Джон М. Форд

Аспекты

John M. Ford

Aspects

Copyright © 2022 by The Estate of John M. Ford. Published by arrangement with Tom Doherty Associates.

All rights reserved.

© А. Питчер, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Предисловие

I

Окончен день, и умолкают стоны,

Покой при догорающем огне.

Прижатые у горла стынут пальцы,

И поцелуй несет тебе земля.

Проснешься завтра или никогда;

Ничто тебя не слышит в темноте[1].

Это написал Джон М. Форд. Это последний станс секстины, стихотворной формы, состоящей из шести стансов по шесть строк; во всех стансах повторяются одни и те же рифмы, но в разном, строго предписанном порядке. Форд написал секстину, вдохновленный какой-то фразой из моего «Песочного человека» – жемчужина, отыскавшаяся в мейле, написанном по совершенно другому поводу.

II

Джона М. Форда друзья звали Майком, и я, по счастью, мог считать себя его другом.

Майк Форд был похож на добродушного весельчака. С возрастом его брови разрослись, будто усики насекомого, нащупывающего бесконечность. Он был человеком с мягкими манерами, как обычно говорят о репортерах, которые на самом деле Супермены, и это описание ему очень подходило, ведь все его друзья и без того подозревали, что втайне он если и не Супермен, то какая-то особая разновидность человека, намного умнее и мудрее обычных людей.

Майк умер в одиночестве, от внезапного инфаркта, в 2006 году. Его смерть стала невероятным потрясением. Ему было всего сорок девять. Казалось, у него еще все впереди.

Он передавал мне «Аспекты» по главам в течение нескольких лет; при каждой встрече либо вручал мне распечатку очередного отрывка, либо извинялся за свою медлительность (причины были уважительными, например пересадка почки) и обещал передать очередную главу в следующий раз.

Майк умер четырнадцать лет назад. Мне очень не хочется писать это предисловие, ведь взяться за него значит признать два факта, в которые инстинктивно отказываешься верить.

Во-первых, что Майк действительно умер, окончательно и бесповоротно; а во-вторых, что его последний роман, «Аспекты», так и останется неоконченным.

Да, знаю, это магическое мышление, и все равно я верю, что пока предисловие не дописано, пока неоконченная рукопись «Аспектов» не опубликована, факты могут оказаться ошибкой.

В глубине души я знаю – так же твердо, как знаю, что завтра снова взойдет солнце, – что совсем скоро мне предстоит автограф-сессия в магазине «Дримхейвен букс» в миннеаполисовском районе Динкитаун, и примерно за полчаса до окончания туда придет Майк, пороется на книжных полках, побеседует с людьми, а потом, когда сессия закончится, мы с ним отправимся куда-нибудь поужинать (скорее всего суши) и побеседуем, причем говорить будет в основном Майк (за что я ему безмерно признателен), а под конец он вытащит из кармана пиджака последние главы «Аспектов», и я с благодарностью возьму их и подвезу его до дома, который служит ему офисом и где по рельсам, проложенным вдоль стен, бегает игрушечный паровозик.

За ужином я многое для себя открою. Я учусь задавать вопросы, потому что в ответ Майк объясняет мне то, чего я не знаю. Он очень эрудированный собеседник и в разговоре плавно переходит от высоких жанров к низким. Он способен переключиться с обсуждения кино и телевидения на Марло и Шекспира, а вдобавок совершить краткий экскурс в квантовую физику или малоизвестную экономическую теорию, и все это в пределах развития одной мысли. Может быть, он мельком вспомнит какой-нибудь интересный случай из своей биографии, и мне посчастливится услышать рассказ о том, как Майка в юности пытались завербовать спецслужбы, считая его вундеркиндом…

Он рассказывает только о тех эпизодах своей жизни, которые считает возможным упомянуть в разговоре с конкретным собеседником. Обо всем остальном он говорит уклончиво и туманно.

Но книжный магазин «Дримхейвен букс» давно переехал из Динкитауна, я давно уже не провожу автограф-сессий, а вдобавок сейчас, когда я пишу эти строки, в мире свирепствует ковид – и я необъяснимым образом волнуюсь за Майка Форда, у него всегда было слабое здоровье и поэтому ему необходима самоизоляция. (Он умер, напоминаю я себе, ему не нужна самоизоляция, он ни от кого и ничем не заразится… но я все равно волнуюсь.)

Если честно, я вполне рационально отношусь к смерти других моих друзей. Я горюю, смиряюсь и привыкаю, что их нет. Мне грустно, что с ними больше не поговоришь, но я не ощущаю их присутствия. А вот Майк словно бы вышел из комнаты на полуслове, и я все время жду, что он вот-вот вернется. Карло Ровелли[2], физик-теоретик и автор нескольких книг, рассказывает: Эйнштейн в письме к жене покойного коллеги уверял, что ее муж не прекратил существование, что он все еще живет и работает, но в прошлом, куда ей нет доступа. (Действительно, как сказал Л. П. Хартли[3], прошлое – это другая страна. Вот только нам в нее не попасть. Ее жители не умерли – они живут там, в своей стране, но не могут ее покинуть и приехать к нам. Границы закрыты.)

Иногда я перечитываю мейлы, которые Майк посылал мне, хотя вообще-то никогда не перечитываю старую переписку. Но никто из моих корреспондентов не мог, заметив опечатку в приглашении на вечеринку у костра, сделать из этого пьесу в стихах, а потом, как бы между прочим, собрать труппу талантливых людей и пьесу эту поставить. А Майк так и поступил.

Ну вот. Я прервал работу над предисловием и перечитал все сохранившиеся письма от Майка, после чего заглянул в YouTube, чтобы посмотреть последние две минуты телесериала «Заключенный» – мне захотелось ответить на какое-то замечание Майка и надо было освежить кадры в памяти…

И тут я снова вспомнил, и всегда вспоминаю, что ответить ему я больше не могу. Зато я отыскал секстину, которую он мне прислал, вдохновленный строкой из «Песочного человека», и мне показалось, что последний станс очень подходит для начала этого предисловия. Вот так.

III

В юности я мечтал стать молодым талантливым автором. Тем, кто еще в двадцать с небольшим напишет свой первый великий роман. Мои мечты не сбылись, но это даже к лучшему, ведь мне нечего было сказать.

А Майку было что сказать. Он и говорил. Ему было семнадцать, когда опубликовали его первые рассказы и стихотворения, и двадцать два, когда вышел его первый роман, «Сеть ангелов». Этот протокиберпанковский роман, в котором существует вполне убедительная киберсеть, увидел свет в 1980 году, за четыре года до «Нейроманта» Уильяма Гибсона.

Я познакомился с Майком Фордом – кстати, инициал М. означает Майло, а не Майкл – в Бирмингеме, в 1984 году, на конвенте. Он прекрасно шутил, но не так, как обычно шутят писатели. Он произносил отточенную остроту, ироничное замечание или хлесткую реплику в самый нужный момент (в отличие от меня), а не две недели спустя. Говорил он тихо, не уязвляя собеседника и не перехватывая лидерство в разговоре, но делал это с виртуозностью первоклассного комика. Мы подружились. Вскоре после нашего знакомства, в том же 1984 году, Майк стал лауреатом Всемирной премии фэнтези за свой роман «Дракон не дремлет» (в книге нет никаких драконов, точнее, дракон в названии – это символ Уэльса).

Всякий раз, когда Майк приезжал в Великобританию – обычно в августе, на фестиваль фолк-рок-музыки «Фэйрпорт Кропреди конвеншн», – мы встречались за обедом или за ужином, беседовали, и я многому учился.

Мы начали переписываться еще в то время, когда существовали пишущие машинки, почтовые марки и авиапочта. В одном из писем Майк объяснил мне, как писать секстины, составив само письмо в форме секстины.

Он писал гениально, для читателей, которых считал такими же гениальными, как и он сам.

После романа «Дракон не дремлет» Майк опубликовал две книги в межавторском цикле «Звездный путь» – «The Final Reflection», об опыте первого контакта клингонов, и «Сколько за планету?», музыкальный фарс под видом научно-фантастического романа. Среди персонажей романа выведен и я, под анаграмматическим псевдонимом. Мой персонаж исполняет, как мне кажется, лучшую песню в книге.

Когда я решил переехать в США, то выбрал Миннеаполис в значительной мере потому, что там жил Майк.

Он был моим лучшим читателем. У каждого автора есть лучший читатель или надежда его отыскать. Это ваш знакомый, который прочтет вашу книгу и поймет, о чем она и что именно вы хотели сказать, а еще отметит все ваши недочеты и сжато, но точно объяснит, как их исправить.

IV

Как я уже упоминал, главы «Аспектов» я читал по мере их написания. Майк всегда лично вручал мне рукопись, как бы между прочим, и всякий раз настаивал, что знакомиться с ней совершенно необязательно, а еще выражал надежду, что я не расстроюсь из-за допущенных им ошибок. Ни одной ошибки я так и не заметил. Может, их и вовсе там нет.

А книга мне очень понравилась.

Она начинается с дуэли и, как я думал, читая первую главу, действие происходит лет 150 тому назад где-то в Европе, в каком-то воображаемом месте наподобие того, о котором писал Аврам Дэвидсон[4]. Но по мере чтения оказалось, что это совсем другое.

Возникало ощущение, что Майк создает что-то новое в фэнтези, где ничего нового просто не бывает. Примерно такой была бы «Игра престолов», если бы ее автор обожал поезда и железные дороги. Действие происходит в месте, которое напоминает Европу XIX века примерно в той же степени, в какой Вестерос напоминает Британию XV века. Речь в романе идет, как мне представлялось, о политике и общении, о магии, об искуплении и о том, какие формы принимает любовь. По виду он похож сам на себя, как говорил Марк Антоний о крокодиле, а слезы у него мокрые[5].

У меня сразу же возникло множество вопросов к Майку – о персонажах, о месте действия, о том, чем эти люди похожи на нас и чем от нас отличаются. В этом романе о жизни и о любви, о поездах, о правительстве и о смерти есть и элементы научной фантастики, и хорошо прописанное устройство альтернативного мира.

Тогда я решил, что дождусь последней главы и задам Майку все свои вопросы после того, как дочитаю роман до конца.

И лишь потом, когда выяснилось, что последней главы не будет, я сообразил, что надо было задавать вопросы по мере их возникновения. Майк всегда с удовольствием отвечал на мои вопросы.

V

Майк умер четырнадцать лет назад. Одиннадцать лет назад я дал согласие написать это предисловие, а год назад должен был отправить его редактору.

Я берусь за предисловие, но тут же робею, как пугливый жеребенок, и переключаюсь на что-нибудь другое. Часто это другое непосредственно связано с «Аспектами» – я перечитываю старые мейлы Майка или саму книгу. Хоть она и не окончена, в ней есть почти все. Финал и продолжение можно вообразить…

Может быть, меня сдерживает внутреннее убеждение, что если я хорошо напишу это предисловие, то оно не понадобится. Мы перейдем на другие рельсы и окажемся в другой реальности, где Майк закончил эту книгу и написал остальные романы в задуманной им серии «Аспекты».

Увы, как бы хорошо я ни писал, Майк умер и живет в своей стране, в прошлом. А эта книга – то, что он нам оставил.

Нил Гейман

Апрель 2021

Аспекты

I

Осенние игры

Опав, безмолвно листья улеглись,

Пока под чьим-то шагом прошуршат.

Письмо назад мою вернуло мысль -

Бумаги хрупкость, букв изящных ряд.

Иной сезон иные изберут,

Туман весны, июльский ветерок,

Степенный зимний холод и уют,

Кто выбрал все, но удержать не смог.

Но в письмах, среди умственных забав,

Мы длили осень и ее устав.

Вот в мыслях снова осень, снова ты,

Как лета запоздавшего тепло,

Как яркие осенние листы,

И это тоже ветром унесло.

Глава 1

Город и одиночество

Говорят, если человек собирается умереть, то лучше умирать утром, когда день нов, чист и полон вопросов, на которые невозможно ответить, когда солнце только встало, чтобы пролить свет на все ночные дела. А еще говорят, если человек собирается умереть, обстоятельства его смерти не имеют значения.

На это утро, в мерклень, в Листуреле, столице республики Лескория, в двадцать пятый день месяца Пастыря, за три дня до начала праздника Равноденствия, то есть за шесть дней до собственно осеннего равноденствия, была назначена дозволенная законом дуэль. Она должна была начаться ровно в семь утра, и максимум к половине восьмого тот, кто придерживался определенных воззрений на утро и на смерть, убьет того, чьи воззрения были иными.

Утро выдалось ненастным, похолодало на месяц раньше, а с эстуария налетал ветер, хлесткий, как пощечина. Небо выглядело комковатым и каким-то скисшим, а вдобавок еще и закопченным, ведь из-за промозглой погоды камины затопили прежде, чем их хорошенько прочистили; пахло креозотом, к вечеру неминуемо загорится сажа в трубах, а цена мытого угля на городской бирже впервые за долгие годы превысила две золотые марки за телегу.

Потускневший золоченый купол листурельского кафедрального собора больше напоминал старую медь, медный купол Национальной галереи позеленел, будто от плесени, а стеклянные панели пакгаузов Гранд-вокзала, мутные от клубящегося под ними тумана, походили на вздувшиеся волдыри. В такие дни простые жители с затаенной тоской мечтали о возвращении короля на лескорийский престол, ведь королевское слово способно очистить дурной воздух и развеять ядовитые миазмы. Правда, на памяти нынешних лескорийцев ни один король не занимал престола, что придавало мечтам особую одухотворенность.

Сейчас было без двенадцати миним семь, и участники дуэли понемногу собирались в сквере у парка Ив, в западной части Листуреля, к югу от фешенебельного квартала Среброшвеек. С четырех сторон сквер окружали высокие дома, в одном из которых размещалось консульство крошечной островной республики, а в центре зеленела лужайка, обнесенная чугунной оградой. В сквере там и сям росли плакучие ивы с уже желтеющей листвой и всевозможные кусты, а еще был неухоженный розарий. За оградой столпились зеваки, школяры с учебниками под мышкой и любопытные торговцы. Жители окрестных домов деликатно выглядывали из окон верхних этажей. Участники предстоящего действа собрались на лужайке.

В дозволенной законом дуэли принимало участие много людей. Секундантами были две молодые женщины в цилиндрах и в длинных зимних плащах, под которыми виднелись фраки – синий и зеленый. Обе печально переглядывались, но друг с другом не заговаривали. Женщина в синем фраке держала в руках узкий кожаный футляр и не столько курила, сколько жевала толстую черную сигару. Главный распорядитель дуэли был одет в темно-зеленый камзол, перехваченный на поясе ремнем; на груди криво болталась церемониальная серебряная цепь. Белый шарф, повязанный на шелковой шляпе, уныло трепетал на влажном ветру. Распорядитель постукивал по земле тростью с набалдашником слоновой кости, то ли от скуки, то ли от нетерпения, то ли от того и другого. Рядом с ним стоял мальчик в куртке и фуражке, с жетоном на груди и деревянной шкатулкой под мышкой.

За спиной распорядителя маячил пристав в красном мундире с серебряными галунами и серебряными пуговицами на кителе; на голове черная кожаная шляпа, на ногах черные сапоги, на одном плече аксельбант, а на другом, будто для равновесия, ремень магазинного карабина. Все с неприязнью поглядывали на карабин, а пристав с такой же неприязнью смотрел на всех.

Чуть поодаль к стволу ивы прислонилась врач в длиннополой бордовой визитке, с багряным галстухом; на голове у нее красовалась лихо заломленная белая меховая шапка. Из жилетного кармана свешивался золотой брелок-розетка, знак принадлежности к гильдии чародеев. В делах подобного рода чародеи обычно исполняли роль наблюдателей и старались держаться как можно незаметнее. Гильдия поощряла такую практику, дабы пресечь слухи, будто чародеи за деньги помогают недобросовестным дуэлянтам.

Были здесь и два репортера, одетых затрапезнее остальных: один в кургузом драповом сюртучке, с хлопчатобумажным шейным платком и в котелке, а второй в кожаной тужурке машиниста и в фуражке; за неимением галстуха он обмотал шею замызганным шелковым шарфом. Первый представлял газету «Вечернее обозрение», а тот, что в тужурке, – «Северную звезду». По окончании дуэли северозвездинец сядет на товарный поезд и повезет репортаж в редакцию, как раз к вечернему выпуску – не придется тратиться на магнограф, да и статью никто не покромсает. Он достал карманную фляжку и угостил коллегу виски. Дуэль предстояла не из обычных; тут не годился текст со стандартными формулировками, куда можно вставлять имена любых участников. Один из дуэлянтов – корон и парламентарий, так что его смерть стала бы главной новостью, особенно на севере, где как раз и находился его коронат.

По традиции дуэлянты явились последними. Молодой кавалерийский офицер по имени Ферт пересек сквер, вошел за ограду, на ходу скинул плащ на руки своей секунданте и потянулся всем телом, тряхнув каштановыми волосами, стянутыми на затылке в хвост. Ветер теребил жабо его белой льняной сорочки.

Из-за ивы сделал шаг вперед корон Варис – высокий, темноволосый, очень худой человек в синевато-стальном фраке и серых брюках. Он снял фрак, аккуратно сложил его и передал своей секунданте, затем поправил подтяжки и чуть ослабил темно-синий галстух, но развязывать его не стал.

Ветер усилился, ивы зашелестели. Говорят, богиня Корис сотворила ивы, пребывая в глубокой печали. В нескольких кварталах от сквера часы на башне пробили семь.

Распорядитель дуэли произнес:

– Досточтимые господа, у вас еще есть время уладить либо смягчить ваши разногласия мирным путем. Напоминаю, что нанесенное оскорбление признано смертельным, но даже великим людям не зазорно удовлетворяться меньшим. Пойдете ли вы на уступки?

Закон требовал от распорядителя этих слов, но не мог диктовать, чтобы он произнес их с искренним чувством.

– Оскорбление нанесено, – заявил лейтенант Ферт. – И оно не изменится оттого, что его признают менее оскорбительным. Я не отступлю от своих намерений.

Варис молча кивнул.

– Что ж, вынужден напомнить вам, что начатое таким образом будет таким же образом завершено, – сказал распорядитель и дал знак своему помощнику.

Мальчик раскрыл деревянную шкатулку. Распорядитель вынул из нее тяжелый старинный пистолет, однозарядный, вручную набитый порохом. Закон не настаивал на его применении.

– Я – орудие завершения, – изрек распорядитель традиционную фразу.

Дуэлянты, смотревшие на распорядителя, перевели взгляды друг на друга.

– Скольких человек вы убили, лейтенант? – неожиданно спросил Варис. – Я убил двоих, при сходных обстоятельствах: в парке Трубачей – юношу, а в эстуарии – прелестную молодую женщину. Кстати, она тоже была лейтенантом кавалерии.

– Значит, я буду отстаивать не только свою честь, – заявил Ферт.

– Убитая этого не заметит, – сказал Варис.

– Вам меня не запугать, – дрогнувшим голосом произнес Ферт. – Как бы ни алел от крови ваш стилет, – добавил он, испытующе глядя на Вариса.

Лицо корона не изменилось.

– Я вас не запугиваю, а объясняю, что для меня это дело привычное. Мне вовсе не хочется вас убивать, лейтенант.

– Это ставит вас в невыгодное положение, – ответил Ферт, но не вызывающе, а просто констатируя факт.

– Что ж, – сказал Варис, – вам как… оскорбленной стороне надлежит выбрать оружие.

Он дал знак своей секунданте. Она загнала сигару в уголок рта и раскрыла кожаный футляр. Внутри, на бархатной подложке, тускло поблескивали четыре клинка.

– Сабли или рапиры, лейтенант?

О пистолетах никто не упоминал. Все присутствующие, кроме, пожалуй, репортеров, принадлежали к благородному сословию; их возвышенный аспект не позволял стреляться ради удовлетворения задетой чести. Пистолет распорядителя дуэли предназначался для другого.

Ферт осмотрел клинки:

– Прекрасное оружие, корон.

Варис рассеянно кивнул.

– Рапиры, – сказал Ферт.

Он выбрал тонкий прямой клинок с простым крестообразным эфесом, безо всяких украшений, проверил, хорошо ли он сбалансирован, и отошел в сторону. Варис взял такую же рапиру.

– В случае чего доложите Извору, – сказал он своей секунданте.

Она кивнула, бросила окурок сигары на землю и растерла его сапогом.

Распорядитель дуэли поднял трость горизонтально.

Варис и Ферт встали по обе стороны и скрестили над тростью кончики рапир.

Трость резко опустилась. Клинки, дуэлянты, да и весь сквер застыли в промозглом воздухе на несколько инстант, на пол-удара сердца, а потом раскатом грома загремела сталь.

Противники сошлись и в первые минимы держались на ближней дистанции. Лейтенант блестяще отбивал удары и делал выпады, легко переступая из стороны в сторону и пытаясь кольнуть Вариса. Корон почти не сходил с места; его уколы и выпады были непринужденными и прямыми, легко уловимыми для глаза и предсказуемыми для руки. Щелк, звяк, ш-шух, вжик – дуэлянты двигались слаженно, будто в постановке спектакля «Король Зарго» под открытым небом. Куда бы Варис ни устремлял рапиру, ее встречал клинок Ферта.

А потом вдруг не встретил. Кончик рапиры Вариса вонзился в левое плечо Ферта, и на белом льняном полотне выступила кровь. Варис выдернул клинок и снова занял боевую стойку. Ферт повторил его маневр. Они продолжили бой, сойдя с узкой садовой дорожки, и шагом двинулись по кругу; сталь хлестала по воздуху. Лейтенант больше не фехтовал, а сражался, стараясь найти лазейку в защите противника и нанести колющий удар. Ферт вскочил на каменную скамью, рубанул воздух и снова спрыгнул на землю.

Варис отпрянул, отбил удар круговой защитой и вроде бы оступился. Ферт ринулся вперед, с геометрической четкостью очерчивая смертоносную атаку. Клинок со свистом рубанул воздух.

Раздался резкий звон – рапира Ферта упала на плитки садовой дорожки. Из рассеченного правого плеча лейтенанта хлынула кровь. Варис стоял так далеко от противника, что лишь окровавленное острие рапиры указывало на причастность корона к ране.

Ферт посмотрел на Вариса, на его клинок, покосился на свою рапиру, отлетевшую в сторону, и нерешительно сделал шажок. Под сапогом захлюпала кровь. Варис молча ждал.

Лейтенант повернулся и бросился наутек.

Распорядитель дуэли направил пистолет в спину беглеца. Варис подступил к распорядителю, едва заметно шевельнул рапирой – и кончик клинка отвел дуло пистолета вверх как раз в тот миг, когда прозвучал выстрел. Пуля ушла в ветви ивы, из кроны выпорхнула стайка воробьев.

– Прошу прощения, – негромко сказал Варис. – Я смазал вам прицел.

– Ничего страшного, – ответил распорядитель, проверяя, не оцарапан ли пистолет. – Будем считать, что все разрешилось?

– Да, к моему полному удовлетворению.

– Согласен. – Распорядитель вложил пистолет в шкатулку, раскрытую помощником, затем поправил плащ и шляпу с белым шарфом. – Дамы и господа, приношу искренние извинения, но у меня еще одно дело подобного рода, ровно в восемь. Доброго вам пути к Богине.

– И вам доброго пути, – хором ответили остальные.

Варис молча кивнул, а репортер в кожаной куртке помчался к товарному поезду.

Распорядитель вместе с помощником и приставом покинули площадь. Немного погодя врач откланялась и тоже ушла.

Сидя на садовой скамье, Варис чистил клинки ветошью, смоченной в лимонном соке.

– Великолепно сработано, – сказала ему секунданта лейтенанта Ферта.

Ее щеки раскраснелись, возможно, от холода.

– Спасибо, – ответил Варис.

Она с поклоном удалилась.

Репортер «Вечернего обозрения» вытащил блокнот и авторучку.

– Изумительный поединок, милорд, просто изумительный. Скажите, корон, вы служили в армии?

– Нет. – Варис вытер клинок насухо и вложил в футляр. – Я почти всю жизнь провел в парламенте. – Он посмотрел на репортера и едва заметно улыбнулся. – Там тоже своего рода фехтование.

Репортер не сразу понял шутку, но потом все-таки рассмеялся:

– Ах, прекрасно сказано, милорд! Великолепно! Спасибо.

Он что-то записал в блокнот и отошел.

Секунданта Вариса раскурила новую сигару.

– Почему вы ему это сказали, милорд?

Варис убрал второй клинок и защелкнул футляр. Секунданта, из отставных военных, была знакома Варису; она приняла участие в дуэли по рекомендации Извора.

– Потому что он репортер, – дружелюбно объяснил Варис. – Ему надо было о чем-то написать. Теперь он сможет меня процитировать, и ему не придется ничего выдумывать.

Он откинулся на спинку скамьи, чувствуя, как пот холодит кожу сквозь сорочку, и посмотрел за ограду. Зеваки – десятка два, не больше – уже начали расходиться. У прутьев остался только светловолосый мальчуган. Варис отдал ему честь, мальчишка отвернулся и убежал.

– Который час?

Секунданта сверилась с карманными часами.

– Двадцать пять миним восьмого.

– Девяносто пять миним до начала заседания… Розальда, найдите мне кэб, пожалуйста. Да, и еще…

– Слушаю, милорд корон.

– Если случится следующий раз, я с удовольствием возьму вас в секунданты. Но я все-таки надеюсь, что следующего раза не будет.

– Да, конечно, – ответила она немного озадаченно.

Варис думал, хотя и не мог бы объяснить Розальде, что скорее всего это была его последняя дуэль. Те, кто за этим стоит, провалили уже третью попытку и теперь наверняка попробуют что-нибудь новенькое.

Поскольку Розальду порекомендовал Извор, то она, возможно, и сама участвовала в дуэлях, либо, что вероятнее, часто выполняла обязанности секунданты. Она служила в лескорийской армии, а лескорийские солдаты не знают, что такое настоящая война.

Она четко, по-военному, подозвала двуколку. Варис перебросил фрак через руку и снова поблагодарил Розальду, которая теперь должна была доставить клинки к Варису домой, в квартал Целительного Камня. После этого, если не случится четвертой дуэли, Варис с Розальдой будут встречаться лишь на светских приемах, на ежегодном армейском балу и на благотворительных чаепитиях, где они с улыбками раскланяются и скажут: «Да, мы знакомы», – напоминая друг другу об общем секрете, а всем останется только гадать, что же их связывает.

– В парламент, – сказал Варис кэбмену, сел в двуколку и добавил в окошко: – К западному входу.

Кэбмен кивнул, ловко щелкнул кнутом, и экипаж покатил по серым туманным улицам.

Двуколка повернула на юг, оставив позади жилые кварталы, и въехала на оживленную трассу, проложенную вдоль Свежа, небольшой реки, впадающей в Гранд с запада. Варис рассеянно следил, чтобы кэбмен не отклонялся от маршрута, и обдумывал предстоящие вопросы, вынесенные на обсуждение в палате лордов. Сегодняшняя повестка дня включала семь пунктов – как обычно, перед парламентскими каникулами пытались завершить все скопившиеся дела. Одно утешение – дебаты проходили куда быстрее обычного.

Четыре дня до Равноденствия, думал Варис. Еще четыре дня – и он окажется в сорока маршах от города, в усадьбе Странжа, среди других гостей и друзей, вдали от парламента, политических дуэлей и ядовитой столичной атмосферы. Однако за играми, философскими спорами и чаепитием в осенних сумерках Варис все равно будет напряженно прислушиваться к щелканью магнографа, а потом, вернувшись на поезде под своды Гранд-вокзала, ощутит необъяснимое облегчение.

Кэб взял вправо и пересек Свеж по Новому Дворцовому мосту. Поставленные всего несколько лет назад железные опоры, выкрашенные зеленым, уже успели облупиться; наверняка следующей весной в парламент внесут предложение о его покраске. Варис мысленно напомнил себе, что не мешало бы проверить цену на свинцовый сурик. Справа виднелся Старый Дворцовый мост – теперь он предназначался исключительно для пешеходов. Прохожие гуляли по мосту и, несмотря на пасмурную погоду, любовались видами. Под центральной каменной аркой проплыла угольная баржа. Даже сейчас, пятьсот лет спустя, арки были на удивление прочными. Фундамент моста заложили кверцийские зодчие, еще шестью веками раньше. А Новый мост лет через сто скорее всего проржавеет насквозь, даже если его тщательно обмажут суриком.

Варис посмотрел в левое окно кэба. Позади, там, где Свеж впадал в Гранд, высился дворец, беспорядочно возведенное, но весьма впечатляющее сооружение – сумбурная смесь башен, фортеций, арок и контрфорсов, опоясанная остатками трех разновозрастных крепостных стен. Фундамент дворца, как и первое внутреннее кольцо, тоже построили кверки. С тех пор как империя распалась, каждый правитель Лескории считал своим долгом добавить ко дворцу хоть что-нибудь, а что-нибудь обязательно сломать. Собственно говоря, в этом и была вся Кверция: разобранная на части, перезастроенная, перепаханная, перекопанная и взорванная, Блистательная империя все равно сохранялась и вокруг, и у тебя под ногами.

Кэб доехал до Южного Угла, где прибрежная кромка парковой зелени и жилые кварталы, заселенные горожанами среднего достатка, сдерживали наступление промышленной зоны, раскинувшейся на юге, а потом резко свернул на восток и, обогнув Сливовое Кольцо, пересек реку Гранд по высокому каменному мосту на металлических опорах, под которыми свободно проходили трехмачтовые шлюпы. Туман понемногу рассеивался, и чуть дальше к югу, вдоль эстуария, уже виднелся лес мачт и такелажа. Широкий тракт сменили городские улицы Восточной набережной, чопорные и проложенные по строгой сетке.

Точнее, эти улицы некогда были чопорными и проложенными по строгой сетке. Теперь же их заполонили тележки цветочниц, возки с пивными бочками, двуколки и кареты всех мастей (кэбмен фыркнул, и Варис, выглянув в окно, увидел, что какой-то болван перегородил всю улицу, пытаясь втиснуть в узкий переулок экипаж, запряженный четверкой лошадей), торговцы арахисом, свежей рыбой, сосисками, пирогами с угрем, бойкие зазывалы и усталые проститутки, доктора, совершающие обход, и уличные скрипачи, играющие за медный грош, священнослужители утрени, раскланивающиеся со священнослужителями обедни, работники ночной смены, идущие навстречу работникам дневной смены, идущим навстречу тем, кто богат настолько, что не работает, но изнемогает от усилий. Улицы пахли мукой и мочой, горными цветами, жареной свининой и дешевым пивом, оглашались криками разносчиков и детскими песенками, лошадиным ржанием и людскими стонами. Все они, обнесенные стенами высоких многооконных зданий и защищенные крышей из угольного дыма и магнографных проводов, были так спрессованы, что людскую массу можно было резать ломтями.

Как здесь вообще живут, думал Варис; как ощутить, что ты живой, пока ты здесь не жил?

Улицы стали шире. Появились деревья и геометрические фигуры лужаек, где зеленела трава, необычайно яркая на фоне серого города. Кэб проехал мимо парка Королей Кларити, все еще окутанного туманом, превращавшим парковые скульптуры в подобие кладбищенских памятников. По другую сторону парка, на Виноградном проспекте (последние виноградники росли здесь шесть веков назад, а теперь по фонарным столбам вились лозы кованого железа), стояло здание парламента: двадцать колонн украшали южный фасад, сорок широких мраморных ступеней вели к проспекту. В солнечную погоду здание выглядело очень белым и очень красивым.

Кэбмен, как и было велено, направил двуколку к небольшому дворику в западном крыле и остановился у неприметной двери.

– Сколько с меня? – спросил Варис, собираясь с мыслями и на выход.

– Три талера и четыре гроша, досточтимый господин.

Варис вручил ему четыре серебряных талера, прибавив, что сдачи не надо. Кэбмен отсалютовал хлыстом и уехал. Пройдя через пустынный сад, Варис позвонил в колокольчик. Привратник, укоризненно взглянув на сорочку и небрежно повязанный галстух посетителя, распахнул дверь. Стены скромно обставленного вестибюля, выкрашенные светло-зеленым, должны были давать отдых усталым глазам. Часы за стеклом показывали без шести миним восемь. Варис пожалел, что не оставил больше чаевых и не запомнил номер кэба. По дубовой лестнице он поднялся на второй этаж, хотя его кабинет находился на третьем. Из-за дверей вдоль коридора доносились негромкие звуки: позвякивали чайные чашки, шуршали газетные страницы, хрустели поджаренные хлебцы.

Варис постучал в дверь.

– Открыто, – послышалось изнутри.

Он вошел.

Главный лорд-парламентарий занимал кабинет в три раза больше обычного, но там все равно было тесно. На стенах прихожей, сплошь увешанных табличками, свитками и почетными грамотами, не оставалось свободного места; у огромного письменного стола стоял такой же огромный глобус. За дверью в противоположной стене виднелись вход в библиотеку и вход в зал заседаний. В зале заседаний, вокруг стола, обитого зеленым сукном, парламентарии проводили много времени, кромсая лоскутную конституцию республики Лескория, как хирурги, оперирующие безнадежного больного, пытаясь на живую нитку сметать нечто жизнеспособное, сильное и стойкое. Разумеется, хирурги либо сами были чародеями, либо могли пригласить чародеев, дабы силой мысли очистить дурную кровь, восстановить нарушенную работу внутренних органов и срастить сломанные кости. С законами и статьями конституции дело обстояло куда плачевнее: ущерб тут причинить значительно легче, а исправить его – намного труднее.

У окна, из которого струился бледный северный свет, на зеленом бархатном диване сидел Извор и читал книгу. Чуть поодаль стояла тележка с остатками завтрака и кипой утренних газет.

Пепельно-русые волосы Извора, гладко зачесанные назад с высокого лба и от висков, припорошила седина; длинные пушистые усы дополняли аккуратно подстриженную острую бородку. Очки в стальной оправе сползли на самый кончик крупного носа. Извор был одет в темно-серый, почти черный фрак и сизо-серые брюки. На льняной салфетке, прикрывавшей колено, лежала намасленная булочка.

Извор закрыл книгу и задумчиво посмотрел на булочку.

– У вас такой вид, будто вы всю ночь кутили напропалую.

– Если бы, – вздохнул Варис.

– Вы убили лейтенанта?

– Нет, ранил. И он сбежал.

– А распорядитель дуэли…

– Промахнулся. Мне надо переодеться.

– Не спешите. Выпейте чаю. И вот, угощайтесь… – Извор откусил от своей булочки.

Варис посмотрел на поднос с завтраком и сразу почувствовал, что голоден; перед дуэлью он лишь выпил чашку крепкого черного чаю. Он налил себе из чайника, не спрашивая, почему на подносе две чашки. На блюде, накрытом серебряным колпаком, лежала горячая копченая селедка. Извор ее терпеть не мог, но с дуэлями был знаком не понаслышке.

– Вы мне так и не объяснили, почему этот молодой человек так жаждал вас убить, – сказал он.

Копченая рыба обожгла Варису нёбо; он отпил чаю.

– Восемнадцатого числа я произнес речь о ценности кавалерии. Статский дармоед осмелился затронуть честь мундира, ну и так далее.

– Разумеется, честь мундира.

Варис удивленно изогнул бровь. Неужели Извор в это верит?

– Вчера вечером ваш приятель Винтерхольм доставил мне копию письма, в котором идет речь о лейтенанте Ферте и его внушительном карточном долге. Честь мундира, ну и так далее. – Он взглянул поверх очков на Вариса. – Я спросил бы, каким образом Винтерхольм добывает все эти сведения, но, боюсь, вы мне не ответите.

– Удачно, что Ферт – кавалерийский гвардеец, – сказал Варис. – Вряд ли он когда-нибудь видел кровь. А был бы настоящим фехтовальщиком, как двое до него, пришлось бы его убить.

– Мало кто из моих знакомых после начала поединка стал бы раздумывать, целесообразно ли убивать противника. – Извор доел булочку, отложил книгу и встал; он был рослым и дородным, на голову выше и в полтора раза шире Вариса. – Предупреждать вас бесполезно, но все-таки будьте поосторожнее в своих публичных высказываниях о лескорийских вооруженных силах.

– Я же показывал вам материалы о Сарманджае, и мою речь вы слышали, – сказал Варис. – Имперская конница была ничуть не хуже любой другой кавалерии – особенно нашей, которая вот уже девяносто лет не вела боев, – но когда они пошли в наступление против пехотинцев с ружьями, то потеряли семь всадников из каждых десяти, а остальные были так изранены, что атаковать противника не смогли. – Он опустил чашку на поднос. – О храбрости здесь речи нет. В наши дни на войне храбрость не требуется. Не моя вина, что у нас этого не понимают.

– Да здравствует мир, – вздохнул Извор.

Варис неожиданно усмехнулся.

– Похоже, вы не утратили чувства юмора, – сказал Извор. – Очень хорошо.

– Кстати, в письме о карточных долгах упоминаются еще какие-нибудь имена?

– Нет. А что, должны?

– Ферт заявил что-то об алой крови на моем стилете. По-моему, ему это подсказали.

– Вот оно что, – задумчиво протянул Извор.

Двести лет назад, на заре существования парламента, корон Алoстилет играл в нем важную роль. Извора иногда называли вторым Алoстилетом, и он ненавидел это прозвище. Тот, кто погасил карточный долг Ферта, скорее всего и велел лейтенанту произнести эту фразу. Разумеется, доказать это было невозможно, что и признал Извор.

– Между прочим, Винтерхольм принес письмо мне потому, что не смог вас найти. Вы были на Студеной улице?

– Нет, я был дома. Но я отпустил Хламма пораньше и, наверное, не услышал звонка.

– Винтерхольм решил, что вы отправились на Студеную улицу.

– В последнее время она ему покоя не дает. Видно, из-за названия.

– А вы давно к ним заглядывали?

– Недели две назад.

– А по-моему, вы уже несколько месяцев туда не наведывались, – сказал Извор.

– Все может быть. Ладно, мне надо переодеться перед началом заседания.

– О вас там часто спрашивают. Вы им нравитесь, Варис.

– Я регулярно оплачиваю все счета.

– Вы им нравитесь, – с мягким нажимом повторил Извор.

– Это радует. Но я пока не чувствую необходимости.

– Поздравляю.

– Извор, вы же знаете, за это время прошло шесть голосований по важным для нас вопросам, сегодня седьмое, а через три недели – восьмое. Или вы считаете, что мои личные дела играют большую роль в нашей стратегии? – Варис снова улыбнулся. – Разумеется, я не стану возражать…

– Новая редакция покамест далека от завершения, – сказал Извор. – Сегодня нам предстоит бой, а потом еще сотни всевозможных битв, больших и малых. А если вы сосредоточитесь только на боях и забудете о том, как дышать полной грудью, то от вас будет мало толку.

– На Студеную улицу ходят не для того, чтобы дышать полной грудью. Во всяком случае, я хожу туда не ради этого.

– Но вы поедете к Странжу на праздник Равноденствия?

– Да, конечно. Я отбываю завтра, поездом.

– Прекрасно. – Извор сложил документы на столе. – Что ж, ступайте. Вам еще надо переодеться.

Варис поднялся по лестнице на свой этаж. Они с Извором так и не обсудили сегодняшние дела, но в этом не было нужды.

Он вошел в свой кабинет – комнату с гардеробной и умывальной, – вызвал горничную, стянул с шеи галстух, снял сорочку, налил воды в таз и начал приводить себя в порядок: распустил волосы, причесал их, снова собрал в узел на затылке и ополоснул глаза. Потом взял из шкафа в гардеробной свежую белую сорочку и надел, но не успел застегнуть, как в дверь постучали.

Лейва, коридорная третьего этажа (как говорили, служившая здесь еще при кверках), вкатила в комнату латунную тележку и даже не моргнула, увидев спущенные подтяжки и нижнюю рубаху Вариса.

– Добрый день, милорд, – сказала она, поправляя белый форменный халат.

– Доброе утро, Лейва. – Варис протянул ей грязную сорочку. – Постирайте и чуть подкрахмальте, пожалуйста.

Парламентариев здесь кормили, обстирывали, штопали им одежду; если попросить, ставили в кабинете кровать, а на каждом этаже можно было принять душ или ванну. В общем, западное крыло напоминало гостиницу, только без особых удобств.

– Будет исполнено, милорд.

Где-то в коридоре четко застучали каблуки.

– Который час? – спросил женский голос. – Сколько времени до начала заседания?

Женщина говорила с гортанной хрипотцой, свойственной жителям Запада. Голос был смутно знакомым.

Варис выглянул в коридор. На женщине был черный бархатный камзол, расшитый серебром, с эмблемой на левой груди – меч и заходящее солнце; бриджи для верховой езды заправлены в высокие сапоги. В черных волосах, перехваченных серебристой плетеной лентой, поблескивала ранняя седина. Наряд лет на сто двадцать отставал от современной столичной моды. Лицо широкое, нос явно сломан, но, в общем, приятно глазу, подумал Варис.

– Девять миним, – сказал он. – Первый звонок за три минимы до начала. Вы успеете дойти до зала заседаний.

Она пристально посмотрела на него, точнее, на его расстегнутую сорочку, и сказала:

– Спасибо.

– Рад помочь. Вы – миледи Лумивеста? Из Западного Края?

– Я рада, что меня здесь кто-то знает.

– Ну что вы, не обижайте Лейву, – сказал Варис, застегивая сорочку. – Она вас хорошо помнит.

– Миледи коронесса приезжала сюда в десятый день Копья, как раз после средненя. Тогда она тоже останавливалась в триста девятнадцатом номере, а на завтрак, как и сегодня, спросила яичницу с солониной, – сказала Лейва с улыбкой записной кокетки.

– Ну вот, коронесса Третьего Этажа вас не забыла, – сказал Варис. – Если не ошибаюсь, вы приехали лично подать петицию. Она внесена в повестку дня седьмым пунктом.

– Большое спасибо, но я приехала с той же петицией, которую вы уже пять раз оставили без внимания, – холодно произнесла Лумивеста.

Теперь Варис окончательно все вспомнил.

– Лумивеста, дочь палиона Чесдони, коронесса Великого Разбойничьего Кряжа. Вам досаждают бандиты.

От неожиданности она запнулась:

– А… ага.

Действительно, западинский выговор, подумал Варис.

– А вы… – снова начала она.

– Варис, корон Корвариса, – с легким поклоном представился он, застегивая манжеты и пытаясь оценить положение.

Лумивеста унаследовала свои владения три года назад. Ассамблея пять раз отклоняла ее прошение о помощи. Сегодня результат будет тот же. А Варису еще предстояло разобраться с пятым пунктом повестки дня.

– Раз уж вам известны обстоятельства моего дела, что вы собираетесь предпринять? – спросила Лумивеста, без излишней резкости.

Возможно, с пятым пунктом уже разобрались – поставили на рельсы, как выразился бы Винтерхольм. Что ж, к полудню будет ясно.

– Если мы сейчас начнем это обсуждать, то в Ассамблею я приду полураздетым. С вашего позволения, давайте поговорим за обедом?

– Да, конечно, – ответила она.

– Что ж, встретимся в обеденный перерыв. Доброго вам утра, коронесса.

– И вам… корон.

Варис захлопнул дверь и начал повязывать галстух. Едва он успел застегнуть жилет и надеть синий фрак, раздался первый звонок.

Разумеется, Варис пришел вовремя и, оглядев зал, с удовлетворением отметил, что Лумивеста тоже не опоздала.

В палате лордов было четыреста мест, расположенных восемью рядами, полукругом перед помостом спикера и креслом председателя. Балкон галереи у дальней стены предназначался для посетителей; в обоих ее концах стояли два пристава в красных мундирах с серебряными галунами. В руках они держали булавы, и не было пока случая, чтобы это церемониальное оружие пускали в ход по прямому назначению, а не как жезл регулировщика. К счастью, в свое время парламентарии не приняли предложения верховного судьи заменить булавы на ружья.

Две газовые люстры лишь слегка закоптили стены из светлого мрамора с золотистыми прожилками; резные дубовые кресла украшала отделка из кованого железа; по стенам были развешаны старинные геральдические стяги тех восхитительных времен, когда палионы на боевых скакунах разбивали друг другу головы ради доблести и славы; тут же красовался государственный флаг, на котором серебро Западногорья теперь соседствовало с синевой Грандоречья. Лишь через двадцать лет после отречения короля от престола королевский штандарт перенесли из палаты лордов в Национальную галерею, куда, как хорошо знал Варис, многие приходили повздыхать над бедным изгнанником.

Часы пробили девять. Парламентский капеллан вознес молитву Богине во всех ее аспектах, испросив ее благословить Ассамблею, и председатель палаты лордов – в этом году его обязанности исполнял Пользен, один из лордов чародейских, – объявил заседание открытым. После этого Извор, главный лорд-парламентарий, зачитал повестку дня.

Зал заседаний был наполовину полон. Прекрасная явка, подумал Варис. По списку в палате лордов двести семьдесят восемь мест отводилось представителям коронатов – лордам светским, восемьдесят – лордам чародейским и тридцать шесть – лордам духовным. Обычно на заседаниях присутствовало около трети от общего числа лордов. И по большей части это были не лорды. Коронам и чародеям разрешалось посылать своих представителей, уполномоченных вести дебаты и голосовать. Многие лорды пользовались этим разрешением, но даже их представители не всегда являлись на заседания.

Кворум, необходимый и достаточный для голосования, со временем мало-помалу сокращался и сейчас составлял семьдесят коронов и двадцать чародеев, а представителей духовенства и вовсе не требовалось. Вдобавок такое число голосов считалось необходимым лишь для принятия решений, имеющих обязательную силу. Помнится, два года назад, как раз после зимних парламентских каникул, на открытие заседания пришли только Извор, Варис, тогдашний председатель, шесть коронов, два чародея и священнослужитель. По некотором размышлении было решено продолжить работу.

На следующее утро, когда кворум все-таки собрался, выяснилось, что пятьдесят три пункта повестки уже прошли стадию обсуждения и по ним надлежало голосовать. После этого посещаемость улучшилась – ненамного, но приемлемо.

Варис прикинул, что сейчас в зале чуть больше двухсот пятидесяти человек, из них всего двенадцать лорды духовенства; два дня назад проходили выборы главы церкви, и не все священнослужители успели вернуться из четырех образариев. Варис был хорошо знаком с новоизбранным чаробразом и знал, что увидится с ним через два дня, у Странжа.

Чародеи или их представители явились почти все, отсутствовало не больше десятка. Видимо, все знали о пятом пункте повестки дня. Что ж…

Варис отыскал взглядом корона Баклера. Его присутствие означало только одно. В галерее посетителей, за спиной одного из приставов, сидел Каббельс, верховный судья республики Лескория, в кроваво-красном мундире с серебряной лентой через плечо. Рядом с ним стоял еще один пристав, на всякий случай. Каббельсу было чуть за сорок; лицо его еще не утратило своеобразного, словно бы ястребиного, очарования, хотя этот ястреб явно ел больше мышей, чем полезно для его фигуры.

Согласно на редкость четко изложенной статье лескорийской конституции, верховному судье запрещалось обращаться к парламенту или вносить на рассмотрение свои инициативы. Поскольку Каббельс этого сделать не мог, его предложения продвигал Баклер. Именно от него поступило прошение снабдить приставов ружьями, ведь приставы удостоились особого упоминания в конституции (статья двенадцать, раздел три), а вот у армии не было конституционного мандата на существование. К тому же представителям городских властей и торговцев в палате общин это предложение очень понравилось.

Сегодня Каббельс улыбался. И Баклер тоже. Улыбка Баклера выглядела жутковато. А в зале присутствовали семь восьмых от числа лордов чародейских, имеющих право голоса.

Может, пятый пункт повестки дня и поставлен на рельсы, но поезда иногда сходят с путей. Варис украдкой посмотрел на Извора, который, как обычно, прекрасно владел собой, хотя наверняка оценил обстановку, заметив и Баклера, и чародеев, и Каббельса в галерее посетителей.

Один из лордов духовенства огласил первый пункт повестки дня – прошение об официальном признании заслуг ушедшего на покой чаробраза капеллы Скороби, одного из четырех главных священнослужителей страны. Именно его преемника избирали в тёмнень. Прений не было. Предложение немедленно поддержали и приняли единогласно. Курьер отправился в палату общин, которой предстояло одобрить принятый законопроект.

Предложения по второму и третьему пункту повестки дня поступили из палаты общин – просьбы городских властей Кум-Стрейта о сносе двух исторических объектов. Первый, каменный мост, возведенный пять веков назад, действительно обветшал и представлял серьезную угрозу для судоходства, а вот вторым объектом была кверцийская вилла в черте города. Судя по всему, «развалины» – резные каменные фризы, керамика и кованое железо, а возможно, и статуи, фрески или мозаичные полы – стоили гораздо больше, чем сама вилла в ее удручающем состоянии. К сожалению, отклонять просьбу не имело смысла, поскольку городские власти Кум-Стрейта внесут то же самое предложение на следующее заседание парламента, только с большей настойчивостью. Или случится необъяснимый акт беспрецедентного вандализма, но его расследование ни к чему не приведет.

Парламент мог объявить любые владения охраняемым объектом государственной важности, как было сделано с лесными массивами, парками и полотном железных путей. Однако охраняемые владения не приносили налогов в казну. В сущности, присвоение охранного статуса означало конфискацию объекта, пусть даже законным путем. Предложения о присвоении охранного статуса делались в исключительных случаях. К счастью, по законодательству любой снос подобных объектов требовал особого разрешения.

Оба предложения были приняты – о сносе моста единогласно, о сносе виллы – открытым голосованием, три к одному.

В половине одиннадцатого председатель объявил перерыв на четверть часа. Варис вышел в вестибюль, где по распоряжению парламентского мажордома подавали чай и печенье. Варис взял две чашки чаю и, вернувшись в зал, отдал одну Извору.

– Я только что говорил с Кладеном, – сказал Извор. – Он очень хочет с вами побеседовать. Вы знакомы?

Кладен, лорд чародейский, как раз подходил к своему креслу в первом ряду сектора, где сидели представители его фракции. Лысый морщинистый толстяк в темно-синем фраке и в галстухе, заколотом булавкой с золотой розеткой, производил впечатление рассеянного человека, но это была иллюзия. На самом деле он слыл самым уважаемым чародеем в Лескории и шестикратно избирался главой национальной гильдии чародеев. На заседаниях парламента Кладен появлялся редко и непредсказуемо; его присутствие само по себе не означало, что в повестку дня включено что-то важное, но сегодня оно говорило о многом.

– Нет, официально мы не представлены, – сказал Варис. – Разумеется, я буду счастлив познакомиться с главой гильдии, но, может, как-нибудь в другой раз?

Небрежным тоном, чтобы посторонние восприняли вопрос как праздное любопытство, Извор осведомился:

– Ради Матери-Волчицы, признавайтесь, что вы натворили, милорд корон?

– Надеюсь, ничего особенного, – ответил Варис. – Точно так же, как и вы не сделали ничего особенного, когда внесли предложение в повестку дня. – Он взглянул на галерею; Каббельс и его телохранитель уже вышли. – Все зависит от того, что сделают другие и когда именно они это сделают.

– Да, – задумчиво сказал Извор. – Спасибо за чай.

Варис вернулся на свое место. Никаких затруднений возникнуть не должно – во всяком случае, с Извором. Невозможно проработать в мельчайших подробностях все планы до единого, но порой так и лучше.

Варис провел вчерашний вечер интересно и в некоторой степени напряженно, в обществе трех светских чародеев. В какой-то момент у него страшно разболелась голова, однако он не обращал на это внимания до тех пор, пока не убедился, что внушил своим собеседникам все, что хотел до них донести. После этого он отправился домой, отпустил дворецкого и так сосредоточенно смотрел на стену, что не услышал, как Винтерхольм звонит в дверь.

Но головная боль прошла, Кладен явился на заседание парламента, а Извор побеседовал с главой гильдии чародеев на глазах двух сотен присутствующих. Все было на рельсах.

Перерыв закончился. Четвертым пунктом в повестке дня стояла петиция, зачитанная каким-то короном со Срединных Равнин, о пожаловании домовладения одному из торговцев в его коронате. Этот старинный обычай был древнее, чем пожалование короната. Домовладелец имел право укреплять жалованный участок земли и вооружать своих слуг. Поскольку за последние сто пятьдесят лет новых коронатов не создавалось, а новая редакция конституции вообще не предполагала их создания, такие петиции были очень популярны среди новоиспеченных богачей. А поскольку укрепленные строения, охрана и оружие облагались налогом, такие петиции были очень популярны и в парламенте.

Несколько миним корон рассказывал о добром нраве и миролюбии будущего домовладельца, который намеревался возводить укрепления и вооружать своих домочадцев. Петицию приняли единогласно. Возможно, палата общин ее не одобрит, подумал Варис. Депутаты палаты общин куда лучше лордов представляли себе нрав будущего домовладельца, а те, кто сам получил такое пожалование, не хотели, чтобы подобную честь оказывали всяким там кузнецам или повитухам с кое-какими связями в Листуреле.

В восемь миним двенадцатого Извор, который представлял следующую инициативу, передал слово председателю, чтобы тот огласил пятый пункт.

Эта инициатива была пробным шаром. В новой редакции конституции, которую готовил Извор, предполагалась новая статья. В ней говорилось: «…коль скоро чародейство является искусством и деятельностью, которая добровольно практикуется магистрами, сознающими накладываемые ею ограничения и риски, то все плоды этой деятельности следует считать результатом намеренных действий магистров в соответствии со всеми правами и обязательствами, закрепленными в отношении таковых действий в соответствующих законодательных актах…»

Иначе говоря, если чародей заставил дождь пролиться на иссохшие поля того или иного землевладельца, то землевладелец не имеет права отказать ему в оплате на том основании, что дождь якобы проливается по воле Богини. Предположительно лордам чародейским это понравится. Однако это также означало, что, если дождь привел к наводнению, которое залило поля или пастбища – а, исходя из природы магии, такой результат вполне возможен, – на чародея могут подать в суд. И вот это лордам чародейским явно не понравится.

Разумеется, лордам чародейским это не понравилось. Они перешептывались до тех пор, пока председатель не застучал церемониальным жезлом, а потом один из чародеев встал, прося слова. Его звали Дериано. Он был худощав, невысокого роста, с тоненькими темными усиками и аккуратной квадратной бородкой. На нем был элегантно скромный черный фрак из дорогой ткани, жилетка, расшитая золотистыми розетками, и крупные рубины в перстне и в цепочке часов. Во всем, начиная с вымышленного кверцийского имени, он точно соответствовал газетному образу светского чародея. Нынче утром он был бледен, под глазами залегли темные круги – видно, полночи не спал.

Варис знал, как именно Дериано провел ночь, потому что сам очень поздно распрощался с помощником Дериано и его спутниками, еще не меньше получаса помощник ехал в кэбе к своему магистру, чтобы рассказать ему все, о чем болтал вусмерть упившийся корон.

Извор дал слово Дериано. Чародей поблагодарил его, глядя на Извора сочувственно и в то же время недобро, и обратился к присутствующим:

– Позвольте мне начать с того, что я восхищаюсь стремлением корона Извора к правосудию. Есть ли среди нас те, кто не разделяет этого стремления? По-моему, нет. – Он выразительно посмотрел на галерею, где сидел Каббельс.

Каббельс улыбнулся.

Варис сдержал улыбку, хотя был очень доволен происходящим. Обращать внимание на Каббельса во время заседания палаты лордов было неосмотрительно. Это могли истолковать как намек на то, что у верховного судьи есть какое-то влияние на парламентариев, что задело бы даже Баклера (точнее, задело бы именно Баклера). Любой человек, хоть сколько-нибудь знакомый с Каббельсом, сразу же понимал, что законодательство – его единственное устремление и всепоглощающая страсть. Каббельсу не было дела до правосудия. Дериано, редко посещавший заседания ассамблеи, этого не знал. Ему просто сообщили, что Каббельс против пятого пункта повестки, а значит, против Извора. Поэтому он решил подольститься к верховному судье и его сторонникам.

– Но правосудие, – продолжил Дериано, совершенно не сознавая, что делает большую ошибку, – заключается не в установлении строгих границ и мерок для человечества. Некоторые из нас вырастают высокими, некоторые не могут похвастаться ростом, а некоторые обладают способностью к магии, своего рода талантом чародейства. Все вы умные, образованные люди. Вам известно, что не мы выбираем талант; талант выбирает нас. И, как и в любом другом искусстве, результат не всегда полностью отвечает нашим ожиданиям. Но отдают ли певца под суд за фальшивую ноту? Взыскивают ли с художника штраф за дурную картину?

Теперь Каббельс слушал с интересом, еще больше напоминая голодного ястреба. Дериано говорил именно то, чего и хотел верховный судья. Именно поэтому Каббельс и выступал против законопроекта Извора, который помещал в правовое поле лишь результаты магического вмешательства, а не регулировал сам акт чародейства.

Дериано продолжал разглагольствовать в том же духе. Он явно подготовился к выступлению и держался с непринужденной уверенностью, будто на светском рауте. Его магические способности (их иногда называли арканой чар) проявлялись с помощью драгоценных камней, поэтому Дериано блистал в буквальном смысле слова. Завершая речь, он многозначительно посмотрел на Баклера, который поправил фрак, готовясь попросить слова.

Его опередил Кладен.

– Лорд Дериано, вы не возражаете, если мы дадим высказаться лорду Кладену? – произнес председатель, заранее зная, что возражений не последует.

Извор демонстративно посмотрел на присутствующих, задержав взгляд поочередно на Кладене, Варисе и председателе. Варис не шевельнулся, понимая, что все в зале следят за Извором и за реакцией тех, на кого он смотрит. О Дериано словно бы забыли.

– С удовольствием, – ответил чародей и сел на место.

Кладен подошел к помосту спикера.

– Я очень признателен своему коллеге за предоставленную возможность, – сказал он. – Моя речь будет недолгой. Я просто хочу выразить свое одобрение предложенной инициативы. По-моему, она глубоко продумана, важна и уже давно необходима.

Фракция чародеев молчала. Некоторые лорды чародейские заметно встревожились, некоторые сердито насупились, но многие были довольны. Доверенные представители лордов чародейских, явившиеся на заседание, почтительно смотрели на Кладена, как послушные ученики на учителя. Дериано сложил руки домиком и завороженно внимал.

Кладен, не обращая ни на кого внимания, продолжил:

– Слишком долго наша страна относилась к адептам древнего магического искусства как к неразумным детям, не способным отвечать за свои действия. Более того, некоторые не самые опытные и не самые порядочные чародеи привыкли, прикрываясь несовершенным законодательством, оправдывать свои промахи…

После этого законопроект покатил своим ходом по хорошо смазанным рельсам, подталкиваемый попутным ветром. Баклер все-таки взял слово и произнес витиеватую бессмысленную речь о правосудии, свободе и самообладании, такую же впечатляющую, как букет давным-давно засохших цветов. Против проголосовали всего тринадцать человек, а воздержались около сорока. Тем не менее законопроект приняли.

Председатель объявил перерыв на обед. К Варису подошла Лумивеста. Варис заметил, что Извор пристально смотрит на них, но так и не смог понять значение этого взгляда. Извор отвернулся, и Варис с Лумивестой покинули зал.

Они решили пообедать в «Золотом светильнике», ресторанчике в квартале от парламента. Тучи рассеялись, но на открытой террасе было слишком холодно. Варис и Лумивеста сели за столик у высокого сводчатого окна с видом на Кларити-парк. Варис заказал куриное филе и блинчики с грибным соусом, Лумивеста остановила свой выбор на внушительном бифштексе с кровью.

– А что такое «варис»? – спросила она.

– «Трудное место для высадки», – объяснил он. – Я родился на суровых берегах.

– И я тоже, – кивнула она, и от удовольствия в ее голосе сильнее зазвучал западный акцент. – Место моего рождения называют Пасть Шельмы.

Они принялись за еду. Поглядев на остальных посетителей, по большей части во фрачных парах, Лумивеста сказала:

– Я одета не по моде. Знаете, в Листуреле я бываю редко, а ваши последние фасоны до нас доходят с большим опозданием.

– И к тому времени, как дойдут, мода снова переменится. Все понимают, что вы из пограничных краев, и если задерживают на вас взгляды, то лишь из любопытства. В столице мало кто интересуется другими регионами страны.

– Но вы же интересуетесь, – сказала Лумивеста.

– Я сам с окраин, – напомнил Варис, формально не погрешив против истины, хотя в своем коронате не бывал уже много лет.

Лумивеста пыталась поддержать светскую беседу, не понимая, что для столичных жителей весь смысл светского разговора – не сказать ничего.

– Ваше прошение включено последним пунктом в повестку дня, – сказал Варис.

– Да, знаю.

– Не хотите ли отложить его до завтра? Для этого не требуется формального голосования. Нужно лишь попросить об отсрочке, заручившись чьей-либо официальной поддержкой, а затем получить общее одобрение. Я обещаю вам поддержку и почти уверен в одобрении. После дебатов по шести пунктам повестки за отсрочку проголосуют единогласно.

– И завтра мое прошение заслушают первым?

– Нет, снова последним. Но в завтрашней повестке всего три пункта. Ваша просьба станет четвертым пунктом. Завтра – последний день заседаний перед парламентскими каникулами. Как только рассмотрят все вопросы повестки дня, парламент распустят.

– Завтра я хотела уехать домой.

– Так ведь есть вечерний поезд. Я как раз на нем уеду.

Лумивеста вопросительно посмотрела на него.

– Мы с друзьями едем отдыхать, – пояснил он.

Билетов на поезд скорее всего уже не осталось, но сейчас не стоило предлагать Лумивесте свое купе.

– Меня ждет долгое путешествие, – сказала она. – Восемьдесят часов поездом, а затем двадцать часов в седле. Прокладывать железные пути по нашим краям очень тяжело.

– В общем, подумайте над тем, чтобы перенести рассмотрение вашей просьбы на завтра. Вашего присутствия при обсуждении не требуется, а результаты голосования перешлют вам по магнографу.

– А у меня на самом деле есть шанс добиться положительного результата?

– Завтра – по-моему, да. Завтра ваши шансы намного улучшатся.

– Объясните, пожалуйста, почему вы в этом уверены.

– Потому что многие парламентарии уже уедут, вот как и вы. Число голосующих снизится. Скорее всего кворум наберется с трудом.

– А если кворума не будет?

– Тогда не будет и голосования, – машинально ответил он.

Начинать словесный поединок не имело смысла. Раз уж Лумивеста говорила прямо, то и Варис мог отвечать с такой же прямотой.

– Но это не страшно, – продолжил он. – Послушайте, вы не принадлежите ни к одной из фракций. У вас нет сторонников. Чтобы заручиться поддержкой, требуется время и определенные усилия.

– Меня не интересует столичная политика.

– Знаю, – ровным голосом произнес он. – Но лишь политика поможет вам добиться нужных результатов голосования.

– Пусть злобные демоны сожрут живьем ваших парламентариев, – сказала она, разрезая кровавый бифштекс на тарелке.

– Все возможно, – сказал Варис. – Хотя большой уверенности нет. Вы заметили, как менялось настроение присутствующих во время дебатов по предложению милорда Извора? Когда говорили о законе и правосудии?

– Да. И крысенышу-корону досталось последнее слово.

Варис не удержался от усмешки:

– Баклеру? Да, конечно. Вряд ли это пойдет ему на пользу. В общем, так. Ассамблея, особенно этот крысеныш, рассуждает о законе и правосудии. Вот в этом ключе вам и надо изложить свою проблему. Объясните, что речь о бандитах и преступниках, а не о благородных разбойниках, которые защищают угнетенный люд, и не о романтиках в кружевных жабо, которые никогда ни в кого не стреляют, а только рассыпают поцелуи направо и налево. Понятно?

Она уставилась на него:

– Вы хотите сказать, что в парламенте заседают невежественные глупцы?

«А давайте мы изберем вас председателем ассамблеи», – едва не предложил Варис, но вовремя сдержался.

– Помнить об этом – неплохая стратегия, – кивнул он. – Только прошу вас, не афишируйте этого. – Варис посмотрел на карманные часы. – У нас есть время на чай.

– Не сочтите за грубость, но я бы хотела вернуться к себе и хорошенько все обдумать перед началом дневного заседания.

– Да, конечно. А я, пожалуй, останусь. Вы позволите мне расплатиться?

– Нет. По-моему, это я должна заплатить вам за советы.

– Как говорит мой коллега Извор, за советы надо платить только в том случае, если им следуешь.

Она со смехом поклонилась, оставила на столе деньги за свой обед и вышла. Он заказал чаю с северным виски, наблюдая через сводчатое окно, как Лумивеста идет вдоль парка.

Жизнь современного корона протекала по одному из трех возможных сценариев. Можно было оставаться в своих владениях, а в парламент отправить доверенного представителя. Так поступали больше половины коронов. Можно было поручить коронат заботам управляющего и переехать в Листурель, как Извор и Варис. А еще можно было сделать вид, будто за прошедшие двести лет ничего не изменилось – живи себе дома, управляй, как тебе вздумается, а если придется туго, то скачи в столицу и подавай прошение королю.

Двести лет тому назад Алостилет учредил парламент; восемьдесят лет тому назад королева Берилла XIV отреклась от престола, но, судя по всему, об этом до сих пор не все еще знали.

После обеда заседание ассамблеи продолжалось; Каббельс ушел с галереи, а Дериано покинул зал.

По шестому пункту повестки выступил один из священнослужителей. Он внес предложение выделить часть запасов угля из резерва военно-морских сил на обогрев государственных больниц. Оно прошло легко, с рекомендацией сформировать комиссию для изучения государственных запасов угля.

В действительности все обстояло гораздо сложнее. Первоначально предлагалось закупить партию угля на рынке по искусственно заниженной цене. Короны – владельцы угольных шахт заявили, что никогда не проголосуют за такое решение. Главный управляющий государственными больницами (бедняга жаловался Извору: «По утрам у меня в кабинете так холодно, что пар изо рта идет») пытался убедить корона Туроскока, главного сторонника развития железных путей, что уголь для больниц можно взять из запасов путейного департамента. Поскольку о позиции Туроскока было известно всем, он не мог настаивать на помощи флотских, но без труда уговорил преподобного заступника Эссенция внести такое предложение.

Извор огласил седьмой, последний пункт повестки дня. Лумивеста вышла к помосту спикера.

– Вы все меня знаете, если, конечно, у вас не короткая память. И вы наверняка помните, зачем я здесь, потому что я уже обращалась к вам с той же просьбой полгода назад, и за полгода до этого, и, в общем, пять раз за последние три года. И вот я снова стою перед вами. Мой коронат, если вы еще не забыли, находится в горах на западном побережье. Нам досаждают бандиты. Что, вас уже клонит в сон? – спросила она, глядя на преподобную заступниицу Ниву (совершенно напрасно, потому что Нива, у которой, кстати, не было ни единого врага в палате лордов, всегда выглядела заспанной). – Ну, это давняя история. Она началась задолго до моего рождения. Недаром наши горы называют Великим Разбойничьим Кряжем. Разбойники досаждали нам всегда, и до недавних пор мы справлялись с ними самостоятельно. Но до недавних пор бандиты не имели многозарядных ружей и не нападали на путейные составы.

Варис заметил, что корон Туроскок заинтересованно поднял голову. Туроскок всегда беспокоился о состоянии железных путей. Этим можно воспользоваться.

– Мой коронат невелик. В нем нет ни больших городов, ни торговых дорог, и туда проложена одна-единственная ветка железных путей, – продолжала Лумивеста.

Туроскок по-прежнему слушал с интересом.

– Тем не менее мы такая же часть Лескории, как и ее столица, но если нам не помогут, то мы превратимся в разбойничью вотчину.

Прекрати, подумал Варис. Не смей так говорить, ты же не при дворе короля-феодала.

Но, как он и опасался, Лумивеста продолжила в том же духе:

– И ежели такая участь суждена моим фамильным владениям, то и мне, полагаю, иного пути не остается…

Короны возбужденно зароптали. Туроскок ошарашенно моргал, Баклер возмущенно фыркал. Хорошо хоть Каббельса не было.

Председатель стукнул жезлом о пол, требуя тишины. Лумивеста окинула взглядом зал. Судя по всему, она только сейчас поняла, что натворила. Дело не в том, что ей не хватает ума, решил Варис. Просто она верит в то, во что верили ее предки.

Он представил себе дальнейшее развитие событий: Туроскок не станет выступать, для чародеев все это не важно, а духовенство не примет участия в дебатах. На то, чтобы привлечь на сторону Лумивесты представителей приграничных коронатов, не было времени, но даже сочувствующие короны вряд ли поддержали бы открытую угрозу бунта.

Спасти ситуацию могло лишь предложение о переносе дебатов на завтрашнее заседание – если повезет, то кворума не будет, и голосование состоится только после парламентских каникул. За это время можно подготовить почву и убедить парламентариев, что бандиты и есть настоящие бунтовщики, подрывающие устои государства. Это сплотило бы коалицию. А если усмирять банды отправят кавалерийских гвардейцев, те на радостях забудут о своих обидах на Вариса.

Варис встал. Баклер тоже поднялся с места.

– Миледи, лорды короны просят слова, – объявил председатель. – Кому вы дадите высказаться?

Для Вариса был ясен ход мыслей Лумивесты. Допустим, она доверяет Варису, но что лучше: дать ему выступить первым или надеяться на его заключительное слово? Очевидно, что ответа она не знала. Как не знала и того, что дебаты фактически завершились.

В итоге она поступила так, как сделал бы и сам Варис, будь он новичком в парламенте – повернулась к главному лорду-парламентарию и негромко, чтобы не услышали остальные, заговорила с ним напрямую.

Разумеется, она просто спрашивала, как полагается поступать в таких случаях по протоколу. Чтобы не вызывать ненужных подозрений, Извору следовало во всеуслышание огласить содержание беседы, хотя ему и не дали слова – впрочем, на нарушение этой формальности никто не обратил бы внимания. Однако Извор, свято блюдущий все требования регламента и протокола, на такое не пошел бы.

И естественно, как понимал Извор, если после такого приватного обсуждения Лумивеста даст слово его главному союзнику, то все будет выглядеть сговором, и ее уже ничего не спасет. Оставалось только одно. Варис сел на место. Теперь о выступлении просил только Баклер.

Его просьбу уважили. Он потребовал немедленно проголосовать по седьмому пункту повестки дня.

Просьбу Лумивесты отклонили ста шестьюдесятью двумя голосами против ста двух. Поражение, хоть и не разгромное, все-таки было поражением.

Затем председатель Пользен спросил, возражает ли кто-нибудь против закрытия заседания. Никто не возражал. Заседание ассамблеи завершилось в двадцать две минимы четвертого. Лорды потянулись к выходу. Лумивеста встала и подошла к Извору. Тот заговорил с ней, делая успокаивающие жесты, а потом посмотрел на Вариса и помахал ему рукой. Варис направился к ним.

– Милорд Извор мне кое-что объяснил, – сказала Лумивеста. – Оказывается, я почти все сделала неправильно.

– Нет, что вы, – добродушно возразили Извор. – Вы ничего дурного не сделали. Просто природа политиков такова, что они все сводят к политике, а не к отдельным вопросам. Варис, коронесса говорит, что завтра уезжает. Надо хоть как-то развлечь ее в столице. Пригласите ее на котильон в посольство.

– В какое посольство? – спросила Лумивеста.

– Никогда не спрашивайте, в какое посольство, – небрежно заметил Извор. – Иначе подумают, будто для вас это важно, что чревато объявлением войны.

– В посольство Ферангарда, – сказал Варис. – Туда недавно прибыл новый посланник. Я с удовольствием составлю вам компанию.

– Но для этого мне нужен вечерний туалет, – вздохнула Лумивеста. – Боюсь, я отстала от листурельской моды.

– Варис, попросите привратника вызвать вам кэб, – сказал Извор, – и отвезите миледи Лумивесту к Айвори. И ради Шиары, смените костюм – вы уже на четырех балах появлялись в одном и том же синем фраке. Все, ступайте. Увидимся на приеме.

В дверях Лумивеста сказала:

– У меня в кабинете остались вещи…

– Документы? Лейва, коридорная нашего этажа, отправит их с посыльным вам в гостиницу. А об одежде не беспокойтесь, мы же едем к Айвори.

Ателье «Айвори и Айвори» находилось на Речной улице, в двадцати кварталах от здания парламента. Близкое соседство с доками не позволяло назвать район фешенебельным, но владелицы ателье не хотели никуда переезжать. Старшая Айвори утверждала: «Те, кто заявляет, будто наше ателье расположено не по модному адресу, не способен по достоинству оценить ни нас, ни моду».

Ателье занимало три дома со стеклянными витринами в литых чугунных рамах: справа галантерейная лавка, где продавались галстухи, воротнички, чулки и прочие готовые изделия (разумеется, для желающих их шили и на заказ, но это почиталось излишеством). Швейная мастерская разместилась в доме слева; сквозь большие витрины видно было, как внутри кроят, сметывают и строчат. Если приложить кончики пальцев к стеклу, чувствовалось стрекочущее гудение швейных машин, а если поднять руку, то ощущалось дуновение вытяжки.

Привратник учтиво приподнял цилиндр и распахнул перед Варисом и Лумивестой центральную дверь. В длинном вестибюле с высокими потолками громоздились коробки, лежали рулоны ткани, вдоль стен выстроились трельяжные зеркала и вешалки. В нише виднелись гербовые патенты шести последних лескорийских монархов. Лумивеста с любопытством посмотрела на них и сказала:

– Последняя из Бериллов посвятила в палионы мою бабушку, а Львиногор – моего прадеда.

– Правда? – раздался женский голос.

К ним подошла Марта, младшая Айвори. Из карманов ее халата торчали ножницы, булавки, мерные ленты и прочие швейные принадлежности.

– Добрый день, милорд корон. Давненько вы к нам не заглядывали.

– Да, мне об этом все говорят, – добродушно ответил Варис, представил Лумивесту и объяснил, что им требуется. – Затруднение в том, что бал начнется в семь вечера, то есть через три часа.

– Если бы через час, то было бы затруднение. А так – интересная задача. И вам тоже костюм подобрать, милорд? Прошу вас, не отказывайтесь.

– Да, и мне тоже.

Лумивеста и Айвори начали обсуждать фасоны (надо было найти подходящий готовый наряд и подогнать его по фигуре, потому что даже в ателье Айвори не смогли бы сшить новый за три часа) и ушли в примерочную. Вариса обслуживал другой закройщик. Сверив размеры Вариса с записями в конторской книге, закройщик осведомился, не изменились ли привычки клиента. Пользуется ли он тростью? В таком случае следует озаботиться длиной рукавов. А может, нужен покрой посвободнее, чтобы был незаметен револьвер? Смущенно отказавшись, Варис спросил, входит ли в моду такой фасон.

– Не могу знать, милорд, – с улыбкой ответил закройщик, что означало «нет».

Сотрудники «Айвори» никогда не сплетничали и не распространяли слухов, но новостей моды не скрывали.

В каталоге готовой одежды Варис остановил свой выбор на шелковой сорочке, шитой серебром, и фраке сине-серого сукна с черной атласной отделкой. Закройщик одобрительно кивнул. Вежливые и почтительные сотрудники «Айвори» ни за что не взяли бы в работу наряд, который, по их мнению, не подойдет заказчику. Принесли фрак. Варис надел его и стоял неподвижно, пока закройщик мелом помечал места, требующие подгонки.

После этого фрак унесли в швейную мастерскую. Варис пошел туда. В мастерской стрекотали все двадцать машин: готовили спешные заказы, наряды для праздника Равноденствия. Работники и работницы, в рубахах и полотняных фартухах, с волосами, забранными в хвост или под головные сеточки, со знаками гильдии портных на груди – серебряными или золотыми ножницами, – кроили и сшивали шелк, атлас и бархат бледно-зеленых, золотых и буйных багряных оттенков осени.

Кожаный ремень в пол-ладони шириной отходил от каждой машины к потолочным валам во всю длину мастерской; установленные на них деревянные вентиляторы гнали жар на улицу. Над застекленным потолком нависли серые тучи, но рабочие места в мастерской были ярко освещены немигающими газовыми фонарями под калильными колпаками.

В дальнем конце мастерской, отгороженная двойными стеклянными панелями, стояла паровая машина, приводящая в движение потолочные валы. В полумраке поблескивали медные поршни и манометры, а маховое колесо в два человеческих роста прерывисто закрывало уличный свет. Точильщик обрабатывал на станке иглы и рабочие поверхности ножниц, из-под визжащего точильного камня дождем сыпались искры.

Варис шел между двумя рядами швейных машин; в их негромком стрекоте слышались популярные мелодии, у каждой своя, но все в ритме вращения потолочных валов: «Любовь жестока» переходила в «Виски без воды» или в «Злато-серебро».

Закройщик снова предложил Варису примерить заколотый булавками фрак, прежде чем отдать его швее. По мнению Вариса, фрак сидел прекрасно.

Пока швея работала над фраком, пришла Лумивеста. Они с Варисом пообещали Айвори вернуться ровно в шесть и отправились поужинать в таверну по соседству.

– Нам не помешает подкрепиться, – объяснил Варис. – Это перед посольскими банкетами лучше два дня голодать, а на балах подают только крошечные закуски и заедки. Вдобавок ферангардский пунш…

– О ферангардском пунше наслышаны даже мы, – сказала Лумивеста. – Неужели на балу в посольстве и впрямь угощают «зверобоями» или «проломленными черепами»?

– Разумеется, – небрежно, но с нажимом ответил Варис. – А когда в Ферангарде приходит к власти Военная администрация, их даже подают под этими названиями. – Он посмотрел на недоумевающего официанта и заказал омлет со шпинатом и ветчиной.

Лумивеста заказала было заячье рагу, но, поймав взгляд Вариса, выбрала тушеные бараньи почки.

Как только официант отошел, Варис сказал:

– Никогда не заказывайте заячье рагу в столичных ресторанах, кроме тех, где вам покажут освежеванного зайца. Да и тогда лучше проверять, заяц ли это.

– Вы шутите?

– Зайцы водятся в Кларити-парке, но у них есть револьверы.

– Ну, теперь вы точно шутите.

– В каждой шутке есть доля шутки, – сказал Варис и, сразу же пожалев о сказанном, отвел глаза, лишь бы не смотреть на Лумивесту.

Она вопросительно взглянула на него. Он ничего не ответил. День выдался ужасно долгим.

За что Извор так с ним поступил?

– Главное – не опаздывать, – сказал он, переводя тему разговора на еду. – А то в пять миним седьмого Айвори вытащит нас из-за стола и силком приволочет в ателье.

Они молча поужинали и вернулись вовремя. Айвори отправила их в примерочные.

Там Вариса ждали закройщик, подмастерье и усатый здоровяк с маленькими изящными руками, который причесал Варису волосы, связал их в хвост на затылке и привел в порядок обкусанные ногти милорда корона. Варис надел сорочку, повязал узкий галстух, застегнул черный жилет, вложил в карман часы, проверил, правильно ли висит их цепочка, и после этого облачился во фрак. Закройщик поправил рюши жабо и манжеты Вариса. В примерочную заглянула Айвори, одобрила общий вид. Костюм сидел на Варисе как влитой.

– По-моему, все, – сказал Варис.

– Что ж, тогда… – сказала Айвори.

Из соседней примерочной вышла Лумивеста.

На ней был длинный приталенный камзол черного бархата, простеганного ромбиками с крошечными хрустальными бусинками на перекрестьях стежков. В глубоком узком вырезе под воротом с широкими лацканами виднелся свободно повязанный черный шейный платок. Голову обвивала сверкающая серебристая лента, черные сапоги были начищены до зеркального блеска, а искусно наложенная косметика несколько смягчала резкие черты лица, которые по-прежнему производили впечатление скрытой силы.

– Погодите, – сказала Айвори и ушла в галантерейную лавку.

Лумивеста с сияющим изумлением посмотрела на Вариса.

Вернувшись, Айвори показала Лумивесте черную лайковую ташку на тонкой серебряной цепочке; сумку украшал геральдический герб короната – меч, расположенный горизонтально над заходящим солнцем. Айвори повесила ташку на плечо Лумивесте, будто картину на гвоздик.

– Вот теперь, по-моему, все, – сказала Айвори. – И вам осталось двадцать четыре минимы. Я обожаю трудные задачи. – Она обернулась к Варису. – Милорд, отправить ваши вещи с посыльным к вам домой?

– Да, – сказал Варис. – И попросите передать моему дворецкому, что с сегодняшнего вечера и до конца праздников я не нуждаюсь в его услугах. – Он вынул пятиталеровую монету. – И это тоже посыльному.

Айвори кивнула и взяла монету.

– А миледи коронесса?

– Я остановилась в «Бронзовой двери», – поспешно сказала Лумивеста.

– Ваши вещи доставят туда, – ответила Айвори, окидывая взглядом свою работу. – Ах, совсем забыла. Там же прохладно!

Она велела принести плащи и сама накинула плащ на плечи Лумивесте.

Привратник подозвал кэб. Лумивеста и Варис поехали сначала на север, потом на запад города.

С моста через реку Гранд видно было, как заходящее солнце заливает янтарно-золотым сиянием дворец, сбоку подернутый рябью лучей, отраженных водами Свежа. В окно кэба Лумивеста разглядывала беспорядочно возведенные, но красивые здания, а свет согревал ей лицо, и глаза золотисто поблескивали, как опалы.

Или как агаты, подумал Варис по разным причинам, в том числе и не самым приятным. Сейчас ему не хотелось вспоминать об Агате; с ней он увидится через несколько дней, а сейчас ее здесь не было. Ее никогда здесь не будет. Ее не будет здесь, в столице.

– Вы когда-нибудь посещали дворец? – спросил он Лумивесту, которая здесь была.

– Нет. Но мне бабушка рассказывала. Я же говорила, она была палионой Морейн. – Она повернулась к нему. – Ваш коронат… Корварис?

– Да, на северном побережье. За Брина-Коли.

– А ваша семья…

– Мы не особо интересовались фамильной историей. По-моему, один из моих дедов был чародеем, от этого и умер. Мои родители погибли, когда мне было шестнадцать. На них напали бандиты.

– Ох, а я с самого начала нашего знакомства только о бандитах и говорю, – вздохнула она. – Как будто, кроме меня, о них никто больше не знает.

– Мы с вами познакомились лишь нынче утром, – сказал Варис, и эти слова внезапно обрели глубокий смысл. – И вы совершенно правильно говорите о бандитах. Вы же за этим сюда и приехали. Вот я не могу сказать, будто что-то знаю. Когда родители погибли, я был вдали от родного дома, гостил у… друзей, – сказал Варис.

Он очень надеялся, что Лумивеста не станет выпытывать у него подробности. Никто точно не знал, что произошло на Прибрежном тракте. Существовали подозрения и домыслы – байки, как называли это северяне, – но ответов не было. Если Варис и раздумывал над этим, то предполагал, что ответы потребуют от него каких-то действий, какой-то мести. Он понимал, что возмездие, как религия, способно сформировать и направить жизненный путь. Но жизненный путь Вариса уже сформировался и принял определенное направление.

– В следующий раз, если найдете время, обязательно посетите дворец, – сказал он Лумивесте. – Он находится под попечительством университета. Вас интересует какой-то определенный исторический период? Среднецарствие? Доцарственное или, может быть, кверцийское правление?

– Среднецарствие.

– В таком случае вам следует обратиться к наставнику Фалконеру. Он проведет для вас экскурсию, расскажет вам такое, о чем вы не догадывались, и даже такое, во что верится с трудом.

– Очень заманчивое предложение.

– Вот именно, – сказал Варис, замедляя шаг. – Предупредите меня заранее о вашем следующем визите, я все устрою.

– Вас тоже интересует Среднецарствие?

– Меня интересует все, – неопределенно ответил он.

История Среднецарствия с ее списками палионов, турнирами и алчными невежественными королями навевала на Вариса скуку в отличие от занимательных рассказов Фалконера о возникновении городов, строительстве дорог и создании зернохранилищ.

Нет, несправедливо было предполагать, что Лумивесту интересуют лишь геральдические символы, бряцание оружием и рассказы бабушки-палионы. Варис часто делал слишком поспешные выводы, как будто Фалконер его ничему не научил. Лумивеста – коронесса, живущая в своем коронате и успешно им управляющая, то есть не просто знающая, как давать аудиенции и гарцевать на коне; она наверняка разбирается в таких сложных вещах, как горнодобывающая промышленность, обслуживание транспортных путей и защита от паводков – во всем том, что Варис препоручил своим управляющим, после того как унаследовал коронат. Варис смотрел на нее, раздумывая, догадывается ли она, что он с большим удовольствием пригласил бы ее домой, напоил чаем и поговорил о специфике хранения зерна.

– Вам очень не хочется идти на этот прием? – внезапно спросила Лумивеста.

– Вообще-то я на него не собирался, – честно ответил Варис, лихорадочно соображая, что сказать дальше.

Сказать «Но теперь я не прочь» было недостаточно. Как честно и вежливо объяснить ей все те перемены, которые произошли в его сознании за последние часы? Как легкая досада из-за того, что Извор отправил его на очередной дипломатический прием, сменилась раздражением, потому что вместо общения с Лумивестой Варису придется тратить время на пустую светскую болтовню, и какими словами описать внезапную отчаянную радость, охватившую его потому, что он сопровождает Лумивесту на этот дурацкий светский прием, именно потому, что прием дурацкий, и кто-то может заметить, что…

У него разболелась голова.

– В балах есть своя прелесть, – наконец произнес он. – Я часто об этом забываю. Дайте мне слово, что, если вам прискучит, вы мне об этом скажете.

– Скажу, если вы пообещаете сделать то же самое, – улыбнулась она. – Такая вот взаимопомощь.

Он рассмеялся, мысленно коря себя за то, что не сразу доверился мнению Извора.

Ферангардское посольство находилось на восточной окраине квартала Среброшвеек, поблизости от места утренней дуэли. Трехэтажное белокаменное здание, напоминающее укрепленный замок приграничного феодала (для Ферангарда в отличие от Лескории их эра минула не так давно), тем не менее было украшено большими окнами, верандами и прочими архитектурными деталями мирного времени. Само здание, в ранних сумерках залитое сиянием свечей и газовых рожков, находилось на некотором расстоянии от массивной каменной ограды с коваными решетками, не лишенной изящества, но явно призванной служить средством защиты.

По подъездной дорожке кэб въехал за ворота, где уже выстроился длинный ряд карет и экипажей. Варис взглянул на Лумивесту, озаренную светом фасада.

– Вы не волнуетесь, – сказал он.

Она коснулась своего приталенного камзола.

– Его очень быстро сшили.

