казалась ей такой неотвратимой — неотвратимой и близкой. И только теперь она поняла, что чуда не произойдет, что никто не придет к ней на помощь и что она стоит перед выбором: отречься или умереть. И она отреклась.

Жанна призналась во всевозможных преступлениях против веры, отреклась от всевозможных «голосов» и согласилась подчиняться впредь предписаниям церковным, в частности, никогда не носить оружия и мужской одежды.

Политическая цель процесса была достигнута. Английское правительство могло оповестить весь христианский мир, что еретичка, замышлявшая сокрушить с помощью дьявола поставленную Богом власть, всенародно покаялась в своих преступлениях.

Но, вырвав у Жанны слова покаяния, организаторы процесса вовсе не полагали дело законченным. Оно было сделано лишь наполовину, ибо за отречением Жанны должна была последовать ее казнь.

Святая инквизиция располагала для этого простым средством, нужно было лишь доказать, что после отречения она совершила «рецидив ереси»: по закону, человек, вторично впавший в ересь, подлежал немедленной казни. А в том, что Жанна, приговоренная к пожизненному тюремному заключению, рано или поздно совершит нечто такое, что можно будет расценить как «рецидив ереси», никто не сомневался.

Когда особо рьяные противники Жанны после окончания церемонии на кладбище Сент Уэн выразили встревоженность тем, что ей удалось избежать казни, епископ Кошон спокойно ответил:

— Не тревожьтесь. Очень скоро мы ее снова поймаем.

Как видим, «милосердный приговор» был лишь временной отсрочкой запланированной казни.

«РЕЦИДИВ ЕРЕСИ» У ЖАННЫ

Прошло два дня. В воскресенье 27 мая по городу распространился слух, что осужденная вновь надела мужской костюм. На следующий день Кошон, Деметр и семь их помощников направились в замок Буврёй, чтобы выяснить, так ли это. Оказалось, что так. Жанна встретила судей одетая в свой старый костюм.

На вопрос, зачем она сделала это, Жанна ответила:

— Я сделала это по своей воле. Находясь среди мужчин, приличнее носить мужской костюм, нежели женское платье.

Казалось бы, безобидный ответ на безобидный вопрос. Но это только казалось. Вечером в доме епископа Кошона собрались секретари трибунала. Вместе они составили некий документ и скрепили его своими подписями. Так появился на свет трагический протокол, согласно которому у Жанны был обнаружен «рецидив ереси».

Как видим, судьба Жанны была окончательно решена в тот самый момент, когда она снова надела мужскую одежду. Именно тогда она вторично впала в ересь, то есть совершила преступление, которое неминуемо влекло за собой смерть на костре.

Как же это произошло? На первый взгляд, этот вопрос может показаться совершенно излишним. Разве сама Жанна не ответила на него? Разве она не заявила, что надела мужской костюм добровольно, и не объяснила, почему она это сделала? К чему же искать загадки там, где их нет?

Все это так. И тем не менее, историки вновь и вновь спрашивают себя: как это произошло? Спрашивают потому, что обстоятельства, при которых Жанна вновь надела мужскую одежду, являются в действительности весьма неясными.

Во время процесса реабилитации некоторые свидетели, допрошенные следственной комиссией, выдвинули версию, согласно которой английские стражники насильно заставили Жанну надеть мужской костюм. Особенно подробно и даже красочно рассказал об этом судебный исполнитель Жан Массьё:

«Вот что случилось в воскресенье на Троицу (27 мая)… Утром Жанна сказала своим стражникам-англичанам: «Освободите меня от цепи, и я встану» (на ночь ее опоясывали цепью, которая запиралась на ключ). Тогда один из англичан забрал женское платье, которым она прикрывалась, вынул из мешка мужской костюм, бросил его на кровать со словами «Вставай!», а женское платье сунул в мешок. Жанна прикрылась мужским костюмом, который ей дали. Она говорила: «Господа, вы же знаете, что мне это запрещено. Я ни за что его не надену». Но они не желали давать ей другую одежду, хотя спор этот длился до полудня. Под конец Жанна была вынуждена надеть мужской костюм и выйти, чтобы справить естественную нужду. А потом, когда она вернулась, ей не дали женское платье, несмотря на ее просьбы и мольбы».

К этому Жан Массьё добавляет:

«Все это Жанна мне поведала во вторник после Троицы, в первой половине дня. Прокурор вышел, чтобы проводить господина Уорвика, и я остался с ней наедине. Тотчас же я спросил у Жанны, почему она вновь надела мужской костюм, и она ответила мне рассказом, который я вам передал».

Показания Жана Массьё прямо противоречат заявлению самой Жанны на последнем допросе 28 мая 1431 года. Приведем выдержку из протокола допроса:

«Спрошенная, почему она надела мужской костюм и кто заставил ее надеть его, она отвечала, что надела его по своей воле и без всякого принуждения».

Вроде бы яснее сказать невозможно, но, как известно, секретари подчас записывали совсем не то, что говорила Жанна, и не записывали того, что она говорила.

К сожалению, это свидетельство Жана Массьё является единственным, где изложены конкретные обстоятельства дела. Другие современники говорили о том, что Жанну насильно заставили надеть мужской костюм, в более общей и осторожной форме.

Так, например, врач Гийом де ла Шамбр, лечивший Жанну, высказался так:

«Спустя некоторое время после отречения я слышал разговоры, будто англичане подвели Жанну к тому, что она вновь надела мужской костюм. Рассказывали, что они похитили у нее женское платье и подложили мужскую одежду».

Участники процесса Мартен Ладвеню и Гийом Маншон выдвинули другую версию: по их мнению, Жанна надела мужской костюм, чтобы защититься от стражников, пытавшихся ее изнасиловать.

Как бы то ни было, Жанна снова надела мужской костюм, а это было свидетельством «рецидива ереси». Как говорится, что и требовалось доказать (вспомним слова Пьера Кошона про то, что «очень скоро мы ее снова поймаем»). Жанну просто-напросто «поймали», иначе как ответить на вопрос, откуда в ее камере вдруг взялся мужской костюм? Одно из двух: либо его не убрали после отречения, либо подложили потом. Но и в том и в другом случае преднамеренный характер этих действий слишком уж очевиден.

СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР ЖАННЕ

Провокация удалась, и теперь трибунал мог спокойно приступать к слушанию дела о вторичном впадении в ересь. Это дело было рассмотрено в течение двух дней: 28 мая состоялся единственный допрос подсудимой, а 29 мая трибунал принял решение о ее выдаче светским властям. Эта формулировка была равнозначна смертному приговору.

«Во имя Господа, аминь… Мы, Пьер, Божьим милосердием епископ Бове, и брат Жан Леметр, викарий преславного доктора Жана Граверана, инквизитора по делам ереси… объявляем справедливым приговором, что Жанна, именуемая в народе Девой, повинна во многих заблуждениях и преступлениях… Мы решаем и объявляем, что Жанна должна быть отторжена от единства церкви и отсечена от ее тела, как вредный член, могущий заразить другие члены, и что она должна быть передана светской власти… Мы просим светскую власть смягчить свой приговор, избавив Жанну от повреждения членов…»

О том, что ее казнят, Жанна узнала, когда к ней в камеру пришли монахи Мартен Ладвеню и Жан Ту-муйе. Их прислал епископ Кошон, чтобы они подготовили девушку к смерти.

Позже Ладвеню вспоминал:

«Ее состояние было таким, что я не могу передать это словами».

Мартен Ладвеню не может, а вот Анри Гийемен пытается. В своей книге «Жанна, прозванная Жанной д’Арк» он пишет:

«Жанна знала, какой она была… Она всегда молилась и любила молиться. Она часто исповедовалась. Она уважала своего пастора в Домреми. Где бы она ни была, она часто посещала церковь… С тех пор как она находилась в тюрьме, она все время просила, чтобы ей разрешили делать это, хотя бы по воскресеньям… Категорический отказ. Когда ее вели в зал заседаний, церковь была по пути, не могли бы ей позволить зайти туда хотя бы на минутку, преклонить колени, взглянуть на алтарь, на крест? Отказ. Вот так! «Они говорят, что я не люблю Бога, что я навредила Ему, что я встала в один ряд с нечестивцами, безбожниками, злодеями от религии. Но откуда они взяли все эти безумия?» Она закричала: «Если, сама того не понимая, я что и сделала против Господа, скажите мне об этом, и я попрошу у Него прощения, я раскаюсь и никогда больше не сделаю подобного. Но скажите, скажите! Где и в чем я провинилась? Что я могла такого совершить, чтобы меня назвали плохой католичкой, чтобы церковь назвала меня неверной?»

Все это было несправедливо. Невероятно. Ужасно. Ну как же они все не понимают…

ТАЙНОЕ ПОХИЩЕНИЕ ЖАННЫ

ИЗ ЗАМКА БУВРЁЙ

Каземат в замке Буврёй, где ждала казни Жанна, был похож на могильный склеп: сырые холодные стены, кувшин с водой и охапка соломы на полу.

Потерявшая всякую надежду на спасение Жанна сидела на полу, уткнув лицо в колени. Она плакала. Плакала от страха, от обиды и от бессилия что-либо изменить. Чтобы презирать смерть на поле боя, нужны недюжинные душевные силы, но для того, чтобы ожидать уже назначенную смерть, их нужно куда больше. Этих сил у Жанны больше не осталось. У нее не было даже сил для того, чтобы молиться…

Вдруг смятение Жанны прервал скрежет дверного замка. Какие-то люди в черных плащах вошли в темницу. Кто это еще? Слабого света факела хватало лишь на то, чтобы различить три темных силуэта.

— Кто вы и что вам надо? — тихо спросила Жанна. Вошедшие ничего не ответили, а лишь взяли Жанну под руки и куда-то потащили. Она попыталась закричать, но большая рука в перчатке больно сжала ей рот. Последние силы оставили Жанну, и она потеряла сознание…

Очнулась она уже на улице. От свежего ночного воздуха и от терпкого запаха травы у нее закружилась голова. Какие-то люди суетились вокруг нее. Один из них легко приподнял ее и посадил на лошадь, другой — набросил на нее темный плащ и вложил в дрожащие руки поводья. Через мгновение небольшой отряд, пришпорив коней, помчался по направлению от города…

Таким или примерно таким образом Жанна была вывезена из тюрьмы через подземный ход за несколько часов до исполнения приговора.

Относительно подземного хода в замке Буврёй историк Робер Амбелен писал следующее:

«Внутри главной башни замка Буврёй, которая по-прежнему существует и известна под названием башни Жанны д’Арк… открывается колодец. Он сообщался с подземным ходом, который вел в так называемую башню «К полям», развалины которой еще можно обнаружить в здании, расположенном на улице Жанны д’Арк, в доме № 102. Входе войны 1939–1945 гг. руанское гестапо использовало этот подземный ход, а также ряд других: в колодце оно укрепило железную лестницу, позволявшую попадать в него, как это делалось и когда-то в давние времена».

На наличие подземного хода, через который бежала Жанна, указывает и историк Марсель Эрвье. Другой историк, Жан Гримо, в своей книге «Была ли сожжена Жанна д’Арк?», изданной в Париже в 1952 году, ссылаясь на записи процесса по делу Жанны, утверждает, что подземный ход был «тайным местом», где с Жанной встречался герцог Бэдфорд.

ИМИТАЦИЯ КАЗНИ ЖАННЫ

Согласно канонической версии, Жанна была казнена 30 мая 1431 года на площади Старого рынка в Руане. Однако почти сразу поползли слухи, что сожжена на костре была не сама Жанна, а некая совершенно другая женщина.

Кто была эта страдалица? Может быть, двойник-доброволец, прекрасно отдававший себе отчет в том, что умрет мученической смертью под чужим именем в обмен на прямой путь в рай? А может быть, просто никак не связанная с Жанной несчастная женщина, обвиненная в каком-либо преступлении, которая и так встретила бы смерть на костре?

Это останется тайной. Ясно пока лишь одно: вместо Жанны на костер пошла другая женщина.

Об этом говорят многие факты.

Прежде всего, всех поразило, что жертва была послана на костер с удивительной поспешностью, пренебрегая строгими правилами процедуры, обычно принятой на процессе инквизиции, не испрашивая решения светского суда. На это серьезное нарушение позднее указывал представитель руанского бальи (главы судебно-административного округа) некий Лоран Гедон. Это был человек весьма авторитетный в процедурных вопросах, и он отмечал:

«Приговор был вынесен, как если бы Жанна была предана светскому суду. Сразу же после вынесения приговора она была передана в руки бальи, и, хотя ни бальи, ни я сам, которым подобало произнести приговор, не произнесли его, палач сразу же забрал Жанну и отвел ее на место, где уже были подготовлены дрова, там ее и сожгли».

Далее Лоран Гедон напоминал, что во всех остальных случаях злоумышленники, приговоренные церковным судом, затем препровождались в суд бальи, дабы на судебном заседании им был вынесен приговор по всем правилам (церковь сама никогда не выносила приговоров).

Местные жители, пришедшие посмотреть на казнь, толком не могли разглядеть жертву, ибо мощное оцепление из восьмисот солдат не подпускало зрителей к эшафоту, и даже окна ближайших домов власти Руана приказали закрыть деревянными ставнями.

На площади Старого рынка были приготовлены три высоких деревянных помоста: первый — для последнего «увещания милосердного», второй — для судей, и третий, расположенный выше всех, — для костра. Тут же, на третьем помосте, был столб с прибитой к нему доской, на которой было написано:

«Жанна, именуемая Девой, лгунья злоковарная, обманщица, колдунья, в Иисуса Христа не верующая, идолопоклонница, служительница дьявола, отступница, еретичка и раскольница».

Восемьсот солдат в оцеплении! Даже если эта цифра и завышена (а секретарь суда Жан Массьё, приводящий ее, не всегда был точен в своих оценках), все равно это очень много. И действовала вся эта солдатня с какой-то неприсущей моменту грубостью и суетливостью.

Но даже если бы солдат было не так много, многочисленные зрители все равно не могли бы точно опознать лицо осужденной, так как во время казни оно было закрыто капюшоном. При этом обычно осужденные шли на костер с открытым лицом и обнаженной головой, если не считать бумажного колпака, обмазанного сернистым составом. На этот раз лицо приговоренной было полностью закрыто.

Было ли это только мерой предосторожности, связанной с опасениями, что в последний момент будет сделана попытка освободить Жанну? Это маловероятно, ведь население Руана было на стороне англичан. Следовательно, власти могли опасаться лишь разоблачения того, что на костер вывели не Жанну, а какую-то другую женщину.

Еще один весьма странный момент: накануне казни осужденную не соборовали, а в XIV и XV веках от этого никто не был освобожден, и преступники прежде всего.

Поясним и этот факт. Соборованием или елеосвящением называется таинство, в котором при помазании тяжелобольного или осужденного освященным елеем на него призывается Божественная благодать для спасения его от телесных и душевных недугов. Таинство это называется соборованием, потому что для его совершения собирается несколько священников, хотя при необходимости его может совершить и один священник.

Соборование было обязательным для преступников, осужденных на казнь, ибо перед смертью человек должен был избавиться от груза грехов. Если уж кто и освобождался от соборования, так это невинные дети и те, кто вел праведную жизнь, хотя последние тоже могли иметь какие-то «незначительные» грехи, о которых они просто забыли при исповеди.

Когда казнь была завершена, толпе было предложено убедиться в том, что еретичка Жанна погибла. Желающие действительно могли увидеть обуглившийся труп, но чей он, Жанны или кого-то другого, сказать было решительно невозможно.