– Тем более не стоит волноваться. Ваш наряд надежно защищен фамильной репутацией. Если с ним что-нибудь случится, Марта вскроет себе вены портняжными ножницами, а потом ее призрак будет сводить с ума тех, кто посмел облачить ее в старомодный саван.

Варис очень хотел вызвать у Лумивесты сияющую улыбку; сам он этого сияния не отразит, но оно послужит ему прекрасной защитой.

Они вошли под арку парадного входа, в кованые железные двери, и оказались в длинном вестибюле, где пол был выложен медной плиткой, а стены увешаны клинками и портретами. Вокруг клинков струились драпировки и ленты – золотисто-зеленые, цветов флага Мирной администрации Ферангарда. Перед Варисом и Лумивестой распахнулись еще одни тяжелые двери. За ними начиналась широкая лестница, ведущая вниз, к двухъярусной бальной зале. Мажордом в белом камзоле стукнул жезлом о пол и объявил новоприбывших, именуя Лумивесту полным титулом (очевидно, об этом заранее позаботился Извор).

Хотя в бальной зале собралось человек сто, она все равно казалась пустой. Те из присутствующих, кто обернулся, когда объявили новых гостей, не сводили с них глаз. Варис с трудом сдержал усмешку, понимая, на кого все смотрят.

Извор стоял у подножия лестницы, одетый, как обычно, в темно-серый фрак, но с пурпурной орденской лентой через плечо. Он казался огромным, как статуя героя, опрометчиво приглашенная на ужин. Спускаясь по лестничным ступеням, Варис заметил на ленте Извора большую розетку из золота и стали, покрытую эмалью и инкрустированную россыпью драгоценных камней – орден Окруженной Цитадели, выданный Военной администрацией Ферангарда (с тех пор правительство сменилось трижды). Явиться с этой наградой на прием к посланнику Мирной администрации было довольно вызывающим жестом, как, впрочем, и вообще демонстрация этого ордена в Лескории.

Рядом с Извором стояла женщина в белом военном мундире и синих брюках с золотыми лампасами; на плечах погоны с тройной полосой и золотой аксельбант, железные ордена на груди, а в ножнах – короткий палаш; темные прямые волосы коротко подстрижены. Она казалась невысокой, но лишь рядом с Извором. На рукаве виднелась шелковая черно-золотая нашивка – цвета Военной администрации.

– Лумивеста, как я рад вас видеть, – сказал Извор. – Позвольте представить вам Тефар Дианте, децениону Второго гвардейского полка Цитадели, посланницу Военной администрации Ферангарда в республике Лескория. Варис, вы, конечно же, знакомы с деценионой.

– Да, разумеется, – кивнул Варис.

Они раскланялись.

– Я очень рада видеть вас, Варис, – сказала Тефар Дианте. – Рада видеть вас обоих. Боюсь, на сегодняшнем приеме мне будет не до развлечений.

– Вас не собираются отзывать? – негромко спросил Варис.

– Ем я немного. А когда меня отправят обратно, то сэкономят на стоимости билета в спальном вагоне. – Она повернулась к Лумивесте. – Извор говорит, у вас проблемы оборонного характера. Я большой специалист по боевым действиям в гористой местности. Мы с вами могли бы это обсудить, – сказала она заинтересованным тоном и после паузы добавила: – С вашего позволения.

– Да, было бы неплохо, – согласилась Лумивеста.

– Тогда постараюсь это устроить. А сейчас позвольте откланяться.

Тефар Дианте отошла.

Лумивеста, оглядевшись, негромко спросила:

– Она это серьезно?

– Вы о чем? – сказал Варис, убедившись, что их никто не подслушивает.

Впрочем, Лумивеста наверняка все поняла, и даже лучше, чем Извор.

– Она же из Ферангарда, – сказала Лумивеста. – Из военных! Не могу же я обсуждать защиту своих владений с офицером ферангардской армии.

– Да, вы правы, – непринужденно подтвердил Варис. – Скорее всего существует какой-то закон, по которому это сочтут изменой. Однако имейте в виду, что Тефар Дианте говорила вполне искренне. На то есть причины. Помните ее слова о билете в спальном вагоне?

Поразмыслив, Лумивеста кивнула:

– Она имела в виду, что ее отправят как груз. В гробу.

– Совершенно верно. Мирной администрации сейчас желательно, чтобы командир гвардейского полка находилась подальше от своих гвардейцев, но там, где ее при необходимости можно сыскать. Правительство поступило так с командирами всех элитных подразделений. Видите ли, на выборах военные часто выступают единым блоком.

– Как я понимаю, чтобы объявить войну, Военная администрация не нужна?

– Определения «военная» и «мирная» давно уже служат просто названиями фракций. Это чистая политика.

– Так я и думала, – сказала Лумивеста.

Варис едва заметно улыбнулся, а потом посмотрел на фреску с изображением охоты: копейщики, кабаны и собаки.

– Если бы мы хотели пойти войной на Ферангард, то сейчас было бы самое время. Только это секрет.

– А как же Брина-Коли? Они же контролируют все перевалы.

– Ну, в этом секрета нет. А вы не дадите мне совет технического характера?

– Какой именно?

– Как защитить горный перевал от армии, которая намеревается через него перейти?

– Ничего сложного. Надо забаррикадировать перевал и нападать сверху. Так охотятся на коз.

Варис кивнул и закусил губу:

– Звучит очень знакомо. А кто еще так воюет?

– Горные… – Лумивеста осеклась, сообразив, что к чему, и медленно продолжила: – Разбойники. Бандиты.

– Вот поэтому очень многие и хотят найти общее решение этой проблемы, – сказал Варис.

Он смотрел на нее, читая ее мысли и слишком хорошо представляя, что именно сделал: увел ее от тепла и света очага куда-то в холодную темноту.

Он ненавидел себя за это. Как обычно.

Они вернулись к гостям. Теперь в зале было около ста пятидесяти человек – короны, парламентарии из палаты общин, директор Гранд-вокзала, несколько известных чародеев (лорда Кладена не было). Пришел и Пиннер, насмешливый толстяк с бакенбардами, издатель газеты «Листурельский утренний вестник». Его репортеров на прием, разумеется, не пригласили, хотя люксиватора, который стоял в углу и возился со вспышкой и стеклянными пластинками своего аппарата, скорее всего привел именно Пиннер. Было здесь и человек двадцать посланников и консулов во фраках, увешанных орденами, полученными от правительств своих коллег.

К Варису и Лумивесте подошла пара – невысокий молодой человек в коричневом камзоле, расшитом позументами на груди и рукавах, и с рапирой на золотой шелковой перевязи. Каштановые кудри были аккуратно перехвачены золотистой лентой, а глаза ярко поблескивали. Его спутница была значительно старше, с седыми волосами под зеленым кружевным чепцом; аквамариновое атласное платье с пышной юбкой было оторочено белыми кружевами. В руках женщина держала трость, которая явно была ей не нужна.

– Варис! – воскликнул молодой человек. – Ну наконец-то! Ты почти перещеголял меня в выборе спутницы.

– Поразительное заявление, – сказала женщина и обратилась к Лумивесте: – Простите его, милочка. Он все время привирает.

– Да, конечно, – сказала Лумивеста. – То есть… ох, здравствуйте.

– Миледи, это Винтерхольм, мой друг и коллега, – сказал Варис. – Винтерхольм, познакомься, это миледи Лумивеста, коронесса Великого Разбойничьего Кряжа.

– Очень приятно, – ответил Винтерхольм. – Судя по всему, это очень официальный прием. Варис на время утратил свое чувство юмора, иначе представил бы меня как великого разбойника.

– Я постараюсь исправиться, – сказал Варис.

– И я тоже, но еще слишком рано. Позвольте представить вам обоим Малису Айни, вдовствующую герцогиню острова Давеск. Малиса, это Варис и Лумивеста, легитимные лескорийские лорд и леди. И, пожалуй, аллитерации на сегодня достаточно. (В центре залы взвизгнули струны.) Кстати, музыканты уже настраивают инструменты. Позвольте пригласить вас на танец?

– О Богиня, – вздохнула Малиса Айни, – это же линеарегия. Ее невозможно танцевать на трезвую голову.

– Нет-нет, как раз сейчас самое время, – сказал Винтерхольм, беря герцогиню под руку. – Пока мы не захмелели и не устали. Потом будет куда опаснее.

Линеарегия – бальный танец со строго определенным набором фигур, возникший много столетий назад, в доцарственные времена. Как всегда, начался он чинно и степенно, но его темп постепенно возрастал, и под конец танцующие быстро менялись партнерами и стремительно кружили, как шестеренки в туго заведенных часах. Уследить за своей дамой или кавалером было почти невозможно, запомнить свое место тоже трудно. В конце концов прозвучала барабанная дробь, звонко ударили литавры – и танцоры остановились, чудом не сбив друг друга с ног.

Варис быстро отыскал Лумивесту. К ним присоединились Винтерхольм и герцогиня.

– У вас очень хорошо получается этот дурацкий танец, – сказала герцогиня.

– Меня учила мать, – объяснила Лумивеста. – Она рассказывала, что танец придумали в старину для лордов Тарса, чтобы холостяки и девицы на выданье могли поближе познакомиться друг с другом, не нарушая строгих правил приличия.

– Правда? – рассмеялась герцогиня.

– В Тарсе, – продолжила Лумивеста, – когда нужно менять партнеров, то вот этот жест означает… – Она раскрыла левую ладонь, чуть согнув кончики пальцев. – «Нет, спасибо, я остаюсь со своим».

– Я обязательно съезжу в Тарс, – сказала герцогиня.

– Прошу прощения, – с поклоном произнес Винтерхольм, – мне не терпится рассказать Варису последние сплетни. Зато мы вернемся с прохладительными напитками.

Варис недоуменно глянул на него, но тоже поклонился и последовал за приятелем.

– Сплетни?

– Ни за что не догадаешься, кто умер сегодня в полдень, – почти весело сказал Винтерхольм.

– Разумеется, не догадаюсь. Говори уже.

– Некий тип по имени Ферт. Лейтенант кавалерийской гвардии. Попал под колеса кареты в Парусном переулке. Сообщают, что тело изуродовано до неузнаваемости.

– В Парусном переулке? Это недалеко от эстуария?

– Увы, место не такое фешенебельное, как парк Ив… – протянул Винтерхольм и добавил: – Кстати, посольство герцогини находится совсем рядом с парком Ив. Сегодня утром она наблюдала за дуэлью. Только прошу тебя, не говори ей, что тебе это известно – по-моему, дамам неловко в таком сознаваться.

– Все это как-то связано с вашим знакомством?

– Ну да, посольство… Только это давно было. А потом я узнал, что пистолет был незаряжен… Ух ты, а вот это выглядит убийственно. – Винтерхольм наполнил высокие бокалы искрящимся розовым пуншем. – Братишка, возьми мне парочку вот этих шоколадных штучек. Я сегодня не ужинал.

Малиса и Лумивеста сидели на банкетке.

– …а мой третий супруг, сорок седьмой герцог, был пиратом, – бурно жестикулируя, рассказывала герцогиня. – Разумеется, у него был каперский патент от Лескории и два от Алинсеи – алинсейцы всегда щедро раздают такое добро. Естественно, я все это пресекла, хотя он и настаивал, что не имеет никакого отношения к печальной участи сорок шестого герцога. – Она вздохнула. – Но сорок седьмой был очень несчастен. Он часами просиживал в герцогском парке, устраивал в утином пруду потешные баталии. – Она обернулась. – А, вот и наши молодые люди. Милорд Варис, вы не знаете, когда появится новый посол? Или я все пропустила? Мне вообще не везет с послами – если они не выдвигают никаких требований и не объявляют войну, то я их попросту не замечаю.

– Он придет к восьми, ваша светлость. Через десять миним.

Они чокнулись. Винтерхольм ловко удерживал на весу тарелку пирожных. Все сделали по глотку крепчайшего пунша, и Лумивеста спросила, кивнув на группу гостей в дальнем конце залы:

– А что там происходит?

– Не знаю, – ответил Варис. – Давайте посмотрим.

Они оставили Винтерхольма с герцогиней на банкетке и направились к толпе.

На столе перед чарокнижником лежала Книга – карточная колода, – но расклад был Варису незнаком: дуга из семи карт над треугольником из трех. Напротив чародея никто не сидел. Несколько зрителей украдкой доставали свои Книги, вытаскивали карты парами, изучали их и снова вкладывали в колоду.

Варис вгляделся в карты: три нижние явно составляли предмет чтения – шестерка Камней (карта изображала виадук с шестью арками), перевернутый Небосвод и Правосудие. Над ними были открыты Столица, туз Фонтанов, перевернутые Врата, перевернутая пятерка Клинков, принц Фонтанов, король Жезлов и перевернутое Уединение. Не зная, как читать расклад, Варис не мог точно в нем разобраться, но понимал, что в нем представлены сильные карты.

К чарокнижнику подошел один из посольских гвардейцев в сопровождении младшего дворецкого. Гвардеец, в декоративном золотом нагруднике-горжете и с длинным мечом у пояса, негромко и вежливо произнес на сносном лесканте:

– Прошу прощения, досточтимый господин, но я обязан проверить ваше разрешение осуществлять чародейство на территории Ферангарда.

Чарокнижник предъявил золотую розетку:

– Я действительный член гильдии чародеев Листуреля.

– Да, конечно, досточтимый господин, но посольство – это не территория республики Лескория. Либо предъявите разрешение, либо прекращайте.

Чарокнижник легонько коснулся карт и добродушно сказал:

– Да-да, извините. Я не имел в виду ничего плохого.

– Я понимаю, досточтимый господин.

Чародей собрал карты, вложил их в золоченую эмалевую шкатулку и с подчеркнутой вежливостью обратился к гвардейцу:

– Надеюсь, вы лично засвидетельствуете мое почтение и передадите мои извинения господину послу.

Гвардеец вопросительно посмотрел на младшего дворецкого.

– Клянусь честью, досточтимый господин, – сказал тот, – все будет исполнено.

Чарокнижник окинул обоих взглядом, будто хотел что-то добавить, потом встал и по лестнице вышел из залы.

– Любопытно, – сказал Варис Лумивесте, – но лучше держаться на расстоянии.

Они вернулись к Винтерхольму и герцогине, которая как раз говорила:

– …а вот уткам было не смешно. В тот же день мы титуловали нового, сорок восьмого герцога, а потом сыграли свадьбу. И на месте пруда разбили ханасийский сад. – Она взглянула на Вариса и Лумивесту. – О, вы вернулись. Там снова начинаются танцы?

– В некотором роде, – сказал Варис и описал происшедшее.

Пять или шесть чародеев, откланявшись, покинули бальную залу.

– Надо бы сообщить Извору, – предложил Винтерхольм.

– Извор наверняка сам все заметил, – остановил его Варис. – И ничего по этому поводу не скажет. Во всяком случае, здесь…

На верху лестницы появились два лакея и четыре гвардейца.

– …и уж тем более сейчас, – закончил Варис.

Голосом, более мелодичным, чем у младшего дворецкого, мажордом объявил:

– Его честь представитель суверенного государства Ферангард и его Мирных административных властей в республике Лескория, посланник Роха Серестор.

Появился посланник, грузный мужчина в узко скроенном темно-зеленом мундире, шитом золотом по обшлагам и лампасам брюк. Роха Серестор шел по лестнице пружинящим шагом, будто готовился к прыжку. Темные, чуть волнистые волосы, напряженное лицо. Гости встретили посланника вежливыми аплодисментами.

Спустившись в залу, он произнес не самым приятным, но хорошо поставленным голосом:

– Гости чтимые высоко, приход ваш назначение мой приветствовать сегодня радость и удовольствие для мне. И представляется меня, что вы, в стране своей люди торжественные и ценные, наверное, вопросы торжественные и ценные иметь про мне: какой курс политический? Какое отношение? Просто сказать, человек этот кто быть и что хотеть знание получить. Время вы и я – возможно лет много – иметь для трудные беседа. Позвольте коротко заверить вам, что говорить за мир намерен я, новость приятная для все вы. А сейчас бал мы иметь и не задерживать веселье.

Музыканты заиграли станданцу. Под медленную ритмичную музыку гости собрались группами по восемь человек. Когда танец закончился, герцогиня принялась рассказывать Лумивесте о печальной участи сорок восьмого герцога, а Варис подошел к Извору.

– Варис, я очень надеюсь, что ваше настроение улучшилось, хотя и поневоле.

– Да, не жалуюсь.

– Что ж, может быть, вы развеселитесь еще больше. Если постараетесь. Вы завтра придете на заседание ассамблеи?

– Это вопрос?

– Покамест да.

– Мой поезд отходит в шесть вечера.

– Прекрасный повод выспаться. Вам комфортно спится в парламентских покоях? Мне вот места не хватает. – Извор картинно расправил широкие плечи.

– На завтрашней повестке дня три вопроса, – сказал Варис.

– Петиция о предоставлении домовладения, которую не одобрит палата общин, разрешение на снос зернохранилища эпохи Среднецарствия, поскольку туда провалились четыре коровы и едва не угодил ребенок, и прокламация о наступлении Равноденствия, которое произойдет безотносительно нашего решения по этому вопросу. Так что выспитесь хорошенько, Варис.

– Извор…

– А после этого приходите в парламент. Я объявлю перерыв, и мы с вами отобедаем.

Варис сообразил, что спорить с Извором бесполезно.

– Хорошо, я приду завтра к полудню.

– Доброй ночи, Варис. На самом деле доброй.

Когда Варис вернулся к Лумивесте, она сказала:

– Тому, кто блуждает в тумане, нужен колокольный звон.

– Я… извините.

Дело было не в тумане, а в бешено вращающейся стрелке компаса. Варис смотрел на Лумивесту, на ее прекрасный наряд, и чувствовал, что сейчас скажет то, о чем серьезно пожалеет – через день, через месяц, а может, и никогда.

Мажордом снова стукнул жезлом.

– Гости, посланник желает объявить, что сейчас в Южном саду пройдет интересная и увлекательная демонстрация искусства и науки. Будьте любезны, следуйте за мной.

– Похоже, сейчас начнется спектакль, – сказал Варис. – Миледи коронесса, вы любите представления? – Он предложил ей руку.

– А там будут клоуны? – шепнула она, беря его под руку.

Над головой серп луны вспарывал облака. В саду горели светильники, как попало расставленные среди клумб. Часть сада с мощеной садовой дорожкой была отгорожена шнуром. В одном конце дорожки на столике лежало многозарядное магазинное ружье, в другом, шагах в тридцати, стояла большая круглая мишень, как для лучников, а не для стрелков.

– Досточтимые дамы и господа, – объявил мажордом, – центурион Арден Тенати!

Из тени выступил офицер в парадной форме, поклонился, снял китель и поправил подтяжки. Варис вздохнул. Неужели так было сегодня утром?

Арден Тенати взял ружье, проверил ствольную коробку, прицелился и выстрелил. Из центра мишени вылетело облачко опилок. Зрители зааплодировали, не зная, что еще делать.

Центурион передернул затвор и снова выстрелил, поразив цель. Опять передернул затвор и выстрелил.

Потом он начал быструю стрельбу, пятнадцать выстрелов в миниму, длинной грохочущей очередью. Его обволокло дымом.

– В свою гвардию я его не взяла бы, – шепнула Лумивеста Варису.

– Нам демонстрируют не точность стрельбы, – сказал он.

Лумивеста присмотрелась. Арден Тенати продолжал стрелять, как заведенный. И тут до нее дошло, в чем дело.

– Откуда берутся пули?

Сделав пятьдесят выстрелов, центурион остановился, вскинул ружье на плечо и отдал честь, едва заметно поморщившись, потому что раскаленный ствол обжигал кожу.

– Досточтимые гости, – объявил мажордом, указывая на зрителей, – научная часть представления закончена. Чародей – магистр Эмед Эрекем.

Из толпы выступил невысокий толстяк в коричневом фраке и с дурно повязанным галстухом, настолько неприметный, что до начала представления на него вряд ли кто-нибудь обратил внимание. На плече толстяка висела кожаная сумка, из которой он достал пачку патронов – пятьдесят штук. Эмед Эрекем вытащил патрон из упаковки и щелкнул пальцами. Вспыхнула искра.

В дальнем конце сада Арден Тенати прицелился и выстрелил.

Раздались аплодисменты.

Варис окинул Эмеда Эрекема пристальным взглядом. Сумка из искусно выделанной кожи, кожаные пуговицы, из-под манжет выглядывают браслеты, сплетенные из кожаных шнуров. Судя по всему – чароплёт, творящий заклинания через скорняжный промысел. Интересно, где в данном случае сосредоточена его магия, подумал Варис, – в упаковке патронов, в браслете или где-нибудь еще?

Варис повернулся к Ардену Тенати, собираясь получше разглядеть ремень многозарядного ружья, но тут воздух дрогнул.

В дальнем конце сада сверкнула молния, послышался раскат грома. Туда быстро зашагали гвардейцы. Пока все гости смотрели на них, Варис заметил, что чародей удивленно разглядывает свои руки, а центурион едва не выронил ружье. Немного погодя капитан гвардейцев вернулся и объявил, что все в порядке, какие-то юнцы озорничают.

– У нас что, места в тюрьмах не осталось? – пробормотал издатель Пиннер, ухмыляясь в бакенбарды.

Гости внезапно вспомнили, что на улице прохладно, и потянулись в залу.

– На этой счастливой ноте представление окончено, – сказал Варис. – Не хотите ли еще потанцевать?

– С удовольствием, – ответила Лумивеста таким тоном, что у Вариса вспотели ладони.

Оркестр заиграл риколетту, парный танец. Музыка накатывала мягкими волнами, пары изящно кружили по зале.

Как только танец закончился, Лумивеста спросила:

– А когда можно уйти без того, чтобы показаться невежливым?

«Это зависит от того, чародей вы или нет», – чуть не сказал Варис под влиянием пунша, но все-таки сдержался и предложил:

– Пойдемте со мной.

Ферангардский посланник дружелюбно беседовал с Извором, но в том, как эти два здоровяка стояли друг против друга, было что-то угрожающее. Роха Серестор то и дело косился на орден, которым Извора наградила оппозиционная партия.

– …но многое из того, что люди считают нужным и необходимым, на самом деле всего лишь то, к чему они привыкли, – говорил Роха Серестор. – Если они какое-то время поживут без этого, то забудут, почему считали его нужным.

Как оказалось, посланник прекрасно изъяснялся на лесканте.

– Таинство причащения – очень важный ритуал, – сказал Извор.

– Он способствует расколу и многое ставит под сомнение. Священнослужители утверждают, что это явление божества. А что, если они ошибаются?

– Естественно, я не осуждаю действия вашего правительства. Вы вправе поступать по-своему. Но, к вашему сведению, я вынужден сказать, что запрет причащения не встретит поддержки среди лескорийцев. По крайней мере на нашем с вами веку.

– Но вы же запретили королевское причащение, которое представляло угрозу для общего политического курса.

– Мы не запрещали Богине изъявлять свою волю через королей. Мы просто отменили королей. – Извор обернулся, как по сигналу. – О, Варис!

Он представил посланнику Вариса и Лумивесту.

– Мы с вашим отцом были знакомы, – сказал Роха Серестор Варису. – Несколько раз вместе выезжали на охоту. Вы тогда, кажется, были в отъезде… В школе?

– Да, вероятно, ваша честь.

– Нам с вами надо будет встретиться. Может, съездим на охоту. В ваших краях много дичи. Хотя и не так много, как в нашей Вировневской пуще.

– С превеликим удовольствием, – ответил Варис.

По слухам, дичи в Корварисе почти не было, но Варис даже этого не знал наверняка, потому что в последний раз выезжал на так называемую охоту десятилетним мальчишкой – гонялся за стреноженным оленем.

– И вы, коронесса из Западного Края, – продолжал посланник. – Мы восхищаемся вашим народом. Ваша сила несгибаема.

– Прошу прощения, ваша честь, – сказал Варис, – позвольте нам откланяться. Миледи коронесса уезжает завтра рано утром, я должен проводить ее в гостиницу.

– Да-да, разумеется, – кивнул посланник. – Доброй вам ночи. Мы с вами еще встретимся. Я всегда к вашим услугам.

– Доброй ночи, – сказал Извор, подкручивая ус.

Варис очень надеялся, что этот жест не нес в себе какого-то тайного смысла.

Они попрощались со знакомыми в зале – герцогиня крепко обняла Лумивесту, чем надежно привлекла внимание присутствующих, – надели плащи и сели в кэб.

Варис хотел было назвать кэбмену адрес, но Лумивеста спросила:

– А что ближе, моя гостиница или ваш дом?

– Мой дом, но…

– И где находится ваш дом?

– В квартале Целительного Камня.

– Везите нас в квартал Целительного Камня, – велела она кэбмену и, откинувшись на спинку сиденья, кивнула на мелькающие мимо фонари. – Варис, вы хорошо знаете столицу. Расскажите, где мы едем. Мне интересно.

Варис начал называть улицы и скверы, Бутербродную площадь и Сапожные ряды, Перекрестный парк и улицу Удачи, мосты и монументы, кверцийские памятники и паровые заводы и фабрики.

Лумивеста прервала его лишь однажды, чтобы спросить:

– Этот юный красавчик с герцогиней… Винтерс?

– Винтерхольм.

– Он назвал вас братом. Вы родственники?

– Нет, он ко мне так в шутку обращается. Считает, что это смешно. Наверное. А родственников у меня не осталось. Никого.

Кэб остановился перед домом Вариса. Все было кончено. Варис потянулся к дверце.

– Доброй ночи, миледи коронесса.

Она посмотрела на него:

– Вы это хотите сказать?

– По-моему, я это сказал.

– Птичий хвост.

– Простите?

– Вороний помет, как говорят горцы, – сказала она, по-западному растягивая слова, но тут же вернулась к столичной манере, – хотя в приличном обществе негоже так выражаться. Вы со мной прощаетесь? Вам действительно этого хочется? Вы не женаты, я специально узнала у Извора. И в интимных отношениях вы ни с кем не состоите. Или он ошибся?

– Нет, не ошибся, – честно сказал Варис, потому что отношения с Агатой таковыми не были. – А вы?

– Есть один очаровательный юный палион. Мы нравимся друг другу, все очень мило, но через год зачахнет от недостатка солнечного света. – Она наклонила голову. – Он не станет вас за это уважать. Наоборот, назовет вас идиотом. Я ни на что не претендую, но доверяю его мнению.

Все складывалось чересчур совершенно: так спонтанно и непринужденно, что кровь стыла в жилах, так искренне, что явно добром не кончится. Внезапно на Вариса накатило необоримое желание, настолько физиологическое, что все его чувства разом воспротивились. Это его и спасло.

– Миледи коронесса, – сдавленно произнес он, – я не вижу ни одной причины, по которой мы не можем провести ночь вместе. А поскольку причина не делать чего-либо есть всегда, значит, я что-то упускаю, и это заставляет меня усомниться в целесообразности такого поведения.

– По-вашему, мне неведом страх, – сказала она. – Но сейчас…

– Послушайте, – сказал он, понимая, что вот-вот уступит своим желаниям, – в Листуреле невозможно что-либо утаить. Это не касается того, что происходит в заведениях на Студеной улице, они для того и предназначены. Но если вы придете ко мне в гости, об этом узнают. И вспомнят об этом, когда вы снова направите петицию в парламент. Одни сочтут, что я на вас повлиял, другие решат, что вы на меня повлияли, но все подумают, что мы с вами в сговоре. Я не могу с уверенностью предположить, как это скажется на рассмотрении вашей петиции. Я просто не представляю, как на это отреагирует ассамблея. Так что принимайте решение взвешенно, понимая, что эти отношения не ограничиваются текущим моментом.

– Я не стала бы ловить момент, если бы думала, что моментом все и ограничится, – невозмутимо сказала Лумивеста. – Хотя, безусловно, я понимаю, о чем вы… – Она рассмеялась.

Оценив шутку, Варис тоже усмехнулся. Напряжение спало.

– Знаете, такого вечера у меня не было с тех пор, как… – сказала Лумивеста. – Нет, такого вечера у меня вообще никогда не было. Благодарю вас, Варис.

– И вам спасибо, Лумивеста.

Он вышел из кэба. Кэбмен, трогая, оглянулся и покачал головой. Варис тоже покачал головой, отпер дверь и включил газовый рожок в прихожей.

На столике лежал сверток, перевязанный лентой. В нем оказался небольшой летний пирог, пахнущий изюмом и овсяной мукой, – подарок на Равноденствие от жены Хламма, камердинера Вариса. Она была прекрасной кухаркой и готовила праздничные ужины в те редкие дни, когда Варис приглашал к себе гостей. Пирога как раз хватило бы на двоих, но в доме был только Варис.

Он завернул подарок в оберточную бумагу и уложил его в саквояж, собранный для завтрашнего путешествия. Агате пирог понравится. Они съедят его вдвоем с Агатой, и Варис будет счастлив, что провел сегодняшнюю ночь в одиночестве.

Нет, подумал он, поднимаясь к себе в спальню. Агата обрадуется его приезду, и он будет этим счастлив. А сегодняшняя ночь – это другое.

В начале одиннадцатого дверной звонок развеял смутные сны. Варис надел шлафрок и спустился в прихожую. Свет резал глаза. Дверь раскрылась в невыносимо яркую белизну, хотя небо было пасмурным и пелена туч затянула солнце.

– Тобой только детей пугать, – сказал Винтерхольм, проскальзывая в прихожую. – Надеюсь, ты честно заработал эти шевроны под глазами. – Он многозначительно посмотрел на лестницу.

– Мне уже второй день подряд заявляют, что у меня невыспавшийся вид, – кисло сказал Варис. – Помнится, разгульный образ жизни подразумевает хоть какие-то удовольствия.

– А что, ее нет… Она ушла? Ты ее не пригласил?

– Вообще-то это не твое дело. Мы с ней поговорили, и она уехала домой, потому что устала. С чего тебя вдруг так интересует моя личная жизнь?

– Вот я же говорил Извору! С коронессой ты ни за что не свяжешься, даже если б в нее воплотилась сама Шиара.

– Винтерхольм, я сейчас заварю себе чая покрепче и, может, после чашечки-другой начну понимать, о чем ты вообще.

– Дружище, ты, конечно, гений, но все-таки идиот. Ты так и не понял, что наш главный лорд-парламентарий не хочет оставлять тебя одного – ни вчера вечером, ни сегодня утром?

Варис вошел на кухню. Незаменимый Хламм с вечера приготовил все для чаепития, и Варис мог бы заварить чай вслепую.

– Если Извор решил заделаться сводником, то ему… – Варис умолк и тяжело оперся ладонями о столешницу. – Ферт.

– Вот оно, озарение, – сказал Винтерхольм. – Видишь ли, те, кто организовал эту заварушку, не так уж стремятся тебя устранить. Мы сделали все, чтобы доставить им как можно больше неудобств, и они утратили интерес. Устраивать несчастный случай в посольстве слишком рискованно, тем более в присутствии важных персон и спутницы благородных кровей. Куртизанку можно подкупить, а вот коронессу… – Он вздохнул. – Что ж, можно только радоваться, что они не проявили настойчивости.

– Понятно, – сказал Варис.

– Да ладно, не расстраивайся, братишка. – Винтерхольм картинно зевнул. – Давай уже, заваривай чай. Я всю ночь был очень занят и теперь еле на ногах стою от усталости, хотя готов заколоть тигра столовым ножом. – Он схватил нож со стола и проиллюстрировал свои слова.

– Герцогиня… Ты шутишь? А если не шутишь, то я тебя слушать не стану.

– Меня никто и никогда не слушает, – уныло сказал Винтерхольм и вытащил из кармана бумажный пакетик. – Вот, печенье. Угощайся. – Он взял чашку с чаем. – А, вот тут еще. – Порывшись в кармане, он протянул Варису блестящий холодный предмет – медную гильзу от ружейного патрона. – «Мирит опрана» тридцатого калибра.

– Что это?

– Это то, чем вчера стрелял центурион в посольстве.

Варис поглядел на гильзу – самая обычная, ничего особенного.

– И где ты ее нашел?

– В кустах, неподалеку от того места, где стоял стрелок. Судя по траектории, чародей промахнулся.

– Один раз?

– Несколько. Я за пару инстант отыскал три штуки. Похоже, каждый четвертый патрон оказывался не в магазине, а где-нибудь в другом месте.

– А взрыв – твоих рук дело?

Винтерхольм улыбнулся, раскрыл ладонь и щелкнул пальцами. На ладони появилась еще одна гильза.

– Люксиватор продал мне горсть порошка для вспышки.

Варис отложил гильзу, выпил чаю и надкусил печенье.

– Всего лишь каждый четвертый – не так уж и плохо.

– Ну, зависит от обстоятельств. Но и это еще не все. Ты обратил внимание на посольских гвардейцев?

– Только на того, который оскорбил чарокнижника… – Поразмыслив, Варис сказал: – Но Мирная администрация не слишком привечает чародеев.

– Я не об этом. Гвардейцы обычно вооружены карабинами. Но вчера вечером карабинов не было ни у кого. Может быть, Мирная администрация решила начать программу разоружения…

– Очень смешно, Винтерхольм.

– А может, чары Эмеда Эрекема не отличают один магазин от другого. В бою это чревато множеством проблем.

Варис задумчиво посмотрел на гильзу:

– Значит, вчера нам просто устроили спектакль? Или хотели внушить, что это просто спектакль?

– Нет, братишка, для меня это слишком заумные рассуждения. А учитывая твое мнение о том, как ферангардская партия Мира относится к чародейству, вы с главным лордом-парламентарием сами разбирайтесь, что это означает. Только сделайте мне одно маленькое одолжение – если нам грозит война с Ферангардом, дай мне знать. Острову Давеск срочно требуется пятидесятый герцог.

– А как ты…

– Ты же сказал, что слушать этого не станешь. В общем, скажу только, что там необходимо осушить утиный пруд.

– Ладно, хватит. Когда ты приедешь к Странжу?

– Я задержусь на денек. Передай всем мои извинения и большой привет.

– Разумеется. Который час?

– Почти одиннадцать.

– Что ж, мне пора собираться. Увидимся в светлень.

– Ежели Богиня не передумает, – сказал Винтерхольм, спрятал в карман остатки печенья и вышел, насвистывая.

Варис осторожно побрился, оделся и оценил погоду. Было прохладно, однако небо кое-где голубело, а с севера дул свежий ветер. Варис выбрал шляпу, легкое пальто и трость – без спрятанного в ней клинка, но все же с утяжелением, – и решил пройтись пешком два мила до парламента.

Туда он добрался к половине первого. Утреннее заседание уже закончилось, в здании почти никого не осталось. Извор сидел у себя в кабинете.

– Рад видеть вас, Варис. Хорошо выглядите.

– Да, спасибо.

– Простите, вам придется немного подождать. Утро прошло в суете, ассамблея хотела закончить все дела до перерыва, и нам это удалось, но… Попрошу-ка я принести нам чаю.

– Извор, а в Ферангарде действительно объявили таинство причащения вне закона?

Извор отложил бумаги и взглянул на Вариса поверх очков. Его пушистые усы слегка обвисли.

– Как официальную церемонию – да.

– По-вашему, это не важно?

– Мне очень интересно, как им удастся обеспечить соблюдение этого закона.

– И Каббельсу наверняка тоже интересно.

– Вы считаете, что Каббельс как-то связан с Рохой Серестором?

– Нет, конечно. Он на это не способен. У Каббельса есть одно-единственное достоинство – он не в состоянии относиться к другим как к равным. – Варис едва заметно улыбнулся. – Посланнику он не понравится.

Извор откинулся на спинку кресла и кивнул:

– Да, вы правы.

– Дело не в Каббельсе. Если партии Мира удалось провести такой закон…

– Варис, – невозмутимо сказал Извор, – вы когда-нибудь присутствовали на таинстве причащения чаробраза? Не в Ферангарде, а здесь, в Лескории.

– Нет.

– Нет. Вас следует называть аниконистом, потому что «атеист» по закону считается оскорблением. И отец ваш не был человеком верующим. Варис, причащение – это когда Богиня воплощается в тело чаробраза…

– Да, я знаю. Березар вот-вот станет чаробразом капеллы…

– …воплощается в тело чаробраза, в буквальном смысле слова. Творится волшебство, немедленно даются ответы на мольбы, голосом Богини. Знаете, что делают, когда Богиня снисходит? Люди несут в горсти иссохшую землю, просят ее возродить. Приводят увечных детей, безумных тетушек и бесплодных жен и умоляют: «О Богиня, исправь дело рук Твоих». Привозят трупы и просят их воскресить. – Извор подался вперед. – Иногда, Варис, иногда… они воскресают. Но это не благословение. – Он придавил руками бумаги – законопроекты, костяк конституционных изменений. – Все это невозможно уничтожить простым объявлением вне закона. По-моему, это глупость. Все закончится репрессиями и катастрофой. Но я не могу укорять их за попытку взять это под какой-то контроль. – Он взмахнул рукой. – Роха Серестор прав касательно королевского причащения. Даже если правитель оставался в живых после церемонии, то это пагубно влияло на политический курс.

– Что ж, – сказал Варис. – А зачем преследовать чародеев?

– У вас сегодня очень странное настроение, – сказал Извор. – Вы не верите в Богиню, не верите в пользу магии, но хотите вмешаться в действия дружественного нам правительства из-за того и другого.

– Я не хочу вмешиваться, – медленно произнес Варис. – И я вовсе не уверен в дружественных намерениях этого правительства.

– Ну наконец-то. Садитесь, Варис.

Он сел. Извор вытащил из-под разбросанных по столу документов толстую картонную папку. Варис знал, что это часть досье, которое не хранится в парламенте. Название папки, как и документы в ней, было зашифровано.

– Это на кого?

– На Роху Серестора. Я не так стар и слеп, как вы думаете. Посланник мне тоже не нравится; он, как и наш раскритикованный верховный судья, не видит дальше своего носа и именует это прозорливостью.

Варис перелистал страницы. Шифр он знал наизусть, но сначала следовало раскодировать документы.

– Что здесь у нас?

– Не так уж и много. Настоящих фанатиков, в отличие от лицемеров, очень трудно шантажировать. Однако же что бы мы ни думали о посланнике, он законный представитель суверенного государства, такого же древнего и цивилизованного, как и наше. И все то, что происходит в Ферангарде, нас не касается до тех пор, пока оно остается в Ферангарде… за исключением тех случаев, когда это может послужить примером, хорошим или дурным, для реформ нашей конституции. – Извор говорил ровным голосом, без всякого брюзжания, как будто читал лекцию, а не нотацию.

Выслушав его, Варис кивнул.

– И это все? – спросил Извор. – Послушный кивок и ничего больше?

– Вы хотите, чтобы я с вами подискутировал?

– Мне интересно услышать, что вы можете на это сказать.

– Мне нечего сказать. Вы правы. Прошу прощения.

– Варис… – Извор встал и, сцепив руки, вышел из-за стола. – Вчерашнее выступление магистра Кладена… Как вам удалось добиться этого без какого-либо видимого вмешательства?

– Отношения между магистром и учениками – вещь тонкая, – ответил Варис, стараясь превратить все в шутку.

– Вы заслуживаете моей благодарности, – произнес Извор без улыбки. – И я вам очень благодарен. Варис, новая редакция конституции – самое важное дело моей жизни. Последнее дело моей жизни. – Помолчав, он добавил: – Любой другой сейчас сказал бы мне: «Нет, милорд, вы будете жить вечно». Но не вы.

– Вам жаль?

– Ваше постоянство очень обнадеживает и внушает уверенность. Точно так же я уверен, что после моей кончины вы не припишете себе никаких заслуг и ни словом не обмолвитесь о своем участии в работе над новой конституцией. Не из ложной скромности – я надеюсь, что вы когда-нибудь переборете это чувство, – а потому, что это не ваше начинание. Вам надо заняться чем-нибудь таким, что будет целиком и полностью вашим.

– Возможно, – сказал Варис. – Но, как вы вчера заметили, нам предстоит долгий путь. Сейчас у меня нет времени об этом задумываться.

– А когда время появится, вы все равно об этом не задумаетесь. У вас такой недостаток, Варис. Вы не эгоистичны, вам совершенно неведома алчность, но вы не способны делиться.

– Что ж…

– Нет, вы не понимаете. Вы вложили свою репутацию, состояние и силы в проект, который вам не принадлежит. – Он умолк, посмотрел на Вариса и негромко добавил: – Вот в чем проблема. Любой другой – даже обычный клерк, и, уж конечно, лорд-землевладелец – давным-давно обозвал бы меня неблагодарной сволочью, если не вслух, то взглядом или мысленно. А вы всем довольны.

– Вы хотите, чтобы я был недоволен?

– Так было бы проще. И нет, я вовсе не об этом. Я пытаюсь объяснить, что в один прекрасный день вы, как сейчас я, увидите, что дело всей вашей жизни вот-вот завершится успехом и перед вами человек, который помог вам этого достичь. А поскольку Богиня никогда не повторяется в своих творениях, этот человек в отличие от вас захочет разделить с вами заслуженную славу. Но вы этого не допустите.

Наступило молчание. Варис понимал, что, рассуждая логически, следует спросить Извора, за гипотетическое будущее Вариса он тревожится или за свое. К счастью, Извор тоже это понимал, и оба они знали ответ (какой уж есть), поэтому никаких затруднений в разговоре не возникло.

Варис опять попытался пошутить, но без особого успеха:

– Кстати, о великом деле моей жизни… вы не боитесь, что это будет война с Ферангардом?

– Нет, – сказал Извор. – Вы же не безумец. В вас бушует ярость, но вы скрываете ее от всех, даже от себя. Вы рассудительны, спокойны и очень мудры, несмотря на ваши годы. Я слышал ваши рассказы о кавалерийских атаках в чужих краях – вы хорошо представляете себе, что такое современная война. Вы ее не начнете.

Оба они, как торговцы, жили маржой, в границах между тем, что люди говорят о своих намерениях, и тем, что эти люди делают. И со временем, как и торговцы, Извор и Варис утратили способность рассматривать что бы то ни было, не учитывая этих границ.

Оба они так хорошо понимали друг друга, что следующее заявление Извора потрясло Вариса до глубины души.

– Не надо так, Варис, – сдавленно сказал Извор, будто исходил кровью. – Негоже нам с вами расставаться на такой ноте.

На полминимы Варис утратил дар речи.

– Я просто уезжаю к Странжу на праздники, – наконец сказал он. – Через два меркленя вернусь. А у Странжа есть магнограф, вы же знаете.

– Конечно, знаю.

– Извор, наступает Равноденствие. Сходите в театр или на концерт… или приезжайте к Странжу. Вы с ним когда виделись?

– Очень давно, – сказал Извор; в его голосе звучало облегчение. – Прошу вас, передайте Странжу, что я скоро приеду. Но не сейчас. – Он посмотрел вверх, будто вглядывался в развеивающуюся дымку. – Пожалуй, к Равноденствию. Так что пусть готовит игральные карты и прячет золото под замок.

– Я так и передам. Он обрадуется.

– И я тоже. Что ж, пойдемте, пообедаем. А потом вам пора на поезд.

Глава 2

Дорога и небосвод

Извор с Варисом вышли из здания парламента и пересекли парк Королей Кларити. Извор шагал энергично, приподнимал цилиндр, раскланиваясь со знакомыми и незнакомыми, а потом бросил серебряный талер бродячей циркачке, которая ловко поймала монетку, подкинула ее в воздух вместе с тряпичными мячиками – и монетка исчезла из виду.

– Мне очень приятно, что у вас хорошее настроение, – сказал Варис.

– Всегда приятно быть в хорошем настроении, – ответил Извор. – И приятно на несколько дней выбраться из этой законодательной мясорубки. – Он посмотрел на Вариса. – И приятно слышать, что вы выражаете свое удовольствие.

Он резко отвернулся, встал на мраморный бордюр у фонтана, прошел по нему чуть больше половины, аккуратно переставляя ноги, потом грузно спрыгнул и застонал. Варис быстрым шагом подошел к нему.

– Спасибо, досточтимый господин, – сказал Извор, – но родители не велят мне разговаривать с незнакомцами, особенно у административных зданий. – Он посмотрел куда-то вдаль, за спину Вариса. – Хотя если вы согласитесь провести меня вон туда, я не откажусь.

Варис обернулся. Посреди парка человек десять окружили чудесника. Над его головой парили яркие шелковые шарфы, а в воздухе мелькали сверкающие стекляшки и кусочки металла. Самого чудесника было почти не разглядеть под длинным одеянием темного бархата, расшитого золотистыми небесными символами. На юге такие одеяния именовали пафосно и зловеще – Звездная Мантия, Покров Ночи и тому подобное, – а среди чудесников они были известны под названием Черный Балахон; наряд позволял сливаться с тенями, особенно если поблизости шныряли приставы.

– Я хочу посмотреть на мираклиста, – детским голоском пропищал Извор. – Один достал у меня из носа монетку, а из уха – зеленый мраморный шарик, очень красивый. – Он обиженно выпятил губы. – Только не говорите мне, что это просто фокус.

– Куда мы пойдем обедать? – невозмутимо спросил Варис. – Не хочется опаздывать на поезд.

Извор коснулся его руки.

– Да-да, конечно, – сказал он своим нормальным тоном. – Вот сюда. Мы там уже были.

Они направились на восток.

По Жаворонковой улице, у восточной оконечности парка, образовался затор – столичные жители выезжали на отдых. Варис и Извор пробирались между упряжками и каретами на высоких колесах. Из телеги с грузом, уложенным на лед, капала талая вода. В дилижансе, обвешанном багажом, бурно возмущались пассажиры. Кучер на козлах, намотав вожжи на руку, сосредоточенно перелистывал Книгу-колоду.

Варис догадывался, где их ждет обед. Они свернули на узкую улицу, мрачную и зловещую, и подошли к зданию на углу какого-то подозрительного проулка. Дверь была распахнута. Над входом висела газовая лампа под колпаком дутого стекла, сизо-синего, как зимнее небо. За широким окном, расписанным золотыми завитками, виднелись расплывчатые огоньки.

Сняв цилиндр, Извор переступил порог. Варис шагнул следом.

Внутри было сумрачно, высокий потолок скрывался в темноте; настольные лампы витражного стекла расплескивали лужицы света по дамастовым скатертям. Неподвижный прогретый воздух пах чаем и корицей. Длинную часть Г-образного помещения заполняли столики и стулья, а в короткой находились застекленный прилавок с пирожными и дверь в кухню.

Худощавый человек, немного выше Вариса, вышел из-за резной деревянной ширмы. На нем были белая сорочка и перепачканный белый фартух.

– Извор, рад вас видеть. И вас, Варис. Надеюсь, вы пришли пообедать?

– Добрый день, Клест, – сказал Извор. – Да, мы пообедаем. Меню не надо. Удивите нас чем-нибудь.

– Садитесь, я все устрою. – Клест радушно развел руки, поклонился и ушел на кухню. Его светлые волосы были связаны в длинный, почти до пояса, хвост, забранный в сеточку и перевитый белой лентой.

Из десяти столиков были заняты два; за одним сидела пара, за другим – трое. Один из посетителей взглянул на Извора с Варисом и улыбнулся, остальные не обращали на них внимания. Извор направился к столику у прилавка с пирожными; Варис переставил стул к стене и уселся лицом ко входу.

В центре столика стояла высокая узкая ваза с четырьмя синими розами. Варис сдвинул ее в угол.

– Места же хватает, – сказал Извор. – Или это символический жест?

– Мне очень неромантично прискучили бессмысленные романтические символы, – вздохнул Варис.

– Синие розы – очень редкие и нежные цветы.

– Редкость – понятие относительное, а нежность зависит от ситуации. На севере они растут и увядают с безумным упрямством. Крестьяне считают их сорняками, но не выпалывают, а с радостью продают южанам. За большие деньги.

– Вы давно были на севере, Варис? В смысле в Корварисе?

– Лет шесть назад. Нет, семь. Сразу после того, как приняли закон о мостах и дорогах. Помните, вы сказали, что мне лучше на время покинуть столицу? Вот тогда я и решил навестить фамильный мавзолей.

– Я думал, вы съездите к Странжу.

– Я слишком ценю его радушие и не хочу им злоупотреблять.

Извор укоризненно посмотрел на него, но промолчал.

– К тому же туда могла приехать Агата. А я был не в том состоянии, чтобы с ней встречаться.

– А вот теперь мне кажется, – очень тихо произнес Извор, – что вы действительно не цените радушие Странжа, если считаете, что он не сумел бы все уладить.

– Простите меня, пожалуйста.

Извор покачал головой и так же тихо продолжил:

– Я не имею права просить вас не упоминать о ней. Больше всего мне жаль, что я причинил ей такое горе.

– В горе Агаты нет ни злобы, ни обиды, а ваши сожаления огорчат ее еще больше.

– Вы сейчас говорите как северянин, – сказал Извор. – Это оттого, что я напомнил вам о Севере, или по какой-то другой причине?

Клест вышел из кухни и поставил на стол две тарелки под стеклянными колпаками и корзинку хлеба.

– По-моему, вам понравится. Только дайте мне слово, милорд Извор, что вы сперва попробуете, а потом посолите, а вы, милорд Варис, будете есть с чувством, с толком и с расстановкой, а не просто заглатывать пищу.

Оба согласились, и Клест снял с тарелок запотевшие стеклянные колпаки.

– Чай сейчас будет, – сказал он и снова ушел на кухню.

Извор проводил его долгим взглядом.

Варису досталась красная рыба, нарезанная тонкими ломтиками, обжаренная на гриле, приправленная пряными травами и выложенная на тончайшую вермишель в сливочном соусе. На тарелке Извора были омлет и куриное филе, почти такое же красное, как рыба, – от запаха острого перца у Вариса защекотало в носу. Извор отрезал кусок курицы и отправил его в рот. На лбу Извора тут же выступила испарина. Он улыбнулся.

– А копченую рыбу вы не любите, – съязвил Варис.

– Я люблю острое, а не соленое. Ох! – Извор взял бокал воды, осушил его на треть и заел ломтиком свежайшего хлеба с сыром и зеленью.

Клест принес чай и большой хрустальный графин с водой.

– Ну как?

– Про соль это вы напрасно, Клест, – сказал Извор.

– Ничего подобного.

– Вы правы. Восхитительное блюдо.

Клест кивнул и вопросительно посмотрел на Вариса.

– Очень вкусно, спасибо, Клест. А разве уже начался сезон красной рыбы?

– Вы же знаете, до него еще несколько недель. Эту доставили алинсейские моряки на корабле с паровым двигателем. Он обогнал весь торговый флот. Ну что, я сообщил вам что-то новенькое?

– Да, спасибо, – сказал Варис.

Клест поклонился и снова ушел на кухню.

Извор изящно взял столовые приборы, легонько коснулся омлета зубцами вилки. Брови его удивленно изогнулись, а усы подрагивали, как у любопытного кролика.

– Нет уж, Извор, я не собираюсь вступать с вами в дискуссию о достоинствах кораблей, оснащенных паровыми двигателями. Парламент распущен на каникулы, – сказал Варис.

Извор облегченно вздохнул и вернулся к еде.

У входа послышался какой-то шум. Варис посмотрел на дверь. Невысокий толстяк с прижатой к груди коричневой кожаной папкой быстро оглядел ресторан и нерешительно направился к Извору.

– Милорд главный парламентарий! Спасибо Лейве, она подсказала, где вас искать.

– Вы нас нашли, Чеглок.

Чеглок, пухлый коротышка, был сложен очень непропорционально: голова и руки словно бы принадлежали человеку намного крупнее, а ноги казались плохо приспособленными для ходьбы.

Он был депутатом палаты общин от Пихтона, довольно скромного городка в коронате Чернодол, граничащего на юго-востоке с Корварисом, владениями Вариса.

– Прошу прощения, милорд корон…

– Ничего страшного, досточтимый депутат, – сказал Извор. – Не хотите составить нам компанию?

– Красная рыба сегодня очень вкусная, – сказал Варис, подтверждая приглашение.

– Ой, нет-нет, я не могу. Я на праздники еду домой, мой поезд отходит в двенадцать миним четвертого… Дело в том, что мне только что доставили сведения с угольной биржи для Баклера, Туроскока и Громса, цены упали…

– Спасибо, Чеглок, – сказал Извор.

Словно бы не слыша, Чеглок положил папку на стол и раскрыл ее.

– Вот здесь, в таблице на странице восемь, строки с шестнадцатой по сороковую, указывают на серьезную…

– Я обязательно ознакомлюсь с этими данными в помещении, где больше света и удобнее читать.

До Чеглока наконец-то дошло.

– Ах да, конечно. – Он закрыл папку и заявил так громко, что Клест выглянул из кухни: – Там цифры говорят сами за себя.

Он обменялся рукопожатием с Извором, поклонился Варису, купил у Клеста пакет пончиков и вышел из ресторана. Варис посмотрел в окно и увидел, что Чеглок вытащил из пакета горячий пончик, с наслаждением вгрызся в него и зашагал дальше.

Извор неторопливо положил папку на пол и удовлетворенно откинулся на спинку стула.

– В чем дело? – спросил Варис.

– Всякий раз при встрече с этим милым коротышкой у вас делается такое лицо, будто вы хотите схватиться за оружие.

– Неужели это так заметно?

– Значит, вы ему… не доверяете?

– Мои предки приложили много усилий, чтобы завоевать его предков или убить их всех и отобрать все, что выпало у них из рук. На севере кровь размывает время, Извор.

– Мне так нравится ваше северное наречие… звучит ласково, а нрав у людей суровый.

С нарочито северным выговором Варис произнес:

– Егда пригубишь кровь, пей, дондеже осушишь чашу до дна, а не то обратится в яд.

– Кверцийский, – сказал Извор. – В речи северян и западинов больше всего сохранились следы кверцийского. У южан было больше связей с внешним миром из-за выхода к океану, и язык местных жителей смешивался с другими наречиями. А восточные области Блистательная империя никогда не контролировала.

– Сильверн рассказывал мне про надгробия. «Под этой памятной плитой лежат лучшие воины Семнадцатого легиона. Пусть камень станет их проклятием для этих каменных людей». На Востоке могильные плиты не разрушают.

– В гневе вы уподобляетесь государственному мужу, Варис.

– Разве я гневаюсь?

– Чем больше северянина обуревают чувства, тем тише он говорит. А вы теперь почти шепчете. Я понимаю, что вы хотели присутствовать на сегодняшнем заседании, но, поверьте, там ничего особенного не произошло. Правда, некоторые лорды чародейские сверкали глазами, узнав, с кем позавчера кутили их ученики. Ничего страшного, после парламентских каникул они об этом забудут.

– Или наоборот, прибавят к прошлым обидам.

– Что ж, понятно, почему вы не доверяете Чеглоку.

– Я ему доверяю. И считаю, что за его несуразной внешностью скрываются большие способности.

Извор съел еще ломтик обжигающе пряной курятины и, заливая пожар, сделал глоток чаю.

– Будьте добры, дайте мне оценку Чеглока. В общем, как человека. Почему он здесь, в столице, а не управляет шахтой или фабрикой?

– Потому что его семейство не занимается обычной торговлей, – сказал Варис. – Таких на Севере много: первенец не оправдал надежд, обделен талантом чародейства, а церковь так привередлива, что… в общем, ему подыскали пост в парламенте.

– По-вашему, он принес бы больше пользы в другом месте?

– Конечно.

– В каком университете?

– В Чернодольском.

Извор рассмеялся:

– А Фирна, эта пустышка? Безусловно, она лучше корона Перната, которому место в парламенте принадлежит по праву рождения. Он отправил Фирну в столицу, а сам прохлаждается в своих владениях, где местные жители прячут от него малолетних дочерей… – продолжил Варис.

Извор медленно повернул голову и окинул взглядом посетителей. Таким образом он не только проверял, не проявляет ли кто-нибудь интереса к их разговору, но без слов просил Вариса выбирать выражения. Однако никто не обращал на них внимания, а все, что говорилось, секретом ни для кого не было.

В любом случае это ничего не изменит. Какая жалость!

– Возможно, после моего ухода делом вашей жизни должно стать как раз вот это – выборы коронов по заслугам, – сказал Извор.

На этом спор завершился, и оба снова принялись за еду, пока не остыло.

Клест то и дело появлялся в зале, подливал воду и чай, приносил десерт другим посетителям, убирал со столиков. Наконец в ресторане остались только Извор с Варисом.

– А все-таки я снова вас попрошу: приезжайте к Странжу, – сказал Варис.

Ему очень хотелось добавить: «Чтобы Агата вас простила», – но он сдержался.

– Попросить-то можно, – сказал Извор, – но я отвечу: «Нет, спасибо, в другой раз».

Подошел Клест и уселся на стул, повернув его спинкой вперед.

– Сегодня мы закрываемся пораньше, а чтобы еда не пропала, я решил устроить вечеринку для завсегдатаев. Может, и вы останетесь?

– Нет, извините, – сказал Варис. – Мне нужно на поезд.

Извор побарабанил пальцами по столу:

– Я с удовольствием спасу от страшной участи какую-нибудь невинную булочку или пирожное.

– Спасибо, Извор. А вы, милорд Варис? Вы же знаете, чем кормят в поездах. Возьмите что-нибудь с собой. Например, плетеники с вареньем? Они в дороге не раскрошатся. Только не отказывайтесь.

– Не откажусь.

– С яблочным, вишневым или с жалостевым?

Извор усмехнулся:

– С вишневым, пожалуйста. Спасибо, Клест.

Клест вернулся на кухню.

– Сильверну понравится, – сказал Варис. – Только слова о еде в поездах я повторять не буду, он обидится. А вот Эдеа, как ни странно, посмеялась бы.

– Вы плохо понимаете отношения между супругами.

– А вы? Вдобавок они не супруги. Они консейль. – Варис через силу улыбнулся. – И об этих отношениях мне действительно ничего не известно.

– И мне тоже. – Извор посмотрел на дверь в кухню и на прилавок с пирожными. – Как вы думаете, если бы в Лескории тысячу лет назад случился не великий голод, а великий потоп, чума или пожар, мы бы до сих пор дарили друг другу лодки, лекарства или кадки с водой?

Варис взглянул на часы:

– Уже почти половина второго. Мне пора, Извор.

– Не спешите. Клест вызовет кэб…

– Вы же видели, что творится на улицах. Пешком я дойду быстрее. По крышам кэбов. – Варис встал. – Спасибо за прекрасный обед, Извор. Желаю вам приятного празднества.

– А как же пожелания доброго пути к Богине? Погодите. – Извор взял из вазы синюю розу и, обломав стебель, вставил ее в петлицу на лацкане Вариса. – Вот теперь вы выглядите как романтик, и вас никто не узнает. Мы с вами достойно прощаемся и достойно встретимся. Передайте от меня привет Странжу.

– Обязательно.

Варис сунул пакет с плетениками под мышку и взял трость. В дверях он остановился и оглянулся. Клест стоял у стола, обеими руками ласково сжимая ладонь Извора. Вот и славно, подумал Варис, выходя из ресторана. Извор не останется в одиночестве.

Теперь надо было пересечь весь Листурель. На Жаворонковой улице за это время почти ничего не изменилось: дилижанс продвинулся на полквартала, но пассажиры по-прежнему возмущались, а кучер по-прежнему не обращал на них внимания и продолжал раскладывать карты.

Уличное движение в столице оставляло желать лучшего. Каждый год в парламенте рассматривали петицию о расширении дорог у Привратного парка и парка Королей Кларити, и каждый год ее отклоняли. Часто кому-то в голову приходила мысль построить над существующими дорогами магистрали на чугунных опорах (или, если умник мыслил масштабно, – на каменных виадуках). В последнее время стали выдвигать требования проложить по мостам путейное полотно. Ни одна из этих попыток подвесить колокольчик на шею коту не объясняла, как обеспечить доступ света и воздуха к нижнему уровню, как бороться со ржавчиной и сыростью на верхнем уровне и что делать с искрами, горячей золой, металлической стружкой и пеплом, которые сыпались бы вниз, если запустить движители и составы высоко над землей.

Горячая зола. С высоты. Еще одна проблема, о которой парламент и не подозревал. В Листуреле было много десяти- и двенадцатиэтажных домов с фасадами кованого железа. Вот и сейчас за торговыми рядами у парка виднелись темные громады с окнами под нависшими козырьками. Как пожарным забраться на крышу? Как подать туда воду?

Варис представил, что люди выпрыгивают с немыслимой высоты из этих окон, охваченных пламенем и дымом, словно посреди столицы разверзлось жерло вулкана и темный аспект Богини требовал жертвоприношений…

Он невольно ускорил шаг. Листурель становился ему ненавистен. Хотелось уехать куда-нибудь подальше, прочь из этого прекрасного древнего города. Нет, так нельзя, подумал Варис. Нельзя уезжать в гневе; не стоит, уходя, хлопать дверью. Парламента больше нигде нет. Нет никакого другого места, которое бы значило для Вариса больше.

У Странжа он обретет отдых в компании друзей и единомышленников и даже, быть может, необходимое убежище от тягот мира. Усадьба Странжа и впрямь убежище, но не сам мир.

Некоторые полагали, что Странж намерен завещать усадьбу Варису. Сам Варис находил такую перспективу чересчур далекой и чересчур лестной, чтобы воспринимать ее всерьез. Допустим, Странж и впрямь умрет – лет через десять, двадцать, а то и пятьдесят. К тому времени Эдеа захочет уйти на покой, да и Березар отойдет от дел. Лучшим кандидатом, безусловно, была Эдеа – самая здравомыслящая из всех, самая понимающая. С такой характеристикой согласился бы даже Березар, который через несколько дней станет четвертым верховным священнослужителем страны.

Послышался грохот; Варис посторонился. Двуколка, взгромоздившись колесом на тротуар, обогнала тяжело груженный угольный возок. Варис пробормотал что-то не очень приятное, вытащил из кармана карандаш и записал номер кэба на бумажном пакете с плетениками.

Уличное движение… В Укромном Заливе пробовали запускать электрические вагончики, которые не осыпают искрами паруса и корабельную оснастку и не изрыгают сажу и копоть, оседающую на драгоценных грузах: чае, шелке и рисе. Мощность движителей, установленных на вагончики, была невелика, и ток от динамо-машины на большие расстояния не передать, поэтому нововведение ограничивалось лишь территорией центральных доков. Тем не менее вагончики ездили, и докеры, которые поначалу при виде сыплющих искрами движителей осеняли себя обережными жестами и подначивали друг друга прокатиться на таком страшилище, теперь привыкли к новым устройствам и с удовольствием позировали на их фоне для люксивов. Уж наверняка столичные власти не захотят отставать от времени, и вскоре такие же электрические вагончики появятся в Листуреле.

Варис свернул в узкий переулок, куда не могли проехать ни экипажи, ни телеги. В домах по обе стороны виднелись вывески книжных лавок и магазинов канцелярских принадлежностей, облепленные рекламой чернил и бумаги, ручек и карандашей, типографских услуг – «большие и маленькие тиражи», – и всевозможных публикаций типа «Новый сборник Шершня: „Статьи из „Звезды““, „Серия любовных романов „Легенды Апиарии““, подписка на новые еженедельные выпуски – „2/3 розничной цены, в прочных клееных переплетах“, мыло для бритья „Вежеталь“»… гм, а это тут откуда взялось?

В переулке было тихо; почти все магазины закрылись на праздники. Варис свернул за угол. По другую сторону широкой площади, где на бетоне и каменных плитах волновалось людское море, высилось здание Гранд-вокзала.

Вокзальный фасад – вогнутую стену серого гранита в два квартала длиной и в четыре этажа высотой – украшали пилястры и широкие пролеты центральной лестницы. Вдоль карниза тянулся фриз с изображением истории транспорта: пешеходы брели за телегами, которые катились за всадниками, которые преследовали кверцийские колесницы, которые неслись за квадригами, а те безуспешно пытались обогнать первый движитель, на всех парах несущийся за «Лескорийским величием», чемпионом ходовых испытаний Черносклона.

Вся площадь перед зданием вокзала была заполнена людьми, багажом и голубями; все находилось в постоянном движении. Не двигались только разносчики газет в перерыве между утренними и вечерними выпусками; вечерние газеты выйдут примерно через час, и доставят их сюда еще через какое-то время. Немногочисленные приставы подгоняли замешкавшихся прохожих, оберегая рассеянных и усталых пассажиров от карманников и багажных воришек.

Варис поднялся по ступеням, не мешкая, но и не торопясь, увернулся от полудюжины столкновений и вошел в центральный зал Гранд-вокзала.

Зал тянулся на два квартала, закругляясь вправо и влево. Он имел ширину шагов двадцать и венчался сводчатым потолком на высоте четырехэтажного здания. Тринадцать двулопастных стрельчатых арок в стиле архитектуры Среднецарствия делили зал на двенадцать выходов к платформам. На две трети от пола арки были сквозными. Камень по обе стороны сквозных отверстий покрывала замысловатая резьба, а верхний угол со стороны платформы занимало витражное окно. Сквозь эти окна падали косые солнечные лучи, в которых вились пылинки; по залу разносилось эхо шагов и голосов.

Варис поднял взгляд к панели ближайшей арки. Все арки имели пропорции идеального кверцийского прямоугольника: отношение стороны квадрата к его диагонали. Сквозное пространство под аркой имело форму правильного квадрата, таким образом панель над ним тоже являла собой кверцийский прямоугольник, а квадратный витраж на самом верху создавал третий такой прямоугольник. Углы меньших квадратов соединяла рифленая каменная дуга, которая шла от вершины со стороны платформы до пола с противоположной стороны. Такая линия именуется спиралью роста; ее можно увидеть и в раковине улитки, и в расположении лепестков цветка. Верующие считали ее священным символом Шиары.

По замыслу архитектора зал должен был выглядеть как раскрытая Книга-колода, а панели представляли карты, поставленные вертикально. Гильдия чарокнижников нашла затею лестной, но возмутительной – какие именно карты, по мнению этого дилетанта, входят в расклад для столичного Гранд-вокзала? Потому что именно так (по их словам) следовало это толковать.

Корон Туроскок, в те годы моложе Вариса сейчас, придумал, как разрешить затруднение. Он предложил, чтобы каждая арочная панель олицетворяла определенный город, который бы и принес ее в дар (Листурелю отвели две арки, обрамлявшие центральный вход); теперь резные рельефы изображали рыбу и торговые корабли Укромного Залива, уголь и лес Чернодола, овец и университетские шпили (многие усматривали в этом насмешку) Аскореля. Туроскок убедил города, что хвалиться следует щедростью и красотой, а не гордыней и мощью. Этот старый хитрец добился от чарокнижников пожертвования в фонд строительства вокзала, подчеркнув, что панели, напоминающие раскрытую Книгу-колоду, наведут путешественников на мысли о чтении – правда, не уточнил, каком именно.

Первый этаж Гранд-вокзала, начиная от самого входа, занимали торговцы: съестные лавки (не только Клест с подозрением относился к тому, как кормили в поездах), газетные киоски, магазинчики, где продавали шляпы, перчатки и зонтики для забывчивых или на случай перемены погоды. Вывески со сдержанной гордостью сообщали, что здесь продаются галантерейные товары «Айвори и Айвори», «Фелтон и Сплин», трости от Батоги и прочих модных ателье поскромнее. Этажом выше располагались рестораны, парикмахерские, на удивление тихая таверна «Последний вагон» и Книжный салон, словно в подтверждение симпатической магии.

На верхних этажах находились кабинеты сотрудников и руководства железных путей, а в центре, на самом верху, откуда открывался великолепный вид на весь город, устроили директорский банкетный зал. Варис ужинал там дважды, по приглашению Эдеи. Оба раза блюда присылали из лучших столичных ресторанов.

Варис решил купить подарок Странжу – что-нибудь поинтереснее, чем еда. Неподалеку он заметил небольшой магазинчик, где за длинным застекленным прилавком стояла худенькая девчушка с длинными просяными волосами.

Почти сразу Варис нашел подходящую вещь: толстую авторучку из искусственного черного мрамора с серебряной отделкой и серебряной же цепочкой, прикрепленной к броши-шатлену.

Скучающая продавщица оживилась.

– Прелестная и весьма пользительная вещица, досточтимый господин, – сказала она, выговаривая слова на северный манер. – По правде сказать, я сначала не поняла, зачем оно, но ведь ручки все время теряют, забывают где-нибудь или просто смахивают на пол. Так что вот, видите… – Она достала из кармана авторучку попроще, но тоже со шнурком и шатленом, и выписала торговый счет. – Это для вас, досточтимый, или в подарок?

– В подарок.

– Ах, тогда позвольте предложить что-нибудь поизящнее. У нас есть шатлен, инкрустированный бирюзой. Очень красивый. И цепочка к нему прилагается из чистого серебра, у вас тут просто посеребренная. Если хотите, я все мигом заменю, мне не трудно.

– Нет, спасибо.

– А подарочная обертка? Мы предлагаем ее бесплатно, много времени она не займет.

– Да, благодарю вас. Времени у меня достаточно.

Пока она доставала бумагу и отмеряла ленту, Варис спросил:

– А вы откуда родом? Из… Тенебора? Из Лесистой Седловины?

– Ага, из Тенебора, – радостно кивнула она. – А вы?

– Из Корвариса.

– А, с Сурового Берега, – сказала она все тем же радостным тоном, но на миг согнула правую ладонь в обережном жесте, мол, Шиара, спаси и сохрани.

Варис сделал вид, будто ничего не заметил, и объяснил:

– Мой поезд идет через Тенебор.

– Ага, через Палисад. Там у нас чащобы сплошняком – и на севере, и на западе.

«Поэтому мои предки и не смогли спалить дома твоих предков», – подумал Варис.

– Сам-то я городской, – сказал он, глядя, как продавщица ловко оборачивает футляр и перевязывает его золотистой лентой.

От аккуратно упакованного свертка веяло не механической, а по-человечески теплой заботой. Варис пожалел, что отказался от предложенной цепочки, – на работу девушки было приятно смотреть.

– Ну и я теперь тоже, – сказала она с чистым столичным выговором. – Вам открытку приложить?

– Нет, благодарю вас.

Варис расплатился, спрятал сверток в карман пальто, вежливо поклонился и вышел, краем глаза заметив, как продавщица присела на табурет и вытащила из-под прилавка дешевый авантюрный роман.

Наверное, она живет в одной из многоэтажек на южном берегу Гранда, а может, где-нибудь в доходном доме, вместе с другими продавщицами, приехавшими в столицу из дальних провинций, из своих cors coris – родных краев.

Он вернулся в зал и посмотрел на табло – черную доску с прямоугольными отверстиями, куда вставляли карточки с указанием пунктов назначения, времени отправления поездов и номерами платформ. Информация обновлялась постоянно: этим занимались молодые люди, которые, стоя на лесенках позади табло, просовывали карточки в нужные окошки нужной стороной вверх, «иначе смотри у меня». Поезд Вариса стоял у 8-го выхода, на 16-й платформе. Надписи «ЗАДЕРЖИВАЕТСЯ» пока не было.

У 6-го выхода объявили посадку на поезд в Лозовую, отправлявшийся на восток; за распахнутыми дверями смутно виднелись бетонные перегородки под сводчатой стеклянной крышей и отливающие лаком стенки вагонов.

Каждый выход вел на крытый перрон с платформами по обе стороны; двадцать четыре колеи сначала сплетались в железную косу, а потом расходились по всей стране.

В детстве Варис не знал железных путей. Его отец громогласно отказывался прокладывать рельсы в непосредственной близости от родового замка, заявляя, что крепости для того и строят, чтобы к ним не было легких подходов.

В конце концов железные пути в Корварисе проложили, но главная северная ветка доходила лишь до Гарктона, городка в каких-нибудь пяти стадиях от границы короната, а оттуда протянули узкоколейку к Аннет-Пойнт, рыбацкому поселку на побережье. Поезда двигались по ней медленно, хотя и по очень живописным местам. Разумеется, товарным составам, перевозящим треску, семгу и морских скатов на льду, больше подошла бы скоростная трасса, но для этого требовались долгие переговоры с множеством домовладельцев и горожан, не имеющих единого мнения о преимуществах новой ветки. Ее требовали только рыбаки – нововведение давало им явные преимущества, а вдобавок их не волновали ни оценка земельных участков, ни сумма компенсации, ни изменения, вносимые в кадастровый реестр, – но никто из землевладельцев не стремился пойти навстречу желаниям рыбаков.

Варис направился к 8-му выходу и внезапно остановился.

Он так и не понял, почему заметил ее в толпе; он думал, что она давно уехала, да и мысли его были заняты совершенно другим. Она сидела на скамейке, придерживая локтем кожаный саквояж; холщовая сумка с вензелем Айвори стояла у ее ног. В руках она сжимала книгу.

– Здравствуйте, – сказал Варис.

Коронесса Лумивеста подняла взгляд; напряженное лицо несколько смягчилось.

– Здравствуйте.

– Я думал, вы давно уехали.

– Мой кэб попал в затор. Я опоздала. В гостиницу мне тоже не вернуться, даже если бы там нашлась свободная комната. Есть еще один поезд в западном направлении, мне пообещали на него билет, если, конечно, кто-нибудь откажется.

– Вы едете в… – Варис склонил голову набок и всмотрелся в большую карту лескорийских железных путей на стене. – В Великие Врата?

– Да. Если найдется лишний билет.

– Знаете что, дайте мне слово, что не сдвинетесь с места ровно пятнадцать миним. Прошу вас, никуда не уходите.

– Хорошо.

– Я сейчас кое-что проверю.

– Погодите. Что вы хотите проверить?

– Может ли человек, не обладающий магией, вытаскивать монетки из носа, – сказал Варис и ушел.

У 8-го выхода он без труда отыскал Сильверна – тот был на голову выше всех в толпе, и люди огибали его, разделяясь на два потока, как Гранд в эстуарии, близ дворца. На плече у Сильверна висела длинная кожаная котомка, а у ног стояла ковровая сумка; он походил на памятник Путнику-Герою.

На Сильверне были темно-зеленые замшевые штаны и замшевая же охотничья куртка темно-серого цвета, с патронташем и глубокими карманами; шею обвивал плиссированный галстух белого шелка, не сколотый галстучной булавкой.

За долгие годы магия превратила темно-каштановые волосы Сильверна в пепельные с рыжиной, будто гранит с прожилками кварца. Смуглое до черноты лицо было слегка помятым. Левую скулу пересекал еле заметный шрам; некоторые считали, что он придает Сильверну романтический флер. Варис хорошо помнил и эту рану, и шесть сезонов перевязок и чародейского целительства.

Глаза Сильверна, темно-серые, цвета графита, отливали металлом и посверкивали каким-то эфемерным блеском. Свое имя он получил из-за цвета глаз. Как и Агата…

При мысли о ней сердце Вариса сжала невидимая рука. Может быть, это магия; если Агата была не у Странжа, то он не знал, где она находится. Если это чародейство, то без дополнительных сведений сделать ничего не удастся; но сейчас время поджимало.

– Рад, что ты не опоздал, – с хрипотцой пробасил Сильверн, жестко, на восточный манер выговаривая согласные.

Он протянул левую руку ладонью вверх, показывая кольцо на среднем пальце: два витка широкой золотой ленты с черной эмалью.

Варис накрыл его руку своей.

– До посадки еще миним пятнадцать. Может, выпьем чаю? А что у тебя в пакете?

– Мне нужна твоя помощь в заговоре, – сказал Варис.

Сильверн широко улыбнулся:

– О! А там будет место доблести, подвигам, разбитым сердцам и невероятному спасению?

– Да, конечно, – рассеянно сказал Варис.

К широкой улыбке Сильверна добавились широко раскрытые глаза.

– То есть твоя синяя роза – не просто дань моде, aiga?

– У тебя купе на двоих? И Эдеа с тобой не едет?

– Да и, судя по всему, нет.

Варис кивнул.

– Что ж, будем брать препятствия по очереди… Так. Стой здесь, никуда не уходи, и если я вдруг тебя потеряю, постарайся меня не терять.

– Вперед, на штурм вершин, мой капитан.

Варис хотел было отмахнуться, но вовремя вспомнил о пакете с плетениками.

– Вот, держи. – Он протянул пакет Сильверну, который взял его обеими руками и коротко поклонился.

Варис протолкался через толпу к Лумивесте. Она посмотрела на него.

– Миледи, для вас нашлось купе, – сказал он и предостерегающе воздел руку. – Одноместное, исключительно для вас. В нем вы точно доедете до Скибских Левад, а может, и до конечной станции. Если нет, то даю слово, что вам предоставят транспорт. Это весь ваш багаж?

Она рассмеялась и быстро прикрыла рот ладонью.

– Есть еще кофр. Небольшой. В камере хранения.

– Тогда нам надо поторапливаться. Пойдемте.

Он взял холщовую сумку с вензелем Айвори и повел Лумивесту к 8-му выходу.

– Сильверн, позволь представить тебе леди Лумивесту, коронессу Великого Разбойничьего Кряжа. Ей нужно срочно уехать домой. Миледи, позвольте познакомить вас с палионом Сильверном, арматьером первой статьи, военным советником Брина-Коли. Сильверн, дай мне твои билеты. И вы, миледи, тоже.

Сильверн немедленно протянул Варису конверт. Лумивеста достала свой билет из кармашка кожаного саквояжа.

– Опять же, постарайтесь меня не терять, – напомнил Варис, опустил на пол холщовую сумку Лумивесты и ушел.

Сильверн и Лумивеста остались на крошечном островке спокойствия среди толпы.

Немного погодя Лумивеста сказала:

– Палион… и арматьер…

– Зовите меня Сильверн, миледи коронесса, – сказал он.

– А вы зовите меня Лумивеста.

Сильверн кивнул:

– У Странжа всегда рады новым гостям.

– У Стра… я… Погодите, вы понимаете, что он задумал?

– Гм, мне казалось, что да. Вы что, не едете с нами к Странжу?

Лумивеста объяснила, в чем дело.

– А, вот теперь понимаю, – сказал Сильверн. – Давайте-ка мы выпьем чаю, развеемся, и я постараюсь ответить на ваш вопрос.

– Мы не потеряем Вариса?

– Это с вашим-то охотничьим чутьем и моим ростом?

– Откуда вы… – вскинулась она, но осеклась, поджав губы, а потом негромко добавила: – Охотник охотника чует издалека…

– Ну конечно, – сказал Сильверн, словно это было и без того ясно.

Она кивнула и последовала за ним.

Они отошли к чайному ларьку неподалеку и, встав на свободный пятачок у стены, опустили на пол багаж и взяли картонные стаканчики с горячим чаем.

– Так вот, – сказал Сильверн. – У меня двухместное купе и нет спутника. У Вариса одноместное купе. По-моему, он сейчас обменяет наши билеты.

– А, понятно, – сказала она. И улыбнулась.

– Ах, какая улыбка, – сказал Сильверн.

– Он очень упирал на то, что купе исключительно для меня.

– Так оно и будет, – сказал Сильверн. – А он поедет со мной, в двухместном купе. И ваша улыбка почему-то исчезла.

– Но это же вас стеснит.

– Нисколько.

– А он… он любит решать такие затруднения, правда?

– Aigashté. Вы очень проницательны.

– Это слово на колианском?

– Да.

– Я никогда не слышала колианского. Брина-Коли для меня – край света.

– Tré shin ye baród.

– И что это означает?

– «Я возношу хвалу тому, кого любит мой друг». Колиане не умеют изъясняться абстракциями. К примеру, они не скажут, что вы красавица, а заявят: «Kestine tseyt, knórowa kneyt sha», то есть «Под вашим взглядом соколы начинают прихорашиваться от зависти».

Она рассмеялась, а потом негромко сказала:

– По-вашему, я та, кого любит ваш друг?

– Я вижу, что он не может этого не желать. Большего я сказать не могу. – Сильверн поднял руку и показал свое кольцо.

– Это… вы консейль.

– Да. Вот, взгляните. – Он раскрыл ладонь.

Плетеное кольцо состояло из пересекающихся кругов и прямых линий.

– Это мечи и щиты, – сказала она.

– Верно. А еще это колеса движителей и тягловые дышла. Эдеа, мой консейль, служит железным путям.

– Эдеа, – повторила Лумивеста.

Это слово означало и «сюрприз», и «чудо».

Она всмотрелась в кольцо.

– Да, сейчас я вижу и то, и другое. Это сделано по вашему эскизу, или… хм… Эдеа…

– Эдеа – женщина. Эскиз придумал Варис. Эти кольца – его подарок.

Лумивеста отпила чаю.

– Жаль, что мы с ним не были знакомы раньше, – с заметной горечью произнесла она.

Она рассказала Сильверну о своей петиции и об ошибках, допущенных при обращении в парламент.

– Люди решают проблемы сообразно своей природе. Вот, к примеру, если бы Варис был другим по природе, то добился бы, чтобы к составу прицепили еще один вагон, специально для нас.

– А это вообще можно?

– Для него – можно.

– Скажите пожалуйста, перитепалион…

Сильверн укоризненно покачал пальцем над паром, поднимавшимся из стаканчика.

Лумивеста кивнула.

– Сильверн, а он вообще кто?

– Тот, кто сделает Лескорию лучше, если найдет для этого время. Мой сдержанный, но очень хороший друг. Думаю ли я, что он вас любит, Лумивеста? Спросите лучше, думаю ли я, что вы любите его. Но спрашивайте скорее. Он возвращается.

Варис вручил Лумивесте и Сильверну конверты с билетами.

– Ваш билет до станции Скибские Левады, – сказал он. – Первый спальный вагон, первое купе. Ваш кофр туда уже загрузили. А ты, дружище, поедешь в компании со мной и моим багажом.

– Я рад и тому, и другому, – странно невыразительным голосом сказал Сильверн. – Варис, хочешь чаю?

– Дай-ка я сам куплю на дорожку. – Он указал на пакет поверх ковровой сумки Сильверна. – А это вот как раз нам к чаю. Ну что, пора и на поезд.

Они встали в очередь у выхода к платформам, предъявили билеты контролеру и вышли на перрон. Под тройчатыми стеклянными сводами крыши сквозь неумолчный гул железа резко и глухо звучало эхо голосов и шагов. Слева, на 15-й платформе, стояла открытая вагонетка с ресторанной провизией. В ближнем конце поезда на 16-й платформе последним был салон с застекленными стенками и крышей, за ним – спальный вагон, выкрашенный в темно-бордовые ливрейные цвета Западных железных путей, с золочеными завитками вокруг окон; путейное полотно было проложено ниже уровня бетонной платформы, поэтому вагонные колеса были едва видны.

В дальнем конце спального вагона, у сцепки, женщина в мундире с медными пуговицами проверяла какой-то механизм, установленный на предыдущем вагоне. Варис остановился и пристально посмотрел на нее.

– В чем дело? – спросила его Лумивеста.

– Прошу прощения, мне на миг почудилось, что это Эдеа, – пояснил он.

– Да, похожа, – сказал Сильверн. – Но меня так легко не проведешь.

– Вы же говорили, что ваша же… ваш консейль служит железным путям, – сказала Лумивеста.

– Ну, она не станционная смотрительница, – сказал Варис.

– Не совсем, – добавил Сильверн.

Другого объяснения Лумивеста не получила.

– А вот и наш вагон, – сказал Варис. – А ваш, миледи, ближе к движителю. Еще дальше – вагон-ресторан. И салон в самом конце. Давайте там и встретимся после того, как у нас проверят билеты.

– Хорошо, – сказала Лумивеста.

Варис и Сильверн вошли в вагон, свернули в узкий коридор налево и остановились примерно в середине. Сильверн открыл дверь и включил электрический свет.

Купе было два шага шириной и втрое больше в длину. Тут стояли два кресла, широкая кровать у противоположной стены, а у входа – туалетная кабинка и ниша со столом. Свет ламп на потолке рассеивался колпаком из рифленого матового стекла.

У внешней стенки купе стояла дорожная сумка Сильверна, а рядом с ним – складной письменный столик Вариса и старый кожаный саквояж-линкмен. Варис наклонился проверить багаж и посмотрел на ковер с узором из мельтешащих разноцветных точек.

– Помнится, Эдее не нравилось это ковровое покрытие.

– Было дело. Обронишь что-нибудь поменьше сапога, в жизни не найдешь. Но пассажиры не любят однотонных ковров. За свои деньги им хочется роскоши.

– А эти ковры выглядят очень дорого, – рассеянно заметил Варис.

– Спроси Эдею, сколько они стоят.

– Гм. У Извора в библиотеке полки ломятся от каталогов с образцами товаров, которые присылают производители – в палате лордов никто не знает, сколько стоит ковровое покрытие или ламповый фитиль. А когда у них спрашивают, то они советуют поинтересоваться в палате общин. И считают это замечательной шуткой.

– Да уж, – сказал Сильверн.

– Лейва… помнишь нашу коридорную с третьего этажа? Она родом с востока.

– Помню.

– Так вот, с разрешения Извора Лейва проводит у него в библиотеке все свободное время и зачитывается этими каталогами, как сказками.

– Как магия направляет душу… – вздохнул Сильверн, подавив смешок, и сел на край кровати. – Три человека, и два купе на троих. Магия направляет душу.

– Я пригласил Извора, но он отказался. По-твоему, будь у меня сила, я бы ей воспользовался?

– Ты по-прежнему отрицаешь свой талант.

– Какой талант? Заставлять женщин опаздывать на поезд?

– Гм, о таком я не задумывался. Но теперь, раз уж ты это упомянул… – Сильверн согнул пальцы правой руки и сосредоточился. В глазах полыхнули голубые молнии, руку пронзил поток света. На ладони возник кинжал с простой квадратной рукоятью и кургузым треугольным клинком, словно бы выточенный из синеватой стали.

– Клинок маловат, – скептически заметил Варис.

– Я не собираюсь никого убивать. – Сильверн разжал пальцы, склонил голову набок, и кинжал рассыпался сполохами света, которые превратились сначала в искры, потом в воздушную рябь, а потом исчезли без следа. – Талант, hazhna. В сравнении с тем, о чем ты говоришь, это ничего не значит.

Варис сел в кресло у окна и посмотрел за стекло. Соседняя колея пустовала. На перроне у 9-го выхода пассажиры садились на другой поезд, с темно-зелеными вагонами Северных железных путей. Среди людей на платформе Варис заметил знакомую фигуру Чеглока и мысленно пожелал ему приятно провести время на севере.

Вагон качнулся, послышался пронзительный скрежет, и поезд Вариса тронулся. Варис посмотрел на часы: стрелка коснулась трех. Сильверн растянулся на кровати и, судя по всему, задремал.

Они выехали из-под крыши Гранд-вокзала на дневной свет. Колеса стучали и подскакивали на стрелках – сложных соединениях рельсовых путей. Стрелочники в ярко-красных мундирах быстро, но без суеты переходили от одного стрелочного рычага к другому, переводя остряки – подвижные участки рельсов.

Поезд прошел под одной железной аркой, увешанной сигнальными фонарями, потом под другой, выехал на магистральную колею и прибавил скорость. За окном мелькали кварталы, где жили горожане средней руки; сады и дворики, развешанное для просушки белье, кусты роз, играющие дети; между домами раскинулся парк, на футбольном поле шел матч – и все это довольно далеко от железных путей, за полосой травы и гравия, за стенами и оградами, за узкими улочками.

Потом дома приблизились к колее. Поезд шел через Мидлингтон, окраину на северо-западе столицы, населенную рабочим людом. Здесь не было ни дворов, ни парков, а вывешивать белье на просушку в клубах движительного дыма было бы чистым безумием. Дети играли и тут, на склоне путейной насыпи; они мелькали смутными пятнышками, но, если приглядеться, можно было различить чумазые кривляющиеся мордашки. Поезд прибавил ходу.

В задних стенах домов из камня или из черного кирпича виднелись кривые деревянные и чугунные лесенки и маленькие окошки. Казалось, дома клонятся то к поезду, то от поезда, a там и сям в просветах между стенами мелькали новые стены; на извилистых улицах Мидлингтона, проложенных еще в Среднецарствие, заплутали бы любые враги – будь то чужеземные захватчики или местные бунтовщики, – осмелившиеся напасть на столицу.

Стальная стрела поезда насквозь пронзала и мидлингтонские арки, и мидлингтонские ветра. Один жилой квартал стоял вплотную к путейному полотну, и проносящиеся движители окутывали дома клубами дыма и осыпали золой. Владельцы этих домов заверяли палату общин, что жить там ничем не хуже, чем рядом с кузней или над дубильной мастерской, и что люди долгие годы обитали в таких условиях задолго до строительства железных путей. Вдобавок такого положения дел никто не скрывал, о нем говорило название жилого квартала – Зольник, – и арендная плата там была невысока. Жить в Зольнике никого силой не заставляли, и если бы люди не селились там по своей воле, то дома давно уже снесли бы, чтоб не тратиться на их содержание.

Те же голоса настаивали, что чистильщики обуви, которые поднимают цены на свои услуги, просто лентяи и напрасно переводят гуталин; что с художников, рисующих портреты на тротуарах, необходимо взимать налог за пользование городским имуществом; что лекарства для тех, кто не может их себе позволить, просто затягивают страдания слабых и усиливают их опасность для здоровых. А улицы в рабочих кварталах пусть остаются извилистыми, чтобы не облегчать задачу бунтовщикам.

В Срединных Равнинах и на Севере, там, где добывали уголь, глубоко в шахтах десятилетиями пылали жуткие пожары, а из растрескавшейся земли на поверхность время от времени вырывался горячий серный газ, уничтожая леса и дома.

Жилые кварталы, черные и зернистые, как угольный пласт, темные и тесные, как шахтная штольня, напомнили Варису об этих пожарах. Он отвернулся. Еще немного – и поезд въедет в фабричный район, туда, где работают жители этих кварталов. Как бы ни интересовался Варис промышленными предприятиями, сейчас у него не было желания на них смотреть.

В дверь купе постучали. Сильверн мигом впустил кондуктора, который проверил и прокомпостировал их билеты, поинтересовался, на месте ли багаж, отсалютовал, приложив руку к козырьку фуражки, и вышел.

– Выпьем чаю в салоне? – предложил Сильверн.

– С удовольствием, – ответил Варис.

В салоне, шагов двадцать длиной, стояли мягкие кресла, обитые бордовой тканью и отделанные витым золотистым галуном, и небольшие столики на тяжелых чугунных ножках, со столешницами красного дерева, обрамленными медными поручнями. В дальнем конце салона установили стол побольше – для игры в карты или для расклада Книги. Вдоль стен тянулись полки с книгами и свежими газетами. Боковые стены и торец до самого потолка занимали панорамные окна с рулонными шторками, которые защищали от солнечного света под любым углом – правда, лишь в тех случаях, когда их опускал старший проводник, потому что пассажирам было не под силу разобраться с подъемно-спусковым механизмом.

Узор ковра – размашистые черные, золотые, оранжевые и красные завитки – Варису нравился больше, чем пестрые ковры в купе. Очевидно, в салоне предполагалось создать не атмосферу уюта, а ощущение мощи и движения. С потолка, обшитого лакированными панелями из светлого дерева, свисали четыре медные люстры, в которых горели затененные абажурами электрические лампы, а над столиками висели яркие светильники поменьше.

Электрическое освещение в поезде было намного безопаснее, чем лампы с открытым огнем. Правда, верили в это не все. Время от времени в какой-нибудь газетенке появлялся репортаж под заголовком «ЭЛЕКТРОЛИТ, РАЗЪЕДАЮЩИЙ ПЛОТЬ, ХРАНЯТ В ШАГЕ ОТ СПЯЩИХ ПАССАЖИРОВ!!!». Ожоги ламповым маслом и взрывы газовых баллонов случались повсеместно, но бульварные писаки предпочитали внушать обывателям страх перед электроприборами.

Стоя у задней стенки вагона, Лумивеста смотрела, как за стеклом мелькают заводы и фабричные трубы. Вот мимо пронесся последний металлоремонтный завод, и поезд вышел на западную окраину Листуреля.

– Деревья, – вздохнула Лумивеста, словно и не надеялась снова их увидеть.

У Вариса поднялось настроение: отчасти из-за холмов и рощ, отчасти из-за радости в голосе Лумивесты.

– Вы спросили чаю? – поинтересовался он.

– Да, сейчас принесут, – кивнула она и посмотрела на сверток в руках Вариса. – А что это у вас?

Варис положил сверток на стол.

– У вас есть перочинный нож? Сильверн, надо бы попросить у проводника посуду и столовые приборы.

Он взял у Лумивесты ножичек, раскрыл его и надрезал бумагу; хотел было сохранить уголок с номером кэба, нарушившего правила дорожного движения, но передумал. Простил ради праздника.

На бумаге лежал золотистый плетеник – длинный пирог из тонкого воздушного теста, присыпанный крупными кристаллами сахара; в надрезы проглядывало варенье с ярко-алыми вишенками. Варис невольно вспомнил длинную, до самого пояса, золотистую косу Клеста.

– А зачем это? – спросила Лумивеста.

Сильверн принес стопку тарелок.

– Старинный обычай: чай на дорожку. Варис, отдай даме ножичек. Может, мы и подшучиваем над едой в поездах, но столовые приборы здесь великолепные.

Варис отошел от стола. Сильверн отрезал ломтики пирога, укладывал их на тарелки и передавал Лумивесте, а проводник разложил на столешнице приборы. Изящный вензель государственных железных путей красовался и на фарфоровых тарелках, и на тяжелых серебряных ножах.

Сильверн резал пирог и говорил, не переставая:

– Вот это вам, хороших праздников… Ох, этот чуть раскрошился, вы не против? Доброго вам пути к Богине… Спасибо, мой юный друг, лучше поблагодарите за щедрость моего приятеля… И вам доброго пути… Ну что вы, Богине льстят яства, съеденные в Ее честь…

Когда все расселись по местам, Сильверн спросил:

– И о чем мы сейчас побеседуем?

– Если можно, объясните мне, в чем шутка, – сказала Лумивеста. – Про консейль Сильверна и станционных смотрителей.

– Эдеа – старший инспектор государственных железных путей Лескории, с особыми полномочиями, – веско, без напускной важности произнес Сильверн. – То есть она подчиняется только главному инспектору – за исключением того времени, когда она, раз в два года, занимает пост главного инспектора. Одна из задач инспектората…

– …поддерживать гибкость остова страны.

– Спасибо, Варис. Кстати, как дела у Туроскока? Valansh, она может появиться в любом мундире и в любом обличье, дабы проверить, как ведут себя сотрудники железных путей, когда считают, что за ними никто не следит. Миледи-оборотень.

– Да что вы! – воскликнула Лумивеста.

Варис заметил, что пальцы ее левой руки сложились в Веддин оберег.

– Нет, конечно, – ответил Сильверн. – Наведенные чары, не буквальное преображение. Практический талант. – Он доел свой кусок плетеника, допил чай и сказал: – Прошу меня извинить, но я пойду вздремну перед ужином. Ну что, до встречи?

– Разумеется, – твердо сказал Варис.

Сильверн встал, поклонился и вышел. Варис посмотрел на Лумивесту, встретил ее взгляд и внезапно ощутил тяжесть; он слишком хорошо знал это чувство.

Он указал за окно, и она послушно повернулась.

– Это Западный Форт, – сказал Варис, – последнее оборонное сооружение города в эпоху Среднецарствия. Его построил Кестрел Второй, на кверцийском фундаменте. Видите, фундамент квадратный, а не круглый, как у настоящих среднецарственных крепостей.

Они заговорили о фортификационных сооружениях. Лумивеста описала свой фамильный замок – скопление прямоугольных зданий, способных выдержать и долгую осаду, и снежную зиму. Варис рассказал о крепости Корварис, стоящей на утесе в трех сотнях шагов от берега; туда добирались по перемычке, которую можно с легкостью перекрыть или разрушить.

– Похоже, родное имение вам нравилось, – сказала Лумивеста.

– Конечно. А вам?

Она откинулась на спинку кресла.

– В юности я очень любила охоту – да и сейчас люблю, но теперь это благородная охота, все очень чинно и степенно. А в те годы я охотилась в одиночку, на оленей или на рысей. Прятала где-нибудь обувь и верхнюю одежду…

Варис сразу же представил себе ее обнаженной, на поляне среди хрустальных дождевых струй и звериных запахов, живое воплощение Корис, Богини, в существование которой он отказывался верить. Перед мысленным взором возникли босые ноги, ступающие по следу мохнатых золотистых лап (ступающих по ее следу) на черных камнях в темном ущелье его разума.

Из этого образа выкристаллизовалась мысль. Варис извинился и ушел в купе.

Сильверн сразу же проснулся.

– Тут у меня возникла очередная мысль о том, как тебе потратить время, – сказал он.

– У тебя очень плохая привычка говорить «потратить», когда ты подразумеваешь «вложить».

– Никакой разницы. Я подумал об охоте.

– Да? – В вопросе Сильверна таилось множество смыслов.

– Как ни странно, на эту мысль меня натолкнул новый ферангардский посланник.

– Погоди-ка, мой мозг отказывается это воспринимать. Ферангардский посланник?

– В разговоре со мной он мельком упомянул охоту, и почему-то в Корварисе. Но в Великом Разбойничьем Кряже охотничьи угодья намного лучше.

– Верно, – терпеливо подтвердил Сильверн.

– Там прекрасное место для охотничьей заимки, так ведь?

– По-моему, да.

– А заметна ли разница между геодезической съемкой для строительства заимки и общей военно-топографической съемкой?

Сильверн просиял:

– На первый взгляд – нет, да и на второй тоже.

Варис кивнул. Он сел в кресло и сразу же задремал, склонив голову.

В следующий миг он почему-то оказался на кровати, в расстегнутой одежде и без сапог. Сильверн сидел в кресле и читал. В купе горел свет, за окном было темно.

– Kes’barod, – сказал он.

– Barchei, – отозвался Сильверн. – А по-колиански ты говоришь с жутким акцентом. Я хотел поменяться купе с дамой, но… в общем, сам не знаю, почему этого не сделал. Наверное, чтобы не упустить возможность отужинать в вашей компании. Давай, одевайся и пойдем в вагон-ресторан, проверим, чем кормят в поезде.

– Да, конечно. Пока я собираюсь, предупреди Лумивесту, пожалуйста.

Сильверн хотел что-то сказать, но просто кивнул и вышел.

Вагон-ресторан освещали электрические свечи на столах под белоснежными скатертями. Ужин, хоть и не превосходный, оказался вполне сносным: запеченная ягнятина, говядина с подливой, два сорта неплохого вина. Лумивеста посоветовала газированную минеральную воду из своего короната; вода, чуть солоноватая, отдавала имбирем. Варису хватило одного стакана, но он решил, что Извору должно понравиться.

Официант принес ягодный флан, крепкий чай и бренди для Сильверна. Следующий час прошел в неторопливой беседе о полузабытых яствах и напитках.

– Что ж, – наконец сказал Сильверн. – Прошу меня извинить, но я снова удалюсь на покой. Доброй ночи, досточтимые друзья.

– Погоди, – сказал Варис. – Я с тобой, чтобы потом не будить.

– Ничего страшного, – отмахнулся Сильверн, но Варис уже встал из-за стола.

– До завтра, миледи, – сказал Варис, протягивая руку Лумивесте. – Ну и денек сегодня выдался.

– Да уж, – сказала она, легонько коснувшись его пальцев.

Варис с Сильверном вернулись в купе. Варис тяжело опустился в кресло у окна и расстегнул пуговицы жилетки.

Сильверн прислонился к стене, сложив руки на груди.

– Ты и дальше намерен упорствовать? Это бессмысленно и очень неудобно.

– Через два дня я увижу Агату.

– Вот об Агате я и думаю. Для чего тебе еще и эта напряженность?

Варис сидел, не двигаясь. Сильверн укоряющим перстом указал на его сцепленные руки. Варис с удивлением заметил, что костяшки его пальцев побелели.

– В твоем купе тоже есть кресло, – сказал Сильверн. – Если тебе и правда хочется ломать комедию, я готов ссудить тебе меч, проведешь ночь в целомудренном бдении. – Помолчав, он негромко добавил: – А я останусь здесь. Если она дерзнет посягнуть на твою честь, ты только позови, и я приду тебе на помощь.

– А смысл? – сказал Варис в стену.

– Никакого, если тобой движет сила.

– Я родился без магических способностей. И, кстати, не заявляю, что не рожден на свет, а сотворен. И даже не добыт из-под земли.

– Не надо так, Варис.

– Тебе, может, и не надо, – сказал он, глядя в окно. – Тем не менее это аспект реальности. По правде говоря, я не такой, как другие; но, в сущности, кто такой, как другие? – Варис отвернулся от окна и посмотрел прямо на Сильверна. – Вот вы с Эдеей непохожи. Но у ваших отличий есть чудесная сопоставимость.

– Как и у вас с Агатой, – сказал Сильверн тихо, как северянин.

– Это всего лишь видимость.

Сильверн немного повысил голос, но тон его оставался бесконечно спокойным:

– Такая видимость – видимость Богини. – Он сложил левую ладонь так, что длинный большой палец оказался между указательным и средним, а его подушечка оперлась на кольцо с мечами и щитами.

Сильверн смотрел прямо перед собой, за плечо Вариса, за стену купе, в какую-то дальнюю даль; зрачки его расширились – черные опалы, оправленные в сталь. Губы Сильверна шевельнулись, безмолвно произнося: «И тебе». Он заморгал и вздохнул полной грудью.

– Поезд Эдеи проезжает Малый Яр. Она ужинает: пшеничные пироги с курятиной и кувшин сидра. – Он сжал пальцы с кольцом в правой ладони. – Как ты живешь один-одинешенек, Варис? Как существуешь среди неприкаянных душ, зная, что ни один голос тебя не ждет?

Варис задумался, не зная, что сказать. Сильверн принял бы любые слова, даже самые горькие, невозмутимо и спокойно. Не закрывая глаз, Варис видел лицо Лумивесты, обрамленное темными волосами. Он встал и взял свой линкмен.

– Спокойной ночи, друг, – сказал он. – И спокойной ночи другу, которого ты любишь.

– Счастливого возвращения нашим друзьям.

Тусклый свет стеклянных ламп окрашивал лакированные деревянные панели коридора в цвет темного меда. В тамбуре между вагонами курили начальник поезда и какая-то пассажирка; в открытое окно врывался прохладный ночной воздух и мерный стук колес по рельсам. Пассажирка, худощавая и невысокая, курила длинную белую трубку. Увидев Вариса, она вынула из кармана сигару и предложила ему. Он не стал вступать в беседу, а просто помотал головой и направился в соседний вагон.

Подошел к нужному купе. Негромко постучал.

– Да?

– Это Варис. Добрый вечер.

Дверь отворилась.

– А, хорошо, я так и думала, – сказала она, выговаривая слова на западинский манер. – Зайдете?

Он едва не ответил ей на кверцийском, в шутку, но шутка была бы неуместной. Лумивеста говорила не по-столичному вовсе не из кокетства. Он вошел, прикрыл за собой дверь и машинально задвинул защелку.

– И теперь вы меня обезопасили, – сказала она.

Он резко обернулся, едва не задев плечом шкаф.

Длинное одеяние из мягкой черной шерсти, без рукавов, окутывало Лумивесту с головы до босых ног, ниспадая складками к щиколоткам. На кровати, под откинутым покрывалом, виднелись белые простыни с вензелями железных путей в уголках. Лумивеста отступила на шаг и села на краешек кровати, положив руки на колени.

Варис, стукнувшись коленом о кресло, сел и с преувеличенной осторожностью поставил на пол саквояж.

– Раз уж вы здесь, – сказала она, – то почему вы там?

– Чтобы мы с вами могли побеседовать и обдумать наши слова.

– Я прекрасно знаю, что говорю. Мы с вами оба в светле. И уж наверняка оба знаем, как оставлять ложе впусте: матушка обучила меня Веддиной премудрости, когда мне было лет десять… сами понимаете, бандиты и все такое, – произнесла она, словно бы грезя. – Траян, мой отец, тоже наставлял меня с самого детства.

– По-моему, нет никаких сомнений в наших плотских желаниях, – сказал Варис, не зная, поймет ли она все до конца. – Но я забочусь не только о плоти.

– Вы считаете, что это ошибка? – спросила Лумивеста, переходя на формальный столичный говор. – Это может нас скомпрометировать?

– Вряд ли в той же степени, что… – Он помотал головой. – Вы упоминали, что у вас есть кто-то…

– Его это не заденет. И это не предположение. Я точно знаю. – Помолчав, она добавила: – А у вас?

– Нет таких, кого это задело бы, – осторожно подбирая слова, сказал он. – И это не надежда, а совершенно точно.

– Мне нравится ваш северный говор. Очень красиво звучит. Очень… ласково.

– По-моему, вы обо мне слишком мало знаете.

– Тогда расскажите, что мне надо знать. Или я не играю по вашим правилам? – уже мягче спросила она. – Вы хотите переубедить меня и склонить на свою точку зрения? Или будете гонять, пока я сама не сдамся? – Она откинула капюшон, собравшийся складками у горла, тряхнула волосами. Темные глаза по-звериному сверкнули, улыбка больше не казалась игривой.

– Вы помните моего друга, Извора? Главного лорда-парламентария?

– Да, конечно.

– Сегодня я был с ним очень груб, хотя он ни в чем не виноват. Если я способен на такое по отношению к Извору, то…

– Если вы будете грубы со мной, то я вполне способна вышвырнуть вас из купе, и никакая защелка мне не помешает. Допустим, вы действительно без причины нагрубили Извору. И что с того? Я очень резко обошлась с Сильверном через миниму после нашего с ним знакомства. И тоже без причины.

– Правда? – сказал Варис.

– Хотите, чтобы я рассказала первой?

– Наверное, так лучше. Сильверн об этом не упомянул.

– Может, и Извор тоже ни о чем не упомянет. Так вот, Сильверн назвал меня охотницей прежде, чем я успела ему об этом сказать; я сразу же решила, что он чародейством прочел мои мысли. Хотя, конечно же, ничего такого не было. Простое ведовство.

– Сильверн никогда не…

– Знаю. И хватит об этом, – сказала она. – Теперь ваша очередь. Из-за чего вы нагрубили лорду Извору?

– Мы шли по парку и увидели мираклиста. Извор остановился поглядеть, а я… В общем, я повел себя беспардонно.

– Я спрашиваю не как вы себя повели, а почему вы так себя повели.

– Когда я был маленьким, в город по соседству с нашим замком приехал чудесник. Как я сейчас понимаю, был он из тех, что похваляются своим ремеслом и утверждают, будто владеют истинной магией, а не просто показывают фокусы. Он исполнял номер, который называют «Мечта нищего», – выхватывал монетки из воздуха. Взрослым это очень нравится. Дети восхищаются шелковыми платочками и стекляшками, а взрослые… ну, вы сами знаете. Мой отец пригласил его в замок. Чудесник показал фокус с монетками и хвастался напропалую. В конце представления его отвели в спальню, заперли дверь на замок и объяснили, что выпустят лишь тогда, когда он просунет в щелку ровно сто монет. И тогда же накормят и напоят.

– Да, знакомая байка.

– Увы. Мой отец не отличался богатым воображением. В старинной байке король медленно засыпал комнату песком, чтобы мираклист превращал песок в золото, но устроить такое в нашем замке было затруднительно. С тех пор я… избегаю чудесников. Хотя с некоторыми знаком лично и надеюсь, что встречусь с одним из них у Странжа. Так что и в этом я очень непоследователен.

– Не важно. А Извор об этом знает?

– По-моему, он… Вот я даже не помню. Тогда я думал, что знает, но теперь мне кажется, что… Ох, это еще хуже…

– Будь по-вашему, – устало ответила она. – Для вас все плохое превращается в еще худшее.

Варис с трудом удержался от согласного кивка, даже в шутку. Особенно в шутку.

– Предлагаю рассмотреть этот вопрос, – сказал он.

– О Корис, да поглотят его волны морские! Прежде чем снять с меня сорочку, он ставит вопрос на голосование. Варис, я тебя умоляю, скажи, чего ты хочешь. Чтобы мы проговорили всю ночь? Нет? Ну тогда… Давай лучше я тебе свою историю расскажу. Дело давнее, боль старая, как и твоя. Хоть в этом мы с тобой не будем одиноки.

– Рассказывай.

– Как ты уже знаешь, я – охотница. В ранней юности, когда я уже кое-что понимала, я отправилась охотиться верхом, с одним из гвардейских корнетов. Он был года на два старше меня, но, в сущности, молодой парень, сын одного из настоящих гвардейцев. Мы провели полдня в лесу, но так и не встретили никакой достойной дичи, а потом остановились на берегу ручья, пообедать. Я помню ручей. День был великолепный, в самом конце лета. – Она отвернулась к окну. – Так вот… Мы пообедали, еще чуть-чуть посидели, и он предложил мне развлечься… ну, как парочки развлекаются. Я знала Веддину премудрость, он сказал, что тоже ее знает; вода для омовения была рядом… По-моему, он был таким же неопытным, как и я.

Лумивеста повернула голову, сжала пальцами край кровати.

– Я предложила ему начать с другого развлечения: я отправлюсь за ним в погоню, пешком, не верхом. Без лука. Как в старинном сказании о Корис и олене.

– Да, знаю, – сказал Варис.

– Если я его поймаю, то он – мой трофей. Если ему, оленю, удастся сбороть меня, охотницу, то пусть поднимает меня на рога, так сказать.

– Ну да.

– Я завела ему руки за спину, связала их тетивой, сорвала с него рубаху. Он этого не ожидал. Я сказала, что олени по деревьям не лазят. И тогда на его лице… – Она с горечью вздохнула. – Зачем он мне это предложил?

– Продолжай.

– «Смотрела вслед и до сотни сочла, ни конь ей не нужен был, ни стрела, меж холмов и лесов скользила, как тень, и еще до заката пал олень», – процитировала она, глядя Варису в глаза. – Так нечестно, конечно. Я могла целыми днями бегать по лесам, и босой, и нагой. Будь он оленем, я бы его загнала. Но у гвардейского жеребенка не было ни шанса. Наконец я решила, что пора заканчивать. Он выбежал на поляну и привалился к валуну, пытаясь отдышаться. Я думала, он будет сопротивляться, напустит на себя угрожающий вид или, наоборот, поймет, что ничего не поделаешь и попытается меня разжалобить. Но он просто упал навзничь, с руками, связанными за спиной. Я смотрела на него, исцарапанного и окровавленного, а он глядел на меня блестящими глазами, понимая, что он – моя добыча. Это понимание читалось в его взгляде.

Варис коснулся ее руки. Он знал, что произошло потом; в этом была вся их сущность.

– И ты его убила.

– Он застонал лишь раз, когда я перерезала ему горло. Я подвесила его вниз головой, чтобы спустить кровь – как на любой охоте. А потом вернулась к лошадям и отвезла тело домой.

– Ты знала, что будет дальше?

– Да, я знакома с судом коронов. Но я никогда об этом не задумывалась. Заседание суда прошло, как во сне: я знала, что произойдет, за миг до того, как оно происходило, но не могла ни помешать этому, ни остановить происходящее. Правдопытательница – чародея…

– На севере их называют веритатами, это одно и то же. Продолжай.

– Она была у нас целительницей, я тебе говорила.

– Да.

– Разумеется, я сказала всю правду. Дал ли он согласие? Да, на игру. Дал ли он согласие играть со связанными руками? Нет, я его заставила. Потом меня спросили, возражал ли он. И я сказала, нет, не возражал. В общем, его матери выплатили фунт золота.

– А его отец вернул половину полученного, – негромко заметил Варис.

Лумивеста медленно кивнула, чуть сузив глаза, и Варис по собственному опыту догадался, что она сдерживает слезы.

– Эта история не для ушей столичных жителей, – сказала она. – Но мне кажется, ты ее поймешь.

– Именно поэтому ты испугалась, что Сильверн прочел твои мысли.

– Да. А теперь переходим к голосованию: ты меня хочешь?

– Да.

– Принято единогласно.

Она порывисто потянулась к нему и обняла; обнаженная нога прижалась к его икре, сначала холодя, потом согревая; его тело внезапно охватила болезненная скованность. Голову сдавило от притока крови, глаза защипало; он схватил ее запястье и прижал ладонь к своим губам, покрывая пальцы жадными поцелуями; другой рукой она его высвобождала. Он выпустил ее, приложил руки к вискам и сдавил себе голову, слыша стон Лумивесты как будто сквозь шум водопада, пытаясь через ее наслаждение избавиться от пульсирующей боли в голове, боясь передать ей свою боль через касание, симпархически. Ее пальцы, привыкшие к мечу, обхватили его запястья, ласково надавливая на беснующиеся толчки пульса; она направила его незрячие руки к подолу мягкого шерстяного одеяния, подтянутого до колен, и оттуда он легкими касаниями начал подниматься все выше, к откровению.

Ему хотелось быть нежным, но он не мог, ему было слишком больно; он хотел доставить ей наслаждение искусно, философично, восхищаясь ее откликом, контролируя себя, – но она не позволяла, перекрывая вздох вздохом, стон стоном, пребывая в светле, как говорили на Западе.

Боль растворилась в крови и воде. Соль ее осушила. Сладость утолила общую рану.

– Посмотри, – сказал Варис и чуть отодвинулся, чтобы Лумивеста могла взглянуть в окно.

За стеклом густой белый туман затянул зеленые поля и холмы. Дымка перламутрово переливалась, а на каменных стенах и сланцевых крышах поблескивала роса. Стадо белых овец с черными мордами напоминало обрывки тумана, скучившиеся в загоне.

Лумивеста окинула все нежным счастливым взглядом и поцеловала Вариса.

– Где мы?

– В Красногорье. Сейчас около семи утра. Мы вот-вот прибудем в следующий коронат – Кедран, на станцию Три Кедра. Там состав будет загружаться углем и водой, мы простоим часа два.

– И какие достопримечательности стоит посмотреть в Трех Кедрах?

– Особо никаких. Старые кедры срубили несколько лет назад, посадили новые, поближе к гостинице.

– Не может быть!

– Честное слово. Знаешь, можно позавтракать не в вагоне-ресторане, а где-нибудь в приличном заведении.

– А Сильверну будет не в тягость?

– В каком смысле? Поверь мне, Сильверн проснулся еще до рассвета. Он с легкостью одобрит предложение позавтракать в вагоне-ресторане, а если мы предложим ему поохотиться на дикую яичницу с отбивной, то с неменьшим восторгом отправится с нами «искать приключений».

Она рассмеялась.

– Вы давно знакомы?

– Почти двадцать лет. После того как я унаследовал коронат и начал приезжать к Странжу.

– К Странжу?

Варис кивнул.

– Мой дед был знаком с каким-то Странжем, – задумчиво сказала Лумивеста. – Говорил, что это очень мудрый и уважаемый человек. Это его предок?

– Нет, это и есть тот самый Странж. Он… очень стар. Среди моих знакомых никто не знал его молодым.

– Он чародей?

– Нет. Странж… даже не знаю, как тебе сказать.

– Что ж, тогда расскажи мне про консейль Сильверна.

– Эдеа… вот она, наверное, как раз и есть то, что ты сказала. Волна и камень. Она всегда в движении – и нет, не только по железным путям. Она очень много видела.

– Ты в нее влюблен? – спросила Лумивеста так неожиданно, что Варису пришлось задуматься над ответом.

Он погладил широкие, загрубевшие костяшки ее пальцев; она с мягким вздохом шевельнулась и прошептала:

– Зря я так…

– Ничего страшного. Она – одна из особых гостей Странжа. Игрок. Это трудно объяснить. Да, я ее люблю, я восхищаюсь ею… а то, что она неразрывными узами связана с Сильверном, только подчеркивает это, не позволяет отвлекаться.

– Мне нравится, когда ты отвлекаешься. Но да, я понимаю. Иногда кажется, что все должно быть проще, чем есть на самом деле.

Торопиться они не стали. Чуть позже Лумивеста сказала:

– Наверное, Сильверн нас заждался.

– Вряд ли. Но да, пора составить ему компанию.

Они встали, сталкиваясь друг с другом; вагон раскачивался на путях. Варис привинтил стальной щиток к лезвию, уперся плечом в угол туалетной кабинки и побрился, не пролив ни капли крови.

– Это ты ради меня расстарался? Не надо было, – сказала Лумивеста.

– Вот завтра и не буду.

Они заглянули в купе к Сильверну и договорились позавтракать на станции. Вскоре состав остановился.

Здание станции Три Кедра, сложенное из желтого кирпича, выкрасили в фирменный бордовый цвет Западных железных путей; четырехскатную крышу выстелили кедровой дранкой. Варис, Лумивеста и Сильверн через станционный зал вышли на полукруглую площадь, где под газовыми фонарями стояли кэбы, и направились дальше.

Городок лежал в небольшой долине. День выдался пасмурным, но воздух был на удивление прозрачен. Зеленый простор тянулся до синего горизонта, повсюду виднелись невысокие холмы в окружении полей, обнесенных живыми изгородями, купы кедров и кленов, сады, полные плодов.

В галерее на полукруглой площади у станции теснились магазинчики, по большей части закрытые – то ли по случаю раннего часа, то ли из-за праздников. В цветочной лавке мальчишка-подручный расставлял у двери ведра с цветами, а на ступеньках у газетного ларька лежала стопка «Знамени». Галерея магазинчиков выходила к овальному парку, окруженному трех- и четырехэтажными зданиями. В самой середине парка высились три знаменитых кедра, расположенных на подозрительно равном расстоянии друг от друга и обнесенные невысокой кованой оградой из очень острых прутьев. В кронах кедра обосновались стая воробьев и несколько восхитительных краснокрылов.

Посередине длинной стороны овала стояла гостиница – кирпичный дом, выкрашенный белым и, само собой разумеется, под кровлей из кедровой дранки. По обе стороны от входа фасад украшали два эркерных окна с переплетами на двенадцать просветов; над дверью красовался псевдокверцийский фронтон.

Завтракали неспешно, с изящного фарфора и тонкого хрусталя, каких не увидишь в поезде. Посуда не звенела. Сильверн спросил яичницу из четырех яиц с беконом, Лумивеста – яичницу из трех яиц, Варис – яйцо и две копчушки; всем принесли заказ, а вдобавок щедрые порции жареных грибов, плюшки и чай.

Варис уложил плюшки и джем в корзинку, и все отправились в овальный парк. Сильверн тяжело опустился на скамью. К нему с опаской подскочили белки.

Варис отломил кусочек плюшки, высыпал крошки на ладонь и замер, вытянув руку. Воробей, спорхнув с ветки, покружил над его головой, присел на большой палец Вариса, склюнул крошку и улетел.

Лумивеста удивленно разинула рот.

– Охота его не интересует, – негромко заметил Сильверн.

– Они наверняка ручные, – сказала она. – Их же все время кормят.

Она посмотрела на белок. Варис, чуть усмехнувшись, дал ей половинку плюшки, и Лумивеста скормила ее зверькам.

Сильверн рыгнул. Белка и три воробья порскнули в разные стороны.

– Зайду-ка я к цветочникам, куплю что-нибудь любимой. Встретимся в поезде.

– А когда отправление? – спросила Лумивеста.

– Через три четверти часа.

– Хочешь вернуться к поезду?

– Можно. Просто я подумал, что в такое прекрасное утро тебе захочется погулять.

– Мне-то хочется, но я спросила, чего хочется тебе.

Варис схватил железный прут ограды и крепко сжал его.

– В чем дело? – спросила она.

– Я едва не сказал… что-то очень грубое. Опять. Непростительное поведение.

– Не в твоей власти выбирать, прощать мне тебя или нет. Что ты хотел сказать?

– Не в твоей власти заставить меня говорить.

– Тогда расскажи мне что-нибудь о своих родных. По своей воле.

– Чтобы ты решила, что в ответ обязана рассказать мне про свою боль? Нет уж, лучше их не выкапывать.

– По-твоему, я не пойму? А ты знаешь мои смертоносные деяния?

– Мой отец, – невыразительным тоном начал Варис, – был типичным короном захолустной провинции. У меня сложилось впечатление, что люди подобного рода были необходимы, и я почти убежден, что в стародавние времена их существование было неизбежным. Если бы он не умер, я, возможно, научился бы терпеть, прощать и любить его, как отца; говорят, почти все так поступают. Но с каждым новым днем мне все яснее, что мир без него лучше… А твой отец, – внезапно сказал он, негромко, без нажима, – был хорошим человеком?

– Я помню его недостатки, – ответила она, – но он был хорошим человеком. Добрым и справедливым.

– Я так и думал, – кивнул Варис. – Просто хотелось это от тебя услышать, прежде чем ты к нему вернешься.

– Варис, он умер много лет…

– Миледи коронесса, я знаю. – Он швырнул остатки крошек белкам и воробьям. – А теперь давай погуляем и помолчим. Лето доживает последние часы.

Так они и сделали: ходили по аккуратным улицам, прямым или изогнутым дугой, и молчали. Если один замечал что-нибудь интересное – витрину магазинчика, изящную кованую ограду, красивую жардиньерку с цветами, – то просто указывал в ту сторону, а другой кивал, не говоря ни слова. Спустя несколько миним они начали изъясняться жестами. Когда они наконец-то вернулись к станции, то Лумивеста с трудом сдерживала смех, а Варис едва заметно улыбался.

Остаток дня в пути прошел без особых забот. В салоне Сильверн разговорился с пожилым кавалерийским офицером; они угощали друг друга выпивкой и обменивались всякими байками. За карточным столом собрались читатели Книги и любители игры в аркет. За окнами мелькали просторы срединной Лескории: древние города с их беспорядочной застройкой, новые города с их аккуратными кварталами; сады и фермы, дороги, проложенные кверками. Начался ливень, капли мягко стучали по окнам вагонов, убаюкивали. Тем, кто хотел уснуть, представлялась прекрасная возможность считать овец или коров, на выбор.

Перед ужином, в тихом уголке салона, Лумивеста сказала Варису:

– При нашей следующей встрече нам придется вести себя по столичным правилам, ведь все упомянутые тобой причины остаются в силе. Поэтому сегодня, когда я пожелаю всем спокойной ночи, приходи ко мне; выжди, сколько считаешь нужным ради приличия, но обязательно приходи.

Он так и поступил.

Поздней ночью Варису приснился сон: он брел по грязи, увязая с каждым шагом все глубже и глубже; его подгонял не только страх перед бездной, но и еще какой-то порыв, не поддающийся определению. Было темно; прямо перед ним высились деревья, очерченные с бредовой ясностью, а за ними чернел мрак. Как только он проходил мимо дерева, оно исчезало, а впереди появлялось новое. Куда бы он ни повернул – он понимал, что сворачивает, сам того не зная, – перед ним возникали все те же бесконечные коридоры деревьев. Где-то заухала невидимая сова. Трясина затягивала, голова раскалывалась от любого движения. Он обозлился на болото и на лес. Злоба была приятна. Казалось, злоба помогает, делает что-то настоящее.

Из него вырвался свет – темно-фиолетовый, темнее мрака. Деревья зашатались, болото всколыхнулось. Стволы с треском раскалывались, сучья обламывались и падали.

Он замер и огляделся. Земля была усыпана хвоей и ветвями. Варис сделал шаг. Слой веток, пружиня, хрустел и скользил под ногами, но удерживал его на поверхности.

Значит, злоба крушит деревья, подумал он, а ярость осушает болото. Что ж, хорошо, очень хорошо. Озлобиться легко, разъяриться еще легче…

Он проснулся от крика. Его щека прижалась к обнаженному плечу Лумивесты; руки сомкнулись в крепком объятии, ноги переплелись.

– Уже утро? – спросила она.

За окном все еще голубовато сияла луна. В голосе Лумивесты не было ни страха, ни тревоги.

– Еще нет. Прости, я не хотел тебя будить.

– Мне очень жаль это слышать.

– Нам еще ехать и ехать. Спи.

Она закрыла глаза и задышала глубоко и ровно.

Варис соскользнул с кровати, плеснул воды в лицо, оделся и вышел из купе в салон. Там тускло горели две лампы. Старший проводник, дремавший за столиком, тут же встрепенулся и спросил Вариса, что тому угодно. Варис помотал головой, отошел в дальний угол и сел в кресло.

До рассвета оставалось около часа. Почти полная луна висела низко; длинные черные тени перечеркивали ее серебристое сияние. Утро обещало быть яснее, чем вчера, хотя в долинах клубился туман. Состав проезжал через рощу; от крон высоких тополей в салоне стало темно. Стволы в туманной дымке казались ненастоящими, как деревья во сне Вариса. Он прикрыл глаза рукой.

В конце концов, это всего лишь сон. Варису не являлись вещие сны, он не был ни чаровидцем, ни еще чаро-кем-то; заявлять об обладании способностью к чародейству он мог не больше, чем заявлять об обладании Богиней. Скорая длань смерти или отчуждающая рука расстояния может лишить его всего, что у него есть. Впрочем, лишь до тех пор, пока не примут конституцию; но если Извор прав, то и этого он не получит.

Таланта достаточно, если это способность исцелять. Такой талант всегда востребован. Еще лучше – способность исцелять животных: хорошему, знающему конеспасу или стадоправу обеспечены не только прекрасное житье, но и восхищение, и всеобщая любовь, больше даже, чем священнослужителям.

Давным-давно существовали чаросплавы, но для стали и чугуна требуется постоянный жар, который легче получать с помощью механической плавильной печи, а не с помощью чародейства.

По правде сказать, чародейство угасало. Железные пути сменили облачных коней; место гипноречи и далезора заняли щелчки магнографа. Вполне возможно, что через несколько лет лорды чародейские уступят свои парламентские кресла лордам инженерным. И это сотрет различия между палатой лордов и палатой общин, а что потом – кто знает? Может быть, наступит крах парламента, республики; будет прямое голосование, все за всех, то, что некоторые называют Вульгаратом или Властью Черни. Он вспомнил слова Извора о великом деле, которым ему, Варису, предстоит заняться после реформы конституции. Нет, твердо сказал он себе.

До тех пор, пока его работа нужна, до тех пор, пока в усадьбе Странжа его ждут друзья и бурлит жизнь, у него есть все необходимое.

Примерно в то же время Сильверн сидел в своем купе, уже одетый, и читал. В дверь постучали.

Он впустил Лумивесту.

– Я думала, Варис у вас, – сказала она.

– Нет, наверное, он в салоне или в вагоне-ресторане. Пойдемте его поищем?

– Чуть позже, – сказала она. – Не возражаете, если я присяду?

Сильверн указал на кресло.

Она села, чопорно выпрямившись и сложив руки на плотно сдвинутых коленях.

– Он сказал, что вы знакомы лет двадцать.

– Да.

– Он вас никогда не пугает?

– Вопреки расхожему мнению, – медленно произнес Сильверн, будто слова его были железом, дробящим гравий, – палионы способны чувствовать страх. И поскольку я знаком с ним дольше, чем вы, то и пугал он меня пропорционально больше.

Лумивеста напряженно сцепила руки.

– Охотник охотника чует издалека, – добродушно напомнил Сильверн.

– Вы же сказали, что он не охотник. – Она не сводила темных глаз с серебристых глаз Сильверна. – Но он и не жертва.

– Варис – самый дорогой среди моих дорогих друзей, и я не откажу ему в любой помощи. Но некоторые позиции должен удерживать один-единственный боец.

– Я знала людей, чья душа сияет ярче солнца, – сказала она, – и тех, чья душа чернее самой темной тени. Он ярок, но холоден, в тысячу раз ярче луны. И он не любит Богиню.

– Значит, он влияет на вас больше, чем Она. Поразительно.

Лумивеста улыбнулась:

– Я напишу это на гербе. По-кверцийски, чтобы все думали, будто это древний афоризм.

Сильверн рассмеялся – весело, без горечи.

– Представляю, как он боролся со своим влечением к вам.

– Вы мне льстите?

– Да. С большим уважением. Послушайте, почему бы вам не поехать с нами к Странжу? Он будет счастлив с вами познакомиться. И Эдеа тоже, и все остальные.

– Меня ждут…

– А вы отправьте магнограмму.

– У меня есть обязанности.

– Гм, против этого не возразишь, – с притворной серьезностью кивнул Сильверн. – Но позвольте мне сказать вам кое-что: Варис предложил мне съездить в ваш коронат. Провести осмотр местности, пригодной для строительства загородного дома. Точнее, охотничьей заимки. Разумеется, с позволения владелицы короната.

– Если я правильно вас понимаю, это значительно улучшит репутацию короната.

– Вы совершенно правы. Мои обязанности требуют, чтобы я присутствовал на праздновании Равноденствия у Странжа. Но как только праздник завершится, я буду рад сопроводить вас домой и с удовольствием выслушаю по дороге ваши советы.

– Если я вернусь в сопровождении палиона, – задумчиво произнесла Лумивеста, – то значит, в Листурель я ездила не зря.

– Миледи коронесса, я не сомневаюсь, что вы хорошо знаете своих подданных.

– Они хотят, чтобы я укрепила коронат, – сказала она. – Если я желаю произвести на свет наследников, то в этом мне должен помочь мой консорт. Такое у нас уже было, целых сто лет, после окончания эпохи Среднецарствия. Мы называем это время эпохой консортов-визитеров. Но под словом «укреплять» подразумевается очень многое, и совсем необязательно, чтобы все это происходило одновременно.

– Значит, вы поедете к Странжу.

– Да, конечно.

– Что ж, давайте найдем и обрадуем нашего друга. А в вагоне-ресторане наверняка отыщется горячий чай и жареный бекон.

Несколько часов спустя на другом путейном составе далеко на юге начальник поезда заметил в тамбуре спального вагона курящего пассажира. На курильщике был костюм в черно-зеленую клетку и белая сорочка с высоким воротником; длинные каштановые волосы распущены; худощавое лицо с тонкими чертами довольно миловидно. Пассажир дружелюбно помахал белой глиняной трубкой.

Начальник поезда хотел попросить курильщика не стоять в тамбуре, но просто кивнул и прошел мимо. Провинциальные господа, не следящие за модой, не очень любят, когда им напоминают о правилах поведения в поезде. Вдобавок начальнику поезда было чем заняться.

Он прошел в плацкартный вагон третьего класса, с деревянными скамьями, обитыми ворсистой тканью. На последней скамье справа сидел пожилой человек в обтрепанном коричневом костюме, в шляпе и с шарфом на шее, сгорбившись над книжечкой в дорогом кожаном переплете. Начальник поезда остановился и искоса поглядел на старика; видя, что пассажир не обращает на него внимания, он вернулся к началу вагона, где его ждала проводница.

– Вот этот тип? – уточнил начальник поезда.

– Вошел в Синедолье и с тех пор так и сидит над книжкой, даже не шелохнется, только страницы переворачивает. Багажа нет. Чаю не пил.

– Может, он чай не любит. Билет проверили?

– Да, он мне показал билет из Крестосвода в Студеное Озеро. В том-то и дело.

Начальник поезда задумался. В Крестосводе состав останавливался шесть часов назад, перед рассветом, а в Студеное Озеро прибудет через полтора часа. Синедолье, где оборванный пассажир сел в поезд – крошечный полустанок как раз посередине между двумя станциями; там нет ничего, кроме водокачки и угольного склада. Пассажиры там появлялись очень редко. Все было очень подозрительно.

– С билетом все в порядке?

– Чернила расплылись. И сам он весь какой-то чумазый. Если у него в кармане найдется талер, то разве что чудом. – Проводница внезапно задумалась. – Хотя… может, он из этих чудаков-чародеев? И книжка у него старинная…

– Сомневаюсь. Значит, багажа с ним нет?

– Только книжка, ну и в карманах что-нибудь.

– У чародеев всегда есть багаж. Линкмен или там ковровая сумка. Ладно, давай проверим.

Они подошли к пассажиру.

– Извините, досточтимый господин, – сказал начальник поезда.

– Что именно я должен извинить? – пискляво, без особого вызова спросил пассажир.

– Будьте добры, ваш билет.

– Она его уже проверяла.

– Я тоже хочу взглянуть.

Пассажир закрыл книгу, сунул ее за пазуху бесформенного сюртука, порылся в карманах и достал измятый билет.

– Вы сели в поезд не на станции Крестосвод, – сказал начальник.

– Я и без вас знаю.

– Как так получилось?

– Это очень долгая и утомительная история, и я не намерен вас ею утомлять. А в чем дело, молодой человек?

Начальник поезда вгляделся в билет:

– Он прокомпостирован дважды.

– Она его так прокомпостировала. Я не спрашивал почему. Она же лучше знает, что и как делать.

Начальник поезда проверил перфорацию. В каждом поезде билеты гасили компостерами, оставлявшими отверстия разной формы. Смятый билет был надорван, но, похоже, дырочки были одинаковыми. Начальник поезда повернулся к проводнице:

– Вы его дважды погасили?

– Нет, что вы! Вы же видите, он помят. Может, в нем уже была дырка. К тому же пассажир предъявил билет с большой неохотой.

– Вы сами не хотели его трогать, – с ехидным смешком заявил старик.

– Это использованный билет, – возмутилась проводница. – Вы его нашли в мусорке или вообще выудили из чьего-то кармана.

– Вы в этом уверены?

– Помнится, когда мы отъехали от Синедолья, как раз в этом вагоне поднялся шум, – сказал кто-то за спиной начальника поезда.

Начальник поезда обернулся.

В дверях стоял господин в зеленом клетчатом костюме.

– Если не ошибаюсь, буфетчица развозила чай, – продолжил он, пряча в карман трубку.

Начальник поезда посмотрел на проводницу.

– Сэнди отчитала какого-то подростка. Он схватил с тележки пакетик леденцов, открыл его, а расплатиться не смог. Возможно, я на миг отвлеклась, но дважды билет не прокомпостировала.

– А вы сравнили перфорацию? – спросил господин в зеленом клетчатом костюме. – По-моему, компостер проводницы Светаны, номер жетона один-четыре-один-шесть-восемь, оставляет отверстие в виде полутрилистника – полуквадрата.

В вагоне тут же стало очень тихо. Даже старик, удивленно округлив приоткрытый рот, уставился на присутствующих.

– Как я понимаю, вы знакомы с нашими процедурами, досточтимый господин, – негромко сказал начальник поезда.

– Я всегда слежу за происходящим, начальник Кремен, номер жетона девять-два-два-три. Сам я собирался выпить чаю, но увидел досточтимого ученого и решил пригласить его к себе в купе. Но если у вас какие-то сомнения в его билете…

Начальник поезда посмотрел на проводницу.

– Наверное, я все-таки… прокомпостировала билет дважды.

– На том и порешим, – твердо сказал начальник поезда. – Приятной поездки, господа.

Он вернул билет старику, вежливо поклонился и вышел. Проводница направилась за ним.

– Вы примете мое приглашение? – осведомился господин в клетчатом костюме у старика.

– С огромным удовольствием.

Они прошли в спальный вагон. Господин в клетчатом костюме открыл дверь в купе, пригласил старика войти. Дверь в спальный отсек была задвинута.

– Садитесь, пожалуйста, – сказал господин. – Простите, но я вас обманул. Чай я вам предложить не смогу.

Старик сел и произнес совсем не старческим голосом:

– Даже не знаю, что сказать.

– Например, «спасибо, я вовсе не хочу чаю».

– Ликс, это же не ваше купе, – укоризненно напомнила Эдеа, старший инспектор лескорийских железных путей.

– Билет в это купе приобрел торговец скобяными товарами, откуда-то из Ветроёма. Вчера вечером мы с ним познакомились в привокзальной таверне на станции Два Клинка. Он решил угостить коллегу-торговца парой кружек пива, а когда выяснилось, что я торгую оконными рамами и карнизами… – Ликс всплеснул руками, – то потребовал продолжения беседы. По-моему, он даже не понял, что мы сели в поезд, и почти сразу же уснул. Его билет я предъявил проводнику.

– А проводник не проверил спальный отсек?

– Из-за стука колес храпа не слышно.

– Поздравляю, вы прекрасно справляетесь с моей работой.

– Большое спасибо.

– А костюмчик вы позаимствовали у вашего нового приятеля? – спросила она. – На время, разумеется.

– Нет, что вы. – Ликс распахнул дверь шкафа, где висело два костюма, таких же ярких цветов, но почему-то в два раза шире того, что был на нем самом, и показал обмахрившиеся манжеты и протертую до дыр ткань на локтях. – А вот еще, с вашего позволения. – Он расстегнул сюртук, демонстрируя аккуратно заштопанную прореху на белой льняной сорочке. – Давным-давно старый корон Беловодья одарил меня вот этим гардеробом в оплату представления на детском празднике в честь восьмого дня рождения его дочери. Это мой костюм провинциального господина. В столице такое не пройдет, понятное дело.

Эдеа кивнула:

– Извините, что возвела на вас поклеп. Я же знаю, что вы не вор.

– А я знаю, что вы не старик, – небрежно заметил Ликс, – но никому об этом не рассказываю.

Он сунул руку за пазуху и вытащил таделикс, символ своих занятий, в честь которого и получил свое имя. К обоим концам полированного деревянного бруска длиной в ладонь были привинчены складные ложечки из вишневого дерева и маленький медный колокольчик.

Ликс тряхнул таделиксом, который не издал ни звука. Деревянные трещотки были связаны алой шелковой лентой, давным-давно выцветшей, а язычок колокольчика покоился в войлочном колпачке.

– Все и всегда придерживают язык.

– И далеко ли вы едете? – спросила Эдеа.

Правой рукой он подбросил погремушку в воздух, хлопнул в ладоши и поймал ее в левую руку.

– А это как повезет.

– Давайте тогда до Студеного Озера. Я там выхожу, так что начальник поезда не удивится, что вы сошли со мной.

– Прекрасный городок. И до Беловодья недалеко. Может, коронесса расщедрится и за пару песенок залатает мне отцовские наряды. Кстати, о нарядах. Вы не хотите переодеться? Я дам вам влажную салфетку, смоете преждевременные морщины.

– Мои вещи в камере хранения на станции в Студеном Озере. А чтобы не пугать проводницу, я переоденусь, когда мы сойдем с поезда.

– Хорошо. Кстати, о проводнице. Она действительно дважды прокомпостировала билет?

– Да. Один раз до того, как началась перепалка с буфетчицей, а второй раз после. Я намеренно измяла билет и вела себя подозрительно, но не до такой степени, чтобы причинять неудобство другим пассажирам. Ну, вы сами видели.

– Как принято говорить у рыцарей большой дороги, кролики предпочитают носить силки с собой.

– Кстати, поначалу она не лгала, потому что действительно не помнила. Начальник поезда предоставил ей возможность сказать, что она не помнит. А теперь мне придется об этом заявить. – Она посмотрела на него. – Но вину возложат на вас.

– Что ж, я приму обвинения с тем же спокойствием, как и все остальное.

– Хорошо. Значит, до Студеного Озера я доеду по своему законному, но случайно отмененному билету, а вы поедете по моему пропуску. За купе заплачено, служба железных путей не в ущербе. Только дайте мне слово…

– Да-да, я знаю. Даю вам слово, что не уеду из Студеного Озера по железным путям. В такой прекрасный летний день пешая прогулка до Беловодья – одно удовольствие.

Эдеа порылась в карманах.

– Вот, возьмите. Лишний талер вам не помешает. Нищих бродяг выгоняют не только из крупных городов.

Ликс взмахнул рукой, и между его пальцами блеснула серебряная монетка.

– Именно поэтому у меня в кармане всегда есть талер. Один и тот же, вот уже тридцать лет.

Эдеа посмотрела на него. Да, он был старше лет на десять, а то и больше; на узком лице виднелся легкий грим, но лишь потому, что Ликс просто-напросто отказывался стареть.

Поезд пришел в Студеное Озеро точно по расписанию. Ликс помог Эдее сойти на платформу.

– Ох, что это? – внезапно сказал он.

Повсюду слышался какой-то негромкий гул, исходящий неизвестно откуда. Люди нервно оглядывались. Звук был явно чародейским.

– Что-то нехорошее, – сказала Эдеа.

Ликс отрывистым жестом дал понять, что это ему известно, и сказал:

– По-моему, в женском туалете что-то происходит.

– Почему вы так думаете?

– По тому, как вон та дамочка спешит в ближайшую гостиницу. – Он наклонил голову в сторону улочки рядом с вокзалом. – Похоже, вам придется переодеваться где-нибудь в другом месте.

Как поняла Эдеа, Ликс не обманул начальника поезда, когда сказал, что всегда следит за происходящим.

– Давайте-ка проверим.

В здании вокзала гула не было слышно за шумом голосов. Под аркой у двери в женский туалет толпились люди; привратница загородила вход, но остальные близко подходить не решались.

– Канализация забилась? – спросила Эдеа голосом старого ученого.

– Кажется, там кому-то плохо, – сказала женщина в соломенной шляпке.

– У нее пистолет, – заявил мужчина в котелке.

– Да ладно, – отозвался еще кто-то.

Эдеа подошла к киоску станционного смотрителя, показала свой пропуск и жетон, жестом попросила не волноваться и не повышать голос.

– Что случилось?

– Женщине стало плохо, – сказал смотритель. – По-моему, она чародейка.

– Свидетели есть?

– В туалетной комнате было еще две дамы, но они тут же сбежали и назад не вернулись. Одна истерически кричала. Картер… – он указал на привратницу, – заглянула внутрь и очень испугалась, хотя обычно никогда и ничего не боится.

– Как испугалась?

– Вся побелела как полотно и дрожала. Хваталась за грудь, будто у нее сердце выскакивает.

Эдеа сокрушенно подумала, что ей следовало бы сразу догадаться.

– Я пойду проверю. Пожалуйста, уведите оттуда людей. Попросите приезжих разойтись по своим делам, а отъезжающие пусть ждут на перроне. Если это не сработает, предложите им угощение за счет железных путей… погодите… угощение в таверне на соседней улице.

– Но ведь у нас на вокзале есть буфет…

– Знаю. Но мне сейчас нужна тишина. Кстати, у вас тут хранятся мои вещи. – Эдеа выложила на стол серебряную монету. – Вот, передайте это Картер в награду за службу. Пусть она принесет саквояж и оставит его за дверью. Попросите ее не стучать и не заглядывать в туалетную комнату.

– Будет исполнено, досточтимая госпожа.

Эдеа и станционный смотритель вернулись к толпе у туалета. Станционный смотритель прошептал что-то на ухо Картер. Она кивнула и громко объявила:

– Досточтимые господа, прошу следовать за мной.

Никто не двинулся с места, только голоса зазвучали громче. Эдеа почувствовала, что гул усилился, а дверь туалетной комнаты чуть выгнулась наружу. Ждать было некогда. Она распахнула дверь и вошла.

Туалетная комната, длинная и узкая, была выкрашена в тускло-зеленый цвет, а бурый кафель на полу напоминал морскую гальку. Справа стояли три пустые деревянные кабинки, слева, под зеркалом в чугунной раме, крепились к стене две умывальные раковины. В одну из раковин кого-то стошнило. Сдвоенные газовые рожки тихо шипели, испуская желтое сияние, а из окна в дальнем конце комнаты сквозь ромбы стекол в свинцовых переплетах струился дневной свет. Эдеа машинально отметила, что туалетная комната содержится в чистоте и порядке.

У стены под окном опустилась на колени женщина. Солнце высветлило ее русые пряди до золотистого цвета; волосы, перехваченные в хвост голубой лентой, растрепались. Руки и лицо покрывал матросский загар. На женщине был синий дорожный жакет из грубой саржи, голубая блуза тонкого батиста и длинная свободная юбка жатого хлопка в сине-белую полоску. Подол и высокие ботинки на пуговицах были забрызганы грязью.

Пальцы вытянутых рук вцепились в оконную раму, загорелая кожа побелела на костяшках. На тыльной стороне ладоней что-то поблескивало. Стеклянные ромбики окна плавились и стекали по рукам и плечам густыми, как желатин, струйками – красными, зелеными, белыми. Одна струйка медленно капала на пол, растекаясь хрусткой, хрупкой лужицей.

Эдеа включила воду, смывая следы рвоты в раковине. Женщина на полу задрожала, зеркало над раковинами всколыхнулось и начало оползать. Эдеа пальцами разбрызгала воду и закрыла кран. Кран пронзительно скрипнул, но женщина никак не отреагировала.

А потом произнесла:

– Эдеа.

Звук, отразившись от кафеля, раскатился по комнате эхом далекого грома; по ребрам Эдеи пробежал зуд, будто их царапали ногтями. Красная стекляшка, выскочив из свинцового переплета, рассыпалась в пыль; Эдеа невольно представила себе раздробленный зубами вишневый леденец.

– Я здесь, Агата.

– Не прикасайся… ко мне.

– Не буду. Скоро придет поезд. К Странжу. Ты поэтому здесь?

– Да. Из-за поезда. И тебя.

– Ты сможешь поехать? Чем тебе помочь?

– Слишком много шума. Может быть, чуть… нет, глупо.

– Тебя тошнит? – Агата кивнула на раковину.

– Нет, это не я. Я кого-то напугала.

– Я сейчас вернусь.

– Только… ты.

– Да-да, больше никто сюда не войдет.

Эдеа на миг задержалась у двери, обдумывая, как говорить с людьми на станции. Успокаивающе? Официально? Снисходительно?

За дверью никого не оказалось. Под стеной лежала ковровая сумка. Эдеа ногой втолкнула сумку в туалетную комнату и закрыла дверь. У входа на станцию зеваки окружили Ликса, который устроил уличное представление. Он весело жонглировал странным набором предметов – шляпа-котелок, яблоко, погремушка-таделикс и трость.

Эдеа направилась в станционный буфет. Белолицая пухлая буфетчица по обычаю всех буфетчиц лениво протирала стаканы.

– Как там болезная? – участливо осведомилась она.

– Мы едем в санаторий. Там ей полегчает.

– А, это ваша подруга.

– Да. Дайте мне, пожалуйста, полстакана янтареля и стопку кларефоя.

– Не будем уточнять, что из них лекарство. У вас с подругой хороший вкус. – Буфетчица наполовину наполнила стакан темным северным виски и налила в стопку светлого алинсейского бренди. – Чем-нибудь запивать будете?

– Может, мы еще вернемся, – пообещала Эдеа и унесла стаканы в туалетную комнату.

Агата не шевелилась.

– Я принесла тебе выпить, – сказала Эдеа.

Плечи Агаты дрогнули. Она через силу разжала пальцы, вцепившиеся в оконный переплет. Расплавленное стекло соскользнуло с нее на пол и со звоном разбилось.

– Вот. Спасибо.

Эдеа поставила стакан виски на пол, придвинула поближе к Агате, отступила на шаг. Агата обеими руками взяла стакан.

– Может, съешь кусочек хлеба? – спросила Эдеа.

Агата улыбнулась, хотя в глазах плескалась боль. Черты ее лица были прекрасными, словно над ними поработали воздух, земля, огонь и вода.

– Нет, дорогая, не буду. Мы… у Странжа будем к ужину.

– Да.

– Вот тогда и поем. Небо не упадет. – Она сделала большой глоток. – Ого. Хороший виски сделает из безумицы дурочку.

Эдеа промолчала. Чем меньше звуков, тем лучше. Они пили в тишине. Эдеа обернулась, увидела себя в зеркале и покачала головой. Отставив стакан, она осторожно смочила полотенце (стараясь, чтобы вода не журчала и не плескала) и стерла толстый слой грима, уничтожая стариковское обличье.

Агата шумно вздохнула. Отражение Эдеи в зеркале заколыхалось и вспучилось. Эдеа отвернулась, не выпуская из рук полотенца. У нее был крепкий желудок, но от увиденного действительно мутило. Она намочила еще одно полотенце и подошла к Агате.

– Можно попробовать?

– Да, только осторожно.

Эдеа вытерла лоб Агаты. Жар лихорадки чувствовался даже на расстоянии.

– Все, хватит. Я почти не испачкалась по дороге из Черноледья.

– Агата, ты что, целый день шла пешком?!

– Целую ночь. Ночью спокойнее. Ладно, не спрашивай.

Эдеа снова посмотрела на забрызганные грязью ботинки Агаты.

– Одно неосторожное движение – и ты прах, – внезапно сказала Агата.

Она поставила стакан на пол, постучала по нему, воспроизвела голосом звенящую ноту и, прижав ладони к кафельной плитке, подалась вперед.

– Агата… – сказала Эдеа.

Агата заговорила, и в голосе зазвучала магия, волнами распространяясь вокруг. Стены задрожали. У Эдеи заломило кости.

Негоже вам путать затрату с затратой,

Все, что утеряно, утеряно без возврата.

Эдеа ощутила, как нечто обволокло ее и удерживает в одном положении. Она понимала, что Агата предохраняет ее от непредсказуемых последствий магии, от неизбежного неистовства колдовства. По правде сказать, касание было легким; хотела того Агата или нет, но Эдеа при желании могла выйти за дверь и истошно завопить.

Как платье есть стихотворенье ткани,

Шитье и чистка есть ее мотив.

Одежде, как стихам, потребна мера.

Порыв свежего ветра всколыхнул сюртук Эдеи и захлестал по складкам, хотя сама она ощущала только прикосновение ткани к коже.

Ряд пуговиц под пальцами, как флейта,

Края застежки сходятся, как струны,

Ведь платье есть стихотворенье ткани.

Так мыло облегчает труд воды,

Неровность камня полируют камнем,

Одежде, как стихам, потребна мера.

Судя по всему, Агата на время утратила связь с миром; в ней скопилась магическая сила, требующая выхода. Если сейчас направить ее в нужное русло, то они смогут приехать к Странжу. К Варису.

Мы начинаем видеть свойства нити,

Раскладывая, подгоняя крой.

Ведь платье есть стихотворенье ткани.

Богиня нить сучит и кроит жизни,

Чтоб их сложить в задуманный фасон;

Одежде, как стихам, потребна мера.

Эдеа невольно зажмурилась. Колдовство ее пугало. Да, она любила Агату. Но больше всего она любила Сильверна, а связь между ними была магической. Сильверн знал об этом, не мог не знать. Возможно, именно поэтому Эдеа терпела постоянное соприкосновение с магией в мире, сознавая, что существуют высшие силы.

Так Дух и Плоть находят отраженье

В покрое ткани, в припуске на швы;

Ведь платье есть стихотворенье ткани,

Одежде, как стихам, потребна мера.

Одежда Эдеи словно бы взорвалась; не открывая глаз, она чувствовала, как ее обволакивает взвихренное облако нитей, как пуговицы задевают кожу. Потом все прекратилось.

Обтрепанная одежда превратилась в новехонькую, отглаженную, без единой прорехи, скроенную по фигуре и совершенно чистую – как бинты, прокипяченные в растворе карболки.

Агата встала, выпрямилась и распростерла руки; ее одежда тоже стала чистой, на ботинках, хоть и не надраенных до блеска, не было ни пятнышка. Земляная пыль тонким слоем лежала на полу вокруг Агаты. Эдеа обернулась: за спиной, в том направлении, куда дул колдовской ветер, виднелся ее силуэт из пыли, осевшей на выложенную кафелем стену.

– Вот, теперь лучше, – сказала Агата; слова звучали нечетко, но голос был тверд. – Пойдем скорее.

– У тебя есть багаж?

– Ручка и блокнот в кармане.

Эдеа взяла свою ковровую сумку и придержала дверь, позволяя Агате выйти, но стараясь к ней не прикасаться. Ликс уже ушел; люди на платформе не обратили внимания на двух женщин. Станционный смотритель напряженно вглядывался вдаль, ожидая следующего поезда. Эдеа вручила ему еще одну монету:

– Вот, для уборщиц. В туалетной комнате грязно. И вызовите стекольщика, пожалуйста. Не волнуйтесь, вас ни в чем не обвинят. Вы очень правильно действовали.

– Вы мне льстите, – смущенно ответил станционный смотритель.

Эдеа и Агата прошли в самый конец платформы, подальше от остальных пассажиров. К станции приближался поезд.

В четверти стадии от станции стало заметно, что движитель построен на Королевских Заводах. У него были характерные раздутые бока и золоченые венцы по обе стороны переднего фонаря. Производители движителей, занявших второе место в ходовых испытаниях Черносклона, очень хотели, чтобы марка выделялась среди остальных. Из трубы толчками вырывался пар, мерцая в прозрачном воздухе. Постукивали клапанные механизмы, сипели воздушные тормоза. Агата больше не реагировала на шум – звуки не были ритмичными и, хвала Богине, крепкий виски притуплял чувства.

Они поспешно сели в вагон. Эдеа предъявила жетон и вместе с Агатой подошла к своему одиночному спальному купе.

– Занимай кровать, – сказала Эдеа.

– Ладно. – Агата села, сняла жакет и бросила его рядом с креслом; сжав зубы, позволила Эдее расстегнуть пуговицы на ботинках, а потом легла навзничь на заправленную кровать.

Эдеа подняла саржевый жакет, повесила его на медный крючок, придвинула кресло к кровати и уселась.

– Отдохни. Теперь ты сможешь расслабиться?

– Наверное. С твоей помощью. Я очень рада твоей помощи, чудо мое.

– Как ты догадалась, что я буду на станции?

– Мне пути подсказали. Рельсы, как строки, дотягиваются повсюду; это кровеносная система общества. Я пыталась связаться с Варисом, но, конечно же, безуспешно. Дурочка.

– Ш-ш-ш, спи. Ты очень устала.

– Легкая прогулка в сумерках. Совы не путали меня с мышами. – Агата уставилась в выгнутый полированный потолок купе; самоцветы глаз утратили свой блеск.

Движитель выпустил пар, готовясь к отходу.

– Поезд отправляется! Провожающим просьба освободить вагоны! – объявил начальник поезда.

Агата задрожала.

– Нет, не получается, Эдеа! Я все еще на взводе, тик-так, тик-ток, трещотка и звонок, ох, помоги, любовь моя. Пожалуйста, помоги.

– Ты проснешься с жуткой мигренью.

– Наверно, примерно, может быть скверно, пусть жутко не на шутку, но лучше чем скверно. – Она расстегнула ворот блузы, открыв загорелую шею, впадины у ключиц, напряженные жилы. – Скорее, прошу тебя.

Эдеа медленно, не касаясь кожи Агаты, поднесла руки к четко обозначенным пульсирующим венам на ее горле, а потом резко прижала их большими пальцами.

Плененная кровь Агаты пыталась вырваться, сопротивлялась; шею Эдеи сковал холод. Если все это быстро не закончится…

Агата застонала, голова бессильно свесилась набок. Эдеа почувствовала, как холод покидает ее тело. Она накрыла Агату одеялом, бездумно разгладила его. Веки Агаты все еще были напряженно сомкнуты.

Глядя на Агату, Эдеа вспомнила о Сильверне. В голове зазвучал спокойный родной голос. Обхватив кольцо на пальце, Эдеа сказала:

– Все хорошо. Все в порядке. Да, и я тебя. Всегда.

Она вызвала проводника, спросила чаю и какой-нибудь еды. Вытащила из кармана книгу в кожаном переплете, положила на стол и открыла ковровую сумку – хоть одежда на ней и стала чистой, не мешало бы сменить наряд перед прибытием. Пальцы нащупали в сумке небольшой бумажный сверток, которого раньше там не было.

В свертке оказалась куколка-оберег, связанная из трех зеленых шнуров – крошечная, не больше сустава пальца, – и два овсяных печенья, пышные, мягкие, почти теплые; видно, их подсунул Ликс.

Эдеа вставила оберег в петлицу на лацкане Агатиного жакета.

Проводник принес обед. Эдеа надкусила булочку и вздохнула; в салат с семгой добавили сахар, чтобы перебить слишком кислый вкус заправки. Что ж, придется упомянуть об этом в отчете. Она выпила чай – неплохой, – съела овсяное печенье, а второе оставила для Агаты.

Состав подъезжал к станции Скибские Левады, где их дожидалась карета. Агата уснула; может, не проснется до тех пор, пока они не приедут к Странжу.

А там уж настанет очередь Вариса.

Эдеа положила книгу на колени, закрыла глаза и сама не заметила, как уснула.

Глава 3

Лабиринт и фортуна

– Скибские Левады, – объявил начальник поезда. – Пересадка на Дерендол и поезда юго-западного направления. Следующая станция Скибские Левады.

Варис стоял в тамбуре, стараясь сохранять равновесие, когда вагон раскачивался на стрелках. За окном мелькнул сигнальный флажок, показалась платформа. Поезд с шипением затормозил и остановился. Вокзал станции Скибские Левады располагался в скромном деревянном доме под крышей, выложенной шестиугольной черепицей и украшенной кованым карнизом. Застекленный чугунный мост вел к трем путям из имеющихся четырех. Полуденное небо было почти безоблачным, солнце постепенно согревало прохладный воздух.

Варис распахнул вагонную дверь и помог Лумивесте сойти на платформу. Сильверн отправился к багажному вагону.

– Приятная была поездка, – сказал Варис.

– Была и есть, – сказала Лумивеста, и Варис согласно кивнул. – Нас будут встречать?

– Нас уже встречают, – ответил Варис.

Он шагнул к навесу у входа, где стояли трое: высокая стройная блондинка, низенькая полная брюнетка и мальчик лет семи или восьми, кареглазый, с аккуратно подстриженными каштановыми волосами. На всех были ливреи мягкой бордовой кожи с вензелем на левом плече: золотой овал с голубыми лунами над красным замком с четырьмя башнями.

– Это Шора и Чала, – сказал Варис, указывая на блондинку и брюнетку, – и их сын, Гикори, возничие Странжа. Хотя Гикори мечтает покинуть конюшню и стать машинистом железных путей.

– Досточтимая Эдеа говорит, у меня получится, если я буду хорошо учиться, – сказал мальчик.

Шора отвернулась, пряча улыбку, а Чала сжала ему руку.

– Добрый день, милорд Варис, – смущенно произнес Гикори.

– И тебе добрый день, – ответил Варис. – Это наша новая гостья, Лумивеста. К ней надо обращаться «миледи», потому что она знаменитая коронесса с Запада.

Все обменялись поклонами, и Варис обратился к Чале:

– Вы только за нами приехали или мы еще кого-то ждем?

– Нет, пока больше никого. А наш палион с вами? – В ее речи слышались формальные интонации уроженки севера, хотя акцент был чисто срединным.

– Он забирает багаж.

– Да, вижу, – сказала Шора; она говорила спокойно и четко, почти по-военному. – Встретимся у кареты.

Кивнув Варису и Лумивесте, она легким шагом двинулась вдоль состава.

– Прошу сюда, миледи, – сказала Чала. – Гикори, ступай вперед.

Они прошли через станционный зал, где транзитные пассажиры рассаживались по скамьям в ожидании поездов. У входа на станцию почти никого не было. У обочины на подъездной дорожке стояла карета, запряженная великолепной четверкой гнедых коней. Паренек в мундире железных путей держал упряжку под уздцы. Варис дал ему талер. Парнишка отсалютовал, коснувшись козырька фуражки, и почтительно, чуть ли не торжественно, вручил поводья Чале.

Из здания станции вышел Сильверн с саквояжем в руках. Шора толкала тележку, груженную остальным багажом. Подкатив тележку к задку кареты, она откинула холстину с горбка и без особых усилий начала укладывать туда сумки. Чала тщательно осмотрела карету, взобралась на козлы и достала кожаную фуражку и защитные очки.

– Шора, как там дела?

– Все готово, Чала. – Шора уселась на скамью над горбком; на боковой стенке виднелась скоба со вставленным в нее короткоствольным карабином.

– Досточтимые гости, мы готовы отправиться в удобное для вас время, – сказала Чала.

– Самое удобное – сейчас, – ответил Сильверн.

– Я согласен, – сказал Варис. – Лумивеста? – Он указал на дверцу кареты.

– Нам далеко ехать?

– Чуть больше восьми милов. Как сегодня дорога, Гикори?

– Прекрасная, открытая и широкая, досточтимый господин, – ответил мальчик. – Доедем быстро.

– Великолепно. Что ж, помоги миледи.

Гикори, как заправский выездной лакей, встал у подножки кареты, предложил руку Лумивесте и осведомился:

– Миледи, вы предпочитаете сидеть по ходу движения или против?

– Против, Гикори. Спасибо. – Лумивеста села в карету и дала ему грош.

Мальчик сложил ладони вместе, церемонно поклонился, затем повернулся к Сильверну и с поклоном попросил:

– На одной руке, палион? Пожалуйста.

– А у тебя получится? – с суровым видом поинтересовался Сильверн.

– Да, да, досточтимый господин!

– Ну что ж…

Сильверн вытянул левую руку горизонтально, а правой уперся в задок кареты. Гикори подпрыгнул, цепко ухватился за вытянутую руку, раскачался, как на суке (рука, как настоящий сук, даже не шелохнулась), а потом, кувыркнувшись, вскочил на крышу кареты и оттуда соскользнул на козлы, рядом с Чалой. Она приобняла сына за плечи и притянула к себе.

Варис сел в карету, лицом к Лумивесте. Сильверн заглянул в раскрытую дверцу.

– Я поеду сзади, вместе с Шорой. Подышу дорожным воздухом.

– Дай знать, если тебе понадобится пыльник, – сказал Варис.

Сильверн кивнул и закрыл дверцу кареты. Чала цокнула языком, упряжка тронулась, и карета, проехав между двумя платанами, чуть тронутыми осенним золотом, выкатилась на дорогу, действительно прекрасную, открытую и широкую.

Карета была удобной, не роскошной, но вполне пригодной для двух- или трехчасовых поездок. Варис уже не считал, сколько раз, вот уже полжизни приезжая в гости к Странжу, ехал в ней то со станции, то на станцию, то на прогулку по яблоневым садам или вокруг озера. Мягкость сидений, запах дерева, кожи и металла, пружинистое качание рессор были частью приветствия, пребывания и прощания.

Багряная лайковая обивка сидений со временем выцвела до темно-розовой. Фурнитуру и крепежные детали из полированного нержавеющего белого металла кое-где покрывала позолота. По углам внутри кареты висели на шарнирах лампы из прессованного стекла; при их свете можно было читать, если держать томик поближе к глазам, особенно если шрифт крупный. На полке над головой Вариса стояли книги: «Эссе» Ширера, «Лескорийские тропки» Брайта, «Кверцийские сумерки» Файнмена (напечатанная таким мелким шрифтом, что ее можно было читать только при дневном свете) и расписание поездов. Над головой Лумивесты был встроенный бар с тремя хрустальными графинами в кожаной оплетке – виски, светлое бренди и темный ром – и серебряными стопками.

Варис хотел было предложить Лумивесте выпить, но она встала, держась за поручень, и села рядом с ним.

– Я устала, – сказала она. – Ты не возражаешь?

– Нет.

Она опустила голову ему на плечо. Ее волосы щекотали ему щеку. Варису захотелось коснуться ее лица. Интересно, что рассказал ей Сильверн об усадьбе Странжа и о его гостях. Если она таким образом намерена попрощаться с Варисом, то он не станет этому мешать. Он чуть наклонил голову – и для того, чтобы Лумивесте было удобнее, и чтобы лучше видеть из окна, – и в таком положении они провели полчаса. Заслонка в задней стенке тихонько сдвинулась – наверное, Сильверн хотел попросить бренди, – а потом так же тихонько закрылась.

– Уже видна усадьба, – прошептал Варис.

Лумивеста открыла глаза и выпрямилась.

– Вон там, на другом берегу озера, – сказал Варис.

– Ого, какая большая.

Озеро раскинулось примерно на полмила с запада на восток и чуть поменьше с севера на юг. Посреди озера виднелся лесистый остров; на его северной оконечности стоял павильон с колоннами, а за ним высилась сама усадьба. Карета катила по дороге, огибающей озеро, точка зрения постепенно менялась, и здание обретало трехмерную весомость.

В главном корпусе усадьбы, четырехэтажной квадратной постройке со стороной в шестьдесят шагов, окна верхних этажей были высокими и узкими. По обе стороны главного корпуса на юг к озеру отходили два трехэтажных флигеля, в восемьдесят шагов длиной и двадцать шагов шириной, соединенные с главным корпусом колоннадами на первом этаже и крытыми галереями выше. Каждая галерея оканчивалась квадратной башней, в два раза выше самого здания; башни с северной стороны обрамляли главное здание, башни с южной стороны выходили к озеру. Если глядеть на усадьбу под определенным углом, она напоминала укрепленный форт эпохи Древнецарствия, хотя множество окон и балконов делало ее бесполезной для обороны; вдобавок в те времена не знали ни дымоходов, ни водосточных желобов. С трех сторон усадьбу окружал лес – вязы, клены и дубы, зеленые и золотые.

– Мы подъедем к Восточному флигелю, – сказал Варис. – Обычно гости селятся там.

– К Восточному флигелю, – с изумленным смешком повторила Лумивеста. – Там можно разместить целое войско.

– Не очень большое. Там сорок гостевых апартаментов, все с отдельными туалетными комнатами, а еще покои Странжа и комнаты прислуги. В каждом флигеле есть кухня и буфетная, если вдруг проголодаешься среди ночи; всегда найдется кто-то, чтобы разогреть тебе пирог, вытащить занозу или принести грелку.

За окном кареты мелькали деревья вдоль дороги, между стволами посверкивали стекла Восточного флигеля.

– Усадьба строилась как гостиница. И… знаешь историю про путников на постоялом дворе?

– Нет. У нас на Западе есть присказка: гостей принимают холодно и сурово.

– На северном побережье говорят так же, – рассеянно заметил Варис, а потом добавил: – Попроси Странжа, он тебе расскажет. И покажет… Нет, не спрашивай, что я имею в виду. Сама увидишь.

Дорога свернула в лес. Лумивеста, широко раскрыв глаза от изумления, смотрела на усадьбу. Дважды она порывалась что-то сказать, но осекалась и наконец спросила:

– Когда ее построили?

– Двести двенадцать лет назад. Мы торжественно отпраздновали ее двухсотлетие.

– А кто ее строил? Если не лорд Странж…

– Я должен тебя предупредить, – осторожно и мягко начал Варис. – Во-первых, мы никогда не обсуждаем возраст Странжа. А во-вторых, Странж не любит, когда его называют лордом или обращаются к нему «милорд», хотя его имение официально имеет статус короната.

– Я запомню.

– Если забудешь, тебя никто не отругает. Просто… мы так привыкли.

Карета въехала на мощеный овальный двор перед главным зданием. Посреди двора, в центре прудика с ненюфарами, стояла статуя – сгорбленная женщина с посохом и светильником; на плече полная котомка, лицо скрыто капюшоном длинной накидки.

– Корис… – сказала Лумивеста. – Но, судя по светильнику, в обличье Ведды.

– Да, – кивнул Варис.

Сделав круг, карета остановилась у входа. Массивный фасад серого камня, кованая железная ограда и зеленая черепица крыши создавали величественное впечатление; оконные ставни были распахнуты, и солнечные лучи, отражаясь в стеклах, заливали все здание теплым светом.

Вход, как обычно в дворянских усадьбах, был приподнят над цоколем, и к нему с обеих сторон вели крылья двойной лестницы. Широкие дубовые двери распахнулись, из них вышла очень высокая женщина, толкая перед собой инвалидное кресло, в котором сидел человек.

Кожа у женщины была очень темная, большие черные глаза – экзотической формы, прямые черные волосы, ровно остриженные почти у плеч, облегали голову, будто шлем. На ней было красновато-коричневое атласное платье с пышными рукавами, расшитое зеленым и перехваченное зеленым же ремешком плетеной кожи.

На человеке в инвалидном кресле было одеяние, сшитое из темно-красного бархата, – типичная мантия ученого, со множеством карманов для ручек и карандашей, очков, увеличительных стекол и блокнотов. Из-под бархатного берета, прикрывавшего уши, выглядывал венчик седых волос. Ноги укутывало черное стеганое одеяло, расшитое золотыми звездами, как балахон чудесника. На румяном лице, изборожденном глубокими морщинами, сияла широкая улыбка. Мускулистые руки с набухшими венами лежали на подлокотниках кресла. Человек не был тщедушным, в его торсе угадывалась сила, которую не скрывало даже инвалидное кресло.

– Сильверн! – пробасил он; голос прозвучал рокотом грома над тихой водой. – Sa hashta, bardi. И тебе привет, Варис. О, с вами новая гостья! Добро пожаловать, досточтимая госпожа. Меня зовут Странж, а вас?

– Лумивеста, досточтимый господин. Из закатных краев.

– Значит, вы внучка и наследница лорда Базалита. Мы рады вам и ради вас самой, и ради его памяти. – Он повел рукой. – Позвольте представить вам Дани, мою верную помощницу.

Лумивеста поклонилась. Дани прижала руку к сердцу.

Варис, ни на кого не глядя, сосредоточенно рассматривал круги на поверхности пруда, затем покосился на Восточный флигель и после долгого молчания сказал:

– Агата уже здесь.

– Да, – подтвердил Странж.

– Тогда позвольте вас покинуть. Чала, Шора, Гикори, спасибо за вашу заботу. Сильверн, Странж, Дани, рад был видеть. А с вами, Лумивеста, мы увидимся за ужином. Ждите чудес.

Он взбежал по ступеням и скрылся за дверью.

Наступило неловкое молчание.

– Сильверн, и вы с Дани ступайте, – добродушно предложил Странж. – Вам наверняка хочется устроить потешный бой; аренетта уже готова. А я провожу Лумивесту в ее апартаменты, расспрошу о старых знакомцах.

Дани отошла от инвалидного кресла и вместе с Сильверном направилась в дом.

– Вы какой этаж предпочитаете – в середине или повыше? Самые удобные – апартаменты на верхнем этаже в южной оконечности флигеля. Оттуда открывается великолепный вид. Шора, позаботьтесь, пожалуйста.

– Будет исполнено, Странж. – Она вскочила на запятки.

Чала тряхнула поводьями, и упряжка скрылась за углом главного корпуса.

Странж повернул кресло к дому:

– Пойдемте, Лумивеста, посмотрите, что там внутри.

– А кто такая Агата? – спросила она, не трогаясь с места.

– Наша гостья. Из Игроков, как называют себя завсегдатаи. Надеюсь, вы тоже станете одним из них.

– Варис уж как-то очень заторопился… к ней.

– Да, – со вздохом произнес Странж. – Они старые друзья. Будьте добры, покатите меня.

Она взялась за ручки кресла.

– Вот так?

– Прекрасно.

Через нижний вход они вошли в прихожую с каменным полом, освещенную двумя медными светильниками. На стенных вешалках висели накидки, в обувных шкафчиках аккуратно стояли пары галош. Здесь были еще две внутренние двери и лифт в решетчатой кованой клети. Странж сдвинул дверцу лифта.

– Нам сюда, Лумивеста.

Дверца захлопнулась, лифт со скрежетом и гудением поднялся на этаж выше, в большой холл, откуда в три стороны расходились коридоры. На стенах, обитых алым муаром, висели зеркала и картины в золоченых рамах; в холле стояли мраморный стол в кверцийском стиле, деревянный стол в стиле эпохи Среднецарствия и вполне современное инкрустированное бюро, заваленное газетами и журналами.

– На этом этаже у нас все по-простому, – объяснил Странж. – Вон там, к югу, расположена малая столовая, для неформальных трапез. Здесь обычно завтракают, если, конечно, вы не предпочитаете завтракать в своих апартаментах. В столовой есть веранда с видом на сад. Если повезет и если погода не переменится, то можно будет ужинать на свежем воздухе. Вот здесь, налево – главная библиотека, напротив нее – большой салон. Вообще салоны и собрания книг вы найдете повсюду. А под нами – парадная зала, сегодня мы будем ужинать там. – Он обвел рукой обстановку комнаты. – Пусть вас не смущают все эти на первый взгляд музейные экспонаты. Это не музей. Если вас что-нибудь заинтересует, все можно брать в руки, рассматривать и расспрашивать меня, может, я что-нибудь вспомню. И конечно же, здесь есть комната, о которой вам наверняка рассказывал ваш дед… – Он внезапно осекся. – Ох, совсем забыл, у меня же тут одно срочное дельце… Простите, но мне придется вас оставить. Вон там, по коридору на запад, вторая дверь справа – Синий салон. Пожалуйста, подождите меня там. Я быстро. А вы пока выпейте чаю. Я очень рад, что вы к нам приехали, Лумивеста. Очень рад.

Он подкатил инвалидное кресло к лифту, закрыл за собой решетчатую дверцу, помахал рукой и поехал вниз. Она посмотрела ему вслед, огляделась и, поскольку делать было нечего, направилась к салону.

Салон действительно был синим. Синий дамаст на стенах, мягкая мебель с такой же синей обивкой, синие бархатные шторы, люстра синего хрусталя, подсвеченная золотистым сиянием стеклянных свеч. В островке света стояла тележка с серебряным чайным сервизом. Какая-то брюнетка (немного растрепанная и не в синем), опершись на каминную полку синего мрамора и закусив кончик пальца, сосредоточенно глядела в огонь.

Она обернулась:

– Добрый день. Простите, я задумалась.

Она приветственно протянула руку; на пальце блеснуло черно-золотое кольцо.

– Вы, должно быть, Эдеа, – неуверенно сказала Лумивеста.

– Да. А вас как зовут?

– Лумивеста. Я приехала… с Варисом и Сильверном.

– Ах, добро пожаловать! Рада знакомству. Садитесь, пожалуйста. Извините за неподобающий вид, наше с Агатой путешествие не обошлось без приключений. Хорошо, что Варис приехал вовремя.

– Да. Он как-то очень забеспокоился… об этой самой Агате.