После казни тюремщик Жанны граф Уорвик отдал приказ собрать прах жертвы и бросить его в Сену: и речи не могло быть о том, чтобы позволить толпе превратить его в мощи. И по этому поводу из уст в уста передавалась молва, которую до нас донес Жан Массьё:

«Я слышал от Жана Флери, подручного бальи и писца, что палач рассказал ему: когда тело сгорело и превратилось в пепел, сердце ее осталось целым и невредимым и полным крови. Палачу было приказано собрать прах и все, что осталось от нее, и бросить в Сену, что он и сделал».

Брат-доминиканец Изамбар де ла Пьер, сопровождавший осужденную на костер, рассказывал, что палач якобы утверждал:

«Даже употребив масло, серу и уголь, он никак не мог ни истребить, ни обратить в пепел… сердце Жанны, чем был поражен как совершенно невероятным чудом».

Конечно, рассказы о сохранившемся в огне сердце и о белой голубке, вылетевшей из огня в сторону Франции, — все это наивные легенды, не имеющие ничего общего с материальными законами природы, но фактом остается то, что от так называемой Жанны не осталось даже праха. Конечно, палачи XV века и думать не могли о методах идентификации человека по его останкам при помощи анализа его ДНК; они руководствовались другим — Жанна должна была исчезнуть, причем исчезнуть навсегда и по возможности бесследно.

И совсем уж курьезный факт: при строжайшей дисциплине и скрупулезности инквизиторов в их «бухгалтерских» книгах не было найдено записи о расходах конкретно на казнь Жанны. При этом записи о денежных суммах на дрова и прочий «антураж» для других казней наличествуют в полном объеме.

Как видим, на этой казни лежала печать таинственности и какой-то странной невнятности: процедуры были проведены с явными нарушениями, лица казненной никто не видел, все делалось поспешно, можно даже сказать, топорно. Когда через двадцать пять лет после казни началась реабилитация Жанны, выяснилось, что никто из представителей судебной власти не выносил Орлеанской деве никакого приговора. К тому же ни один из участников суда не смог с точностью рассказать о том, как проходили процесс и казнь: одни сообщили, что ничего не видели, другие — что ничего не помнят, а третьи — что покинули Руан задолго до казни. И даже сама дата казни оказалась не вполне точной: современники и историки называли не только день 30 мая, но и 14 июня, и 6 июля, а иногда и февраль 1432 года (так, во всяком случае, утверждают английские летописцы Вильям Кэкстон и Полидор Виргилиус).

Из всего сказанного можно сделать только один вывод: на площади Старого рынка была казнена не Жанна, а подставное лицо, не имеющее к ней никакого отношения. И этого не должны были заметить не только многочисленные зрители, но и сами участники казни.

ТАЙНАЯ СДЕЛКА КОРОЛЕЙ

Как же так? Ведь бежать из замка Буврёй было невозможно. Во всяком случае, без чьего-то высокопоставленного согласия и даже содействия. Ответить на этот вопрос можно, лишь определившись, кто из главных действующих лиц нашей истории не был лично заинтересован в гибели настоящей Жанны.

Прежде всего с трудом верится, что Карл VII мог бросить в беде свою сестру и благодетельницу. Удалить ее с политической сцены — да, проучить за своенравность — да, но спокойно смотреть на то, как ее сожгут на площади Старого рынка в Руане — нет. Просто нам достоверно не известно, какие шаги он предпринимал для того, чтобы спасти ее.

По этому поводу историк Робер Амбелен рассуждает следующим образом:

«Карл VII был человек мнительный, об этом говорят его душевные муки, связанные с вопросом о его законнорожденности. Обнаружены следы набегов, подготовленных для освобождения Жанны… а также следы переговоров о выплате возможного выкупа. Эти попытки потерпели неудачу. Оставалось еще одно: помочь ей бежать».

Но при этом для уверовавших в нее французов она должна была исчезнуть окончательно и бесповоротно. Для этого и была задумана казнь, свершившаяся 30 мая в Руане.

Не желали смерти Жанны и другие ее братья (по отцу) Орлеанский Бастард и находившийся в плену Карл Орлеанский.

Можно предположить, что в действительной гибели Жанны не был заинтересован и английский наместник Руана граф Уорвик, фактический «хозяин» всего суда и самой подсудимой. Дело в том, что его зять, знаменитый полководец Джон Тэлбот, после сражения при Пате был пленником французского короля, а Карл VII грозил местью, если Жанна все же погибнет на костре. Кроме того, граф Уорвик был французом.

В свете этого совсем иначе выглядит забота графа Уорвика в случае с заболеванием Жанны (он прислал ей двух своих докторов). Не остался он в стороне и тогда, когда Жанна подвергалась нападкам охранников.

Отметим также, что Джон Тэлбот был освобожден из плена вскоре после спасения Жанны и осыпан почестями, став генеральным наместником короля и регента в Иль-де-Франсе. При этом за его освобождение не было выплачено никакого выкупа.

Сетования графа Уорвика на кладбище Сент Уэн («Как плохо все оборачивается для короля, поскольку Жанна ускользает…») были лишь притворством. Ведь для английского короля это, может быть, было не так уж и плохо. Генрих VI в соответствии с договором в Труа собирался короноваться в Париже на французский престол. Осуждением Жанны он и так «дезавуировал» коронацию своего конкурента Карла VII в Реймсе, и вполне может быть, что в его планы и планы герцога Бэдфорда не входил «пепел Жанны», стучащий в сердцах его новых подданных.

Так не было ли спасение Жанны результатом тайной сделки двух королей?

Как мы уже говорили, в сохранении жизни Жанны больше всех был заинтересован «ее милый дофин» — король Франции Карл VII. Жанна дала ему все: земли, налоги, доходы, корону, славу победителя «британского льва» в Столетней войне.

История строго судит этого монарха. Ему не могут простить слабости в первые годы правления и «низкий отказ» от Жанны. Но это был добрый и удачливый король. Хронисты писали о нем:

«После своей смерти он оставил королевство в таком добром мире, спокойствии и справедливости, каковым оно было во времена короля Хлодвига, первого христианина».

Благодаря Жанне он стал «королем Франции Божьей милостью». Пользуясь этим, он примирил Арманьяков с Бургиньонами, добился подписания мира в Аррасе в 1435 году, покончил с грабежами банд мародеров, отправив их сражаться в Германию и Швейцарию. Он объединил королевство и добился мира и спокойствия. Позже он реформировал армию и провел судебную реформу. Короче говоря, он был, по словам хрониста из Шалона, «мягкий, ласковый, милосердный, умеющий держать себя и очень умный».

Жанна была сестрой (единоутробной или сводной) французского короля Карла VII. Английский король Генрих VI был ее племянником. Вопрос: могли ли они обречь на сожжение свою собственную сестру и тетушку? Такие действия кажутся нам сомнительными.

Что касается позиции англичан, крайне интересный факт отмечает историк Робер Амбелен. Известно, что 13 мая 1431 года в Руане имел место пышный пир, устроенный графом Уорвиком. Так вот, на этом пиру присутствовал некто Пьер де Монтон, посланец герцога Амадея Савойского.

Чтобы стало понятно, насколько важно присутствие в Руане этого господина, поясним, что герцог Амадей Савойский был деверем регента Бэдфорда.

Робер Амбелен уточняет:

«Если Жанна была дочерью Людовика Орлеанского и Изабеллы Баварской, то она являлась кузиной Анны Бэдфордской. Тем самым через брачные связи она стала кузиной Амадея Савойского».

Весьма сложная конструкция, но она однозначно указывает на то, что упомянутый пир в Руане был своего рода семейным советом, на котором решалась судьба одной из знатных родственниц.

Имя Пьера де Монтона также многое разъяснит нам в дальнейшей судьбе Жанны.

Глава девятая

Жизнь после смерти

ПЯТЬ ЛЕТ В ЗАМКЕ МОНРОТТЬЕ

После тайного похищения Жанну доставили в удаленный замок Монроттье, находившийся в двух льё от савойского города Аннеси, в котором ей суждено было провести ближайшие несколько лет своей жизни.

Этот замок был выбран не случайно, так как он с 1427 года принадлежал вассалу герцога Амадея Савойского Пьеру де Монтону, тому самому, кто присутствовал на пиру у графа Уорвика 13 мая 1431 года. Ему, как нетрудно догадаться, и было вверено тайное похищение Жанны из Руана, ее доставка в Монроттье и организация надежной охраны.

Важно отметить и то, что Пьер де Монтон был не просто одним из вассалов герцога Савойского, он был еще его советником и дипломатическим посредником в переговорах между Карлом VII, Филиппом Добрым и Карлом Орлеанским.

Что касается расположенного среди отвесных скал замка, то в главной его башне есть помещение, которое долгое время именовалось тюрьма Девственницы. Дни своего пребывания там затворница отмечала черточками, вырезанными в оконном проеме, которые соответствуют тому времени, которое Жанна провела в Монроттье. Историк Робер Амбелен писал:

«Тот, кому было поручено охранять особенно ценного заключенного, не мог выдумать лучшей тюрьмы».

О том, что конкретно делала Жанна после своего освобождения и до 1436 года, практически ничего не известно. Конечно же она содержалась под охраной и не имела свободы передвижений. Карлу VII, позаботившемуся о ее спасении и фактически обменявшему ее на Джона Тэлбота, нужно было время, чтобы французы успели подзабыть о своей героине, поверив в ее гибель.

Вновь след Жанны появляется лишь через пять лет после «руанского сожжения». Пять лет — срок немалый, и за эти годы произошло многое.

Если говорить в двух словах, то дела герцога Бургундского пошли совсем плохо. Несколько городов Фландрии и Бургундии отказались платить ему подать, Льеж восстал, и остальные были готовы последовать его примеру. В начале 30-х годов резко ухудшились внешнеполитические позиции герцогства: Карл VII заключил союз с германским императором Сигизмундом, который был встревожен распространением бургундского влияния на нижненемецкие земли.

Все это вместе взятое заставило герцога Бургундского сделать решительный шаг. 21 сентября 1435 года он подписал в Аррасе мирный договор с представителями Карла VII. Согласно этому договору, Бургундия выходила из войны и обещала Франции дружественный нейтралитет. Этот нейтралитет, впрочем, был щедро оплачен: помимо того что герцог Бургундский удерживал за собой Пикардию и Артуа, Карл VII уступил ему графства Маконе и Оксеруа, а также несколько городов в Шампани.

Все понимали, что Аррасский договор не уничтожил противоречий между Францией и Бургундией, ибо окончательное объединение Франции не могло быть завершено без присоединения захваченных бургундцами французских территорий. Но это была задача далеко не сегодняшнего дня. А пока мир с Бургундией развязал Франции руки для борьбы с главным противником — англичанами.

Весной 1436 года французская армия подошла к Парижу. 13 апреля в городе вспыхнуло восстание, и французская столица была освобождена.

Среди тех, кому удалось бежать из Парижа, был Пьер Кошон. Уж в чем, в чем, а в этом у него был большой опыт: когда-то он бежал из Реймса, потом из Бове. Руанским архиепископом он так и не стал и вынужден был довольствоваться жалким епископством Лизье в Нормандии. Там он, кстати, и умер в 1442 году. Его покровитель, регент Бэдфорд, умер еще раньше, в 1435 году, за неделю до подписания Аррасского договора, в том самом замке Буврёй, где находилась в заключении Жанна.

Если бы историк, изучающий заключительный период Столетней войны, имел в своем распоряжении только официальные документы французского правительства, то он и не подозревал бы о существовании Жанны, потому что ни один из этих документов — ни многочисленные королевские указы, ни послания «добрым городам», ни победные манифесты — не упоминает о ней ни единым словом. Как будто ее не было вовсе.

Объяснять это одной лишь неблагодарностью Карла VII было бы по меньшей мере наивно. Карл был прежде всего политиком, великолепно умевшим отделять политические интересы от личных эмоций и подчинять последние первым.

Жизнь заставила его пройти полный курс политического лицемерия, и он в совершенстве владел этим искусством. И если бы он видел хоть малейшую выгоду в том, чтобы тотчас же после «казни» Жанны обратить себе на пользу этот факт, он безусловно не промолчал бы. Но он не считал это выгодным. Более того, любое открытое проявление сочувствия к «памяти Жанны» со стороны Карла VII было до поры до времени не в его интересах.

Прежде всего потому, что ему было выгодно, чтобы французы побыстрее забыли Жанну.

К тому же публично выраженное сожаление о Жанне было бы воспринято как недружелюбный жест по отношению к герцогу Бургундскому; ссориться же со своим кузеном Филиппом в этот момент Карл не хотел.

И наконец, такое сожаление звучало бы открытым упреком в адрес Парижского университета — влиятельной организации, в поддержке которой король нуждался до тех пор, пока не почувствовал себя достаточно сильным для того, чтобы лишить университет политического влияния и подчинить его своему контролю. Но это произошло значительно позже, а до тех пор Карл чутко прислушивался к голосу университетских кругов и не желал их раздражать понапрасну.

НОВОЕ ПОЯВЛЕНИЕ ЖАННЫ

Таковы были события, произошедшие после «казни» Жанны за пять лет, проведенных ею в савойском замке Монроттье.

Что делала Жанна в эти годы, никому толком не известно, но в 1436 году она объявилась в Арлоне, небольшом городке на границе современной Бельгии с Люксембургом, и этот факт зафиксирован во многих источниках.

Историк Робер Амбелен указывает на то, что забрали Жанну из Монроттье Жан Потон де Ксентрай и его помощник Жан де Бланшфор. Никто этому «побегу» особенно и не препятствовал.

В Арлоне Жанна поступила под присмотр могущественного вельможи Жана де Родмака. Доподлинно известно также, что в Арлоне Жанна была принята герцогиней Люксембургской.

Внесем ясность: эту герцогиню Люксембургскую не надо путать, как это делает, например, Поль Руэлль, с Жанной Люксембургской, которая общалась с Жанной в самом начале ее нахождения в бургундском плену. На самом деле герцогиня Люксембургская — это Елизавета, кузина Жана Люксембургского. По мужу она была герцогиней де Гёрлиц. А Жанна Люксембургская, которая в свое время проявила сострадание к узнице замка Боревуар, как мы помним, умерла незамужней в 1430 году. У нее было два племя-ника, одним из которых как раз и был Жан Люксембургский, кузен Елизаветы Люксембургской и хозяин замка Боревуар.

Герцогиня Люксембургская была очень богатой и влиятельной дамой, поэтому маловероятно, чтобы она стала принимать у себя девушку, происхождение которой вызвало бы у нее хоть какое-то сомнение. С точностью до наоборот, она с радостью приняла Жанну, испытывая перед ней угрызения совести за те месяцы, что Жанна вынуждена была провести в заключении у ее родственника.

В Арлонском замке Жанна жила в роскоши, окруженная заботами герцогини Елизаветы де Гёрлиц и ее близких, а после этого она была увезена графом Ульрихом Варнембургским в город Кёльн, где проживал его отец — герцог Варнембургский. Историк Поль Руэлль утверждает, что граф «ухаживал» за Жанной, а Жанна «позволяла за собой ухаживать». Робер Амбелен идет еще дальше, утверждая, что «названный граф полюбил ее очень сильно».

В Кёльне она снова стала носить мужскую одежду. В книге «Правда о Жанне д’Арк», изданной в Париже в 1895 году, сказано, что граф Варнембургский подарил ей красивые латы.

В Кёльне Жанна «весело пировала» с графом Варнембургским, а затем начала активно вмешиваться в интриги местных феодалов. Такова уж была ее деятельная натура, и ни нахождение в плену, ни суд, ни пять лет в Монроттье, похоже, ее не изменили.