Эдеа посмотрела на Лумивесту и тихо сказала:

– Вы не знаете… Ну конечно. Варис ничего не объяснил, а Сильверн не подумал… а вы с ними два дня ехали из столицы. Ох, милая моя, да садитесь же…

– Ваш консейль сказал, – упрямо продолжила Лумивеста, – что вы поможете мне с билетом на поезд. Если не до самого моего дома, то хотя бы до половины пути. Я была бы вам очень признательна…

– Позвольте мне сначала вам кое-что объяснить…

– По-моему, мне уже все объяснили достаточно ясно.

Чуть поморщившись, Эдеа пристукнула носком туфли.

– Да, я могу остановить для вас любой поезд и готова это сделать, если вы настаиваете. Но следующего поезда не будет еще долго, так что вы, пожалуйста, выслушайте меня. – Она указала на банкетку напротив, рядом с которой стояла тележка с чайным сервизом.

Лумивеста села.

– Ох, чуть не забыла, – воскликнула Эдеа. – Я же хотела чаю. Вы чаю не желаете? Он пока еще горячий.

– Да, спасибо.

Эдеа наполнила чашки.

– Судя по тому, как вы взволнованы – нет-нет, не отрицайте, я же вижу, – об Агате, точнее, об Агате и Варисе никто не упоминал до тех пор, пока вы не ступили в дом.

– Пока я не подошла к двери, – уточнила Лумивеста.

– И внезапно ваш спутник – несомненно, вы надеялись провести с ним праздники, а он старается никогда и никого не разуверять в их надеждах, – сбегает в покои к другой, а вы остаетесь в компании посторонних, совершенно незнакомых вам людей.

– Я не думала… то есть Варис не знал, что я поеду с ним. Сюда. В усадьбу. Это… ваш консейль предложил.

– И, разумеется, Сильверн не рассказал вам об Агате.

– Нет.

– Понятно. Я его, конечно, очень люблю – и пусть мой тон вас не смущает, – но он действительно не знает, как об этом говорить. Он все прекрасно понимает, но лишь в аспекте своего элемента. Итак, Агата – чарословница. Вы знаете, что это означает? В чем смысл ее магии?

– Нет.

– Вам случалось близко знать чародея?

– В каком смысле? – сухо осведомилась Лумивеста.

– В любом, – так же сухо ответила Эдеа.

– Да. В юности. Наш семейный врач.

– И этот человек… реагировал на какие-то вещи? Когда вы заболевали или ушибались, вам не казалось, что ему тоже больно?

– А, вы побеседовали с Варисом, – уязвленно сказала Лумивеста.

– Я его даже не видела, – невозмутимо и спокойно ответила Эдеа. – Но вернемся к нашей теме. Чародеи все такие, если у них есть хоть какие-то способности. Сильверн слышит жалобу затупившегося клинка в соседней комнате. Магия Агаты – поэзия, ритм, размер, а в бренном мире очень много дурных ритмов. Мне повезло, что я ее вовремя нашла, если, конечно, верить в такие вещи, как везение. – Она отпила чаю. – Ежевика и росяника, – заметила она, облизнув губы. – Очень успокаивает. Не стоит недооценивать Странжа.

Лумивеста пригубила чай.

– Ну вот, считайте, что я успокоилась и готова выслушать ваш рассказ.

– Слушайте, и я постараюсь вам объяснить, – сказала Эдеа. – А потом, если вы все еще захотите уехать, мы найдем для вас поезд.

Взойдя по последнему пролету северо-западной лестницы, Варис оказался на верхнем этаже Западного флигеля. Коридор был узким, шага в три, а потолок не особенно высоким, со сводчатым верхом. Сквозь разноцветное стекло ленточных окон под потолком косо падали пастельные лучи света. Вдоль коридора, разделенного дубовыми дверями апартаментов, стояла старинная мебель: шкафчики, этажерки и столики трех различных эпох, уставленные лампами, вазами, подсвечниками и всевозможными безделушками; на стенах висели зеркала и картины. Примерно в центре восточной стены, слева от Вариса, красовался неплохой пейзаж кисти Бидсмита – предрассветный лес, окутанный туманной дымкой, скрывающей то ли руины, то ли неповрежденную крепость эпохи Среднецарствия.

В коридоре было трое часов: двое настольных, с изящно расписанными циферблатами, и высокие напольные, работы Нокерби, в футляре из белой березы. Ни одни, как впрочем и все часы в Западном флигеле, не шли, пока здесь находилась Агата; их стрелки были аккуратно выставлены на полдень.

Варис остановился у последней двери справа. В нескольких шагах от нее, в торце коридора между двумя шкафчиками с принадлежностями для горничных, виднелась еще одна дверь – она вела к лестнице, уходящей вниз, на кухню, и вверх, в башню.

Если не считать башен, эти помещения дальше всего отстояли от центра усадьбы. Варис остановился у двери, но стучать не стал, а медленно, бесшумно раскрыл ее, вошел и так же беззвучно закрыл.

Почти все гостевые апартаменты были устроены одинаково. Дверь из прихожей открывалась в небольшую гостиную, с креслами, секретером, камином и наклонным окном в потолке. Коридор с дверью в туалетную комнату вел в большую квадратную спальню с высокими окнами и кроватью под пологом. Предметы обстановки разнились в зависимости от вкуса, каприза и требований гостя. В апартаментах Агаты преобладали зеленоватые, изумрудные и нейтральные серые тона. Тяжелые бархатные портьеры полностью закрывали окна. Сквозь завесу полога виднелись шелковые простыни на расстеленной кровати – похоже, в ней еще не спали. Стопками писчей бумаги и письменными принадлежностями в раскрытом секретере тоже не пользовались. Хрустальная электрическая люстра сияла мягким желтым светом.

Агата сидела на диване вишневого дерева, посреди зеленых подушек, кутаясь в стеганый халат лилового атласа, расшитый серебристыми цветами; ее шею, наполовину скрывая лицо, обвивал шарф. Загорелые руки неподвижно лежали на коленях, вытянутые ноги в белых шелковых носках и лайковых шлепанцах покоились на пуфе. На тумбочке у дивана стоял поднос с почти пустой чашкой чаю и тарелкой с крошками печенья.

Распущенные русые волосы рассыпались по плечам; волнистые пряди, отбеленные солнцем, отливали золотом. Большие, ясные карие глаза, за которые она получила свое имя, были раскрыты, но взгляд оставался рассеянным и смутным. Она медленно кивала; на застывшем напряженном лице отражалась жуткая смесь тревоги и усталости.

– Мы оделись, мы умылись, мы чаю напились, – сказала она неожиданно громким голосом, звонким, как бой часов в тихой комнате. – И теперь ума лишились.

Чашка завертелась на блюдце, расплескивая вокруг остатки чая.

– Кроме тебя, здесь никого нет, – сказал Варис, подступив к ней на три шага. – Ты лишилась ума?

– Дождь лил, мозги промыл, чайник вскипел, у меня много дел. Меня сопровождали с невероятным рвением, требовали королевского причащения, мол, взойди на престол ради всеобщего объединения…

Крошки на тарелке взвихрились, стремительно превращаясь в круглую печенюшку с изюминой в самом центре.

Варису на ум пришла шутка, но он усилием воли отогнал даже мысли о ней. В следующие несколько миним требовалась абсолютная тишина: каждое слово было чревато взрывом, а Варис пока не мог ему противостоять. Он просто развел руками. Агата кивнула.

Разумеется, в Агате не было королевской крови – в отличие от Вариса. В Лескории магия и благородное происхождение практически не смешивались; способность к чародейству проявлялась непредсказуемо. И самым непредсказуемым было королевское причащение, когда магическая сила, рассеянная среди населения, сосредотачивалась на правителе. Королей не обучали чародейству. Агата была магистрой магии, и поглядите на нее, поглядите, книга колокол свеча отлучите…

Варис пошатнулся. Магия ударила в него, искрами разлетелась по телу.

– Нет! – воскликнула Агата. – Она плотью и кровью отмерена, не воздухом единым дышала, останавливаться не намерена, хотя так ужасно…

– Утомилась, – сказал Варис, и оба вздрогнули от выброса магической энергии, а потом чары рассеялись, и напряженные тела расслабились.

Вариса тоже охватила усталость. Он едва удержался на ногах, но собрал последние силы. До конца было еще далеко.

Он сделал еще несколько шагов к дивану и уселся слева от Агаты, дыша прерывисто и тяжело. Это хорошо – дыхание не было ритмичным. Он указал на чашку. Агата кивнула. Он снял стеганую грелку с чайника, наполнил чашку, выдавил туда лимон – размешивать было нельзя – и поднес к губам Агаты. Она сделала глоток, расслабилась, расправила плечи.

– Пора переходить на прозу, милая, – сказал Варис. – Что случилось?

Она тяжело втянула воздух.

– В Черноледье между гор… грохочет молот, стучит топор…

Варис помотал головой.

Агата повторила его движение и сказала:

– Обычно долина пуста. Но не сейчас…

– Там кто-то был?

– Корчуют кусты, наводят мосты. Рубят, куют, гнут, волокут, балки клепают, сваи забивают.

Ударные слоги стучали в сердце Вариса. Но Агату было не остановить. Близился момент в этом безумном танце, который нельзя было больше оттягивать, нельзя было поощрять; губительную магическую силу нельзя было сдерживать. Этот момент не имел четкого определения и, к счастью для них обоих, был достаточно расплывчатым. Однако, если Варис ошибется в своих предчувствиях, то…

Как бы то ни было, ему следовало что-то предпринять.

Агата сказала:

– Тяжек труд на поле жатвы,

Действо чар и чародейство,

Творчество по принуждению,

Сил и воли напряжение,

Перегрузка, истощение,

Мышцы, кости, плоть в терзаниях,

Ум в смятении, сон в изгнании…

Люстра качнулась, тусклый свет зарябил бледными радугами. Агата снова зажмурила глаза и чуть не разрыдалась. Варис чувствовал, как она из последних сил сдерживается, не позволяя разуму соскользнуть в бездну. У него закружилась голова.

– Все хорошо, – произнес Варис; слова не имели значения, он пытался голосом заглушить звуки внешнего мира.

Он поднес руку к ее плечам – ласковый жест, без прикосновения и без ритма, – с трудом удерживаясь от того, чтобы обнять ее.

Не то чтоб я окрестностей не знала,

Не слышала времен, смешала сроки,

Но там, где я о тишине мечтала,

Иные рифмы и иные строки.

Железо гнут, железом разят,

Дерево рубят, щепки летят,

Мех нагнетает пекло горна,

Ущелье лезвием режет горло.

Варис понял. Агата выполнила заказ для какого-то города на востоке – что-то связанное с урожаем, подробности были не важны. После этого ей требовалось побыть одной, в тишине, и она пошла пешком через долину, где никого не должно было быть. Но там оказались люди.

Ее напряженный голос зазвучал громче; зазвенели невидимые колокольчики. По всей комнате поплыли, лопаясь, пузыри света. Варис на миг зажмурился, но искры перед глазами не исчезли.

Железа с огнем соприкосновение,

Масло, окалина, загрязнение,

Пара взвизги и завывания,

Бег на месте, провала зияние…

Комната поплыла перед глазами, удаляясь. Шторы колыхались, постель вздымалась, чайный сервиз кружил в пространстве, будто модель планетной системы. У Вариса жгло в груди; казалось, он перестал дышать.

В каком-то смысле ему было легко: если оставаться невовлеченным, безразличным, то буря пролетит сквозь него и молния уйдет в землю. С другой стороны, магия вершилась вживую; ноги Вариса могли сложиться углом и втянуться в его грудную клетку, или сам он мог превратиться в раскаленное железо.

«Ты можешь умереть», – предупредила Агата давным-давно, когда Странж впервые решил провести с ними этот эксперимент. Что ж, Варис до сих пор не умер. Теперь ему было все равно.

Портьера сорвалась с карниза; тусклый луч света рассек комнату. Агата подняла взгляд: расширенные зрачки, глаза черно-белые, как у куклы, смотрящие в никуда, видящие что-то потустороннее. Падающая портьера застыла в воздухе, повисла, будто на руке камердинера – двадцать фунтов бархата, переброшенного через солнечный луч.

Мост, сообразил Варис. Она имеет в виду подвесной мост. Ребра сдавило до хруста, в голове стучал паровой молот, вколачивая в мозг сваи. Полосовое железо оплело пальцы-балки. Нервы-тросы раскачивались над бездонной пропастью.

Агата стала движителем, Варис – рельсами; вдвоем они устремились к дальнему концу моста.

Такое сильное потрясение всегда оканчивалось внезапно; при меньшем волнении Агата успокаивалась постепенно, но чрезмерное нервное напряжение обычно завершалось взрывом.

Энергия хлынула на Вариса, как ливень в неожиданно распахнутую дверь, и так же, как ливень, омыла кожу, но не проникла глубже, а просто лишила тепла. Ну что ж, тепла и так почти не было.

Посуда глухо стукнула о ковер, портьера с шелестом упала на пол, будто вздохнула. Голова Агаты поникла, плечи опустились. Варис не прикасался к ней целую миниму, пока искорки магии на ее коже и пальцах не угасли.

Вот и все. И в этот раз не так уж и сложно; от Вариса не требовалось почти ничего, лишь сидеть неподвижно и не испытывать никаких эмоций. Любой человек, способный испытывать какие-либо чувства, такого не выдержал бы.

Ходили легенды о чародеях, хранящих целомудрие ради усиления своей магии, равно как и о неосмотрительных колдунах, высасывающих силу – или что-то подобное – из своих возлюбленных. В этом, как обычно в легендах, скрывалась частичка правды.

Варис подхватил Агату на руки, перенес ее на кровать, уложил и сам без сил опустился на пуфик, привалившись к краю матраса. Лихорадочное биение сердца замедлилось, теперь можно было отличить один удар от другого. Голова болела – не раскалывалась, как обычно, а тупо ныла, словно даже боль устала.

Варис встал, поудобнее сдвинул подушку под головой Агаты, отвел русые пряди с ее глаз и щеки, снял с нее шлепанцы, аккуратно поставил их у кровати и задернул полог.

Потом оглядел беспорядок в комнате – хуже обычного, но ничего страшного. Держась за стену, он направился к двери.

В коридоре стоял Блисс, дворецкий Странжа, в черном бархатном камзоле и алом жилете – толстяк с изящными кистями рук и грациозными движениями. На круглом лице красовались большие, аккуратно подстриженные усы, маленькие карие глаза ярко сверкали. Он удивленно обернулся, будто вытирал пыль на столике в коридоре и совершенно не ожидал появления Вариса. Разумеется, удивление было напускным.

– Чем могу помочь, милорд? – спросил Блисс. – Вы такой бледный…

– Да уж, мне как-то бледно. – Варис потянулся к стене, но не рассчитал дистанцию и его повело.

Блисс вовремя придержал его, и Варис устоял на ногах.

– В ближайших четырех апартаментах никого нет, досточтимый господин, – сказал Блисс. – Отсюда до Восточного флигеля неблизко.

– Очень хорошо, Блисс.

– Благодарю вас, милорд. – Дворецкий прошел по коридору шагов двенадцать и распахнул дверь апартаментов. – Странж просил узнать, как там госпожа Агата.

– Устала. Сейчас спит. С ней все в порядке.

– Значит, ее лучше не беспокоить?

– Разбудите ее к ужину, иначе она расстроится, если пропустит первый вечер с гостями. – Варис остановился в дверном проеме, заглянул в апартаменты (спальня почему-то накренилась) и помотал головой. – И меня тоже разбудите.

– Непременно, милорд.

– Хорошо бы там прибрать. И штору повесить на место.

– Будет исполнено, милорд. Вам еще что-нибудь угодно?

– Мне казалось, что да, но сейчас не… – Варис рассеянно махнул рукой.

– Не волнуйтесь, милорд. Отдыхайте. Если вам что-либо понадобится, позовите меня.

Варис кивнул и вошел в апартаменты. Блисс бесшумно закрыл за ним дверь. У дальней стены спальни горела лампа, на прикроватном столике стоял поднос с графином виски и кувшином воды.

Варис сел на кровать, стянул сапоги и поболтал ногами. Потом плеснул виски в стакан и, сделав глоток, заметил, что на деревянной вешалке у противоположной стены висит его фрак. Варис подумал, что стал до ужаса предсказуем. Рука словно бы сама собой опустилась, стакан выскользнул из пальцев. Медленно откидываясь на кровать, Варис не смог его перехватить и даже не услышал, как стакан глухо ударился о ковер.

Эдеа говорила, глядя на чай в чашке, где расходились, пересекались и расплывались дрожащие круги. Время от времени она посматривала на люстру, хрустальные подвески которой чуть покачивались, будто под дуновением несуществующего сквозняка, но не звенели. Наконец все замерло. Эдеа отставила чашку.

– Закончилось? – спросила Лумивеста.

– Да. По-моему, вы это тоже ощутили.

– Да, пожалуй. Для меня это ново.

– Что? – безразличным тоном спросила Эдеа.

– Я не хочу – я не намерена оставаться – в доме, где меня не привечают.

– Странж вас пригласил, не так ли?

– Да. Но он…

– Он сегодня очень занят. Приезд и размещение гостей, организация ужина, как и когда лучше отправлять Чалу и Шору на станцию, а в Ярком Покое отдыхает Березар…

– Чаробраз Березар?

– Да. Он здесь давний гость. Он начал приезжать сюда еще до того, как стал священнослужителем. Вы сегодня с ним встретитесь. Так вот, я уже сказала, что Странж вас пригласил, а значит, вы – гостья, и вас привечают, невзирая на какие-либо разногласия. Которых, поверьте мне, не существует.

– Варис мог бы меня предупредить.

– Вы правы, – сказала Эдеа.

– А он просто вел себя…

– Как он себя вел?

– Не буду вам рассказывать, – резко ответила Лумивеста. – Попробуйте догадаться…

«Ох, откуда во мне взялась эта злоба?» – подумала она

– Из обиды, как любая злоба, – сказала Эдеа. – И я знаю, что вы с Варисом говорили, сомнений у меня быть не может.

– Еще бы, – вызывающе фыркнула Лумивеста.

– Это я вам попозже объясню. Так вот, я задала вам вопрос.

– Он весьма обходителен. Но… как бы это сказать… без любви. Но этого и не предполагалось, правда?

– Смотря что под этим понимать.

– Я хотела… узнать его получше. Понять, как он может быть и таким горячим, и таким холодным. Узнать, что он скрывает. Хотела, чтобы у него ко мне были такие же чувства.

– Может быть, вам следовало ему об этом сказать.

– Вы его защищаете.

– Если бы вы нападали на Вариса, то да, я бы его защищала. Но вы просто спрашиваете, почему он такой, каков он есть, а я этого не знаю. И вряд ли кто-нибудь знает.

– И сам Варис тоже не знает?

– Конечно. Я отношусь к нему с большой теплотой, хоть это и не всегда легко. И было бы вообще невозможно, если бы я не старалась принимать его целиком, а не просто судить по отдельным словам или поступкам. Точно так же, как и Сильверна, хотя, разумеется, в несколько иной степени.

Помолчав, Лумивеста сказала:

– А Агата… она действительно не может… не может…

– Вы с ней скоро познакомитесь. Спросите ее сама. Но позвольте мне спросить: а с вами легко установить близость?

– По-вашему, ему… – Голос Лумивесты дрогнул, будто она пыталась найти способ выражения точнее слов. – Ему это нравится? В смысле знать, что словом или прикосновением он может… – Она на миг умолкла, а потом сказала без обиняков: – Причинить ей боль?

На лице Эдеи мелькнуло ужасающее выражение; Лумивеста не отпрянула.

Эдеа сжала кольцо на пальце, закрыла глаза и сказала:

– Сейчас из-за меня Дани удалось нанести незаслуженное туше Сильверну. Придется мне извиняться перед ними обоими. – Она взглянула на Лумивесту. – А на ваш справедливый и честный вопрос я отвечу так: по-моему, Варис ясно представляет себе свои темные глубины. Я предпочитаю думать об этом так: он знает, что способен сделать, и счастлив, что не делает этого.

– Я наговорила лишнего, да?

– Нет. Он вас обидел – не потому, что хотел, и не без помощи тех, кому следовало быть умнее, – но вас обидели, и у вас есть право выяснять, кто он такой. Кто все мы такие.

– Вам легче, – резонно, без горечи сказала Лумивеста. – Вы всегда думаете друг о друге в первую очередь.

– Как известно, консейль – редкое явление, – сказала Эдеа, – и его обычно понимают неверно. Как правило, он подразумевает уникальную связь, но однажды мы познакомились с парой, предпочитающей широкий круг интимных знакомств, и, разумеется, они делились своими впечатлениями друг с другом. Они очень хотели развлечься с нами одновременно, точнее говоря, группой.

– Ох, это как-то… Ну, а вы что?

– Мы не можем. Мы связаны клятвой в аспекте исключительности. Впрочем, они так и предполагали. Мы просто не смогли бы вступить с ними в близкие отношения.

– А вам такого никогда не хотелось? – спросила Лумивеста.

– Я способна думать о таком. Точно так же, как Сильверн способен отреагировать на женщину, которая совершенно на меня не похожа, но обладает привлекательными для него чертами. – Она улыбнулась.

Лумивеста невольно сжала чашку.

Часы на каминной полке пробили четыре. Спустя несколько миним в гостиную въехал Странж на своем кресле.

– Здесь так тихо. Я вам не помешал?

Эдеа едва заметно мотнула головой.

– Нет, что вы, – сказала Лумивеста. – Мы просто беседуем.

Странж улыбнулся:

– Беседа в приятной компании. Лумивеста, вы действительно хотите нас покинуть?

– Я останусь. Хотя бы на одну ночь, если позволите.

– О позволении речи не идет. Я очень рад. Еще и потому, что Дани просила узнать, не согласитесь ли вы провести с ней матч: три туше и кончетта. Все необходимое у нас есть.

– С удовольствием.

– Тогда прямо сейчас и начнем. Эдеа, помогите мне, пожалуйста.

Она взялась за ручки кресла, и все трое вышли в коридор.

Лифт доставил их на первый этаж, и они направились в аренетту – квадратную комнату размером десять на десять шагов, где вдоль двух стен стояли зрительские скамьи и стеллажи с учебным оружием, а середину занимал невысокий деревянный помост, пять на пять шагов.

На помосте сражались Сильверн и Дани. На босоногой Дани был великолепный доспех, явно не лескорийский: стеганые куртка и полудлинная юбка осенне-золотистого шелка с кожаными нашивками, изукрашенными бронзой, и стальные наголенники. Длинный, в человеческий рост, боевой посох с железным наконечником доходил ей до плеча.

Сильверн надел светло-серую безрукавку и такие же просторные штаны из легкого хлопка; довершали наряд тонкие перчатки и мягкие сапоги – ни доспеха, ни оружия в раскинутых руках. Светлая одежда кое-где потемнела от пота.

Дани крутанула посох, целясь в незащищенную голову Сильверна. Почти завершив движение, она чуть отступила и ткнула концом посоха прямо в грудь противника.

Воздух перед Сильверном задрожал и пошел кругами, как рябь на воде. Конец посоха со звоном стукнул о металл.

В пальцах Сильверна появился стик – тонкий черный прут, немногим длиннее руки. Им Сильверн оттолкнул посох Дани, и на этот раз звук походил на стук молота по камню. Противники обменялись несколькими ударами, потом стик дрогнул и оказался в левой руке Сильверна, как будто тот на самом деле перебросил его из одной руки в другую. Но то было оружие арматьера, сотворенное волшебством и волей, оно не существовало без прикосновения.

Эдеа повернула кресло Странжа влево и бесшумно прокатила вдоль помоста. Лумивеста наблюдала за игроками. Она умела обращаться и со стиком, и с посохом – владению этим оружием ее обучили раньше, чем колющим и режущим. К тому же колющие или режущие предметы не всегда попадались под руку в отличие от самой обычной палки, каминной кочерги, обломанного сука или ножки стула.

То, что происходило на помосте, не было ни обычной дракой, ни постановочной схваткой. Лумивеста понимала, что Дани при всем своем мастерстве не сможет зацепить Сильверна; его волшебный доспех появлялся рефлекторно, быстрее мысли. Это не имело отношения к боевой подготовке или к военному опыту, а представляло собой умственное упражнение, оттачивающее и без того великолепные навыки. Лумивеста видела в нем странное очарование – бой был отчаянным, но в то же время проходил под полным контролем.

Теперь у Сильверна появилось два черных жезла, которыми он зажал посох Дани. Она рывком высвободила оружие, прокрутила его над головой, ухватила за самый кончик и размахнулась по широкой дуге так, что задела край помоста и едва не оступилась. Сильверн пригнулся.

Дани уперла обитый железом конец посоха в помост, оттолкнулась и, кувыркнувшись в воздухе, пролетела над согнутой спиной Сильверна, ловко приземлилась прямо за ним, перехватила оружие и ткнула им в горло противника. Обычному бойцу такой удар перебил бы глотку или даже сломал шею.

Но Сильверн не был обычным бойцом. При первом же движении посоха вокруг горла Сильверна возникла черная защитная полоса. Лумивеста решила, что сейчас Сильверн перебросит Дани вперед, через голову, и уложит ее на спину.

Вместо этого Сильверн полоснул правой рукой по правому запястью Дани. Лумивеста сразу же поняла, что настоящий удар наверняка сломал бы кость.

Но запястья Дани там уже не было. В тот же миг она отдернула правую руку, крутанулась под посохом, который вращала левой, и оказалась лицом к лицу с Сильверном. Он оттолкнул посох и, стоя в паре шагов от Дани, с громким смехом протянул к ней руку: указательный и средний пальцы вверх, безымянный и мизинец согнуты и прижаты к ладони, большой палец оттопырен вперед – так требуют перерыва в мечном бою.

Дани кивнула, обернулась к зрителям и, опираясь на посох, отвесила им поклон. Потом посмотрела на Лумивесту и выставила вперед правую руку, большим пальцем касаясь мизинца и расставив три пальца трезубом – вежливый вызов на поединок. Лумивеста, скрестив ладони, приняла приглашение.

Дани повернулась к Сильверну, который, широко шагая, сходил с помоста. Не оглядываясь, он сказал:

– Да, я буду судить ваш бой. Помоги Лумивесте с экипировкой, я к вам подойду.

Он распахнул руки. Эдеа приблизилась к нему, бережно сжала его ладони, а потом, встав на цыпочки, крепко обняла.

– Ты же вся в чистом, – сказал Сильверн. – Теперь придется переодеваться.

– Нам все равно нужно переодеться к ужину, дурачок. – Она запрокинула голову, и они поцеловались.

Когда поцелуй прервался, между ними промелькнуло нечто безмолвное, но уловимое.

Сильверн взглянул на Лумивесту и тихо произнес:

– Я рад, что вы останетесь на праздник с нами.

– Сюда, пожалуйста, – сказала Дани и, проведя Лумивесту через помост, распахнула дверь в комнату, заставленную шкафами и учебным оружием; в дальнем конце виднелась душевая.

Открыв шкафы, Дани быстро подобрала для Лумивесты спортивный лиф нужного размера, рубаху со стегаными рукавами и кожаный жилет с застежками. Лумивеста сменила бриджи на просторные штаны из прочного белого хлопка, надела наколенники и снова натянула сапоги.

В дальнем конце комнаты Сильверн собирал два лонгетина для предстоящего мечного поединка: слегка изогнутые дощечки, скрепленные по длине пружинящими кожаными скобами и присыпанные мелом по краям, чтобы помечать удары по противнику. При сильном ударе скобы пружинили. Это не всегда предотвращало переломы костей, но намеренное сдавливание дощечек для усиления удара не приветствовалось. В игровом бою ценились движение и контроль, а не просто сила.

Сильверн взвесил лонгетины на руке, взмахнул ими, оценивая балансировку, удовлетворенно кивнул и натер края мелом.

– Дани – зачинщинца, – сказал он и предложил Лумивесте выбрать оружие.

Она взяла лонгетин и встала в углу помоста. Дани отошла в противоположный угол.

Сильверн приблизился к краю помоста.

– Обычные правила, ранения не учитываются, – объявил он. – Три, два, один… начали!

Обе женщины сделали шаг вправо. Лумивеста взяла меч обеими руками и подняла его вертикально. Дани держала лонгетин горизонтально, в правой руке, прижав левую к боку. Обе сделали еще шаг, двигаясь по воображаемому кругу на полу, сообразно длине меча, руки и шага. Теоретически, двигаясь по этой окружности, участники поединка оставались в безопасности. Практически же это не играло особой роли ни в каком бою, кроме показательного, но надо было с чего-то начинать. Первый этап игры оканчивался, когда кто-то нарушал формальности.

Так и решила сделать Лумивеста. Стремительно шагнув вперед, она рубанула по левому бедру Дани. Та с легкостью уклонилась и скрестила клинок с мечом Лумивесты. В воздухе повисло едва заметное облачко мела. Лумивеста отразила удар. Обе на миг отпрянули друг от друга, затем сблизились и обменялись серьезными ударами. Лонгетины дробно постукивали, как трещотки. Дани как будто споткнулась; Лумивеста осторожно шагнула вперед, и меч противника тут же свистнул над ее плечом.

Лумивеста понимала, что Дани заманивает ее шаг за шагом и удар за ударом. Боевая наставница Лумивесты называла это «притомить зайца». Цель такой стратегии была двоякой: выведать стиль противника, увидеть его реакцию на каждый выпад и заманить его в такое положение, где логический заученный ответ будет заведомо неверным.

Преодолеть это можно было двумя путями. Первый предполагал миниму-другую вести беспорядочный, несдержанный бой, чтобы спутать планы противника. Для второго требовалось хорошее знание своих привычек и рефлекторных реакций, способность подняться над собой и отдавать себе отчет в собственных инстинктивных действиях, а к тому же еще и понимание, на какое из твоих действий скорее всего рассчитывает противник и как превратить это действие в западню.

Поскольку Лумивеста не пребывала в созерцательном настроении, ей оставалось одно. Она бросилась вперед: шаг – взмах, шаг – укол, шаг – поворот – удар. Взвилось облачко красной пыли, и меловая полоска пересекла левое предплечье Лумивесты.

– Задето, – объявила Лумивеста и, оттолкнув клинок Дани, оставила длинную метку на ее плече.

– Кончетта, – признала Дани, упирая кончик лонгетина в доски помоста.

Противницы отступили на шаг и поклонились друг другу.

Послышались аплодисменты. Лумивеста обернулась. Рядом со Странжем и Эдеей сидел человек: черноволосый, крупный, почти как Сильверн, с широкой улыбкой на широком бледном лице. На человеке были черный атласный жилет, белая сорочка и черный галстух. Из жилетного кармана выглядывали серебряный квадрант и деталь астролябии, на левой руке сверкал тяжелый серебряный перстень с ониксом.

– Дорогая Лумивеста, позвольте представить вам еще одного нашего завсегдатая, досточтимого Березара, – сказал Странж. – Березар, это миледи Лумивеста, коронесса Великого Разбойничьего Кряжа.

Березар протянул правую руку.

Лумивеста опустилась на колени.

– Милостивейший…

– Миледи коронесса, я счастлив с вами познакомиться, – степенно произнес Березар. – Прошу вас, без церемоний. У Странжа мы не преклоняем колен друг перед другом.

Лумивеста встала.

– По-моему, мы с вами будем жить по соседству, – продолжил Березар. – Налажено ли путевое сообщение между вами и капеллой Скороби?

– Дороги есть, – ответила Лумивеста, лихорадочно соображая. – Мы стараемся содержать их в порядке. А вот путейная станция, увы, далеко. – Она покосилась на Эдею, которая ничего не сказала. – Но я очень надеюсь, что вы нас навестите.

Березар всплеснул руками:

– Я же ваш чаробраз, с моей стороны было бы упущением к вам не заглянуть. Так что я с удовольствием предвкушаю визит к вам.

Лумивеста оглядела свой пропотевший наряд и сказала:

– Простите, мне надо переодеться…

– Да-да, конечно. Увидимся за ужином.

Лумивеста, Дани и Сильверн вернулись в гардеробную.

– А я, пожалуй, немного отдохну, – сказал Березар Странжу. – До ужина?

Странж кивнул, и Березар ушел.

В гардеробной включили душ. Под шум бегущей воды Эдеа негромко сказала:

– Иногда я забываю, как все это, должно быть, воспринимают новые гости.

– По-моему, Лумивесте у нас понравится. Судя по всему, она очень независимый человек.

– Да… – Эдеа побарабанила пальцами по креслу Странжа. – Ты много об этом знал, старый сыч?

– Достаточно. Я заметил, в каком состоянии приехала она. И Варис. И заметил, что произошло, когда Варис ушел к Агате.

– И поэтому ты заставил меня…

– Да, пожалуй, я тебя к ней подтолкнул. – Странж покачал головой. – Прости за неприятные хлопоты. У тебя и без того был непростой день. Как мне искупить свою вину?

– Не беспокойся, – с улыбкой сказала она. – Чуть позже Сильверн задаст мне тот же вопрос. Я точно знаю.

После холодного душа Лумивеста потянулась к своей одежде, но Дани сказала:

– Там же все грязное с дороги. Нет смысла надевать, чтобы потом снова переодеваться к ужину. Вот, возьми. – Она протянула Лумивесте белый льняной халат и холщовые шлепанцы на толстой подошве – такие же, какие были на ней самой. – И капюшон накинь, у тебя волосы мокрые.

– Спасибо, Дани.

– Ты очень красиво сражаешься. Рубишь наотмашь, на полном серьезе. Хочешь, следующий бой проведем на батогах?

– Да, пожалуй. Хотя мне больше понравилось, как ты обращаешься с посохом. Я уже давно посохом не билась. Может, потренируемся на посохах?

Они поднялись по лестнице и пошли по коридору, продолжая обсуждать боевые приемы. Внезапно послышался чей-то голос:

– Похоже, мне явилась Богиня. В двойном видении…

Лумивеста и Дани обернулись. Винтерхольм, в крагах и с курьерской сумкой в руках, одарил их широкой улыбкой. Рядом с ним стояла узколицая девушка с длинными рыжими кудрями, заложив изящные пальцы рук за пояс охотничьей куртки темно-красной кожи; черные брюки-галифе и сапоги для верховой езды дополняли наряд. Девушка шагнула вперед, взяла ладони Дани в свои, и женщины обнялись.

– Рад видеть вас здесь, миледи коронесса, – сказал Винтерхольм. – Вижу, вы уже нашли себе приключение. Позвольте представить вам еще одну мою приятельницу. Речен, это коронесса Лумивеста. Миледи коронесса, это Речен из Листуреля.

– Рада знакомству, Речен, – сказала Лумивеста.

Речен улыбнулась, не размыкая губ, и с поклоном сжала руку Лумивесты обеими ладонями.

– Она не может говорить? – спросила Лумивеста у Винтерхольма.

Речен выхватила из воздуха карандашик, написала что-то в блокноте, неизвестно откуда появившемся в правой руке, оторвала листок и вручила его Лумивесте.

На листке было выведено четкими печатными буквами:

«НЕТ. НО Я ВАС СЛЫШУ».

– Ох, прошу прощения, – смущенно проговорила Лумивеста.

Речен картинно пожала плечами, небрежно отмахнулась левой рукой и быстро зашевелила пальцами, складывая их в сложные жесты.

Винтерхольм шевельнул пальцами в ответ и сказал:

– Она спрашивает, нравится ли вам здесь.

Лумивеста хотела было ответить Винтерхольму, но осеклась и, повернувшись лицом к Речен, сказала:

– Да, очень. Оказывается, мой дед тоже здесь гостил. Жаль, что я раньше об этом не знала.

«И МНЕ ЖАЛЬ», – написала Речен.

– Вы любите охотиться, Речен?

Винтерхольм лукаво склонил голову набок, но промолчал.

Речен вытянула вперед раскрытые ладони, провела левой над правой, и на ладони оказался незаточенный зеленый карандаш. Пальцы Речен были длинными, но карандаш был длиннее ладони. Потом карандаш веером разошелся на три: красный, синий и зеленый. Левой рукой Речен перехватила веер, и на его месте возник новый. Она скрестила оба веера, и они сплелись в деревянную решетку. Речен постучала решеткой о стол, демонстрируя ее прочность, а потом потянула за уголки, и решетка снова превратилась в шесть ровных палочек. Речен вложила их в руку Лумивесте. На ладони Лумивесты теперь покоился один-единственный белый карандаш со свежезаточенным грифелем.

Лумивеста ахнула.

– Ну конечно, Варис о вас рассказывал, только имени не упоминал.

Блокнот и карандашик появились снова.

«ВИНТЕРХОЛЬМ О ВАС ТОЖЕ РАССКАЗЫВАЛ. НО, РАЗУМЕЕТСЯ, ЕГО РОССКАЗНЯМ НИКТО НЕ ВЕРИТ».

– Ясно, – сказала Лумивеста.

По ногам потянуло сквозняком, и она вспомнила о своем внешнем виде.

– Простите, мне нужно переодеться.

– А мне и так нравится, – сказал Винтерхольм. – Считайте меня пандектом, но простота очень привлекательна.

Дани с притворной суровостью скрестила руки на груди. Винтерхольм просительно вскинул ладони:

– Ну ладно, ладно, не пандектом, а обычным горожанином, заплутавшим в чаще. Миледи коронесса, надеюсь, мы с вами поговорим чуть позже, когда вы переоденетесь. Дани, я бы поздоровался с тобой, как полагается, но от меня несет, как от вьючного мула. Поэтому с вашего позволения я удалюсь. – Он отвесил изысканный поклон и легким шагом двинулся по коридору.

Лумивеста и Дани посмотрели Винтерхольму вслед.

– Он совершенно не чувствует места, – сказала Дани. – Однако до сих пор жив, как ни удивительно. Сердце у него доброе, сильное. Достойный человек, знаешь ли.

– По-моему, знаю. – Лумивеста оглядела свой халат. – А мне хорошо бы найти свои покои. Странж объяснил, где они, но я забыла.

– На следующем, самом верхнем этаже, дверь в конце, со стороны двора. Поднимись по лестнице там, где коридор поворачивает, последняя дверь справа. В апартаментах уже все готово. В самом конце коридора есть одна закрытая дверь – это кладовые для прислуги; застекленная дверь всегда открыта. Она ведет к лестнице на нижний этаж, где кухня. Там найдется что-нибудь перекусить, или можно заказать еду в апартаменты. Что угодно, в любое время. Ужин в девять, так что у тебя есть время отдохнуть.

– Спасибо.

Дани кивнула и потеребила мочку правого уха – разрубленную, с аккуратно отсеченным треугольником плоти размером с ноготь. Мочка левого уха была цела. Наверное, в бою задело, подумала Лумивеста, но расспрашивать не стала.

Она отыскала вроде бы нужную дверь, взялась за ручку и на миг замешкалась, представив, как входит в апартаменты, а там уже кто-то в халате (нет-нет, все вполне прилично).

Она открыла дверь и увидела гостиную и коридор, ведущий мимо ярко освещенной туалетной комнаты в спальню. Оттуда вышла женщина.

Лумивеста хотела было потянуть дверь на себя, но не успела.

– Миледи, меня зовут Малинка, я горничная, – сказала женщина. – Вы у нас раньше не были, поэтому, если вам угодно, я все расскажу – где что лежит, как с горячей водой управляться и прочее. Знаете, без привычки к патентованным нагревателям легко ошпариться. А потом, с вашего позволения, я принесу вам наряд по размеру, переоденетесь к ужину.

– Да, спасибо.

Малинка объяснила, где в каждой комнате находятся кнопки звонка, и указала на сонетку в спальне у кровати:

– Звонки все электрические, но спросонья куда удобнее дернуть сонетку, чем искать кнопку.

Затем она показала водяную колонку в туалетной комнате – медный бак, подогреваемый газовой горелкой, был установлен в шкафчике с прорезями для вентиляции, из бака в душ и к раковине подавалась очень горячая вода, почти кипяток. Прежде Лумивеста видела такие лишь в общественных банях; даже в дорогих листурельских гостиницах вода была относительно теплой, но и только. Лумивеста так долго расспрашивала горничную об устройстве, что в конце концов та испуганно воскликнула:

– Миледи, про это вам лучше спросить у Блисса, дворецкого или даже у самого Странжа.

– Спасибо, Малинка, я так и сделаю.

– Ужин в девять, миледи. Я принесу одежду к четверти девятого, если позволите. А до тех пор можете вздремнуть, в спальне есть будильник.

– Четверть девятого меня вполне устраивает.

– Ну, я пойду. Приятного отдыха, миледи.

Горничная вышла. Лумивеста снова приняла великолепный горячий душ и задержалась бы в нем надолго, если бы вовремя не сообразила, что едва не засыпает стоя. На двери в ванную комнату висел пушистый махровый халат, весьма кстати, потому что у Лумивесты не осталось сил обтереться полотенцем. Она завела будильник, скинула халат на пол, скользнула меж прохладных простыней и едва сомкнула веки, как ее разбудил трезвон.

С трудом раскрыв глаза, Лумивеста накинула халат, и тут в дверь постучали. Малинка принесла одежду и коробки с обувью и сразу начала раскладывать наряды на кушетке в гостиной.

– Надеюсь, вам что-нибудь подойдет, миледи. Я прикинула, что именно вам будет впору.

– Да-да, конечно… А чьи это вещи?

– У нас всегда все припасено. Странж заботится, чтобы у гостей было все необходимое. Здесь вот шкатулка с украшениями. Вам помочь одеться?

– Нет, спасибо.

– Тогда я пойду, миледи. Если вам что-нибудь понадобится, позвоните. Я буду в столовой, а ночью вас обслужит Инбер.

Лумивеста кивнула, разглядывая наряды, и отпустила Малинку. Горничная вышла, беззвучно закрыв дверь.

Вопреки ожиданиям Лумивесты туалеты оказались нестрогими, да и фасоны были не из тех, что выбрала бы она сама. Вспомнив о визите к Айвори, она решила, что выпишет в коронат столичные журналы мод, чтобы в будущем удивляться меньше.

Она надела узкую черную юбку, недлинную, до середины икр, украшенную рядом серебряных пуговиц, и короткий жакет бордового атласа с неглубоким вырезом, открывавшим ключицы, и со шнуровкой на талии. Жалея, что отказалась от помощи, Лумивеста зашнуровала жакет сама и хотела было надеть сапоги, но они остались нечищеными. Среди обуви, принесенной горничной, нашлась пара серебристых сандалий на невысоком каблуке – наверное, самое подходящее, хотя сандалии и были очень открытыми. По некотором размышлении Лумивеста подобрала к обуви матовые черные чулки.

Выбрать украшения из шкатулки оказалось легче: все они были классическими. Лумивеста вдела в уши серьги с крупными жемчужинами и повесила на плечо черную лайковую ташку от Айвори, резонно предположив, что у Странжа не принято носить даже декоративное оружие.

Она вышла в коридор, выставила нечищеные сапоги у стены, чтобы ими занялись те, кому это положено, и закрыла дверь в апартаменты.

– Вы прелестно выглядите, – произнес кто-то у нее за спиной. – Позвольте сопроводить вас на ужин.

Лумивеста обернулась. Березар, выйдя из соседних апартаментов, тоже закрывал дверь. На нем было длинное черное одеяние с белым кружевным воротником и манжетами, ниспадавшее широкими складками от пояса до самых щиколоток, и мягкие домашние туфли из черного бархата. Маленькая серебряная астролябия теперь не торчала из кармана, а висела на груди.

– С удовольствием, ваша милость.

Он кивнул и предложил ей руку без кольца.

– Не преклоняться, но опираться. Согласны, Лумивеста?

– Согласна, Березар, – сказала она и взяла его под руку.

Они спустились по северо-западной лестнице у поворота коридора; от входных дверей первого этажа к усадьбе вел крытый проход с колоннадой. Стемнело, почти полная луна мелькала среди леса на севере и отражалась в озере на юге.

– Можно полюбоваться? Хотя бы чуть-чуть? – сказала Лумивеста.

– Да сколько угодно.

В лунном свете грузная фигура Березара казалась темной башней, а его лицо и руки словно бы парили во мгле, но это не производило угрожающего впечатления, а, наоборот, навевало покой.

– Вы не могли бы рассказать мне… о других гостях?

– В пределах позволенного.

– Кто такая Дани? Она всегда была… спутницей Странжа?

– Дани приехала к нему в гости лет девять назад. Она сопровождала принца Джула Тизифского, из Нисимены.

– Где это?

– В южном полушарии. На лескорийских картах эту страну указывают редко, потому что она на другой стороне света, но она больше и богаче Ферангарда. В те годы Джул часто гостил у Странжа, был одним из тех, кого здесь называют Игроком. Четыре года подряд он приезжал на праздник Зимнего Солнцестояния, пока не стал королем. В общем-то, очень неожиданно: два наследника погибли на охоте, а тогдашний король, услышав эту весть, умер от разрыва сердца. Итак, корона досталась Джулу, и он перестал приезжать. Дани могла бы сделаться главной телохранительницей королевства, но подала в отставку и переехала сюда. Вы видели шрам на мочке ее уха?

– Да.

– Ее лишили серьги – знака королевской службы.

– Ах вот как…

– Она привезла Странжу послание от короля Джула, которое гласило: «Отправляю вам моего лучшего и самого верного слугу; я бы многое отдал, чтобы приехать вместе с ней, но не в моих силах отдать корону».

– Значит, Дани – телохранительница Странжа.

– Формально это так. Но Дани еще и гость, а гости – не прислуга. Если вы хотите знать, какие именно отношения их связывают, то лучше спросить каждого и сделать выводы из полученных ответов.

– Вы говорите, как Варис, – с излишней поспешностью заметила Лумивеста.

– Еще бы, он меня этому и научил.

– Но… – Лумивеста замялась, подбирая слова, что снова напомнило ей о том, с какой осторожностью выражался Варис. – Но ведь он не поклоняется Богине. Он аниконист.

– Нет, Лумивеста. Варис – атеист.

Она изумленно уставилась на него. На миг Березар, меркло видневшийся в темноте, показался ей жутким призраком, каким-то демоном, поджидающим чью-то заблудшую душу, но это ощущение сразу же пропало.

– Разумеется, это секрет, – сказал Березар. – Но, по-моему, вам его можно доверить.

– И вы ничего не предприняли?

– Гм. Что ж, я научил его проверять, хорошо ли подкована лошадь и остро ли заточены клинки. А еще я попытался показать ему, что среди священников есть такие, которые заботятся о справедливом вознаграждении за труд и о доступной еде для простолюдинов в той же мере, в которой заботятся о возвышении душ; и еще, надеюсь, я наставил его хоть в каком-то терпении к тем из нас, кого вроде бы не заботит тварный мир. Взамен он научил меня ловить рыбу удочкой и понимать разницу между тем, что ферангардцы называют «войной», и тем, что они называют «миром». А еще тот, кто в пятнадцать лет обрел полную власть корона, разговаривал с сыном кузнеца так, будто тот в один прекрасный день возвысится сам и обязан знать, как справляться с этой нелегкой ношей.

– Просто… у него душа осталась чистой… и доброй, несмотря ни на что… Но в свете всего остального…

– Что ж, осиянные светом Богини все мы малы. Но свеча горит и в полдень. Вы когда-нибудь принимали участие в совместном магическом ритуале? Или в причащении?

– В причащении – несколько раз. Отец возил меня в капеллу Ветроёма. Ну, потому что дороги в капеллу Скороби, как я уже говорила…

Если он и заметил ее смущение, то не подал виду.

– A, тогда там служила Белалия. Прекрасный пример. Вот скажите, когда она обращалась к Богине… не с отдельными просьбами, а просто говоря перед паствой – вы не замечали в людях чего-нибудь необычного?

– Да, замечала… У каждого было… какое-то сияние, вот здесь. – Лумивеста коснулась впадинки под грудиной. – Как будто сердце света.

– Lucate varus, – сказал Березар.

– Вот как это называется… – чуть растерянно произнесла она. – Я плохо знаю кверцийский…

– Да, немного похоже на его имя, – ласково, без упрека в голосе подтвердил Березар. – Какая разница, как вы знаете кверцийский? Кверков давно нет, они жаловаться не будут. Как бы там ни было, это слово означает «место, где упокоивается свет». То есть у него такое значение в нашем языке. В Алинсее оно значит «великий источник», а в Нисимене, на родине Дани, – «горящее сердце». Простите, я снова заплутал в словесах. Дело в том, что любой совместный магический ритуал призывает дух, который снисходит на всех участников. Во всем живом есть сила – будто воздух в легких, но не у каждого есть, скажем так, способность к магии, точно так же как не каждый дышащий способен петь, но песня есть в каждом. Может, Варис и считает, что Богиня – это просто сказка, которую мы рассказываем друг другу, но я лично видел его свет, тянущийся к Абсолюту.

– Своим путем, – сказала Лумивеста, неожиданно успокаиваясь.

– Да, действительно. Своим путем. Ну что, пойдем?

Дверь в конце прохода вела в помещение размером с дворцовую обеденную залу, но стола здесь не было; сквозь двойные двери в южной стене лился свет. Сильверн и Эдеа уже были тут, дожидались остальных. Эдеа подошла к Лумивесте и взяла ее за руки.

– Ох, вы совсем замерзли!

– Мы просто заговорились на свежем воздухе, – сказал Березар.

Наряд Эдеи – камзол свободного покроя и широкие шальвары из ярко-синего бархата – дополняли белые кружевные манжеты и воротник; к левому лацкану была приколота веточка белых колокольчиков с голубой каймой по краю лепестков. На Сильверне был серый шелковый смокинг и брюки, гофрированная белая сорочка со стальными запонками в манжетах и галстух узорчатого серебристо-синего атласа. Нагрудный карман украшали какие-то миниатюрные медальки, а под ними была прикреплена стальная розетка с мечом и наковальней – отличительный знак чаробоев.

– Там будут кувертные карточки? – спросила Лумивеста. – Или можно сесть рядом с вами?

– Я буду очень рад вашему соседству, но вообще-то все рассаживаются, где кому угодно, – ответил Березар. – За столом никакого старшинства не соблюдается. Странж обычно сидит в торце, у окна. Там ему удобнее, к тому же он хозяин дома. А все остальные занимают места по собственному выбору. Не удивляйтесь, если кто-нибудь вдруг пересядет – все так делают, в зависимости от того, как и куда заведет беседа, так что вам это тоже не возбраняется. Вообще-то для вас, по праву нового гостя, оставлено место рядом со Странжем, но если вам не хочется, вы не обязаны его занимать.

Блисс распахнул двери в обеденную залу. Дани выкатила инвалидное кресло Странжа.

– Уважаемые гости, кушать подано, – сказал Странж. – Просим к столу.

Лумивеста не шелохнулась. Сильверн и Эдеа тоже остались стоять. Березар с улыбкой предложил Лумивесте руку, и они направились в залу.

Комната была квадратной, шагов пятнадцать шириной. В центре, с севера на юг, стоял длинный узкий стол, накрытый на десять персон. Трехстворчатое эркерное окно занимало всю южную стену, от высокого потолка почти до самого пола, и оттуда открывался вид на сад и жилые флигели, а вдали виднелись колонны лодочного домика на озере, залитом лунным светом. Над каминами, встроенными в западную и восточную стены, висели картины и обломки древних барельефов; здесь же были распашные двери для прислуги. На северной стене, между дверью, служившей главным входом, и ее копией на северо-востоке, красовался огромный, явно очень старинный гобелен с изображением сказания об охотниках на Богиню, выполненный в аллегорическом стиле эпохи Среднецарствия.

Хрустальные подвески элегантно электрифицированных люстр преломляли сияние стеклянных ламп, заливая светом залу и подчеркивая изящную лепнину и резные украшения потолка, которые терялись бы при свечном или даже газовом освещении. Впрочем, на столе стояли и свечи в четырехрожковых серебряных канделябрах; теплое сияние, отражаясь от фарфора и хрусталя, окутывало беседующих гостей.

Темно-коричневую ткань длинного пышного платья Дани украшали сложные геометрические узоры, вышитые золотой нитью. Талию перетягивал затейливый пояс-шнуровка в ладонь шириной, шею несколько раз обвивала цепочка из золотых звеньев, перемежаемых жемчужинами, в ухе поблескивала чеканная серьга радужной бронзы в виде древесного листа, а на ногах Дани были золоченые сандалии с высоким кожаным задником. Странж сменил одеяние на почти такое же как раньше, но из фиолетового атласа, тоже со множеством карманов и с аппликациями в виде дождевых туч на плечах и на спине. Дополняли наряд галстух в черно-белую клетку и серебряная брошь-шатлен на блестящем белом лацкане, от которой к карману тянулась серебряная же цепочка.

Дани подкатила кресло Странжа к месту в конце стола у окна, потом села слева от него и жестом пригласила Лумивесту занять место справа. Рядом с Лумивестой устроились Сильверн и Эдеа. Березар уселся в северном конце стола.

Через дверь в северо-западной стене зала вошли Варис и Агата. Варис придержал распахнутую дверь и проследовал за Агатой, держась поодаль, в шаге от нее. Он был одет в короткий камзол темно-синей шелковой парчи с черным атласным воротом, брюки черного сукна и черный галстух с жемчужной булавкой. Одеяние Агаты из золотистого атласа, перетянутое на талии лиловыми шнурами, ниспадало глубокими складками до самого пола и представляло собой осовремененную версию кверцийского хитона, хотя обута она была в высокие белые сапожки на пуговичках.

– Миледи коронесса, – сказал Варис, – позвольте представить вам чарословницу Агату, полномочного свободного магистра Лескорийской гильдии.

Агата поклонилась, сложив ладони вместе. Лумивеста ответила таким же поклоном, не предлагая руки.

– Надеюсь, что мы с вами вскоре найдем время поговорить.

– Да, конечно.

Агата заняла место рядом с Березаром, Варис сел рядом с ней.

В северо-восточную дверь вошли Винтерхольм и Речен; она опиралась на его локоть и свободной рукой что-то объясняла на языке жестов.

Винтерхольм был в скромном камзоле светло-коричневого бархата, простой белой сорочке и брюках бежевого сукна; на сапогах с небольшими каблуками виднелись следы шпор.

Речен надела приталенный камзол из темно-зеленой камвольной ткани с широкими фалдами и расклешенными у запястья рукавами, а облегающие брюки из той же ткани заправила в высокие сапоги из мягкой коричневой кожи. На пути к столу Речен выразительным жестом указала на Березара.

– Она вас поздравляет, чаробраз, – объяснил Винтерхольм. – А я вот нисколько не удивлен.

– Наверное, ты голосовал, – сказал Варис.

Березар расхохотался.

– Одеяние священнослужителя? Для меня? – удивился Винтерхольм. – Ну, не знаю. Хотя… Березар, может быть, вы ссудите мне какой-нибудь из своих старых нарядов. На всякий случай. – Он на миг остановился за спинкой стула Березара, будто прикидывая размер. – Знаете, я ведь много чего могу тайком пронести.

– Винтерхольм, мы есть хотим, – сказал Странж.

Речен заняла место между Сильверном и Березаром. Винтерхольм наконец уселся на стул между Варисом и Дани и обиженным голосом заявил:

– Да уж, мало того что меня обвиняют в голоде национального масштаба, так еще и мне, единственному из всех присутствующих мужчин, не дали сесть между двух красавиц… Ох, прости, братишка.

Варис опустил бровь и рассмеялся.

– Березар? – сказал Странж.

Чаробраз встал, и все умолкли.

– Милостью ли, удачей ли, своею ли волей или по любви, мы вновь собрались здесь, все вместе. Мы чествуем смену времени года и чествуем друзей, старых и новых.

Сильверн поднял бокал:

– Коронесса Лумивеста, за вас, досточтимая. За эту и за будущие встречи.

– За Лумивесту.

– За эту и за будущие встречи.

– Спасибо вам… всем. – Она замялась, не зная, ждут ли от нее пространного ответа.

Березар опустил бокал на стол и обратился к Речен:

– Будьте любезны, разложите Книгу, пожалуйста.

По левую сторону за спинкой стула Речен возник Блисс с полированным деревянным подносом, на котором стояла шкатулка, накрытая узорчатой зеленой тканью. Речен подняла крышку и взяла аккуратно сложенную колоду. Карты словно бы притянулись к пальцам Речен.

Книга была старинной. Изображение на рубашке – два шута в традиционных нарядах – сильно выцвело, но позолоту по краям явно подновили. Стремительным движением Речен перетасовала колоду, разделила пополам, снова смешала карты и откинулась на спинку стула. Сильверн потянулся к подносу, вытащил часть карт из середины колоды, повернул и опустил на верх стопки.

Речен открыла две верхние карты: пятерка Камней и перевернутый Лабиринт. На первой карте посреди зеленого луга высился темный квадратный постамент с четырьмя сферическими кристаллами по углам высеченного в камне узора, а женщина в белом одеянии укладывала пятый кристалл в центр постамента. На второй карте была изображена большая каменная арка, за которой в тумане смутно виднелись крепостные стены; шут, прислонившись к арке, играл на парной флейте.

Блисс медленно обошел вокруг стола, показывая всем карты на подносе.

Березар, склонив голову, негромко сказал:

– О Богиня, мы просим о справедливых завершениях. Мы просим о прямых путях. И мы рады вновь отужинать вместе, с добрыми и верными друзьями. – Он поднял бокал, и все последовали его примеру. – Вам наверняка известно, что теперь, когда я впервые в жизни обрел постоянную работу… – все засмеялись, – навещать Странжа я буду реже, да и отпуска как такового у меня не будет. Однако я очень надеюсь видеться со всеми вами при любой удобной возможности, а заодно и приглашаю вас всех в гости к себе домой. – Он взглянул вверх. – Хотя, строго говоря, это Ее дом.

– Досточтимые друзья, – воскликнул Сильверн, вставая. – За чаробраза капеллы Скороби, за Березара, нашего друга и гостя.

Он чокнулся с Эдеей. Все встали и присоединились к предложенному тосту.

– За нашу следующую встречу, – произнес Березар.

Все выпили и снова сели.

– Ну вот, бокалы у нас пусты, – сказал Странж, – а мы еще даже супа не пробовали. Так не годится. Блисс, будьте так любезны…

Блисс наполнил бокалы. Внесли огромную фарфоровую супницу с прозрачным бульоном, сваренным на луке-порее с лавровым листом и чесноком. Как и предупреждал Березар, после этого за столом завязались оживленные разговоры, гости принялись обсуждать самые разные темы – новые ветки железных путей, театральные постановки в Листуреле, погоду и парусный спорт в Южном Заливе, – и стали пересаживаться с одного места на другое, чтобы было удобнее говорить с собеседниками о всякой всячине: о полуавтоматических пистолях «Вулканик», о значении колианских имен, о золотом стандарте и прочем. Гости сами передвигали столовые приборы и тарелки, а соседи или прислуга безошибочно передавали хрустальные бокалы по назначению. Поначалу Лумивесту смутило такое поведение – и своей новизной, и страхом кому-нибудь помешать, но Странж, которого не сдерживала необходимость переставлять стулья, свободно разъезжал вокруг стола и в конце концов коснулся ее руки.

– Вас отсюда не слышно, – сказал он.

После того как Лумивеста все-таки сделала первый шаг, все наладилось.

После супа подали ростбиф с мясной подливой и ломтики оленины в нежном яблочно-коричном соусе, а на гарнир картофель со сливками и сыром, пряженый пастернак и спаржу, приготовленную на пару и чуть сбрызнутую уксусом.

– …в этом-то и беда, – довольно громко объяснял Варис Сильверну. – Чем сердитее северянин, тем тише он говорит, а чем больше злится житель Востока, тем больше он поднимает шум. Поэтому когда на самом деле все хорошо, каждый думает, что его собеседник на него зол, а когда оба считают, что вот-вот придут к согласию, на самом деле они едва не на ножах. Так как же заставить колианцев это уразуметь, пользуясь голосовыми регистрами, доступными человеческому уху?

Речен беседовала с Винтерхольмом и Странжем на языке жестов. Лумивеста уже научилась различать простые «да» и «нет», а также трепетание пальцев в воздухе, очевидно означавшее смех. В общении с остальными Речен пользовалась блокнотом и стремительным карандашом, отвечая кратко, чтобы не затягивать течение беседы.

Снова оказавшись рядом со Странжем, Лумивеста сказала:

– Все так… непринужденно. В детстве я так представляла себе заседания парламента, когда отец уезжал в столицу на сессию. – Она рассмеялась. – А оказывается, заседания парламента больше всего похожи на официальный банкет с невкусной едой.

– О да, мы живем, как цари Косса из древних преданий, хотя наши слуги и не призрачны, как у них. Вы знакомы с трудами пандектского мыслителя Перишекса?

– По-моему, нет… хотя погодите… – Она рассеянно улыбнулась. – Меня учили и пандектскому, и кверцийскому. Вы имеете в виду «Не разделяй»?

– Вот именно! Перишекс проповедовал стирание классовых различий между хозяевами и слугами, владельцами и арендаторами, ну и тому подобное. Он выражал свои взгляды излюбленным способом: излагал свои принципы на листе бумаги, заворачивал в него кирпич и швырял в окна. Причем не в окна богачей, а в первые попавшиеся, следуя своему утверждению, что его послания предназначаются не одной группе граждан, а всем и каждому, ведь измениться должны все.

– Ну да, сдается, что с таким именем другого призвания у него и быть не могло.

– Нет-нет, имя он себе сам придумал. Его биографы сходятся на том, что при рождении ему дали имя Ихнатус, рыбовод. Якобы он научился швырять кирпичи, отгоняя котов от своих питомцев. В Восточном флигеле есть прекрасный фриз с его изображением – очень древний, почти осыпался. В свое время здание хотели снести, но нам удалось спасти стену. – Странж указал за эркерное окно. – Вон там, в нижнем этаже, чуть севернее центра. В принципе весьма неплохие политические взгляды, но кирпичи – это уже чересчур.

Варис, сидевший через три стула от них, обернулся и заметил:

– Иногда людям любого сословия необходим шум для привлечения внимания.

– По-вашему, я с большей готовностью ознакомлюсь с политическим заявлением, которое едва не пробьет мне череп?

– Ох, прекратите! – воскликнул Винтерхольм. – Представляете, что будет, если этим заинтересуется Пиннер? «„Листурельский вестник“, каждое утро в ваше окно».

– «Оформите подписку на два года, – добавила Эдеа, – и получите бонусом очаровательную садовую беседку».

Странж откинулся в кресле, сложив ладони, и с сияющим лицом заметил, ни к кому особо не обращаясь:

– Превосходно! Просто чудесно.

– Здесь все как будто давным-давно знакомы, – сказала ему Лумивеста.

– В этот раз так оно и есть. До вас новичком была только Речен. К сожалению, в последнее время у нас мало новых гостей. Я надеялся, что с появлением железных путей посетителей станет больше, но этого так и не произошло.

– Как жаль…

– Мне тоже жаль, Лумивеста. – Он снова улыбнулся. – Возможно, это характерно для нового поколения. Мои нынешние друзья очень заняты управлением железными путями и государством, но доставляют мне много радости, проводя здесь свое свободное время.

– Мой дед рассказывал… Но это было очень давно. Вы действительно были с ним знакомы?

– Да, это действительно было очень давно. Мы были хорошими друзьями. Кстати, в северном крыле вашего замка еще сохранилась игровая площадка?

– Да.

– Мы с вашим дедом много времени проводили за игрой. Иногда целые ночи. А знаете, что ваша бабушка была непревзойденным тактиком? Если бы не ваш двоюродный дед Рангвелл, мы бы ни одного матча у них не выиграли.

– Вы льстите моему роду.

– Я воздаю ему хвалу, как он того заслуживает. Похвала лишней не бывает.

– И вы были знакомы с дядюшкой Рангом?

– Да. Он тоже был моим хорошим другом, мне его очень не хватает. Разумеется, это было очень давно, я тогда был намного… подвижнее. Но раз уж вы приехали ко мне в гости, должен вас предупредить, что у меня тоже есть игровая площадка.

– Я буду рада с вами сыграть.

– Что ж, давайте проведем матч завтра, после обеда. А если представится возможность заняться чем-нибудь поинтереснее, то отменим.

Лумивеста, подавившись смешком, икнула. «Пожалуй, я слишком много выпила», – подумала она. Странж и глазом не моргнул.

– Мне кажется, – сказала она, – здесь вряд ли не представится возможность заняться чем-нибудь поинтереснее. Поинтереснее, чем… Магистр Странж, а вы научите меня логике?

– Поскольку я считаю обучение тех, кто того желает, этическим долгом всех, кто способен обучать, то с радостью этим займусь. Но, по-моему, вы и без того весьма логичный человек, Лумивеста.

– Мне далеко до здешних стандартов, – сказала она, пытаясь развеять хмель.

Выражение Странжа не изменилось.

– У вас есть вопросы о том, как здесь все устроено?

Вопросов у Лумивесты было не меньше сотни, но она сказала:

– Сейчас всего один: где вы взяли такие великолепные патентованные нагреватели для горячей воды?

Странж, смеясь, захлопал в ладоши.

– Ах, милая моя Лумивеста, добро пожаловать в родные пенаты!

Когда подали десерт – мороженое, пирожные и чай, – все снова расселись по местам, а потом опять задвигались.

Затем Варис с Агатой как-то неожиданно пропали. Начали уходить и другие, обмениваясь на прощанье объятьями и поцелуями. Лумивеста пошла было следом за Странжем и Дани, но они свернули за угол и исчезли. Она поднялась на этаж выше. Ее апартаменты вроде бы располагались в самом конце коридора; апартаменты Вариса, как объяснил Блисс, находились напротив, через три двери.

Справа Лумивеста заметила распахнутую дверь Синего салона и сообразила, что еще не добралась до своего этажа. Она раздраженно выдохнула, обернулась, услышав шаги, а когда никто так и не появился, вошла в салон, освещенный огнем камина и одной яркой лампой. На буфете стоял графин темного бренди и бокалы. Лумивеста нерешительно огляделась, не зная, что делать дальше.

В дверь вошел Винтерхольм. Камзол нараспашку и расстегнутая пуговица у воротничка сорочки лишь усилили его привлекательность.

– О, миледи коронесса! Все остальные уже разошлись. А что вас задерживает?

– Наверное, и мне уже пора на покой.

– Возможно. А возможно, вас еще ждут сюрпризы.

– Сюрпризы? В каком смысле?

– Если бы я это знал, они не были бы сюрпризами. Миледи, сегодня предпоследняя ночь лета. Мало ли что может случиться, – с трезвой рассудительностью ответил он, словно бы и не пил вообще, а просто устал.

– А можно я спрошу о Речен?

– Если вы поставите графин бренди на столик у этих удобнейших кресел, то можете спрашивать у меня о чем угодно, да еще и бесплатно.

Они сели в кресла, и Винтерхольм наполнил бокалы.

– Она когда-нибудь сможет говорить? – спросила Лумивеста.

– Нет. – Он поднес руку к горлу, рассеянно расстегивая еще одну пуговицу на сорочке. – У нее отсутствует артикуляционный аппарат. То есть, извините за выражение, буквально не хватает частей для речи. И поправить ничего нельзя. Агата пробовала, но там просто нечего лечить. Пришлось бы создавать все с нуля, а чародейство в этом бессильно. Резекционная магия создает монстров. – Винтерхольм понизил голос. – Хорошо, что вы спросили об этом меня, а не Странжа. Он очень расстраивается.

– Она приехала с вами. А в первый раз вы ее сюда пригласили?

– Да. Я не знал, куда еще с ней поехать. – Он отпил бренди и откинулся в кресле, явно не намереваясь продолжать.

– И вы знаете язык жестов, – сказала Лумивеста.

– Видимая речь Скорейши. Профессор Скорейши вообще был благодетелем человечества. Он любил сирот, издержал на них все свое состояние и ради них пожертвовал даже здоровьем. И знаете, как ни странно в нашем поганом мире, сироты отвечали ему взаимностью. Школу Скорейши окончили с десяток наших парламентариев. Разумеется, все они в палате общин. Ну и два прекрасных судьи, и уполномоченный по водоснабжению столицы.

– И вы тоже?

– Имена своих питомцев профессор Скорейши подбирал из хрестоматийных произведений, – сказал Винтерхольм и продекламировал:

– На склоне холма студеной зимой

Одинокий сиротка застыл,

Его нашли весенней порой,

Иначе он там бы и был.

– Значит, Речен тоже была в этом детском доме? Вы там и познакомились?

– Будьте так любезны, подвиньте ко мне графин. Благодарю вас. – Он снова наполнил оба бокала.

– Вы хотите меня споить, Винтерхольм?

– Женщин я спаиваю, только если мне нужно выведать, что они знают. А пью с женщинами тогда, когда хочу, чтобы они меня выслушали. Или потому, что мне приятно их общество. – Он взял бокал Лумивесты, задумчиво посмотрел в него. – В конце концов, я лью бренди не в вас, а в ваш бокал. Но вернемся к вашему вопросу. Нет, с Речен я познакомился не в школе Скорейши. После смерти профессора все его состояние ушло на оплату налогов на наследство, а школу приобрела группа прогрессивных инвесторов, которые понимали, что за знание классической литературы платят куда меньше, чем за хорошо обученного работника на фабрике или на заводе, и что выезды на природу исключительно ради любования белыми облачками и зелеными лесами лишь поощряют нездоровую буйность и несдержанность. Между прочим, тогда-то я и встретил Вариса: он сделал все что мог – для нас, для школы… но когда неподкупные судьи столкнулись с продажными, то… Ох, все, хватит. Кстати, вполне возможно, что участь Речен была куда лучше дальнейшей судьбы тех, кто остался в школе.

– А что было с Речен?

– С шести лет она ютилась по сырым подвалам и по задымленным чердакам, ночевала в канавах и под фонарями. Своей жизни до шести лет она не помнит, о ней никто ничего не знает. Вполне возможно, что она не сирота в полном смысле этого слова, а просто потерялась, и родители ее так и не нашли. Представьте себе хорошенькую девчушку, резвую и ясноглазую, которая молчит и молчит – не плачет, не смеется, не разговаривает, вообще не издает ни звука. – Он снова плеснул в бокалы немного бренди.

– И не поймешь, когда ей больно, а когда хочется есть, – негромко произнесла Лумивеста, думая о чем-то своем. – И найти ее невозможно, пока не заглянешь в каждый уголок.

– Вот именно, – сказал Винтерхольм без привычного сарказма.

– Речен… Кажется, это значит «счет», «счислитель»…

– На южном диалекте слово «речен» означает «верный счет». Так называют и честного торговца с безупречной репутацией, и матроса, который требует всего положенного ему жалованья. В общем, слово может употребляться и в похвалу, и в укор. В Алинсее достоверное сообщение называют recaigne в отличие от marecaigne, лживого вымысла. Странж дал ей это имя в ее пятнадцатый день рождения. Ну, мы придумали ее день рождения.

– А как ее звали до этого?

– Чаще всего – «Эй, ты!». Пару раз я слышал «дурында». – Он умолк, а потом добавил юмористическим тоном: – Я знаю, вы не жили в столице, так что вам, наверное, трудно понять. Нет-нет, я вас не виню. Ее заставляли воровать, примерно так же, как хорька заставляют ловить крыс: спускаешь зверюшку с поводка, она бежит в норку, возвращается с добычей в зубах, и ее снова берут на поводок. Разница лишь в том, что крысоловы обычно заботятся о хорьках, кормят их, хорошо с ними обращаются. – Винтерхольм снова прервался и взглянул Лумивесте прямо в глаза; она смущенно сообразила, что раньше он так не делал. – Да, миледи коронесса, теперь-то вы наверняка понимаете, почему к ней относились чуть лучше, чем к остальным хорькам.

– Потому что она не могла выдать своего хозяина.

– Совершенно верно. Разумеется, если она к тому же не умела писать и не владела языком жестов. Знаете, что такое «люси-тыкалка»?

– Нет.

– Приставы начали составлять картотеку преступников, делали люксивы всех арестованных. Преступники тут же дали картотеке название «люси-растеряшка»… Помните присказку: «Люси-растеряшка несла в кармане пряжку, а Китти-рыбачка ее выудила»? Так вот, свидетелям обычно показывают картотеку – вроде как берут на удочку – надеясь, что они опознают вора. Даже тот, кто не может ни писать, ни говорить, способен ткнуть пальцем и кивнуть. С помощью люксивации поймали многих воров, которые раньше считали себя в полной безопасности.

Они немного помолчали. За окном на озере послышался плеск.

– Слишком зябко для купаний, – сказал Винтерхольм. – Мне даже снова бренди захотелось, чтобы согреться. А вам?

Не дожидаясь ответа, он вновь наполнил бокалы.

– Как вы познакомились с Речен? – спросила Лумивеста.

– Она уронила блюдо с жареным кроликом в одном паршивом ресторане.

– И что?

– А я в этом ресторане как раз искал ее работодателя. Он засел в приватном кабинете и собирался в меня выстрелить. Она уронила блюдо ему на голову, он промазал и в итоге, как и полагается, отправился на виселицу. А поскольку я фактически лишил ее заработка, хотя она и дала мне возможность продолжать свои занятия, я решил, что обязан восполнить нанесенный ей ущерб. – Он пригубил бренди. – Вдобавок ресторан был такого пошиба, что под видом жареного кролика наверняка подавали нечто другое.

– И после этого вы привезли ее сюда.

– Девушке ее возраста не место в доме холостяка. К тому же у меня и дома-то не было. Она… нет, об этом пусть Странж расскажет, если сочтет нужным. В общем, было очень и очень непросто превратить ее в ту Речен, какой она стала.

– Ваш профессор Скорейши… Наверное, он вами очень гордился.

Винтерхольм с характерной беспечностью отмахнулся:

– Милостью Богини профессор Скорейши умер еще до начала моей карьеры. Видите ли, миледи коронесса, я шпион, вор, тайный убийца, читатель чужих писем, разбиватель прогнивших сердец. В свою защиту могу только сказать, что мои занятия приносят мне достаточно денег, позволяя быть весьма придирчивым в выборе работодателей.

– Я всем вам говорю что-то невпопад, – резко заметила Лумивеста.

Винтерхольм поднялся с кресла, заложил руки за спину, подошел к креслу Лумивесты и мягко сказал:

– Я привез Речен сюда, поскольку не знал, чем еще ее занять. А Странж сразу же попросил ее покатить его инвалидное кресло. Она повиновалась, потому что привыкла покорно исполнять любые приказы. Но эта покорность вскоре испарилась: всякий раз, как Речен покидала комнату, вместе с ней исчезали и еда, и столовое серебро. Но Странж никогда не ошибается в оценке людей. Очень редко ошибаются и те, кто учился у него, – Варис, Эдеа, Березар… К тому же Березару еще и Богиня помогает. Ну а я стараюсь об этом не думать.

В коридоре послышался шум. В дверях салона показался Странж в кресле, которое катила Дани. Следом за ними вошли Эдеа, Сильверн, Речен и Березар. Все они уже переоделись в удобную домашнюю одежду: шлафроки, ночные сорочки и пижамы. Речен, в струящемся одеянии темно-зеленого атласа и с шестиструнной лютней на плече, казалась чудесным видением, сильфидой лесного озера. При виде Сильверна в длинном сером халате, перепоясанном красным кушаком, и в остроносых вышитых красных шлепанцах Лумивеста вспомнила изображения вождей колианских племен.

Внезапно развеселившись, Винтерхольм сказал:

– О, а вот и гулянье начинается! Вы поете, миледи гостья?

– В каком смысле?

– Видите ли, тут принесли мою старую черную лютню, так что мне пора прекратить дозволенные речи. Пойдемте с нами в зал, споем все вместе.

– Да-да, пойдемте же! – попросила Эдеа.

Речен потянула Лумивесту за рукав.

Кресло Странжа вкатили в кабину лифта, и все столпились вокруг, кроме Речен, которая вприпрыжку побежала вниз по лестнице. В обеденной зале стол придвинули к стене с гобеленом, расставили повсюду мягкие кресла и разложили на полу подушки. Электрические лампы выключили, свечи и керосиновые лампы излучали теплое колеблющееся сияние. Тихонько потрескивал огонь в каминах. Лунный свет из огромного окна – прямой и отраженный от пруда – покрывал все мягким блеском.

Винтерхольм уселся в кресло у окна, взял в руки лютню и тронул струны, извлекая из них неземные звуки.

– Ну-ну, спокойнее, – сказал он инструменту. – Сейчас мы тебя подтянем.

Он настроил лютню, дождался, когда все устроятся поудобнее, и тут же заиграл «Корона Гранжа» – детскую песенку, которую хорошо знал каждый лескорийский ребенок.

Первым запел Сильверн, глубоким басом, от которого задрожали стекла в окнах:

– Раз корон Гранж дождливым днем

Отправился гулять,

Орал на капельки дождя,

Чтоб уносились вспять.

Лумивеста, чувствуя на себе взгляды окружающих, затянула следующий куплет:

– Раз корон поскакал верхом,

В зеленое одет.

Уселся задом наперед —

Смотреть себе вослед.

И все хором подхватили припев:

– Был у него туманный взгляд.

Без смеха, люди говорят,

И мимо не пройти.

Ходил он наперекосяк…

Таких на свете не найти,

Как корон Гранж, чудак!

Слова «таких на свете не найти» певцы просто выкрикивали во все горло – очевидно, в этом заключалась какая-то шутка для своих, потому что Странж очень смеялся.

Потом взялись за общеизвестные песни: «Виски без воды», «Вставала алая луна», «Шесть дорог ведут к рассвету». Винтерхольм дважды передавал лютню Эдее. Какие-то песни Речен перекладывала на язык жестов, а какие-то сопровождала аккомпанементом на флейте, извлеченной из воздуха. Исполнение марша «Кавалерийское лето» в сопровождении лютни, флейты и дробных ударов Сильверна по подушке могло с легкостью обратить в бегство жителей целой деревни.

Когда все перешли к «Жизни в цвету», Речен опустила флейту и рассеянно поглядела в эркерное окно. Лумивеста решила, что печальная задумчивая мелодия напоминает Речен о чем-то. На последнем куплете Речен передала Лумивесте

записку.

Лумивеста развернула листок и в свете луны прочла:

«АГАТА У ОЗЕРА. ЕСЛИ ХОТИТЕ С НЕЙ ПОГОВОРИТЬ».

Лумивеста кивнула, тихонько подошла к двери, постояла немного, а затем выскользнула в коридор и блуждала по галереям до тех пор, пока кто-то из слуг не проводил ее к выходу.

К лодочному домику вела тропка, залитая лунным светом. Агата в белом одеянии сидела на траве, опираясь на локти, и глядела на луну. Все вокруг казалось черно-белым, как на гравюре, но когда Лумивеста оглянулась, то увидела, что из окон обеденной залы по-прежнему струится теплый золотистый свет.

– Добро пожаловать в усадьбу Странжа, – сказала Агата.

– Спасибо.

Прошелестел ночной ветерок, волна плеснула на берег в трех шагах от них, и Лумивеста поежилась:

– Холодно.

– Прохладно. Садитесь. Хотите брентсидра? Шора принесла мне фляжку.

Лумивеста подошла к Агате и села на траву. Земля была сухой и на удивление теплой.

– Это настоящий брентсидр?

– У Странжа великолепные сады. – Агата протянула ей фляжку в кожаной оплетке. – Предупреждаю, это сидр нового урожая. В погребах есть и выдержанный. Вот только стаканов нет.

– Ничего страшного. – Лумивеста осторожно взяла фляжку.

– Касание пальца не причинит мне вреда, – сказала Агата. – Но благодарю вас за заботу.

Лумивеста сделала глоток. Спирт опалил ей горло, голову наполнил аромат яблок, по всему телу разлилось тепло. Она невольно вздохнула.

– А ведь это всего лишь иллюзия, – сказала Агата.

– Какая иллюзия?

– Иллюзия тепла. На самом деле вы просто замерзнете быстрее, но перестанете волноваться. Вы же наверняка знаете, «зима холодна в Западинных горах…» – процитировала она и на миг умолкла. – Ну, продолжайте.

«Борись с метелью, бреди в снегах…»

«И хоть сугробы скрывают шлях…»

«Но призывно пылает родной очаг…»

– Ну вот, – сказала Агата. – Нас уже кое-что связывает. Только вас и меня. – Она взяла у Лумивесты флягу, отпила сидр. – Теперь, когда я отдохнула, обычные стихи меня не ранят. – Она повернула голову и посмотрела Лумивесте прямо в глаза. – Спасибо, что дали мне такую возможность.

Лумивеста промолчала.

– Вам еще не рассказали обо всем? – спросила Агата.

– Эдеа попыталась мне что-то объяснить.

– Как правило, у нее хорошо получается. Надеюсь, ей это удалось.

– Не знаю.

– Жаль, если вы сердиты на Вариса. Особенно если вы сердиты на него из-за меня.

– Вам безразлично, что произошло между Варисом и мной?

– Я знала, что произошло, и знаю, что случилось бы, если бы этого не произошло. И это очень важно. Мне не из-за чего расстраиваться, но есть за что быть вам благодарной. У вас же есть другой партнер? Там, где вы живете, в холодных горах?

– Варис вам рассказал…

– Нет. Да он и не стал бы. Я знаю это потому, что не могу этого не знать. Что ж. Скажите, чего вы ждете от Вариса, а я скажу вам свое мнение о том, способен ли он на такое.

– Кончетта.

– Сильверн пытался обучить меня искусству фехтования, – сказала Агата. – Ради ритма и, по-моему, ради обретения покоя. Вам известен метод сферы покоя?

– Да. Но я не палион и уж тем более не арматьер.

– Может, и так. Дани тоже пробовала. Из всего этого так ничего и не вышло. Впрочем, их вины тут нет. Но да, я знаю, что такое выпад, парирование, удар, туше и кончетта. И что такое невидимая черта, которую опасно пересекать. Между нами нет такой черты, Лумивеста. Наша игра зачастую неистова, мы наносим и получаем удары, иногда сдаемся, но в этом нет смертоносных намерений.

– Я здесь просто гостья, – сказала Лумивеста.

– А ко мне нельзя прикасаться, – сказала Агата и протянула ей тарелку. – Не хотите ли пирога? Его испекла жена камердинера Вариса. Здесь хватит на двоих.

Лумивеста взяла оставшийся кусочек. Агата опустила тарелку на траву и, опершись ладонями о землю, откинула голову назад. Лунный свет серебрил ее волосы и придавал ее загорелому лицу оттенок черненого металла. Она зашевелила пальцами, легонько барабаня по траве, и Лумивеста почувствовала напряжение под грудиной – вершилось чародейство.

Агата заговорила:

– Стойко мы грозные сносим явленья.

Злу не дождаться от нас одобренья.

Река прорывает русло в горах.

Правда есть правда, страх – это страх.

Иные пройдут, как иные прошли,

Большое кажется малым вдали.

Не время стоять, подпирая стену,

Ждать, что жизнь назовет свою цену.

По воде побежали круги, будто от брошенного камешка. Под лунным светом поверхность озера казалась очень черной. Вода застыла, превратившись в циферблат солнечных часов, из центра которого выдвинулся прозрачный ледяной гномон.

– Прохладная ночь, – сказала Агата, выдохнув облачко пара. – Но утро будет ясным. К одиннадцати все растает. Спокойной ночи, Лумивеста.

– А вы…

– Я тоже скоро пойду спать. Как вы понимаете, я в каком-то смысле ночное создание. – Она указала на башню Западного флигеля. – Последний луч заката, тихосвет. Мне в одиночестве большой утехи нет.

Лумивеста пересекла двор и направилась к южному входу Восточного флигеля. Там она поднялась на второй этаж и пошла по центральному коридору, на сей раз прекрасно понимая, куда идет.

У двери она помедлила. Изнутри не доносилось ни звука, но здесь все помещения были удивительно звуконепроницаемыми. Сквозь веерное оконце над дверью струился свет.

Она постучала, подумав, что пребывание у Странжа словно бы придало ей смелости.

Варис открыл дверь почти сразу. Гостиная была ярко освещена; судя по всему, он еще не спал, хотя и распустил волосы, по-прежнему аккуратно откинутые со лба. Полы небрежно подпоясанного шлафрока из темно-синей фланели чуть распахнулись, открывая серые шелковые пижамные штаны.

– Лумивеста?

– Я тут подумала… ты не хочешь поговорить? Конечно, уже поздно, но…

Он жестом пригласил ее сесть на диван в гостиной и тихо прикрыл дверь.

На раскрытом секретере в гостиной лежали географические карты, буссоль с увеличительной линзой и какие-то заметки. Варис быстро смахнул их в ящик стола.

– Это что-то военное, – сказала Лумивеста.

– Вроде того. Вы со Странжем уговорились провести завтра игру, кто-то должен подготовить поле сражения. Так что да, это военная тайна, во всяком случае для тебя и для Странжа. И, наверное, еще для Речен и Шоры – они обожают эти игры. Или ты знала, чем я занят, и хотела что-нибудь выведать?

– Нет-нет, я не знала.

Варис кивнул, закрыл крышку секретера и указал на чайник с чашкой на столе.

– Я собирался сходить за чаем и какими-нибудь заедками. Тебе что-нибудь принести?

– Спасибо, не надо. Мне хватило великолепного ужина. К тому же я слишком много выпила, так что да, чай мне не повредит.

– Я мигом. – Варис потуже перепоясал шлафрок и вышел в коридор.

Пять миним спустя он вернулся с подносом: копченая семга, гренки, большая фляга горячего чая, еще одна чашка с блюдцем и хрустальная стопка с пузырящейся белой жидкостью.

Варис протянул Лумивесте бокал:

– Инбер, ночной консьерж, с вашего позволения, предлагает вот это для поправки здоровья. Он большой специалист в подобных вопросах. Предупреждаю, зелье на вкус отвратительное, так что пей залпом.

Лумивеста одним глотком выпила дижестив и почти немедленно как-то успокоилась.

Варис поставил поднос на чайный столик и уселся в кресло напротив Лумивесты.

– Итак, о чем ты хотела поговорить?

– О железных путях, – поспешно сказала она. – Моему коронату необходима путейная ветка.

– Согласен. Но я не путейный инженер.

– Да, но ты в парламенте. Гораздо чаще, чем я.

Он задумался.

– Когда Сильверн начнет проводить геодезическую съемку у тебя в коронате, он может заняться и этим. Он прекрасный картограф, к тому же у него будет возможность сделать люксивы труднодоступных мест, мостов и туннелей. Ты знакома с люксивацией?

– Я знаю людей, которые в этом разбираются. И сама могу научиться. Но как же парламент?

– К счастью, предложения, связанные с железными путями, принимают без особого труда. Разумеется, следует заручиться поддержкой, в первую очередь Туроскока, а еще Грандвью, Плешера и остальных. Я дам тебе список имен, напиши всем. Можно без особых подробностей. «Мы слишком долго прозябаем из-за грунтовых дорог», что-нибудь в этом роде. Они сами составят нужные предложения и внесут их на рассмотрение. И, конечно же, посовещайся со своими представителями в палате общин. И не забудь провести работу с населением.

– Что я должна сказать людям?