Известно, например, что, когда два претендента оспаривали архиепископское кресло в Трире, она, ссылаясь на волю Божью, решительно приняла сторону одного из них, а именно графа Ульриха. Как в свое время, играя роль Жанны д’Арк, она способствовала коронации Карла VII в Реймсе, так и здесь она решила возвести в сан «своего человека».

Как видим, боевой и самовластный характер Жанны не изменился. Все-таки прав был Пьер де Ронсар, когда писал: «Но ни один из всех, какого б ни был роду, не властен сам свою переменить природу».

В конечном итоге подобная активность Жанны привела к вмешательству инквизитора из Майнца Генриха Кальтейзена, который в то время находился в Кёльне и вызвал ее к себе для дачи показаний. Это было совсем некстати, ведь против нее по-прежнему еще действовал судебный приговор, вынесенный в Руане.

После этого, наученная своими руанскими «приключениями», Жанна сочла за благо спешно удалиться обратно в Арлон. Об этом нам сообщает хроника еще одного современника описываемых событий — доминиканского монаха Жана Лидера, автора книги «Formicarium», написанной в 1437 году, то есть на следующий год после названных событий.

Интересные сведения о новом появлении Жанны можно найти в старинной «Хронике настоятеля монастыря Сен Тибо де Мец», где указывается:

«В 1436 году господин Филиппен Марку был старшим городским советником города Меца. В этом же году числа двадцатого мая Жанна Дева, которая была во Франции, прибыла в Ла-Гранж-оз-Орм, недалеко от Сен-Прива. Она туда приехала, чтобы переговорить с несколькими знатными горожанами Меца… Ив этот же день туда прибыли два брата Девы, один из которых, мессир Пьер, был рыцарем, а другой, Жан Малыш, — оруженосцем. Они думали, что она была сожжена, но когда увидели ее, то узнали, и она тоже их узнала».

Как видим, Пьер д’Арк был рыцарем, а Жан д’Арк — оруженосцем. Пьер стал бальи Вермандуа, командующим крепостью Шартра, затем занял такой же пост в Вокулёре, где сменил Робера де Бодрикура.

Затем Жанна встретилась с сиром Николя Лувом, который дал ей боевого коня ценой тридцать ливров и пару шпор, а также с сеньором Обером Буле и сиром Николя Груана, который подарил ей меч.

Нам совершенно не важно, кто такой был Филиппен Марку. Важно, что дело происходило в 1436 году и что 20 мая 1436 года Жанна прибыла в некий Ла-Гранж-оз-Орм.

Как видим, настоятель монастыря Сен Тибо подтверждает, что в 1436 году Жанну признали ее братья и некоторые дворяне, причем не только в Ла-Гранж-оз-Орм, но и в Меце, Туре и еще в нескольких городах и деревнях. Особенно важно, что ее признал сир Николя Лув, который был очень близко знаком с «прежней» Жанной.

Бывают просто свидетельства, а бывают свидетельства неоспоримые. Николя Лув в то время был одним из самых уважаемых жителей Меда. Он был рыцарем Карла VII и принимал участие в его коронации в Реймсе. Такому человеку просто в голову бы не пришло участвовать в какой-либо мистификации, признавая Жанной Девой самозванку. Ошибаться он тоже не мог, слишком уж хорошо он знал Жанну. Кстати сказать, в рыцарский сан он был возведен именно благодаря ее ходатайству, и все подарки, которые он ей сделал, были проявлением его бесконечной благодарности.

Небезынтересно будет указать и кто такие были Обер Буле и Николя Груана. Первый из них являлся главой старшин в Меце, а второй — губернатором. Историк Робер Амбелен невольно задается вопросом:

«Зачем нужно было им участвовать в мошенничестве, из-за которого они могли бы получить только крупные неприятности?»

Ответ на этот вопрос очевиден: никакого мошенничества и не было.

Согласно «Хронике настоятеля монастыря Сен Тибо де Мец», Жанна пробыла в Меце примерно три недели и имела продолжительные встречи с властями города. В книге «Правда о Жанне д’Арк» отмечается, что «многие жители Меца приходили посмотреть на нее и признали в ней Деву Франции, а затем дали ей много драгоценностей».

Что касается первоисточника всей этой информации, то «Хроника настоятеля монастыря Сен Тибо де Мец» была обнаружена в 1645 году священником Жеромом Винье. Он скопировал отдельные места рукописи и официально заверил копию у нотариуса. Через сорок лет, в ноябре 1683 года, эта копия была опубликована его братом в журнале «Меркюр галан». В XVIII веке сама хроника была издана в «Документах по церковной и гражданской истории Лотарингии». Подлинность рукописи в целом, в том числе и тех ее страниц, которые повествуют о «воскресшей» Жанне, не вызывает сомнений. Вдобавок положение монастыря Сен Тибо, находившегося недалеко от Меца, но не подчиненного городу, а также недалеко от места нахождения Жанны, делает этого хроникера независимым свидетелем, заслуживающим доверия.

Совершенно очевидно, что настоятель монастыря Сен Тибо искренне считал появившуюся в 1436 году женщину подлинной Жанной д’Арк. Надо лишь добавить, что существует другая рукопись его хроники, в которой автор якобы признает свою ошибку.

Там написано следующее:

«В этом году появилась молодая девушка, которая называла себя Девой Франции и так играла свою роль, что многие были введены в заблуждение, особенно наиболее пожилые люди».

Это очень похоже на безоговорочное опровержение первого свидетельства, но есть ли гарантия, что это разъяснение так называемого «самозванства» не является тенденциозной вставкой, сделанной намного позднее?

Находясь в Меце, Жанна написала несколько писем, в том числе королю Карлу VII, находившемуся в замке Лош. Эти письма отвез королю Жан д’Арк, и к этому факту мы вернемся несколько позже.

Но в 1436 году король и не подумал удостоить Жанну ответом. Пока не удостоил…

Как ни странно, почему-то никто не спросил Жанну, где она провела предшествовавшие пять лет, прошедшие со времени ее мнимой казни и чудесного спасения. Сама же она не касалась этого вопроса.

Вообще-то говоря, действия Жанны, если допустить, что она была самозванкой, труднообъяснимы. Право же, так неосторожно мог себя вести только очень уверенный в себе человек. Первая явная неосторожность — вступление в переписку с королем, а потом и встречи со своими «братьями» из Домреми. Уже на этом этапе карьера самозванки могла бы благополучно завершиться, так толком и не начавшись. Но дальше — больше: Жанна согласилась выйти замуж за сеньора дез Армуаза, отлично зная, что при заключении брака с дворянином обязательно потребуются подтверждения ее знатного происхождения.

БРАК ЖАННЫ С РОБЕРОМ ДЕЗ АРМУАЗОМ

Жанна действительно вышла замуж за благородного рыцаря Робера дез Армуаза, сеньора де Тишмона. Произошло это в Меце в начале ноября 1436 года. Некоторые историки называют более точную дату свадьбы — 7 ноября 1436 года. Существует мнение, что недавно овдовевшего жениха (его первой женой была Аликс де Манонвиль, и от нее у него был сын Филипп) Жанне подобрала сама герцогиня Люксембургская.

Сам Робер дез Армуаз жил в Меце и Люксембурге, хотя семья его была родом из Шампани. В книге Режин Перну «Жанна д’Арк» есть такая фраза:

«Робер дез Армуаз искал убежища в двух районах, враждебных герцогу Рене».

Объяснение этому может быть только следующим: в Меце и Люксембурге Робер дез Армуаз находился в изгнании, и формально сеньором де Тишмон он в тот момент уже не был, так как его вотчина была в 1435 году конфискована герцогом Рене Анжуйским. Но, несмотря на это, Робер дез Армуаз продолжал гордо носить свой фамильный титул.

Ничего препятствующего браку найдено не было, и состоялась пышная свадьба, после которой Жанна стала именоваться Жанной дез Армуаз.

Зададимся вопросом, стал бы сеньор Робер, сын маршала Ришара дез Армуаза, даже находясь в изгнании, жениться на женщине без роду и племени? Конечно же нет. Для благородного дворянина это было просто исключено. Во всяком случае, в роду дез Армуаз до сих пор сохранилась традиция считать Жанну самой славной и почитаемой из предков.

Впоследствии были найдены брачный контракт Жанны дез Армуаз и дарственный акт, согласно которому Робер дез Армуаз передавал часть своих владений своей жене Жанне, которая в тексте была неоднократно названа «Девой Франции».

По словам профессора и историка Альбера Байе, в 1907 году он лично держал в руках брачный контракт Жанны, но затем этот бесценный документ был уничтожен в феврале 1916 года во время бомбардировок городка, где и теперь еще возвышается замок сеньоров дез Армуаз. Подпись жены сеньора Робера на нем была совершенно идентична подписи на письме Жанны д’Арк жителям Реймса, датированном 16 марта 1430 года.

Документа этого больше нет, но есть его копии, сделанные в XVIII веке.

Приведенный в «Истории Лотарингии» дарственный акт сопровождается разъяснением:

«Это Орлеанская Дева или, скорее, авантюристка, принявшая ее имя и вышедшая замуж за сеньора Робера дез Армуаза».

Читая подобное, можно задаться законным вопросом, чему доверять — самому документу или последующему комментарию?

По всей видимости, более надежным свидетельством подлинности Жанны является реакция на нее друзей Робера дез Армуаза, в свое время хорошо знавших Жанну д’Арк.

Так, например, Жан де Тонельтиль и Жобле де Дэн, поставившие свои печати на документе о передаче Жанне части владений ее мужа, знали подлинную Орлеанскую деву. И вряд ли у них были причины для участия в обмане своего друга. А может быть, они так над ним подшутили? Конечно же нет. Они были его верными друзьями: первый был могущественным сеньором, а второй — королевским судьей в Марвиле, небольшом городке на северо-западе от Меца. Такие люди не стали бы ставить свои печати на сомнительных документах.

Добрым приятелем Робера дез Армуаза был также уже упомянутый нами Николя Лув. Стал бы этот благородный человек называть подлинной Жанной какую-то авантюристку? И наконец, сам Робер дез Ар-муаз приходился родственником Роберу де Бодрикуру, тому самому капитану, который в свое время содействовал отправке Жанны Девы из Вокулёра в Шинон (в 1425 году Робер де Бодрикур сочетался браком с Алардой де Шамбле, кузиной Робера дез Армуаза).

Почему же капитан де Бодрикур не открыл глаза своему кузену, если бы его женой вознамерилась стать какая-то самозванка?

Все это свидетельствует о том, что никакой самозванки не было, а женой Робера дез Армуаза действительно стала Жанна из Домреми, внебрачная дочь герцога Орлеанского и королевы Изабеллы Баварской, воспитанная в семье Жака д’Арка.

ВСТРЕЧА ЖАННЫ И МАРШАЛА ЖИЛЯ ДЕ РЕ

О том, чем занималась Жанна в 1437-м и 1438 годах, известно очень мало. По имеющимся обрывочным сведениям, не получив ответа от Карла VII, она уехала в Италию.

В книге «Правда о Жанне д’Арк» рассказывается о том, что она прибыла в Рим, «где предложила свои услуги папе Евгению IV. Она сражалась за него против герцога Миланского и, как говорят, своей рукой убила двух солдат». После этого, «преуспев на службе у папы и гордясь его поддержкой, она вернулась во Францию».

Действительно, в 1431 году папой стал Евгений IV, и, едва он был утвержден на этом посту, население Рима взбунтовалось против него. Этот мятеж возглавил герцог Миланский, который был тесно связан с династией герцогов Орлеанских, так что поверить в то, что Орлеанская дева выступила на стороне противников Орлеанской династии, невозможно. Кстати сказать, папа Евгений IV был изгнан из Рима и в 1439 году заменен на Феликса II (в миру герцога Амадея Савойского, на землях которого располагался известный нам замок Монротгье).

По информации Робера Амбелена, все было совсем не так. Ни в какой Италии Жанна не была, а в декабре 1436 года выехала из Меца и направилась в Тиффож, где, как ей было известно, проживал ее старый знакомый Жиль де Рэ. Историк задается вопросом:

«Откуда она знала это? Во Франции, терзаемой войной, в отсутствие каких бы то ни было средств массовых коммуникаций о происходивших в Бретани событиях люди узнавали в Провансе лишь через несколько месяцев. А вот ей было известно, что в Тиффоже она встретится с Жилем… Ясно, что они постоянно поддерживали связь друг с другом».

Интересные результаты дает выяснение того, как они могли поддерживать эту связь. Жиль де Рэ, как оказалось, был не просто старым знакомым Жанны, он был ее родственником…

Невозможно не приостановить повествование и не воскликнуть, а был ли среди наиболее заметных персонажей Франции и Англии тех времен хоть кто-то, кто не был родственником «простой пастушки из Домреми»? Она была сестрой Карла VII, сводной сестрой Карла Орлеанского, сводной сестрой королевы Англии Екатерины де Валуа, теткой юного короля Англии Генриха VI, теткой Жана Алансонского, свояченицей Филиппа Доброго, герцога Бургундского и т. д. и т. п.

С семейством Жилья де Рэ ее родственная связь заключалась в следующем: Жиль де Рэ имел родную сестру Жанну де Лаваль, которая вышла замуж за Луи де Бурбона, графа Вандомского, а тот был кузеном Карла VII. Таким образом, Жанна, тоже бывшая кузиной графа Вандомского, вошла в родство с Жанной де Лаваль, а через нее — с ее братом Жилем де Рэ.

В Тиффоже Жанна оказалась в январе 1437 года. После этого в течение почти двух лет вместе со своим старым другом, воздыхателем и покровителем Жилем де Рэ она воевала против англичан на юго-западе Франции.

Жиль де Рэ собрал многочисленное войско. Одним из командиров в- этом войске служил Жан де Сиканвиль.

По этому поводу Режин Перну лишь замечает, что Жиль де Рэ «берет ее с собой на войну». По неким обрывочным сведениям, не подтвержденным серьезными документами, на этой войне Жанна участвовала в осаде Ла-Рошели, а затем Бордо. Под Бордо она якобы была ранена.

В книге «Правда о Жанне д’Арк» приводится такой интересный факт: в хрониках некоего Альваро де Луна якобы было указано на письма Жанны к королю Кастилии, в котором она просила у него военной помощи. Коннетабль Кастилии впоследствии «показывал эти письма Девы, как ценнейшие реликвии». Испанцы ответили Жанне отправкой к берегам Франции своей эскадры, которая немало поспособствовала французам во взятии Ла-Рошели.

Важно отметить, что посредником в переговорах Жанны с королем Кастилии был находившийся на службе у последнего Жан д’Арманьяк, он же дядя Карла Орлеанского, а стало быть, родственник Жанны. Как известно, он тоже опознал свою племянницу и выступил гарантом этого перед королем Кастилии.

Робер Амбелен пишет:

«Сделаем вывод, «посмертное» существование Жанны, мнимый характер ее казни не составляли ни малейшей тайны для членов королевских семейств как во Франции, так и в Англии, как в Испании, так и в Люксембурге».

После взятия Бордо Жанна вместе с Жилем де Рэ участвовала в походе в Пуату, где к ним неожиданно присоединился еще один ее старый знакомый Потон де Ксентрай.

ИСТОРИЯ ЛЮБВИ ЖИЛЯ ДЕ РЕ

Если о Жанне д’Арк за минувшие столетия написано более семи тысяч книг и великое множество статей, то персона одного из ближайших ее сподвижников, маршала Жиля де Ре, до сих пор остается одной из самых загадочных из всего окружения Орлеанской девы. Герой Столетней войны сделался своего рода исторической персоной нон грата. Упоминаний о нем практически нет даже в биографиях его куда менее примечательных современников (его как будто и не существовало), зато его образ был увековечен знаменитым сказочником Шарлем Перро в леденящей душу истории про Синюю бороду.