– Скажи им, что в коронат проведут путейную ветку – именно так, без всяких «предлагают провести» или «рассматривают возможность провести». Ну а после… знаешь, никаких особых правил не существует, однако не помешает прислушаться к тому, что люди скажут. Да, и следует быть готовой ко всевозможным затруднениям и сложностям.

– Помоги мне подготовиться.

Он предложил ей семги, а потом сказал:

– Что ж, если тебе интересно… Все понимают, что для путейной ветки нужен участок земли шириною в десять шагов, а при строительстве ветки протяженностью двести милов из землепользования и налогообложения будет выведен всего один квадратный мил земли. Однако, к изумлению немалого числа коронов, чтобы проложить путейную ветку, недостаточно провести прямую линию на карте местности. Движители не могут преодолевать крутые склоны, возведение мостов очень затратно, грунтовые работы еще дороже, а рытье тоннелей обходится и вовсе в запредельные суммы. К тому же даже опытные картографы за день способны провести съемку всего трех, в лучшем случае четырех милов. Более того, движителям нужны места для заправки водой и углем – не там, где это удобно, а там, где это необходимо. Перевозка свежих продуктов в вагонах-рефрижераторах невозможна без льда. Скот надо кормить, поить и выгуливать. Пассажиры требуют исполнения огромного количества запросов и каждый день придумывают все новые и новые. Далее, кому-то придется расстаться с земельным наделом, еще кому-то – с тишиной и покоем, кому-то придется жить с постоянной угрозой пожаров, под колеса может попасть чья-нибудь корова или, как ни печально, чей-нибудь близкий. Ты никогда не видела, как деревня пытается справиться с последствиями крушения поезда?

– Ох, нет.

– Но главное даже не в этом, – веско сказал Варис, подаваясь вперед. – Даже самый простой участок железных путей – например, пассажирское сообщение между близлежащими населенными пунктами или перевозка угля из шахты в пакгауз – вызывает сотню осложнений и две сотни скрытых обид. Собственно, похожие проблемы возникают и на обычных дорогах: где напоить коней, как расчистить палую листву или сугробы, довольствоваться ли грунтовыми трактами, примирившись с топкой грязью и вечными колдобинами, или мостить дороги брусчаткой, которую потом необходимо поддерживать в хорошем состоянии. Ты читала «Утраченный путь» Корнфлауэра?

– Нет.

– Он утверждает, что кверкам пришлось уйти из Лескории, потому что у них не хватало средств на содержание дорог. Вообще-то я не совсем с этим согласен, но аргументация Корнфлауэра весьма убедительна.

Лумивеста рассмеялась:

– Короче говоря, у нас нет выбора. Без торговли мы нищаем, а без дорог нет торговли. Так что, несмотря на все твои предостережения, мне думается, что железные пути для нас – наилучший выход.

– Несомненно. Товары по железным путям доставляют в десять, а то и в двадцать раз дешевле и настолько же быстрее. Более того, чем труднодоступнее ландшафт, тем больше выгода.

– Именно поэтому мой коронат в них нуждается, – кивнула она.

– Мне тоже так кажется, – сказал Варис. – Но я никогда не был в ваших краях, а ты их хорошо знаешь. И людей тоже.

– Ты же северянин. У вас суровые края.

Он согласно махнул рукой.

– Ну вот, теперь, когда мы обсудили проблему железных путей, скажи, о чем ты хотела со мной поговорить?

Она не сразу уловила ход его мысли. Варис терпеливо ждал ответа.

– Мне было очень непросто остаться здесь после того, как ты ушел к другой возлюбленной, – наконец сказала она. – Мне было очень непросто сегодня к тебе постучаться. Очень непросто, что бы ты ни сделал после того, как открыл дверь.

– Странж наверняка объяснил тебе наши с Агатой отношения или попросил кого-нибудь тебе все объяснить – нет, я его не просил и даже не собирался, просто я хорошо его знаю. Здесь, в этой усадьбе происходят… удивительные вещи. Я их видел своими глазами, я их чувствовал. Здесь люди способны на большее, чем обычно. И это хорошие люди, обычно способные на многое. А когда я возвращаюсь в столицу, где нет доброжелательности и добродетелей, принятых в усадьбе Странжа, где такое отношение попросту отсутствует, то вспоминаю, что сам я не очень хороший человек.

Внезапно он закрыл лицо руками и пальцами сжал голову так, что костяшки побелели.

– Что с тобой? – осторожно спросила Лумивеста.

Он попытался что-то сказать, но лишь тяжело перевел дух, а потом наконец опустил руки.

– Даже если я проживу целый век, то и тогда вряд ли окажется, что мир стал лучше по сравнению с тем днем, когда я появился на свет. А теперь, миледи, позвольте пожелать вам спокойной ночи. Мне еще нужно завершить подготовку к вашей войне, горы песка переворочать. – Он уставился на пол. – Площадку для игры хорошо готовить босиком: хоть и холодно, но все лучше, чем потом вечно вытряхивать песок из сапог.

– Да ну ее, эту войну!

– Не говори так. Ты же в парламенте. – Он взглянул на дверь, хотел было подняться, но остался сидеть. – Эдеа так любит Сильверна, что оставляет врата своего ума раскрытыми, и он в них возвращается. Винтерхольм обожает романтику и приключения, а еще ему нравится сознавать, что он куда свободнее тех, кто считает себя его хозяевами. Березар любит душу мира, и очень скоро она заключит его в свои объятья. Любовь Странжа к безграничному разуму намного сильнее того, на что способна людская плоть. – Варис обратил взгляд к Лумивесте – таким же взглядом он смотрел нее в купе, не в первую, а во вторую ночь. – Все, что я знаю о любви, я узнал от тех, кого встретил здесь. Они так богаты душевным расположением, что никого не оставляют обделенным.

– По-моему, ты не носишь одежд с чужого плеча.

Он встал, неуверенными шагами подошел к ней и коснулся ее руки. Прикосновение было легчайшим, но Лумивеста невольно ахнула.

– Одно из чудес усадьбы Странжа заключается в том, что даже одежда с чужого плеча здесь странным образом принадлежит тому, кто ее носит. Уже поздно. Возможно, завтра ты снова постучишь ко мне в дверь, и я хочу найти в себе силы ее открыть.

Лумивесте снова пришлось сделать над собой усилие, чтобы понять смысл сказанного. Она встала и обернулась к нему:

– Это не должно быть так трудно, Варис.

– Наверняка не должно. Но трудность заключена в самом моем имени, а ты названа, чтобы смотреть на закат.

Он распахнул перед ней дверь.

Лумивеста спустилась по лестнице. В тускло освещенном коридоре было тихо, все двери закрыты. Она не слышала, как Варис затворил свою дверь, и с трудом удержалась, чтобы не оглянуться.

Глава 4

Луна и мост

Лумивеста проснулась в темноте, подумала, что последний бокал бренди – ну, или один из последних бокалов – был явно лишним, перевернулась на другой бок в теплой мягкой постели и снова погрузилась в сон.

Это повторилось еще раза два, а потом Лумивеста все-таки сообразила, что уже давно утро, хотя бы потому, что спать она легла далеко за полночь.

Она села, откинувшись на подушках. Ночью было не очень холодно, поэтому кроватный полог Лумивеста не задергивала и теперь увидела, что яркий солнечный свет, пробившись сквозь тяжелые оконные шторы, заливает половицы. Судя по всему, солнце уже стояло высоко. Она потянулась к прикроватной лампе и щелкнула выключателем. Неплохо было бы завести все эти электрифицированные удобства (кажется, это так называется?), равно как и горячую воду, в фамильном замке, чтобы не обжигать пальцы по утрам. Часы показывали без четверти одиннадцать. Лумивеста со вздохом стряхнула с себя остатки сна, встала с кровати и схватила халат, но потом, вспомнив о странных порядках в усадьбе Странжа, успокоилась: можно было неторопливо, с комфортом принять душ и одеться.

Наряд она выбрала тоже для комфорта: просторная рубаха из серо-голубого льна, надетая поверх черных брюк, заправленных в сапоги. Выйдя в коридор, Лумивеста остановилась перед стеклянной витриной полюбоваться великолепной моделью кареты-двуколки. Присмотревшись, она увидела, что на дверце кареты миниатюрными буквами вырезано «Чала»; именно такая двуколка доставила гостей в усадьбу.

День был ясный, солнце прогревало все залы. В столовой второго этажа, залитой солнечным светом, никого не было, но пахло жареным беконом. Двойные двери на веранду были распахнуты.

В дверном проеме возник Березар в скромном черном одеянии.

– Доброе утро, Лумивеста, – сказал он. – Сегодня Богиня в своей милости подарила нам чудесный день. Присоединяйтесь к нам.

Веранда, обнесенная каменной балюстрадой, находилась над эркерным окном обеденной залы первого этажа. Холщовая маркиза на деревянных шестах была свернута, чтобы не перекрывать ярких солнечных лучей. На отдельном столике стоял серебряный чайный сервиз и корзинка булочек, накрытая салфеткой. За большим столом сидел Странж в багряном шлафроке, а Дани, в просторном золотистом одеянии, пыталась промокнуть каплю меда на широком рукаве Странжа. Березар снял крышку с подноса на тележке у стола.

– Тут еще остались бекон, жареная рыба и булочки. Хотите яичницы?

– Да.

Березар выглянул в дверь.

– Веселина! – позвал он.

Почти тут же появилась высокая худая женщина в белом фартухе. Она с необычайным оживлением подошла к Лумивесте, ступая легко, будто по воздуху.

– Доброго вам утречка, миледи. Какую яичницу вы желаете?

– Самый обычный омлет.

– Без сыра? Без грибов? У нас еще семга есть.

– Тогда с семгой.

– И с зеленым луком, конечно же, – с лучезарной улыбкой заявила Веселина, будто речь шла о каком-то неслыханном сокровище.

– На ваше усмотрение, – ответила Лумивеста.

– Ах, ну если на мое усмотрение, – рассмеялась Веселина, – то я уж постараюсь ради вас, миледи. – Она все той же легкой походкой унеслась в столовую.

– При рождении ее нарекли Всемилой, – пояснил Странж, – но целых полгода малышка не улыбалась и не смеялась. Родители встревожились, и священнослужитель сказал: «Зовите ее Веселиной. Хуже не станет, а если к году она не засмеется, то можно будет вернуться к первоначальному имени». И вот, результат перед вами.

Березар выдвинул для Лумивесты стул.

– Давать детям имена – очень непростое занятие. К счастью, меня только два раза об этом просили.

– И как? – поинтересовалась Лумивеста.

– Ну, одна была такой синеглазой, что ее назвали Просинь, а другой малыш стал Первоцветом. Я ведь служил в провинции… Те, кто хочет дать младенцу кверцийское, пандектское или какое-нибудь литературное имя, прекрасно справляются сами. – Он задумался, а потом спросил: – Странж, у вас, случайно, нет книги «Древние имена и их значение»?

– Посмотрите в библиотеке на первом этаже. Или в западном флигеле наверху. Лумивеста, вам какого чаю? Черного или зеленого?

– Черного, пожалуйста. Без молока. А мед есть?

– Да, конечно. И еще остались булочки – с беконом, с абрикосами и… Вот только хлеб с отрубями закончился.

– А…

– В общем, попробуйте всего. Похоже, сегодня всем вместе отобедать не получится – непонятно, кто когда проснется.

– Значит, не одна я такая засоня?

Странж рассмеялся:

– Речен уже давно где-то бродит, она всегда мало спит. А вот Варис и Винтерхольм… Эдеа и Сильверн, наверное, будут к ужину, если вообще сегодня появятся. – Улыбка лишала его слова какого-либо непристойного подтекста.

Дани передала Лумивесте сливочное масло и мед. В холщовой маркизе прошелестел ветерок, где-то запели птицы. Ледяная скульптура на озере уже исчезла, как и предсказывала Агата.

На веранду выпорхнула Веселина с накрытым подносом в руках. Из-под крышки вырвалось ароматное облачко пара. На тарелке подрагивал нежный золотистый омлет с розовыми вкраплениями копченой семги.

Березар ахнул:

– Гром и молния! Дани, дай мне, пожалуйста, булочку, и побыстрее, иначе я…

– Курам яиц не жалко, – сказала Веселина, – а семге так и вовсе все равно.

– Что ж, пожалуй, в таком случае… Веселина, будь так добра…

– Миледи, – обратилась Веселина к Лумивесте, – если он начнет нервно расхаживать по веранде, поделитесь с ним и не ждите, когда я принесу его порцию, иначе омлет остынет, а он потом начнет дожидаться, когда вам принесут свежую, так что в конце концов тут вырастет гора холодного омлета с семгой.

Веселина упорхнула.

– Не угодно ли отведать? – предложила Лумивеста Березару.

– М-м-м… наверное, я все-таки подожду.

Странж схватил Дани за руку и беззвучно захохотал, раскачиваясь в кресле.

Лумивеста попробовала омлет. И на миг даже расстроилась: такая церемонная подача предполагала по меньшей мере восторг и упоение. Разумеется, было очень вкусно, соленость копченой семги приглушала резкость лука, а добавка хлебных крошек придавала омлету плотность. В нем присутствовали еще какие-то два вкуса, но у Лумивесты не возникло желания выяснять, какие именно.

Березар, чопорно выпрямившись на стуле, жевал булочку с беконом, но без масла. Впрочем, его глаза выдавали его желания.

Тут-то Лумивеста ясно представила его в молодости: упитанный счастливый мальчишка из счастливого мира, где его не считали придурком из-за тучности и доброго нрава. Наверное, он все-таки неизбежно сталкивался с бессмысленной детской жестокостью, но она не оставила на нем следов.

Веселина принесла омлет Березару.

– Лумивеста, – сказал Странж, – вы не передумали сыграть в четыре?

– Нет, конечно.

– Что ж, тогда и увидимся. А может, и раньше. Не забывайте, вы вольны гулять где угодно по усадьбе и по имению. Если вам чего-нибудь захочется, спросите, и кто-нибудь найдет кого-нибудь, кто вспомнит, где это отыскать.

Дани увезла Странжа в дом.

– Мне нужно сходить в Темный Покой, взять там кое-что на завтра. Было бы неплохо, если бы со мной кто-нибудь пошел, – сказал Березар Лумивесте. – Не желаете составить мне компанию?

– В Темный Покой? Да, конечно.

– Благодарю вас. Нет-нет, не торопитесь, завтракайте.

Они выпили еще чаю, разделили пополам последнюю булочку с абрикосами. Вернулась Веселина, спросила, не угодно ли гостям еще омлета, и убедившись, что омлета больше не хотят, укатила сервировочную тележку, напевая себе под нос песенку о путейном движителе с припевом: «Чуф-чуф-чуф, ту-ту-у!»

– Что ж, пойдемте? – предложил Березар.

Они спустились по центральной лестнице рядом с лифтом – Березар объяснил, что предпочитает оставлять кабину лифта там, где ее оставил Странж, – на самый нижний этаж и вошли в дверь, которая вела не на аренетту, а в короткий коридор, освещенный стеклянными лампами. Березар открыл первую дверь справа, дал пройти Лумивесте, потом вытащил бронзовое кольцо с тремя ключами: два обычных, а третий, почти в локоть длиной, с затейливо вырезанной бородкой.

За дверью оказалась небольшая комната, чуть просторнее гостиной в апартаментах Лумивесты. Вдоль стен тянулись кленовые книжные полки до самого потолка. Внизу под полками, на высоте колен, по панелям темной кожи шла бронзовая полоса с выгравированными орнаментальными узлами. В стеклянной витрине у дальней стены лежала на темно-лиловом бархате коллекция монет. Посреди комнаты стояло большое мягкое кресло и ножная скамеечка, обтянутая зеленым плюшем, а рядом с ними – бронзовый столик и высокий торшер.

Судя по всему, это был просто уютный кабинет, а не Темный Покой. Вот только… Лумивеста присмотрелась к книгам: труды по садоводству, каменной кладке, истории оружия и геральдике.

– Это одна из библиотек, – пояснил Березар. – Напомните, чтобы я не забыл посмотреть книгу по истории имен, когда мы вернемся.

– Когда мы вернемся?

Он усмехнулся, как юный озорник, опустился на колени у левой стены и ощупал бронзовую полоску. Потом вытащил большой ключ, приложил его бородку к гравированному узору, вдавил и резко повернул. Раздался металлический скрежет. Березар спрятал ключ, подцепил кончиками пальцев край полки и потянул на себя.

– Я в изумлении, – сказала Лумивеста.

Березар усмехнулся еще шире.

– Это своего рода шутка. В усадьбе множество потайных ходов и фальшивых панелей, но ничего зловещего в них нет, как нет и смотровых глазков в спальнях или в туалетных комнатах. Странж утверждает, что у дома своеобразное чувство юмора. Сюда, пожалуйста.

На полке за потайной дверью стояли небольшие фонари и коробка фосфорных спичек. Березар зажег два фонаря и передал один Лумивесте.

От двери вел узкий коридор, в шаг шириной и высотой в рост Березара. Каменную кладку стен скреплял бетонный раствор, через каждые несколько шагов встречались деревянные арки с железными крюками для светильников. Пол был залит гладким цементом. Пахло свежестью, откуда-то сквозило прохладой.

– А ловушки здесь есть? – спросила Лумивеста.

Березар рассмеялся:

– Нет, но идите осторожно, стены очень шершавые, я на себе испытал.

Лумивеста насчитала тридцать своих шагов – двадцать пять локтей – и четыре деревянные арки. Затем коридор свернул направо и вывел к нише с большой железной дверью, которая прочностью могла поспорить с дверью в государственное казнохранилище.

Березар приложил к двери ладонь и покрутил тяжелый ключ в руке.

– Странж вам про это рассказывал? Не про Темный Покой, а про место, которое он занимает.

– Нет.

– Во время рытья котлована строители усадьбы обнаружили пещеру с заваленным входом. Внутри нашли два скелета. В общем, священное место, капище Провидца. В местных архивах отыскали документы – дело было лет двести назад, тогда короны пользовались большей независимостью от парламента, – и выяснилось, что в этой пещере жили жрец и его ученик, за четыре с половиной века до того, как пещеру раскопали. Кстати, с документами можно ознакомиться, если интересно. Они хранятся в усадьбе.

– И тут по-прежнему капище?

– Нет. Линии силы давно иссякли. А само святилище было из тех храмов, где практиковали древние обряды, – веско произнес Березар. – Сейчас ни один приличный священнослужитель их бы не одобрил, а некоторые из этих практик и вовсе запрещены законом. Однако, насколько мне известно, место не представляет никакой опасности – ни физической, ни магической.

– Понятно, – сказала Лумивеста и зябко поежилась.

– Вот вы спросили о ловушках, и я задумался. Опасность духовную труднее определить, чем вполне себе реальный арбалет и растяжку, но, по-моему, вы не слабы духом и вряд ли легко поддаетесь внушению. Я говорю это просто для вашего сведения, не потому что вам следует чего-то бояться.

– У меня в усадьбе тоже есть Темный Покой, – сказала она, но не стала объяснять, что он расположен в центре мрачного каменного лабиринта, возведенного ее предками, где каждый наследник короната обязан строить новые смертоносные ловушки.

Березар кивнул.

– Обычно ключи хранятся у Странжа. На родине Дани тоже существует что-то наподобие нашего Темного Покоя – в каждом городе есть строение под названием Окраинный Дом. Его может посещать только священнослужитель, который после каждого визита обязан полдня бродить за городской чертой в надежде, что демонам надоест за ним следовать и они от него отстанут. Дани очень трудно привыкнуть к нашим обычаям; она считает своим долгом быть рядом со Странжем, но Темный Покой остается для нее Окраинным Домом, куда ей хода нет. Однако все это в некотором роде одно и то же. В Нисимене мудрец может обрести статус священнослужителя, а вот настоящий маг – их там называют Небесными Мостами – никогда такого титула не потребует, если вы понимаете, о чем я. Агата сказала Дани, что Странжа, несомненно, можно считать Небесным Мостом, и Дани это успокоило.

Он вставил ключ поменьше в замочную скважину в центре железной двери. Раздался щелчок, негромкий и совсем не пугающий. Березар с усилием толкнул дверь.

– Входите, дверь захлопывается на пружине.

Лумивеста вошла. В луче ее фонаря возник пляшущий скелет. Она ахнула от неожиданности: настенная фреска, некогда очень яркая и четкая. В одной костлявой руке скелет держал шутовскую погремушку-таделикс, другую вытянул вперед. За скелетом тянулась вереница пляшущих людей в нарядах эпохи Среднецарствия. Они представляли весь мир: аристократы и нищие попрошайки, приставы и воришки, священнослужители и золотари, чародей в венце из молний и ребенок с игрушечной лошадкой. Лумивеста провела фонарем вдоль фрески, занимавшей всю стену. Разумеется, за скелетом шли живые, до самого конца. На празднествах эту сцену разыгрывали особые ряженые – плясуны-мори.

Вокруг Смерти – распорядительницы пляски – вилась белая лента с выцветшими старинными буквами. Прочесть надпись было невозможно, но Лумивеста знала наизусть, что там говорится: «Кто, почему, когда или где на земном пути – как ни старайся, от пляски со мной никому не уйти».

Дверь с грохотом захлопнулась, замок щелкнул. Березар показал два ключа из связки:

– Один для входа, другой – для выхода. Чтобы вы знали.

Лумивеста кивнула. Насколько ей было известно, в ловушки ее собственной усадьбы еще никто не попадался, но они были смертельно опасны. Темный Покой представлял собой нечто вроде клоаки духов, отдельное место, где скапливались гнев, злоба, ужас и все ночные страхи. Если верить, что это и впрямь так, любой Темный Покой следовало бы держать под круглосуточной охраной.

Березар опустил фонарь в неглубокую металлическую миску. Помещение озарилось тусклым сиянием. Комната была круглой, шагов семь или шесть в диаметре. Фреска с плясунами-мори занимала половину стены, другая половина была из грубо обтесанных плит, с нишами и полками, уставленными изваяниями из камня, металла и старого дерева. В центре комнаты стоял каменный стул с низкой спинкой, покрытый замысловатой резьбой, в желобках которой поблескивал металл. Такой стиль считался древним уже в те времена, когда кверки еще не помышляли о строительстве империи и не умели строить даже лодки.

Березар наклонился и открыл дверцы массивного деревянного шкафчика. На полках внутри лежал десяток предметов, обернутых в бархат. Березар осторожно взял два свертка – один плоский, другой узкий и длинный – и положил их на верх шкафчика. Бархат – старый, но не потертый, некогда был то ли багряным, то ли пурпурным, но со временем выцвел до пепельно-розового.

Березар закрыл дверцы шкафчика и предложил Лумивесте:

– Взгляните, пожалуйста. После этого я разверну их только завтра, в Ярком Покое.

Он откинул бархат с плоского предмета – металлического диска, инкрустированного деревом, а по краям еще и каменными пластинками. Кружок металла в центре, некогда отполированный до зеркального блеска, теперь потускнел. В узком длинном свертке оказался меч – короткий, длиной в локоть. Широкий обоюдоострый клинок с треугольным кончиком был сделан из сизо-серого металла. Непритязательное оружие, откованное до гладкости стекла, свидетельствовало о необычайном мастерстве кузнеца. Рукоять была такой же простой – Т-образная, массивная, которую наверняка было не очень удобно держать в бою, однако в нее были аккуратно вставлены отшлифованные неограненные камешки, похожие на разноцветные капли воды.

– Когда мне было двенадцать лет, – сказал Березар, – кто-то из соседнего поселка принес моему отцу такой же меч, только поломанный. Уж не знаю, как клинок сломался, они вроде бы не рассказывали.

– Судя по всему, ваш отец был великолепным оружейником.

– Отнюдь нет. Видите ли, он был хорошим кузнецом, но никогда не работал ни с оружием, ни тем более с украшениями, разве что точил солдатские штыки или карманные ножички. Но меч все-таки оставили отцу, мол, попробуй починить. Он постоял в кузне, глядя на меч, а потом сказал, обращаясь не ко мне, а словно бы говоря сам с собой: «Даже не знаю, как помолиться за успех». И тогда я – точнее, чей-то голос – сказал: «Это подношение Корис, ведь меч теперь принадлежит не смертным, а Природе». Отец вознес молитву Корис, починил меч и сказал: «Больше этот клинок никто не повредит». После этого мы три года об этом не говорили. – Он бережно обернул меч бархатом. – Когда тебе двенадцать, три года – это очень долго.

– А потом это повторилось? – спросила Лумивеста. – Голос…

Березар посмотрел на свертки.

– Да. Она снова говорила со мной. А когда мне исполнилось пятнадцать, мы пошли к местной священнослужительнице по имени Энолезия – если вы не очень хорошо знаете пандектский, то я не стану объяснять, что оно значит, – и вот теперь я буду служить в капелле Скороби.

– А что значит название образария?

– Изначально его называли капеллой Скорби, но кто-то решил затушевать смысл с помощью лишней гласной.

Голос Березара был гулким и одновременно звонким. Лумивеста перевела взгляд с руки Березара, легонько касавшейся свертков, на его глаза. На миг ей почудилось, что они сверкнули. Так же поблескивали глаза Вариса в свете фонарей, мелькавших за окнами вагона. Лумивеста ощутила зуд в ладони, вспомнила Темные Покои, лабиринты и смертоносные ловушки, услышала, как звенит тетива лука, как срывается в бездну груз, как шуршит по блоку канат…

Внезапно Березар приобнял ее за плечи, не давая упасть, а левой рукой прижал к боку свертки с мечом и зеркалом.

– Все в порядке. Бывает, – сказал он. – Пойдемте.

Он взял фонарь с отражателя, и в Темном Покое стало по-настоящему темно. Железная дверь закрылась за их спинами, и они пошли по коридору. За ними устремились тени.

Вернувшись в библиотеку, они увидели, что в зеленом кресле под ярким светом лампы удобно устроилась Речен с каким-то томиком на коленях. На полу вокруг кресла высились стопки книг. Речен осторожно, но с удивительной скоростью переворачивала страницы, торопливо поглощая слова.

Березар закрыл потайную дверь. Речен улыбнулась, указала пальцем куда-то на полку, сделала жест из лексикона профессора Скорейши и вернулась к своему скорочтению.

Он подошел к полке и отсчитал книги:

– Двенадцать, тринадцать… О, спасибо, Речен.

Не отрывая взгляда от книги, Речен отмахнулась.

Березар снял с полки том под названием «Имена и их голоса» и вместе с Лумивестой покинул библиотеку.

Поднимаясь по лестнице, Лумивеста заметила:

– Насколько я понимаю, она недавно научилась читать.

– Да. Вам Варис сказал?

– Нет, Винтерхольм. Я вот увидела, как она читает, и мне… Неловко как-то, надо бы и мне подтянуть свои знания. Не тратить времени даром.

– По-моему, тратить время даром невозможно, – сказал Березар. – Знания, почерпнутые Речен из книг улиц и тьмы, спасли жизнь Винтерхольму – спросите его, он объяснит вам, как именно, – и тем самым спасли саму Речен. Игра помогает нам сохранить живость ума и тела, силу мысли и мышц, а без еды и сна мы бы не выжили. Можно дурно проводить время – обижать людей, в том числе и себя, делать мир хуже, но тратить время даром, то есть не совершать никаких поступков, ни плохих, ни хороших, значит попросту не жить. Так что, если подумать, любая преждевременная смерть – наихудшая из бессмысленных трат.

– Да, понятно, – кивнула она. – Между прочим, Винтерхольм рассказал мне про таверну.

– Жуткая история, конечно. Под рукой у Речен была только ложка, а глаза любой пытается защитить первым делом.

Березар остановился на ступеньке и взглянул ей в лицо; Лумивеста только сейчас поняла, что у нее отвисла челюсть, и поспешно закрыла рот.

– Наверное, я что-то перепутал, – извиняющимся тоном сказал Березар. – Все-таки Винтерхольм при этом присутствовал, а я нет.

Они поднялись на площадку первого этажа.

– Я отнесу все наверх, – сказал Березар. – Увидимся за ужином или раньше.

– Доброго вам пути, – машинально ответила она.

Улыбнувшись, он сказал:

– И вам тоже.

Лумивеста постояла на площадке. Звук шагов Березара затих. Она хотела было пойти в одну из библиотек, потом решила, что лучше с кем-нибудь поговорить, и заглянула в столовую. Там сидел Винтерхольм, в пурпурном шлафроке, накинутом на белую сорочку без воротника, в черных просторных кюлотах, чулках и кожаных домашних туфлях. Он намазывал булочку толстым слоем клубничного джема. На столе стояли блюдо с горой жареного бекона и кувшин яблочного сока.

– О, вы тоже уцелели! – воскликнул он. – Не хотите ли составить мне компанию?

– Я уже…

Не успела Лумивеста договорить, как появилась Веселина.

– Чем вас попотчевать, миледи?

– Принесите, пожалуйста, черного чаю с медом. И еще один бокал, если Винтерхольм соблаговолит поделиться со мной яблочным соком.

– С удовольствием, – сказал Винтерхольм и, глядя вслед Веселине, добавил: – Я уж подумал, что миледи коронесса вынудит меня сказать что-нибудь неприличное.

– А что, это так… трудно?

– Вообще-то проще простого. – Он откусил от булочки с джемом, выразительно прожевал и проглотил, будто поставил знак препинания. – Но я, как уважающий себя мошенник, не доверяю простым вещам, поэтому стараюсь их… затруднить.

– В таком случае у меня для вас есть трудное задание. Точнее, просьба.

– Вдобавок я чрезвычайно ленив. Но просите, не стесняйтесь.

– Сегодня я буду играть. И Речен тоже. Вы могли бы научить меня языку жестов?

– Занятия в школе начнутся, как только я расправлюсь с беконом. Нажмите, пожалуйста, кнопку звонка, вызовите Веселину, пусть принесет мне что-нибудь промочить горло, и я вами займусь.

Веселина принесла еще кувшин сидра. Винтерхольм вытер рот и пальцы, подался вперед на стуле и изящным жестом закатал рукава.

– Во-первых, интонация. Обычно ее указывают перед началом предложения, но сделать это можно в любой момент. Те, у кого большой опыт дактильного общения, знают, что от правильного указания интонации зависит многое. Раскройте ладонь, держите пальцы вместе. Вот так. Это означает простое заявление. В принципе без этого жеста можно и обойтись. Для усиления сказанного растопырьте пальцы. Разумеется, можно просто выразительно жестикулировать, но если вы дадите такой сигнал, то никто, кроме вашего собеседника, не поймет, что вы кричите. Вопрос обозначается вот таким знаком. А вот это… – Он сложил большой, указательный и средний пальцы щепотью и дважды их раскрыл. – Это обозначает сарказм, то есть вы имеете в виду противоположное сказанному. Кстати, обратите внимание на этот жест – его часто употребляют и те, кто владеет обычной речью. Наверняка и вы найдете ему применение.

– Да, конечно.

Винтерхольм кивнул.

– А теперь перейдем к основным словам…

Игровой зал находился на первом этаже, рядом с аренеттой. Окон в нем не было, но под потолком, в люстре из сверкающей бронзы и зеленого стекла, ярко горели электрические светильники.

Игровая площадка представляла собой деревянный короб в локоть глубиной, два локтя шириной и шесть локтей в длину, установленный на толстых деревянных подпорках, скрепленных железными болтами и способных выдержать тяжесть песка в коробе. Вокруг были расставлены столы с бумагой и карандашами, тележки с миниатюрными солдатиками, а вдоль стен стояли шкафы. Двери в обоих концах зала вели в небольшие комнаты, где участники команды могли совещаться между собой без боязни быть услышанными противником.

В общем, если не считать электрического освещения, игровой зал был таким же, как в замке Лумивесты. Вспомнив слова Странжа, что он играл с ее тетушкой и дядей, она задумалась, случайно ли это сходство.

За спинкой инвалидного кресла Странжа стояла Шора в белой сорочке, черных холщовых штанах и черном жилете с кармашками для сигар и фосфорных спичек. Плетеная кожаная лента перетягивала зачесанные назад волосы. Выглядела Шора очень спокойной и расслабленной.

Речен опустилась на корточки перед игровым коробом, чтобы видеть поле с точки зрения бойца. На ней была свободная зеленая рубаха из фланели с золотистыми вставками, а из нарукавного кармашка торчал блокнот. На ногах, обтянутых узкими брюками, были высокие шнурованные сапоги из оленьей кожи.

Варис был в одной сорочке, а на плече у него висела холщовая сумка с мерными лентами, картами и прочими инструментами для игры.

– В нашей маленькой вечно воюющей стране сегодня ясный весенний день. – Он указал на игрушечное поселение, расположенное на треть от конца короба.

От центра городка к углам площадки тянулись дороги. С одной стороны город огибала речная дуга из голубого стекла с аккуратными берегами.

– Итак, – продолжил Варис, – отважные пехотинцы Синей армии доблестно защищают этот важный населенный пункт от бравых кавалеристов Золотой армии, у которых, не сомневаюсь, есть вполне законная причина для аннексии города. Такова политическая составляющая игры. Поскольку это страна Синих, им будет позволено увидеть… ну, хотя бы основные части сил Золотых и, может быть, скрытно подготовить свои защитные укрепления.

Варис подошел к одной из тележек и откатил ее от стены. На тележке были расставлены по ранжиру ряды миниатюрных солдатиков – пехотинцы и кавалерия, – раскрашенные в золотые, бронзовые и бежевые тона.

– Странж, Шора, – сказал он. – Это ваши наступательные силы. На ваших картах помечены их позиции. Силы подкрепления, еще не разведанные защитниками… – он с улыбкой изогнул бровь, – хранятся в верхнем ящике тележки. Речен, Лумивеста, ваша армия дожидается в вашей переговорной. Условия те же. Ознакомьтесь с позициями, разметьте предварительное расположение, а потом возвращайтесь и следите за наступлением противника. Разумеется, я с удовольствием отвечу на ваши вопросы.

Варис отошел от игровой площадки и налил себе чаю.

Если смотреть с позиций защитников, армия Золотых наступала с условного севера. На востоке были холмы, насыпанные из песка и подпертые дощечками в палец толщиной. Узкий горный кряж тянулся по восточной стороне дороги на север. Дорога была главным направлением, на котором враг намеревался наступать. На самой окраине города она пересекала реку по массивному мосту, вырезанному из деревянного бруска и раскрашенному под камень. На противоположном берегу, к северо-западу от города, начинался лес – сотня крошечных деревьев с кронами из зеленой губки. На западной стороне города реку перекрывал небольшой деревянный мост, слишком хлипкий для кавалерии. Однако, судя по пологим берегам, здесь был брод.

Разглядывая холмы и мосты, Лумивеста с неожиданным удовольствием представила, как Варис всю ночь строит игровое поле – туфли сброшены, рукава закатаны, пальцы осторожными движениями лепят холмы из песка…

Лумивеста жестом спросила: «Пойдем?», и Речен тут же ответила: «Конечно». Они ушли в переговорную, где на столе были аккуратно разложены карты и блокноты для записи приказов.

На одной из тележек стояла их армия – оловянные солдатики в синих мундирах с белыми отворотами. Аккуратно расставленные по рангам, под шелковыми синими знаменами с серебряными кистями, отряды выглядели впечатляюще, но их было очень мало: пехотинцев вполовину меньше, чем на тележке у Золотых, и два эскадрона кавалеристов – один с мушкетами, другой без; единственная артиллерийская пушка на лошадиной тяге и пороховая бочка к ней, а еще «органное орудие» – ряд мушкетов, закрепленных на телеге с приспособлением, позволяющим стрелять одновременно. После первого же выстрела такое орудие было фактически бесполезным, потому что на его перезарядку требовалось пятнадцать, а то и двадцать миним. Такие орудия называли еще «мостовыми», потому что самую большую пользу они приносили там, где обнаруживалось большое скопление врагов, например на мосту. Лумивеста осторожно взяла в руки миниатюрную модель на деревянной подставке и сказала:

– По-моему, понятно, куда мы его установим.

Речен усмехнулась и кивнула. Она провела ладонями по картам, отмечая возможные направления вражеских атак, потом постучала по горному кряжу вдоль дороги в город и изобразила восклицательный знак.

Лумивеста недоуменно посмотрела на нее, пытаясь понять, в чем дело, и чувствуя себя глупой, будто ей не хватало слов. Наконец она произнесла:

– Сюрприз?

Да.

– А в этих горах есть перевалы? На наших картах они должны быть, даже если противник о них не знает.

Нет.

Однако Речен обвела пальцем участок на дальней стороне кряжа – ущелье, формой напоминающее рыболовный крючок, повернутый разъемом к городу.

Расчет был ясен: отряд, укрытый в ущелье, будет незаметен для атакующих, во всяком случае до тех пор, пока они с ним не поравняются. Возможно даже, что Золотая армия пройдет мимо, так ничего и не заметив, и тогда на них можно напасть с тыла.

– Здесь неплохо бы разместить кавалерийский отряд мушкетеров. Правда, пути назад у них не будет. Если мы отправим их туда, а войско Золотых атакует с другого направления, то они не смогут принять участия в битве. И нам их будет очень не хватать.

Речен подняла одну из фигурок – два кавалериста на одной подставке, вооруженные саблями, – и установила ее в ущелье.

– Что ж, пиши приказ.

Небольшой отряд вряд ли нанесет врагам ощутимый ущерб, но может выбрать удобный момент и застигнуть противника врасплох, а звуки битвы предупредят защитников города, что за хребтом враг.

Лумивеста посмотрела на другой возможный подход к городу: западная излучина реки, небольшой мост, брод и огромный лесной массив на севере. Испокон веков при обороне малыми силами в лесах ставили засады, но, как и в случае с ущельем, когда противник дойдет до города, оставленный в лесу отряд будет слишком далеко и на противоположном берегу.

Варис ясно дал понять, что главное – удержать город. Но Лумивеста не видела, как остановить врага на подступах, если только при оценке его сил не допущена существенная ошибка или не вмешается какой-то скрытый фактор, например, что армия Золотых состоит из новобранцев, которые испугаются и побегут при первом же выстреле.

Лумивеста снова посмотрела на мост и брод, помеченные на карте. Такой маленький мост создаст затор для пехоты, но кавалеристы легко пересекут реку вброд…

Она постучала пальцем по мосту и жестами объяснила Речен свою задумку. Речен взяла ее за руку, поправила один из жестов, потом взяла блокнот и быстро написала четким почерком:

НЕ ДУМАЮ, ЧТО СЕЙЧАС ВРЕМЯ КУПАТЬ ВРАЖЕСКИХ КОНЕЙ. НО ВСТРЕТИТЬ КАВАЛЕРИСТОВ У БРОДА – ПРЕКРАСНАЯ МЫСЛЬ. ВАРИС ЖЕ ГОВОРИЛ, ЧТО ДЕЛО ПРОИСХОДИТ ВЕСНОЙ.

Обе уселись писать приказы.

Спустя четверть часа Варис постучал в дверь.

– Армия Золотых вышла в поход. Не желаете ли взглянуть?

Кавалерия Золотых заняла северную дорогу, примерно в пол-ладони к югу от края игрового поля, колонна по четыре в шесть шеренг. За металлическими фигурками у оконечности длинного кряжа стояли деревянные кубики-постаменты. Некоторые были помечены символами: перевернутыми V для кавалерии и перечеркнутыми кругами, обозначающими мечи и щиты пехотинцев. Кубики без символов обозначали войска, которые стоят далеко, так что их род невозможно определить, либо неподтвержденные слухи о войсках.

– Вы не желаете изменить отданные приказы? – спросил Варис.

– Нет, – сказала Лумивеста и посмотрела на Речен. Та согласно кивнула.

Обе и так знали, что враг двинется по этой дороге. Тут не было ничего неожиданного. Во всяком случае, пока.

Шора увезла Странжа в их переговорную. Речен сняла оловянное воинство Синей армии с тележки. Лумивеста вручила Варису планы расстановки сил Синих. Варис подошел к игровому столу, чтобы определить, будут ли видны какие-то отряды авангарду Золотых, и сделал замеры длинной белой указкой, отмечая расстояние передвижений и дальность стрельбы.

Речен указала на ущелье с восточной стороны хребта, где располагалась засада. Чуть отвернувшись, будто старался скрыть улыбку, Варис сказал:

– Покамест они никого не видят. Между прочим, это очень удобное место. А теперь я попрошу вас ненадолго выйти.

В переговорной Речен написала:

ДУМАЕШЬ, ОНИ ВСЕ-ТАКИ РЕШИЛИ ПОСЛАТЬ В АТАКУ ВСЮ СВОЮ КОННИЦУ?

– Вряд ли, – ответила Лумивеста. – Слишком глупо отправлять всех кавалеристов по мосту, несмотря на то что у нас почти нет артиллерии.

Варис снова пригласил их к игровой площадке. На крошечном западном мосту уже стояли пехотинцы, а кавалерийские подразделения Золотых обходили лес, направляясь к броду. Отряды Синих – меньше половины, как мысленно отметила Лумивеста, – были расставлены по городу. Позиция органного орудия была помечена артиллерийским символом.

– Кто-нибудь желает отдать приказ начать стрельбу?

Шора посовещалась со Странжем, потом присела на корточки у игрового стола, посмотрела на каменный мост, за которым, возможно, стояло орудие, прищурилась, пожевала сигару и наконец сказала:

– Нет.

– Нет, – сказала Лумивеста.

– Принято, – сказал Варис и начал передвигать войска.

За первые три хода почти ничего не произошло. Передовая колонна кавалерии Золотых подошла ближе к городу, но дорога была длинной и идти в атаку было рано.

Варис помедлил, написал что-то на листке и вручил его Лумивесте.

МИМО ВАШИХ РАЗВЕДЧИКОВ В УЩЕЛЬЕ ТОЛЬКО ЧТО ПРОШЛИ ДВЕ КОЛОННЫ КАВАЛЕРИСТОВ В ШЕРЕНГУ ПО ДВА.

Она показала записку Речен, которая подняла два пальца.

Варис кивнул.

– Почему бы и нет, – сказала Лумивеста.

Варис взял с тележки Золотых четырех кавалеристов и поставил их на игровое поле, чуть поодаль от ущелья, а за ними – двух конников Синих.

– Что ж, начнем, – сказал он, передавая Лумивесте кожаный футляр.

Она подняла крышку и уставилась на мерную линейку внутри. Это устройство обычно представляло собой конструкцию с подвижными шкалами и бегунком; красные, черные и позолоченные риски помогали отмечать вид и численность войск; игрок выставлял количество участников боя, двигал нижнюю планку в соответствии с выпавшими очками на костях или в картах, а затем оглашал результат. Обычно такие линейки делали из картона или фанеры, на которую наклеивали бумагу, но эта была из цельного бруска дерева, с латунным бегунком и шкалами, которые смещались по специально выточенным желобкам; гравированные риски раскрасили цветными чернилами.

Лумивеста перевернула линейку, заметила миниатюрную подпись «ВЕРТ» и воскликнула:

– Какое изумительное мастерство!

– И мастер изумительный, – сказала Шора. – Только он стесняется выходить к гостям, да к тому же все время занят. Оно и понятно, усадьба-то большая. С вашего позволения, я передам ему, что вам понравилась его работа. Он очень обрадуется.

– Да-да, передайте, пожалуйста.

Варис достал стаканчик орехового дерева, поднос, обтянутый зеленым фетром, и подставку с игральными костями. Речен взяла одну.

Лумивеста медленно, наслаждаясь плавным ходом, сдвинула шкалу мерной линейки, а Речен бросила кость. Выпало шесть. Лумивеста выставила цифру на линейке и отдала инструмент Варису.

– Значит, в бой, – сказал он, что, в общем, никого не удивило.

Единица, выпавшая на костях, означала, что войска не спешат нападать, а шестерка символизировала готовность к немедленному бою. Обе команды игроков так же получали по пять карт, пронумерованных от одного до шести. В любое время можно было вместо того, чтобы бросать кости, выбрать одну из карт, которая потом больше не использовалась. Шестерку применяли в критических случаях, единицу и двойку – очень редко, за исключением случаев, когда пытались обратить контрнаступление в западню.

Войска Золотых отступили к восточному краю игрового поля. Возможно, позднее они перегруппируются и вернутся, но в данном случае это уже не имело значения.

– Кто там еще есть? – спросила Лумивеста.

– Вашим бойцам пока никого не видно, – ответил Варис. – Похоже, это просто разведка боем.

Прислуга принесла чай. Все ненадолго отвлеклись от игры, хотя Речен продолжила ходить вокруг стола, изучая позиции.

– Один королевский маршал узнал, что его подчиненные играют в игру, – сказал Странж, – ворвался в комнату и заявил, что повесит зачинщика и уволит остальных. Однако, увидев стол с расставленными фигурами, немедленно приказал, чтобы все лескорийские крепости срочно обзавелись игровыми площадками.

– Какой маршал? – спросила Лумивеста.

– Если я назову его имя, вам будет неинтересно, – лукаво ответил Странж.

Игра возобновилась. Спустя несколько ходов с западной окраины леса, на северо-западе от моста и брода, появилась конница Золотых. Лумивеста передвинула на мост пехотинцев-мушкетеров. Это мог быть очередной обманный маневр Золотых – несколько всадников для отвлечения внимания.

Маневр оказался полновесным наступлением. Варис установил на песок кавалерийскую колонну: восемь шеренг по четыре конника выдвигались с лесной опушки.

– Что ж, – сказала Лумивеста.

Речен сделала жест, который, очевидно, значил то же самое.

– Занимаем линию обороны, в три шеренги, – скомандовала Лумивеста.

Варис передвинул солдатиков в соответствии с приказом.

– Непрерывный огонь! – выкрикнула Лумивеста.

Шора подняла голову, ухмыльнулась и, сдвинув сигару в угол рта, ответила:

– Вперед, смельчаки! Знаменный центурион, труби атаку!

Мушкетеры Синих открыли огонь; Варис положил на поле ленту, выкрашенную в серый цвет и изображающую дым выстрелов.

Шора выставила свои результаты на мерной линейке. Речен бросила кость. Выпала четверка. Два всадника исчезли из наступающей колонны.

Задняя шеренга мушкетеров вышла вперед и приготовилась стрелять, пока остальные перезаряжают. Залпы звучали один за другим, шеренги мушкетеров поочередно сменяли друг друга, занимая новые позиции на линии огня.

Каждый залп снимал одного или двух кавалеристов из первой шеренги колонны.

– Проверяем потери, – объявил Варис.

– Давай шестерку, – сказал Странж.

Шора выложила карту.

Лумивеста посмотрела на свои карты, потом указала на колоду и сделала вопросительный жест. Речен кивнула и бросила кость. Выпала тройка.

Варис сверился с записями.

– Пехота держится. Схватка будет жестокой.

В ход снова пошли кости и мерная линейка. Разумеется, кавалерия уничтожила первую шеренгу мушкетеров. Правила не позволяли стрелять из мушкетов в ближнем бою – в таких условиях их почти невозможно перезарядить. Численность была примерно равной, а значит, кавалеристы обладали преимуществом. Мушкетеры второй и третьей шеренги дрогнули и бежали. Варис навел указку на дальний конец игрового стола.

– Им не удастся повернуть налево и войти в город, – сказал он. – Но если собрать силы, то их можно снова повести в атаку.

– Заготовленный приказ, – сказала Лумивеста.

Речен вручила заранее написанный листок Варису, который с интересом его прочел, молча отложил на тележку и обратился к Шоре:

– Ваш следующий ход.

Он отметил на поле наступление кавалеристов.

– Сворачиваем влево, выстраиваемся вдоль берега и пересекаем реку.

Варис расставил фигурки конников на поле, взял миниатюрную телегу с пороховой бочкой и водрузил ее на мост.

– Отважные саперы ценой своей жизни уничтожают врага, – объявил он и бросил на мост оранжево-черный клок ваты.

Все на миг умолкли.

– Как же я не сообразила! – воскликнула Шора. – Это же река.

Странж взглянул на Вариса. Варис молчал, сложив пальцы домиком.

– Пусть кавалерия перестроится и пересекает реку вброд. Все равно пока еще неясно, глубоко ли там.

– В реальном мире сейчас половина шестого, – напомнил Варис. – Кто-нибудь хочет завершить игру?

Шора поморщилась. Лумивеста посмотрела на Речен. Та рассерженно скрестила руки на груди.

Лумивеста отвела Вариса в сторону и негромко спросила:

– А у нас, случайно, не будет неожиданного подкрепления?

– Боюсь, не сегодня.

Она рассмеялась, услышав знаменитое высказывание из лескорийской истории. Три имперских легиона двинулись на север, чтобы захватить эту часть страны. В Чернолесье их атаковали северяне и разгромили наголову. Кверцийский командующий заявил местному вождю: «Не может такого быть. Блистательная империя непобедима». Вождь-северянин негромко ответил: «Боюсь, не сегодня».

– Покроем себя немеркнущей славой! – заявила Шора. – На мост, в атаку.

– Да будет тебе, Шора, – сказал Странж. – Но ты права, конечно. А доблесть оловянных солдатиков не подлежит сомнению. Хотя мне было бы легче, если бы где-нибудь в лесу сидели в засаде пехотинцы Синих.

Разумеется, их там не было.

Органное орудие, как ни странно, оказалось весьма эффективным и уничтожило первые ряды конницы, заставив остальных отступить и перегруппироваться. Однако вслед за кавалерией в атаку пошла пехота.

Пехотинцы Золотых приблизились к мосту.

– Было бы интересно продолжить игру, – сказал Варис. – Посмотреть, как поведут себя отряды инфантерии в условиях уличных боев.

– Интересно, но очень медленно, – сказал Странж.

– Верно. Меня, как обычно, подвели мои собственные амбиции. – Варис повернулся к Лумивесте: – Числом вы их не возьмете, но есть некоторая вероятность, что вам удастся вымотать противника и сломить его боевой дух. Как вы считаете?

Она посмотрела на Речен. Та выразительно пожала плечами.

– Что ж, в таком случае… Кончетта.

Странж подкатил свое кресло к Лумивесте и пожал ей руку.

– Благодарю вас за великолепную игру. Увидимся за ужином. Вечерних туалетов вам сегодня не понадобится.

Шора вывезла его из комнаты.

Варис собрал карты и заметки.

– Хорошая была игра, – сказала Лумивеста.

– Я все чересчур усложнил. Не надо было планировать и полевые маневры, и уличные бои. Но я вам очень благодарен – и тебе, и Речен.

Он передал Речен оловянных солдатиков, и она аккуратно уложила их в обитую фетром шкатулку.

– Мне не следовало устраивать взрыв. Если бы мы остались на мосту, то, наверное, смогли бы его удержать, – заметила Лумивеста. – И уцелеть.

– Смогли бы, если бы у вас было современное оружие, – сказал Варис. – «Мирит опрана» или полуавтоматические ружья.

Лумивеста склонила голову набок:

– Похоже, представление в посольстве оставило неизгладимое впечатление.

– Как и любая затяжная стрельба.

– Извини, я не подумала.

– Тут не за что извиняться. Но, раз уж вы с Речен проиграли, хотя и достойно, то с вас причитается штраф.

– Какой именно?

Варис вручил Речен еще один поднос с оловянными солдатиками и сказал:

– Вы поможете мне разложить войска по шкатулкам. У нас здесь так принято. И если мы быстро управимся, то не опоздаем к ужину.

Ужин прошел без особых церемоний. Мужчины надели сюртуки, Эдеа – жакет бордового атласа с пышными рукавами, и только Блисс, дворецкий, был при галстухе. На буфете стояли подносы с горячими мясными и овощными блюдами, гости сами наполняли свои тарелки, а Блисс наливал вино и следил, чтобы не скапливалась грязная посуда.

Потом со стола убрали, а сам стол отодвинули к стене, чтобы освободить место для непринужденной беседы. Блисс предложил всем по бокалу ароматного сладковатого кларина.

В одном углу столовой Странж, Винтерхольм и Эдеа начали играть в аркет. Дани и Агата раскладывали разноцветные камешки на узорчатом шарфе – то ли гадание, то ли какая-то игра. Речен ушла, потом исчез и Варис. Сильверн, устроившись у камина, попивал кларин и курил глиняную трубку, набитую чем-то пряным. Он жестом пригласил Лумивесту занять соседнее кресло.

– Через четыре дня я собираюсь поехать в ваш коронат, – сказал он. – К тому времени на железных путях будет меньше пассажиров. Вы еще не отправили домой магнограмму?

– Я предупредила своего управляющего, что на несколько дней задержусь, и объяснила, где именно. Он знает, как со мной связаться, и пришлет за нами лошадей к последней станции, Перевал Калиго. Оттуда до моего замка два дня пути, мы заночуем на постоялом дворе.

– Мне нравится путешествовать со всеми удобствами, – улыбнулся Сильверн, выпуская дым из трубки. – Что бы там ни говорили, мало кто из палионов любит умываться снегом и сечь друг друга розгами просто для развлечения.

Лумивеста рассмеялась:

– Помнится, у меня был томик «Во времена лорда Фальшиона». С цветными иллюстрациями.

– Как и у каждого из нас.

– Я поехала в Листурель, чтобы заручиться помощью в борьбе с разбойниками. Когда я вернусь с палионом, все начнут многозначительно подмигивать и понимающе кивать, узнав, что вы подыскиваете место для охотничьей заимки. – Она пригубила вино. – Но из-за вашего присутствия разбойные набеги на какое-то время прекратятся.

– Вы меня переоцениваете, а себя недооцениваете. Ваше присутствие, миледи коронесса, тоже является сдерживающим фактором.

– Но я же не палиона!

– Палион – это просто слово. Можно жить как палион, соблюдать все правила и вести себя с честью и достоинством и при этом не носить титула «палион». Как сказал бы Варис, если Богиня и ее спутники – просто-напросто вымысел, наверное, этот вымысел на чем-то основан. А значит, если так называемые «настоящие» палионы существуют, то это тоже на чем-то основано.

Лумивеста обхватила пальцами правой руки левое запястье.

– Вот видите, – торжественно изрек Сильверн, – хоть вас и не именуют палионой, вы сейчас сделали жест-отворот, самый что ни на есть палионовский оберег.

– А какой тогда смысл в этом титуле, если для его получения достаточно всего лишь захотеть?

– Я не говорил, что достаточно захотеть. Я сказал, что, наверное, для этого надо жить как палион. – Он чокнулся с бокалом Лумивесты. – Так было во времена лорда Фальшиона, так оно есть и сегодня.

Они допили кларин. Подошла Эдеа, приобняла Сильверна за плечи. Лумивеста, не в силах вынести это проявление нежности, пожелала им спокойной ночи и вышла из столовой.

Варис открыл дверь после первого же стука. Он уже разулся и снял сюртук, но еще не готовился ко сну.

– Входи, пожалуйста. – Он захлопнул за Лумивестой дверь, указал на диван в гостиной. – Садись. У меня из выпивки только виски, но…

– Нет, мне ничего не нужно, спасибо. И сидеть здесь мне вовсе не хочется.

– Что ж…

Он прошел по коридору в спальню, где горел свет. На примятой заправленной постели лежала раскрытая книга. Варис положил ее в тумбочку, прислонился к краешку кровати и скрестил руки на груди.

– Хорошо, что ты осталась с нами, – сказал он. – Извини, что из-за моего поведения тебе было трудно на это решиться.

– Твоей вины здесь нет, это просто я не поняла.

– Тем не менее ущерб нанесен, и, независимо от того, можно ли его исправить, кто-то должен быть виновником. Как ты уже наверняка знаешь, я не верю, что посещение Темного Покоя тут поможет.

– Не буду спорить.

– Вот и хорошо, – произнес он так громко, что она вздрогнула, но потом вспомнила, что у северян повышенный тон означает ласку. – Потому что спорить мне сейчас совсем не хочется.

Он встал и с удивительной быстротой ухватил верхнюю пуговку на сорочке Лумивесты.

– В ванной есть халат.

Она коснулась его руки – расслабленной, ничуть не напряженной, – и вспомнила, что вообще-то Варис прекрасно фехтует, а значит, очень опасен.

– Ты намерен продолжать?

– Будь так любезна, начни первой.

– Только если баш на баш.

Он кивнул.

Она сняла с него сорочку, а он стоял, не шелохнувшись – расслабленно, но совершенно неподвижно. Наверное, это тоже что-то означает, подумала Лумивеста; может быть, так он отвечает на непроизнесенный вопрос об Агате.

Вернувшись из туалетной комнаты, Лумивеста увидела, что Варис выключил свет и развел огонь в камине. Янтарный свет заливал комнату, оставляя углы в темноте. Варис сидел на кровати, накрывшись простыней и подтянув колени к груди.

Лумивеста повесила халат на столбик балдахина и улеглась в постель, чуть вздрогнув от прикосновения прохладного льняного полотна. Варис с робкой улыбкой взглянул на нее, но по-прежнему не шевельнулся.

Немного погодя она тоже села в постели и спросила:

– Ты действительно намерен заплатить Сильверну за проведение картографических изысканий в моем коронате?

– Кто-то же должен это сделать. А ты сама видела, как это происходит в парламенте.

– У меня не бедный коронат.

– А когда к вам проведут железные пути для перевозки руды и леса, он станет очень богатым коронатом.

– Откуда ты столько знаешь про…

– Я не так хорошо осведомлен, как ты, но мои шпионы неплохо работают.

– Но зачем тебе…

– Моя милая коронесса, не сочти за грубость, да еще и в самое неподходящее время, но прошу тебя, не будем об этом. Сильверн предлагает свои услуги с большой скидкой. Правда, Винтерхольма об этом просить не стоит – в его профессии скидки не приветствуются.

– Я о другом. Почему все вы… ох, да что же это я! Я же не хочу пропустить утреннюю службу. Вдобавок я пришла к тебе не для того, чтобы обсуждать дела.

– Я с удовольствием готов обсудить дела, а до утра еще далеко. Ты читаешь авантюрные романы?

Она покосилась на него:

– Иногда.

– Нет-нет, это не упрек. Среди них встречаются очень хорошие. Да и потом, что еще можно найти в вокзальных киосках? Авантюрные романы, газеты, «Жизнь знаменитых путейных финансистов» и «Добрый движитель Динь-Динь».

– А это еще что?

– Детская книжка. Динь-Динь живет в Парчестере вместе с целым депо путейного оборудования – Паровозик Пых, Кран-Кривляка – да-да, не смейся, – развозит грузы и пассажиров. Гикори его очень любит. Точнее, любил, когда был младше, – улыбнулся Варис.

– А, ну да.

– После того как в ваши края протянут путейную ветку, очень скоро там появится и Динь-Динь с друзьями. Видишь ли, одно невозможно без другого… но я не об этом. Или как раз об этом. – Он тряхнул головой. – Один мой знакомый, автор авантюрных романов – очень увлекательных, типа «Виткумские ночеоры», «Ужас в янтаре», «Кошмары за ставнями», – так вот он говорит, – серьезным голосом продолжил Варис, – что герои этих книг всегда должны преодолевать трудности, а для этого им приходится искать в себе силы, физические или моральные, чтобы подняться над собой. К счастью, им это почти всегда удается – во всяком случае, в авантюрных романах.

– А если нет, то случается трагедия?

– Да, настоящая трагедия.

– Такое слово… звучит гулко, – сказала Лумивеста с протяжным западным выговором. – Оно вроде бы значит… копыта?

– Tragadae означает «топот копыт». В театре древнего Пандекта пьеса, где герой проигрывал, обычно потому что восставал против богов, завершалась громким топотом хора. К нему присоединялись и зрители.

Лумивеста медленно кивнула:

– С чего вдруг мы заговорили о пандектском театре? И тем более о жутких историях из авантюрных романов и о Кране-Кривляке?

– Мы говорим о героизме и о геройстве. Вот знаешь, на затяжной гулянке, когда все уже в изрядном подпитии, гости подначивают друг друга – кто не струсит загасить горящую свечу ладонью, кто сможет залпом выпить кувшин эля или удержать нож на кончике носа… Спасаясь от охотников, олень прыгает через пропасть, но при этом вряд ли задумывается, сможет ли в прыжке достичь противоположного края.

– А еще олени устраивают бои друг с другом, за территорию и за место вожака в стаде.

– Да, конечно. Но понимают ли они, что делают? Или их подталкивает к этому инстинкт? Боятся ли они проиграть? – Он коснулся запястья Лумивесты. – Ты мне однажды рассказывала про охоту на оленя. Так вот, я сейчас не об этом… или все-таки об этом.

– Разговоры о прыжках через пропасть…

– Да, знаю. В мире существует бесконечное множество идей, но ни одна не увлекает меня надолго. Однако же… – Он снова повысил голос, по обычаю северян. – Однако же к людям это не относится. Да, не каждый человек меня увлекает, но моя привязанность к ним не становится слабее.

– Вчера вечером я захмелела, – сказала Лумивеста, – и Винтерхольм попытался развести меня на эхо, но никаких подначек я не заметила.

– А здесь, у Странжа, их и нет. Даже в потешных боях на аренетте. – Варис повернулся на бок и ласково коснулся пальцем горла Лумивесты. – Ну вот, сейчас все иначе, правда? То, что несколько ночей тому назад было приятно, но безрассудно, теперь приятно и спокойно.

Лумивеста проснулась при свете дня, лежа лицом к стене и чувствуя тяжесть тела Вариса за спиной. Угол подушки закрывал от нее циферблат настольных часов. Она осторожно, чтобы не разбудить Вариса, примяла подушку. Без двадцати девять. Она тихонько опустила ноги на пол и обернулась.

Варис, приподнявшись на подушках, молча смотрел на нее.

– Доброе утро, – наконец сказал он.

– Доброе утро. Я…

– Знаю. Я уже хотел тебя будить, чтобы ты не опоздала на службу.

– Но ты на службу не пойдешь.

– Нет. Я… – Он кончиком пальца отвел локон с ее щеки. – Нет.

Она поглядела на него и внезапно спросила:

– А почему у тебя такой обреченный вид?

– Вид у меня может быть какой угодно, – смягчившись, ответил он. – Вот так лучше?

Она обняла его.

– Да, гораздо лучше.

Он прижал ее к себе. Лумивеста прильнула к его прохладной коже, пытаясь понять, как долго он наблюдал за тем, как она спала.

Немного погодя она сказала:

– Наверное, мне пора вернуться к себе в апартаменты.

– Мы в усадьбе Странжа. Твоя одежда уже в одном из шкафов в коридоре, а в ванной много полотенец и запасной халат, ты же видела.

– Нет… я не заметила.

Она приняла душ и надела свободную серебристую блузку и синюю плиссированную юбку.

Варис накинул халат и сказал:

– Тебе очень идет.

При виде его всклокоченной шевелюры Лумивеста едва не расхохоталась.

Он взял ее за руку и поцеловал пальцы.

– А…

– Молчи, – попросил он. – Не подталкивай меня к тому, чего я сделать не в силах.

Он отвернулся.

– А где в усадьбе Яркий Покой? – спросила она. – Ты…

– Да, я знаю, где это: верхний этаж главного корпуса, на северной стороне. Ты сразу увидишь.

Он поклонился и ушел в ванную. Зажурчал душ, и внезапно у Лумивесты возникло ужасное чувство, что шум льющейся воды должен скрыть другие звуки. Она вышла в коридор, а в главном корпусе встретила Сильверна и Эдею, которые тоже шли на службу. К счастью, Лумивеста смогла им улыбнуться.

Яркий Покой, двенадцатиугольное помещение с остроконечным сводом, походил на ограненный самоцвет. Южная половина потолка, над рядами сидений, была из прозрачного стекла, за которым виднелось небо; за центральным помостом полукругом располагались четыре витража с изображением Великих Аспектов и две панели чеканной бронзы со светильниками.

На стене позади Березара висело старинное зеркало из Темного Покоя, а на столике перед присутствующими лежал церемониальный меч.

На Березаре было длинное серое одеяние из тяжелого складчатого шелка, а из-под ворота и в прорезях широких рукавов виднелась простая белая сорочка. И все – ни украшений, ни вышивки, ни головного убора.

Лумивеста с изумлением осознала, что так и должно быть. Невозможно было представить себе Березара в парчовом балахоне, расшитом золотой нитью, и высоченной митре.

Очевидно, на таинство причащения в капеллу Скороби следует приходить в скромной одежде. Надо бы предупредить ленников и челядь, подумала Лумивеста. Отцу это пришлось бы по нраву. Он всегда воспринимал Корис как простую и грозную Богиню, олицетворение стихий.

– В это утро Равноденствия, – возгласил Березар, – я приветствую вас именем Богини, в Ее покое и в Ее осени. В этом дружелюбном доме начало осени всегда было для нас самым счастливым праздником. Остатки летнего тепла и сбор урожая помогают нам готовиться к сонной зиме. Но так было не всегда. В начале нашего существования в этом мире, не так уж и давно, осень вызывала тревогу. Ведь за осенью следует зима, а зима – тяжелое ежегодное испытание, которое проходил не каждый. Хватит ли еды, вытерпим ли мы скученную жизнь в относительном тепле, придет ли на сей раз весна?

Надо бы устроить паломничество к причащению, размышляла Лумивеста, пригласить всех, кто захочет, и танцоров-мори, и нищих, и жителей короната. Богачи оденутся без привычной роскоши, а сэкономленные на их нарядах деньги пойдут на скромную, но добротную одежду для бедняков.

– Тогда люди еще не доверяли Богине. Отчасти потому, что слишком много от Нее ожидали; думали, что Она посылает им оленей, рыбу или яблоки, когда ей вздумается, но не сознавали, что у оленей, у рыб и у яблонь есть своя воля и свои резоны, которые можно понять и воспользоваться ими себе во благо. Они боялись, что, сотворив зиму, Богиня на этом остановится, а они умрут от холода, не зная, в чем перед Ней провинились. Разумеется, мы тоже ей не доверяем, только на свой манер.

Лумивеста оглядела залу. Огоньки – lucate varii – сияли в каждом из присутствующих, кроме Березара; свет преломлялся через него.

– Мы знаем, как выслеживать оленя и как подстригать яблони. Мы знаем, что вера не удержит лестницу, если ее установили шатко, и что от хвори не избавиться одними молитвами, если источник заразы – гнилая колодезная вода. Мы даже приблизились к осознанию великого таинства: Богиня может принимать разные обличья для разных людей и все равно оставаться Богиней. В силу различных причин для кого-то Эвани может быть ближе, чем Ведда, или Длань ближе, чем Эвани. Но тот, кто не понимает, что Длань – это Эвани, а Эвани – это Ведда, тот отрицает их всех.

А еще надо пригласить главарей разбойничьих шаек, подумала Лумивеста, и дать им понять, что в паломничестве к причащению ей не страшны их злодеяния.

Она сообразила, что отвлеклась, и невольно осенила себя знаком Корис, усмиряющей зверей. С кончиков ее пальцев сорвался шарик радужного света и легонько отскочил от пола, рассыпая искры. Она поспешно обвела глазами присутствующих. Похоже, этого никто не заметил, только Березар ласково улыбнулся, глядя на нее.

– Смыслы следует искать и истолковывать – это первое, чему учит Книга.

Он воздел руку, и лучи света, скрестившись у него на ладони, образовали прямоугольник полупрозрачной белизны. Березар даже не взглянул на него. Возможно, он просто сделал жест, а присутствующие сотворили карту.

– Когда я впервые облачился в одеяние священнослужителя, моя любимая наставница сказала мне: «Рано или поздно, но скорее всего раньше, чем ты думаешь, тебя спросят, есть ли границы тому, что надо сносить во имя Нее. Очень надеюсь, что у тебя будет ответ». Хорошо зная свою наставницу, я понял, что это и есть вопрос. На первый взгляд это вопрос о природе Богини. На самом деле он означает: «Разумом и сердцем я готов это принять. Скажи мне, что либо это не от Нее, чтобы я свободно это отверг, либо скажи, что это Ее, чтобы мне признать, что я повинуюсь бессмертной воле, а не такой же простой душе, как я сам». Душа человека, озабоченного не правильностью или неправильностью отвержения, а самим отвержением как таковым, становится слепа к Богине. Иногда слепота выводит паломника на кривую тропу, и нам следует наставить его на путь истинный, но как наставить его на путь истинный, если не ведать, куда завела его кривая тропа? Невозможно изменить то, существование чего отрицают. Необходимо принять его существование и понять его смысл. Однако, по-моему, мы близки и к полному пониманию, и к истинному полному принятию. Полагаю, есть души, уже достигшие цели. Но, думаю, сегодня, в день равновесия, большинство из нас все еще на грани между тем, кем мы были, и тем, кем мы станем. Я считаю это великим достижением, но если мы его воплотим, то за ним последует еще более великое. И это чудесно. И это я сейчас прошу вас осмыслить вместе со мной. Следующее чудо, и следующее за ним чудо, и все последующие чудеса.

Он бросил карту – или просто взмахнул ею – в старинное зеркало из Темного Покоя. Карта рассыпалась бабочками света, которые затрепетали в воздухе и исчезли.

– Мы достаточно обучены, чтобы знать, – сказал Березар, и голос его словно бы исходил одновременно отовсюду, – что учиться следует беспрестанно. Когда мы говорим: «Доброго вам пути к Богине», мы не повелеваем и не отсылаем, ибо нам, священнослужителям или паломникам, не дано повелевать или отсылать. Мы всего лишь просим, чтобы о нас помнили в дороге. И вот я говорю вам, друзьям-паломникам, доброго вам пути к Богине, и когда вы Ее отыщете, поклонитесь Ей от меня.

После утренней службы Лумивеста, будто зачарованная, вернулась в свои апартаменты и решила поскорее записать пришедшие ей на ум мысли, чтобы ничего не забыть. Наконец чары немного развеялись. В усадьбе было очень тихо. Лумивеста вышла в коридор и направилась в Синий салон, посмотреть, нет ли там какой-нибудь интересной книги. Услышав голоса, она осторожно заглянула в дверь.

Эдеа и Гикори, сидя на полу, играли с разноцветными кубиками. Лумивеста сразу же поняла, что они строят железные пути: из кубиков был аккуратно сложен длинный состав, мосты, башенки, семафоры и путейные станции.

– Движитель на полных парах, путевой лист получен, мы готовы к отправлению, капитан!

– Подожди! – воскликнул Гикори, двумя пальцами пробежал по ковру и запрыгнул в последний вагон. – Не говори генералинспектору, что я опоздал!

– Она ничего не узнает, – заверила генеральный инспектор.

Они вдвоем взялись за цепь из кубиков и осторожно отодвинули ее от платформы.

Лумивеста рассмеялась. Эдеа и Гикори с улыбкой посмотрели на нее. Гикори вскочил и отвесил церемонный поклон.

– Не желаете к нам присоединиться? – спросила Эдеа. – В команде, обслуживающей состав, должно быть больше двух человек, иначе это будет недопустимым нарушением инструкции.

– Недопустимым, – веско подтвердил Гикори.

– Спасибо за приглашение, – сказала Лумивеста, – но я только что вспомнила одну очень важную вещь. Я попозже к вам вернусь.

– До свиданья, миледи, – сказал Гикори и снова отвесил поклон.

Поклонившись в ответ, Лумивеста спросила:

– Скажи-ка, Гикори, как быстрее всего пройти в плотницкую?

– Идите до конца этого коридора, миледи, там дверь наружу, потом перейдете через дорогу – только осторожно, пожалуйста, смотрите в обе стороны, обещаете?

– Да, конечно, я буду осторожна.

– И вы сразу увидите конюшенный двор. Там слева кузня с большой-пребольшой трубой, а справа плотницкая. А за ней стоит наш дом, такой зеленый. Если хотите, я вас провожу.

– Нет-нет, я сама найду дорогу. Спасибо, Гикори.

Они снова обменялись поклонами, и Лумивеста ушла.

Снаружи было пасмурно, воздух стал холоднее. Кроны деревьев вдоль дороги начали менять цвет, и на зеленой траве уже лежали багряные и золотистые листья. Лумивеста дошла до кузни, учуяла дым горящих углей и, скользнув взглядом по длинному зданию конюшни – там могло бы разместиться двадцать лошадей, если не больше, – увидела плотницкую.

Изнутри доносились негромкие скрежещущие взвизги. Чала, в расстегнутой у ворота байковой рубахе и в холщовом фартухе, что-то вытачивала на токарном станке. Устройство работало с помощью ременного привода на шкивах, соединенного с валом, пропущенным через заднюю стену плотницкой. Судя по всему, мотор находился в отдельном помещении, чтобы искры не падали на древесину и опилки. Чала остановила станок и сказала:

– Добрый день, миледи. Чем я вам могу помочь?

– Ваш токарный станок очень тихо работает.

– Он на ферангардских роликовых подшипниках. Потребляет на треть меньше энергии, и шума от него вполовину меньше.

– Я видела сделанную вами модель кареты. Она заслуживает всяческих похвал.

– Благодарю вас, миледи.

– Мне нужны столярные инструменты и несколько деревянных брусков, вот таких… – Лумивеста развела ладони, обозначая размер, а потом объяснила, что хочет из них сделать.

– Какая прелесть, миледи. Погодите-ка, я сейчас… Верт!

В дальнем конце плотницкой появился человек в байке и потертой коже. Черноволосый коренастый увалень, ростом всего-навсего по грудь Лумивесте, легко переступая тяжелыми сапогами, подбитыми железом, ловко лавировал среди оборудования и штабелей древесины. Он подошел поближе, и Лумивеста невольно вздрогнула: его изувеченное лицо было покрыто ужасными шрамами, но черные глаза смотрели ясно и весело. В усадьбе Странжа все лучатся счастьем, подумала Лумивеста. От этого ей было слегка не по себе.

– Все работает, как по маслу, Чала, – сказал Верт. – Я только что смазал и станок, и мотор, так что… Ох, простите, миледи…

– Верт, миледи коронесса хотела бы поплотничать. Там верстак свободен?

– Конечно, свободен. И все инструменты в полном порядке. Вам какие материалы понадобятся, миледи?

– Несколько брусков мягкой древесины, хорошо бы сосновых, без сучков, квадратных, со стороной примерно в четверть локтя, и…

– А еще горсть кнопок для сцепки, – добавила Чала. – Надеюсь, у нас есть запас.

– Полные кадки.

– И гвозди с плоской круглой шляпкой, и шпонки в палец толщиной… – Чала обернулась к Лумивесте: – Я так понимаю, вы хотите поскорее?

– Да, конечно. Но я вот даже не подумала про кнопки и…

– Значит, красить не будем, протрем наждачкой для гладкости.

– Ну тогда уж и лаком покроем, – сказал Верт.

– Миледи, лак быстро высохнет, – заверила Чала. – К вашему отъезду все будет готово. Вас устраивает?

– Разумеется.

Чала еще раз огласила список требуемых материалов, а Верт загибал пальцы – они у него были на удивление длинные и тонкие, даже странно для рук мастерового. Лумивесте пришла в голову еще одна мысль.

– У вас не найдется, случайно, небольших железных скоб? Которые можно сложить в прямоугольник? – Она снова жестом изобразила, что имеет в виду.

– Можно взять два уголка, вот так, – кивнула Чала. – Верт, проводи миледи к верстаку.

– Следуйте за мной, миледи, – сказал Верт.

Варис склонился над аккуратно подстриженным кустом в саду, разглядывая греющегося на солнышке ежа. Затем прошел еще несколько шагов, обернулся и посмотрел на усадьбу. Над южным карнизом виднелись хрустальные грани купола в Ярком Покое.

– Что там сейчас происходит? – спросил Варис.

Агата сидела на садовой скамье неподалеку и глядела на озеро.

– Служба заканчивается, – ответила она, не поворачиваясь. – Березар был бы прекрасным чародеем, если бы не воспринимал магию как Голос.

– Если бы… Миледи волшебница пытается меня спровоцировать?

– Я никогда этого не пытаюсь, – серьезно ответила она и шутливо добавила: – Никогда в жизни.

На Агате был пандектский наряд, отчасти напоминающий ее одеяние в первый вечер: длинная туника из черного льна, без рукавов, собранная складками у ворота, с разрезом до колена, подпоясанная белым витым шнуром с узелками, и простые черные сандалии. Волосы были замысловато перевиты черной шелковой лентой.

Варис ни с того ни с сего отвесил ей поклон и последовал за ней к лодочному домику. Агата постояла на мостках, потом забралась в лодку. Варис присоединился к ней, отвязал канат и сел на весла.

– Давай я порифмую, – предложила Агата.

– Да здесь… всего… пара гребков…

Лодка причалила к острову. Ее пришвартовали с носа и кормы, прочно, чтобы не отвязалась, и Агата легко ступила на каменный причал.

– Жизнь за городом… идет некоторым на пользу, – сказал Варис.

Агата рассмеялась, и они пошли в рощу.

Островок был небольшим, шагов двадцать в длину. В центре, среди тесно растущих деревьев, виднелся круглый белокаменный павильон со стройными колоннами высотой в полтора человеческих роста. Половину павильона накрывал купол, вторая оставалась под открытым небом. Внутри по окружности стояли три обсидиановые скамьи, а посредине красовалась скульптура, изображающая Богиню в четырех Великих Аспектах и в сопровождении спутников: Корис и Роза Ветров, Шиара и Палион, Эвани и Длань, Ведда и Матерь-Волчица.

Встав между колоннами, Агата погладила их кончиками пальцев и недовольно поморщилась:

– Какое-то все шаткое. Грунт просел, фундамент сдвигается.

– Павильон не рухнет?

– Пока нет. Однако до первых морозов надо бы отремонтировать. Мы с Вертом этим займемся. Иди сюда, садись.

Варис уселся на черную обсидиановую скамью, прохладную и гладкую, как лед. Агата устроилась между Веддой и Корис – между Знанием и Природой, – скинула сандалии и вытянула загорелые ноги, касаясь лап Волчицы.

– Такое непочтительное отношение больше свойственно мне, – заметил Варис.

– Ты же знаешь, я не могу не почитать Богиню. Это не дерзость, а обожание. – Она со смехом откинулась в объятия каменных рук. – Рассказывай, как там столица.

Варис запрокинул голову:

– Профессор Шепот наколдовывает новую линзу для Великого Ока, диаметром в четыре локтя. Удивительное зрелище: капля расплавленного желтого стекла силой волшебства парит в безвоздушном пространстве и, вращаясь, постепенно становится мениском. Шепот полагает, что для устранения всех примесей и окончательной формовки потребуется еще полторы недели. Два ученика подменяют его, когда ему требуется перерыв на сон.

– Да, сон, – ни с того ни с сего повторила Агата.

– А люди Фалконера обнаружили во дворце еще один зал. Библиотеку. В ней хранили не книги, а свитки, так что к эпохе, изучаемой Фалконером, они не относятся. Судя по всему, в университете сейчас все передерутся за право исследовать находку.

– Трудно представить, что после стольких лет во дворце еще остались непростуканные стены, а уж тем более неисследованные залы.

– Воистину, воистину… – начал Варис, но тут же осекся, оборвав ритм своей речи, и прерывисто задышал.

С ветки спорхнула крошечная птаха и уселась Варису на плечо. Агата с едва заметной улыбкой посмотрела на нее.

Лумивеста вышла из плотницкой во двор, залитый полуденным светом, потянулась, выдохнула пары лака и втянула в ноздри прохладный свежий воздух. После грохота инструментов в кузне на дворе казалось очень тихо, и багряная листва хрустела под ногами, как битое стекло.

Через дорогу, под деревом, Шора крутила в руках две сигары, что немного напоминало фокус Речен с карандашами. Услышав шаги Лумивесты, Шора обернулась и сунула сигары в карман.

– Доброго вам дня, миледи.

– И вам доброго дня, Шора.

– Спасибо, если не шутите.

– Не шучу. Хороший вы сделали ход, пустив в бой кавалерию.

– Конечно, лучше бы полная победа, – беззлобно сказала Шора. – Если бы нам удалось вас выманить, то в лесу вас ждал сюрприз. Но вы с Речен – отличная команда. Сама по себе Речен отчаянная, как и я. Странжу приходится меня сдерживать. В общем, славно поиграли.

– Может, до моего отъезда сыграем еще.

– Я не против. Только давайте без милорда Вариса, он чересчур все усложняет. Пусть игру подготовит милорд Странж, а его место займет Сильверн.

На озере к югу от усадьбы что-то сверкнуло. Лумивеста посмотрела туда и увидела сияющую золотистую линзу, будто парящий глаз, над зданием, которого там быть не могло: дворец с башенками, контрфорсами и аркбутанами, мостами и стенами с узкими бойницами. Казалось, его можно было разглядывать одновременно со всех сторон. В зал с высокими сводчатыми потолками через витражные окна падали разноцветные лучи света; потом пространство дрогнуло, завертелось, пошло рябью, то ли складываясь, то ли разворачиваясь, и перед Лумивестой возникла осыпающаяся стена, за которой виднелись стеллажи, заполненные свитками, а в воздухе кружили золотистые пылинки.

– Что это… неужели это листурельский дворец?

Не оборачиваясь, Шора сказала:

– Не знаю, миледи. Я никогда не была в столице.

– Это какое-то колдовство…

– Наверное, миледи, Агата и Варис уплыли на остров и теперь там беседуют, – сказала Шора и негромко добавила: – Знаете, миледи, это похоже на сон: как только понимаешь, что это сон, то все сразу же развеивается.

И действительно, здание исчезло, оставив по себе только дрожащее марево, будто от жары, хотя день выдался прохладным.

Лумивеста кивком попрощалась с Шорой и вернулась к усадьбе. Странж любовался садом с восточной колоннады.

– Добрый день, Лумивеста.

– И вам доброго дня, Странж.

– Агата говорит, ночь будет ясная и теплая, только ближе к полуночи похолодает. Так что пьесу-маску мы сможем поставить в саду.

– Да что вы! У меня в коронате такого не сделаешь, слишком много снега. А как у вас все это происходит?

– Ничего необычного, – ответил Странж. – Поужинаем пораньше, а потом распределим роли по жребию, и все разойдутся по своим апартаментам, где узнают, кому какая роль досталась. Вам придется подобрать соответствующий костюм, желательно повычурнее – наши горничные любят непростые задания. Потом мы все вернемся в сад, и Чтец поведает нам сегодняшнюю историю. Заранее приношу извинения, что я не принимаю участия в маскараде – меня выдает кресло, – но с удовольствием посмотрю представление.

К пяти часам вечера в обеденной зале на небольших столиках расставили яства: пироги с мясом, зеленый салат и еще одно блюдо, которого Лумивеста никогда раньше не пробовала, – холодная вермишель с пряным арахисовым соусом.

Блисс вкатил в зал тележку с горкой черных бархатных мешочков.

– Кто первый? – спросил Странж.

Гости зашептались между собой. Наконец к тележке подошел Винтерхольм, зажмурился, вытянул один из мешочков, сунул его под мышку и направился к выходу со словами:

– Увидимся, когда наших лиц не будет видно.

Один за другим гости выбирали мешочки и покидали залу.

Вернувшись в апартаменты, Лумивеста развязала бархатный мешочек. Внутри, обложенная смятой папиросной бумагой, чтобы нельзя было определить на ощупь, оказалась деревянная маска, покрытая ярко-красным лаком. Нащечные пластины и подбородочный щиток, скрепленные кожаными шнурами, были подвижными. Пустые глазницы и отвисшая челюсть придавали маске демонический вид. Лумивеста приложила маску к лицу и посмотрела в зеркало: не так страшно, напоминало какой-то церемониальный образ.

Лумивеста вызвала горничную, которая, выслушав просьбу, принесла короткий камзол из красного атласа, расшитый черными узорами, узкую юбку из черного сафьяна и высокие сапоги. Горничная помогла Лумивесте одеться и объяснила, что легче всего попасть в сад, если спуститься к выходу по южной лестнице.

В саду повсюду мерцали свечи, а вдоль тропинок и у скамеек были расставлены высокие газовые светильники. В восточной оконечности сада виднелся павильон с открытой верандой и невысокой сценой с темным задником – летний театр. В хорошую погоду представления давали под открытым небом, а в дождь зрители располагались под крышей. Сейчас на сцене стояли только табурет и пюпитр.

К воротам подошла Речен в разноцветном лоскутном наряде без рукавов и в черных сапожках на высоких тонких каблуках. На сапожках поблескивали серебряные пуговки. Маска Речен была сплетена из ярких шелковых лент; концы ленты, продетые в локоны прически, ниспадали на плечи или, завязанные тугим узлом, внахлест перекрывали ей губы. Она приобняла колонну и застыла, чуть согнув ногу в колене, неподвижная, будто мраморная нимфа. Как только Лумивеста приблизилась к ней, Речен медленно-медленно повернула голову, в упор посмотрела на Лумивесту, потом снова отвернулась и уставилась куда-то вдаль. Лумивеста взглянула было в ту сторону и пошла дальше.

– О, Алая Дама! – послышался голос Дани.

Дани выпала роль Чтеца; маска бронзово-золотистого цвета скрывала только верхнюю часть головы, оставляя свободным рот, а в глазницах посверкивали широко открытые глаза из молочно-белого и голубого стекла. От плеч до пят Дани была задрапирована отрезом золотистого шелка с длинным шлейфом.

Глядя на маску, Лумивеста неожиданно сообразила, что стеклянные голубые глаза совершенно не похожи на живые черные глаза Дани. Золотистый цвет маски выгодно оттенял темную кожу, но встречались ли голубоглазые люди на далекой родине Дани? А если нет, то как она воспринимает такой цвет глаз?

Лумивесту внезапно охватил необъяснимый, какой-то детский страх: а вдруг если слишком долго или слишком хорошо носить маску, то ее уже не снимешь? Она невольно коснулась деревянной щеки.

– Вы Луна, невеста Солнца, – произнесла Дани. – Ваша любовь сильна, но вам тревожно. Дело происходит в стародавние времена, когда всех знали в лицо. Ваша улыбка сияет каждый светлень.

– Понятно, – сказала Лумивеста.

Дани торжественно кивнула и золотистой кометой устремилась в сад.

Лумивеста тоже двинулась по тропке. На лужайке неподалеку стояли металлические столики и стулья. На столиках горели свечи в подсвечниках цветного стекла. За одним столиком, уставленным блюдами с печеньем и булочками, сидели двое – Винтерхольм и Эдеа.

Винтерхольм вздрогнул и обернулся к Лумивесте. Он был в плетеной кожаной маске с бронзовыми заклепками и в облачении кверцийского центуриона: кожа, бронза, багряный плащ, ботинки с толстыми подошвами. Наряд выглядел поношенным, точнее, ветхим – казалось, он вот-вот рассыплется.

– Сестрица, – произнес он медовым голосом, – как я рад вас видеть, и тебя, и твоего супруга. Позволь представить тебе мою женушку. Она, конечно, не из наших, но очень пригожая, правда? Разумеется, для смертной. Я так ее люблю!

Эдеа встала и поклонилась. На ее маске цвета морской волны волшебно сверкнули золотые искорки. Горизонтальная складка маски отмечала место рта, но губы не были очерчены. Длинный хитон из полупрозрачной зеленой ткани с разрезами по обеим сторонам крепился на одном плече. На кверцийских фресках в таких нарядах обычно изображали муз. Эдеа вышла из-за стола, и оказалось, что на ногах у нее типично кверцийские сандалии с высокой шнуровкой.

– Приятно познакомиться… сестра… – неуверенно сказала Лумивеста.

Эдеа склонила голову, но не произнесла ни слова.

– У нас так много родственников, что сестра в них все время путается, – поспешно добавил Винтерхольм. – Я Владыка тех, кто охраняет нас воинскими копьями.

Лумивеста попыталась сдержать невольный смешок, но вспомнила о своей роли и засмеялась в голос.

– Рада тебя видеть, Бог Копьеносцев, – сказала она.

Винтерхольм отвесил поклон и жестом выразил свою искреннюю благодарность.

Лумивеста пошла дальше.

Вдали беззвучной легкой поступью скользила Речен. Лумивеста повернулась, чтобы последовать за ней, и увидела, как за живой изгородью Винтерхольм поправляет хитон Эдеи, чтобы он потуже обтягивал бедра и грудь.

Лумивеста еще не поняла, о чем будет пьеса, но уже волновалась.

Иногда смешная история превращается в ужасающую и полную смертей, а иногда то, что начинается как древняя пандектская трагедия с равнодушными богами и жестокими смертными, оканчивается танцами и смехом.

Кто-то коснулся ее руки.

Она обернулась, но никого не увидела. Из-за спины послышался голос Вариса:

– Обрати ко мне свой темный лик, сестра моя, Ночное Светило!

На Варисе был белый кожаный камзол замысловатого покроя, с широкими плечами, пеплум и короткий плащ; одна нога в белом чулке и черном сапоге, другая контрастно в черном чулке и белом сапоге. Из маски белоснежного фарфора, разбитой на кусочки и небрежно склеенной, торчали железные древки стрел.

– Мы с тобой знакомы, брат?

– Я знаю, кто ты, и это главное. Твой супруг тебя заждался. Пойдем? – сказал он, подавая ей руку.

Они сделали несколько шагов, и перед ними возникла темная фигура: Березар, в простом черном одеянии, с накинутым на шею длинным серебристым шарфом. Серебряные штрихи на блестящей черной маске создавали впечатление лица.

– Нет-нет, брат Небосвод, не надо лишних слов! – воскликнул Варис. – Я провожаю даму к ее супругу.

Березар склонил голову в ответ и отступил в тень.

Длинный стол ломился от яств. Во главе стола сидел Сильверн в ярко-желтом балахоне и с тяжелой золотой цепью на груди. Маской Сильверну служил диск чеканной меди.

– Сюда, пожалуйста, – негромко произнес Варис. – Он будет рад тебя видеть.

Сильверн, качнувшись на стуле, протянул руку к Лумивесте:

– Подойди ко мне, жена. Подойди поближе. Мне… трудно сдвинуться с места.

– Мой господин Солнце в подпитии.

– Я упиваюсь лунным светом и не хочу останавливаться. Сядь рядом, чтобы я мог к тебе притронуться.

– Не надо ко мне притрагиваться, – ответила Лумивеста. – Уже стемнело, мне пора одарить своим светом других.

Она гордо вскинула голову и отвернулась. Варис куда-то исчез.

К ней подбежала Речен, потряхивая лентами маски, сотворила хрустальный бокал, наполнила его из кувшина, который парил в воздухе, и с поклоном передала Лумивесте.

В бокале оказался сидр. Лумивеста пригубила напиток, и перед ней вдруг возник Березар – Небосвод. Он протянул ей руку в серебряной перчатке и повел танцевать под звуки мандолины, доносившиеся непонятно откуда.

По саду веяли ароматы цветов, легкий ветерок колыхал воздух, обдавая кожу едва заметным теплом – наверное, так чувствуют себя рыбы в воде. Лумивеста пока еще не видела Агату и подумала, что это может быть ее рук дело. Звезды были ласковыми и счастливыми, как взгляд Березара.

Речен жонглировала дюжиной горящих каминных спичек; пропитанные фосфором деревянные палочки летали над ее руками, окутывая ладони золотистым сиянием.

Появился Винтерхольм, нетвердо держа в руках бокал. Он прикурил сигару от спички Речен и выдул колечко дыма.

– Рад снова увидеться, сестрица Луна, братец Ночной Покров. Вы так мило танцуете! – Он поклонился, и его доспехи лязгнули.

– Где твоя жена? – спросила Лумивеста.

– Она… – обеспокоенно начал Винтерхольм. – Она, наверное, где-то… Давай-ка отойдем в сторонку и поговорим про…

Из увитой зеленью беседки выступил Варис. В щелях между неплотно прилегающими осколками его фарфоровой маски виднелась усмешка. Он молча указал на стол, за которым сидел Сильверн.

– Кажется, я слишком долго не уделяю внимания супругу, – сказала Лумивеста.

– Нет-нет! – воскликнул Винтерхольм. – Он же ведет себя… то есть ты же не будешь…

– Буду.

Она выпустила руку Березара и направилась к столу. Березар проводил ее взглядом. Винтерхольм нерешительно шагнул следом за ней, но остановился.

Владыка-Солнце все еще сидел за столом, весьма довольный собой. Рядом с ним сидела Эдеа.

– Вот видишь, – послышался голос Винтерхольма откуда-то издалека, – как Солнце любит мою супругу, хоть она и простая смертная.

– Да уж, – хмыкнул Варис, – нечего ей прозябать в тени.

Речен обернулась и сделала жест, означающий смех. Варис расхохотался, а следом за ним засмеялся и Березар.

Лумивеста на миг задумалась. Сильверна и Эдею связывали супружеские узы, и не только они. К тому же в смехе Вариса звучала горечь, а маски, будучи действующими лицами сегодняшнего представления, требовали определенной реакции.

– Эта женщина заняла мое место, – сказала она, – а вам смешно, что я там не сижу? Что означает ваш смех и по какому праву она там оказалась?

– Я думал, – заплетающимся языком произнес Сильверн, – что тебе не хочется быть со мной.

– Может, так, а может, и не так. Как бы там ни было, мало ли кто еще захочет?

– Я решил выразить этой женщине свое уважение!

Варис громко возгласил:

– Кто прав, а кто неправ?

– Не может быть никакого уважения там, где столько неуважения! – заявила Лумивеста. – Я требую справедливости!

– Потребуй еще раз, и ты ее получишь, – прозвучал голос Агаты со сцены.

Она сидела на табурете у пюпитра. Перед ней лежала закрытая книга, а над ее головой радужно переливалось сияние. Сначала Лумивеста подумала, что это волшебство, но оказалось, что это тонкие полоски фольги, трепещущие под ветерком.

– Это причуды Солнца, – негромко проговорил Березар-Небосвод. – В твоих силах его простить.

Лумивеста замялась, понимая, как разворачивается действие. Варис, дух-Трикстер, подстроил встречу Солнца и Луны в самый неподходящий момент и убедил одного из малых богов, что ему пойдет на благо, если великий владыка-Солнце соблазнит его жену. Луна воззвала к Правосудию и потребовала их рассудить, но у нее был шанс передумать. Она имела полное право передумать, потому что в пьесе Масок не было строгих правил и можно было произносить любые реплики.

Но сюжет и характер персонажа требовали определенного поведения.

– Я требую правосудия!

Речен тронула струну мандолины, издавшую тревожный звук.

– Да будет так, – возгласила Агата, – и не будет иначе. Солнце и Луна, прежде вы двигались в одном ритме, и дни сами именовали ваши обличья. Теперь же порядок нарушен, вы в разладе, час за часом и день за днем, к вашему же горю и к смятению смертных. Им придется потрудиться, чтобы узнать, когда вы полны, а когда впусте.

– Я… я этого не хотела, – сказала Лумивеста.

– Тогда пусть твои желания охолонут, – сказала Агата и повернулась к Эдее. – А ты, смертная женщина на чужом месте, жена малого бога, ты предала свой обет и свой род.

– Я не такая, как вы, боги, которые создают вещи по своему желанию, – воскликнула Эдеа. – Я даже не королева, которая может потребовать чего-то и получить желаемое. У меня всего лишь крошечная частица вашей силы.

– Тебе тяжело, но не так тяжело, как королеве, спасающей своих подданных от голода и войны. Тебе тяжело выполнить самые простые вещи: не быть тщеславной, не разрывать чужие узы. Ты не только не сумела стать богиней, но и не смогла быть той, кем должна бы быть.

Агата взмахнула рукой. Что-то вылетело из ее ладони, и Эдеа вздрогнула от удара. На ее рукаве цвета морской волны повисла смятая длинная лента, алая, как кровь.

– Это… это моя кровь, – запинаясь, промолвила Эдеа. – Моя нутряная кровь…

– Ты дитя земли, а не духа. Тебе выпало страдать первой на земле. Но твои страдания будут следовать движению Луны, чтобы ты не забыла, почему кровоточишь.

– Правосудие не думает обо мне!

– Верно, – изрекла Агата с нечеловеческим спокойствием. – Правосудие не думает ни о ком, кроме себя самого. А ты, малый бог… ты полюбил смертную женщину, но твоя любовь была ущербна. Ты увидишь, как твои дети разбредутся по смертной земле и будут убивать друг друга ради благоволения Солнца, но никогда не узнают почему.

Винтерхольм, склонив голову, упал на колени.

Агата повернулась к Варису, который расслабленно опирался о фонарный столб.

– А у тебя, Трикстер, больше свободы, чем у любого другого бога, но ты ею злоупотребил, чтобы посеять раздор.

– Хорошо получилось, правда? – с улыбкой спросил Варис. – Приятно иногда нарушать трапезу богов. У них не нашлось для меня места за столом, теперь пусть они обеспокоятся.

– Раз уж ты упомянул беспокойство, то…

– Ох, ну сколько можно! – воскликнул Варис. – Не рассказывай, а делай! – Он развел руками. – Разумеется, ты меня накажешь. Мы поступаем так, как требует наша натура, и не можем этого изменить. А ведь мы же боги! И если бы мне дали шанс, я поступил бы точно так же. – Он воздел руки к небу, погрозил кулаком. – Потому что это замечательная шутка!

Агата снова взмахнула рукой. К Варису метнулся сверкающий черный снежок, ударил в грудь и рассыпался сияющими блестками.

Варис задрожал, выгнул спину дугой, пошатнулся и припал на колено. Из широко растянутого рта под надломленной маской не вырвалось ни звука. Варис выгнул спину дугой и когтистыми пальцами процарапал землю.

– Новое обличье для новых шуток, – визгливо протянул он. – Что ж, прошу прощения, но я вас покину, у меня еще много дел. Интересно, признаете ли вы меня, когда мы увидимся в следующий раз?

Он подскочил к сцене, запрыгнул на нее, неуклюже отвесил Агате церемонный поклон и скрылся за кулисой.

Никто не шелохнулся. Из лодочного домика вышла Дани в золотом одеянии, будто в отблесках заката. Она сняла маску и положила ее на стол. Сильверн тоже открыл лицо, затем Эдеа и остальные. Речен, развязав ленты маски, подбросила ее к небу, где маска завертелась огненным колесом. Речен вытащила откуда-то черную мандолину и заиграла. Блисс подал гостям стопки яблочного бренди, согреться в ночной прохладе. Все выпили, обнялись и отправились назад в усадьбу.

Под дверной ручкой апартаментов Вариса виднелся сложенный листок. Лумивеста развернула записку. «НЕ ЗАПЕРТО. ВХОДИТЕ». Лумивеста вошла.

В апартаментах стояла тишина, будто никого здесь не было; в спальне горел камин. Лумивеста приблизилась к изножью кровати. Обнаженный Варис сидел у камина, глядя в огонь. Отсветы пламени на коже казались позолотой на мраморе.

Присев на корточки, Лумивеста коснулась спины Вариса, там, где на пояснице виднелся небольшой круглый шрам от клинка, когда-то пронзившего торс насквозь, под ребрами. Удивительно, что Варис выжил.

– По-твоему, я беззащитен и меня легко убить? – спросил он.

– Нет, я ничего такого не думаю. Откуда у тебя такие мысли?

– Мне вспомнился твой рассказ об охоте на оленя.

– Но… нет, тогда все было не так.

– Да. Однако неужели отец не внушил тебе, что корону нельзя показывать свою слабость никому? Особенно другому корону.

– Да, отец меня об этом предупреждал, – ответила она. – А еще он объяснил мне, что нежность и ласка – это не проявление слабости.

– Значит, он был очень неординарным человеком и ты по праву чтишь память о нем. – Варис повернулся, ласково погладил ее щеку и висок, а потом протянул руку к ее поясу туники. – Ты позволишь?

Она заложила руки за спину.

– Я не буду возражать.

– Возможно, ты потом пожалеешь о своих словах, – шутливо произнес он и приложил палец к губам Лумивесты, не давая ей ответить.

Полчаса спустя, когда он нарочито медленно и аккуратно складывал ее последний чулок, она наконец-то сообразила, что именно он имел в виду.

– Тебе вообще знакома эта легенда? – едва дыша, вымолвила Лумивеста.

– Нет. Она из Даниных краев. Но мне она нравится больше наших: в истории о раздорах ревнивых, вспыльчивых, страстных и оттого понятных богов больше художественной ценности, чем в историях об алчных чародеях и их борьбе за власть. К тому же нисименские мифы затрагивают самые основы жизни, а в наших Луна просто-напросто сходит с прежней орбиты, из-за чего злые чародеи погибают в потоках лавы.

– Я когда-то читала книгу, где все это описано иначе, – сказала Лумивеста. – Там чародеи были разные, как обычные люди, а некоторые даже хотели творить добро. И погубила их не ошибка, а один из них самих, потому что понял, что им нельзя доверять эту новую власть.

– Он тоже погиб в жерле вулкана?

– Да.

– Что ж, такова сила искусства, – сказал Варис. – Бывает, что «Еженедельный резонер» публикует фельетон о какой-нибудь парламентской комиссии, именуя ее членов «низвергателями Луны». И все они попадают в жерло вулкана.

Он закрыл лицо рукой.

– У тебя снова голова болит?

– Нет-нет. Правда нет.

Лумивеста рассмеялась:

– Вот, ты опять заставил меня ждать, пока ты не расскажешь мне историю об историях. А теперь моя очередь вести с тобой игру.

Он чуть сузил глаза, сверкнувшие отраженным светом пламени, а потом кивнул.

– Я задам тебе вопрос, – сказала Лумивеста, – на который ты обязан ответить. И после этого можешь спросить меня о чем угодно.

– Отвечать надо честно?

– Я полагаю, что ты не будешь лгать.

– Туше. Кончетта, – сказал он. – Спрашивай.

Лумивеста замялась на инстанту-другую, а потом отрывисто произнесла:

– Почему Агата?

– Потому что кто-то должен, а я могу. Я не тщеславен и не глуп, поэтому не воображаю, будто, кроме меня, на это никто способен, но никого другого больше не нашлось. Разумеется, за исключением Странжа – я считаю, что он на все способен. Как бы то ни было, весьма… отрадно знать, что ты нужен.

– Задавай свой вопрос, – сказала Лумивеста.

– Сколько грошей в марке?

– Что-что?

– Сколько медных грошей в золотой марке? В лескорийской, само собой.

– В золотой марке десять серебряных талеров, в талере десять медных грошей, – медленно ответила она. – После Алостилетовой реформы, разумеется. То есть сто грошей.

– Спасибо. На этом игра окончена или у тебя есть еще вопросы?

Она повернулась, крепко схватила его за плечи и повалила на ковер. Пламя в камине колыхнулось, зашептало. Варис не сопротивлялся.

– Вот мы с тобой и есть вопрос, – сказала она. – Надо было с самого начала с этим разобраться. Если хочешь, ставь его жестко, я за жестким ответом не постою.

– И это хорошая игра.

В столовую Лумивеста спустилась ближе к одиннадцати. Там были только Эдеа и Сильверн. Перед Сильверном стояло блюдо с жареными колбасками, тарелка яичницы и булочки. Веселине не пришлось долго уговаривать Лумивесту отведать того же («Начните вот с этих трех, миледи, а там и еще две подоспеют, с пылу с жару»).

– Неужели я спросонья совсем позабыл о правилах приличия? – внезапно спросил Сильверн.

Лумивеста сообразила, что неотрывно смотрит на нож и вилку в его руках.

– Со мной иногда такое бывает. Увы, колиане не знакомы со «Сводом Кларити», – продолжил он.

– Ох, извините… Я просто следила за тем, как вы обращаетесь с ножом, и задумалась о… точности.

Эдеа рассмеялась.

– Прошу прощения. – Сильверн отложил нож и вилку, водрузил локти на стол (непростительное нарушение предписаний «Свода светских манер принцессы Кларити») и, опустив подбородок на сплетенные пальцы, с лукавой улыбкой уставился на свою консейль.

Эдеа с трудом подавила смех. Сильверн удивленно приподнял брови.

Эдеа ойкнула и снова захохотала.

– Ох, как бы икота не началась, – сокрушенно сказала Веселина, водружая на стол два полных чайника.

– А принесите-ка нам кувшин абрикосового сока, – попросил ее Сильверн. – На всякий случай.

Эдеа наконец успокоилась.

– Я впервые в жизни оказалась там, где звучит так много настоящего смеха, – сказала Лумивеста. – Мне будет очень трудно вас по-настоящему отблагодарить.

– А вы приезжайте сюда почаще, – посоветовал ей Сильверн.

– Вы даже не представляете, как повлияло на Вариса общение с вами, – негромко произнесла Эдеа. – Это лучше всяких благодарностей.

– Ой… – выдохнула Лумивеста. – Не смешите меня. Кстати, странно, что здесь нет этого, из парламента… милорда Извора, хорошего друга Вариса. Вот кому не помешало бы отдохнуть и расслабиться.

Веселина замерла в дверях, повернулась и снова вышла, так и не оставив на столе кувшин сока.

– Извор сюда больше не приезжает, – сказала Эдеа.

– Прошу прощения, – спохватилась Лумивеста. – Кажется, я опять что-то не то сказала.

Сильверн и Эдеа долго молчали.

– Да, наверное, сейчас моя очередь, – вздохнул Сильверн и обратился к Лумивесте: – Видите ли, в последний раз Извор был здесь несколько лет назад. С ним приехал его спутник, если честно, проходимец. Возможно, он действительно испытывал какие-то чувства к Извору, но больше всего его привлекало то, что Извор – влиятельный корон в парламенте. Рисси был слабеньким чаротворцем, его по-настоящему интересовала только сила и влиятельность других. Разумеется, Странж это сразу понял, да и Варис, по-моему, тоже. Вскоре это стало ясно и всем остальным. Увы, кроме милорда Извора. Варис решил не приезжать сюда на время визита Извора и Рисси, но не знал, что здесь будет гостить и Агата.

– А проходимец все-таки был чародеем.

– Да. И не оставлял Агату в покое. Просил у нее уроков, выпытывал секреты мастерства – в общем, все то, что, по мнению учеников, обязаны давать учителя. И, простите меня за вполне объяснимое предположение, он возомнил, будто она жаждет быть соблазненной. В конце концов Агата ушла в лес, побыть в одиночестве. Рисси украдкой последовал за ней, чтобы, как ему представлялось, выведать какую-то великую колдовскую тайну. И он действительно столкнулся с великим таинством. – Сильверн машинально сделал знак отворота, и тут же щелкнул пальцами, чтобы лишить его магии. – Иногда в Агате скапливается… энергия, и…

– Да, мне объяснили.

Сильверн посмотрел на Эдею.

– Что ж… В общем, там даже Варис вряд ли бы справился, а Рисси до Вариса было далеко. Вы когда-нибудь охотились на ночеоров?

Лумивеста сложила пальцы в жест-оберег.

– Но ведь она не могла…

– Что вы, даже Агата на такое не способна. Но с Рисси произошло что-то в этом роде. После этого он, к сожалению, прожил ровно столько, чтобы передать нам свою память о случившемся, но, к счастью, нам не пришлось выбирать, сохранить ли ему жизнь.

– А как же Извор?

– Извор избавился от своего слепого увлечения так быстро, что, казалось, до этого его околдовали. Он вернулся в Листурель и с тех пор здесь не появлялся. Возможно, они с Варисом и говорили об этом, но я не знаю, что именно, да и вряд ли узнаю. Впрочем, вчера за ужином Варис сказал Странжу, что Извор, может быть, приедет на праздник Солнцестояния. Хорошо бы, конечно.

– Правда?

– Если что-то нужно исправить, на расстоянии этого не сделаешь. А если ничего исправлять не нужно, то мы все будем счастливы.

Варис вошел в приемную кабинета Странжа. Вдоль стен тянулись книжные полки и застекленные шкафы, полные всякой всячины. На большом письменном столе красовался глобус в локоть диаметром. У двери в кабинет стояло удобное кресло, в котором сидела Дани и читала.

– Спасибо за вчерашнее представление, – сказал Варис. – Странж занят?

– Навряд ли, – сказала Дани. – Но на всякий случай я узнаю.

– Благодарю.

Она подошла к столу, нажала кнопку и вытянула переговорную трубку, покрытую зеленым сукном. Из трубки послышался шепот.

– К вам Варис, – сказала Дани. – Да. – Она положила трубку. – Входите.

Он открыл дверь. Кабинет напоминал приемную, но здесь было больше книг, больше сувениров и безделушек, больше документов в большем беспорядке. Странж что-то писал ручкой, купленной Варисом в магазинчике на Гранд-вокзале.

Странж закрыл ее колпачком, дернул цепочку, прикрепленную к лацкану, и спрятал ручку в карман.

– Доброе утро, – сказал он. – А почему так официально?

– Потому что я с официальным визитом, – пояснил Варис. – Дело серьезное, юридическое.

– Что ж, с вашего позволения я не стану требовать платы.

Варис сделал шаг в сторону, потом в другую, остановился у большой карты Лескории.

– Речен обнаружила кое-что в одной из провинциальных газет. Заметку о происшествии в городе Сансове, в Равнинном крае. Вы видели?

– Нет.

Варис подошел к стене и уставился на книжные полки.

– Садитесь, пожалуйста, – спокойно, но твердо сказал ему Странж.

Варис сел и сложил руки на коленях.

– Там есть мальчик. Ну такой… дурачок. Никогда не делал ничего плохого, люди за ним присматривали, оберегали. И все бы хорошо. А потом он подрос, и оказалось, что в нем есть зачатки чародейства.

– Какого именно?

– В сфере музыки. Он хорошо поет, знает все популярные песни. – Варис поглядел куда-то вдаль, за спину Странжа. – Так вот, однажды он в полный голос затянул «Подался Июнь в кавалерию». И не сдержал магии. Вы же знаете, новичков всегда предупреждают такого ни в коем случае не делать, чтобы не вышло чего дурного. А тут обвалилась каменная стена, и рухнула вся конюшня, где было пять лошадей и два конюха. Есть надежда, что один из конюхов выживет.

– В парламенте этим заинтересовались?

– Каббельс этим наверняка заинтересуется, – очень тихо произнес Варис. – Мы приняли законопроект о юридической ответственности за последствия применения магии. Хороший закон, но наш верховный судья умеет очень ловко применять хорошие законы. В этом отношении законы сродни магии – иногда их действие намного превосходит запрос.

– И что, по-вашему, сделает Каббельс?

– Он попытается отправить мальчишку на виселицу, ставлю марку против гроша.

– Да что вы?!

– Символических наказаний Каббельс не признает. Если казнить, то по-настоящему. Он устроит торжественное зрелище в воспитательных целях, чтобы все увидели, как непредвзято закон применяют к чародеям. Без разбору. Без сочувствия, без понимания, безотносительно обстоятельств. Но… – Варис умолк, закрыл глаза и поморщился.

– Я вызову Джингла, пусть снимет вашу головную боль, – сказал Странж.

– Знаете, при всем уважении к вашему лекарю, сегодня у нас выходной. А моя головная боль сама пройдет. – Варис глубоко вздохнул, открыл глаза и развел руки в стороны, показывая, что совершенно не напряжен. – В парламенте заседает не коронесса Равнинного края, а ее представитель, вполне вменяемый человек. А что вы думаете о самой коронессе?

– Насколько я помню, она разумна и справедлива.

– Что ж, будем надеяться. – Варис скупо улыбнулся. – Негоже, чтобы верховный судья чувствовал себя единовластным королем, – сказал он и с легкой улыбкой добавил: – Кстати, когда-то такие мысли считались опасными.

– Я думал, вы с Извором учли это в новой конституции.

– Пересмотренная двадцатая статья предполагает учреждение верховного суда из пяти равноправных судей. Не знаю, удастся ли нам отстоять это положение. Оно включено во второй список поправок, в отношении которых мы готовы на некоторые уступки. Мне очень хочется, чтобы третьего списка не было. – Варис сжал руки.

– Может, заварить вам ромашки? – предложил Странж. – У вас голова раскалывается, юноше это ничем не поможет.

– Да, наверное. Я и так уже напомогал. В дальней дали парламента.

– Из которого каждую деревушку не разглядишь, а тем более всех последствий не предугадаешь, – резонно возразил Странж. – Если закон не предполагает иных толкований, то юноше придется самостоятельно отвечать за себя и за свои поступки.

В кабинете стало очень тихо. Варис повернул голову, рассеянно глядя куда-то вдаль.

– По-моему, я понимаю, что вы имеете в виду. Но это весьма затруднительно. Ведь те, от кого это зависит, очень молоды. Суд вряд ли прислушается к их клятвам и заверениям… Нет, я даже не представляю, как об этом просить.

– Ничего сложного в этом нет, – сказал Странж. – Объясните примерно так: «С этого времени вы обязаны заботиться о своем друге и сделать так, чтобы подобное больше никогда не повторялось. Те из вас, кто на это согласен, будут связаны общей клятвой».

– Допустим, я так и скажу. Но по какому праву я буду их об этом просить?

– А по какому праву не будете? Лучше сделать это сейчас, иначе после гибели их друга когда-нибудь придет осознание, что такая просьба была возможна, но ее никто не сделал. Трудный выбор стоит не перед вами, Варис, а перед ними.

Варис сжал голову ладонями, будто боялся, что она и в самом деле расколется. Странж потянулся к звонку.

– А через двадцать лет? – спросил Варис.

– Ну, мало ли что может произойти. Он может спокойно умереть во сне, и проблема решится сама собой. А может быть, они с друзьями отыщут способ, как с этим жить… Такое бывало.

Варис шумно выдохнул и немного расслабился.

– И к тому времени в стране будет другой верховный судья, – добавил Странж. – Или пять верховных судей. Вы правы, это не ваша задача. Ваша цель сейчас заключается не в том, чтобы устранить всю несправедливость в республике. Однако это должно стать задачей для кого-то другого. Я свяжусь с коронессой Равнинного края – возможно, она возьмет дело на себя или предложит другую кандидатуру. И прекратите уже волноваться о принятом законе. Вы же знаете, любой хороший инструмент возможно использовать в дурных целях.

– Наверное, – вздохнул Варис, и в его голосе прозвучали северные интонации.

Странж выждал с полминимы, а потом сказал:

– Вы не возражаете, если я попрошу вас задержаться у нас на несколько дней после праздников?

– Вы что-то планируете?

– Нет. Насколько мне известно, уезжают все, кроме Агаты.

– По-вашему, я буду вам полезен?

– По-моему, вам будет хорошо.

– Извините, – хрипловатым голосом начал Варис, – наверняка здесь будет хорошо. В столице серо и сыро, там и без меня обойдутся… Завтра я отправлю Извору магнограмму. Если моего присутствия ему не требуется, то я останусь… на неделю?

– Договорились. А теперь…

– А теперь я уйду к себе и буду паинькой, – сипло проговорил Варис. – Выпью бокал виски с ромашкой и тутовой корой, а еще попрошу вас позаботиться, чтобы в ближайшие несколько часов Агата думала о чем-нибудь другом.

– Туше, – сказал Странж. – Не кончетта, но, по-моему, ничья. Вы уверены, что лекарственные травы лучше добавить в виски, а не в крепкий черный чай?

– Абсолютно.

– Вы позволите Дани проводить вас в апартаменты?

Варис хотел было кивнуть, но, поморщившись, сделал жест «да».

Странж подкатил инвалидное кресло к двери и открыл ее. Дани встала.

– Отведи меня домой, пожалуйста, – сказал Варис, неуверенно шагнув через порог.

Странж притворил дверь, немного посидел в одиночестве, потом приблизился к письменному столу, взял чистый бланк магнограммы и вытащил из кармана ручку – подарок Вариса.

Перебирая пальцами звенья цепочки, Странж долго крутил ручку в руках, так и не сняв колпачка.

Лумивеста медленно поднималась по лестнице западного крыла усадьбы. Отсутствие каких-либо звуков немного пугало, хотя непонятно почему – здесь было светло и безопасно.

Она тихонько постучала к Агате. Дверь распахнулась. На пороге стояла Агата в длинном шелковом платье цвета осени; длинные светлые волосы были уложены под сетку.

– Добрый день, миледи коронесса. Входите, пожалуйста.

– Странж посоветовал мне поговорить с вами, – сказала Лумивеста. – Я не знаю, что он имел в виду, но… если вы согласны со мной побеседовать, я буду очень рада.

– Странж искренне верит в силу общения. Проходите, присаживайтесь. Я как раз хотела спросить чаю.

Агата начала собирать листы бумаги, разбросанные по столу в гостиной; они были исписаны самыми разными почерками – и тонким неразборчивым, и четким печатным, и крупным корявым. Там и сям строки были перечеркнуты, а на некоторых листах было вымарано все – то тонкими линиями, то грубыми черными полосами.

Чаю дожидались в молчании. Иногда Агата поворачивала голову – то ли к входной двери, то ли просто на восток, – как будто к чему-то прислушивалась.

– Что ж, – наконец сказала она, поудобнее усаживаясь в кресле. – О чем будем говорить? Побеседуем о нашем общем друге?

– Мне хотелось бы… побольше узнать о вас и Варисе. Наверное, это излишнее любопытство, но…

– Да, – просто сказала Агата. – Но вполне объяснимое. Вы уже с кем-нибудь об этом говорили?

– Эдеа мне кое-что объяснила. И Варис… но очень мало.

Агата кивнула.

– Я расскажу вам, о чем прямо сейчас думает Варис. Но дайте мне слово, что об этом больше никто не узнает. Даже Странж.

– А мне надо это знать?

– Разумный вопрос. По-моему, надо.

– В таком случае, я даю вам слово.

Агата снова повернулась на восток.

– Он у себя в апартаментах, пьет виски с целебными травами, пытается уснуть, потому что во сне его не будут тревожить мысли о судебном разбирательстве по делу об убийстве магией. Естественно, его очень беспокоит это дело, но больше всего он боится, что и меня ждет смерть на эшафоте или еще какая-нибудь страшная казнь, если он прав в своей оценке верховного судьи Каббельса.

– Он вас очень любит.

– Успокойтесь, я не слышу его мыслей о вас. Да и вообще никаких его мыслей за пределами усадьбы. А вот между Сильверном и Эдеей связь сильнее. Да, он меня любит, но проявляет это по-своему. А как же любить иначе? Люди меняются, но не могут стать кем-то другим прежде, чем изменятся. Вот вы начали его любить? По-своему?

– Да, – призналась Лумивеста. – Вчера… мне хотелось его слов больше, чем его прикосновений, хотя я и жаждала его прикосновений.

Чайная чашка Агаты раскололась, точнее, рассыпалась облачком белой пыли. Лумивеста ахнула.

– Прошу прощения, – сказала Агата. – В университете есть отдельный павильон для таких, как я, чтобы мы могли обучать других в безопасной изоляции. Но продолжайте, пожалуйста.

– Эдеа рассказала мне о вас… и о нем… и я думала, если речь только о плоти, то все иначе. Но речь ведь не только о плоти, правда?

– Говорят, что да.

– «Корон-Созерцатель». Это…

– Я знаю, что это такое. Я уважаю ваше личное пространство, Лумивеста. Вы читали Мистраля?

Лумивеста хотела было ответить, но сдержалась.

– Ничего страшного, декламируйте, – сказала Агата. – Он хороший поэт, мне не повредит.

– «Лес останется лесом, пустыня пустыней, а о делах сердечных спорят и поныне…»

Агата на миг закрыла глаза.

– Вот, видите? Никакого эффекта. Так вот, обычно возлюбленным дарят сладости, цветы, милые сувениры. Варис дарит мне тишину, покой и возможность с улыбкой встречать окружающих. А что он подарил вам?

– Палиона для защиты моего короната, – ответила Лумивеста. – Железные пути. И усадьбу Странжа.

– Вот видите, вы и впрямь цените его своеобычность.

Ужин прошел спокойно и неторопливо. Все церемонии празднования Равноденствия, традиционная служба и представление были окончены. Теперь осень по-настоящему вступила в свои права – Шиара, ипостась богини, знаменующая телесное и чувственное, уступила место Эвани, покровительнице торговли.

В честь Эвани Березар принес колоду Агоры, и вскоре Странж, Винтерхольм и Речен увлеченно погрузились в безмолвную игру, жестами объявляя о заключаемых торговых сделках.

– Ты играешь? – спросил Варис Лумивесту.

– В детстве мы играли в «Казначейство». А однажды мне показали, как играть в «Королевство», там все было про политику и интриги. Я решила, что это очень сложно.

– Так и есть. А если еще добавить правила ведения военных действий и учитывать всевозможные маркеры, деньги и особые задания, то…

– А, значит, ты игрок.

– Да. В этой игре можно то, чего в политике не дозволено или не приветствуется. Например, заказные убийства.

– Ты меня научишь?

Он наклонил голову набок и сказал:

– Блисс, пришлите, пожалуйста, набор для игры в «Королевство»… – и уточнил у Лумивесты: – К тебе в апартаменты или ко мне?

– Ко мне.

– В апартаменты леди Лумивесты. И заодно большой кувшин сидра с пряностями и каминный котелок.

– Будет исполнено, милорд Варис.

Они пожелали Блиссу спокойной ночи и поднялись по лестнице. Лумивеста потянулась к дверной ручке, но тут по южной лестнице взбежала запыхавшаяся горничная.

– Милорд Варис, тут Яшмень говорит, что вам магнограмму шлют. Вы спуститесь за ней?

– Да, конечно, – сказал Варис. – Спасибо, Лири.

Он повернулся к Лумивесте. Лицо его внезапно стало лицом политика – вежливым, но пустым. Такого выражения Лумивеста не видела с тех самых пор, как они уехали из Листуреля. Ей стало жутко.

– Оставайся у себя, – предложил Варис. – Мало ли что там случилось.

– Нет, если можно, я пойду с тобой.

По центральной лестнице они спустились на первый этаж и вошли в небольшую комнату, где едко пахло химикатами, раскаленным металлом и наэлектризованным воздухом.

Юноша с ярко-зелеными глазами, очевидно тот самый Яшмень, сидел за большим столом, среди каких-то механических устройств и бумаг. Правой рукой он двигал пару рычагов на шарнирах.

– Я только что подтвердил, что готов к приему, милорд. Сейчас передадут.

– Через Левады?

– Нет, через Тиндейл, милорд.

Дани вкатила инвалидное кресло Странжа.

– Добрый вечер, Варис, – сказал Странж.

– Может, и добрый, – не оборачиваясь, ответил Варис. – Передают через Тиндейл.

– И что это означает? – спросила Лумивеста.

Странж поманил ее к себе, и они отошли подальше от стола.

– Магнограммы из столицы обычно проходят через две железнопутейные трансляционные подстанции, прежде чем попасть на крупную подстанцию в Скибских Левадах, откуда сообщения пересылают нам, – негромко объяснил он. – Тиндейлскую подстанцию со столицей связывает один-единственный передаточный пункт. Ее пропускная способность гораздо ниже, поэтому время передачи дольше, но сама связь безопаснее, поскольку уменьшает возможность перехвата и копирования.

– Понятно.

Яшмень в последний раз дернул рычаг и схватил блокнот с карандашом. В стеклянном кубе на столе запрыгали металлические иглы.

Приемное устройство магнографа представляет собой две длинные иглы, установленные на центральных подшипниках. Под действием электрического тока магниты отклоняют каждую иглу вправо или влево, чтобы те заняли определенное положение, соответствующее той или иной букве. Опытный оператор считывает свыше сотни букв за миниму, хотя во избежание ошибок стандартная скорость считывания устанавливается вдвое ниже.

Пока шла передача, Лумивеста оглядела магнографную – здесь, как и на любой другой приемной станции, повсюду висели таблицы с указанием степеней обмотки катушек, электрического напряжения и прочих данных, необходимых для стабильной работы устройств. Как и ожидалось, в рамке под стеклом висело стихотворение Шордрейка – его вкладывали даже в коробки с детскими игрушечными магнографами. Лумивеста с детства помнила стихотворение наизусть – она выучила его от оператора в отцовской магнографной.

Слушай, как иголки

Тоненько звенят:

Тетя едет в гости,

Болен папин брат.

Искорки мерцают,

Мчат по проводам

Весть большого мира

Малым городам.

Кое-что секретно,

Кое-что для всех.

Кое-кто скончался,

Кто-то вызвал смех.

Получай посланья

В день и час любой —

Что иголки принесли,

Заберут с собой.

Вести о младенце,

Весть о грабеже,

Свадебные песни,

Песни на меже.

Вестник не виновен,

Правда такова:

Иглы-спицы вяжут

Жизни кружева.

Варис неотрывно следил за иглами. Лумивеста даже решила, что он умеет считывать буквы прямо с аппарата.

Наконец иглы замерли. Яшмень снова дернул рычаг, подтверждая прием сообщения, и вручил исписанный бланк магнограммы Варису.

– Ответ будет, милорд?

– Нет, спасибо, Яшмень. Я этим займусь.

– Разумеется, милорд.

Варис повернулся и вышел из комнаты, не замечая никого и ничего, кроме магнограммы в руках. Лумивеста последовала за ним. Дани выкатила кресло Странжа из магнограммной.

В коридоре Странж спросил:

– Что там?

Варис протянул ему листок.

«ИЗВОР БОЛЕН. ПРОСИТ СООБЩИТЬ КОРОНУ КРАСНОЙ ГОРЫ ОБ ОТМЕНЕ ВСТРЕЧИ. БОЛЕЗНЬ НЕСЕРЬЕЗНАЯ, ОЖИДАЕТСЯ ПОЛНОЕ ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ.

СВЕЖTA

КОНЕЦ СООБЩЕНИЯ»

– Свежта – это кто?

– Личный врач Извора. Превосходный специалист, редко ошибается.

– Кодовое слово «красный»?

– Похоже, у тебя есть опыт, – рассеянно сказал Варис. – Ну да, в ваших краях полным-полно бандитов. И их друзей. Извините, я вас покину. – Он направился к лестнице.

Лумивеста отвернулась. Странж погрузился в задумчивость. Дани вопросительно посмотрела на него. Никто не шевелился.

– Лумивеста, объясните Дани, пожалуйста, – попросил Странж.

– Иногда необходимо зашифровать сообщение, на случай если оно попадет в чужие руки. Для этого пользуются кодовыми словами. Например, в данном случае «красный» скорее всего обозначает, что ситуация гораздо хуже. Или вообще смысл послания прямо противоположный.

– То есть врач Извора считает, что пациент при смерти, – сказала Дани.

Лумивеста кивнула.

– И вам удалось так легко разгадать шифр?

– Нет-нет, с шифром все в порядке, – сказал Странж. – Она просто считала реакцию Вариса.

– Вы мне льстите, милорд Странж.

– Вряд ли. Как вы думаете, что теперь предпримет Варис?

– Уедет в столицу. Немедленно. Любыми путями.

– Вот видите, я вам вовсе не льщу.

Варис уже поднял руку, чтобы постучать к Агате, но замер. Голова словно бы горела, лихорадочное биение пульса чувствовалось даже в кончиках пальцев. К Агате нельзя приходить в таком состоянии, но сейчас без ее помощи не обойтись.

Невидимые пальцы ласково коснулись головы, погасили пламя, и Варис мысленно услышал голос Агаты: «Все и всегда хотят от чародеев чего-то, а вот насущная необходимость в них очень редка. То, что чародей нужен именно тебе, – из ряда вон выходящий случай».

– Агата… Извору очень… – Варис приложил ладонь к виску.

«Постарайся не разрыдаться. Я сейчас уберу руку».

Он кивнул, и ласковое прикосновение исчезло.

– Мне нужно… мне нужен далезор.

«Тогда входи, поможешь мне найти халат».

Варис вошел. Агата придвинула стул к высокому зеркалу. На ней была льняная пижамная сорочка, едва скрывавшая загорелые бедра.

– Поищи халат, пожалуйста, я его где-то сбросила.

Халат обнаружился за креслом в гостиной.

– Тебе тапочки нужны?

– Нет, лучше без них. Земля и Воздух. Садись.

Он уселся перед зеркалом. Агата встала позади, за спинку стула.

– Для кого сообщение?

– Для Свежты, личного врача Извора. Скорее всего, она в госпитале Привратного парка, но я не уверен. Хотя наверняка она в столице.

– Да, конечно. Она вряд ли оставила бы Извора одного.

Варис кивнул.

– Ситуация очень серьезная.

– СВЕЖ-та. ЛИС-ту-рель. ДОК-тор. ГОС-пи-таль. Отлично.

– Гм, я никогда прежде не думал о том, какие неудобства доставляют неритмичные имена, – сказал Варис. – Похоже, ферангардцам в этом отношении повезло больше всех: ТЕ-фар Ди-АН-те, ОР-ик А-ДОР-ни…

– Варис!

– Ох, извини.

– Смотри в зеркало. Не отворачивайся.

– Знаю.

– Ты слишком озабочен другими делами. Я не смогу сотворить тебе новые глаза меньше, чем дня за три.

– Ладно.

Агата села на пол за стулом и начала говорить тихо и размеренно. Воздух словно бы сгустился. Свет ламп потускнел. Отражение в зеркале дрогнуло, как будто расплылось, а потом лампы засияли снова.

– В госпитале ее нет, – сказала Агата. – Где еще проверить?

– Дай-ка подумать… А, конечно же, дома у Извора. На улице Гикори.

– ГИ-ко-ри. Так же как ГОС-пи-таль. Отлично. Смотри в зеркало.

Агата опять начала заговор. На этот раз свет в комнате совсем погас, а в зеркале появилась женщина, сидевшая за столом. Она раскладывала пасьянс под настольной лампой. Изображение было выпуклым, будто в зеркальной линзе.

– Ой, как это? А, это вы, Варис! Странно видеть вас на боку серебряного чайника.

– Прошу прощения, Свежта.

– Ничего страшного. Речь ведь идет о Изворе.

– Расскажите мне, что случилось.

– Экономка нашла его на полу в спальне. Судя по всему, апоплексический удар. – Она вздохнула. – Глаза открыты, не моргает, реакции на внешние раздражители нет. Дыхание спокойное, сердцебиение замедленное. Он жив, а больше я ничего сказать не могу.

– И какой дальнейший прогноз?

– В подобных случаях человек иногда приходит в себя, а иногда не приходит. Мы с вами хорошо знаем Извора. Если в его теле осталась хоть крупица воли, он заставит себя вернуться. Чароход, с которым я обычно работаю, сейчас в отъезде, и мне не хотелось бы…

– Сообщите Кладену, он что-нибудь устроит.

Свежта кивнула:

– Простите, что я об этом упоминаю, но вы его душеприказчик. По-вашему, что мне делать дальше?

После долгого молчания Варис спросил:

– А что можно сделать?

– Варис, у него затронут мозг. Если нам удастся отыскать и вернуть его разум, есть вероятность, что он поврежден. Как мне поступить?

Варис начал оборачиваться, но Агата выкрикнула:

– Смотри в зеркало!

Полыхнуло бело-голубое пламя. Варис поморщился и снова взглянул в зеркало.

– Это вопрос не миним и, возможно, даже не часов. Если его не будет к твоему приезду, то, считай, его уже нет, – сказала Агата.

– Варис? – спросила Свежта, вглядываясь в далезор со своей стороны. – Вы со мной?

– Попросите Кладена найти опытного чародея, но до моего приезда ничего не предпринимайте. Кому известно о случившемся?

– Почти никому. Экономка связалась со мной напрямую, Извор дома, в больницу его еще не отвезли. Из-за праздников прием в госпитале закрыт. Извору доставили приглашение от… – Она взглянула на визитную карточку на столе. – От Клеста, на ужин.

– Клесту можно доверять. Но… попытайтесь его не очень встревожить.

– Варис, вы меня удивляете, – усмехнулась Свежта.

– Да, вот еще что, – сказал Варис. – Внезапный апоплексический удар не вызывает у вас никаких подозрений?

Свежта помрачнела.

– Какой же вы все-таки мерзкий, – печально, без злобы сказала она. – Нет, не вызывает.

– Спасибо вам, Свежта. За все спасибо. Чем я могу вам помочь?

– Наколдуйте мне сил, – устало сказала она.

– Я скоро приеду.

– Хорошо.

– Все, спасибо, Агата, – сказал Варис.

Изображение в зеркале исчезло.

Агата застонала, и Варис резко обернулся.

– Все в порядке, – сказала она, часто дыша. – Сочувствую тебе, Варис. Дай знать, если тебе понадобится моя помощь.

– Обязательно.

Он помог ей лечь в постель, повесил халат на крючок у полога кровати и принес тапочки.

– А теперь мне придется разбудить Эдею.

– Погоди.

Он остановился.

– Ты думал, что это произойдет с тобой, а не с Извором, – негромко сказала она. – Что тебя найдет клинок или пуля, а Извор будет жить вечно. Но пойми, такого никогда бы не случилось. И при всем моем сочувствии к Извору, мне очень хотелось бы, чтобы ты не терзался понапрасну и не горевал так сильно. Твоей вины в этом нет.

– Я должен горевать немножко?

– Для меня горе не бывает малым, Варис, а твое – особенно.

Он послал ей воздушный поцелуй. Она кивнула. Он вышел.

Наутро за завтраком было очень тихо. Все, кроме Агаты и, разумеется, Вариса, собрались в столовой, даже пижам не сняли – после отъезда Вариса почти никто не спал. Веселина без обычного приподнятого настроения подавала еду, хотя и улыбалась каждому и даже рассказала побасенку о том, как куры и свиньи устроили соревнование, кто первым добежит до стола. «Вы выиграли, – заявила курица, глядя на яичницу с беконом. – Хорошо, что я ни на кого не ставила».

Странж выдавил смешок, и все заулыбались следом, а Речен изобразила усмешку жестом. Березар, извинившись, ушел в Яркий Покой, молиться.

В столовую заглянул Гикори с ящичком, накрытым холщовой тряпицей.

– Прошу прощения, милорд Странж, и вы, досточтимые господа, но мастер Верт велел мне передать это миледи коронессе Лумивесте.

– Спасибо, Гикори, – сказала Лумивеста и взяла ящичек.

– Мне можно идти, досточтимые господа?

– Погоди минутку, Гикори, – сказал Странж. – Ты какой-то встревоженный. Что-то случилось?

– Если позволите, милорд, я хотел бы спросить…

– Спрашивай.

– Милорд Варис уехал из усадьбы среди ночи. Мама Чала отвезла его в карете, а мама Шора с утра все время грустит. Милорд Варис всегда грустит, когда покидает усадьбу, но он раньше никогда не уезжал среди ночи.

– Подойди ко мне, Гикори, – сказал Странж.

Мальчик подошел к инвалидному креслу.

– В столице тяжело заболел друг милорда Вариса, и Варис поехал его навестить. Ты же знаешь, как далеко от нас столица.

– Да. А милорд Варис привезет друга в усадьбу, чтобы он тут вылечился?

Странж взял мальчика за руку:

– Не знаю, Гикори. Но ты очень разумно рассуждаешь. Может, Варис и привезет своего друга. – Он оглядел сидящих за столом. – А у миледи Лумивесты есть для тебя подарок.

Лумивеста сняла холстину с ящичка и протянула его Гикори. Мальчик изумленно распахнул глаза.

– Вот, возьми, – сказала Лумивеста. – Это тебе, подарок на праздник.

Гикори бережно достал из ящичка деревянную модель железнопутейного вагона, осторожно крутанул колеса, провел пальцем по оконным рамам, звякнул вагонной сцепкой у тамбура.

– Досточтимая Эдеа, посмотрите, их можно сцеплять в состав!

– Вижу. Гикори, а ты ничего не забыл сказать?

– Ой, да! Спасибо, миледи Лумивеста. Большое-пребольшое спасибо.

– Всегда пожалуйста, Гикори. Мне помогли их сделать мама Чала и мастер Верт. Не забудь их поблагодарить.

– Да-да, миледи. Досточтимая Эдеа, а мы пойдем играть в салон?

– Конечно, Гикори. Может быть, миледи коронесса тоже захочет с нами поиграть?

– С превеликим удовольствием, – сказала Лумивеста. – Мне как раз нужно побольше узнать о железных путях.

II

Мерклый завет

Твой сон был тих, как смерть, и луч луны

Над бледной наготой твоей сиял.

Не слышно сердце, вздохи не слышны;

Я знал, ты спишь – надеялся, что знал,

Боюсь, не знал. Нагнулся прочитать

В твоем завете мерклом для меня:

Молчанье, тьму, холодную кровать,

И память, смятую, как простыня.

Мы говорили, странны и пусты

Владенья наши. Я же знал один:

Земля моих желаний – это ты.

Ты всхлипнула, я снова властелин.

Придвинулся, чтоб в твой покой войти,

Помедлил – и услышал рак в груди.

Глава 5

Правосудие и разногласия

Варис сидел у окна в купе и смотрел, как мимо пролетает темный мир. Время от времени за стеклом мелькали расплывчатые огни, желтовато-белые, какие-то неестественные в тумане; заря еще не занялась.

Так он сидел часа два, пока поезд не остановился в Шкуролесье, чтобы забрать груз молока для отправки в столицу. Состав вез почту и молоко, но в нем был и буфет с чаем и пирогами, и небольшой спальный вагон для тех, кто едет по делам в столицу. Постель Вариса была аккуратно застелена – спать он все равно не собирался.

После Шкуролесья поезд сделал еще несколько остановок; выгружали молоко и передавали почту. Дорожные знаки выскальзывали из темноты, освещенные ярко-желтыми газовыми фонарями, а потом снова исчезали. Названия станций говорили об удаленности и обособленности: Серые Врата, Ольховая Топь, Кордон Солус, Далевиль – бывшие приграничные поселки, ставшие почтовыми округами. Короны в сотне милов от нулевого столба опасались (и не только в шутку), что столица поглотит их коронаты, а сами они станут обычными муниципальными советниками.

Разумеется, этого не произойдет. Было все труднее снабжать Листурель свежими продуктами, чистой водой и газом, прокладывать широкие улицы, а теперь еще и проводить электричество, а значит, город не мог расширяться дальше.

Пока Варис раздумывал об этом, за окном, словно по волшебству, замелькали стены; поезд окутало дымом, замерцали огоньки. Колеса постукивали на стыках рельсов. Раздался свисток, состав замедлил ход.

Поезд приближался к Гранд-вокзалу. На расходящихся веером путях поблескивал свет, рельсы огромной росистой паутиной убегали в темноту. Путейные работники светили фонарями, семафоры меняли цвета.

Варис встал, размял затекшие колени, подхватил дорожную сумку и вышел из купе, направляясь по тускло освещенному коридору в тамбур.

Там, у открытого окна, стояла начальница поезда, глядя на большие карманные часы в бронзовом футляре.

– Доброе утро, досточтимый господин, – поздоровалась она сквозь свист ветра и пара. – Сегодня мы точно по расписанию.

– Разумеется, – сказал Варис, полной грудью вбирая воздух, пахнущий масляным дымом.

– Хорошо отдохнули?

– Великолепно. А теперь пора на работу.

– С Ее благословения, – сказала начальница поезда и ушла.

Варис кивнул ей вслед и прислонился к стенке тамбура. Поезд въехал под стеклянный купол Гранд-вокзала и остановился.

Вместе с Варисом из спального вагона вышли еще несколько пассажиров – судя по всему, семья – и стали разбираться с багажом под тусклыми фонарями на платформе. Вообще-то пассажирам спальных вагонов дозволялось нежиться в своих постелях еще целых два часа после прибытия поезда. Разумеется, тем, кто мог спать.

Громадное полукружье Гранд-вокзала было сверхъестественно пустым; вокзальные своды скрывались в темноте, все магазины и лавки были закрыты, работали только газетные киоски и чайная. Варис вышел через боковую дверь в непривычно холодное промозглое утро, и внезапно всю его сонливость как рукой сняло. Сквозь льдисто-голубой туман, клубившийся на привокзальной площади, смутно проглядывали черные силуэты кэбов, будто прорезанные в листе бумаги. Варис сел в первый экипаж, и кэб с ужасающим грохотом тронулся.

На листурельских улицах жизнь кипела в любое время суток. Вот и сейчас за окном кэба мелькали тележки молочников и фургоны мясников, в круглосуточных магазинчиках призывно горел свет, а у киосков высились кипы утренних газет. Под фонарем стоял стражник, сунув руки в карманы и переминаясь с ноги на ногу.

Увидев его, Варис вспомнил о новой конституции: ее статьи предполагали, что крупные города и поселки сохранят за собой право содержать независимые сторожевые отряды. Верховный судья Каббельс уже давно требовал, чтобы эти отряды передали в распоряжение его приставов. Его инициатива вполне ожидаемо не пользовалась успехом: сторожевые отряды издревле существовали в городах, а короны ревностно охраняли свои законные привилегии.

Однако Каббельс не хотел отказываться от ее продвижения и пытался объединить под властью национальной полиции отряды городской стражи или охранные силы коронатов, которые часто действовали не по закону, а по прихоти коронов или просто из местных предрассудков.

Все это требовалось осмыслить и проработать, и, разумеется, для этого было необходимо активное участие Извора.

Кэб остановился в тихом, хорошо освещенном квартале, среди уютных особняков с лужайками за кованой железной оградой. Вдоль обочин росли раскидистые орехи-гикори. Расплатившись с кэбменом, Варис толкнул кованую калитку на хорошо смазанных петлях. На верхнем этаже дома горел свет.

Улица Гикори. Одной из первых здесь поселилась негоциантка, сколотившая состояние на торговле лесом; она же и высадила здесь ореховые деревья. Сюда еще не провели электричество, но в некоторых домах уже стояли частные генераторы. Особняк Извора покамест освещался газом. Приватная электрификация требовала времени и дополнительного обслуживающего персонала, к тому же Извор с улыбкой утверждал, что электричество – мимолетная мода, от которой нет большой пользы, ведь ужин на электричестве не приготовишь.

Варис по ступенькам поднялся на крыльцо и повернул ручку звонка. Дверь открыла Кларити, экономка Извора – высокая, очень худая женщина с иссиня-черными волосами, коротко остриженными и зачесанными так гладко, что они напоминали шлем. Длинный черный сюртук – ее повседневная одежда – сегодня выглядел траурным одеянием.

– Входите, милорд Варис. Сегодня очень холодно. Подать вам чаю? Или горячего бульона? Ох, вы же всю ночь в дороге, даже позавтракать не успели…

– Нет, спасибо, Кларити. Я с удовольствием выпью бульона, но попозже.

– Да-да, конечно, милорд. Позвольте ваш плащ. Доктор наверху, в гостиной. Доложить ей о вашем визите?

– Нет, не надо.

Кларити по-птичьи кивнула, взяла у Вариса плащ и ушла.

Варис оглядел прихожую. На столике у стены лежали три стопки писем, перевязанные ленточками. Карточки на каждой стопке указывали дату получения. Варис поднялся по лестнице; на обтянутых синим муаром стенах красовались обрамленные университетские дипломы и грамоты, выданные правительствами разных стран.

На верхней площадке висела большая гравюра с изображением усадьбы Терн, короната Извора. Варис гостил там дважды. Центральный фасад усадьбы, возведенный в Среднецарствие, выглядел впечатляюще, но жить там было неуютно. Три поколения предков Извора пристроили к усадьбе три крыла, каждое в своем архитектурном стиле – Извор в шутку именовал их «гротеск», «диссиданс» и «деранжер» (это крыло напоминало алинсейские прибрежные постройки, хотя сама усадьба находилась в восьмидесяти милах от моря). «Есть люди, которые не хотят на покой, опасаясь праздности и всеобщего забвения, – говаривал Извор. – А я просто боюсь, что мне придется жить в родных пенатах». В опочивальне Извора было жарко натоплено, в камине горел огонь. Посреди комнаты стояла большая кровать под балдахином. За столиком в углу, освещенном лампой, сидела Свежта. Фалды ее сюртука аккуратно прикрывали колени, цепочка карманных часов и стекла очков без оправы отражали отблески пламени. Она отложила книгу на поднос с чашкой чая, встала, помассировала затекшую шею и протянула Варису руку.

– Я рада, что вы приехали, – сказала она. – К сожалению, ничего хорошего сообщить не могу. Пока все без изменений.

Варис посмотрел на кровать, где на подушках полулежал Извор, в стеганом шлафроке поверх атласной пижамы, до пояса укрытый одеялом, на котором бледнели неподвижные руки. Лицо его было безмятежно, усы аккуратно причесаны (Кларити постаралась, подумал Варис), а на щеках уже серебрилась щетина. Глаза закрыты, волосы убраны под ночной колпак, из-за чего лоб казался очень высоким, а лицо напоминало череп.

Свежта поднесла лампу к кровати. Яркий свет разогнал сумрак, и Извор больше не выглядел мраморно-бледным.

– Вы дотроньтесь, ему не повредит, – негромко предложила Свежта.

– Нет. Расскажите, как за ним ухаживают.

Поставив лампу на стол, Свежта взглянула на часы.

– Сейчас пять. В шесть придет старший санитар. Он будет жить здесь круглосуточно, для отдыха мы поставили ему кушетку, раз в три дня его подменяет другая сиделка.

– Он и спать будет здесь?

– Да, это обычный распорядок. Таким образом опасность сводится к минимуму, потому что сиделок всего двое.

– Разумно, – сказал Варис.

– К счастью, Извор не утратил способности глотать жидкости.

– А если он не сможет?

– Тогда мы начнем поддерживать его магией. Это нетрудно, но потребует больших усилий. Придется пригласить двоих чародеев для посменной работы.

– Хорошо.

– Между прочим, Кларити – прекрасная сиделка. Она сразу же вызвалась ухаживать за Извором, купать и одевать его. И, как видите, великолепно с этим справляется.

– Меня это не удивляет, – сказал Варис.

– Вас вообще мало что удивляет, – заметила Свежта.

– Опишите как можно подробнее, с чего все началось, – попросил Варис.

– С вашего позволения, я сяду.

Они устроились в креслах в противоположном углу спальни.

– Три дня тому назад… – начала Свежта, – да, в светлень, на третий день праздника Равноденствия, Извор не выходил из дому. Кларити сказала, что он отвечал на письма. Пришел Клест, принес продукты для ужина. Он готовит очень вкусный бараний бульон. Они поужинали…

– Вдвоем?

– Я так и знала, что вы спросите. Нет, с ними ужинала Кларити. Извор пригласил ее отметить Равноденствие, предложил позвать ее приятеля, Траммельса, он истопник в доме по соседству, но владельцы устроили вечеринку, и Траммельс весь вечер был занят. Знаете, как говорят: «Все равны, но некоторые равнее других». Так вот, Клест остался ночевать. В четверть третьего он разбудил Кларити, объяснил, что услышал шум в опочивальне Извора, а Извор не откликается. Кларити вызвала меня, и я приехала через полчаса. Обнаружила явные симптомы апоплексического удара – и больше ничего. Если бы Клест задумал что-то дурное, вряд ли бы он действовал так открыто. Для вас что-нибудь прояснилось? – почти участливо спросила она. – Хотя бы в отношении Клеста?

– Да, в некоторой степени.

Свежта вздохнула.

– У меня нет магических способностей, о чем мне неустанно напоминают, но зато у меня есть диплом фармацевта. Здесь я не нахожу никаких следов яда – во всяком случае, обычного. К тому же мне известно, что убийство с помощью магии сложно замаскировать полностью. Я несколько раз сталкивалась с такими преступлениями. Поверьте, это очень заметно. Варис, послушайте, Извор уже не молод. Он слишком много работал. Организм не выдержал напряжения, вот и все. Здесь нет никакого умысла, злого или доброго – просто самый обычный факт. И надежда на выздоровление.

– Да, конечно. И надежда.

Варис осторожно шагнул к кровати и посмотрел на Извора. Примерно через миниму он медленно протянул к нему руку и коснулся костяшек его пальцев.

– Даже не шелохнулся, – сказал Варис. – Хотя мы оба благородных кровей. Вот и верь после этого древним легендам.

– Варис, я…

– Что? – Он обернулся к Свежте. – Вы ждали чуда?

– Знаете, Варис, я никогда не питала к вам расположения. Я вас уважаю, восхищаюсь вашей парламентской деятельностью, но… – Она сплела пальцы в замок. – Врачам – даже тем, у кого нет магических способностей, – первым делом внушают, что в человеке существует неразрывная всеобъемлющая связь между плотью и духом. В кончике пальца сосредоточено все человечество, а вместе с ним – Богиня. Но вы… вы напоминаете какой-то механизм, управляемый изнутри, отмежевавшийся от внешнего мира рычагами и проводами. Отделенный от…

– От Богини. Верно.

Свежта медленно разжала руки.

– Я понимаю, вы хотите отомстить виновнику того, что случилось с Извором. Если бы я и впрямь думала, что кто-то умышленно причинил вред Извору, я бы, наверное, пожалела, что вообще хоть кого-то в жизни спасла, поскольку это бы означало, что люди – чудовища, недостойные жить.

– Оказывается, у нас с вами есть кое-что общее. Я думаю о людях так же.

– А Извор говорил мне другое.

Варис взглянул на Извора.

– Как долго человек может прожить в таком состоянии?

– В Аскорельском медицинском колледже есть пациент, который вот уже шесть лет находится в коме.

– Да, конечно, – кивнул Варис, припоминая. – Сын корона Ферлейна. Он упал с лошади. В парламенте с тех пор заседает его представитель.

– Но обычно в подобных случаях жизнь пациента не поддерживают столь долго.

– И вы мне сейчас объясните почему, – сказал Варис, не отводя взгляда от Извора.

– Установить связь с разумом пациента не очень сложно, хотя и требует большого искусства. Заявление пациента, полученное под наблюдением представителя гильдии чародеев, обладает юридической силой. В большинстве случаев…

– Разумеется. Думаю, именно поэтому отец Ферлейна отказывается от проведения процедуры.

– Решение придется принимать вам как душеприказчику.

Варис промолчал.

В дверь постучали.

– Милорд Варис, доктор Свежта…

– Да, Кларити?

– Досточтимые господа, прибыл санитар. Он ждет внизу.

Варис и Свежта спустились в гостиную. У камина лежал потрепанный саквояж-линкмен, а рядом стоял, вытянувшись в струнку, высокий мускулистый человек, рыжеволосый, коротко стриженный, в традиционной форме санитара: белая рубашка с короткими рукавами, белые брюки и холщовый жилет с большими карманами. На фоне белоснежной формы резко выделялся темный загар. На руке, через которую был переброшен аккуратно сложенный плащ, виднелась татуировка – якорь, обвитый цепью. В правом ухе висела золотисто-оранжевая жемчужина, а на переносице сидели очки с толстыми линзами.

– Треван, рада вас видеть, – сказала Свежта. – Милорд Варис, позвольте представить вам Тревана Дейна, квалифицированного санитара. Треван, это Варис, корон Корвариса. Милорд Варис отдает указания и распоряжения от имени пациента до его выздоровления.

– Мое почтение, милорд, – сказал Дейн и отрывисто, по-военному, кивнул.

– Вы бывший алинсейский морпех? – спросил Варис.

– Милорд, вы очень наблюдательны, – ответил Дейн, показывая татуированную руку. – Я служил в Островной флотилии в чине капрала. Уволен по инвалидности, в чине сержанта.

– С вашего позволения… – сказал Варис, подступив к нему поближе.

Кожа вокруг правого глаза Дейна была неестественно гладкой и блестящей, а зрачок – овальным. Судя по всему, регенерацией глаза занимался не очень умелый чародей.

– Милорду наверняка известно, – сказал Дейн, – что в связи с переходом флота с парусников на корабли с паровыми двигателями ведется также и смена личного состава. После ранения я решил получить не денежную компенсацию, а образование. Диплом санитара я получил в Аскорельском медицинском колледже. Кстати, милорд, сейчас я гражданин Лескории.

– Мне пришлось уведомить агентство по найму медицинских работников о состоянии больного, – ровным голосом произнесла Свежта.

– У меня нет никаких претензий к Островной флотилии. Позвольте поблагодарить вас за прямоту. Я ценю вашу честность. Если вы не против, то, может быть, во время моих визитов у вас найдется минутка рассказать мне о службе. – Варис повернулся и увидел в дверях Кларити. – Будьте добры, возьмите плащ у досточтимого господина.

Дейн вручил плащ Кларити и подхватил с пола свой линкмен.

Свежта повела Дейна наверх.

Варис пошел за Кларити, мимо гардеробной на кухню – небольшую комнату, облицованную темно-синей плиткой и заставленную белым фарфором. На столе, среди разбросанных бумаг, стояли пустая чайная чашка и немытая тарелка.

В кухне вкусно пахло бараньим бульоном, и Варису очень захотелось есть.

– Может быть, все-таки позавтракаете, милорд? – предложила Кларити. – Есть лепешки с сыром и пряной зеленью, и свежие плетеники с ягодами. Клест все присылает корзинки с едой, надо же что-то с этим делать, – извиняющимся тоном закончила она.

– Да, бульон и лепешки будут очень кстати. А вы не составите мне компанию, пока доктор занята?

Варис снял камзол, повесил на крючок, обернулся, жестом подозвал Кларити, снял с вешалки фартух, надел на нее, чтобы не испачкать черный сюртук, а потом уселся за стол.

Она кивнула, наполнила чашку бульоном из кастрюли на плите и начала разогревать лепешки.

Разумеется, Варис понимал, что для Кларити завтрак с ним – не то же самое, что завтрак с почтальоном или с прислугой из особняка по соседству, но сейчас, пока еще не исчезла окутывающая Вариса атмосфера усадьбы Странжа, они с Кларити могут просто побыть двумя людьми, которые заботятся об Изворе. Хоть какое-то, да дело.

Кларити ловко переворачивала лепешки, и Варис заметил, как ее постепенно покидает напряжение. У Извора, как и у Вариса, не было постоянного повара или кухарки. Оба трапезничали на работе, будь то на обеде во время совещания или на дипломатическом приеме. Званые ужины они устраивали редко, и еду туда доставляли рестораторы, вот как сейчас Клест. В остальном Извор и Варис полагались сами на себя, на жену Хламма или на Кларити.

Полное имя Кларити звучало «Кларити-в-честь-королей». Сложно сказать, было ли это проявлением чрезмерного патриотизма ее родителей или ошибкой излишне скрупулезного клерка. В детстве ее наверняка звали «юной Кларити» – именем, известным даже тем, кто никогда не задумывался об этикете и не читал знаменитую книгу. Варис, разумеется, не спрашивал об этом ни саму Кларити, ни тем более Извора. А сейчас и вовсе было не время.

Она подала Варису лепешки и замерла в растерянности – то ли остаться стоять у стола, то ли выйти из кухни. Варис жестом попросил ее сесть, что она и сделала, хотя и не сняла ни фартуха, ни сюртука.

Они немного поговорили о том, как провели праздники. Кларити росла в местечке Великий Утес, в эстуарии. Когда-то это была сельская местность, но теперь там построили склады, промышленные зоны и железнопутейное сортировочное депо. Кларити скучала по некогда бескрайним полям, но все равно родной дом оставался родным домом.

Варис вежливо поддакнул.

– Милорд Варис, мне трудно об этом говорить, но…

Он отложил вилку, аккуратно вытер губы и сказал:

– Нам всем сейчас трудно. Прошу вас, продолжайте.

– Я просто не знаю, что делать, если мы утратим милорда Извора.

– Я уверен, что он позаботился о вашем будущем.

– Нет, я не об этом. У меня нет никаких сомнений в его щедрости. Я просто не знаю, смогу ли служить у кого-то другого.

– Да, конечно, – сдержанно заметил Варис. – По-моему, я вас понимаю. Что ж, главное сейчас – не терять надежды, а если случится самое страшное, я про вас не забуду. В Лескории много достойных имений.

– Благодарю вас, милорд.

– Но, возможно, такой необходимости не возникнет.

В сознании Вариса окончательно оформилась смутная мысль. Может, перевезти Извора в усадьбу Странжа? Тогда нужен новый врач, потому что у Свежты есть и другие больные. Не идеальный вариант. Но в усадьбе Странжа больному будет лучше и, главное, безопаснее.

И, разумеется, Кларити поедет с ним. Конечно же, она будет разрываться между заботой об Изворе и заботой о его особняке, но почту легко переадресовать, а Кларити избавится от хлопот с прислугой. В общем, ей тоже будет легче.

И если случится самое страшное, то на деньги, которые завещал ей Извор, она сможет безбедно жить где-нибудь в провинции или в имении Странжа. Естественно, Кларити об этом знала, но думать об этом сейчас не стоило.

Однако не все могут покинуть столицу даже на два дня, не говоря уже о неопределенном сроке до выздоровления Извора. Клест не мог.

И Варис не мог.

Он вышел из особняка Извора, когда в безоблачном голубом небе над крышами домов едва поднялось солнце. На улицах все еще лежали тени. Варис попросил Кларити не вызывать кэб. Идти пешком было далековато, чуть больше двух милов, да еще и мост через Гранд, но прогулка и речная прохлада пойдут Варису на пользу, а в центре столицы для хорошо одетого горожанина всегда найдется экипаж. Зато Варис не стал отказываться от предложенной трости – судя по весу и защелке на набалдашнике, в трости скрывался клинок. Кларити выбрала ее не просто так.

Он твердо запретил себе думать, что состояние Извора может быть результатом чьего-то злого умысла. Если обнаружатся доказательства, можно будет принять соответствующие меры; раз уж верховный судья Каббельс так стремится засудить кого-нибудь за вред, нанесенный магией, то пусть с этим и разбирается. А у Вариса и так много дел, независимо от того, выздоровеет Извор или нет.

Было и еще кое-что, о чем следовало поразмыслить.

Завещание Извора лежало в потайном сейфе в особняке на улице Гикори. Варис лишь отчасти знал, что в нем написано, потому что кое о чем ему говорил сам Извор. Сейчас Варис не мог вспомнить, упоминалась ли Кларити в этих беседах. Вполне возможно, что в завещании сказано, как именно поступить в подобных обстоятельствах. Следует как можно быстрее с ним ознакомиться, прежде чем решать, необходимо ли проникновение в разум Извора.

За спиной Вариса послышались шаги и скрип железных колес. Он обернулся. Молодая женщина в синем платье катила детскую коляску. Варис вежливо приподнял шляпу.

– Доброе утро, милорд, – мелодичным голосом сказала няня – мама? – и пошла дальше.

Ее лицо чем-то напомнило Варису Лумивесту. К сожалению, он не успел толком попрощаться ни с ней, ни с другими гостями усадьбы. Надо им написать. Странж наверняка хочет побольше узнать о состоянии Извора, а в запечатанном письме можно сказать больше, чем в магнограмме. Вдобавок Лумивеста…

Интересно, как быстро известие дойдет до ее короната, ведь железнопутейного сообщения там нет. Можно послать на конечную станцию магнограмму, оттуда ее перешлют почтой в имение Лумивесты. Наверное, доставят как раз к приезду Лумивесты и Сильверна. Какое-нибудь невинное послание, например, «Спасибо за приятно проведенное время. Надеюсь, у вас все хорошо». А вдогонку послать настоящее письмо.

А как же ее спутник, молодой палион? Их связь действительно изжила себя или…

Нет, не надо об этом.

Он свернул на Розничную улицу и направился на запад, к реке Гранд. На улицах появились люди, явно работники после ночной смены. Садовники сметали палую листву с ухоженных газонов, служанки спешили в лавочки за свежими газетами и молоком к завтраку, привратники смазывали петли кованых ворот, чтобы скрип створок не тревожил жильцов.

Из особняков выходили владельцы, в сюртуках и шелковых цилиндрах, кто с портфелем, кто с тростью.

Здесь, на северо-восточном берегу, раскинулся зажиточный район столицы, построенный первым поколением преуспевающих негоциантов, таких как хозяйка особняка на улице Гикори. Они переехали выше по течению, подальше от зловонных водостоков в старых городских кварталах. Из некоторых особняков тут тоже открывался вид на реку. О престижных прибрежных участках выше по течению мечтали многие, поэтому в северной оконечности района разбили парк, чтобы нувориши не смели сюда проникнуть.

Варис хотел было пройтись по северному променаду у парка, но передумал. До его дома было чуть больше полутора милов, удлинять прогулку не имело смысла.

Улица выходила к кованому железному мосту через реку – он предназначался главным образом для пешеходов, но был достаточно широк, так что по нему могла проехать конная стража или карета скорой помощи. С обеих сторон моста располагались полукруглые площадки, куда могли сойти пешеходы – при необходимости уступить дорогу или просто для того, чтобы полюбоваться видами столицы.

На середине моста Варис остановился и посмотрел на реку, в сторону порта. Тихая вода поблескивала, мачты пришвартованных кораблей напоминали лес, затянутый паутиной снастей. Даже архитектурная мешанина городских кварталов справа выглядела аккуратно и упорядоченно.

Гудение кованого моста под ветром напоминало басовый гитарный аккорд. Нестройная музыка навела Вариса на мысль об Агате и о строителях моста через ущелье в Черноледье.

А что, если попросить Агату проникнуть в разум Извора? Судя по словам Свежты, процедура достаточно проста, но, как понимал Варис, провести ее может только очень умелый чародей, и даже при этом есть определенные риски и для больного, и для исполнителя.

У Вариса разболелась голова. Он закрыл глаза, крепко сдавил лоб ладонью, и боль отступила.

Нет, Агату он просить не станет, потому что Агата обязательно согласится. Надо поговорить с Кладеном – он, как глава гильдии чародеев, знает, кого порекомендовать.

Ветер усилился, мост запел. Варис пошел дальше.

В гостиной было темно из-за плотно закрытых штор. Варис включил свет. Все в комнате осталось по-прежнему, только сверкал свежей полировкой письменный стол – видно, Хламм постарался. На столе лежали стопки писем, разложенные по датам получения. Их было много, несмотря на праздники.

Среди писем Варис заметил карточку, написанную от руки: Клест просил его заглянуть на обед. Варис улыбнулся – обычно коронов приглашают куда формальнее. Впрочем, сейчас не до этикета, а с Клестом обязательно надо увидеться. Сегодня или завтра.

Тут же лежала бандероль, украшенная скрещенным мечом и жезлом – гербовой печатью верховного судьи. Конверт, адресованный Варису и снабженный надписью «С нарочным», доставили два дня назад, через день после того, как заболел Извор.

Варис вскрыл конверт.

«Приветствую милорда корона.

Примите мои запоздалые поздравления относительно Ваших трудов по внесению поправок в конституцию Лескории. Как Вам наверняка известно, конституционные вопросы представляют для меня особый интерес, и мне хотелось бы обсудить предлагаемые поправки в более неофициальной атмосфере, при личной встрече за пределами парламента.

Позвольте представить Вам, милорд корон, подательницу сего послания, досточтимую Фиалинту, гранд-капитана приставов, и, пользуясь случаем, пригласить Вас отужинать вместе с нами в удобный для Вас день. Будьте любезны, передайте Ваш ответ с Фиалинтой или же свяжитесь со мной по моему домашнему либо служебному адресу.

[гербовая печать верховного судьи]

Каббельс

ВерховныйсудьяЛескории»

А вот это уже формальное приглашение, строго по этикету. Разумеется, Варису интересно обсудить конституцию с Каббельсом, особенно принимая во внимание дату письма. О болезни Извора в нем не упоминалось. Что и следовало ожидать.

Кстати, любопытно, что собой представляет гранд-капитан приставов?

Было здесь и еще одно официальное послание – большой конверт с гравированным изображением непонятного механизма над неразборчивым вензелем.

Письмо оказалось от какого-то Организационного Выставочного комитета с просьбой принять участие в обсуждении грядущей международной выставки-ярмарки в Лескории. Составители послания явно пытались соблюсти все нормы эпистолярного этикета, поэтому витиеватое изложение просьбы занимало очень много места и включало в себя невероятное количество восхвалений, обращенных к адресату и способных смутить даже особу королевской крови. Письмо было отправлено перед праздниками.

С остальной корреспонденцией – еженедельными изданиями, счетами за электричество и воду, просьбой об оплате услуг ателье «Айвори и Айвори», а также с письмами от друзей Извора Варис решил разобраться позже.

Он прошел на кухню. В холодильном шкафу обнаружились блинчики, ростбиф, жареная курица и несколько бутылок темного эля. Варис взял бутылку и несколько ломтиков ростбифа, переоделся в пижаму, уселся на кровать и погрузился в чтение еженедельного журнала «Торгово-промышленный вестник».

Статья о строительстве новой ветки железнопутейного сообщения снова напомнила ему о Лумивесте. Он заворочался, ему стало по-настоящему больно за нее.

Такое случилось с ним в усадьбе Странжа и раньше, шесть лет тому назад, на празднике Летнего Солнцестояния. Ее звали Кокиль де Нив. Она приехала в усадьбу со своим кузеном, негоциантом. Их семья занималась торговым мореплаванием.

Она, уроженка Алинсеи, была на удивление светлокожей, гораздо бледнее, чем жители мест, удаленных от побережья. Мягкие золотистые волосы, а глаза синие, как изразцовая плитка на кухне у Извора. Аромат ее духов был пряным, горько-смолистым, экзотическим.

С собой она привезла игру «Каравелла», про торговые морские пути и пиратов. Варис со Странжем научили ее играть в «Королевство». Играла она яростно, с неистовой радостью топила бумажные кораблики и отрубала головы деревянным фигуркам вельмож.

Поэтому Варис очень удивился, когда оказалось, что ночами она тиха, нежна и необычайно ласкова. Они беседовали шепотом. Он до сих пор помнил эти разговоры. И все остальное.

А еще он помнил, как после этого встретился с Агатой, боясь, что необратимо разрушил тонкую связь между ними. Выражение ее лица все еще стояло у него перед глазами: смесь удивления, усмешки и радости примирения с жестокой реальностью, в которой существовала Агата.

С Кокиль они больше не встречались. Потом ему рассказывали, что у нее своя торговая флотилия.

Где хранятся воспоминания? Естествоиспытатели утверждают, что их хранит мозг. Если поврежден мозг, то повреждены и воспоминания. Но как они существуют в этом сгустке вещества? Ноги сами помнят, как ходить, рука помнит, как держать ручку или клинок, но где прячутся воспоминания о летней ночи, о шелесте занавесок под прохладным ветерком, о горьких смолистых ароматах, о тепле кожи под рукой?

Их не отыщет ни скальпель естествоиспытателя, ни прикосновение пальцев. Говорят, что давным-давно, в год Великого Голода, когда люди, глядя друг на друга, видели только мясо на костях, некоторые специально пожирали мозги умерших мудрецов в надежде сохранить их знания, поглотить их мудрость и тем самым решить все проблемы.

Но им не удалось спасти ни единой мысли.

Варис резко смял журнальные страницы. Он смотрел на плотно задернутые шторы и грезил наяву, представляя себе неподвижного Извора, освещенного пламенем камина. От этих мыслей он напрягся, от напряжения у него разболелась голова, боль снова заставила его думать о Изворе, и он разозлился.

Интересно, если можно оправдать вторжение в то, что большинство людей считают неприкосновенной территорией – туда, куда нет доступа самому близкому человеку, туда, где не действует консейль, – не станет ли это оправданием любого другого действия?

И что будет, если чародей проникнет в разум Извора и не обнаружит там четкого ответа? Означает ли это, что от Извора осталась лишь физическая оболочка? Можно ли уморить ее голодом и похоронить, в полной мере сознавая, что больше не сможешь питаться ее мудростью?

Варис закрыл глаза и попытался расслабиться. Постель давила на него со всех сторон. Рука лежала на примятой подушке, и он снова вспомнил о Лумивесте и снова ощутил знакомую боль.

Если встать, одеться и опять выйти из дома, то за полчаса пешком или за десять миним кэбом он доберется до Студеной улицы, где, по словам Извора, очень любят Вариса. Они его ублажат и выслушают все с тем же хладнокровным спокойствием, с которым он сам выступал в парламенте. Конечно же, он может пойти туда в дурном настроении – многие именно так и поступали, а на Студеной улице знают, как с этим обращаться.

А вот если бы он в дурном настроении остался наедине с Лумивестой, то она наверняка поняла бы его и стала бы не просто утешать, а помогла бы разобраться, отыскать причины. Поэтому ему сейчас и было больно.

Он скользнул пальцами по прохладной наволочке, ясно представляя себе Лумивесту. Отчего-то это подействовало, успокоило бушующий разум. Как ни парадоксально, даже дышать стало легче.

Внезапно его затрясло, как в лихорадке, простыни взмокли от пота, а судя по часам на каминной полке, наступил вечер.

В ресторанчике Клеста последние посетители расходились рано, часов в семь вечера. Если не мешкать, то Варис доберется туда как раз к закрытию, и они все обсудят без посторонних. Лучше всего встретиться там, где Клест чувствует себя как дома, где его не будет смущать присутствие могущественного милорда корона.

Варис выпутался из влажных простыней. Милорду корону не помешало бы принять душ. И побыстрее.

В серых липких сумерках кэб подкатил к «Синей розе», призывно освещенной фонарями в форме цветов.

Кэбмен потребовал восемь талеров, надеясь получить целую марку, хотя поездка должна была стоить всего пять плюс, возможно, талер чаевых. Впрочем, праздники еще не кончились, а как говаривал главный камер-фурьер, «дефицит сильнее колдовства». Варис протянул кларидор, и кэбмен учтиво приподнял шляпу, ловким жестом прикрыв ею номер своего жетона. Варис понимающе усмехнулся и вошел в ресторан.

Почти все настольные лампы не горели, занят был лишь один столик, за которым сидели Клест и какой-то посетитель, спиной к входу.

Варис хотел было выйти, но дверной колокольчик уже прозвенел, и Клест взглянул на дверь.

– Милорд, – сказал он, вставая.

Его собеседник обернулся.

– О, милорд корон Корвариса, – воскликнул он. – Как я рад вас видеть, хотя радости сейчас мало. – Он тоже встал и протянул руку для приветствия.

Варис крепко, по ферангардскому обычаю, пожал протянутую ладонь.

То был Мерус Арайдер, галерист. Много лет назад он переехал в Листурель и женился на лескорийке – Лазурене, известной художнице, нарисовавшей несколько популярных Книг-колод.

– Жаль, что мы упустили шанс увидеться на приеме в посольстве, – сказал он. – Мы пришли поздно, а вы ушли рано. Но… скажите, как Извор? Можно ли что-нибудь предпринять?

Варис помедлил с ответом.

В герадшпрехе, официальном языке Ферангарда, фраза «можно ли что-нибудь предпринять» означала полную готовность говорящего оказать любую посильную помощь.

– К сожалению, ничего, – наконец ответил он. – Но для меня очень ценно ваше участие.

Мерус Арайдер отмахнулся:

– Для Извора – все что угодно. Варис, я приглашаю вас в гости. Лазурена настаивает. У вас найдется время?

– Да, конечно.

– Что ж, ждем вас послезавтра, к ужину.

– С удовольствием.

– Лазурена очень обрадуется. – Он повернулся. – An du kus’ne – vieder, all’s I kann.

– Sen hoffen seit obernvell, kus’ne, – с поклоном сказал Клест, протягивая руку.

Мерус Арайдер обхватил ее обеими ладонями, а потом вновь обменялся рукопожатием с Варисом.

– И вам спокойной ночи, кузен.

Ферангардцы всегда называли друг друга полными именами, а ласковые прозвища употреблялись лишь с самыми близкими людьми, поэтому, независимо от степени родства, всех знакомых в беседе именовали «кузен», а людей в возрасте – «дядюшка».

Галерист надел фрак и цилиндр. Клест вручил ему сверток в белой бумаге. Учуяв аромат пряных трав, Варис вспомнил, что очень голоден.

Мерус Арайдер вышел. Клест закрыл за ним дверь на защелку, выключил фонарь снаружи и опустил жалюзи на окнах.

– Прошу вас, садитесь, милорд, – сказал он. – Позвольте предложить вам ужин, а потом мы с вами поговорим о том, о чем говорить невозможно.

Клест зажег лампу за ближайшим свободным столом, погасил лампу на том, за которым они сидели с Мерусом Арайдером, потом взял у Вариса фрак и шляпу и выдвинул для него стул.

– Что вы предпочитаете – окорок или рыбу? Рыбы осталось совсем чуть-чуть, самое вкусное уже съели, извините. В праздничные дни было много посетителей, а я не догадался вам что-нибудь оставить.

– Мне окорок, пожалуйста, – ответил Варис, прекрасно понимая, что Клест так или иначе ожидал его прихода.

Клест кивнул.

– К окороку прекрасно подойдет пиво, – сказал он. – Но есть и весьма неплохое вино. Может быть, подать вам аперитив?

– Нет, спасибо, лучше пиво.

Они спустились в прохладный винный погреб и некоторое время разглядывали бутылки. Варис коснулся бочонка «Огненного Ручья» – это крепкое горькое пиво варили в коронате Извора. Клест взял бочонок и еще бутылку эля «Прибрежный». Они снова поднялись в зал. Клест накрыл на стол. На прилавке стоял уже откупоренный бочонок «Огненного Ручья» – пиво подавали кому-то из предыдущих посетителей, – но Клест не стал из него наливать, явно в знак уважения, как подумал Варис.

Окорок – отруб в палец толщиной, на косточке – покрывала прозрачная глазурь из кленового сиропа, не слишком приторного, с добавлением яблочного уксуса или еще каких-то кислых фруктов. Костный мозг, присыпанный пряными травами, напоминал ажурную вышивку. Рядом лежала горка взбитого пюре из турнепса с белой редькой, заправленного козьим молоком.

– Знаете, как называют это колиане? – спросил Варис, вспомнив, что Сильверн с неизменным восторгом рассказывал об этом блюде.

– «Первый снег», – ответил Клест. – Колиане обычно подают его с сырокопчеными колбасками и жареным беконом, «на хвое и валунах», как они говорят. Тот, кто научил меня его готовить, не одобрил изменений, которые я внес в рецепт.

Он положил себе на тарелку немного пюре и ломтик глазированного окорока. Клест и Варис начали есть, а потом чокнулись и выпили пива.