Жиль де Ре родился в 1404 году и был выходцем из старинной и знатной семьи. В одиннадцатилетнем возрасте он лишился обоих родителей: его отец погиб на дуэли, а мать вышла замуж во второй раз, оставив детей под опекой престарелых родственников.

Опекуном мальчика стал его дед, который приложил немало сил, чтобы привить ребенку любовь к чтению и наукам. Подобное воспитание не прошло даром и проявилось у Жиля в любви к собиранию книг, коллекционированию древностей, а также в пытливости ума, проявляемой им на протяжении всей жизни. Несмотря на то что большую часть этой жизни Жиль де Ре провел в седле и на поле боя, он стал обладателем очень богатой библиотеки, на приобретение книг для которой он не жалел никаких денег.

В шестнадцать лет Жиль де Ре женился на некоей Катрин де Труар, которая принесла к его и без того немалому состоянию еще более двух миллионов ливров приданого. Богатство позволило барону де Ре расположить к себе дофина Карла и получить место в его свите.

Семнадцатилетний наследник престола находился в то время на грани нищеты, а без денег его шансы стать королем Франции были ничтожно малы. Да и о какой Франции могла идти речь, если половина страны была занята англичанами и их союзниками-бургундцами, а самому дофину с трудом удавалось удерживать в повиновении только города, расположенные в долине Луары, неподалеку от его резиденции в замке Шинон.

Разгоревшаяся с новой силой в 1422 году Столетняя война между Англией и Францией предопределила поприще и будущую карьеру Жиля де Ре: он отправился воевать, дабы защитить право на корону младшего сына короля Карла VI, умершего 21 октября.

Следует отметить, что Жиль де Ре был внучатым племянником Бертрана дю Гекслена — прославленного полководца французской армии, сумевшего в 70-х годах XIV столетия оттеснить англичан к самому Ла-Маншу. Лавры знаменитого предка не давали покоя молодому человеку, он жаждал добиться славы на поле боя, и это ему вполне удалось.

Карл же, напротив, как нельзя менее соответствовал уровню задач, свалившихся на него. Девятнадцатилетний Карл был человеком вялым, он не блистал дарованиями стратега и, по сути, самоустранился от руководства военными операциями.

К счастью, Жиль де Ре оказался в числе немногих вассалов Карла, которые хотели и были способны противостоять противнику. На собственные деньги он сформировал отряд, во главе которого в период с 1422-го по 1429 год совершил несколько удачных рейдов по территории, контролируемой англичанами. За свои боевые успехи в 1429 году Жиль де Ре был провозглашен маршалом Франции.

Как мы уже знаем, Жиль де Ре был частым и желанным гостем дофина в Шиноне, и именно там он и стал своеобразным «отцом» Великой Девы Франции, как национальной идеи, сплотившей французов в борьбе с захватчиками.

Жиль де Ре не только поддержал прибывшую в Шинон Жанну, но и стал оказывать ей всемерную, в том числе и материальную поддержку. Фактически, он влюбился в нее с первого взгляда. Историк Робер Амбелен писал:

«Эта юная особа, так напоминавшая некоторыми особенностями юношу, особа, которая не была ни однозначно женщиной, ни однозначно мужчиной, это фактически двуполое существо сразу очаровало Жиля, Отныне он посвятил себя Жанне».

Об особенностях строения организма Жанны нам уже известно. О причинах любви Жиля де Ре к Жанне Робер Амбелен заметил следующее:

«Никто из мужчин не позволял себе даже игривых мыслей, когда Жанна спала на соломенной подстилке среди своих соратников или когда, умываясь по утрам, она обнажала перед ними свой торс. Только одному из них могли прийти в голову иные побуждения: то был, конечно, Жиль де Ре. В его глазах Жанна — это паж, один из тех мальчиков, подростковую двуполость которых он обожал».

То, что произошло далее, хорошо известно. План, предложенный Жилем де Ре, вполне удался: французские войска разгромили армии нескольких проанглийски настроенных феодалов и даже освободили пару провинций, где стояли небольшие отряды английских солдат. В июле 1429 года Карл был коронован по древнему обычаю французских королей в только что освобожденном Реймсе. Жиль де Ре официально стал главнокомандующим французской армией, а этот пост в такой сложный для страны период был надежнее короны. Бароны и герцоги в соответствии с планом маршала один за другим стали сами переходить под знамена французского короля, а простому народу очень полюбились «народные» песни и легенды о подвигах Орлеанской девы, которые не покладая рук изготавливали девять придворных поэтов и двадцать два летописца короля Карла VII.

После освобождения Орлеана и победы при Пате пути Жанны и Жиля де Ре временно разошлись.

Война развивалась вполне успешно, и Карл VII все четче начал осознавать, что теперь ни в амбициозном маршале Жиле де Ре, ни в его «пастушке» он больше не нуждается. Особенно это касалось «пастушки», ибо в войсках уже ходили слухи, что король после войны перевешает всех аристократов, служивших Англии, и сделает героическую Жанну Деву королевой. А вот это как раз в планы короля никак и не входило.

Со своей стороны, Жиль де Ре тоже начал проявлять недовольство королем: теперь, когда все шло хорошо, неплохо было бы вернуть старые долги. Для маршала это было важно, так как свое огромное состояние он практически полностью потратил на организацию армии и ополчения. Но Карл VII, как назло, даже и не заговаривал на эту тему.

Как это обычно бывает в подобных ситуациях, Жиль де Ре вскоре попал в королевскую немилость: с одной стороны, он слишком много знал, а с другой, сумма долга была слишком велика, а все мы хорошо знаем, что если маленький долг рождает должника, то большой — врага.

Вот тут-то Жанна и исчезла со сцены, причем исчезла, с точки зрения короля, крайне вовремя. Как мы уже знаем, в мае 1430 года под Компьенем ее захватили в плен бургундцы и продали Генриху VI Английскому за десять тысяч фунтов. А тот распорядился сжечь ее как колдунью в Руане.

Кстати сказать, уже после пленения Жанны именно Жилем де Ре была предпринята серьезная попытка ее освобождения. В начале 1431 года он собрал отряд наемников и совершил марш-бросок по территории, занятой англичанами, намереваясь ворваться в Руан. При этом он был вынужден выбирать для своего продвижения места по возможности малонаселенные и труднопроходимые, ибо это уменьшало риск обнаружения отряда и перехвата его англичанами. Но это же обстоятельство одновременно и существенно замедлило продвижение маршала к Руану. В конце концов получилось так, что его действия потеряли смысл: он получил известие о том, что казнь над Жанной уже совершена.

И вот много лет спустя, уже в 1438 году, Жиль де Ре удивительным образом вновь встретился с Жанной. На этот раз это была Жанна дез Армуаз.

Боевой маршал встретил свою «протеже» с огромной радостью. Он уже был в курсе ее «чудесного воскрешения» и теперь пригласил к себе поучаствовать в военных действиях против англичан. Как говорится, «вспомнить годы молодые».

Была рада встрече с Жилем де Ре и Жанна. Ей нравился этот прямой и честный человек.

По всей видимости, Жиль де Ре был одним из тех, кто посоветовал Жанне наведаться в Орлеан.

ПРИЗНАНИЕ ЖАННЫ ЖИТЕЛЯМИ ОРЛЕАНА

Жанна появилась в Орлеане в июле 1439 года, то есть через восемь лет после своей «казни». Этому появлению предшествовали некоторые события, на которых хотелось бы остановиться подробнее, ибо они, без сомнения, подтверждают факт ее «чудесного спасения».

Прежде всего бесспорным фактом является то, что в счетной книге Орлеанской крепости (а это очень серьезный, как бы сейчас сказали, «расходный документ», куда заносились все траты, производившиеся городскими властями) была найдена запись о выдаче 9 августа 1436 года сорока восьми су (то есть примерно ста двадцати франков) некоему Жану дю Лису. Как мы знаем, Жан дю Лис — один из «братьев» Жанны из Домреми. И эти сто двадцать франков были выплачены ему за доставку писем от Жанны.

В книге «Правда о Жанне д’Арк» так и отмечается:

«Жан дю Лис, брат Девы, отправился на Луару, чтобы оповестить короля, находившегося в Лоше, о возвращении его сестры».

Кстати сказать, это весьма интересная фраза: «аnnоnсеr le retour de sa soeur» в ней может означать и «возвращение его (в смысле — Жана дю Лиса) сестры», а может — и «возвращение его (в смысле — короля Карла VII) сестры».

Кроме того, найдена запись о том, что все тот же Жан Малыш из Домреми прибыл в Орлеан с письмами от Жанны. Ему был устроен торжественный прием, после чего он отправился к королю Карлу VII в Лош, маленький городок в ста двадцати километрах к юго-западу от Орлеана. 21 августа он вернулся из Лоша в Орлеан и начал жаловаться, что ему не выдали сто ливров, которые распорядился дать ему король. Сердобольные орлеанцы, благодарные за чудесные новости о своей героине, собрали и передали ему двенадцать ливров.

Заметим, во многих современных источниках вышеназванные суммы приводятся во франках. Это совершенно неправильно. Один так называемый турнейский ливр равнялся сорока франкам. Таким образом, Жан Малыш получил не двенадцать, а четыреста восемьдесят франков.

Все эти события датируются августом 1436 года. Подлинность записей в орлеанской счетной книге не вызывает сомнений, и они лишний раз доказывают, что якобы сожженная 30 мая 1431 года Жанна была в тот момент жива и невредима.

Интересный факт, подтверждающий спасение Жанны от костра, приводит историк Робер Амбелен: после ее визита в Орлеан, то есть с августа 1439 года, город прекратил ежегодные обедни за упокой души той, которую считали погибшей в Руане.

Если не знать, что Жанна избежала казни, то это конечно же может показаться невероятным. Но общественное мнение, про которое принято говорить, что его формируют не самые мудрые, а самые болтливые, с готовностью допускало новую жизнь французской героини уже сразу после судебного процесса и казни, получивших широчайшую огласку. Впрочем, подобные реакции легко вписываются в рамки традиционного суеверия. Народ плохо воспринимает смерть своих кумиров и охотно создает легенды об их новой жизни уже в самый день их смерти. Надо ли перечислять многочисленные случаи, когда народная молва оживляла даже тех, смерть которых была достоверно констатирована, а также самозванцев, пользовавшихся этой верой и объявлявших себя чудесно спасшимися? Одних примеров Наполеона, якобы бежавшего с острова Святой Елены на миниатюрной подводной лодке «Наутилус», и некоего Карла Вильгельма Наундорфа, небезуспешно выдававшего себя за чудом спасшегося из тюрьмы Людовика XVII, сына казненного Людовика XVI, вполне достаточно.

Да, общественное мнение — это, как говорил Наполеон, публичная девка. Но, даже будучи настроенным именно таким образом, нельзя не признать еще более необыкновенным следующий факт: в июле 1439 года, то есть более чем через восемь лет после официальной смерти Жанны, она собственной персоной пожаловала в Орлеан.

Жанну, а она звалась теперь госпожой дез Армуаз, встретила восторженная толпа горожан, среди которых было немало людей, отлично знавших свою героиню еще со времен знаменитой осады. Исторические хроники не оставляют сомнений в том, что Жанну дез Армуаз орлеанцы безоговорочно приняли за Орлеанскую Деву. Более того, в счетной книге прямо указывается, что 1 августа 1439 года Жанне была подарена крупная сумма денег (двести десять ливров, или восемь тысяч четыреста франков) с формулировкой «за благо, оказанное ею городу во время осады».

В орлеанской счетной книге нашел отражение и торжественный обед, на который Жанна была приглашена двумя богатыми горожанами Жаном Люилье и Теваноном де Буржем. Там ей были оказаны всяческие почести, знаки внимания и уважения.

Как и в свое время в Меце, в Орлеане Жанну признали не только простые горожане, но и дворяне, хорошо знавшие Деву со времени осады.

Многие историки утверждают, что имя Жанны в 1439 году использовала некая самозванка. Что ж, всевозможных самозванцев в истории и вправду было предостаточно. Кроме того, как в те далекие времена было отличить настоящую Деву от лже-Девы? Ведь ни прессы, ни телевидения, ни фотографий тогда не было, и внешности настоящей Жанны во Франции толком никто не знал…

С Францией — понятно, но как быть с Орлеаном, где Жанну в лицо помнил буквально каждый житель, не говоря уж о ее непосредственных сподвижниках? Ведь они бы сразу заметили подмену, тем более что Жанна отнюдь не пряталась, а, напротив, принимала активное участие в многочисленных светских приемах, устроенных в ее честь.

Имеем ли мы право, располагая такими свидетельствами, поставить под сомнение вывод о том, что прибывшая в Орлеан Жанна дез Армуаз была настоящей Орлеанской девой? Имеем ли мы право оспаривать этот вывод, не приводя никаких доводов, объясняющих, что побудило всех этих людей участвовать в коллективной мистификации или почему и как они были введены в заблуждение?

Французский историк и академик Жерар Пем утверждает, что он нашел очень важные свидетельства. До сих пор считалось, что приемная мать Жанны Изабелла Роме приезжала в Орлеан лишь в июле 1440 года, то есть через год после появления там женщины, якобы выдававшей себя за ее дочь. Однако в списке городских расходов с 6 марта 1440 года имеется отметка об уплате двум лицам за содержание и лечение Изабеллы с 7 июля по 31 августа. Здесь речь явно может идти только о 1439 годе.

Там же имеется запись об уплате пенсии, установленной городом Изабелле Роме за сентябрь, октябрь и ноябрь 1439 года. Если подлинность этих записей не ставить под сомнение, то они свидетельствуют о том, что с рождения воспитывавшая Жанну женщина находилась в Орлеане в то время, когда там торжественно принимали Жанну дез Армуаз. Трудно представить причины, по которым Изабелле Роме потребовалось бы участвовать в обмане.

Жерар Пем приводит также ряд косвенных доказательств того, что во время пребывания Жанны дез Армуаз в Орлеане город посетил и сам король Карл VII. Высшее государственное лицо не могло не знать лично легендарную героиню своей страны и к тому же свою сестру. Стало бы оно тратить время на встречу с какой-то авантюристкой или самозванкой?

По свидетельству камергера короля Гийома Гуфье, во время этой встречи Карл VII сказал:

«Дева, моя дорогая, добро пожаловать, вы удачно вернулись, во имя Господа, знающего тайну, которая есть между вами и мной».

Во время этой встречи присутствовали Жан Бастард, Жан Рабате, архиепископ Бьенский (у него Жанна жила во время «проверки» в Пуатье) и многие другие люди, хорошо знавшие Жанну, и никто из них не усомнился в том, что это именно она.

Следует отметить, что внешность Жанны была описана. В частности, были известны и специфические приметы, которые в те времена (при отсутствии пластической хирургии) скопировать было крайне трудно: темное родимое пятно за ухом, шрамы — следы ранений — в определенных местах тела (Дева была несколько раз ранена в шею и плечо, позднее — в бедро; от этого должны были остаться шрамы, которые вряд ли возможно подделать).

Гостеприимство, оказанное Жанне дез Армуаз в Орлеане, допускает лишь три толкования: это могла быть невольная ошибка или результат коллективной галлюцинации, это могло быть сознательное коллективное соучастие в фальсификации и, наконец, Жанна дез Армуаз действительно могла быть спасенной от казни Жанной.

Ошибка приемных братьев Жанны маловероятна. Вывод Режин Перну о том, что они рассчитывали «использовать эту авантюристку, чтобы выпросить у короля денег и попытаться обогатиться за ее счет», всего лишь простое предположение. Довод о том, что, например, брат Пьер, схваченный вместе с Жанной в Компьене и долгое время находившийся в плену у англичан, получил от герцога Орлеанского вознаграждение, ровным счетом ни о чем не говорит, кроме того, что бывшему пленнику был возмещен моральный и материальный ущерб.

Важно другое: сразу после своего появления в Лотарингии Жанна поспешила связаться со знавшими ее с рождения людьми. Со стороны самозванки это был бы излишне смелый шаг, если не предполагать, что он не был сделан в результате предварительной договоренности, которой, впрочем, нет никаких свидетельств. Что касается многочисленных жителей Орлеана, то с их стороны вообще трудно обнаружить мотивы для соучастия в обмане.

В своей книге «Была ли сожжена Жанна д’Арк?» Жан Гримо делает вывод:

«Отношение Робера дез Армуаза и всей его родни, хорошо известной в Лотарингии, дары, преподнесенные братьям дю Лис, высокие почести, которыми их удостоили, и невозможность массовой галлюцинации у жителей Орлеана — все эти бесспорные факты начисто опровергают точку зрения тех, кто считает Жанну дез Армуаз самозванкой. Летопись настоятеля церкви Сен Тибо, архивы Орлеанской крепости, нотариально заверенные бумаги — все это есть единое и нерушимое доказательство подлинности ее личности; все это с лихвой перевешивает любые предположения, основанные на вероятности».

Но, как известно, на каждую гипотезу всегда найдется своя контргипотеза. Против книги Жана Гримо и его последователей в газетах и журналах тут же стали появляться статьи многочисленных сторонников официальной версии истории о Жанне д’Арк. Наиболее активно протестовали Морис Гарсон, Филипп Эр-ланже, Шарль Самаран и конечно же признанный лидер «традиционалистов» Режин Перну.

Их соображения были просты до неприличия: все это «псевдодоказательства», все эти доводы «не отличаются оригинальностью и повторяют друг друга» и т. д. и т. п. Что же касается многочисленных признаний подлинности Жанны, то, по мнению «традиционалистов», во всех подобных историях самозванцев всегда встречали с распростертыми объятиями. Так было в случае со лжеуорвиками, Лжедмитриями и лжелюдовиками XVII. Но как же быть с тем, что «самозванку» признали ее родные? А на это есть цитата из Анатоля Франса:

«Они верили в это, потому что им очень хотелось, чтобы это было именно так».

«Научный» же подход Режин Перну вообще удивляет своей непробиваемостью:

«Все доводы псевдоисториков не заслуживают того, чтобы на них долго останавливаться».

Вот так! Не больше и не меньше! И никаких пояснений, кого считать псевдоисториками. Наверное, всех тех, чье мнение хоть чем-то отличается от общепринятого…

ПРИБЫТИЕ ЖАННЫ В ПАРИЖ

И ЕЕ «РАЗОБЛАЧЕНИЕ»

Окрыленная орлеанским триумфом и подбадриваемая Жилем де Ре, в 1440 году Жанна отправилась в Париж. Орлеан Орлеаном, но все же это — глубокая провинция, а Париж — это Париж. Фактически, это была попытка полной, можно сказать, общенациональной «реставрации» Жанны д’Арк.

Цель этой поездки очевидна: Жанна мечтала занять причитающееся ей законное место подле брата-короля. Такой же попыткой «реставрации» была эта поездка и для Жиля де Ре, который надеялся при содействии Жанны восстановить свои пошатнувшиеся позиции при дворе, а заодно и заделать зияющие дыры в своем бюджете.

Но вот вопрос, а нужна ли была такая двойная «реставрация» Карлу VII? С его точки зрения, эти два человека уже давно выполнили свою функцию, и их появление в Париже казалось ему крайне нежелательным. Зачем делиться с кем-то славой? Ведь это только те, кто ничего не имеют, готовы делиться с другими…

Парижский парламент, а в то время это было только судебное учреждение, получив указание короля, предпринял меры, чтобы не допустить такого же восторженного приема Жанны, как это было в Орлеане.

А лучше, если вообще не допустить приема, и сделать это было не так уж и сложно. Еще по пути в столицу Жанна была задержана и под охраной доставлена в парламент. Париж — это не провинциальный Орлеан, здесь Жанну лично почти никто не знал, и рассчитывать ей было не на кого. Одного разговора «с пристрастием» оказалось достаточно, чтобы Жанна поняла, что идея триумфального въезда в Париж была не самой удачной. Как того и потребовал парламент, Жанна объявила себя самозванкой. Мол, извините, бес попутал…

А что ей еще оставалось делать? Зато после признания «самозванства» ее тут же освободили и отправили восвояси.

РОКОВЫЕ ОШИБКИ ЖИЛЯ ДЕ РЕ

После провала попытки «реставрации» легендарной Жанны д’Арк Жиль де Ре понял, что ему теперь и подавно стоит держаться подальше от короля. Он уединился в своем отдаленном замке Тиффож в Бретани и увлекся чтением модной в то время литературы по алхимии. Надо было что-то решать с финансами, а ему сказали, что эта наука может помочь вновь разбогатеть. Ну пусть хоть так, а то ведь ждать, что Карл VII вернет ему долги, теперь было бессмысленно.

Попавший в опалу маршал выписал из Италии нескольких алхимиков и магов. Помимо чисто материальной заинтересованности, будучи человеком весьма неординарным, он жаждал общения с людьми необыкновенными, чей кругозор выходил за рамки обыденных представлений того времени об образованности.

Тут следует снова вернуться на несколько лет назад и отметить, что опала Жиля де Ре была связана не только с долгами Карла VII и так называемым «делом Жанны».

В 1436 году Жиль де Ре, сам того не ведая, совершил одну из главных ошибок в своей жизни: он принял в своих поместьях наследника французского престола Людовика, сына короля Карла VII и Марии Анжуйской. Будущий король Людовик XI уже в то время много интриговал против своего отца и, скрываясь от монаршего гнева, жил то у своих вассалов, то у прямых врагов французской короны. Эта вражда отца и сына отразилась на Жиле де Ре самым непосредственным и неожиданным образом.

К середине 30-х годов для получения хоть каких-то наличных денег маршал начал прибегать к залогу той или иной своей недвижимости. Это было абсолютно законной операцией, причем довольно выгодной в денежном отношении, поскольку платежеспособность Жиля де Ре не вызывала сомнений у кредиторов, и назначаемый ими ссудный процент был весьма незначительным.

Известие о том, что маршал радушно принял в своих владениях смутьяна-дофина вызвало немалое раздражение короля. В том же самом 1436 году он подписал указ, которым запрещал Жилю де Ре любые продажи его владений. Маршала ни в коем случае нельзя было назвать транжирой, и если не знать историю взаимоотношений между Карлом VII и его сыном, то появление такого указа вообще невозможно объяснить. Но если иметь в виду, что указ 1436 года явился своего рода королевской местью гордому маршалу, то это сразу объясняет скрытый смысл ряда последовавших за этим событий.

Королевский указ привел к тому, что уровень доверия к отставному маршалу со стороны его кредиторов резко снизился. Полагая, что указ родился вовсе не на пустом месте и обоснован возможной несостоятельностью Жиля де Ре, они резко снизили объем кредитования и увеличили ссудный процент.

Примерно с этого самого времени Жиль де Ре, остро ощущая потребность в деньгах, активизировал изыскания по поиску рецепта превращения свинца в золото. Если до 1436 года такая задача стояла в ряду прочих алхимических изысканий, занимавших ум маршала, то теперь он прямо приказал своему главному магу Жилю де Силю заниматься исключительно поиском рецепта изготовления золота.

Под алхимическую лабораторию были переоборудованы большие помещения на первом этаже в замке Тифож. Жиль де Ре не скупился на расходы. Его торговые агенты покупали в огромных количествах необходимые для опытов компоненты, некоторые из которых, например акульи зубы, ртуть и мышьяк, были по тем временам весьма дороги.

Несмотря на щедрое финансирование, золото маршалу получить никак не удавалось. В конце концов он распрощался с Жилем де Силем и пригласил другого специалиста-химика по имени Жан де ла Ривьер. Разочаровавшись и в нем, маршал нанял еще одного алхимика — дю Мениля. Результат продолжал оставаться нулевым. Наконец, глубоко разочарованный в «отечественных специалистах», Жиль де Ре обратил свои взоры на итальянцев, которые считались самыми большими специалистами-алхимиками в Европе.

В 1439 году главным алхимиком при маршале стал итальянец Франческо Прелатти, сумевший убедить Жиля де Ре в собственной исключительности. Если прежние «ученые» маршала были по своему образованию католическими священниками, то Прелатти прямо заявлял, что он — колдун, имеющий в личном услужении своего собственного демона, благодаря которому может общаться с миром мертвых и повелевать им.

Магистр черной магии Франческо Прелатти смекнул, как можно поддерживать веру и интерес маршала. Он устраивал настоящие шоу со жженой серой, пылающими в темноте кабалистическими знаками и соответствующими звуковыми эффектами. В дневнике Жиля де Ре есть запись о том, как однажды в замок якобы явился демон и засыпал пол в комнате, где находился Прелатти, слитками золота. Радостный Прелатти побежал за своим господином, но, отворив дверь, отшатнулся, захлопнул дверь и с трепетом сообщил, что в комнате сидит громадный зеленый змей. Жиль де Ре схватил распятие и бесстрашно вошел в комнату, но змей исчез, а все золото тут же обратилось в красный порошок.

Весь этот, с точки зрения современного человека, бред Прелатти объяснил якобы опрометчивыми действиями с распятием.

Тайная символика случившегося очевидна: ловкач Прелатти обладал завидной фантазией и просто-напросто вытягивал из бывшего маршала деньги на продолжение своих экспериментов. К сожалению, приходится констатировать, что очень скоро итальянский шарлатан получил огромную власть над сеньором де Ре, и тот стал обращаться к нему за советом по любому сколько-нибудь значимому вопросу.

КОНФЛИКТ ЖИЛЯ ДЕ РЕ

С ГЕРЦОГОМ БРЕТОНСКИМ

В августе 1440 года Жиль де Ре заложил свой замок Сент-Этьен-де-Мальмор казначею герцога Бретонского Жофруа ле Ферону. Залог был осуществлен с условием обязательного обратного выкупа замка ровно через один год. При этом права собственности на замок к Жофруа ле Ферону не переходили, и номинальным владельцем замка продолжал оставаться Жиль де Ре. Казначей же передал замок в управление своему родному брату Жану ле Ферону, священнику без определенного места службы. Ожидая подходящей вакансии, он прибыл в Сент-Этьен-де-Мальмор и вступил в должность управляющего.

Буквально через две недели Жана ле Ферона посетили люди Жиля де Ре. Группа слуг маршала, проезжая мимо, просто-напросто попросила предоставить им кров и накормить лошадей. Но новый управляющий замка, не чувствуя себя ничем обязанным этим людям, решительно отказал им.

Жиль де Ре, узнав о произошедшем, пришел в неописуемую ярость, ведь замок продолжал принадлежать ему, а стало быть, никто не мог отказать в ночлеге его подчиненным!

Скорый на расправу, он примчался в Сент-Этьен-де-Мальмор в сопровождении пятидесяти телохранителей. Он лично обошел помещения замка в поисках наглеца ле Ферона, но нигде не смог его найти. Кто-то подсказал Жилю де Ре заглянуть в церковь замка: именно там трясущийся от страха управляющий и был найден. Впоследствии Жан ле Ферон утверждал, что отправлял службу, а Жиль де Ре говорил, что тот от него трусливо прятался. Как бы то ни было, маршал заехал управляющему кулаком в ухо прямо у алтаря, выволок его за сутану из церкви и увез в свою резиденцию в Тифож. Там брат казначея герцога Бретонского был закован в кандалы и посажен на цепь.

Узнав о случившемся, в дело немедленно вмешался сам герцог Бретонский, формальным вассалом которого продолжал оставаться Жиль де Ре, несмотря на всю свою известность. К маршалу примчался герцогский гонец и передал требование сюзерена немедленно освободить Жана ле Ферона. Требование герцога, очевидно, так уязвило гордого маршала, что он сделал вид, что не обратил на него никакого внимания.

Это небрежение к вассальной иерархии, свидетельствовавшее о совершенно неверной оценке маршалом складывавшейся ситуации, было его второй серьезной ошибкой.

Герцог Бретонский, узнав о том, что его требования нагло проигнорированы, вспылил еще сильнее, чем это совсем недавно сделал бывший маршал. Он не счел для себя за труд сесть в седло и с отрядом в двести человек пожаловать под стены Тиффожа.

В тот момент Жиля де Ре в замке не было, но едва он узнал о демарше своего сюзерена, как тут же распорядился освободить Жана ле Ферона и вернуть тому замок. Герцог Бретонский встретил под стенами Тифожа брата своего казначея и повелел довести до сведения Жиля де Ре, что ждет от него объяснений. После этого он развернул коней и полный внутреннего достоинства вернулся в свою резиденцию в Нанте.

Видимо, начиная с этого момента маршал начал понимать, в какую ситуацию он сам себя загнал. Он совсем не был уверен, стоит ли ему ехать к герцогу в Нант, ведь из такой поездки вполне можно было и не вернуться.

Как всегда в подобных ситуациях, Жиль де Ре вызвал к себе Прелатти и велел тому проконсультироваться с демоном: как быть? Прелатти сделал вид, что спросил у демона, и тот ему якобы ответил, что Жилю де Ре можно смело ехать к герцогу, там ему ничто не угрожает.

Маршал решил во всем положиться на прозорливость бесовского отродья и с присущей ему отвагой отправился во дворец своего сюзерена. Историческая встреча состоялась, и Жилю де Ре, как он полагал, удалось «выйти сухим из воды».

Жиль де Ре вернулся в Тифож окрыленным: домашний демон не обманул его! Благодушие, видимо, притупило бдительность прославленного полководца, во всяком случае, ряд последовавших событий он оценил совершенно неверно. А произошло следующее.

ОБВИНЕНИЯ ПРОТИВ ЖИЛЯ ДЕ РЕ

В конце августа 1440 года епископ Нантский Жан де Мальтруа в своей проповеди сообщил прихожанам, что ему стало известно о гнусных преступлениях маршала «против малолетних детей и подростков обоего пола». Епископ потребовал, чтобы все лица, располагающие информацией о таких преступлениях, сделали ему официальные заявления.

Многозначительные недомолвки и недвусмысленные намеки в проповеди епископа производили впечатление серьезности собранных им улик. На самом же деле, произнося свою проповедь, Жан де Мальтруа опирался всего лишь на одно-единственное заявление об исчезновении ребенка, которое было подано в его канцелярию супругами Эйсе аж за месяц до описываемых событий. При этом заявление супругов, записанное 29 июля 1440 года, никаких прямо изобличающих Жиля де Ре улик не содержало. В нем лишь приводились предположения о том, что их десятилетний сын исчез в районе замка Машекуль, принадлежавшего Жилю де Ре. Описываемые супругами события имели место в декабре 1439 года, то есть случились за семь месяцев до подачи ими заявления. Как видим, юридическая ценность такого рода документа была совершенно ничтожна. Собственно, епископ Нантский и сам это прекрасно понимал, потому-то он и продержал заявление супругов Эйсе безо всякого движения в течение месяца.

Но, как ни странно, сразу по окончании проповеди к секретарю епископа стали обращаться люди, которые были готовы свидетельствовать еще о нескольких случаях исчезновения в поместьях маршала мальчиков и девочек. После этого епископ проинформировал обо всем главу инквизиционного трибунала Бретани Жана Блуэна. Тот уже был наслышан и об алхимических изысканиях маршала, и бретонская инквизиция «любезно согласилась» расширить спектр инкриминируемых маршалу обвинений.