За едой они почти не говорили. Клест вежливо поинтересовался, как дела в усадьбе Странжа. Эдеа и Сильверн посещали его ресторан, с остальными гостями он был знаком понаслышке, а поскольку о Березаре уже знали все в Лескории, Клест спросил, как себя чувствует новый чаробраз.

– По-моему, он по достоинству занял этот пост, – искренне ответил Варис. – Это его призвание.

Клест предложил десерт и чай.

– Никто не в силах отказаться от вашей выпечки, – вздохнул Варис, – но, если честно, я уже наелся, а нам с вами надо о многом поговорить. Если можно, я возьму десерт с собой? А чаю выпью с удовольствием.

Клест подал чай и принес бутылку портового рома-горлодера – крепкого и темного, как старая дубовая доска. Оба одним глотком осушили стопки.

– Расскажите, что случилось в ту ночь, – попросил Варис.

– Он очень утомился. Но вы же знаете, в последнее время он часто уставал.

– Да. Он просто утомился? Или все-таки чувствовал недомогание?

– Нет, если бы ему нездоровилось, он бы сказал. Он обычно жаловался на простуду или на боль и ломоту в суставах. А потом, Кларити бы заметила, даже если бы он смолчал.

– Верно.

– Я не хотел оставаться на ночь, слишком много дел в ресторане, но Извор меня упросил. Он спал очень беспокойно.

– В каком смысле?

– Во сне все время дрожал. И дышал тяжело. Но при этом полностью не просыпался.

– Он что-нибудь говорил? – Варис помолчал и добавил: – Что-нибудь осмысленное?

– Нет, я бы вам передал. К сожалению, я ничего не слышал. Но я и сам, наверное, проваливался в сон, потому что на следующий день чувствовал себя лучше, чем после бессонной ночи. Я просто обнимал его, слушал, как он дышит. Обычно это успокаивало его, успокаивало нас обоих. – Клест шевельнул ладонью, будто обрисовывая что-то невидимое. – А потом я услышал, что он вроде бы… подавился…

– Подавился?

– Ох, нет, не совсем. Я хорошо знаю, как люди давятся. А он хрипел… не могу выговорить… ну, будто перед смертью.

– Понятно. Продолжайте.

– Наверное, я как раз перед этим задремал, и хрип меня разбудил. Не знаю, когда именно он начал хрипеть, но хрип продолжался еще с полминима, а потом стих. Извор больше не шевелился. Сердце у него билось, но мне он не отвечал. Я позвал Кларити, мы попытались его растормошить… безуспешно. Кларити вызвала врача, я зарыдал, а потом пришла Свежта. Я остался почти до самого утра… мне надо было готовиться к званому обеду, в общем, я…

– Вам надо было чем-то себя занять.

– После обеда заказчик сказал, что это был лучший банкет в его жизни, попросил меня выйти к гостям… Я еле успел вернуться на кухню и снова расплакался. – Клест пригубил рому. – Вот вы, милорд, знаете, как надо хвалить поваров. Сразу видно, что вам трапеза понравилась.

– А вы давно знакомы с Мерусом Арайдером? – поинтересовался Варис, надеясь, что это не прозвучит как допрос.

– Вот уже несколько лет. Он пришел ко мне в поисках плетеников, «таких, как тетушка пекла», как говорят ферангардцы. Знаете, у них есть сказка про пекаря, которого призвали в артиллерию.

– Правда?

– Ну, якобы пекарь зарядил пушки плетениками, а врагам так понравилась выпечка, что они перестали воевать. Мерус Арайдер – кстати, он был сторонником партии Войны, но вы наверняка это знаете, – говорит, что еще есть версия про плюшки вместо пуль.

Und so der Maxl Linkakuch’

Lasst sich bei sein Soldatbuch

Und hiebt kein mehr der Kesseltrom

Sondern der Linkabatter um.

Вот примерно так, вы же понимаете.

– Да, не в барабаны бить, а тесто месить, – кивнул Варис. – А вы говорите на герадшпрехе куда лучше меня.

– В наших краях, на юго-востоке, все знают либо алинсетр, либо герадшпрех. Не знаю, почему так. Философический вопрос, примерно как объяснить, отчего уроженец Ферангарда не может привыкнуть к порядку слов в лесканте.

– Мерус Арайдер хорошо говорит по-лескорийски, – сказал Варис, – а вот новый посол, Роха Серестор, либо действительно не способен составлять простые предложения, либо притворяется, будто не может. И вообще, торговцы владеют иностранными языками намного лучше дипломатов, хотя и хуже, чем обычные слуги.

– Милорд, вы мне льстите.

– Простите, я не хотел вас задеть. – Варис понизил голос и, устыдившись, призвал себе на помощь исчезающую ауру усадьбы Странжа. – Вы – друг Извора. Я тоже. И Кларити. В этом мы едины, хотя нас и разграничивает сословная принадлежность. А если я вдруг случайно забудусь, отвлекшись на всякие неотложные дела, то с благодарностью приму напоминание.

Клест кивнул.

– Да, в этом мы с вами друзья. – Он обернулся, взглянул на опущенные жалюзи и спросил: – По-вашему, он пострадал по чьему-то умыслу?

С трудом сдержавшись, Варис не стал смотреть на окна.

– Нет, вряд ли.

– Вот и хорошо, – вздохнул Клест. – Я никогда не желал зла никому и не хочу начинать.

– Свежта сказала почти то же самое.

– Хотите еще рому? – предложил Клест.

Они оставили печальные темы и принялись непринужденно обсуждать десерты и выпивку, а потом спустились в винный погреб за очередным бочонком «Огненного Ручья».

– Вы упомянули, что родились на юго-востоке. Далеко? К востоку от эстуария? За Гильденштрандом?

– Нет, еще дальше, за Эрленспином и внешним архипелагом. Я родился в Корейн-Тей, на Подветренном Корейне. Знаете о таком?

– Только понаслышке.

– Если бы на нас напали кверки в своих утлых лодчонках, то мы вернули бы их лучших пловцов домой.

– Ставь парус, мореход, мы возвращаем северянам их лучших бойцов в бронзовых урнах.

Клест рассмеялся, и Варис тоже не сдержал улыбки: в каждой стране похвалялись, как задали жару воинам Блистательной империи.

– А я думал, вы тоже с побережья, – сказал Клест.

– Да, с побережья. Но не мореплаватель.

– Но вы все равно кое-что знаете. У моей матери была склянка голубого стекла, а внутри, на волоске, висел путеводный камень. Когда Голубка уходила в море, мама ставила склянку на кухонный подоконник, а сестра, когда возвращалась, бросала в склянку привезенную с собой ракушку, чужеземную монетку или еще что-нибудь, и склянку убирали в буфет до следующего плавания. Мы верили, что это поможет Голубке вернуться домой. Оно и помогало. А потом сестра не вернулась. Мы все равно верили, еще целых два года после того, как корабль сестры пропал. Вести о пропавших на море всегда доходят медленно. Мало ли, вдруг Голубка попала на какой-нибудь необитаемый остров или к алинсейским пиратам… В общем, мы отговаривали себя, как могли. Спустя два года в Святилище Мореходов отслужили молебен – как обычно, не о погибших, а о пропавших, по-прежнему надеясь на лучшее. Но, по сути, это, конечно же, поминальная служба, просто чтобы положить конец бесплодным ожиданиям, ведь жизнь продолжается. Мы вернулись домой, и я заметил, что голубой склянки на подоконнике больше нет. Кроме мамы, к склянке никто не прикасался, но я побоялся спросить, куда она подевалась. Однако я уверен, что она все еще дома, в каком-нибудь тайном месте, где на нее никто случайно не наткнется. И если Голубка попадет домой, а потом снова – обязательно – уйдет в плавание, то склянка опять займет свое место на подоконнике. Что-то всегда должно оставаться.

Клест снова покосился на окна, и на этот раз Варис тоже взглянул в ту сторону, но не заметил ничего, кроме отблеска света на стекле над неподвижными шторами.

– Знаете, что мне говорят торговки на рынке? – слабым голосом проговорил Клест. – «Тот, кто обращается с рыбами так, как ты, наверняка будет пользоваться уважением у самих рыб». Вот только я никогда этого не проверял.

– Что бы вам ни говорили парламентские секретари, – с нажимом заявил Варис, – вы всегда можете связаться со мной. А если вам это не удастся, обратитесь за помощью к женщине по имени Лейва.

Клест вздрогнул, подавил всхлип, прижал салфетку к глазам и, успокоившись, произнес:

– Извор мне много раз это говорил. И про Лейву… Да, разумеется, вы правы. Он тоже сказал бы, что жизнь продолжается. Иногда… ну, когда я его навещал, уже после… По-моему, он на этом настаивает. Не могу объяснить, как я это знаю. Будто путеводный камень мне указывает…

– Уже поздно, – сказал Варис. – Спасибо вам за угощение. И за беседу.

– Ну, угощением это не назовешь, а вот беседа вышла на славу.

Они помолчали. Пустые разговоры легко заканчивать, а важные и непростые всегда идут своим чередом.

Клест встал, взял настольную лампу с зеленым абажуром и поставил ее у окна.

– Скоро за вами подъедет кэб. Я отойду ненадолго, кликните меня, когда он появится.

Варис постоял у двери всего три минимы. Ко входу подкатил экипаж.

– Клест! – позвал Варис, выглянул из ресторана и жестом попросил кэбмена подождать.

Тот учтиво приподнял шляпу.

Клест вышел из кухни с двумя свертками в руках. От свертков пахло теплым хлебом и оливками.

– Один сверток для кэбмена, – пояснил Клест и вздохнул: – Сколько раз Извор так уезжал домой… Доброй вам ночи, милорд корон.

Варис понял, что Клест не договорил: «…а потом я поздней ночью ехал к нему».

Свет лампы с зеленым абажуром жутковато сиял сквозь туман на улице. Варис вручил кэбмену сверток, сел в экипаж и захлопнул дверцу. Свет лампы погас, и улица внезапно превратилась в расплывчатый черно-белый люксив. Экипаж тронулся с места, негромко постукивая по брусчатке.

Дома Варис накинул шлафрок, переобулся в шлепанцы, взял чашку чая и ломоть хлеба с оливками и сел в кресло у бюро. Голода он не чувствовал, ему просто хотелось попробовать свежевыпеченного хлеба.

Во втором часу ночи он разобрался с корреспонденцией и положил на полку письма: два для нарочного, остальные – для отправки по почте; Хламм займется этим с утра. Варис потер глаза, сковырнул затвердевшие крошки в уголках, рассеянно посмотрел на них – комочки цвета запекшейся крови, умершие от ожидания слезы. Он сокрушенно покачал головой и лег спать.

На следующий день около одиннадцати Варис в шлафроке бродил по кухне, пытаясь приготовить завтрак. В дверь позвонили. Варис посмотрел в глазок и распахнул дверь, впустив в дом яркий свет прохладного дня и Винтерхольма.

На Винтерхольме была темно-зеленая шинель офицера-пехотинца, с широкими лацканами, длинная, до щиколоток. Погоны был спороты, вместо форменных пуговиц – обычные стальные, но на обшлагах по-прежнему золотились витые аксельбанты кавалер-майора. Широкополая черная шляпа могла сойти за головной убор кавалериста какого-нибудь малоизвестного эскадрона. Горло обвивал длинный вязаный шарф с красно-синими шевронами Аскорельского медицинского колледжа. Винтерхольм повесил шинель на вешалку и остался в самом что ни на есть обычном сюртуке и сапогах.

– Свадьба или похороны? – спросил Варис.

– Эдеа сказала, что ее осведомитель, Ликс, катается по ветке Листурель – Студеное Озеро. Мне очень надо с ним встретиться, а для этого надо выглядеть соответственно.

– Может, я когда-нибудь тоже встречусь с этим Ликсом.

– Все может быть. Только встреча с «Ламериком Финни» не так впечатляет, как о ней рассказывают.

– С кем?

– Есть старая алинсейская песня «La Marecaigne Founef», про корабль-призрак, который то ли есть, то ли его нет. Наши моряки назвали ее «Ламерик Финни», а корабль-призрак стал морским чудищем. В общем, братишка, я рассказал тебе интересную новость, а значит, заслужил чаю.

– И плюшку с корицей.

– Да благословит вас Богиня, милорд. Вас и досточтимую женушку Хламма. «Всем честным людям от их забот да воздадутся плюшки и мед…» – Он умолк и потеребил шарф. – Знаешь, мне его подарил профессор Скорейши, уж и не помню, по какому случаю.

Они с Варисом прошли на кухню. Варис налил чаю и подал плюшки с корицей. Он не сомневался, что Винтерхольм прекрасно помнит, когда и почему именно Скорейши подарил ему шарф, но любая ложь Винтерхольма – а врал он часто – укрепляла костяк и без того разбитого мира.

Варис оперся о стол. Винтерхольм уселся, расстелил на коленях салфетку и взял плюшку, восхищенно рассматривая пухлые изюминки и коричную сахарную глазурь.

– Как дела у милорда Извора? – спросил он и откусил плюшку.

Варис начал рассказывать. Винтерхольм аккуратно промокнул губы салфеткой и спросил:

– И ты согласен с медицинским заключением доктора Свежты?

– По первому размышлению – да.

– Только чрезвычайно глупый человек может решить, что устранение Извора пойдет кому-то на пользу, – сказал Винтерхольм, – хотя я понимаю, что такой аргумент по сути ошибочен. Для устранения Извора есть множество более действенных способов. Кстати, милорд Варис, а не получали ли вы в последнее время новых вызовов на дуэль? – с напускным равнодушием осведомился он.

– Нет.

– Так я и думал. Вы, милорд, опытный игрок, и вам не надо объяснять, какого рода «доказательства» могут возникнуть в таких случаях. Но если я учую вокруг этого дела запах паленого, то выведаю, где горит, сохраню горстку пепла у самого сердца и принесу вам. – Винтерхольм порылся в кармане сюртука, вытащил руку и картинно, жестом чудесника, раскрыл пустую ладонь. – Однако у меня есть вот какой вопрос, братишка: готов ли ты быть мерклозаветным судией?

– Если необходимо возмездие, – сказал Варис, – то мстители отыщутся.

От этой мысли ему внезапно стало не по себе.

– Тебя это удивляет? – ровным голосом поинтересовался Винтерхольм.

– Вроде бы не должно, – ответил Варис, чувствуя, как лоб окатила боль. – Не следует забывать, сколько ярости в мире.

– В цивилизованном мире, – уточнил Винтерхольм.

– То есть?

– Как ты знаешь, я не цивилизованный человек. Поэтому время от времени, по своему звериному разумению, я могу убивать без гнева и без приступов ярости. А такие, как ты и Извор, не могут и не станут.

– Мой клинок тоже в крови.

– Да, в крови таких зверей, как я, которых выпустили разорвать тебе печень. Прирученных хищников, которых цивилизованные классы превратили в охотничью свору. – Он умолк и откинулся на спинку стула. – Но я себя выдал. Послушай, братишка, я не великий мудрец, но вот что я тебе скажу: если необходимо совершить какое-нибудь злодеяние – безусловно, милостью Богини лучше, чтобы этого не понадобилось, – то сделать это проще тем людям, чьей натуре не противны такие поступки.

Варис долго смотрел на свои обшарпанные шлепанцы, а потом внезапно попросил:

– Расскажи-ка мне про Фиалинту, капитана приставов.

– Про Фиалинту? Ты с ней знаком?

– Нет. Ее встретил Хламм. Я получил приглашение отужинать с ней и с Каббельсом. Если ответ корона имеет значение для верховного судьи, то ужин состоится сегодня.

– Тебя все хотят заполучить в гости, – задумчиво произнес Винтерхольм. – Особенно сейчас.

– Так что там с капитаном Фиалинтой? – нетерпеливо спросил Варис.

– С гранд-капитаном, – поправил его Винтерхольм. – Хотя у приставов должно быть всего три чина: рядовые, сержанты и капитаны.

– Это по старой версии конституции, – рассеянно ответил Варис. – Там предполагалась ограниченная численность и отсутствие иерархии.

– Год тому назад Каббельс присвоил Фиалинте звание гранд-капитана и наделил ее властью над капитанами всех столичных подразделений. Капитаны приставов существуют во всех регионах страны, но Листурель – единственный в Лескории крупный город, где существует несколько подразделений приставов, которые теперь переданы под контроль гранд-капитана. Капитаны подразделений на местах подчиняются мировому судье того или иного региона, а гранд-капитан отвечает за свои действия непосредственно перед верховным судьей Лескории.

Варис молчал.

– Так вот, теперь я задам тебе серьезный вопрос, – сказал Винтерхольм. – Нарушил ли Каббельс конституцию?

– В данном случае мне понятны аргументы и «за», и «против», – осторожно начал Варис. – Подразделения приставов охраняют общественный порядок во всей стране и, следовательно, должны быть подконтрольны верховному судье, главному юстициару страны. Но, с другой стороны, верховный судья осуществляет контроль через судей на местах, поэтому любая попытка заполучить приставов в свое непосредственное распоряжение будет антиконституционной.

– Принимая во внимание, что все должны быть вежливы друг к другу, – сказал Винтерхольм, – какой именно поступок в наши дни следует расценивать как государственную измену?

– Твой глупый вопрос заслуживает серьезного ответа, – сказал Варис. – Многие парламентарии в палате общин и большинство членов палаты лордов предпочитают не приравнивать нарушение конституции к государственной измене, а считают его в худшем случае нарушением действующего законодательства и в целом – необходимым злом, иногда даже достойным похвалы. Что, в общем, имеет смысл. Вот например, известно ли тебе, что, согласно одному из положений Четвертой статьи конституции, Лескория находится в состоянии перманентной войны с Ферангардом. А следующее положение той же статьи требует от Лескории прервать все дипломатические отношения с теми государствами, которые поддерживают торговые связи с Ферангардом.

– Теперь понятно, почему Тефар Дианте так волновалась на приеме в ферангардском посольстве. Но, уверяю тебя, в торговых связях с островом Давеск я не состою.

– Для отмены этих положений была принята поправка, наделяющая министерство государственных дел соответствующими полномочиями.

– Варис, даже такие невежды, как я, знают, что в стране нет министерства государственных дел.

– Кабинет министров был распущен с отменой монархии. Парламенту вменялось в обязанность создать новый, конституционный кабинет министров, но парламентарии так и не смогли договориться, как это сделать. Вместо этого восемьдесят лет назад для временного управления страной учредили консультационный комитет, который и действует до сих пор. А теперь Извор…

– Значит, мы по-прежнему воюем с Ферангардом? – уточнил Винтерхольм.

– Нет.

– Тогда я, пожалуй, выпью еще чаю.

Варис налил ему чаю.

– Возвращаясь к твоему вопросу, – сказал Винтерхольм. – О гранд-капитане Фиалинте хорошо отзываются даже люди моего круга. Она ведь сама из наших.

– Надеюсь, ты сейчас объяснишь мне, из каких это «из наших»?

– Из тех самых беспризорных сирот, легких на подъем и нечистых на руку, что снуют по темным переулкам и ночуют под заборами. Ей повезло расстаться с улицей. Сам я тогда не был с ней знаком, но рассказам приятелей доверяю. Меня спас профессор Скорейши, Речен приютили в усадьбе Странжа, а Фиалинта выкарабкалась благодаря приставам.

– Продолжай.

– Как у всякого относительно толкового воришки-беспризорника, у нее был хозяин… Ну, ты себе представляешь. Когда ей исполнилось двенадцать, этот хозяин решил над ней надругаться, а она сломала ему руку и ногу и отволокла к приставам, на Громовую улицу. Там его и удушили. А сиротку удочерили всем участком. Так что она воистину дитя закона.

– Что и привлекло внимание Каббельса, – сказал Варис.

– Вполне возможно, ты прав, в самом абстрактном смысле, – кивнул Винтерхольм. – Если между ними и существует какая-то более интимная связь, то они это тщательно скрывают. – Он вытер руки от коричной глазури и пригубил чай. – Поговаривают, что она убила арматьера, якобы в честном бою, хотя не знаю, можно ли назвать подобную дуэль честной.

– Да неужели? А кто-нибудь знает, как звали этого арматьера?

– Слухи об этом не упоминают. Есть еще вопросы?

– Да. – Варис взял с письменного стола письмо выставочного оргкомитета. – Вот это подписано некими Рудокопсом и Мукомьелем.

– Дай-ка взглянуть. – Винтерхольм прочел письмо. – Ух ты! Интересно, пустят ли простых смертных на такое важное мероприятие. – Он указал на подпись «Мукомьель». – По-моему, его досточтимые предки звались Мукомолами, а то и просто Мельниками.

– Ты с ним знаком?

– В твоих устах этот вопрос звучит как официальное обвинение, – с притворной обидой сказал Винтерхольм. – Тот, которого я знаю, родом из Краснодола. Его родственники сколотили состояние на зерне, а сам он переехал в столицу, облагородил фамилию и с тех пор пытается втереться в светское общество, что довольно смешно, учитывая разницу в нынешнем отношении к крупным торговцам и к мелким аристократам. Нет, ничего дурного я о нем не слыхал.

Варис кивнул.

– А Рудокопс?

– Ну, это фамилия распространенная, но я постараюсь что-нибудь узнать. А ты мне за это заплатишь, и дальше все пойдет своим чередом. Тебе срочно нужно?

– У меня с ними встреча после обеда, но, как они наверняка понимают, сегодня все равно ничего не решится. Так что дело терпит до начала парламентской сессии, дней через шесть или через семь.

– Ох, братишка, обижаешь. За шесть-семь дней сведения добудет любой.

– На размер твоего вознаграждения это не повлияет. Доволен?

– Да, теперь почти не больно… – Винтерхольм осекся.

Очевидно, он хотел пошутить о душевных ранах, но вовремя передумал. В окружении Вариса за неудачные шутки и несвоевременные улыбки расплачивались репутацией, а в окружении Винтерхольма за такое платили жизнью.

– Если у тебя есть время, можем отобедать в «Дворцовой таверне».

– Милорд, я польщен вашей щедростью.

– Милорду интересно, что произошло у Странжа после моего отъезда. Погоди, я переоденусь.

Из ресторана «Дворцовая таверна» открывался великолепный вид на дворец на противоположном берегу реки Гранд. До строительства мостов и возникновения парламента, когда дворец все еще служил средоточием власти, на месте ресторана был постоялый двор для лодочников. Со временем в нем появились паркетные полы, хрустальные бокалы и скатерти, но хозяева ресторана не стремились сделать заведение недоступным для простой публики, поэтому корон-парламентарий и сомнительный тип с шарфом врача вполне могли обсудить здесь свои дела, не привлекая лишнего внимания.

Пока они пили пиво и ели суп, Винтерхольм молча глядел на реку за окнами.

Наконец Варис не выдержал:

– Итак, чем завершились праздники в усадьбе?

– Да-да, разумеется. Ты хочешь узнать, чем они завершились или чем они должны были завершиться?

Винтерхольма все еще окружала атмосфера усадьбы Странжа.

– Я плачу за обед, – напомнил Варис, с трудом скрывая нетерпение.

– В таком случае ты услышишь честный отчет. Во-первых, новая гостья всех очаровала. Особенно Речен. Она говорит… нет, тут одних слов мало, а жесты из видимого лексикона Скорейши могут шокировать окружающих. Вот я тебя и развеселил. Отлично.

Варис жестом выразил согласие.

– Праздники и без того подходили к концу, так что ты ничего не упустил. Лумивеста с Сильверном завтра уезжают к ней в коронат. Эдеа остается еще на два дня, а потом возвращается к своим железным путям. К ней хочет присоединиться Речен. Березар уехал в тот же день, что и я… Дальше честно рассказывать, милорд?

– Да.

– Он просил передать тебе следующее: «Помните, что в самый темный час вам придется сделать шаг без Богини, но это не значит, что Ее нет рядом». – Винтерхольм взглянул на Вариса, вопросительно изогнув бровь.

– Это не укор.

– Мне тоже так кажется. Что ж, продолжим. Агата остается в усадьбе. Прислуга желает вам всего наилучшего, Блисс обещает пополнить ваш гардероб новым бельем и сорочками.

– А старые вещи он куда денет? Сожжет?

– Нет, он говорил, что пустит их на бумагу.

– А что Странж?

– Странж предлагает при первой же возможности перевезти милорда Извора в усадьбу для дальнейшего выздоровления. А еще он просит регулярно уведомлять его о состоянии милорда Извора. – Многозначительно помолчав, Винтерхольм добавил: – Милорд, я понимаю, что вы очень заняты, поэтому готов взять эту обязанность на себя. С согласия и за счет милорда Странжа, разумеется.

– Да, конечно. Но Странжу я все равно и сам напишу.

Краем глаза Варис заметил, что официантка, держась в отдалении, чтобы не подслушивать беседу посетителей, ждет, когда можно будет подавать вторую перемену блюд. Варис утвердительно кивнул ей.

– Кстати, можешь сообщить Странжу, что со мной все в порядке, – сказал Варис, приступив к еде.

– Честным отчетом? – глухо поинтересовался Винтерхольм, не отводя глаз от жареной рыбы с картошкой.

– Le recaigne, – подтвердил Варис и продолжил есть.

Винтерхольм продолжил рассказ о том, как закончилось празднование Равноденствия в усадьбе Странжа, вспомнил шутки Веселины, описал, как Агата осветила пруд колдовскими стихами, и немногословно, но очень точно обрисовал сцену прощания Сильверна и Эдеи.

– Кстати, – как бы между прочим заметил он, – миледи Лумивеста обещала вам написать.

Варис кивнул.

Винтерхольм встал, надел шинель и шляпу, поклонился и вышел. Через миниму Варис увидел его за окном. Винтерхольм стоял на набережной, глядя куда-то в сторону дворца.

Варис расплатился, посмотрел на часы и сел в кэб, направляясь в парламент для встречи с представителями выставочного оргкомитета.

К приходу Рудокопса и Мукомьеля Варис, в сюртуке и свежем галстухе, уже сидел у себя в кабинете за письменным столом, разложив перед собой какие-то бумаги, словно бы погруженный в важные дела.

Рудокопс (коренастый, среднего роста, с прищуром глядевший сквозь очки в золотой оправе) и Мукомьель (чуть пониже, с пивным животиком) пришли в одинаковых парчовых жилетках и коричневых сюртуках с бархатными лацканами; Рудокопсу, в отличие от Мукомьеля, цвет был очень к лицу; по жилетке Мукомьеля вилась цепочка часов толщиною с якорную цепь небольшого шлюпа. На портфеле Рудокопса красовался вензель мануфактуры Велона Алинсейского.

Варис решил, что первым заговорит Мукомьель, и не ошибся.

– Милорд, позвольте выразить свое почтение. Мы очень благодарны, что вы сочли возможным уделить нам ваше драгоценное время.

– Спасибо, досточтимые господа. По долгу службы я не имею права отказать просителям в приеме. Но давайте начнем с того, почему вы обратились с этим прошением именно ко мне? Если не ошибаюсь, вы оба из коронатов Срединных Равнин.

– Милорд хорошо осведомлен, – дрожащим голосом сказал Мукомьель.

– Мы взываем к вам, милорд, – заученным тоном произнес Рудокопс, – как к светочу парламентских дебатов, к защитнику парламентского конституционализма и…

– Как я понимаю, вы уже обращались к милорду Извору? Или намеревались к нему обратиться?

– Мы собирались, но в связи с его внезапным нездоровьем… – Рудокопс сделал извиняющийся жест. – Мы решили, что целесообразно попросить встречи с вами, милорд корон.

– Не поймите нас превратно, милорд корон, – вмешался Мукомьель и умолк.

Варис и Рудокопс ждали продолжения, но его не последовало.

Наконец Варис сказал:

– Ваше письмо было довольно кратким. Может быть, вы объясните мне подробнее суть вашей просьбы?

Мукомьель с облегчением выдохнул.

– Милорд корон, мы хотим организовать всемирную выставку-ярмарку, на которой будут представлены достижения всех городов и коронатов Лескории. Это будет грандиозный праздник торговли, науки и образования, а также прекрасный способ поведать об успехах страны всему миру, – заключил он и удовлетворенно улыбнулся.

– Нечто подобное уже устраивали лет тридцать назад, – сказал Рудокопс. – Была такая выставка достижений промышленности и железных путей. Возможно, милорд корон о ней читал или видел гравюры?

– Да-да, – кивнул Варис. – Но, как вы знаете, старая выставочная площадка давным-давно застроена. Где вы предполагаете проводить вашу выставку?

Рудокопс открыл портфель и развернул карту.

– Вот здесь, на юго-восточной окраине столицы, есть заболоченный участок низины. Его можно приобрести за вполне приемлемую цену.

Участок, отмеченный на карте каллиграфической надписью «ТЕРРИТОРИЯ ВЫСТАВКИ», находился в районе под названием Топкая Падь. Интересно, подумал Варис, какая часть территории уже приобретена, за какие суммы, кто будет платить за дренажные и дорожные работы, не говоря уже о том, куда отселять бедняков и бродяг, обосновавшихся на городской окраине. Однако он просто кивнул и спросил:

– То есть будет организована акционерная компания с ограниченной ответственностью?

– Да, – подтвердил Мукомьель, – будут выпущены несколько типов акций, в том числе и ограниченные. – Он улыбнулся. – Но мы еще открыты и для участия серьезных инвесторов в материнском капитале.

Рудокопс сунул руку в портфель. Все продолжали разглядывать карту.

– Досточтимые господа, – наконец заявил Варис, – я рад одобрить ваш проект и даже готов приобрести некоторое количество ваших акций первого выпуска – скажем, на сумму десять тысяч марок?

– А… – недоуменно протянул Мукомьель, но тут же просиял: – Очень щедрое предложение, милорд. В перспективе вас ждет прибыль в размере… – Он осекся, заметив укоризненный взгляд Рудокопса, кашлянул и продолжил: – Да, неплохая прибыль. Однако мы очень надеемся на вашу поддержку в парламенте. Вы, конечно же, представляете себе, что для такого масштабного начинания нам необходимо получить ряд разрешений – землепользование, налоговые послабления…

– А еще строительство железнопутейной ветки и обеспечение регулярного движения пассажирских поездов, – добавил Рудокопс. – Для всего этого следует заручиться одобрением парламента.

– Судя по всему, – сказал Варис, – нам необходимо организовать очередной парламентский комитет.

– Вы сможете нам в этом помочь, милорд корон?

– Я могу дать ход соответствующим процедурам. Видите ли, для такого начинания требуются усилия группы парламентариев. Разумеется, я как финансово заинтересованное лицо не смогу принять участие в этом комитете, но смогу вас проконсультировать.

Рудокопс и Мукомьель растерянно переглянулись. Варис хорошо понимал их замешательство. Разумеется, не существовало официального запрета на участие финансово заинтересованных лиц в работе подобных комитетов, но, как говорил Извор, этические принципы куда важнее правил.

– Мои банкиры – «Чартерхаус и Чекерс», – продолжил Варис. – Подготовка всех необходимых документов, к сожалению, займет несколько дней, но если вы передадите акции в банк, скажем, к следующему меркленю, то сделка будет завершена к обоюдному удовлетворению. Между прочим, капиталовложения подобного рода представляют большой интерес для досточтимой Чекерс, поэтому я сочту за честь рассказать ей о вашем предложении.

– Мы будем очень польщены такой возможностью, милорд! – обрадованно воскликнул Рудокопс.

После их ухода Лейва принесла чаю и плетеник с вишней.

– Милорду корону не мешает подкрепиться.

Варис благодарно кивнул. Лейва справилась о здоровье Извора, и Варис честно ответил. Она вправе знать все и не допустит, чтобы среди парламентских служителей распространялись нежелательные слухи. Убрав бумаги со стола, он написал письмо Чекерс. Организаторам выставки Варис сказал чистую правду: Чекерс действительно интересовалась такими капиталовложениями. И рассматривала их очень придирчиво и скрупулезно. То, что Рудокопс и Мукомьель надеются хорошо заработать на организации выставки, еще не делает их мошенниками, но, если они все-таки мошенники, знакомство с Чекерс их не обрадует.

После обеда Варис вызвал секретаря из канцелярии и попросил коридорного второго этажа открыть кабинет Извора. В незапертых картотечных шкафах лежали папки с материалами конституционной реформы и кадастровые реестры столицы. Секретарь занес названия и номера дел в бланк, который Варис подписал. Осмотрев кабинет и убедившись, что все в порядке, Варис поблагодарил секретаря и ушел к себе.

Он отложил кадастровые реестры и начал просматривать документы конституционной реформы. Прочитав две страницы, он закрыл папку и налил себе остатки чая. Чай давно остыл, но Варису было все равно.

Разумеется, надо ознакомиться со всеми материалами, но в действительности они были просто предлогом для того, чтобы попасть в кабинет Извора. Естественно, коридорный впустил бы туда Вариса и без всяких объяснений, но сейчас лучше было делать все по правилам.

Около пяти часов вечера он ушел из парламента и направился в особняк Извора.

– Прошу прощения, милорд, я вас сегодня не ждала, – сказала Кларити, поправляя прядь, выбившуюся из гладкой прически.

– Это вы меня извините, – сказал Варис. – Я ненадолго. Санитар у Извора?

– Да, милорд. Объявить о вашем визите?

– Нет, спасибо, не утруждайтесь.

Он подошел к двери опочивальни. Изнутри глухо слышался чей-то голос. На Извора непохоже, но вдруг…

Варис без стука распахнул дверь. Треван Дейн сидел в кресле у камина, с раскрытой книгой на коленях. Его очки сползли на кончик носа. Санитар вскочил.

Не двигаясь с места, Варис посмотрел на Извора. Все без изменений.

– Прошу вас, сидите, сержант Дейн. Я просто хотел проведать больного. Как он?

– Иногда дышит, но очень хрипло, милорд. Скорее всего у него в горле сухо. Досточтимая Кларити обещала принести котелок с кипящей водой, для увлажнения воздуха.

– Вы ему… читаете вслух?

– Известны случаи – очень редкие, должен признать, – когда больной реагирует на звук голоса. Вот я и решил попробовать.

– Да, конечно. Я завтра приду, тоже попробую ему почитать. Да вы садитесь.

– Благодарю вас, милорд.

– Можно без титулов. Особенно когда вышестоящих чинов рядом нет. Ou maitre, a’vot’plaisance.

– В таком случае я буду обращаться к вам «досточтимый Варис».

– Возможно, вас не предупредили об одной из ваших служебных обязанностей…

– Нет, что вы. У меня и прежде были влиятельные и важные пациенты. Я в состоянии обеспечить их безопасность.

– Что ж, тогда и обсуждать больше нечего. Хорошего вам дня, сержант.

– И вам, досточтимый Варис.

Смеркалось. Варис отправился на ужин к Каббельсу. Верховный судья жил в форте, возведенном в Среднецарствие и окруженном оградой из серого камня, в три локтя высотой, утыканной поверху осколками стекла и заостренными прутьями. В арке ограды виднелись ворота с тяжелыми деревянными створками, черными от времени и окованными железом. В стене у ворот поблескивала медная кнопка звонка. Варис позвонил, услышал, как лязгнул тяжелый засов, и дверь отворилась, к сожалению, без устрашающего скрипа петель.

В дверях стояла высокая широкоплечая женщина в мундире пристава. Она сняла фуражку и чуть поклонилась. Черты ее лица не отличались красотой, но улыбка была милой и приветливой.

– Милорд корон, – сказала она. – Меня зовут Фиалинта. Прошу вас, входите.

Ее негромкий голос был странно немелодичен.

Сад за стенами пересекали дорожки, мощенные каменными плитами, а цветочные клумбы, разбитые в геометрическом порядке, были подсвечены газовыми фонарями. Осень уже позолотила кроны деревьев. Фиалинта повела Вариса к дому, то и дело оглядываясь по сторонам, будто что-то искала.

Особняк представлял собой огромный куб серого камня с немногочисленными узкими окнами, закрытыми ставнями. Стены, увитые плющом, и окна первого этажа, сияющие мягким янтарным светом, не придавали прелести невероятно уродливому зданию, которое простояло уже четыре века и наверняка простоит еще столько же. Парламент не считал нужным платить за его благоустройство. Верховный судья мог жить, где пожелает, но только за свой счет.

Фиалинта открыла Варису входную дверь, приняла у него пальто.

– У меня к вам очень неприличный вопрос, милорд. Вы вооружены?

Варис распахнул сюртук.

– Пистолета я не ношу. В моей трости нет клинка, хотя она утяжелена. Я не возьму ее в гостиную.

– Разумеется, милорд. Между прочим, говорят, что вы прекрасный фехтовальщик. Вы не удостоите меня чести провести с вами поединок на лонгетинах?

– С удовольствием. Но, простите и мне неприличный вопрос: неужели верховному судье грозит какая-то опасность?

– Как вам известно, милорд, у влиятельных особ всегда есть враги, – сказала Фиалинта. – Я задаю этот вопрос каждому гостю, так что не сочтите это за оскорбление.

Варис кивнул.

– Верховный судья предлагает сначала отужинать, а потом без помех перейти к беседе. Вас это устроит?

– Вполне.

В обеденной зале их встретил Каббельс, одетый в строгий черный фрак. Стол был накрыт на троих, сервант у стены ломился от яств.

– Мои слуги немногочисленны, – объяснил Каббельс. – Надеюсь, милорд корон не в обиде…

– Нет, что вы.

Ужин подали на фарфоровой посуде мануфактуры Бовери. Трапеза была чрезвычайно изысканной и дорогой: суп из омаров с грибами, перепелиные яйца и тому подобное. Считалось, что коронов полагается потчевать именно такими яствами. Варис, как и полагается корону, отдал должное угощению, которое было намного разнообразнее застольной беседы.

Наконец принесли последнюю перемену блюд, а потом все перешли в гостиную, где стояли удобные кресла и большой книжный шкаф. Узкое бойничное окно прикрывала бархатная штора, лампы сияли мягким светом, что позволяло забыть об архитектурных недостатках особняка. Фиалинта внесла поднос с графинами светлого и темного виски и коробку сигар. Варис попросил бокал темного виски и спросил:

– Вы курите?

– Нет, – ответила Фиалинта.

Каббельс молча помотал головой.

– Я курю очень редко, – сказал Варис и отодвинул сигары.

– Понятно, – сказала Фиалинта. – Если корон не курит, то не курят и окружающие.

– Капитан! – укоризненно заметил Каббельс.

– Гранд-капитан совершенно права, – сказал Варис. – Иногда люди курят лишь для того, чтобы просто расслабиться. Ваше здоровье.

Все выпили.

– Я очень рад, что вы так быстро откликнулись на мое приглашение, – сказал Каббельс. – У вас наверняка много дел, особенно сейчас. Я очень огорчен, что милорду Извору нездоровится, – с искренним сочувствием добавил он. – Как его состояние?

– Спасибо. Пока без изменений. И я очень благодарен вам за приглашение в такое трудное время.

– Ваш камердинер был очень учтив, – сказала Фиалинта. – Его не испугало появление пристава.

Каббельс снова покосился на нее, хотя и с меньшим недовольством, чем прежде.

– Хламм – прекрасный человек, я во всем на него полагаюсь, – ответил Варис.

– Хламм? Интересное имя, – сказала Фиалинта. – Откуда оно?

Каббельс не успел сделать ей очередное замечание, потому что Варис тут же сказал:

– Семейство Хламм ведет свою историю со Среднецарствия, если не раньше. Предки Хламма были сельскими мусорщиками. Сейчас уборкой мусора в столице занимаются специальные фирмы, все забыли, что в свое время мусорщики, фонарщики и золотари были очень известными и влиятельными людьми, ничуть не хуже виршетворцев.

– Да, действительно, – внезапно оживившись, сказал Каббельс. – Кстати, деятельность мусорщиков касалась и духовных сфер. Вы когда-нибудь видели мерцалины – огоньки, которые появляются в тумане на болотах или над мусорными ямами? Считалось, что эти огни – духи мертвых, и мусорщики с ними боролись, защищали селян. На эту должность избирали людей с самой безупречной репутацией, многие были лучше сельских старост.

Беседа стала непринужденной, и Варис, понимая, что внесет в нее напряжение, резко сменил тему:

– В вашем письме вы упомянули конституционные реформы. У вас есть какие-то конкретные предложения?

Каббельс посерьезнел, но ответил беспечным тоном:

– Как мне известно, милорд, именно вы убедили парламент принять закон о приведении деятельности чародеев в соответствие с нормами права.

– Я досконально изучил законопроект и, сочтя его приемлемым, проголосовал за него. Один-единственный голос никогда не перевесит мнение голосующего большинства.

– Тем не менее один-единственный человек может приложить к этому свои усилия.

– Вы же видели, господин верховный судья, как проходит голосование в парламенте. – Пригубив виски, Варис продолжил: – Как я понимаю, у вас есть определенное мнение о конституционных реформах.

– Да, – сказал Каббельс, подавшись вперед. – В Алинсее учреждено так называемое Бюро Урегулирования. С вашего позволения… – Он встал и подошел к книжному шкафу.

– Я читал трактат магистра Мише, – сказал Варис, – а два года назад мне посчастливилось лично побеседовать с самим магистром. По-моему, многие его идеи, при надлежащем контроле, можно воплотить на благо общества.

Протянув руку к томику на полке, Каббельс замер.

– Два года назад…

– Maitre Coron connaitre-le d’Alinsetre? – спросила Фиалинта, даже не пытаясь произносить слова на алинсейский манер; судя по всему, она, как и сам Варис, лучше читала, чем говорила на алинсетре.

– Nessu bon, Grand-Capitain.

– Да-да, разумеется, – опомнился Каббельс. – Наверняка это была очень интересная беседа. Но какой контроль вы имеете в виду, милорд?

– К сожалению, мы с магистром Мише этого не обсуждали. А вам, досточтимый Каббельс, я, во-первых, скажу, что не вижу ничего плохого в Resoleurs – то есть в сопоставителях, «исследователях доказательств», как называет их магистр Мише. Применение результатов естествоиспытаний к методам поимки преступников – логическое развитие естествознания. Пятьдесят лет назад никто даже и представить не мог, что отпечатки пальцев так же уникальны, как индивидуальная аура lucate varus.

– А по силе воздействия такой подход превозмогает волшебство, потому что не требует применения чар, – заинтересованно добавил Каббельс. – Или вы возражаете против такой трактовки?

– Нет, у меня нет никаких оснований возражать, – негромко произнес Варис. – Я считаю, что, исходя из положений трактата Мише, необходимо четко определить границы деятельности сопоставителей. По-моему, алинсейцы этого не придерживаются, в частности когда поручают сотрудникам тайные задания и пользуются услугами тех, кого Мише называет agents provocateurs.

– Тут я с вами соглашусь, – кивнул Каббельс. – По-моему, Мише слишком надеется на помощь воров при поимке воров. Мы должны применять иные, более высокие стандарты.

– Безусловно, – сказал Варис, все больше и больше уясняя для себя характер юстициара.

– А вот касательно провокационных действий, – с жаром продолжил Каббельс, – вы же согласитесь, что чиновник-взяточник или скупщик краденого нечист на руку независимо от того, исходит соблазнительное предложение от преступника или от пристава? Не лучше ли нам самим проводить проверку и выявлять тех, кто ее не пройдет?

– Да, резонно, – сказал Варис.

Сейчас он уже понимал, что не стоит напоминать о бесполезности таких резонов в реальной жизни. Было бы хорошо, если бы чиновники не соблазнялись взятками, так же хорошо, как если бы солдаты были пуленепробиваемыми, а моряки не тонули в воде.

Каббельс понимал право как нечто четко определенное; для него существовали только те, кто применяет законы, и те, к кому эти законы применяют в наказание.

Поскольку беседа все еще оставалась дружеской, Варис решился на более рискованный вопрос.

– Капитан Фиалинта, недавно я прочитал в новостях о капитане приставов в Синепорте, которого якобы уличили в причастности к деятельности контрабандистов. К сожалению, я так и не узнал, чем закончилось дело.

– Капитана Стейва приговорили к казни через повешение вместе с одним из его приставов и двумя гражданскими лицами – секретарем и заказчиком контрабанды. Казнь привели в исполнение, – отчеканила Фиалинта. – Остальные контрабандисты были гражданами Алинсеи или лицами без определенного места жительства. На них наложили штраф. Еще три гражданина Лескории были заклеймены тавром, и суд Адмиралтейства запретил им вход в лескорийские порты.

– Совершенно бессмысленное наказание, – холодно заметил Каббельс. – Штраф они заплатили из украденных денег, а еще одно клеймо для матроса и вовсе не имеет значения. Однако с изменниками мы разобрались. Измена вообще очень редкое явление, а потому всегда очевидна.

Варис кивнул. Каббельс отпил виски, немного помолчал и снова улыбнулся.

– Так вот, возвращаясь к новой конституции, – сказал он. – У меня появилась интересная идея, очень простая в исполнении. Мне хотелось бы, чтобы в конституцию внесли статью, вменяющую в обязанность имущим обеспечивать неимущих провизией. Подобный верховный закон не смогут нарушить никакие решения местных судов.

– Да, такая статья найдет широкую поддержку, – сказал Варис, стараясь, чтобы в его голосе не звучал сарказм. – Особенно в палате общин.

– Я рад, что вы так считаете, милорд.

– По-вашему, для этого необходим закон? Любого уровня? Мне кажется, что в Лескории хорошо помнят Великий Голод.

– Да, но это не закон, а традиция, – возразил Каббельс. – Как «Злодеяния и осуждение».

Неожиданно сделав знак отворота, Фиалинта негромко продекламировала:

Зло, причиненное соседу, – злодеяние против Шиары и должно быть осуждено.

Зло, причиненное земле, – злодеяние против Коры и должно быть осуждено.

Зло, причиненное плодам честного труда, – злодеяние против Эвани и должно быть осуждено.

Зло, причиненное правде, – злодеяние против Ведды и должно быть осуждено.

– Вот именно, – важно подтвердил Каббельс.

Варис попросил еще виски, чтобы выгадать несколько инстант на размышления, а потом все же решил проверить, как далеко зайдет верховный судья.

– Да, это основа законодательства, – веско произнес он, пристально наблюдая за Каббельсом. – Для любого мыслителя это еще не закон, а всего лишь то, из чего проистекает закон, подобно тому как карта Правосудие, вытащенная из колоды, не есть основание для суда.

– Так оно и есть, – сказал Каббельс, и плечи его дрогнули, будто от внезапного оргазма. – Именно это различие почему-то ускользает от многих мыслителей – и от многих судей. Меня очень радует, что вы смогли это так внятно выразить.

Варис пришел в ужас, осознав, что именно имеет в виду верховный судья. Каббельс был вполне здравомыслящим человеком, но в нем угнездилось безумие. Он воспринимал закон как нечто абсолютное, безжалостное и бесчеловечное. Он искренне верил, что злу невозможно скрыться от добра и что праведник, определяя меру наказания, лишь укрепляется в своей праведности.

Что ж, подумал Варис, если уж Каббельс – человек твердых убеждений, утешает лишь то, что он не вечен на своем посту. Вполне возможно, что стране сейчас необходим именно такой верховный судья. В конце концов, иногда полезно назначать скупца главой казначейства.

Проблемы возникают лишь в том случае, когда скупец начинает считать деньги казначейства своими собственными. Или когда верховный судья возомнит, что его видение закона непогрешимо. Тогда спасения нет нигде и никому.

Вместе с этим пришло и осознание того, что Варису предстоит разбираться с Каббельсом в одиночку. Даже если Извору станет лучше, полностью он выздоровеет не скоро, а медлить уже нельзя.

Странж предупредил Вариса, что безумию нельзя смотреть в глаза, потому что безумие не моргает, и чем больше на него смотришь, тем большая часть тебя попадает под его власть. Надо смотреть за безумие. Надо смотреть сквозь безумие. Пелена безумия скрывает живую душу. Именно к душе и надо взывать.

Воспоминания об этом, к сожалению, были горькими. В свое время Варис не смог взглянуть за безумие – да, сейчас это было самым подходящим словом, – взглянуть за безумие Извора в его отношениях с Рисси. Тогда Варис отстранился, убеждая себя, что делает это из уважения к чувствам Извора.

Возможно, сейчас Варис делал то же самое и по той же сомнительной причине.

Что ж, это можно обдумать и завтра, а сейчас надо разобраться с Каббельсом, вот он, напротив. Надо посмотреть сквозь него.

И какие же основания для возражений доступны теперь Варису? Березар общается с невидимым. Странж ищет искупления в Окраинных Домах. А Варис, как обычный механик, должен попытаться запустить разрегулированный двигатель.

Он заметил, что Фиалинта пристально смотрит на него. У нее были очень необычные глаза, карие, ласковые, будто у косули. Он вспомнил рассказ Винтерхольма. Может быть, именно так ей и удалось убить арматьера на дуэли? Может, она настолько зачаровала его своим взглядом, что в его уме не возникло ни единой мысли об убийстве и он не смог создать оружие, чтобы атаковать или обороняться?

– Милорд Варис, вы, кажется, очень устали, – сказала она.

– Нет-нет, что вы.

– Наверное, я утомил вас долгой беседой, – учтиво сказал Каббельс. – У вас сегодня было так много дел. Надеюсь, мы с вами еще неоднократно вернемся к этой теме.

Они попрощались, пожали друг другу руки, и Фиалинта повела Вариса к воротам. Посреди сада она остановилась.

– Милорд, прежде чем вы уйдете…

– Вы что-то хотели сказать?

– Вон там, у стены, стоит старая кузница. Я там живу. Дом небольшой, мне одной как раз хватает, хотя некоторые и утверждают, будто я занимаю слишком много места. – На ее лице появилась та же милая улыбка, что и при встрече; за ужином Варис такой улыбки не видел. – Я просто хочу, чтобы вы все правильно поняли.

– Разумеется, гранд-капитан. Благодарю вас. Спокойной ночи.

Час был поздний, похолодало, но Варис решил пойти домой пешком – за часовую прогулку можно без помех обдумать многое. Он размышлял о Каббельсе. Тот открыто заявил, что ни во что не ставит «Злодеяния и осуждение». Это попахивало аниконизмом, если не полным атеизмом. Но если Каббельс тайный атеист, а атеизм запрещен по закону, то яростная борьба противоречий наверняка и свела его с ума.

Как бы там ни было, основная проблема заключалась в другом. Удивительно, но простые слова «Злодеяний и осуждения» толковали совершенно по-разному. На протяжении сотен лет шли споры, что именно они означают. Причиняет ли зло соседу то, что вы построили забор на своей земле, а соседская трава в тени забора увяла? Или это причинение зла земле? Что представляют собой сакральные «плоды честного труда» по заветам Эвани? Да, повсеместно считалось, что эта строка означает защиту имущества от ущерба, но…

Однако больше всего разночтений вызывало само слово «осуждение». Некоторые утверждали, что оно обозначает не просто судебный процесс, а совершенно определенное действие. Другие настаивали, что его смысл предполагает «наказание» или хотя бы «возмещение вреда». Вдобавок происхождение этого слова тоже вызывало нескончаемые споры. По одной версии, его древняя основа «-ужд-» была как-то связана с понятиями «соглашение» или «договор». А может, это слово было производным от jusicato, то есть «уравновешивать», или от diadero, то есть «раскрывать, обнаруживать», либо, по самой дискуссионной версии, уходило корнями в глубь веков, к jagah (diagah на южном наречии), то есть «охотиться, загонять».

Тем не менее все соглашались, что существует такая вещь, как справедливый суд, хотя и не все возводили это понятие в абсолют. И все соглашались, что это хорошее и полезное дело, во всяком случае для некоторых. А в остальном, как в аренетте, все участники спора получали свои туше, но никакой кончетты не предвиделось.

В доме Вариса, под лампой на секретере, лежал конверт – неподписанный, но Варис хорошо знал почтовую бумагу, которой пользовались гости усадьбы Странжа. Он перевернул конверт и увидел синюю восковую печать с изображением клинка на фоне заходящего солнца – герб Лумивесты.

Очевидно, конверт оставил Винтерхольм, прежде чем уйти с Варисом на обед. Варис вспомнил, как на кухне Винтерхольм засовывал руку в карман сюртука. Зря Варис не придал этому значения: будучи неплохим… чудесником, чтобы не сказать иначе, Винтерхольм никогда не делал случайных движений. В данном случае логика была проста: письмо не стоило читать в общественных местах, а Варис упомянул, что ему предстоит много встреч. Ничего срочного в письме нет, и Варис не будет отвлекаться на ненужные мысли о том, как на него ответить.

Он вскрыл конверт резким взмахом канцелярского ножа и вытащил три сложенных листа тяжелой, гладкой бумаги цвета густых сливок. Листы были из небольшого блокнота, а Лумивеста писала крупной, летящей вязью.

Обращение в письме отсутствовало. Сам Варис, раздумывая о своем ненаписанном письме, тоже не знал, как его начать: «Миледи» или «Миледи коронесса» не подходило вовсе, «Моя дорогая Лумивеста» или «Моя… [вставить подходящее прилагательное в превосходной степени] Лумивеста» тоже не то, а просто «Лумивеста», без всяких прикрас, в его гордой наготе… нет, хватит, она права, письмо знает адресата.

Завтра мы с Сильверном уезжаем на запад. Я не умею разборчиво писать в поезде и уж тем более верхом, так что никаких посланий от меня не будет, пока я не доберусь домой.

Чаробраз Березар согласился проехать часть пути с нами. Он напоминает, что вскоре официально вступит в сан, и надеется, что вы о нем не забудете.

Далее она вкратце описала то, что произошло в усадьбе после отъезда Вариса, – в общем, все то, о чем рассказал Винтерхольм. Варис отметил, что в письме нет ни одного зачеркнутого или смазанного слова.

Вторая страница заканчивалась следующим:

За завтраком Веселина поведала историю, которая, как она считает, наверняка тебя развеселит. По-моему, это прекрасная идея. Так вот, кверцийский император приехал на поле боя к генералу, только что разгромившему врагов, и потребовал немедленно устроить пир…

– Квинтиллий Варус, где мои куры? – вслух произнес Варис и рассмеялся. Действительно, прекрасная идея.

На последней странице было всего две строки, четкая размашистая подпись и оттиск печати корона.

Иногда мне тоже нужно посмеяться.

Я полагаю, ты знаешь, каким словом меня развеселить.

Не «словами», а «словом». В единственном числе.

В секретере было несколько потайных ящичков. Варис выдвинул один, обитый изнутри железом, положил в него письмо и запер на ключ.

В былые времена он перечитал бы письмо, заучил бы его наизусть, а потом сжег. Были когда-то такие времена, были и такие письма.

Но сейчас просто необходимо, чтобы некоторые вещи оставались вне его разума, чтобы они существовали в абсолютной реальности, осязаемо и независимо, чтобы к ним можно было раз за разом возвращаться.

Напрасно Варис думал, что письмо поможет ему заснуть. Ничего не помогало. В прикроватном столике лежал пузырек с эликсиром росяники, но его частое применение снижало действенность, а выпитого виски на всю ночь не хватало. Варис немного почитал, потом немного полежал в темноте, снова зажег лампу, опять взялся за книгу, погасил лампу и попытался расслабить напряженные мышцы, одну за одной, сосредотачиваясь на каждой. Однако место отгоняемой мысли тут же занимала другая: границы судебной власти, размышления о насильственном проникновении в разум Извора, выбор парламентария для временного (деликатно выражаясь) исполнения обязанностей, а затем, как ни странно, предполагаемые планы застройки грядущей выставки.

Обдумывание планов выставки почему-то помогло – скорее всего потому, что на данном этапе они были чисто умозрительными. Воображению Вариса предстали ажурные павильоны из стали и стекла, радужно преломляющие свет утренних и вечерних зорь, широкие бульвары (великолепно осушенные, с аккуратной системой водостоков), по которым прогуливаются тысячи посетителей. Может, стоит провести узкоколейку и запустить по ней поезд, который будет останавливаться у основных достопримечательностей? Или лучше электрический трамвай? И эстакады, как те, что предлагалось проложить над листурельскими улицами? Полезное начинание. Такой опыт наверняка пригодится.

Варис представил себе посетителей: парочки, семьи, группы учеников, представители гильдий и профессиональных сообществ с яркими розетками в петлицах – и никто из них даже не подозревает, что еще недавно тут расстилались зловонные болота. Все улыбаются. Звучит музыка, разносчики предлагают угощение и сувениры, повсюду уличные музыканты и актеры, чудесники и жонглеры, ярмарочные зазывалы, развлечение для города и для всей страны, оно сейчас так нужно…

Прогуливаясь по воображаемому бульвару, Варис задремал. Ему ничего не снилось.

Проснувшись около одиннадцати, он быстро оделся, съел плюшку, глотнул холодного чаю, вызвал кэб и отправился на улицу Гикори. Там его встретила Кларити, предложила чаю, и они поднялись в опочивальню Извора, чтобы сменить на дежурстве Тревана Дейна.

– Благодарю вас, – сказал санитар. – Я вернусь через четыре часа.

В уголке опочивальни булькал котелок с кипящей водой, увлажняя теплый воздух. Кларити поставила рядом графин, чтобы можно было при необходимости долить воды.

– Вам еще что-нибудь нужно, милорд?

– Нет, спасибо. Чаю достаточно. Может быть, попозже.

Варис сел в кресло. На столике рядом лежала книга в обтрепанном зеленом переплете, с потертым золотым обрезом. Зеленая ленточка закладки отмечала место, где остановился Дейн. Иллюстрация на обложке изображала ребенка, смотрящего из лесной чащи на чудесный город вдали. Книга называлась «Сказки Зеленого мира». Варис хорошо ее знал. Многие сказки в ней были древнее печатного слова.

В детстве у Вариса была такая же книга с золотыми буквами на обложке. Впрочем, была она и почти в каждой лескорийской семье – изобретение печатного станка сделало книги доступным товаром для всех желающих.

Однажды Извор рассказал Варису историю из своего детства, о книгах.

Извор, как и Варис, происходил из древнего рода, но его предки жили в Срединных Равнинах, которые в свое время захватила Кверция. Завоеватели принесли с собой грамотность. До появления печатного станка манускриптами владели либо церковь, либо чародеи, и население об этом хорошо помнило. Поэтому, объяснил Извор, окружающие относились к чтению без враждебности, но совершенно не понимали, какой в нем смысл. Зачем Извору читать, если он все равно унаследует коронат и вторая профессия ему без надобности, ведь место в парламенте он сможет занять только одно.

В семье Вариса тоже никто не отличался особой любовью к чтению, но там были другие проблемы.

– Итак, сказка для корона, – произнес Варис вслух и открыл книгу на закладке. – «Однажды в лесной деревушке…» – Он осекся, невольно сжав переплет пальцами, потом вздохнул, посмотрел на Извора и сказал: – Не знаю, друг мой, что вы хотите услышать. Дайте мне хоть намек.

Извор не шелохнулся.

– Что ж, в другой раз. Тогда я прочитаю вам сказку, выбранную вслепую. – Он взглянул на место, отмеченное закладкой, и перелистнул несколько страниц к началу следующей сказки.

На иллюстрации перед названием красовался пиратский корабль, напоминающий силуэт ястреба, с черными парусами вместо крыльев. Варис знал эту сказку, но выбор есть выбор.

– «Давным-давно, далеко-предалеко, в суровых северных землях…» – Он умолк, а потом вздохнул: – Мне ее не так рассказывали. Что ж, продолжим. «…жила-была девочка, которая выросла буйной, несдержанной и своенравной. Ее родители даже боялись, что на ней род и закончится. Ее отец был уверен, что она не станет рожать детей, если узнает, что этого можно избежать. Ее матушка, то ли из страха, то ли по слабохарактерности, согласилась с мужем, и они решили никогда не рассказывать дочери, которую звали Отрада, откуда берутся дети, и не стали учить ее Веддиной премудрости. Так и случилось, что девочка выросла, не зная всей той правды, которую следовало знать. Жили они на далеком севере, в безлюдном краю, узнать ей было не от кого. Когда Отраде исполнилось семнадцать, к ним в дом забрел юноша, сын охотников. Он с семьей пошел на охоту, но родителей загрызли волки, а сам он сбился с пути и попросился на ночлег в дом Отрады…»

Варис опустил книгу на колени, заложив страницу пальцем, и поглядел на Извора; смотрел долго, минимы две, пока все не поплыло перед глазами, а потом перевел взгляд на гравюры в рамках над кроватью.

Наконец Варис закрыл книгу и сказал:

– В общем, я знаю эту сказку, Извор. Она длинная, полная предзнаменований и повторов – как обычно в устной традиции, – но мы с вами не любим многословия, поэтому я перескажу ее кратко. Юноша думает, что Отраде известно Веддино попечение, но она ничего не знает, а потому в должный срок у них рождается дитя. Ребенок растет, зная, что он нежеланный и что его доля – просто продолжить род, а окружающие считают его плодом ужасного преступления против Богини. Дальше с ним происходят всякие приключения – обычно нежеланное дитя становится предводителем пиратов или бандитским главарем, поскольку в те времена не было ни государственной службы, ни профессионального спорта, где бастард мог бы сделать карьеру. Ну, потом эта банда головорезов захватывает пленника или пленницу, которая влюбляется в нежеланного отпрыска, не зная о его происхождении, и так далее. Интрига ширится. У этой сказки есть как минимум две концовки.

Варис отложил книгу.

– Мы с вами оба очень устали, поэтому предлагаю считать, что в этой версии любовь торжествует, влюбленные сливаются в объятьях, а для Богини не существует нежеланных детей, как бы их ни судили простые смертные.

Он встал, подлил воды в котелок и подошел к кровати. Дыхание Извора было мерным, еле слышным, и лежал он абсолютно без движения – ни трепета век, ни подрагивания пальцев.

– Дождитесь начала парламентской сессии, – прошептал Варис, чтобы его не услышали за дверью. – Потерпите совсем немного. Если есть виновники этого преступления, то они не выдержат, обязательно мне намекнут. И тогда я с ними расправлюсь. Зло не останется безнаказанным.

Он подошел к двери, приоткрыл ее, не сводя глаз с Извора, и крикнул в коридор:

– Кларити?

Она стояла в трех шагах от входа.

– Да?

– Мне… мне пора. Где сержант Дейн?

Треван Дейн выступил из-за спины Кларити:

– Я готов, досточтимый Варис.

– Все по-прежнему, сержант. Заступайте на смену.

Кларити уговорила Вариса съесть суп и лепешку, а потом он поехал в парламент, чтобы поработать с документами и написать письма о состоянии здоровья Извора.

До ужина с Мерусом Арайдером было еще далеко, и Варису хотелось слов: самых простых слов. Сказки и истории помогали, сказки были необходимы, как воздух, но Варис рос в тяжелой атмосфере суеверий, где сказки воспринимались буквально.

В сказке, которую Варис не стал читать, говорилось о девушке из деревни в лесной чаще – детям всегда описывали эти деревни в самых жутких красках; девушка была искусной вышивальщицей, но ее опекун (обычно ревнивая мачеха, злая тетка или вдовый отец-горемыка) жестоко наказывал ее за якобы пустую трату времени, когда она должна была трудиться по хозяйству: шить, воду носить, дрова рубить и все такое. Девушка вышивала украдкой, в редкие свободные минимы, сама пряла нитки и красила их соком лесных ягод, а вышивку прятала от опекуна, потому что тот грозил все сжечь. И, разумеется, приводил угрозу в исполнение. «Нитки вспыхнули, засияли ярче обычного, словно бы сорвались с ткани, переродились в свет краше осеннего заката и исчезли, как последний закатный луч, оставив по себе только черные тени». И все же девушка продолжает прясть нитки, красить их и вышивать; вышивку раз за разом сжигают, а потом голос неизвестно откуда советует ей сунуть руку в очаг и взять свое. Как и в сказке о нежеланном ребенке, у этой сказки тоже есть две концовки. В одной голос принадлежит Длани, спутнику Богини в ипостаси Эвани, покровителю ремесленников и мастериц. Огонь не обжигает девушку, злой опекун спасается бегством, а вышивальщица спокойно доживает свой век, занимаясь любимым делом. В другой концовке огонь, «пожирая и лозу, и цвет», охватывает одежду девушки и ее саму, и вышивальщица погибает в пламени. «Но на миг боль исчезла, остался только сияющий яркий свет ласковее солнца, и девушка оказалась в раю, вместе с теми праведниками, которые никогда не предавали свою истинную суть».

Мерус Арайдер распахнул дверь.

– Форстель! Варис пришел! – крикнул он.

– Иду, Рахме! – послышался голос из глубины дома.

«Форстель» и «Рахме», то есть «Образ» и «Оправа», были ферангардскими ласковыми обращениями между супругами.

Те, кто не знал Лазурену, из-за ее имени считали, будто у нее должны быть ярко-синие глаза, на самом же деле они были темно-золотыми, как мед, а на коже цвета чая с молоком не проступала синева вен. В общем, непонятно, почему ее назвали Лазуреной, но Варис об этом не спрашивал; ему самому надоели понимающие кивки и усмешки, когда он говорил, что его имя означает «суровый берег».

Она предпочитала простую одежду, вот как сейчас, неподпоясанное длинное одеяние из шелка цвета осенних кленов. Оно напомнило Варису о Дани. Лазурена призывно раскинула руки, и Варис неуклюже позволил себя обнять.

Разумеется, в особняке Меруса Арайдера было много предметов искусства. В вестибюле на стенах висели эскизы Лазурены для Книги-колоды: Врата, Небосвод и Смерть – печальная и совсем не устрашающая. Дальше были развешаны картины, в гостиной стояли статуи из разных краев, а с потолка свисало замысловатое устройство из хрустальных призм и звенящих металлических трубочек.

Столовую украшал один-единственный предмет: витражный триптих, подсвеченный так, что радужное сияние заполняло всю комнату. Витраж изображал течение Времени, описанное в эпической поэме Бурна из Западного Райдинга: вот из воды возникают звезды, вот остатки мертвых звезд становятся планетами, вот зарождается жизнь… Если приглядеться, можно было разобрать изображения помельче, на простертой ладони Богини; Ее глазами были солнце и вселенная.

– Это ваша работа, Лазурена?

– Вы мне льстите, Варис. Нет, это сотворил Кова ди Дженеди. Триптих подарил мне Рахме, в трудное для нас время. Прошу к столу.

На ужин подали свинину, запеченную в грушевом сидре, с гарниром из тонко нарезанных обжаренных овощей. Блюдо было вкусным, но очень трудоемким, и Варис оценил его по достоинству.

После ужина Лазурена сказала:

– Я хочу вам кое-что показать. Пойдемте. Возьмите с собой бокал.

Они поднялись по лесенке в просторное чердачное помещение, где располагалась студия Лазурены.

– Рахме, захвати один из свертков, пожалуйста. Не важно какой, – попросила Лазурена.

– Сейчас, Форстель. – Мерус Арайдер отставил бокал, аккуратно вытер руки салфеткой и взял с серванта один из плоских пакетов, обернутых в ткань.

Лазурена сняла покрывало с мольберта. Картина изображала Шута, карту Книги-колоды: худощавый человек одной рукой жонглировал тремя хрустальными шарами, а другой держал перед лицом ухмыляющуюся белую маску.

– Эту картину я передам люксаргентору. Люксаргенция основана на том же принципе, что и люксивация, только светохимические реагенты не затемняют стеклянную пластину, а переносят изображение на жестяной лист. В итоге получается нечто, напоминающее гравюру на меди – в сущности, потом его подправляет гравер. Вот, взгляните.

Мерус Арайдер бережно достал из свертка тонкую металлическую пластину и чуть наклонил ее к свету. Варис увидел Короля Клинков: меч опущен острием вниз, голова склонена в знак мира. Негативное изображение выглядело незавершенным.

– А как гравюру наполняют цветом? С помощью световых фильтров, на нескольких пластинах?

– Для изображения Шута – да, – подтвердила Лазурена. – Для Короля Клинков использовали процесс попроще, там два или три основных цвета заполняют черный контур. Но теперь мы работаем в полном цвете – три смешанных и черный. Гравюра четырежды проходит через печатный пресс. Разные цвета четко укладываются в свои рамки, и это настоящее типографское чудо. Примерно так же печатают банкноты. Кстати, мы делаем это в типографии Хатчена и Уайта, печатников государственного монетного двора.

Все снова спустились в столовую.

– Еще вина? – предложил Мерус Арайдер. – Или чаю?

– Чаю, пожалуйста.

Чай подали в гостиной. Варис рассказал о здоровье Извора.

– Вы мне раньше так и не ответили, kus’ne, – с укоризной произнес Мерус Арайдер. – Поэтому я спрошу еще раз: можно ли что-нибудь предпринять?

Внезапно Варис ощутил страшную усталость. У него разболелась голова. Он отпил чаю, и ему немного полегчало. Может быть, он надышался краской в студии? Или простудился во время долгой прогулки прошлой ночью?

А может быть, он просто устал повторять: «Я не знаю, что можно сделать», – но все-таки сказал это снова.

– Возможно, но если… если мы не найдем решения, то я… закажу у вас картину, Лазурена. Почтить память…

– По-вашему, я возьму с вас деньги за работу?

– Извините, – сказал Варис, чувствуя очередной приступ головной боли. – Я стал совершеннейшим невежей, даже хорошие манеры меня покинули. Я не… я… буду благодарен вам за ваш дар.

– Не извиняйтесь, – успокоил его Мерус Арайдер. – Иногда горе заставляет… когда мы потеряли дитя… – Он нервно сжал сплетенные пальцы.

– К этому невозможно привыкнуть, – вздохнула Лазурена. – Но жизнь продолжается. Только так можно противостоять смерти.

– Не знаю, можно ли найти силы для того, чтобы это пережить, – сказал Мерус Арайдер. – Что в таком случае сила? Что это вообще означает? Минутное молчание? Никакой музыки, она не нужна. Однако, если все время молчать, то слова будут потеряны навсегда.

– Я ломала кисти и карандаши, – сказала Лазурена. – А потом мы с Рахме сожгли картины. Это было чем-то вроде скорбного плача. И своего рода жертвоприношением. В заморских краях молитвы записывают на листах бумаги, а потом сжигают, чтобы они вместе с дымом возносились к Ней.

Мерус Арайдер недовольно поморщился, но Лазурена коснулась его руки, и он кивнул.

– Мне хотелось все сломать и все сжечь, – продолжила Лазурена. – Уничтожить все прекрасное, потому что кому нужны прекрасные вещи в уродливом, мертвом мире? Но Рахме подарил мне триптих… и я вспомнила, для чего необходима красота. Рахме спрашивает вас, Варис, от имени нас обоих: что мы можем сделать? Если не для Извора, то для вас?

Варис повернул голову, и челюсть сухо щелкнула, как сломанный прутик. Комната качнулась.

– Я… – начал он, но вместо слов вырвался судорожный всхлип.

В глазах потемнело. Варис вспомнил о Изворе – он слишком много работал, слишком много делал, – и с невероятной ясностью подумал, что если с ним самим произойдет то же самое, не важно, по какой причине, то лучше умереть прямо сейчас.

Нет, сейчас он не умрет. Мерис Арайдер вскочил и бросился к Варису. Варис попытался встать, пролепетать какие-то извинения, сбежать куда-нибудь и захлопнуть за собой дверь, чтобы упасть без чувств там, а не перед друзьями, но комната снова качнулась, а колени подкосились. Он повалился вперед, его подхватили и удержали две пары рук. Ему ослабили галстух, расстегнули ворот сорочки, распустили волосы. Он знал, что его хотят уложить поудобнее, но испытывал невыносимый стыд, отбиравший последние силы.

К Варису снова пришла все та же невероятно ясная мысль, но теперь в ней теплилась надежда: еще вчера он первым делом решил бы, что друзья его отравили.

Он содрогнулся, снова всхлипнул, но не разрыдался. Он хорошо умел сдерживать рыдания. Он мог заморозить слезы, держа ладони над языками пламени, которые превращали в пепел драгоценные страницы.

Глава 6

Повелительница камней и дороги

На следующий день после неожиданного отъезда Вариса Лумивеста проспала до полудня. Раза три или четыре она просыпалась, понимая, что за плотно зашторенными окнами уже светло, но теплая постель не отпускала, и Лумивеста снова погружалась в дрему.

Праздники заканчиваются, наконец подумала она и с трудом выбралась из смятых простыней. Странным образом ей пришла в голову мысль, что неплохо бы обзавестись хорошим постельным бельем для дома, а еще установить систему нагрева воды.

Она села на кровати, спустив ноги на пол. Огонь в камине погас, в комнате было прохладно и темно. Лумивеста нащупала выключатель на электрической прикроватной лампе. Как хорошо, когда можно одним касанием включить свет, и читать удобно. Но все-таки лучше и уютнее, если в спальне есть камин.

Она думала, что ей приснится Варис, но этого не случилось, или она просто не запомнила сон. Она долго лежала в постели, не шевелясь, освещенная пламенем камина в пустой комнате, и думала. Может быть, она передумала все мысли, и на сны ничего не осталось.

Теперь она окончательно проснулась и, одернув ночную сорочку, ушла в ванную.

Лорд Извор – он, как теперь понимала Лумивеста, был для Вариса больше, чем другом, – тяжело заболел, и Варис уехал к нему. Он отринул свой отдых, но не отринул ни гостей в усадьбе Странжа, ни саму Лумивесту. Обвинить его в этом невозможно. Было ли в жизни Лумивесты что-то, ради чего она поступила бы так же? Родители умерли, в имении все шло своим чередом, обо всем заботилась прислуга.

Насколько ей было известно, никто в коронате не проявлял мятежных настроений. Вдобавок считалось дурным тоном свергать корона в его отсутствие; узурпаторам полагалось выступать открыто, встречать противника лицом к лицу.

И, разумеется, один из противников погибал.

В коронате ждали возвращения Лумивесты. С палионом Сильверном все было обговорено, как и планировал Варис. Да, Лумивеста могла незаметно уехать с Варисом из Листуреля, но вернуться туда вдвоем…

Она включила воду погорячее, в душевой кабинке заклубился туман. Варис никак не мог пригласить ее уехать вместе с ним. А если бы и пригласил, ей пришлось бы отказаться. И все же…

Она знала, в чем дело. Она сама об этом думала, совсем недавно. В ее краях, если у корона что-нибудь пытаются отобрать, то он борется за это, встречая вызов лицом к лицу.

Лумивеста оделась и по крытой галерее прошла из гостевого флигеля в особняк. День выдался на удивление ясным; озеро и лес выглядели, как сапфиры и малахит. В прозрачном воздухе веяло осенней свежестью, и Лумивесте показалось, что среди зелени уже мелькают отблески меди.

В столовой двери на балкон были закрыты, на серванте стояли обеденные яства. Странж и Дани, Сильверн и Эдеа переходили от подноса к подносу, накладывая себе на тарелки ветчину, ростбиф и хлеб разных сортов. Пахло куриным супом. Все негромко поздоровались с Лумивестой и сели за стол. Разговор не клеился.

Веселина принесла кувшин воды на бузиновом цвете и подогретый сидр, а потом рассказала старую-престарую шутку про кверцийского императора, которому генерал не удосужился организовать пиршество на поле боя. Шутка оканчивалась каламбуром, связанным с именем Вариса, и на миг все умолкли. Потом Сильверн рассмеялся, за ним развеселились и остальные, и оказалась, что вполне можно говорить и о Варисе, и об Изворе, и о поспешном ночном отъезде.

Веселина, очень довольная собой, едва заметно вздохнула, а потом принесла яблочный пирог и густые сливки.

Лумивеста попыталась представить (хотя и понимала, что это выходит за рамки приличия) личную жизнь Веселины. Наверняка у нее есть спутник… Oна, зная самые сокровенные тайны имения, предпочитала о них не говорить. Лумивесте было известно, что владельцы поместий и дворцов, включая и ее саму, почти ничего не знают о том, чем занимается прислуга в свободное время, если, конечно, в помещениях для прислуги не начинаются ссоры и слезы, не вспыхивают потасовки и не ползут шепотки об отравленном чае. А вот Странж наверняка знает обо всем, что происходит в усадьбе. Можно подгадать время и осторожно расспросить его об этом наедине.

Если, конечно же, Лумивесту снова пригласят в усадьбу.

И тут Сильверн сказал:

– Мы вернемся сюда к Зимнему Солнцестоянию. Вы не собираетесь в столицу к началу или к концу парламентской сессии?

– Я пока об этом не думала, – искренне призналась Лумивеста. – Наверное, вряд ли.

– Как я понимаю, вы редко бываете в Листуреле, – заметил Странж. – Варис с удовольствием покажет вам столицу. Он хорошо знает дворец и все исторические достопримечательности. А вот с искусством у него… не очень.

– Если милорд Извор выздоровеет, – сказала Лумивеста.

– А если не выздоровеет, – серьезно произнес Странж, – то Вариса тем более нужно будет отвлечь. В Листуреле есть места, оскорбляющие чувства, но есть и много чудесного. По-моему, все это делает его великим городом.

– Я подумаю, – сказала Лумивеста.

– А другого сейчас и не требуется, – кивнул Странж.

Лумивеста поняла, что он обладает замечательной способностью подтолкнуть собеседника к какому-то решению, нисколько не скрывая своих намерений, но притом ни на чем не настаивая, а лишь подчеркивая определенные преимущества такого выбора. По слухам, двоюродный дед Лумивесты, тот самый, с кем Странж когда-то играл в военные игры, тоже это умел. А потом его убили.

Может быть, имеет смысл обратиться к Странжу с официальным прошением? Пусть он внушит ей, что она без всякого сожаления покидает усадьбу и возвращается в свой коронат, совершенно не думая о тех делах и о тех людях, думать о которых она не имеет права.

Все это становилось слишком сложно. Нет, так оно и есть вот уже несколько дней. Лумивеста извинилась и вышла из столовой, чтобы не сказать какую-нибудь глупость.

В коридоре ей встретился Гикори. Мальчик крепко сжимал обеими руками игрушечный деревянный движитель.

– Миледи Лумивеста… – с церемонным поклоном начал Гикори.

– Что случилось?

– Дядя… Досточтимый Березар хочет с вами поговорить, с вашего разрешения… с вашего позволения. Он внизу, в библиотеке. Я вас проведу, если хочете… хотите.

– Я знаю, где это. Спасибо, Гикори.

Мальчик шаркнул ногой и медленно отошел.

– Подожди-ка, – остановила его Лумивеста. – Тебя можно вознаградить за услугу?

Он быстро повернулся к ней:

– Да, мамы разрешают. Только я не должен об этом просить.

Лумивеста, стараясь сдержать улыбку, протянула ему монетку. Гикори не без труда отнял одну руку от игрушки, взял монетку, зажал ее в кулачок и снова отвесил церемонный поклон. Лумивеста поклонилась в ответ, и мальчик убежал.

Она спустилась в библиотеку, ожидая увидеть Березара у входа в Темный Покой, но потайная панель была закрыта. Березар, в черном одеянии с красной оторочкой, стоял у дальней стены, рассматривая медали в одной из витрин. Он обернулся и с легким поклоном сказал:

– Добрый день, миледи.

– И вам добрый день, чаробраз.

Березар отчего-то смутился.

Помолчав, Лумивеста спросила:

– Странж коллекционирует ордена и медали?

– Нет, это его личные награды, – ответил Березар и указал на внушительный орденский знак: – Судя по цветам, вот это откуда-то из ваших краев.

Лумивеста узнала орден еще с порога, но на всякий случай подошла, чтобы разглядеть его получше.

– Но это же… Орден Глиняного Поля! Высшая награда преподавателя Западинной военной академии.

– А, вот оно что…

– Но я не понимаю… В последний раз этот орден вручался сто лет назад, до того, как Западинная академия стала частью Государственной военной академии.

Березар улыбнулся:

– Я по-прежнему демонстрирую вам ограниченность моих знаний: сначала о Речен, теперь вот об этом.

Она попыталась найти подходящий ответ, но вместо этого неожиданно для себя спросила:

– У вас ко мне есть вопросы?

– Нет, я просто хотел с вами побеседовать. Да вы садитесь.

Они уселись в удобные кресла, друг против друга. Березар чуть сдвинул лампу, чтобы свет не слепил глаза, потом посмотрел на Лумивесту и произнес:

– Речь пойдет о Варисе.

– От него есть известие?

– Он прибудет в Листурель только завтра. А сегодня вечером туда уезжает Винтерхольм, чтобы послезавтра встретиться с Варисом.

– А как же…

Неужели Варис все-таки попросил ее приехать? Путешествие с Винтерхольмом выглядело бы по меньшей мере неосмотрительно, но, исходя из услышанного на приеме в ферангардском посольстве, на это вряд ли обратят внимание.

– А как же Винтерхольм?

– Если вы напишете Варису письмо, Винтерхольм его передаст. Он умеет хранить тайны… – Березар усмехнулся. – Я бы сказал, что он этим знаменит, но…

Ну вот, опять тайны, подумала Лумивеста. Что ж…

– Нужно написать касательно чего-то в особенности?

– Конечно, в особенности касательно Вариса. – Улыбка исчезла с лица Березара. – Простите, я неудачно пошутил. В особенности касательно Вариса и вас, миледи коронесса.

– В ближайшее время я не смогу приехать в Листурель, разве что через месяц, а то и дольше. Мои дела в парламенте…

– Лумивеста, можете мне об этом не говорить. По-моему, Варис знает, что у вас много дел в коронате. И о ваших трудностях в парламенте он мне рассказывал. Варис хорошо понимает, что такое обязанности. Насколько мне известно, он очень сожалеет, что не смог помочь вам.

– Он пытался… – вздохнула она, чувствуя себя очень несчастной, но взяла себя в руки и ровным тоном спросила: – О чем же следует написать?

– Помилуйте, Лумивеста, я не знаю. Об этом знаете только вы.

– Слово «прощайте» трудно произнести, а написать его слишком жестоко. Возможно, мы оба уже представили, что оно прозвучало.

– Что ж… – протянул Березар, явно не желая окончить разговор.

Лумивеста на миг закрыла глаза. Слез не было; слезы были ей несвойственны. Но иногда глаза жгло.

– Он сказал, что здесь… чувствует себя хорошим, достойным человеком, а в других местах он не такой.

– И вы в это верите?

– Нет. Это… он словно бы освободился от какого-то бремени. Я встретилась с ним в столице, но не поехала бы сюда с плохим человеком.

– А плохого человека он бы сюда не пригласил, – задумчиво произнес Березар. – Чем-то обремененного, как вы говорите.

Лумивеста мысленно отметила неожиданное смещение акцентов, но не стала заострять на этом внимание.

– Видите ли, здесь, в усадьбе, с нами обоими случилось что-то ужасное, гораздо хуже, чем… – Она осеклась.

– Продолжайте.

– Мы оба – короны. Оба – из древних родов, как минимум несколько поколений со времен последней узурпации.

– Род Вариса насчитывает три поколения.

– А мой – пять. Выбранный нами партнер волей-неволей становится частью этого рода. Наши земли не граничат друг с другом, мы никак не можем их объединить, даже если наши подданные на это согласятся. Кому из нас следует оставить свои владения? Как вы говорите, Варис понимает, что такое обязанности. В общем, такое невозможно.

Лумивеста умолкла, не в силах продолжать, а Березар сидел, неотрывно глядя на нее.

– На несколько дней усадьба Странжа заставила меня об этом забыть, – наконец сказала она. – И если я проведу здесь больше времени, то возненавижу это место. Поэтому мне лучше уехать. Возможно, я вернусь сюда, независимо от того, будет ли здесь Варис. Я пока не знаю.

– Знаете, а ведь Странж держал Агату на руках, – ровным тоном сказал Березар. – Напрямую касаясь ее кожи.

– Что-что? – недоуменно переспросила Лумивеста.

– Это секрет. Обещайте, что вы никогда Агате об этом не расскажете. Она не знает.

– А при чем тут наши с Варисом отношения?

– Вам известно, что произошло с компаньоном милорда Извора. После смерти Рисси Агата забилась в горячке, и жар был таким сильным, что тлела ткань на теле. Никто не мог ничего сделать. «В моем доме тьма, и с ней нужно бороться», – сказал Странж и пять дней ухаживал за Агатой, – с благоговейным изумлением произнес Березар. – Недаром Дани называет его тем, кто может совладать с силами, не подвластными нам, простым смертным. – Немного успокоившись, он продолжил: – Когда Агата выздоровела, то оказалось, что она ничего не помнит о случившемся. Не знаю, что и как объяснил ей Странж. Ведь притронуться к ней невозможно. Как горько впервые в жизни ощутить чужое прикосновение через болезнь и смерть… – Он сокрушенно покачал головой.

– А еще горше сознавать, что этого больше никогда не ощутишь, – вздохнула Лумивеста.

– Да, такое сродни утрате причастности к Богине, – сказал Березар.

В его голосе больше не слышалось напряжения.

– По-вашему, общение со мной сродни причастности к Богине? – внезапно осмелев, шутливо осведомилась Лумивеста.

– Да, конечно.

Она со смешком ахнула.

– Это относится к каждому из нас, если мы справедливы и верны себе, – с улыбкой сказал Березар. – Это и есть любовь, Лумивеста. Поэтому она нам нужна. Возможно, Варису она нужна больше, чем вам или мне, потому что… сейчас только она способна его спасти.

Лумивеста вздрогнула:

– Вы… вы думаете о его духе?

– Да. И не только о нем.

– А вы когда-нибудь беседовали о Варисе… с кем-нибудь еще?

– У меня были такие возможности. Одну я упустил, а вторую отверг, – с едва заметной улыбкой сказал Березар. – И если я сейчас поступаю неправильно, то это ошибка совсем другого рода. – Он наконец ненадолго отвел взгляд, в котором сквозило сожаление и горечь утраты.

Лумивесту это почему-то не удивило; она лишь поняла, что ей придется хранить еще один секрет. Гораздо больше она удивилась тому, что сразу этого не увидела.

Березар быстро взял себя в руки.

– Всю жизнь, отпущенную мне Богиней, я буду рядом с ним ради его духа. Но это лишь часть моего призвания, ведь дух – всего лишь часть души. Если сердце Вариса зачахнет, то и дух его угаснет. Свет без радости… сжигает и разрушает.

– Вы просите очень многого, – сказала Лумивеста.

– Воистину.

– А чем мы… будем друг для друга?

– У вас большая усадьба?

– Да.

– Если бы в ненастную ночь вы выглянули на улицу и увидели под дождем путницу со свечой, то как бы вы поступили?

Лумивеста невольно сделала знак оберега: Шиара, Защитница плодов.

– Вы же знаете, я живу в суровом краю. Для таких случаев у нас есть одно-единственное правило.