В течение нескольких дней на свет появился обвинительный акт, который суммировал в сорока семи пунктах сущность претензий к Жилю де Ре со стороны церкви. Среди главных обвинений фигурировали человеческое жертвоприношение домашнему демону, колдовство и использование колдовской символики, убийство невинных мальчиков и девочек, расчленение и сжигание их тел, а также выбрасывание их тел в ров (то есть непридание земле по христианскому обычаю), сексуальные извращения, оскорбление действием служителя католической церкви и т. п. Копии этих «сорока семи пунктов» были вручены герцогу Бретонскому Жану V и направлены генеральному инквизитору Франции Гийому Меричи.

Маршал был официально поставлен в известность о сущности выдвигаемых против него обвинений 13 сентября 1440 года. Ему было предложено явиться в епископальный суд и дать объяснения.

СУД НАД ЖИЛЕМ ДЕ РЕ

Заседание суда, которое должно было вынести заключение о правомерности обвинений, было назначено на 19 сентября 1440 года.

Жилю де Ре стоило бы насторожиться. Если обвинения в убийствах детей выглядели весьма невнятными и не представляли опасности, то вопрос о колдовских манипуляциях был отражен настолько подробно, что невольно наводил на мысль о существовании некоего источника информации из ближайшего окружения маршала. Кроме того, с начала сентября, то есть еще задолго до официального выдвижения обвинений, люди герцога Бретонского начали сносить межевые знаки на границах земель, принадлежавших маршалу, что красноречиво свидетельствовало о его пошатнувшемся положении.

В принципе можно было бежать в Париж и пасть в ноги Карла VII, но гордый полководец не сделал этого, остался в Тиффоже и заявил, что обязательно явится в суд в назначенный день. Рассуждал он так: если совсем недавно ему удалось успешно оправдаться в своих действиях перед герцогом Бретонским, то почему бы и теперь результату не быть таким же.

Однако отнюдь не все в это время тешили себя столь наивными иллюзиями. Двое слуг маршала, Бриквилль и Силлье, не дожидаясь результатов судебного разбирательства, пустились в бега.

Приехав в Нант, Жиль де Ре узнал очередную весьма неприятную для себя новость: герцог Бретонский санкционировал проведение собственного судебного разбирательства, параллельно с епископальным. Таким образом, получалось, что маршалу предстояло держать ответ перед двумя судебными инстанциями, действующими независимо друг от друга, причем светский суд начался даже раньше епископального (первое его заседание состоялось уже 17 сентября).

Одна неприятная новость повлекла за собой другую: на заседании светского суда стало известно о бегстве двух слуг маршала, и прокурор Бретани Гийом Копельон начал их розыск. Под этим понималась не только поимка бежавших слуг, но и допросы тех, кто остался.

Копельон с отрядом стражников заявился в Тиффож с длинным списком тех, кто должен был подвергнуться допросу. Сам факт существования подобного списка стал недвусмысленным свидетельством утечки информации из ближайшего окружения Жиля де Ре; кто-то явно доносил герцогу Бретонскому обо всем, что происходило в его хозяйстве.

Действия Копельона оказались весьма эффективны: он схватил основных маршальских колдунов, а вместе с ними — двух молодых телохранителей Жиля де Ре, неких Анри Гриара, двадцати шести лет, и Эть-енна Корийо, двадцати двух лет. Эти люди на протяжении последних лет находились рядом с маршалом и были отлично осведомлены о роде его занятий. Через некоторое время оказались пойманы и бежавшие слуги Бриквиль и Силье.

«Наезд» Копельона на Тифож был произведен в то время, когда маршала в замке не было. Он в это время находился в Нанте, готовясь к судебному заседанию 19 сентября. Самое удивительное заключалось в том, что заседание в то день так и не состоялось, а это значило, что старого вояку провели как мальчишку: его просто-напросто выманили из замка, чтобы прокурор имел возможность «похозяйничать» там вволю (пока Жиль де Ре находился в Нанте, его слуги начали давать против него показания).

Заседание, состоявшеся 28 сентября, было общим для обоих судов, как духовного, так и светского. Жилю де Ре было объявлено о тяжести вменяемых ему обвинений и было предложено облегчить душу покаянием. Маршал отверг все обвинения и потребовал себе адвоката, но в этом ему было отказано.

Предварительные слушания были открыты 8 октября 1440 года в большом зале городской ратуши. Группу юристов герцогского суда возглавлял канцлер Бретонского парламента Пьер де Лопиталь, от епископального суда присутствовали четыре местных епископа во главе с епископом Нантским Жаном де Мальтруа, от французской инквизиции присутствовал главный инквизитор Бретани Жан Блуэн.

Официальные власти постарались придать процессу как можно большую гласность: о нем было объявлено на площадях всех городов Бретани, и на него были приглашены все, кто мог сообщить хоть какие-нибудь сведения о преступных деяниях маршала. Допуск зрителей в зал был свободным, и наплыв их оказался столь велик, что многим пришлось остаться на площади перед ратушей.

Как и на заседании 28 сентября, Жиль де Ре отказался признать свою вину и вновь потребовал приглашения адвоката. Ответ суда также не блеснул новизной: в адвокате ему было вновь отказано.

Слушание дела началось с того, что Гийом Копель-он начал перечисление сорока семи пунктов обвинений, инкриминируемых маршалу, и после прочтения каждого из них епископ Нантский осведомлялся, признает ли обвиняемый справедливость сказанного в его адрес? Естественно, что маршал ничего не признавал, что вызывало самую негативную реакцию суда и присутствовавших в зале зрителей. В адрес Жиля де Ре неслись оскорбления, женщины бросались на охранников, чтобы прорваться поближе и суметь плюнуть «проклятому злодею» в лицо.

Какими бы крепкими ни были нервы закаленного в боях полководца, вряд ли он мог не испытать потрясения, и тем поразительнее выглядели его самообладание и упорство, с какими он продолжал твердить о своей невиновности и требовать адвоката.

Заслушав половину из сорока семи пунктов обвинения, суд постановил закончить свое первое заседание. Картина второго заседания, которое произошло 13 октября 1440 года, полностью повторила все то, что приключилось пятью днями раньше.

Из опубликованных в 40-х годах прошлого столетия историком Жюлем Кишера стенограмм этого процесса можно заключить, что маршал не менял выбранной линии поведения. Несмотря на это, председатель суда Жан де Мальтруа признал обвинения в адрес Жиля де Ре весьма серьезными и заявил, что суд готов принять дело к формальному рассмотрению. После чего он обратился к маршалу и спросил, имеет ли тот сказать что-либо по сути выдвинутых против него обвинений?

Взбешенный происходящим, Жиль де Ре заявил, что «лучше пойдет на виселицу, чем под суд, где все обвинения лживы, а все судьи — злодеи». Для эпохи, пропитанной сословным этикетом, эта выходка обвиняемого была шокирующей. Ее и сейчас без всякого преувеличения можно было бы назвать «неуместной». Реакция последовала незамедлительно: епископ Нантский, не откладывая дела в долгий ящик, отлучил Жиля де Ре от церкви.

Открытие судебной сессии было назначено на 15 октября 1440 года.

В назначенный день объединенный суд начал свою работу. На свою беду, обвиняемый с самого начала стал демонстрировать свою непримиримость, отказавшись от обыкновенного для судебной практики того времени приведения к присяге на Библии. Кроме того, он заявил, что участвовать в судебных прениях не станет и вопросов никаких задавать не будет.

В отличие от предварительного слушания, с 15 октября судебный процесс проходил без зрителей. В зал приглашались только свидетели обвинения и так называемые «доносчики», то есть люди, желавшие сделать заявление добровольно. Всего в ходе процесса таковых свидетелей и «доносчиков» было допрошено сто восемь человек.

Сначала разбирали пункты обвинения, связанные с алхимическими изысканиями Жиля де Ре и его сношениями с нечистой силой. Многие свидетели утверждали, что видели своими глазами помещения в замке Тифож, украшенные кабалистической и сатанинской символикой. Штатные алхимики маршала рассказали о сути проводившихся по его указанию экспериментов. Весьма пространные и подробные показания дал и Франческо Прелати.

Так, по заявлению итальянца, Жиль де Ре собственной кровью написал текст договора с демоном, в котором просил для себя три великих дара: всеведения, богатства и могущества. Поскольку демон требовал жертвы, маршал принес таковую: казнил ребенка, имя которого, однако, свидетель назвать не смог.

Весьма неблагоприятными для Жиля де Ре оказались и показания священника Жиля де Силя. Он был не только одним из алхимиков маршала, но и его духовником, но уважаемый суд не особенно смутил тот факт, что священник, рассказывая о содержании исповедей обвиняемого, нарушал тайну исповеди. Показания де Силя выставили маршала в крайне невыгодном свете и, по сути, уничтожали всякую надежду на смягчение будущего приговора.

Судебные слушания шли с 15 по 19 октября, после этого суд постановил пытать маршала, дабы «побудить его прекратить гнусное запирательство».

Как и следовало ожидать, растянутый на так называемой «лестнице», маршал быстро прекратил «гнусное запирательство» и пообещал изменить свое поведение в суде. Доставленный после этого в суд, он преклонил колени перед епископом Нантским и попросил его снять с него отлучение от церкви. Маршал принес присягу на Библии и изъявил готовность чистосердечно признаться во всех своих преступлениях.

Лишь в одном месте Жиль де Ре выразил несогласие с прозвучавшими в зале суда обвинениями в свой адрес: речь шла о заключении договора с демоном. «Пусть меня сожгут живым, — заявил Жиль де Ре, — если кто-нибудь докажет, что я призывал дьявола, заключал с ним договор и приносил ему жертвы!»

Перемена в поведении маршала легко объяснима. После средневековой пытки, наверное, немногие не попытались бы умилостивить суд своей покорностью. Но по большому счету Жиль де Ре уже был не в силах повлиять на развитие событий.

Допросы его телохранителей Этьена Корийо и Анри Гриара, проведенные 19 и 20 октября 1440 года, решили судьбу маршала окончательно.

Этьен Корийо сообщил о большой коллекции детских черепов, которая хранилась маршалом в замке Ла-Сюз. Никакие черепа не были найдены? Ну и что, просто злодей успел вовремя ее уничтожить. Важно, что показания Корийо были полностью подтверждены Анри Гриаром.

Жиль де Ре попытался выступить в свою защиту, но это был лишь повод потребовать для него новой пытки, которая и была проведена 21 октября 1440 года. Несчастный был доставлен в пыточную камеру и вновь растянут на «лестнице». К этому моменту, очевидно, он окончательно пал духом и стал умолять прекратить пытку, заявив, что готов «свободно сознаться».

После этого Жиль де Ре признал, что «наслаждался пороком», подробно описал излюбленные способы убийства детей и собственные ощущения при этом, признал факт коллекционирования «прекраснейших головок». Он сам определил число замученных им детей в восемьсот (примерно по одному в неделю на протяжении последних пятнадцати лет), но суд посчитал достаточной цифру в сто пятьдесят погибших детей.

В понедельник 24 октября 1440 года судом было оглашено специальное обращение к жителям герцогства Бретонского, в котором кратко излагалась суть полученных на процессе признаний и содержалось косвенное указание на предстоящий приговор обвиняемому. Всем честным католикам предлагалось «молиться за него».

На следующий день было объявлено о постановлении епископа Нантского о повторном «исторжении Жиля де Ре из лона церкви Христовой» за его тяжкие прегрешения как против церкви и веры, так и против законов человеческих. Это был конец.

КАЗНЬ ЖИЛЯ ДЕ РЕ

25 октября 1440 года канцлер бретонского парламента Пьер де Лопиталь подписал приговор обвиняемому. Жиль де Ре приговаривался к сожжению на костре. Вместе с ним должны были быть казнены и его словоохотливые телохранители Гриар и Корийо.

«Гуманность» приговора (все-таки речь шла о маршале) заключалась в том, что в случае примирения с церковью приговоренного сожгли бы не живьем, а предварительно придушив специальной штуковиной под названием «гарротта». Без всякого сомнения, Жиль де Ре согласился на примирение с церковью. А что еще ему оставалось?

Рано утром 26 октября Жиль де Ре принес публичные покаяния в совершенных им преступлениях в кафедральном соборе Нанта, а примерно в десять часов утра он был задушен на глазах огромной улюлюкающей толпы. Бедняги Гриар и Корийо такой «милости» удостоены не были и погибли в огне огромного костра живыми.

После сожжения родственники маршала не захотели оскорблять гробом с его останками фамильные склепы. Тело Жиля де Ре было погребено в монастыре кармелиток, расположенном на окраине Нанта. О судьбе этого захоронения в настоящее время ничего не известно.

После казни еще полтора месяца продолжались допросы различных свидетелей. Больше других по идее рисковал Франческо Прелатти, но постановлением герцога Анжуйского в июне 1441 года итальянец вдруг был освобожден из тюрьмы. Вслед за этим были сняты обвинения и с других лиц, приближенных к погибшему маршалу.

Некоторые историки указывают на разного рода изъяны, имевшие место в процессе над Жилем де Ре. Прежде всего, под сомнение были поставлены сами факты совершения маршалом вменявшихся ему преступлений. Намекалось?на возможность его оговора специально подготовленными «свидетелями», отмечалось, что признания, полученные под пыткой, немногого стоят. Понятное дело, пытка позволяет легко манипулировать волей человека, а все эти разговоры о том, что «пытка обвиняемого не была избыточной», что она была «очень и очень умеренной», все это — детский лепет. Пытка — есть пытка, и один факт ее применения существенно снижает значимость самообличающих показаний обвиняемого. Кроме того, удивительным выглядит следующий факт: такие персонажи, как тот же колдун Прелатти, пытке вообще не подвергались.

Как бы то ни было, образ бородатого великана Жиля де Ре вскоре вошел в народные предания и трансформировался в них в зловещую фигуру негодяя и убийцы. Один из вариантов этого народного творчества получил литературную обработку, исполненную Шарлем Перро, ставшую детской сказкой, известной под названием «Синяя борода».

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ЖИЗНИ ЖАННЫ

26 октября 1440 года Жиль де Ре был казнен. Лишившаяся поддержки Жанна была отправлена домой в Лотарингию.

После этого ее имя больше почти не упоминается. В книге «Правда о Жанне д’Арк» лишь вскользь замечено, что «она вернулась к частной жизни». Где? В замке Жольни в пяти льё от Меца. С кем? Со своим мужем Робером дез Армуазом.

Сейчас найден ряд документов, подлинность которых неоспорима, через которые по ряду косвенных свидетельств можно вычислить жизненный путь Жанны после 1440 года.

Во-первых, это нотариальный акт от 29 июля 1443 года, в котором зафиксировано пожалование освободившимся из многолетнего плена герцогом Карлом Орлеанским Пьеру дю Лису имения Иль-о-Бёф на Луаре «за верную службу королю и самому герцогу».

Пьер дю Лис, как мы знаем, это Пьер д’Арк, официально считавшийся братом Жанны из Домреми. Свою «верную службу», указывалось в нотариальном акте, Пьер дю Лис осуществлял «совместно со своей сестрой Жанной Девой, с которой он был до его (или ее) нахождения в отсутствии и после этого вплоть до настоящего времени». Весьма странная формулировка, ибо при переводе с французского «son absentement» можно перевести и как «его нахождение в отсутствии», и как «ее нахождение в отсутствии».

Если речь идет о его отсутствии, то текст расшифровывается просто: Пьер дю Лис, как и Жанна, несколько лет находился в плену. Непонятно, впрочем, почему бы в тексте прямо не сказать об этом? Однако вполне допустимо трактовать текст нотариального акта и как «с которой он был до ее нахождения в отсутствии и после этого вплоть до настоящего времени».

В любом случае, это является признанием того, что Жанна не погибла в 1431 году, а была жива двенадцать лет спустя.

Возникает вопрос, а не сознательно ли была вставлена в документ эта туманная фраза? Ведь в 1443 году уже нельзя было одновременно и открыто выражать сомнение в гибели «настоящей» Жанны д’Арк и признавать «самозванку», совсем недавно с успехом «разоблаченную» Парижским парламентом.

В другой дарственной грамоте Карла Орлеанского, датированной уже 31 июля 1450 года, о Пьере дю Лисе говорится уже как о «брате покойной Девы».

Из этих двух документов следует простой вывод: в июле 1443 года Жанна была еще жива, а в июле 1450 года она уже умерла.

Некоторые историки считают, что Жанна умерла в 1446 году в возрасте тридцати девяти лет. Историк Робер Амбелен утверждает, что Жанна скончалась летом 1449 года. Свое утверждение он основывает на следующем. Официальная мать Жанны Изабелла Роме последние годы жизни тяжело болела и жила в Орлеане. Городские власти помогали ей, как могли. Но вот что интересно, в реестре городских расходов до 1449 года значится «Изабо, мать Девственницы», а с сентября 1449 года — «Изабо, мать покойной Девственницы». Из этих чисто бухгалтерских (а потому достовернейших) фактов проистекают два обстоятельства: во-первых, Жанна действительно умерла не в 1446 году, а в 1449 году, во-вторых, она никогда не считала Изабеллу Роме своей родной матерью — иначе никак нельзя объяснить ее полное невнимание к этой пожилой и больной женщине, доживавшей свой век в Орлеане.

Детей у Жанны не было, и похоронена она была в деревушке Пюллиньи. Ее муж Робер дез Армуаз скончался примерно через год после Жанны. Похоронен он был в одной с ней могиле, где на мемориальной доске была выбита надпись следующего содержания:

«Здесь покоится тело Жанны дез Армуаз с ее драгоценностями, а также тело ее мужа, рыцаря Робера дез Армуаза, в его доспехах».

Есть свидетельства, что рядом с могилой на каменном своде был высечен герб Жанны Девы. Во время Великой французской революции по декрету 1793 года он был варварски уничтожен (никто ничего не имел против Жанны, просто тогда под одну гребенку уничтожались все гербы). В 1890 году была снята и мемориальная доска.

Выдвигавшиеся версии о том, что в конце жизни Жанна занималась воспитанием своих детей, не выдерживают никакой критики. Детей иметь Жанна просто не могла. Что же касается детей, то они были, но это были дети не Жанны с Робером, а Филиппа дез Армуаза, родственника мужа Жанны, и Изабеллы дю Фе. Бездетная Жанна прониклась нежными чувствами к своим юным племянникам и стала крестной матерью их первенца, названного Людовиком, в честь ее отца Людовика Орлеанского (до этого в семействе дез Армуаз никто из детей такого имени не носил).

В 1449 году произошло еще одно важное событие — был, наконец-то, освобожден Руан. 10 ноября 1449 года Карл VII торжественно вступил в столицу Нормандии. У кафедрального собора его встретило духовенство во главе с архиепископом Раулем Русселем, бывшим в свое время асессором инквизиционного трибунала по делу Жанны. Архиепископ преподнес Карлу VII святые реликвии, которые тот поцеловал, опустившись на колени. Как трогательно и как многозначительно! Ведь этим король подтвердил привилегии местного духовенства и гарантировал прощение всем, кто запятнал себя сотрудничеством с англичанами.

Глава десятая

Реабилитация и канонизация

РАССЛЕДОВАНИЕ ГИЙОМА БУЙЕ

15 февраля 1450 года Карл VII поручил своему советнику Гийому Буйе, доктору богословия и профессору Парижского университета, произвести предварительное расследование обстоятельств процесса над Жанной Девой и дал ему необходимые для этого полномочия.

В первых числах марта Гийом Буйе опросил семерых свидетелей, осведомленность которых не вызывала сомнений. Это были бывший секретарь трибунала Гийом Маншон, бывший судебный исполнитель Жан Массьё, бывший асессор Жан Бопэр, а также четыре монаха-доминиканца из руанского монастыря Сен-Жак, принимавшие участие в работе инквизиционного трибунала в качестве асессоров инквизитора.

По окончании следствия Гийом Буйе представил королю протоколы показаний вместе с составленным им докладом.

Так начался последний процесс Жанны — процесс ее реабилитации. Он был таким же политическим процессом, как и процесс ее осуждения, но преследовал, разумеется, противоположные цели. Если осуждение Жанны было задумано как удар по престижу Карла VII, то ее реабилитация должна была очистить короля от подозрений в связи с «еретичкой» и «колдуньей».

Об этом совершенно прямо говорилось в записке Гийома Буйе:

«Дальнейшее молчание относительно этого несправедливого обвинения нанесет явный ущерб королевскому достоинству… Какое пятно ляжет на будущее, если враги будут иметь возможность заявить, что французский король держал в своих войсках еретичку, которая общалась с демонами».

Казалось бы, процедура реабилитации не должна была занять много времени, так как налицо было все, что требовалось для отмены нежелательного приговора: воля могущественного государя, необходимые документы и показания участников суда над Жанной. Но прошло более шести лет с начала пересмотра дела, прежде чем приговор был отменен и Жанну признали полностью реабилитированной.

ТРУДНОСТИ ЮРИДИЧЕСКОГО ХАРАКТЕРА

Прежде всего возникли трудности чисто юридического характера. С правовой точки зрения расследование, произведенное Гийомом Буйе, не значило решительно ничего. Сам Буйе был доктором богословия, но в данном случае он действовал как представитель короля, то есть был уполномоченным светской власти. Жанну же в свое время осудила церковь, и только она могла ее реабилитировать. Это было ясно, и с этим нужно было что-то делать.

Неясно было другое: какому именно церковному органу могло принадлежать право отменить приговор, вынесенный епископским судом совместно со святой инквизицией. Иерархия католической церкви была очень сложна, и на роль кассационной инстанции могли претендовать самые различные учреждения: трибунал реймсского архиепископства, которому была подчинена епархия Бове, Парижский университет, имевший статус высокого духовного суда, инквизитор по делам веры во Франции, общее собрание французских прелатов и т. д. Трудность эта усугублялась еще и тем, что пересмотр дел вообще был явлением необычным в практике церковных трибуналов, а святая инквизиция, накопив к середине XV века огромный опыт осуждения всевозможных еретиков, почти не располагала прецедентами противоположного толка.

Юристы из окружения Карла VII, которые вели подготовительную работу по делу реабилитации Жанны, остановились в конце концов на самой высокой из всех возможных инстанций: они решили обратиться к римскому папе. И дело здесь заключалось не только в том, что это был наиболее авторитетный орган, но и в том, что само дело Жанны имело, если можно так выразиться, международный масштаб, и, следовательно, арбитром по этому делу мог выступить только международный церковный трибунал. В самом деле, если бы Жанну оправдал только французский суд, то цель, к которой стремился Карл VII, не была бы в полной мере достигнута. Те же англичане, например, могли бы обвинить суд в пристрастности. Оправдание же, вынесенное от имени самого римского папы, выглядело бы в глазах «международной общественности» совершенно иначе.

Значительно легче был решен вопрос о том, кому следует выступить в качестве истца. Французское правительство предпочло остаться в тени, а просьба о пересмотре дела формально поступила от так называемых родственников Жанны.

СЛЕДСТВИЕ ПО ДЕЛУ ЖАННЫ

В бесконечных переговорах прошло два года, и в апреле 1452 года кардинал д’Этувилль, французский легат папы Николая V, начал официальное следствие по пересмотру дела Жанны и ее реабилитации. Вместе с великим инквизитором Франции Жаном Брегалем он допросил в Руане пятерых свидетелей, в том числе Гийома Маншона, Изамбара де ла Пьера и Мартена Ладвеню, которые уже давали показания метру Буйе. Процедура следствия была обычной: каждый свидетель отвечал на вопросы, заранее сформулированные в специальном документе, причем сами формулировки этих вопросов зачастую подсказывали требуемый ответ. Текст этого вопросника дошел до наших дней, и, судя по нему, следователи стремились возложить всю ответственность за произошедшее в 1431 году только на покойного епископа Кошона и неких безымянных «англичан», совершенно замалчивая роль Парижского университета и святой инквизиции.

Через несколько дней на основе собранных показаний составили новый и при этом еще более тенденциозный вопросник, по которому передопросили пятерых старых и одиннадцать новых свидетелей.

12 мая 1452 года кардинал д’Этувилль уведомил Карла VII о результатах расследования, заверив короля, что он употребит все свое влияние, чтобы довести дело до конца. В завершение он сказал королю:

— Я знаю, что это дело весьма сильно затрагивает вашу честь и положение.

Вернувшись в Рим, нардинал передал все имеющиеся у него материалы на экспертизу двум выдающимся знатокам канонического права — папским адвокатам Теодору де Лелццсу и Паоло Понтано. Эксперты тщательно отобрали все сомнительные моменты формально-правового характера и указали на обстоятельства, которые, по их мнению, оправдывали поведение Жанны до и во время суда.

Начали они с того, что оспорили правомочность епископа Кошона судить Жанну, поскольку она не совершила на подведомственной ему территории никакого преступления. Кроме того, они отметили, что подсудимой не дали защитника, и осудили недозволенные методы ведения следствия.

Что касается важнейших пунктов обвинения, в частности, факта ношения Жанной мужского костюма, то эксперты отметили, что она делала это по вдохновению свыше, а также для того, чтобы защитить свою девичью честь, и следовательно, это нельзя считать преступлением.

В свою очередь, инквизитор Франции Жан Брегаль тоже обратился к авторитетным французским теологам и канонистам, и те с энтузиазмом начали высказываться за оправдание Жанны. Аргументация при этом была проста: французская монархия по самой своей природе не способна доверять или покровительствовать еретикам, Жанна служила этой монархии, следовательно, обвинения в ереси, выдвинутые против нее, ложны.

Историк Владимир Райцес писал:

«Церковный хор, провозгласивший некогда анафему… Жанне, был готов ныне провозгласить ей… аллилуйю. В этом хоре особенно выделялись голоса тех, кто прежде верой и правдой служил англичанам, а теперь лез из кожи вон, чтобы заслужить милость нынешнего монарха».

Несмотря на всеобщее одобрение, ход дела вновь застопорился по причинам сугубо политическим.

Главной из них стало ухудшение отношений между Римом и Францией. Папа Николай V «пошел на принцип» и до конца своих дней оставался глух к просьбам дать реабилитации Жанны дальнейший ход.

РЕАБИЛИТАЦИЯ ЖАННЫ

24 марта 1455 года папа Николай V умер, и его преемником стал Каликст III, избранный благодаря поддержке французских кардиналов. И он не остался перед ними в долгу. Выборы нового папы состоялись 8 апреля 1455 года, а уже 11 июня Каликст III подписал рескрипт, назначавший архиепископа Реймсского, епископа Парижского и епископа Кутаисского комиссарами по проверке и пересмотру дела Жанны с правом вынесения окончательного приговора.

Реабилитационный трибунал приступил к работе 7 ноября 1455 года, собравшись на свое первое заседание в соборе Парижской Богоматери. Относительно этого мероприятия историк Робер Амбелен писал:

«Все последующее показывает, что оправдательный процесс был заранее подготовлен и проведен в полном согласии между Каликстом III и Карлом VII при посредничестве тайных эмиссаров».

Прежде всего, на заседание даже не была приглашена Изабелла Роме, которая последние несколько лет жила в Орлеане на пенсию, выплачиваемую местным муниципалитетом. Это нетрудно объяснить: женщина, вырастившая Жанну, была уже довольно стара и могла наболтать лишнего.

Началось новое расследование. Теперь комиссарам предстояло проверить не только материалы обвинительного процесса, но и обстоятельства жизни Жанны до плена и суда. Проверка потребовала нескольких месяцев напряженной работы. Уполномоченные трибунала и сами его члены опросили десятки свидетелей в Руане (декабрь 1455 года), Домреми и Воку-лёре (январь — февраль 1456 года), Орлеане (февраль-март 1456 года), Париже (март — апрель 1456 года) и снова в Руане (май 1456 года). При этом все слушания носили весьма целенаправленный характер: нужно было во что бы то ни стало доказать, что Жанна была существом простым и набожным.

Анатоль Франс в своей «Жизни Жанны д’Арк», вышедшей в 1908 году, писал:

«Насколько можно судить, иные показания оказались урезанными… Те, кто вел допрос, сумели побудить свидетелей по любому поводу утверждать, что она была простой, очень простой…»

Все выглядело настолько нарочито, что академик Луи Бертран сделал вывод о том, что «показания свидетелей выглядели так, как будто они подчинялись общему указанию».

Чего, например, стоит такое признание Орлеанского Бастарда:

«Я думаю, что Жанна была послана Богом и что ее участие в войне было скорее Божественным промыслом, чем делом рук человеческих. Многие причины заставляют меня так думать».

Второй важной особенностью процесса было следующее: свидетельские показания, изобилуя сведениями о Жанне до момента коронации Карла VII (Домреми, Вокулёр, Шинон, Пуатье, Орлеан и т. д.), почти ничего не говорят о последующих событиях, то есть о попытке взять Париж, об уходе на помощь Компьеню и, наконец, об обстоятельствах, при которых Жанна попала в плен. Таким образом, из поля зрения следствия выпадал большой и важный период жизни Жанны.

Объяснение этому факту может быть только одно: следователи преднамеренно обходили этот период жизни Жанны потому, что именно в это время произошло резкое изменение в отношениях между королем и той, кому он был обязан своей короной. Именно в этот период Жанну начали отстранять от влияния на государственные дела, именно тогда ее изолировали от армии и народа. Главных противников Жанны, архиепископа Реньо де Шартра и Жоржа де ла Тремуя, давно уже не было в живых, и Карл VII просто не хотел ворошить прошлое, потому что его собственная роль в этом самом прошлом выглядела не слишком-то благовидной.

Политическая направленность процесса реабилитации отчетливо проявилась и в стремлении снять ответственность с главных участников Руанского судилища, которые были живы, переложив ее на тех, кто уже умер. Эту тенденцию можно проследить с самого начала пересмотра дела, то есть с 1450 года.

Так, например, весной 1452 года в Руане проводился допрос нескольких членов трибунала, осудившего Жанну. Но человек, который играл на обвинительном процессе одну из самых важных ролей, а именно второй судья и представитель главного инквизитора Франции Жан Леметр, преспокойно живший в это время в Руане, на допрос даже не был вызван. Впервые имя Леметра рядом с именем епископа Кошона упомянуто в материалах расследования лишь в 1455 году. Жан Леметр в это время был уже в мире ином.

В 1450 году Гийом Буйе взял краткие показания у мэтра Жана Бопера, ближайшего помощника епископа Кошона, которому тот часто поручал вести допросы Жанны. С тех пор его больше не тревожили, хотя Бопер, являясь одним из наиболее осведомленных лиц, вполне мог бы сообщить множество ценных сведений (это и понятно, ведь он был жив до 1462 года). В то же время менее важные свидетели допрашивались и передопрашивались по нескольку раз.

Вообще к показаниям участников суда над Жанной следует относиться очень критически, особенно в том контексте, где они говорили о своей роли. Послушаешь их, так все они были сплошь и рядом честнейшие и порядочнейшие люди, которые, пренебрегая опасностью, пытались спасти подсудимую. И если из этих попыток ничего не вышло, то виноваты в этом покойный Пьер Кошон, покойный Жан д’Этиве (странным образом утонул в болоте) и покойный Николя Луазелёр (скоропостижно скончался в Базеле).

И странная вещь: кое-кому удалось убедить в своем добром расположении к Жанне не только судей по реабилитации (тех вообще мало интересовала степень личной ответственности свидетелей), но и позднейших исследователей. Так, например, прочная репутация доброжелателей Жанны укрепилась в исторической литературе за монахами-доминиканцами Мартеном Ладвеню и Изамбаром де ла Пьером. Единственной основой этой репутации являются показания самих монахов. При этом в мае 1431 года оба они поддержали обвинение Жанны в ереси и колдовстве.

В середине мая 1456 года следствие закончилось. В течение следующих полутора месяцев высокопоставленные комиссары изучали его материалы. Наконец, был назначен день, когда будет вынесен окончательный приговор. Этим днем стало 7 июля. Утром во дворце архиепископа Руанского, где некогда заседал трибунал Пьера Кошона, собрались члены реабилитационного суда во главе с Жаном Жувенелем дез Урсеном, архиепископом Реймсским. Истцов представляли Жан д’Арк и поверенный семьи д’Арк, ответчиков не было вовсе.

Сама процедура не заняла много времени. Она свелась к тому, что председательствующий огласил приговор, в котором перечислялись злоупотребления, имевшие место при слушании дела Жанны в суде покойного епископа Кошона, и отмечалось, что «названное дело запятнано клеветой, беззаконием, противоречиями и явными ошибками правового и фактического характера».

Относительно вынесенных Жанне обвинений Гийом Буйе сказал:

«Лживость их очевидна. Составленные бесчестно и с намерением ввести в заблуждение, они искажают ответы Девы и умалчивают об обстоятельствах, которые ее оправдывают».

В конце реабилитационного приговора говорилось:

«Мы отменяем (вынесенные прежде по этому делу) приговоры и лишаем их всякой силы. Мы объявляем названную Жанну и ее родных очищенными от пятна бесчестия».

Вскоре папа Каликст III подписал рескрипт о реабилитации Жанны.

Так Жанна была реабилитирована. Это произошло через четверть века после ее мнимой гибели на костре на площади Старого рынка в Руане.

ПОЧЕМУ ТАК ПОЗДНО?

Возникает справедливый вопрос: почему Карл VII приказал начать подготовку к процессу реабилитации Жанны только в феврале 1450 года?

Современные историки называют несколько причин. Во-первых, для короля было совершенно невозможно начать реабилитационные хлопоты при жизни Жанны.

Начнем с того, что невозможно было официально признать тот факт, что Жанна осталась жива, ибо на нее по-прежнему продолжало распространяться действие приговора, вынесенного в Руане. По этому поводу Робер Амбелен писал:

«В те времена освобождать ведьму от исполнения приговора, вынесенного святой инквизицией, было весьма опасным для любого, предпринимавшего такие попытки: в этом случае ему грозило отлучение от церкви».

С другой стороны, признание в том, что исполнение приговора было сфальсифицировано, повлекло бы за собой необходимость объяснять причины, официально объявлять о королевском происхождении Жанны, а следовательно, вновь будоражить общественное мнение разговорами о прелюбодеяниях королевы Изабеллы, о сомнительности прав на престол и т. д. и т. п. О сомнительности чьих прав, пояснять вряд ли стоит. Короче говоря, Карлу VII совершенно не хотелось вновь возвращаться к неприятным для него вопросам, которые едва-едва успела прикрыть завеса забвения.

КАНОНИЗАЦИЯ ЖАННЫ

После реабилитации Жанны прошло три с небольшим века, и вожди Великой французской революции, ненавидевшие все, что так или иначе было связано с монархией, запретили праздники в честь «монархистки» Жанны, уничтожили все связанные с ее именем реликвии, переплавили на пушки ее статуи.

Доброе имя Жанны восстановил Наполеон Бонапарт. Он заявил:

«Знаменитая Жанна д'Арк доказала, что французский гений может творить чудеса, когда независимость в опасности».

Во второй половине XIX века события вокруг имени Жанны вновь начали развиваться весьма бурно. В мае 1869 года епископ Орлеанский монсеньор Дюпанлу собрал епископов всех епархий, где бывала Жанна, и предложил им подписать совместное обращение к папе римскому Пию IX о канонизации национальной героини.

В 1874 году был созван епархиальный суд, в задачу которого входило представить Ватикану обоснования, по которым Жанна могла быть причислена к лику святых. Через два года этот документ был направлен в Рим и рассмотрен специальным отделом администрации папы римского, отвечавшим за ритуалы. Вплоть до 1894 года кардиналы-ритуалисты не решались доложить свое положительное решение папе. Да и самому папе Пию IX было не до Жанны д’Арк. Он обиделся на итальянцев за оккупацию Рима и объявил себя «затворником Ватикана».

27 января 1894 года, через двадцать лег после епархиального суда, новый папа римский Лев III наложил, наконец, на заключение кардиналов-ритуалистов свою положительную резолюцию.

18 апреля 1909 года в Риме, в соборе Святого Петра, состоялся торжественный обряд так называемой беатификации, во время которого папа Пий X провозгласил Жанну д’Арк добродетельной героиней.

Окончательная канонизация (то есть причисление к лику святых) Жанны д’Арк была торжественно завершена 16 мая 1920 года в Риме в присутствии почти тридцати тысяч паломников и шестидесяти пяти епископов, и сделал это папа Бенедикт XV.

Церковь провозгласила Жанну святой и признала истинной ее миссию, исполняя которую она спасла Французское королевство от англичан и бургундцев. Следует отметить, что Жанна была канонизирована совсем не как мученица, невинно погибшая на костре. Этой чести она удостоилась «за послушание, с которым исполнила миссию, полученную от Бога», с оружием в руках спасая Французское королевство.

Интересно отметить и другой факт: комиссии богословов из Пуатье для завершения «проверки» Жанны потребовалось три недели, трибуналу епископа Кошона — несколько месяцев, процессу по реабилитации Жанны — шесть с половиной лет, на причисление же ее к лику святых ушло сорок четыре года. И это стоило французскому правительству тридцать миллионов золотых франков.

РЕАБИЛИТАЦИЯ ЖИЛЯ ДЕ РЭ

Вскоре после реабилитации Жанны сам собой возник вопрос и о правомерности осуждения Жиля де Рэ: все-таки он был известным полководцем, героем победоносно завершившейся войны, боевым соратником святой Жанны. Однако среди друзей и родственников казненного маршала не нашлось ни одного человека, который бы рискнул выступить в защиту его имени.

Лишь в 1992 году по инициативе нескольких французских историков был организован новый судебный процесс, на котором имя маршала было полностью реабилитировано. Из архивов инквизиции были извлечены документы, из которых следовало, что не было никаких замученных детей и кровавых экспериментов.

Все оказалось значительно прозаичнее: Жиль де Рэ многим не нравился своей резкостью и независимостью суждений, многие были ему должны значительные суммы денег, слишком о многом он был излишне осведомлен и, в довершение ко всему, он обладал слишком большим влиянием на Жанну, которая в его руках могла стать очень опасным оружием.

Кроме того, как мы уже знаем, Жиль де Рэ общался с наследником французского престола Людовиком, сыном Карла VII, который с ранних лет начал интриговать против своего отца, пытаясь свергнуть того с престола.

Такой потенциальный союзник в стане опального Людовика был крайне нежелателен. Но взять и тривиально убрать с политической сцены своенравного героя Франции, как это нередко делалось с людьми чуть меньшего калибра, было опасно. Тогда-то и была создана так называемая «творческая группа» во главе с Жаном ле Фероном, казначеем Бретани, и Жаном де Мальтруа, епископом Нантским. Заручившись покровительством короля, эти люди просто успешно выполнили полученный ими заказ.

Вместо послесловия

В конце 2003 года по средствам массовой информации прошло сенсационное заявление украинского ученого-антрополога Сергея Горбенко, утверждавшего, что знаменитая Жанна д’Арк якобы не была сожжена на костре, а дожила до пятидесяти лет, что она не была простой крестьянкой, как гласит легенда, а происходила из королевского рода Валуа и что вообще никакой Жанны д’Арк не было, а ее в свое время придумали сами французы.

Чтобы понять всю серьезность данного заявления, достаточно сказать, что Сергей Горбенко работает в Институте антропологии во Львове и, являясь продолжателем теорий известного советского ученого Михаила Герасимова, занимается пластической реконструкцией внешности по черепам и скелетам людей прошедших эпох.

Будучи специалистом с мировым именем, Сергей Горбенко был приглашен французским правительством для исследования останков членов королевской семьи. Исследовав усыпальницу французского монарха Людовика XI в базилике Нотр-Дам де Клери близ Орлеана, Сергей Горбенко обнаружил, что женский череп, хранившийся вместе с черепом короля, принадлежал не королеве Шарлотте Савойской, умершей в тридцать восемь лет, а совсем другой женщине.

Украинский ученый заявил лондонской газете «Independent»:

«Вскрыв могилы, я получил информацию, которая привела меня к таким выводам, в которые я сам с трудом мог поверить».

Один из скелетов поразил его больше всего.

«Скелет принадлежал женщине, которая носила тяжелую амуницию и имела развитую мускулатуру. В Средние века такую мускулатуру могли иметь только рыцари, носившие стальные доспехи».

Сергей Горбенко пришел к выводу, что это останки так называемой Жанны д’Арк, которая в действительности была незаконнорожденной принцессой королевского рода Валуа.

Как известно, смерть Жанны д’Арк, сожженной на костре по обвинению в ереси и колдовстве, которое выдвинули англичане и их союзники из католической церкви, является одной из основных составляющих французского национального духа.

Сергей Горбенко заявил:

«Я уверен, что группа дворян составила план, который должен был повлиять на французский народ и армию и деморализовать англичан. Нельзя забывать, что в то время люди были глубоко религиозны и верили в чудо. Заговорщикам нужна была женщина, посланная Богом, чтобы спасти Францию. Миф о Жанне д’Арк распространился, обретя репутацию непреложной истины. В то время французский трон шатался, и монархия срочно нуждалась в «героической» фигуре, которая не только могла мобилизовать на борьбу с захватчиками, но и поддержать претензии наследника престола. Однако такой фигурой вряд ли могла стать сельская девчушка вроде Орлеанской девы из легенды».

Но, как выяснилось, незаконнорожденная принцесса сыграла свою роль гораздо лучше, чем кто-либо мог предположить. Она стала слишком влиятельной фигурой в глазах своих последователей, из-за чего сама начала представлять угрозу французскому трону.

Доктор Горбенко, верящий в то, что, после того как незаконнорожденную принцессу убрали со сцены, ее место на костре заняла совершенно другая женщина, ставшая мученицей, сделал заключение:

«Я думаю, что, если бы она заявила о своей принадлежности к династии Валуа, она могла бы свергнуть самого дофина».

Представители министерства культуры Франции, ознакомившись с теорией украинского ученого, назвали ее «чистой воды выдумкой».

* * *

Таковы последние новости этой большой и бесконечной истории, носящей название ЖАННА Д’АРК. Сколько их еще будет и будет ли в ней когда-нибудь поставлена точка? Как бы то ни было, единственным непреложным фактом является следующее: кем бы ни была Жанна д’Арк, она смогла вписать великолепную страницу в историю Франции.

Так что же это — творение Бога или изобретение заинтересованных в красивой легенде людей? Пример самопожертвования во имя Родины или одна из величайших фальсификаций во французской истории? Реальная героиня, павшая жертвой династической свары, или лишь своего рода символ, при помощи которого французские политики весьма искусно нагнетали антианглийские настроения?

Однозначного ответа на эти вопросы не даст никто, ибо, как утверждают французские исследовательницы жизни Жанны д’Арк Режин Перну и Мари-Вероник Клен, Жанна — «неисчерпаемая личность, о которой всего не будет сказано никогда».

Использованная литература

ЛЕВАНДОВСКИЙ А. П. Жанна д’Арк. М., 1962.

МЕРЕЖКОВСКИЙ Д. С. Жанна д’Арк//Лица святых от Иисуса к нам. М., 1999.

РАЙЦЕС В. И. Жанна д’Арк: факты, легенды, гипотезы. СПб., 2003.

ТВЕН Марк. Жанна д’Арк (перевод с английского). Минск, 1961.

AMBELAIN Robert. Drames et secrets de l’histoire. Paris, 1981.

ANDRE Francis. La v£rite sur Jeanne d’Arc, ses ennemis, ses auxilieres et sa mission d’apres les chroniques du XVe siecle. Paris, 1895.

GRIMAUD Jean. Jeanne d’Arc a-t-elle ete brûlée? Paris, 1952.

GUILLEMÌN Henri. Jeanne dite Jeanne d’Arc. Paris, 1970.

LAMY Michel. Jeanne d’Arc. Paris, 1987.

PERNOUD Régiпе. J’ai nom Jeanne la Pucelie. Paris, 1994.

PESME Gérаrd. Jeanne d’Arc n’a pas été brulde. Paris, 1960.

QUICHERAT Jules. Procds de condamnation et de rehabilitation de Jeanne d’Arc, dite la Pucelle. 5 vol. Paris, 1841–1849.

SAVE Gaston. Jeanne des Armoises, Pucelle d’Orldans. Nancy, 1893.

SERM01SE Pierre de. Les missions secretes de Jeanne la Pucelle. Paris, 1970.

WEILL-RAYNAL Etienne. Le double secret de Jeanne, la Pucelle révélé par des documents de l’époque. Paris, 1972.

INFO

Историческое расследование

Нечаев Сергей Юрьевич

ЖАННА Д’АРК

Тайна рождения

Научно-популярное издание

Редактор Г. Дзюбенко

Дизайн серии, обложка Т. Кудрявцевой

Макет вкладки С. Мжельского

Художественный редактор З. Буттаев

Технический редактор Л. Стёпина

Корректор О. Левина

Компьютерная верстка: И. Мамонтов

ИД № 04467 от 09.04.2001.

Подписано в печать 04.10.05.

Формат 84x108/32.

Бумага газетная. Гарнитура Newton. Печать офсетная.

Печ. л. 9,0 + цв. вкл. 0,5. Тираж 5000 экз.

Заказ № 15587. С-233.

Общероссийский классификатор продукции

ОК-005-93, том 2-953000.

Санитарно-эпидемиологическое заключение

№ 77.99.02.953.Д.006135.10.04 от 21.10.2004 г.

ООО «АСТ-ПРЕСС КНИГА».

107078, Москва, Рязанский пер., д. 3.

Отпечатано с готовых диапозитивов

в ОАО «Саратовский полиграфический комбинат».

410004, г. Саратов, ул. Чернышевского, 59.

Н59

Нечаев С. Ю.

Н59 Жанна д’Арк. Тайна рождения. — М.: АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2005. — 288 с., 8 л. ил. — (Историческое расследование).

ISBN 5-462-00291-2

УДК 94/99

ББК 63.3(4 Фра)-8

…………………..

FB2 — mefysto, 2023

Content

С. Ю. Нечаев
ЖАННА Д'АРК
Тайна рождения

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Предисловие

Глава первая Тайна рождения

Глава вторая Исторический контекст

Глава третья Разве не было предсказано…

Глава четвертая Шинон и Пуатье

Глава пятая Победа под Орлеаном

Глава шестая Реймс — Париж — Компьень

Глава седьмая Участь пленницы

Глава восьмая Руанское судилище

Глава девятая Жизнь после смерти

Глава десятая Реабилитация и канонизация

Вместо послесловия

Использованная литература

INFO