– Такое правило есть у всех, – негромко произнес Березар. – И вы его помните. Если вы даете приют путнице, что-нибудь произойдет. Возможно, она уснет, так и не проронив ни слова. Может быть, она всю ночь будет развлекать вас своими рассказами. Может, она окажется воровкой, а может, родит ребенка. А возможно, выяснится, что она – мерцалина, которая к утру наведет на вас страх смерти. Вы не знаете ни кем для вас станет путница, ни кем вы станете для нее. Вы просто помните правило: свеча не должна погаснуть, иначе никакой истории не будет.

Оба умолкли. За стенами библиотеки усадьба Странжа жила своей жизнью.

Облизнув пересохшие губы, Лумивеста спросила:

– Когда уезжает Винтерхольм?

– У вас еще есть время.

– И все же… – Она встала. – Пожалуйста, попросите его перед отъездом поговорить со мной.

Березар кивнул, и Лумивеста вышла.

Сидя в мягком удобном кресле, Березар подался вперед и вздрогнул. Если бы Богиня сейчас оглядела свои владения, то смела бы его легчайшим взмахом ресниц. Он совершил то, что должно было совершить, а значит, он должен был это совершить. Не столь важно, что случится потом: это зависит от Нее, от Лумивесты и от Вариса. Но если бы Березар не попытался спасти дух своего друга, любыми способами вытащить его из зияющей пустоты, то просто притворялся бы священнослужителем. И это следовало бы пресечь, прежде чем он возьмется изображать таинство причастия и будет испепелен первым же совместным вздохом.

Это слишком великая сила, снова подумал он, чересчур огромный механизм, а все его рычаги и шестеренки заперты в шкафах, которые он не может открыть. Действительно ли Варис и Лумивеста сопряжены? Ведь они оба подвержены внезапным порывам обычного жара, который так же быстро охладевает и рассеивается.

Березар долго смотрел на стену библиотеки, за которой скрывался вход в Темный Покой усадьбы Странжа.

В конце концов он тяжело поднялся с кресла и пошел наверх.

Агата, в скромном синем платье и туфлях, стояла в гостиной, в трех шагах от входа. В дверь постучали.

– Входите, – сказала она.

Березар открыл дверь.

– Добрый день, Березар, – сказала Агата, не сходя с места. – Судя по вашему виду, я понимаю, зачем вы пришли. Может быть, лучше подождать?

– Нет, мне нужно поскорее, – сказал он, стараясь, чтобы речь не звучала ритмично.

Ритм сейчас не тревожил Агату, но она все равно была благодарна за такую заботу.

– Что именно?

– Земля.

– Тогда увидимся в вязовой роще.

Он отрывисто кивнул и вышел.

Агата захлопнула дверь, сменила туфли на черные сандалии, чтобы подчеркнуть связь с землей, и спустилась по южной лестнице на первый этаж.

Березар спешил, но Агата сегодня еще не ела. Она заглянула на кухню. Повариха Лилия подала ей ломоть свежего хлеба и плошку куриного супа. За кудахтаньем кур Агате слышалось невнятное бормотание лука и картофеля, тихий шепот растущей пшеницы – глубинная поэзия земли.

Для Агаты самым важным в языке был ритм; именно в ритме заключалась сила ее чар. Однако самым интересным были значения слов, их колебания и изменения, подобные солнечным бликам, плывущим по воде.

Слово «душа» в лесканте употребляется для обозначения любого человека в целом – его тела и разума. В герадшпрехе слово seil означает только разум, невидимую часть личности, то, что лескорийцы называют «духом», но это же слово в древнелескорийском значило «глубокое понимание». В алинсетре существует целая группа слов, относящихся к телу, уму и различным их комбинациям. Дани рассказывала, что в языке страны, граничащей с ее родиной, нет слова для обозначения тела человека или животного; названия живых существ означают их дух, а тела считаются временными оболочками и как таковые не имеют смысла.

Голос Земли – и Огня, и Воздуха… о нем чародеи упоминали редко, потому что человеческая речь для него не приспособлена. Не следует слишком глубоко вдаваться в смысл языков стихий. Агата сомневалась, что эти языки можно понять: полевая мышь, грызущая зерно, не в состоянии уяснить смысл севооборота.

Любой чародей с помощью своей магии способен двигать камни с места на место – многочисленные доказательства таких трудов рассеяны по всей земле. А для того, чтобы сподвигнуть камни на иные действия, необходимо говорить с ними на их языке.

Агата поблагодарила Лилию и вышла из кухни с черного хода, во двор, где стояли амбары и сараи, высились поленницы дров и груды угля. Она свернула направо, на вымощенную каменной плиткой дорожку, и направилась к вязовой роще. Отойдя от усадьбы шагов на двадцать, она скрылась в густых зеленых зарослях, уже тронутых алым и золотым.

Агата начала думать мысли Земли.

Будоражащее чувство исчезло.

Я вздрагиваю во сне;

Надламываюсь изнутри.

Вернется, не вернется ли.

Надлом – это тоже сон.

Палая листва взвихрилась. Чувствуя, как твердеет почва под ногой, Агата сняла сандалии, оставила их у тропы и пошла к поляне, где ее ждал Березар.

В первый раз они провели ритуал почти два года назад, когда стало ясно, что Березару суждено стать чаробразом. Для первого ритуала он выбрал Огонь. Агата понимала почему: он хотел избежать мучительных сомнений – либо докажет, что достоин, либо примет смерть. Вместо Огня Агата вызвала Воздух. Воздух окутывал, прощал, проносился дальше и забывал. Однако же с легкостью мог и убить.

С тех пор они уже несколько раз перепробовали все стихии, и с каждым разом ритуал становился все опаснее, все труднее. Однако Березару все было мало, ему требовались новые и новые доказательства. Агата сознавала, что сегодняшняя попытка будет последней; после этого чаробраз предстанет перед своей паствой и откроет себя Богине.

Мощеная дорожка вела к кругу утоптанной земли шагов восемь в ширину, окруженному высокими старыми вязами. Березар стоял на коленях в дальнем конце площадки, в шаге от деревьев. Агата остановилась напротив него, расставив ноги на ширину плеч.

– Ты готов? – отрывисто спросила она.

Березар кивнул.

Агата обратилась к почве, говоря с Землей на языке Земли, и почтительно попросила прощения у камней за то, что нарушила их покой. Земля церемонно ответила, что Агата ей не мешает. Земля ощущала ее присутствие, но ей, Земле, было все равно.

Агата застыла столбчатым кристаллом кварца; раздвинутые пальцы превратились в игольчатые друзы. Медленно-медленно, будто растущие холмы, веки Агаты поднялись, глаза открылись.

Она увидела камни в смутной дымке: углерод и кальций, кремний, распыленные металлы, на миг окутанные водой и воздухом, нестойкие материи, которые еще через миг сгниют и распадутся на первородные частицы, чтобы потом снова возникнуть.

Березар (какая-то часть сознания Агаты еще помнила, что это он) был пучком белых прутиков, окруженных облаком тумана, в котором, пульсируя, мерцала жизнь. У костей светились красным и зеленым искорки железа и меди.

В языке Земли почти не было слов для проносящихся над ней тонких материй, невесомых, как роса. Земля на них почти не реагировала, будто на легкую щекотку. Иногда происходило что-то ощутимое, оставляло глубокую царапину, грубый шрам. Недавно река сменила русло, совсем чуть-чуть. Это не имело значения; если река сочтет нужным, то вернется на место.

Человеческим разумом Агата понимала, чего хочет Березар, с чем он должен смириться: с вечным безразличием Земли. Не с терпением, потому что терпеть что-либо означает уделять ему внимание. Люди остаются на насиженных местах, думая, будто Земля требует от них терпения, когда гибнет урожай, рушатся дома или половодье заливает возделанные поля. Это не так. За подобное терпение часто приходится платить жизнью. А Земле все безразлично.

Березар хотел испытать на себе всю силу безразличия пойменных земель. Если она его не сломит, то страсти простых смертных ему будут нестрашны. Такова была логика его рассуждений.

Эта сила могла его убить. По правде говоря, если она его заденет, то вряд ли просто искалечит. Когда Агата вернется в человеческое время и к человеческим чувствам, то, вполне возможно, увидит на поляне мутную лужицу, припорошенную пылью искрошенных костей. Или здесь появится каменный истукан, колдовской хранитель рощи; если судить по легендам и по названиям тех или иных мест, утесы и валуны узнаваемых очертаний некогда были живыми существами. На самом деле их гораздо больше, чем считают. А может, Агата вообще ничего не увидит, только схлопнется пустота и прозвучит последнее слово.

Но если это произойдет, то что случится с ней самой?

Как говорили издревле, тот чародей, кто еще не убил трех самых близких друзей, просто-напросто не овладел магией в полную силу; именно поэтому все великие маги рано или поздно выбирали одиночество. Современные волшебники предпочитали общество себе равных и не любили вспоминать старые поговорки.

Нет, сейчас об этом думать не стоит. Такое время вскоре настанет, и это будет ужасно, но вот сейчас…

Агата почувствовала, как сила изливается из нее, будто медленный выдох; неумолимая волна силы всколыхнула воздух, становясь осязаемой в пространстве и отталкивая реальность в сторону, а потом окатила пучок костей в его ненадежной оболочке. Сила никуда не торопилась. Прошлая жизнь не имела для нее значения.

Жизнь замерла, и волна прошла сквозь нее, разбившись на волны поменьше, которые расплескались по сторонам. Одна небольшая волна, возможно, была звуком, другая – воздухом, а третья – водой.

Агата посмотрела вверх, увидела, как солнце ускоряет свой бег по небосводу, как вытягиваются и сжимаются тени. Потом она потянулась к удару сердца, вобрала его и, пропустив через себя, отыскала другой удар. Солнце замерло. Карусель вселенной беззвучно остановилась.

Агата вдохнула воздух, густой, как вода, и едва не захлебнулась, но следующий вдох был легким, а сердце забилось в привычном ритме.

Березар стоял все там же, только волосы у него растрепались, а колени ушли глубоко в землю. Глаза зажмурены, лицо искажено болью, дыхание тяжелое. Но он дышал.

Он открыл глаза, дрожащими пальцами смахнул с век песок и прохрипел:

– Агата?

Она выжидала, мысленно проверяя, сможет ли ответить на лесканте или вообще на любом человеческом языке.

– Я здесь. Как ты?

Он попытался выбраться из земли, потом упал на четвереньки. Агата ждала. Ничего другого ей не оставалось. Наконец он встал.

– Я… со мной все… все хорошо. Я думал, будет труднее…

– Оглянись, – сказала она.

Березар обернулся. Вяз у него за спиной был наполовину выдран с корнем, расщепленный напополам ствол искорежен и смят, будто от удара огромным кулаком. Надломленные ветви тянулись к небу.

– Излишек Воды, – сказала Агата, с трудом сглотнув. – Осторожнее, дерево в любой момент упадет.

Березар отошел в сторону.

Жаль, что дерево погибло. Может быть, Чала смастерит что-нибудь из оставшейся древесины.

Березар шагнул к Агате. Ей на ум пришло что-то типа шутки, мол, береза выживает там, где гибнет вяз, но она не могла рассказать ее смешно; вот у Веселины получилось бы.

– Чем я могу тебе помочь, Агата?

– Служи Ей как можешь на своем пути, – сказала она отрывисто, но без грубости. – А сейчас ступай. Я скоро приду.

Такое уже бывало и раньше. Березар поспешно ушел.

Хорошо быть камнем, невольно подумала Агата. Камень не умирает. Да, его можно расколоть, но это не нарушит его сон. Покарав спутника Извора за его дерзкий поступок, Агата слегла, и болезнь не отпускала ее много дней. Странж сказал остальным, что Агата не помнит ничего из случившегося, дабы им не смущаться в ее присутствии, но она знала, кто обмывал ее сожженную кожу, кто шептал слова утешения ее непонимающим ушам, кто прикрывал ее бесстыдную наготу. Странж был Небесным Мостом, как его называла Дани, тем, кто может войти в дом скорбящего духа, успокоить его, убаюкать, погрузить в сон и помочь обрести покой.

Лишь еще один человек на такое способен, потому что усадьба придает ему силы, но тогда он не гостил у Странжа, иначе ничего этого не случилось бы.

Нет, пусть лучше все верят, будто она ничего не помнит. Это нужно даже тем, кто не пользуется магией, как Винтерхольм.

Но самое главное, чтобы в это верил Варис. Если он подумает – а он обязательно подумал бы, – что кто-нибудь, пусть даже Странж, способен помочь Агате больше его самого, то перестанет предлагать свою помощь. А это океаны уныния и материки отчаяния.

А если… а если… Безусловно и абсолютно, Березар не такой, как Рисси. Хотя Агата и знала, что никогда больше не сломается подобным образом. И это означало, что перед ней лежит новый, иной путь.

Тут на Агату нахлынула долго сдерживаемая ярость.

А если бы она убила Березара? Нет, не так: а если бы она убила и Березара тоже? Спасло ли бы это его паству, славу Богини и честь, священное призвание? И все это лишь для того, чтобы окунуть пальцы в наносную человечность?

За кого он ее принимает?

Она впилась пальцами ног в твердеющую почву, стараясь заземлить ярость, будто электрический ток. Березар просил ее не для себя. Он просил во имя Богини, надеясь, что Она защитит их обоих.

У Вариса не было такой защиты, точнее, он думал, будто у него ее нет, но это, наверное, одно и то же.

Она направила свои чувства глубоко в землю, к дороге, ведущей к железным путям, вдоль рельсов, с превеликой осторожностью, легким касанием…

Варис, умоляю. Ты мне нужен, ради одного-единственного прохладного вздоха твоего духа…

…легчайшим, как этот самый вздох, ведь Варис ни в коем случае не должен знать, что он нужен, когда его нет рядом.

Она тут же поняла, что допустила ошибку. Нельзя взывать к Варису в доме, где о нем заботятся другие, где о нем думают другие. Эхо и отклики чужих мыслей завалили ее, как рушащийся дом, раскалываясь на куски, на острые осколки, погребли ее…

Березар, который жил, терзаясь безнадежной утратой и неутолимой надеждой…

отпусти немедленно

Странж, сияющий дух которого прорывался сквозь все защитные заслоны, обжигая горем…

Дани, которая заботилась о Варисе чуть ли не больше, чем о Странже…

надо выбираться отсюда

Лилия, которая месила тесто с отрубями, волнуясь, что расстроенный гость покинет усадьбу…

Речен, чье невыносимое бессловесное великолепие слишком напоминало голос Воздуха…

нет, не трогай ее, остановись

А потом, как она и боялась, Лумивеста, которая сжимала ручку, душой и духом погрузившись в мысли о Варисе. Агата вскинула ладони, толчком захлопнула врата в ее разум, ощутив огонь и холод мрамора на коже, напряжение…

отвергаю дар и ласки

Она знала, что он нежен, что он терпелив.

обещанья без огласки

Олень на поляне, связанный, беззащитный, подставленное горло оголено под лезвием ножа…

чары приведут к развязке

За кого она ее принимает?

– Добрый день, Агата, – громко произнес Винтерхольм, чем предотвратил дальнейшее развитие событий. – Надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь в этот славный осенний денек, – сказал он и шевельнул пальцами, повторяя слова видимой речью Скорейши, что дало Агате возможность найти опору еще в одном языке.

«Спасибо, я просто устала», – жестами ответила она, сознавая, что оба понимают абсурдность ситуации.

– По-моему, не помешало бы присесть, – сказал Винтерхольм, указывая куда-то в сторону от Агаты. – Вот тут, слева, очень удобный валун.

То, что только что совершила Агата, в глубинах подсознания Лумивесты… некоторые чародеи называли это «дарованный консейль». Такое вмешательство считалось беспардонным и грубым, ему не было извинений.

Но хуже всего, это было ужасно, жестоко и очень одиноко…

Винтерхольм смотрел, как Агата осторожно садится на валун, и чувствовал себя на взводе, готовым ко всему… точнее, готовым сорваться с места и убежать. Он не мог помочь ей сесть, не мог подхватить ее, если она упадет, да и вообще не мог вообразить, что способен сделать что-то полезное. Разве что сбегать за помощью к Странжу, а если тот занят, то к Чале: будучи одновременно и матерью, и мастерицей, она с легкостью решала самые разные затруднения. А если не к Чале, то к кому еще? Наверное, к Эдее…

Агата села поудобнее, расслабилась, изящно скрестив загорелые лодыжки, и улыбнулась ему:

– Спасибо, Винтерхольм. Чем я могу тебе помочь?

– Услышав такое предложение, любой мужчина упадет в обморок, – немедленно ответил Винтерхольм и тут же прикусил язык.

Агата рассмеялась. Ее смех развеял последнюю напряженность; так колокольный звон разгоняет грозовые тучи. Винтерхольму однажды довелось прибегнуть именно к этому способу, и он, как ни странно, сработал. К счастью для самого Винтерхольма, для колокольни и для шести тонн пороха, спрятанного в ее подвале.

Кстати, о взрывоопасных веществах… Интересно, знает ли Агата, как восхитительно она выглядит, прекрасная, как ясный летний день? Наверное, Варис ей об этом говорил; но Варис – это воплощение Темного Покоя, он полон тайн и секретов. К тому же Винтерхольм хорошо знал, что любовная связь с Агатой возможна лишь для человека, обладающего абсолютной честностью, которая – увы! – несвойственна простым смертным.

Поэтому он совершенно честно и заявил ей, что спасет его только обморок.

– Не останавливайся, Винтерхольм, чтобы мир не остановился вместе с тобой… – сказала Агата

– Да-да, разумеется, у меня слишком много дел, – ответил он и, уходя, услышал в спину:

– …и никогда не умирай.

Возможно, никогда не умирать – это хорошо. Неплохо бы как-нибудь спросить об этом Странжа. Правда, Винтерхольм не станет этого делать. Странж способен видеть суть самого невнятно сформулированного вопроса и давать на него именно тот ответ, услышать который ты боялся больше всего. Скорее всего именно поэтому никто из Игроков никогда не спрашивал Странжа о его преемнике. Придет время – все сами узнают, кто им станет.

Наверное, Варис тоже так думает, вот прямо сейчас. Все, кроме самого Вариса, считали, что именно он, Варис, станет преемником Странжа. Наверное, Варис никогда не задумывался о том, что Извор может умереть, тем более раньше его самого, ведь минимум раз в полгода он дрался на дуэли с людьми, которых вовсе не хотел убивать (правда, они такой учтивостью не отличались). Нет, Варису даже не приходили в голову такие тяжелые мысли.

Хотя вот уж о чем волноваться не следует. Когда беда решит нагрянуть, она тебя об этом известит.

На площадке у озера Винтерхольм заметил Речен, в свободной блузе, панталонах и черных тапочках. Крутясь на месте, она заносила клинок над головой, а затем резко рубила им перед собой наискосок. По движениям ее правой ноги Винтерхольм понял, что под штаниной к голени прикреплен метательный нож.

Будь на месте Речен кто-нибудь другой, например доблестная леди Лумивеста, то Винтерхольм вряд ли бы смог за этим наблюдать. Точнее, он увидел бы каждое движение, каждое сверкание глаз, а потом один из двух клинков рассек бы ему сердце, в самом что ни на есть буквальном смысле.

На клумбе рядом росли какие-то длинные стебли с круглыми лиловыми головками соцветий. Винтерхольм сорвал один под корень, небрежно взял его в правую руку и сделал два шага к Речен за спину.

Она резко обернулась – беззвучно, только воздух всколыхнулся, – и кончик ее клинка перерезал стебель у самого соцветия; лиловая головка подскочила вверх, и Винтерхольм поймал ее левой рукой.

Он сделал жест, означающий «туше и кончетта», а потом согнул кончики пальцев в знак аплодисментов.

«Вечерним поездом я возвращаюсь в столицу, – продолжил он видимой речью Скорейши. – Поехали вместе?»

«Нет. Дани пригласила меня на потешный бой. А я хочу немного побыть с Агатой. Но через несколько дней я туда приеду», – жестами ответила Речен.

«Туда», а не «домой». Винтерхольм тоже не употреблял это слово. Он поклонился, как на аренетте – своего рода шутка, понятная лишь им двоим, ведь драться они выучились задолго до того, как узнали о существовании площадок для игровых боев.

Винтерхольм никого не привозил сюда, в усадьбу. Нет, разумеется, не из-за Странжа. Странж любил, когда его дом наполнялся смехом, даже если самого смеха было не слышно. Просто Винтерхольм считал… единственной женщиной, которую он привез в усадьбу, была Речен. А Речен – это другое. После того как Странж ее немного приручил, она решила, что в долгу перед Винтерхольмом. Но это, конечно же, глупости. Если вести счет в жизнях, то они уже квиты. Бывший хозяин Речен обучил ее элементарным способам выражения благодарности, и отучить ее от этого было труднее, чем от дикой злобы и жестокости. Самым сложным оказалось убедить ее, что отсутствие голоса – не отвратительное уродство.

«Да благословит Богиня профессора Скорейши и да осыплет Она поцелуями его пальцы».

А таким бравым кавалерам, как Винтерхольм, полагалось выручать прелестных особ из всевозможных бед, а потом, пританцовывая, удаляться из повествования в угасающий свет фонарей. Вот только это было куда сложнее, чем принято воображать.

Винтерхольм поднялся в Синий салон. Там, растянувшись на ковре, Эдеа играла с Гикори в железные пути.

– В чем дело, Винтерхольм? – спросила она.

– Речен остается. А я на гордом скакуне стремглав несусь навстречу мгле, один-одинешенек.

Гикори восхищенно посмотрел на него.

– А там вас ждет опасность?

– Ничего такого, досточтимый господин, с чем не справились бы острый клинок и острый язык, – произнес Винтерхольм с церемонным поклоном.

Гикори рассмеялся.

– Инспектор железных путей приказал, чтобы движитель отправился на станцию, заправиться водой и углем, – сказала Эдеа.

Мальчик быстро передвинул деревянный движитель к жестяной банке, изображавшей водонапорную вышку.

– Вы уедете ночным экспрессом? – спросила Эдеа Винтерхольма.

– Да.

Она взяла с бюро блокнот с карандашом и написала на листке строку непонятных слов – COPAX LYSTL NTHRU и так далее. Это были коды магнографа, точные инструкции служащим железных путей, пятибуквенные сокращения для быстрой передачи.

– Отправьте магнограмму на вокзал, повторите ее для узловой станции Певческая. Поедете в отдельном купе до самого Листуреля.

– Спасибо. Варису что-нибудь передать?

– Если он спросит, скажите ему о нашей любви и доверии. Да, и если вы встретитесь в поезде с Ликсом, поблагодарите его от меня. По-настоящему. А для этого нужно…

– Я с радостью приглашу его в купе, – сказал Винтерхольм и махнул запиской. – Ладно, я пойду.

Как только Винтерхольм ушел, Гикори сказал:

– А я знаком с милордом Ликсом. Он сюда приезжал.

– С милордом Ликсом?

– Ну, его только милорд Странж так называл, но ведь милорд Странж всегда знает, как правильно. Вот как с миледи Лумивестой.

– Да, конечно, – подтвердила Эдеа. – И что же здесь делал милорд Ликс?

– Он долго разговаривал с милордом Странжем, а потом показывал всякие штуки, как чудесник, – сказал, что они называются «фокусы». Он их показывал досточтимой госпоже Речен, и она так улыбалась, что я думал… – Он осекся.

– Что ты думал?

– Я думал, что она засмеется, – смущенно признался Гикори.

– Ничего стыдного в этом нет, – успокоила его Эдеа. – По-моему, милорд Ликс тоже на это надеялся.

– Бекка дала мне яблоки и печенье, чтобы я передал их милорду Ликсу перед отъездом. А он сделал фокус, и все исчезло прямо у меня из рук! – воскликнул Гикори и, для важности помолчав, добавил: – Только одно яблоко осталось, и он мне его подарил, сказал, что настоящий лорд всегда делится подарками. Значит, он и в самом деле настоящий лорд, правда?

– Ты же сам говорил, Гикори, что милорд Странж всю правду знает. А что сказали твои мамы?

– Мама Шора все время смеялась, пока милорд Ликс здесь был. А мама Чала называла его плутишкой, но не обидно, а по-доброму. Наверное, она так шутила. И когда он уехал, она мне сказала… – Он задумался, стараясь как можно точнее вспомнить полученный урок. – Сказала, что надо много работать, чтобы хорошо разбираться в людях, потому что иногда великий человек рядится в лохмотья. – Гикори снова умолк, а потом заявил: – Не знаю, точно ли милорд Ликс великий человек, ну вот как милорд Странж или госпожа Агата, но, по-моему, он хороший. Я долго работал, чтобы в нем разобраться.

– Да, Гикори. Я думаю, что ты прав. – Она указала на игрушечный состав на полу. – По-моему, его уже обслужили. Как называется этот движитель?

– «Королева Берилла». Его построили на заводе в Ашфорке.

– О, да ты, наверное, много читал?

– Странж сказал, что мне можно рассматривать атлас железных путей в библиотеке на втором этаже. Только в присутствии взрослых. А еще там ничего нельзя есть или пить. Я читал очень аккуратно. – Гикори присел на корточки рядом с движителем, а потом задумчиво посмотрел на Эдею. – Сколько должно быть лет человеку, чтобы его приняли на службу в настоящие железные пути?

– Некоторых принимают уже в пятнадцать лет – например, курьерами или фонарщиками. Эта работа несложная, но очень важная. Понимаешь почему?

– Конечно. Состав не поедет без приказа. И без фонарей тоже не поедет.

– Верно. Поработаешь курьером, а потом, когда станешь постарше, сможешь перейти на другую службу в железных путях.

– А как долго надо служить, чтобы стать водителем движителя?

Эдеа с трудом сдержала улыбку. Стать водителем движителя – мечта любого ребенка; только однажды ей встретился мальчик, который хотел быть начальником поезда и носить мундир с блестящими медными пуговицами, но и то потому, что думал, будто начальник поезда как раз и управляет движителем.

– В гильдию водителей обычно берут учениками тех, кому исполнилось восемнадцать лет, – объяснила Эдеа, – но если ты хорошо себя зарекомендовал, своевременно доставлял распоряжения, исправно чистил фонарные стекла и все такое, то тебя могу взять в ученики на год раньше. Потом в любом случае надо учиться еще два года, а может, и больше.

– А что делают ученики?

– Они работают в составе поездной бригады, обслуживают всякие механизмы и машины, узнают, как устроена работа железных путей. Первый год ученики помогают на вокзале или на станции, в непосредственной близости к движителям. Вот как на конюшне, с лошадьми, понимаешь?

Гикори кивнул.

Эдеа догадывалась, что дальше последуют самые неожиданные вопросы, но все-таки продолжила, зная, что Гикори задаст их в самый неожиданный момент.

– А потом учеников отправляют с бригадой в дорогу, обслуживать состав и движитель. Им приходится смазывать шестеренки, выгребать золу, дробить уголь. Они ходят чумазые с головы до ног.

Гикори радостно сверкнул глазами.

– И наконец, ученик должен сдать экзамен, доказать свои практические знания и умения. Тем, кто сдает экзамен успешно, выдают лицензию. Водители движителей называют ее «карточкой».

– А это письменный экзамен?

– Да. Давным-давно, еще до моего рождения, были особые экзамены для тех, кто не умел читать и писать. Но в те стародавние времена железные пути были редкостью, движителей было немного, а магнографа вообще не существовало. Но ведь приказы и распоряжения надо читать, верно?

Осмыслив услышанное, Гикори спросил:

– А тот, кому дают карточку, сразу будет водить движитель?

– Да. Но водителей всегда больше, чем движителей, потому что люди болеют или берут отпуск. Неопытным водителям обычно поручают работу в депо, на коротких перегонах, с грузовыми составами и товарными поездами. Многим это нравится, потому что каждый вечер можно возвращаться домой. А со временем они начинают водить и пассажирские поезда, сначала местные, а потом скорые.

Гикори глубоко задумался, пытаясь сопоставить все «сначала» и «потом» с требующимся для этого огромным (по его мнению) количеством лет.

– И эти водители тогда совершают долгие поездки? По всей стране, вот как вы?

– Да, некоторые ездят по всей стране.

Гикори опять умолк. Эдеа поняла, что он готовится задать тот самый, главный вопрос. И когда наконец вопрос прозвучал, он оказался совершенно неожиданным даже для нее.

В игровом зале Странж разглядывал площадку, где высились гипсовые горы, песчаные дюны и лесные чащи, в которых Сильверн расставлял миниатюрных солдат – кверцийских гвардейцев в алом и бронзовом, их противников в доспехах темной кожи с железными клинками.

Странж побарабанил пальцами по ручке инвалидного кресла:

– Расстановка сил очень похожа на ту, о которой говорит Летолистьер. Правда, неизвестно, можно ли ему верить.

– По-моему, тут все логично, – сказал Сильверн. – Империя расположила войска точно по учебнику. Даже кверцийские историки говорят, что у Флория не было воображения. Поэтому Странста, естественно, поставила копейщиков вот сюда… – он указал на ущелье, – а лучники и пращники заняли позиции на утесах, здесь и здесь, под прикрытием деревьев.

– Но мы не знаем, где именно росли деревья, – протянул Странж. – Хотя они, конечно же, были. А что с конницей?

– Если бы конницей командовал я, то велел бы бойцам спешиться и приготовиться к рукопашной. Но Странста не могла приказать такого западинным конникам-горцам.

– По-твоему, она их разделила?

– Интересная мысль. – Сильверн посмотрел на два отряда конников: один у входа в ущелье, непосредственно перед кверками, а второй в тылу, в долине. – Напомни-ка, что там пишет Летолистьер.

Странж положил руки на книгу, лежавшую у него на коленях, но не стал ее раскрывать, а продекламировал наизусть:

Просчитав все шансы и не полагаясь на случай,

Странста разделила храбрых всадников на два равных отряда:

Отряд для обмана и отряд для удара,

По отряду для каждой – для Полководицы и для Богини.

– Отличный перевод, – сказал Сильверн.

– В оригинале текст рифмуется, но я был молод и слишком торопился. Интересная мысль, говоришь?

– По-моему… В данном случае конники Странсте не требовались. Они не могли справиться с плотно сомкнутыми рядами кверцийской тяжелой пехоты, и даже если Флорий решил бы отступать, то отступление шло бы организованно, опять же по учебнику. А если бы западинные конники погнались за имперской армией, будто за перепуганными селянами, то очень быстро пожалели бы об этом.

Странж кивнул.

– Поэтому Странста им сказала, – продолжил Сильверн, – мол, половина оставайтесь здесь, у входа в ущелье, бросьте вызов имперским войскам, пусть попробуют на вас напасть; a вторая половина пусть ждет за перевалом, в резерве, на всякий случай. И сами решайте, кто пойдет в какой отряд. Поэтому самые безрассудные…

– Которые все равно не слушали бы приказов, – добавил Странж.

– Да. Они заняли позицию там, где могли убить несколько кверков и где точно погибнут сами, став данью Богине. Ее отряд. А те, кто поблагоразумнее – все как один храбрецы, трусов среди них не было, – остались в резерве. Они и составили отряд Странсты, послушный ее воле.

Тут Сильверн отвернулся и беззвучно зашевелил губами. Странж молча смотрел на него.

Минимы через две Сильверн вновь посмотрел на Странжа и сказал:

– Гикори только что спросил Эдею, когда он сможет стать гостем в усадьбе.

– Я ждал, что когда-нибудь он задаст этот вопрос, – вздохнул Странж. – Но об ответе пока не задумывался, а зря.

– Может, он имеет в виду что-то другое… – Сильверн покачал головой. – Не знаю. Иногда дети очень странно смотрят на мир.

– Это и отличает их от взрослых.

– Туше.

– Я считаю, что ему просто хочется знать очевидное: когда именно никто не будет указывать ему, что делать, что есть и пить, чем заниматься, когда больше не придется ни у кого просить разрешения, когда не нужно будет просыпаться и укладываться спать по чужой воле. Короче, когда именно весь мир станет таким, как здесь, в усадьбе.

– По-моему, очень многие над этим уже работают.

– Да, этим начали заниматься еще до Перишекса, а он жил задолго до моего рождения. Общество – не пирамида, а цепи горных хребтов; чтобы их уравнять, требуется время. Гораздо больше времени, чем отведено обычной душе. – Странж покачал головой. – Гикори вырос среди коронов, профессоров, инженеров и даже особ королевской крови, и все они, как дети, играли в стенах усадьбы. А вскоре нам придется отправить его в мир, где сына прислуги могут наказать плетьми за то, что он осмелился ступить на один ковер с короном.

– Вы его не разбаловали, – мягко заметил Сильверн.

– Не разбаловали, но, вполне возможно, испортили ему жизнь. Я имею в виду жизнь за пределами усадьбы. – Странж внезапно улыбнулся. – Однако вы правы, мы его не разбаловали. Если его выгонят из Аскорельского колледжа за уверенность в том, что преподаватели такие же люди, как и студенты, то он усвоит ценный урок. А горные хребты станут чуточку ниже.

– Я поговорю с Гикори.

– Потому что вы не считаете себя гостем в усадьбе – в том смысле, в каком гостями считаются Игроки?

– Я не тот, кто унаследует вашу тяжкую ношу.

– Будь выбор тем, от чего можно отказаться, вы не хуже меня знаете, кто первым попросил бы его уволить. Вдобавок только Варис называет это тяжкой ношей. Вы что-то от меня скрываете, Сильверн?

Сильверн картинно пожал плечами:

– От вас? Нет, что вы, никогда. Просто я подумал, что служитель Ордена для этого не годится. Вот если б я был дряхлым или увечным, то… – Его улыбка исчезла. – Ох, прошу прощения, Странж.

– Вам не за что просить прощения. Вы правы – вам до старости далеко, а время не ждет. Что ж, задавайте ваш следующий вопрос.

– А вам известно когда?

– Нет. По-моему, это было бы невыносимо. Все очень смутно – то ли несколько месяцев, то ли год, а может быть, два. Глупо считать. Хотя, конечно, очень странно… год, все его времена, сотни прекрасных дней, столько всего можно сделать – а когда остается всего лишь один год, то страшно просто моргнуть, чтобы не потерять драгоценных инстант. – Лицо Странжа разгладилось, глаза засияли. – Полагаю, именно поэтому палионы и не любят подобных предсказаний.

– Жить, готовым к каждому мгновению, полностью принимать его instanta edaire, – процитировал Сильверн. – Как моментальное чудо. Эдеа долго смеялась, когда впервые услышала это от меня.

– А когда вы ей это сказали, то уже знали?

– Да, мы оба знали. И в тот же день назначили дату церемонии. – Он умолк, чуть приоткрыв губы. – Ах да, не в тот же день, а на следующий.

Заметно успокоившись, Странж сказал:

– Сильверн, если и есть какие-то различия между посетителями усадьбы, то устанавливались они не мной. Я не палион, но знал многих палионов. Рано или поздно наступает день, когда служителю Ордена лучше уйти на покой, чтобы обучать новую смену. Как вам известно, колианские зимы не благоприятствуют подвижности суставов… – Он выдержал паузу.

Сильверн молчал.

– Думайте не об instanta edaire, а о годах, которые вы проведете с ней, – негромко посоветовал Странж.

– Туше, – прошептал Сильверн.

– Ступайте к ней, прямо сейчас.

– Туше и кончетта. Вас куда-нибудь отвезти?

– Нет, спасибо. Дайте мне плед, пожалуйста, я отправлюсь на осмотр своих владений… На ужин нам обещают пирог с бараниной, я хочу убедиться своими глазами.

Сильверн распахнул дверь.

Странж на инвалидном кресле выкатился в коридор, вызвал лифт и сказал:

– Может быть, самое время заняться новым переводом Летолистьера.

– На этот раз рифмованным.

– Нет уж, тогда я был слишком молод, а теперь – слишком стар. Вдобавок никогда не знаешь, когда потребуется сделать закат оранжевым, а лунный свет – серебристым.

Сильверн рассмеялся и вышел из лифта этажом ниже, а Странж спустился на первый этаж, глядя, как кабина скользит по тросам подъемного механизма. Что так же важно для усадьбы, как электрический лифт? Пожалуй, канализация и водопровод. Да, пандусы не очень удобны, лифт с ручной лебедкой еще неудобнее, но для пользования ими не нужно выскакивать на холод полуодетым.

Как бы там ни было, канализация и водопровод – замечательное изобретение. Странжу очень понравилось, как Лумивеста наслаждалась горячей водой. Раздумывая о Лумивесте, он выкатил кресло во внутренний дворик и как раз заметил ее. В руках она держала какой-то конверт.

– Добрый день, Странж.

– И вам того же, Лумивеста.

– Вы не видели Винтерхольма? Все куда-то запропастились.

– В больших усадьбах такое бывает: то толпа, как на вокзале, то все прячутся по закуткам. Позвольте поинтересоваться, зачем он вам понадобился?

– Я хочу передать с ним письмо. В столицу. – Она показала Странжу конверт задней стороной, чтобы не было видно адреса.

Странж не стал уточнять, для кого письмо, а просто сказал:

– В вестибюле первого этажа стоит большой секретер с красным ящичком. Положите туда письмо.

– Ах да, я же заметила секретер, когда мы приехали. Спасибо.

– Всегда пожалуйста.

Лумивеста решительно зашагала к особняку. Странж смотрел ей вслед: она выглядела не обеспокоенной, а задумчивой. Может быть, немного взволнованной, но не расстроенной.

Странж крепко сжал обод колес, чтобы Лумивеста, внезапно обернувшись, не заметила, как дрожат его руки.

Когда дверь за ней захлопнулась, Странж развернул инвалидное кресло и покатил его к фонтану. Струи воды колебались под легким ветерком. Дней через десять фонтан выключат и осушат, подготовят к зимним холодам. Надо поговорить с Агатой, попросить, чтобы она зачаровала сад: всем будет меньше работы, а зимние цветы великолепно поднимают настроение.

Как и говорила Лумивеста, вокруг было пустынно. Странж спрятал дрожащие руки под плед; суставы ломило, но только и всего, а от холода порой трясутся и люди намного моложе.

Он не чувствовал никаких сожалений об усадьбе. Некоторые из его друзей верили, искренне и с надеждой, что их души вернутся в новые тела, проживут новые жизни, станут мудрее и лучше. Странж в это не верил. Если с возрастом душа крепла, то он… что ж. Может быть, есть еще какой-то мир, лучше ли, хуже ли или точно такой же. Может быть, есть такая же усадьба, но думать об этом не стоило, ведь вечность не так велика.

Прежде чем пришло известие о болезни Извора, Варис дал согласие остаться. Странжу очень хотелось провести время с Варисом, побеседовать с ним подольше, в отсутствие гостей. Богиня – источник магической силы чародеев, но магия по натуре своей весьма неопределенна. Может быть, именно поэтому то, что вершится по Ее воле, происходит в самый неподходящий момент?

А может, все-таки в подходящий? Ведь есть Лумивеста.

Надо поговорить с Агатой о саде, но к ней он отправится кружным путем, чтобы его мысли о Варисе ее не слишком смущали. Немного терпения, и все будет хорошо.

Нетерпение, равно как и терпение, – качества, свойственные человеку, подумал Странж. Богиня сама творит нужное ей время.

Следующий день выдался пасмурным; сквозь низкие тучи пробивались рассеянные золотистые лучи солнца. Струи фонтана во внутреннем дворике звонко плескали по каменным плитам, по земле плясали пылинки. Пахло неминуемым дождем.

Лумивеста стояла у фонтана с наветренной стороны, чтобы не промокнуть под брызгами, и смотрела, как Шора грузит в карету багаж, собираясь на железнопутейную станцию. Багажа было немного: Сильверн и Лумивеста путешествовали налегке, а у Березара была только клеенчатая сумка. Наверное, парадное одеяние чаробраза дожидалось его в капелле Скороби. Однако же, несмотря на время, проведенное с Березаром в усадьбе Странжа, трудно было представить одного из четверых верховных священнослужителей Лескории в холщовой рубахе и обтрепанных штанах.

Но именно в такой одежде Березар вышел из особняка. Еще на нем были походные сапоги, коричневый дорожный сюртук и черная широкополая шляпа. Он напоминал разбойника из какой-нибудь баллады, который впоследствии оказывается блудным принцем.

– Миледи коронесса, – с поклоном воскликнул он, помахивая шляпой.

Лумивеста учтиво склонила голову.

– Вот и славно, поздоровались. – Березар широко улыбнулся. – Но в дороге будем называть друг друга просто по именам. Вы уже со всеми попрощались?

– Только со Странжем. Он пообещал передать от меня привет Агате. А Дани с Речен устроили тренировочный бой в аренетте.

– Хорошо. В усадьбе мы не любим прощания. Расставаться всегда трудно, лучше не делать из этого церемонию, – пояснил он и негромко спросил: – Вы сюда еще вернетесь?

– Да, если жизнь позволит.

– Очень правильное отношение.

– Я… я не видела Эдею.

– И я не видел. Но с ней мы обязательно встретимся. – Березар вытащил из кармана большие часы и откинул крышку футляра. – Примерно вот сейчас.

Он повернулся к особняку. На крыльце появились Сильверн с Эдеей и, крепко взявшись за руки, спустились по ступенькам к дорожке. Сильверн на миг остановился, шепнул что-то на ухо Эдее, и они подошли к остальным, не разнимая рук.

– Вперед, в западинный закат, – сказал Сильверн. – Я очень давно не был на Западе.

Эдеа проговорила твердо:

– Спальные купе для вас готовы, все в полном порядке, а рельсы накатаны. И если ваше путешествие не будет приятным, то на Запад поедет кое-кто еще, вот тогда и грянет гром.

Сильверн обернулся к Березару и Лумивесте:

– Она не шутит. Лумивеста, если зеркало в вашем купе будет в разводах, а на ковре вы обнаружите соринку, то поскорее прячьтесь в укрытие, чтобы вас не задел разряд молнии. – Он повернулся к Эдее. – Подари мне поцелуй, перед честной коронессой и праведным священнослужителем; ведь все клятвы кроются в одном-единственном вздохе.

Лумивеста чуть отвела глаза и заметила, как Березар сложил ладони в жесте Единения Корис. Она смутно припомнила, что этот жест – часть церемонии консейлей, хотя куда больше были известны кубки крови.

Внезапно она осознала, что никогда прежде не видела так много проявлений глубоко личных чувств. Лумивеста пока не уяснила, как к этому относиться, но такое поведение не выглядело дурным тоном, да и само по себе вряд ли было чем-то плохим.

– Доброго вам пути, – сказал Березар, обнимая Эдею.

Лумивеста не знала, как ей поступить, но хотела сделать хоть что-то, поэтому протянула руки, и их тут же пожали.

Березар вытащил из кармана шкатулку, открыл ее, достал Книгу-колоду и перетасовал карты.

– Эдеа, будьте так добры, на дорогу… – попросил он.

Сильверн взял у него колоду. Березар подставил ладони, и Эдеа положила на них две карты. Первая изображала пятиугольное окно в каменной раме, за которым виднелось сумеречное звездное небо. На второй по силуэту человека с воздетыми руками струились потоки воды; над его вытянутыми пальцами пролегла размытая радужная дуга.

– Пятерка Камней, Владыка Родников, – объявил Березар. – Путь на Запад открыт. Иногда карты говорят ясно и просто. Чары в воде… Нас окружают изменения. – В его словах появились неуверенные нотки. – Изменения ожидают нас всех. – Он снова улыбнулся. – И это тоже ясно и просто, хотя для этого мне и предстоит рядиться в замысловатые одежды. Благодарю вас, Эдеа.

– Нам пора, досточтимые господа, – напомнила Шора.

Березар спрятал колоду в шкатулку. Эдеа и Сильверн обнялись. Лумивеста окинула долгим взглядом фасад усадьбы, чтобы он запечатлелся в ее памяти, как люксив на стеклянной пластине. Варис упоминал – тогда Лумивеста не обратила внимания на его слова, а теперь мучительно силилась их вспомнить, – что гости увозят усадьбу с собой. С тех самых пор, как Варис уехал отсюда в ночи, Лумивеста уговаривала себя, что вернется сюда, если ей представится случай. Сейчас этого было явно недостаточно.

Три путешественника сели в карету. Шора захлопнула дверцу и уселась на облучок. Под шелест палой листвы карета покатила по дорожке вокруг усадьбы.

У озера усадьба скрылась из виду.

– Я думала, Эдеа поедет с нами на станцию, – сказала Лумивеста.

– Там она сразу же вспомнила бы о работе, – вздохнул Сильверн. – Как только оказалась бы на перроне, начала бы искать недостатки и упущения. Ради нее я стараюсь не обращать внимания на мелкие неудобства, если, конечно, они не грозят катастрофой. Будьте добры, передайте мне графин, я угощу всех желающих.

Лумивеста вопросительно взглянула на Березара, и тот удовлетворенно кивнул. Она вручила графин Сильверну и раздала всем стопки.

Сильверн вынул из горлышка хрустальную пробку, и по карете разнесся аромат яблок.

– Брентсидр нового урожая, – сказал он. – Разливаю по капельке.

Он плеснул в стопки немного сидра.

Лумивеста вдохнула резкий запах, вспомнила старинный тост и не удержалась.

– Нутру на пользу… – выпалила она и тут же покраснела от смущения.

Березар захохотал.

– Это я запомню, – сказал он, стараясь не пролить сидр. – А вот вам еще один: Корис да утишит ваши воды. – Он обернулся к Сильверну: – Ваша очередь.

Несколько мгновений Сильверн сидел неподвижно – наверное, мысленно общался со своей консейль, – а потом с театральным придыханием произнес:

– Живительная влага дух укрепляет, возносит его и причащает.

– Что ж, пусть оно так и будет, – кивнул Березар, поднося стопку к губам.

Остальные последовали его примеру.

Карета проехала мимо купы кленов, сияющих алым и золотым.

– Свежий кленовый сироп к Зимнему Солнцестоянию, – мечтательно прошептал Березар.

– Если вы не сможете приехать, я вам привезу, – икнув, пообещала Лумивеста.

– Значит, вы намерены вернуться, миледи? – спросил Сильверн и, не дожидаясь ее ответа, добавил: – Это хорошо. Это правильно.

Меланхолия Березара развеялась.

– Я буду очень рад, Лумивеста. И приглашаю вас – вас обоих – на мою первую церемонию причастия.

– Я обязательно приеду, – сказала Лумивеста.

– А поскольку до Солнцестояния я служу миледи, – сказал Сильверн, – то, разумеется, приеду вместе с ней, во исполнение своих обязанностей.

Лумивеста снова икнула. Она прекрасно понимала, что имеет в виду Сильверн: типичная для палиона фраза означала, что он подтверждает взятие на себя четко определенных обязанностей, а не дает клятву верности Лумивесте как коронессе или как… В общем, именно это он и сказал. Но… Варис упоминал, что усадьбу Странжа увозят с собой, а еще говорил, что за ее пределами люди становятся хуже. Внезапно она ощутила приступ тоски, как будто что-то изливалось из сердца, оставляя пустоту внутри. Ей захотелось вернуться в усадьбу, снять дорожную одежду, встать под горячие струи душа и ждать… ждать чего-то…

Она моргнула, отгоняя странные мысли, и посмотрела на своих спутников. Они понимающе глядели на нее. Они знают, подумала Лумивеста. Они чувствуют то же самое. Наверное, они просто ждали, когда это случится с ней.

– Насколько я понимаю, в капелле Скороби есть где поселить гостей – без роскоши, но со всеми удобствами. Мой предшественник, Водоскольн, говорил, что таковы правила гостеприимства. Надеюсь, вы знаете, что я буду рад вашему приезду в любое удобное для вас время.

– Березар, я приехал бы к вам погостить, даже если бы пришлось спать под кустом, – улыбнулся Сильверн. – И вы сделали бы то же самое для каждого из нас. А весомость вашего чина облечет вас сама, со временем.

– Гм, вот я говорил Лумивесте, что мы не превращаем прощания в церемонию, – сказал Березар, – а сам тут же вытащил Книгу-колоду.

– Чем очень обрадовал Эдею, – сказал Сильверн. – Честное слово.

– Кстати, вы правы, чин подождет, – кивнул Березар. – Пожалуй, в поезде лучше не обращаться ко мне формально. И даже по имени не стоит.

– Люди удивятся, если мы будем звать вас «Эй, ты!».

– Зовите меня просто – Коваль. В конце концов, это правда.

– И меня тоже не стоит называть коронессой, – сказала Лумивеста, удивляясь, что ей раньше это не пришло в голову; в общем-то, понятно почему – она всегда ездила в Листурель одна. – А мое имя не на слуху. Мало кто из жителей моего короната знает, как меня зовут, я для них просто «миледи коронесса».

– Я, пожалуй, останусь палионом Сильверном, – подумав, заявил Сильверн. – Это отвлечет внимание окружающих от вас обоих. К тому же на свое собственное имя я всегда откликнусь.

На станции Шора выгрузила багаж, вежливо отказалась от предложенного Лумивестой кларидора и отвела Березара за угол.

– Пойдемте, – сказал Сильверн. – Очевидно, у них дела. Березар найдет нас на перроне.

И правда, Березар с рассеянным видом появился на перроне за несколько миним до прихода поезда. Они вошли в спальный вагон.

– Березару не нужно отдельное купе, он выходит раньше, поэтому я отнесу его вещи к себе, – сказал Сильверн Лумивесте. – Так что встретимся за ужином?

Лумивеста согласно кивнула, проводила их взглядом и, дождавшись, когда Сильверн с Березаром войдут в свое купе, открыла соседнюю дверь.

Купе было небольшим, в несколько шагов длиной; за узенькой дверью в углу скрывался – от кого? – туалет; большое удобное кресло в торце купе раскладывалось в достаточно удобную кровать; на стенке висел наколенный столик.

На кресле лежал зеленый плед в золотистую полоску, отороченный атласной лентой. Лумивеста села и завернулась в него. За окном мелькали дома, крытые соломой или кровельной дранкой, за каменными заборами и яркими клумбами во дворах. На веревках сушилось белье. На горизонте виднелись почти неподвижные холмы, ярко-зеленые, с темными пятнами лесов. Солнце отражалось в какой-то реке – кажется, это был Скиб, – и поверхность воды сверкала серебром.

Совсем скоро покажутся холмы со знакомыми названиями, и реки, вкус которых Лумивеста помнила, и высокие горы. Дом. Может быть, тогда все станет понятнее. Если уже не стало.

Она проснулась от стука в дверь купе.

– Лумивеста? – окликнул голос Сильверна.

– Да?

– До остановки Березара осталось два часа. Вы не желаете отужинать?

– Ох, конечно. Я сейчас…

– Не торопитесь. Мы ждем вас в вагоне-ресторане.

Лумивеста прошла в крошечную туалетную комнату, широко раскрыла глаза перед зеркалом. Неужели она так плохо выглядит? Или тут освещение плохое? Она ополоснула лицо, причесалась, и это отчасти помогло. Повесив на плечо черную ташку от Айвори, Лумивеста вышла в коридор и только тогда сообразила, что на сумке красуется геральдический герб короната. Что ж, если кто-нибудь его узнает, то ничего не поделаешь.

Березар и Сильверн беседовали, сидя за столиком друг против друга. Они не стали переодеваться к ужину; впрочем, никто из посетителей ресторана не щеголял элегантными нарядами. Разумеется, все устали после праздников. А вот перед Равноденствием все старались выглядеть изысканно.

Лумивеста села за столик. Березар взял откупоренную бутылку, налил Лумивесте вина – красного, терпкого, но, в общем, приятного и достаточно крепкого, чтобы перебить вкус железопутейных яств.

За ужином они почти не разговаривали. Несколько раз Лумивеста хотела что-то обсудить, но не решалась затрагивать эти темы при посторонних. Состав пронесся мимо пожара – горел амбар, охваченный желтыми языками пламени. Посетители с любопытством уставились в окна, а потом отпрянули, когда в бок вагона ударила головешка, рассыпав фонтан искр.

Пожар уже остался позади, но Березар все глядел на удаляющееся зарево, а потом подозвал официанта.

– Где мы?

– Коронат Трассос, досточтимый господин. Мы только что проехали Дымиц. А вы на какой станции выходите?

– Капелла Скороби. Я просто так спросил, спасибо.

Березар посмотрел на своих спутников и сказал:

– Прошу вас, приезжайте погостить при удобном случае. Для вас у меня всегда найдется время.

– Мы обязательно приедем, – ответил Сильверн.

Лумивеста не поняла, кого он имеет в виду под «мы» – ее? Эдею? Всех остальных гостей усадьбы Странжа?

Березар кивнул, и беседа снова прервалась.

После ужина они не стали задерживаться в вагоне-ресторане. В коридоре Лумивеста спросила Березара:

– Долго еще вам ехать?

– Как минимум полчаса.

– А можно с вами…

– Да, конечно. Сильверн, вы…

– Я загляну к вам попрощаться.

Лумивеста пригласила Березара к себе в купе и только потом сообразила, что двоим там сидеть негде. Березар уступил ей кресло, а сам остался стоять у стены.

– И с кем же вы хотели поговорить? – дружелюбно спросил он. – С сыном кузнеца? С сельским священником? Или с чаробразом?

У нее на миг перехватило дыхание.

– А кто вы сейчас? – все-таки спросила она.

Он рассмеялся.

– Туше.

– Когда вы спросили про город, ну, там, где был пожар… это же не просто из любопытства.

– Нет, конечно. Там живет моя паства. Люди, вверенные мне милостью Богини.

– И у меня есть вверенные мне люди…

Он все еще улыбался. Она посмотрела на него снизу вверх. Он казался огромным – он вообще был крупным мужчиной, но иногда, вот как в колоннаде усадьбы Странжа, мог выглядеть настоящим великаном. В такие моменты голос его звучал ясно и четко, как будто из какого-то безмерного пространства:

– Я всего лишь Ее служитель, Лумивеста. Мною, как и любым другим, движут насущные желания. Я могу быть неправ, желая добра, или прав, желая зла. Я там, где я есть. А вот Она совершенно иная. Она вас не покинет. Но иногда Она не дает ответа на ваш вопрос или Ее ответ не раскрывает никаких тайн. Не все тайны следует раскрывать, во всяком случае для нас. Некоторые тайны мы должны раскрыть сами, иначе для чего мы живем? Излишние божественные откровения иссушают дух.

Он сделал шаг вперед и опустился на колени. Лумивеста ахнула. Он взял ее за руку.

– Доброго вам пути, Лумивеста. Я всегда вас выслушаю и помогу всем, чем смогу. Но вы должны отыскать Ее на своем пути.

– Да, – кивнула она, слыша слова откуда-то издалека.

Березар кивнул и выпрямился в полный рост.

– Мы подъезжаем к станции.

– Да…

Он открыл дверь купе. Сильверн стоял в коридоре и смотрел в окно. Он взял сумку Березара и взглянул на Лумивесту, которая по-прежнему сидела в кресле.

– Все в порядке?

Она встала, кивнула и вышла вместе с ними в тамбур. Начальница поезда, поглядывая на часы, проверяла список пассажиров.

– Следующая станция – Капелла Скороби, – объявила она. – Кто выходит?

– Я. Березар.

– Хорошо. Багаж не забыли?

Сильверн показал ей сумку.

– А, легкая, – сказала она. – Спасибо. Остановка через пять миним. Дождитесь, пожалуйста, когда служитель на перроне откроет дверь. – Она спрятала часы в карман и направилась в соседний вагон.

Резко прозвучал свисток, лязгнули тормоза. Поезд остановился на перроне, под зеленоватым сиянием газовых фонарей. Несколько встречающих махали руками; Березар внимательно посмотрел на каждого, но не помахал никому в ответ.

– Что ж, давайте не будем затягивать, – сказал Березар. – Доброго вам пути, Сильверн. И вам, моя дорогая Лумивеста.

– И вам доброго пути, – ответила она. – До следующей встречи.

– Доброго пути, – сказал Сильверн и сжал Березара в объятьях.

Лумивеста невольно раскрыла рот: казалось, два великана схватились в дружеской потасовке.

Дверь вагона распахнулась. Березар взял сумку, сошел по ступенькам на платформу и встал лицом к поезду. Так все они и смотрели друг на друга, пока служитель не захлопнул дверь. Дважды прозвучал свисток, поезд тронулся. Березар поднял руку в прощании. Лумивеста и Сильверн сделали то же самое. А потом Березар скрылся из виду.

– Наверное, его кто-то встретит, – сказала Лумивеста. – Он же чаробраз.

– Да, конечно, – с несвойственной ему неуверенностью произнес Сильверн, а потом чуть погромче добавил: – Давайте пожелаем ему благополучно добраться домой, тогда у него все получится.

– Безусловно.

– Не желаете ли чаю перед сном, миледи?

– Нет, спасибо. Завтра нам рано вставать. А я хочу еще написать письмо.

– Что ж, спокойной ночи, Лумивеста.

– Спокойной ночи, Сильверн.

Она вернулась к себе в купе и закрыла дверь на задвижку. На стене рядом с креслом Лумивесту дожидался наколенный столик.

Она сказала Сильверну, что хочет написать письмо. Ей действительно этого хотелось? Ход поезда был достаточно ровным, что позволяло делать многое, но разборчивость почерка от этого не улучшалась. Наверное, Варис знает, как с этим бороться, ведь даже в поездках он работает с парламентскими документами и посланиями из короната. Лумивеста вспомнила, что он умеет даже бриться в движущемся поезде.

А потом задумалась, поверил ли Сильверн, что она собирается писать письмо.

Усадьба Странжа в Зимнее Солнцестояние… Через три месяца. Пройдет целое время года, прежде чем она снова увидит Вариса. Не весна, с ее распускающимися почками, обещанием птичьих трелей и золотых солнечных лучей, не лето с его благоуханными ночами. Будет снег, и будет стужа, и все, в чем нет истинного жара изнутри, увянет и умрет.

И это все, что им надо знать.

Она опустила шторку на окне и переоделась в белую ночную сорочку. Потом выключила лампу – да, хорошо, когда в спальне электрический свет – и посмотрела в окно: в темном безлунном мире изредка мелькали искорки деревень.

Так и пройдет эта ночь – в одиночестве, в одиночном купе, как в то время, когда Лумивеста уехала из дома… давно или недавно? Она скользнула в прохладную постель, будто в воду.

Твоя постель, коронесса, тебе в ней и спать, подумала она.

Сильверн проснулся, когда за окном купе занималась северная утренняя заря. Подойдя к зеркалу в туалетной комнате, он призвал чары, и в его пальцах возникла бритва. Этот фокус давным-давно показал ему наставник – простейшее волшебство, для того чтобы выработать контроль над острым лезвием у самой кожи. «Если научишься этому, то покажется, что управляться с мечом куда легче», – любил говорить наставник. Лишь выслушав эту присказку несколько раз, Сильверн понял, что самым важным в ней было слово «покажется». В дверь постучали. Лумивеста, уже в дорожной одежде, принесла два картонных стаканчика чаю, горячего и крепкого до черноты.

– Завтрак не подают, – сказала она. – Слишком рано, да и пассажиров мало. Иногда я была единственной в вагоне.

Сильверн ничего не ответил.

Поезд остановился у неказистой станции. Действительно, в спальном вагоне были только Лумивеста с Сильверном, хотя из остальных вагонов на перрон вышли десятка три пассажиров.

Когда состав отошел от станции, Сильверн увидел, что близ путей, рядом с депо, вырос настоящий поселок. Сильверн с Лумивестой прекрасно позавтракали в небольшой станционной таверне, где было много путейных работников и пахло угольным дымом. Чуть дальше по улице их ждали две великолепные лошади под седлом. Сильверн купил в какой-то лавочке свежий хлеб, колбасу и три сорта сыра.

По наезженной дороге Сильверн и Лумивеста выехали из поселка. Веяло осенней свежестью. Вдали, на западе, виднелись гряды холмов, а на севере, в синей туманной дымке, высились горы. Лумивеста молчала, глядя по сторонам, будто заново знакомилась с окрестностями. Сильверн увлеченно изучал ландшафт.

Спустя час Лумивеста сосредоточенно устремила взгляд вперед, и Сильверн решил, что теперь можно и поговорить.

– Вы собираетесь приехать в усадьбу на праздник Солнцестояния?

– Сейчас – да. Но обещать ничего не могу.

– А я и не жду обещаний.

– Я лично представляю свой коронат в парламенте. Других представителей у меня нет, да я и не знаю никого, кому могла бы это поручить. – Она вздохнула. – Извините, Сильверн. Это очень дурно прозвучало.

– Я скажу вам еще раз, пока тут никого нет, кроме нас троих…

Она удивленно взглянула на него и наконец улыбнулась, чего он и добивался.

– Так вот, вы друг, кого любит мой друг, – продолжил Сильверн. – Мы в этом нисколько не сомневаемся. А к чему это приведет, мы не знаем.

Лумивеста снова отвернулась.

– Вы говорили с Березаром?

– Об этом? Миледи, никому в усадьбе, даже Странжу, не удастся вытянуть что-нибудь из Березара. На это не способны ни Семь Костров Души, ни бутылка ферангардского красного.

Лумивеста рассмеялась, и Сильверн тоже.

– Надо будет попробовать ферангардское красное, чтобы самой понять, насколько оно ужасно, – сказала она. – А вот Семь Костров… Неужели палионов этому учат?

– У нас всестороннее образование.

Они снова засмеялись. Семью Кострами называли пыточный допрос, настолько жуткий, что для некоторых он превратился в своеобразную шутку, вот как ферангардское красное вино; иногда приходится смеяться от ужаса.

– Мы с вами так и не обсудили, сколько времени вы проведете в моем коронате, – напомнила Лумивеста.

– Ровно столько, сколько понадобится. Я хотел бы обязательно побывать у Березара на церемонии причастия и поеду в усадьбу Странжа на празднование Солнцестояния. Надеюсь, к тому времени я закончу топографическую съемку, потому что среди зимы ее все равно не проведешь. В общем, предположим, я останусь на три месяца, с вашего позволения, конечно…

– Я всегда буду вам рада. Но, наверное, у вас есть и другие обязанности.

– Да, я предоставляю консультации колианам, но с Зимнего Солнцестояния до самой весны в Брина-Коли обычно никто не ездит.

– Вы думаете, что наши зимы не самые суровые на свете? – с улыбкой спросила Лумивеста. – Да будет вам известно, что зимой у нас отламывают кусочки воздуха и сосут их, чтобы дышать. А если оставить костер без присмотра, то языки пламени расколются, как стекло.

– Наверное, есть еще какая-то легенда о влюбленных коронах, – сказал Сильверн и осекся, заметив выражение лица Лумивесты. – Но… я ее не знаю.

– Да, наверное, – кивнула Лумивеста. – А вот и граница моего короната.

У подножия невысокого холма стояла сторожевая будка. Сильверн сообразил, что холм скорее всего и служит пограничной отметкой, потому что никаких других признаков границы не было – дорога как дорога, без шлагбаума.

Из будки вышли два стражника в длинных синих шинелях. Лумивеста подняла руку в приветствии, они отдали честь, и путники поехали дальше.

Спустя два мила дорога обогнула еще один холм, на вершине которого стоял человек. Лумивеста тоже помахала ему.

За холмом начиналась долина, примерно в треть мила шириной. Посреди долины раскинулся поселок: несколько больших домов, кузница с дымящим горном, две мельницы – нет, одна мельница и литейня; слышался дробный стук молотов. Рядом с одним из домов виднелись две стойки – одна с копьями, вторая с луками. Сам поселок не был военным фортом: дети играли в мяч на специально размеченной площадке, соседи переговаривались через ограду, на веревках сохло белье.

Дорога, мощеная и ровная, пересекала поселок и уходила дальше. Вдоль дороги тянулись низкие каменные стены, непонятно зачем; отрезки таких же стен там и сям пересекали ландшафт. Сильверн хорошо знал, для чего они: они преграждали путь наступающим войскам, разделяя их на небольшие колонны, которые становились прекрасными целями для стрел, пуль и пушечных ядер.

Дорога вела к высоким холмам; крутые склоны казались сплошной стеной серо-коричневого камня с медными прожилками. Солнце уже клонилось к закату, и под холмами сгустилась неестественная тьма, только справа у дороги прорывались сквозь ущелье ало-золотые лучи. Там и сям темнели купы деревьев, зеленая хвоя выглядела почти черной; удивительно, как они вообще росли среди камней.

– Врата Странсты, – прошептал Сильверн. – Я никогда их не видел.

– Я очень рада, что могу вам их показать, – с гордостью в голосе сказала Лумивеста. – Правда, чтобы рассмотреть их поближе, придется заночевать в поселке, а не на постоялом дворе. Но это даже удобнее. Если уехать завтра утром, то домой мы приедем в сумерках.

– В таком случае, миледи, давайте не будем останавливаться.

– Что ж, в другой раз, – сказала она.

Они поскакали к ущелью. Редкие путники на дороге махали им или отдавали честь; Лумивеста отвечала на все приветствия.

На широкой открытой площадке перед входом в ущелье – там, где часть конницы Странсты, дар Богине, встретила сначала кверков, а потом и Ее, – стояли две каменные сторожки: к той, что поменьше, тянулись провода магнографа, а вторая явно была казармой, вмещавшей около двадцати солдат; оттуда пахло похлебкой. Из сторожки поменьше вышел человек и остановился, дожидаясь, когда путники приблизятся. На нем был темно-зеленый форменный китель, отороченный коричневой кожей, коричневые бриджи и черные, давно не чищенные сапоги.

Лумивеста остановила коня.

– Добрый день, энскорат Аржентан.

– Миледи коронесса, – с поклоном сказал он. – Добро пожаловать домой.

Он учтиво, но с настойчивым вопросом взглянул на Сильверна.

– Палион Сильверн, – сказала Лумивеста, – позвольте представить вам Аржентана, энскората коронатской гвардии, командира стражи Врат Странсты. Аржентан, это палион Сильверн, арматьер.

– Рад знакомству, палион. – Офицер коротко кивнул Сильверну и повернулся к Лумивесте: – Миледи, мы получили магнограмму, которая требует вашего внимания… С вашего позволения, палион…

Сильверн небрежно махнул рукой. Лумивеста хотела что-то сказать, но передумала, спешилась и ушла вслед за энскоратом в небольшую сторожку. Сильверн с интересом рассматривал ущелье, воображая, что эти сосны растут здесь еще со времен Странсты. Безусловно, деревья были старыми, но вряд ли тысячелетними.

А вот камни практически не изменились, кроме тех, которые обработали люди; поэтому места, где могли или не могли расти деревья, наверняка остались теми же. Надо бы это изучить. Когда он сюда вернется – а он обязательно вернется, при первой же возможности, – то сделает зарисовки и, может быть, даже люксивы. Это будет прекрасным подарком для Странжа на праздник Солнцестояния. А Варис разработает новый план военной игры…

Отогнав мысли о прошлом, Сильверн вернулся в настоящее. Судя по всему, его держали под прицелом два ружейных стрелка: один в сторожке, а другой где-то среди скал над ущельем. И поскольку луки в поселке вряд ли использовались лишь для охоты, где-то прятался и лучник с дюжиной бронебойных стрел.

Сильверн окинул взглядом холмы. Вдали на севере белел заснеженный горный пик. Это уже за пределами Великого Разбойничьего Кряжа, где-то… где-то в Сером Форте? Это – и лучники – напомнило Сильверну о Брина-Коли. Колиане не пользовались длинными деревянными луками, которые предпочитают жители Запада и Срединных Равнин. В Брина-Коли короткие изогнутые луки делали из рогов и жил; оружие было очень мощным, а стрелы с тяжелыми железными наконечниками пробивали насквозь грудную клетку или череп. Все колианские слова, означающие выстрел из лука, использовались также для описания снегопада, и слов этих было великое множество: «поземка», «сугроб», «белое безмолвие». Военное искусство колиан было, по сути, искусством разбойных набегов, и главным в нем считалось умение убивать стремительно и беззвучно, в ближнем бою. Вдобавок ружейный выстрел в заснеженных горах с легкостью мог обрушить на стрелка это самое белое безмолвие.

И, кстати, сюда Сильверн приехал именно из-за разбойников в горах.

Аржентан и Лумивеста вернулись. Лумивеста бережно опустила в переметную суму небольшой кожаный мешочек и вскочила в седло.

– Прошу прощения за задержку, миледи, и вы, палион, – сказал энскорат. – Дело особой важности. Вам нужна охрана до постоялого двора, миледи?

– Нет, спасибо, энскорат, – ответила Лумивеста. – Спокойной вам ночи.

Он поклонился ей и, повернувшись к Сильверну, с усилием произнес:

– Палион?

– Слушаю вас, командир.

– Извините, что уделил вам так мало внимания. Если вы соизволите приехать к нам еще раз, то мы вас примем как полагается, с радушным гостеприимством. Вы наверняка захотите осмотреть Врата.

– С большим удовольствием, командир.

– В таком случае, если вам так будет угодно, постарайтесь приехать в течение месяца, пока погода не испортилась.

– Да, конечно.

Аржентан отдал ему честь, и Лумивеста с Сильверном поскакали в ущелье.

Извилистая тропа вела мимо отвесных скал в следующую, более пологую долину, которая расширялась к западу. Солнце светило так ярко, что Сильверн невольно прикрыл глаза рукой. В здешнем поселке тоже стояли каменные казармы с оружейными стойками во дворах, а у реки слева от дороги виднелась небольшая мельница.

На обочину выступили два гвардейца и отсалютовали путникам.

– Вам действительно прислали магнограмму? – спросил Сильверн, когда солдаты остались далеко позади.

– Да, но ничего срочного в ней не было, обычная просьба прислать уголь в приграничные области. Аржентан очень огорчился из-за того, что поставил вас в неловкое положение. – Она кивнула на переметную суму. – Там яйца и масло для завтрака. Подарок на дорожку.

– За что ему большое спасибо, – сказал Сильверн. – А вообще он вел себя учтиво и поступил правильно. Я назвался палионом, но мог быть кем угодно. Вашей жизни могла грозить опасность.

– Знаю. Мне эта мысль пришла в голову как раз тогда, когда я готова была его отчитать. Хорошо, что я этого не сделала.

Сильверн молчал, прекрасно понимая, что коронессу Лумивесту никто не заставит сказать «доброе утро» против ее воли. Однако он хорошо знал, что такие люди в конце концов разговорятся, если уверены в своем собеседнике. Поэтому он просто ехал верхом, рассматривая окрестности. Ущелье расширялось, по его краям росли темно-зеленые сосновые леса; вода в речке поблескивала золотом и серебром. Ветра не было, неподвижный воздух казался теплым, но из лошадиных ноздрей вырывались облачка пара. Сильверн решил, что здесь ему нравится.

Через полмила извилистая речка занырнула под дорогу и появилась уже в овражке справа.

– Свернем сюда, – предложила Лумивеста.

Они поскакали вдоль реки. Заметно было, что эту наезженную тропу проложили бессчетные поколения всадников.

Речка вывела путников на широкую поляну, усеянную замшелыми валунами. На дальнем конце поляны по обе стороны речки торчали вертикально два больших камня, в полтора человеческих роста, черные и блестящие. Сильверн сразу же представил на их месте человеческие фигуры в просторных одеяниях, чуть склоненные друг к другу.

– Вот вам и легенда, – сказала Лумивеста, указывая на камни. – Влюбленные короны. Глядят друг на друга через границу, навечно разлученные, и говорит за них только река, чистая, как слеза.

Сильверн замер в седле, глядя на реку и камни.

– Это настоящая граница? – наконец спросил он.

– Уже давно нет. Вы и правда не знаете этой легенды?

– Нет, не знаю.

– Ничего страшного. Она очень грустная, там все плохо. Могу поспорить, что Варис ее знает. Мы эти легенды впитываем вместе с овсянкой, так сказать. – Лумивеста дернула уздечку, понукая лошадь.

– Погодите, – попросил Сильверн, все еще глядя на камни, как люксиватор, выстраивающий кадр. – А у этой легенды есть другая концовка?

– Есть. Она почти такая же, только прежде чем застыть навечно, короны развязывают междоусобную войну. – Она повернула лошадь. – Поедемте. Это очень стылое место.

За два часа до наступления темноты они добрались до постоялого двора: каменного здания под шиферной крышей с невысокой печной трубой. Окна закрывали деревянные ставни, обитые железными полосами, как и тяжелая дверь. Постоялый двор больше напоминал тюрьму, а не гостиницу, но Сильверн понимал, чем вызвана такая необходимость: в отсутствие путников дом защищал себя сам.

Лумивеста хотела было спешиться, но Сильверн жестом остановил ее. Он соскочил с коня, резко распахнул дверь и крикнул:

– Добрый вам вечер, милостью Богини!

В ответ не раздалось ни звука.

Сильверн вошел и огляделся: в пустом темном помещении прятаться было негде. Он открыл ставни на окне, и сумрачный свет вытеснил тьму.

– Миледи? – окликнул Сильверн, оглядываясь в поисках светильника.

Лумивеста вошла в дом.

– У очага лежат дрова, – сказал Сильверн. – Разведите огонь, а я еще нарублю.

Он отыскал пилу и волокушу, а потом отправился подальше в лес, выбирать подходящее дерево; после первого сильного снегопада путникам придется валить деревья поближе.

К его возвращению над трубой уже клубился дым, лошади стояли в стойлах за домом, а Лумивеста наполняла котелок водой.

Спустя полчаса на полу были расстелены спальники, котелок с водой грелся в очаге, и в доме стало уютнее.

Сильверн выложил на стол сыр и колбасу (стульев не было вовсе), достал из переметной сумы Книгу-колоду, перетасовал ее и попросил:

– Окажите мне честь, миледи.

– Зовите меня пока Лумивестой, – напомнила она, вытаскивая из колоды две карты: перевернутую двойку Родников и Владыку Клинков.

Сильверн и Лумивеста долго, миним пять, смотрели на карты. Потом Сильверн собрал колоду и спрятал ее в суму.

Он подошел к закрытому окну, выглянул в прорезь ставней. Снаружи уже стемнело. Он закрыл дверь на засов, сел на пол у стола и нарезал мясо и сыр для Лумивесты.

– Прежде чем мы приедем ко мне в имение, я должна вас кое о чем предупредить, – сказала она.

Сильверн молчал.

– Почти два года… я поддерживала близкие отношения с одним из моих палионов. Но сейчас это изменится.

– Как его зовут?

– Гравен.

– Не знаю такого.

– Конечно, вы вряд ли о нем слышали. Его посвятила в палионы мой маршал, Праксита, всего три года назад.

– Пракситу я знаю. Но продолжайте. А Гравен предупрежден о…

– Нет. Не стану оправдываться, что и со мной это случилось без всякого предупреждения. Это не так. Я кое-что рассказала Эдее… – Она умолкла.

Сильверн кивнул.

– Разумеется, это не ваша забота, – добавила Лумивеста. – Но вы должны об этом знать, потому что я приеду с вами, а он может… поступить опрометчиво.

– Он настоящий палион? – серьезным тоном осведомился Сильверн. – Нет, не так. Есть ли у Пракситы основания в нем сомневаться?

– Она несколько раз говорила, что он слишком молод, иногда сурово его отчитывала, как и положено маршалу…

Сильверн улыбнулся.

– В общем, ничего особенного, – с облегчением продолжила Лумивеста и, подумав, призналась: – По-моему, она не одобряла нашу связь.

– Если честно, миледи коронесса, я бы тоже не одобрил.

– Хорошо, когда честно, – тяжело сглотнув, сказала она.

– Мы с вами предпочитаем правду, миледи. Я готов рассказать этому палиону правду о нас с вами, и об Эдее, если это чем-то поможет. Если он мне не поверит, то сам будет виноват. Но позвольте, со всем уважением, дать вам совет: решите для себя заранее, какую правду вы захотите ему сообщить.

На этом беседа прервалась.

Наконец Лумивеста спросила:

– А вы ответите на мой вопрос? Про вас с Эдеей?

– Я его выслушаю, – дружеским тоном сказал Сильверн.

– Хорошо, – кивнула она. – Как вы… общаетесь? Словами, картинками или… вообще как-то иначе?

Сильверн захохотал так неожиданно, что Лумивеста вздрогнула.

Она хотела что-то сказать, но он жестом остановил ее.

– Ах, миледи, мне часто задавали такие вопросы про консейль, что язык не поворачивается повторить, но никто и никогда не спрашивал, как мы общаемся.

Он подошел к очагу, снял с огня котелок голой рукой, на которой внезапно появилась латная перчатка, наполнил кипятком чайник, а потом снова повесил котелок над огнем. Латная перчатка исчезла.

Заварив чай с корицей, Сильверн сказал:

– В основном словами. Есть выражения, смысл которых передается моментально, как бывает при любом долгом общении между двумя близкими людьми. Например, «я тебя люблю». В остальном это очень похоже на обычную речь, и, как вы видели, мы часто говорим между собой вслух. Как ни странно, обмениваться образами для нас труднее.

– А вы знаете почему?

– Наверное, потому, что нас учили общаться словами. Возможно, для художников все было бы иначе. Или вот для Речен… хотя сейчас через язык жестов ей стала доступна сила слова.

– Иногда кажется, что один из вас чувствует то, что ощущает другой.

– Да, конечно. Особенно если это внезапное ощущение. А еще… вы знаете, что такое далегляд?

– Я слышала о далезоре.

– Это примерно то же самое. Если очень постараться, то иногда одному из нас удается смотреть глазами другого. При этом тому, кто передает увиденное, необходимо ни о чем не думать, то есть отстранить дух. Говорить при этом невозможно, а тот, кто получает картинку, не должен двигаться. Своего рода фокус, – улыбнулся Сильверн. – Но он помог мне увидеть много чудесного.

– Не знаю, хватило бы мне смелости на такое, – сказала Лумивеста и тут же пожалела о своих словах.

Сильверн отпил чаю, а потом негромко произнес:

– То же самое однажды сказал Варис. Или миледи об этом известно?

– Кто из нас станет в караул первым?

– Дверь крепкая, – сказал Сильверн. – Если ее начнут выламывать, то мы оба проснемся. Вы лучше знаете ваши края, миледи, но, по-моему, сейчас сон не помешает нам обоим.

– Да.

Он потушил лампу. Они допили чай при свете огня в очаге. Сильверн улегся в свой спальник, Лумивеста последовала его примеру. Немного погодя она услышала, как он тихонечко напевает себе под нос, но слов было не разобрать; потом ей почудилось, что звучат два голоса. Она чуть повернула голову, чтобы лучше слышать, но почти сразу же уснула, к счастью, без сновидений.

Сильверн проснулся под шкворчание масла: Лумивеста поставила на угли в очаге сковороду и котелок с водой.

– У нас по три яйца каждому, – сказала она. – Подарок на дорожку от Аржентана. Вам что в омлет добавить?

– Если можно, мягкий сыр. С коркой.

– Аржентан дал еще нашинкованный лук и морскую соль.

– Лук обязательно. А посолю я сам.

Лумивеста отрезала кусок мягкого сыра с белой коркой, раскрошила его и присыпала яйца на сковороде, перемешала кончиком ножа, а потом добавила горсть тонко нарезанного лука. В комнате аппетитно запахло. Сильверн вытащил из своей сумки тарелку и вилку, Лумивеста выложила омлет на тарелку и добавила к нему ломтик поджаренного хлеба.

– Спасибо вам, – сказал Сильверн. – И энскорату тоже.

– Если повезет, то он лично приготовит вам угощение, когда вы приедете в следующий раз.

– Аржентан – алинсейское имя.

– Верно.

– Он очень далеко от родных краев.

– Его прибило к нашему берегу после кораблекрушения. Ему было лет десять. Из его родственников не уцелел никто, и мой отец взял его под опеку. Думал, что Праксита посвятит его в палионы, но мальчик отказался. – Она пожала плечами и вылила в сковороду свою порцию яиц.

«А ты отказалась?» – подумал Сильверн, сжав губы, и подождал ответа Эдеи, но она молчала. Он налил себе чаю и приступил к завтраку.

Через несколько миним начала есть и Лумивеста.

– Интересно, что сейчас происходит в усадьбе Странжа? – спросила она.

Сильверн мог бы связаться с Эдеей, но она либо спала, либо была чем-то занята.

– Почти все гости уже разъехались. По-моему, Странж, Агата и, может быть, Эдеа сейчас завтракают. Надеюсь, на балконе в столовой тепло. Одно дело – толпа, а другое – компания.

– Наверное, без гостей в усадьбе все иначе.

– Там почти всегда кто-нибудь гостит, пусть хоть один или два человека. Но вы правы, там все иначе. Странжа меньше отвлекают заботы радушного хозяина, что позволяет вершить более серьезные дела. Надеюсь, вы понимаете, что эти дела серьезны в особом смысле.

– Боюсь даже представить, – улыбнулась Лумивеста.

– Гикори очень счастлив. Знаете, он просто обожает свой игрушечный поезд.

– Я очень рада. Гикори – чудесный мальчик. Он вырастет прекрасным, благородным человеком.

– Вы так думаете?

– А как же иначе, в таком обществе.

– Странжу было бы очень приятно услышать это от вас. Надеюсь, вы ему сама скажете. Только постарайтесь, чтобы Гикори рядом не было.

Они рассмеялись.

– А у вас было счастливое детство? – негромко спросила Лумивеста.

– Получше, чем у других, насколько я могу судить. Моя мать была врачевательницей, отец преподавал историю в Аскорельском университете.

– И через него вы познакомились со Странжем?

– Нет. Естественно, я о нем слышал, в университете о нем все знали. В усадьбу меня привезла Эдеа, через год после того, как мы заключили консейль.

Лумивеста вздохнула, а потом спросила:

– А много ли палионов, получивших подобное воспитание?

– Вообще-то нет. Но орден сильно изменился. В Среднецарствие слагали легенды о простолюдинах, которые становились палионами. Впоследствии, когда вместо частных военных компаний возникла общегосударственная армия, стали уделять больше внимания доблестным подвигам отдельных солдат. Монарх по-прежнему единолично отбирал кандидатов, но право быть включенным в список получал любой. Правда, не все избранные проходили испытания. – Сильверн посмотрел на нее. – Многие из тогдашних палионов облекли себя славой, и доброй, вот как Алостилет, Орланс и Строгальт, и дурной – но их имена мы не будем вспоминать. Теперь, когда монархов больше нет, члены Ордена сами отбирают кандидатов, но, как свойственно всем людям, основывают свой выбор на собственных предпочтениях. И все больше и больше начинают походить друг на друга. Не все в Ордене считают, что это хорошая практика. – Он улыбнулся и добавил: – Но это не означает, что мы не в состоянии измениться.

– А кто выбрал вас? – спросила Лумивеста.

– Меня выбрала магия. Я не стал бы палионом, если бы не был арматьером. У меня не было выбора.

– В каком смысле?

– Чародейством управляет волеизъявление. Но иногда трудно сказать, кому принадлежит эта воля. В моем случае мне просто не с чем сравнивать, но я попробую. К примеру, вы знаете, что Березар – не чародей.

– Да.

– И вы видели, как через него течет магическая сила.

– Но это же не…

– Вы правы. Но хотя вы сознаете, кто наделяет его этой силой, при первой встрече с Березаром вам было очень не по себе.

– Да, наверняка это было заметно.

– Не волнуйтесь, он к такому привык. Однако не забывайте, что мы говорим о человеке, через плоть которого Богиня распространяет Ее свет. Это устрашит любого. А ему приходится жить с этим… или не жить.

– Я… я об этом не задумывалась, – сказала она, оторопев. – Скорее я полагала, что вы стали палионом по призванию и через это избрали свою магию.

– Мне легче, если окружающие так думают. – Сильверн отвел глаза. – Хотя я этого стыжусь. Все люди предпочитают легкие пути. Поэтому чародейство так привлекательно.

– А вы стыдитесь цвета своих волос? – серьезно спросила Лумивеста.

Сильверн засмеялся:

– Мой отец оценил бы ваш вопрос по достоинству. Первым делом сказал бы, что это очень по-пандектски, а потом добавил бы, что оно и понятно, ведь западины дали отпор кверкам. Но я имел в виду магию. Магические способности обычно дают о себе знать, словно бы предвещая будущее, и часто оказываются тем, с чем тебе все время приходилось бороться, зачастую не понимая почему.

– Бороться?

– Ну… – Он снова сдержал порыв обратиться к Эдее. – Вот, к примеру, ребенок отказывается петь, когда поют все вместе, неважно, хорошо или плохо, ведь их никто не судит. А потом выясняется, что этот ребенок – могущественный чароглас, и первым признаком его способностей было то, что при всякой его попытке запеть происходило что-нибудь ужасное; в конце концов для него пение превращается в кошмар, в то, чего следует всячески избегать.

– Вы сейчас об Агате?

– Нет, – возразил он. – Насколько мне известно, Агата владела чарами слова лет с четырех. Ей всегда прочили могущество, но вряд ли кто-нибудь мог предвидеть истинный масштаб ее магических способностей. – Сильверн доел омлет и протер тарелку. – Есть края, где таких, как Агата, не оставляют в живых.

– Да, я знаю, – сказала Лумивеста; по ее тону было понятно, откуда ей это известно. – А вы можете рассказать, как именно вы с боролись со своим даром?

В ее голосе слышались напряженные нотки, хотя она очень старалась их скрыть.

– Расскажу, но не сейчас, а когда мы отправимся в путь. Этой истории необходим свежий воздух.

Утро выдалось ясным; солнце струило ласковое тепло. Постоялый двор остался ждать новых путников. Сильверн и Лумивеста пустили коней мерным шагом.

– Что ж, начну-ка я рассказ арматьера, – произнес Сильверн. – Мой отец умер от сердечного приступа, когда мне было одиннадцать. Матери рядом с ним не было – ее как раз вызвали к больному. Отец преподавал пандектскую историю и за два года до смерти свозил меня в Пандреас. Я просто влюбился в руины. Пандектские храмы не похожи на другие; их копии – всего лишь бледное подобие оригинала. А отец любил их всей душой, обожал пандектскую культуру и глубоко скорбел о ее крахе. Он не питал ненависти к кверкам, слишком хорошо понимая, что история куда сложнее, чем противостояние жестоких завоевателей и благородных мыслителей, но все равно не мог их простить. Мой отец по-настоящему ненавидел войну. Опять же, хорошо зная историю, он не оправдывал войны. Он отказывался даже посещать аренетту для поддержания себя в хорошей физической форме. – Сильверн вздохнул. – Иногда он упоминал о Странже, они встречались, когда тот приезжал в Аскорель, но отец не мог понять, как можно совмещать мечту о мире с изучением войн и военного дела. Много позже Странж рассказал мне, что они с отцом часто вели долгие дискуссии в университете. Однако дома отец об этом никогда не говорил.

Лумивеста покосилась на него, но промолчала.

– Спустя полгода после его смерти я играл в мяч с друзьями на лужайке одного из колледжей. Брошенный мяч отскочил под каким-то дурацким углом, и мой приятель, Мергель – он был крупнее меня, как ни трудно это сейчас представить, – хотел его перехватить и врезался в меня, как боевой конь, который на полном скаку сбивает с ног копейщика. Вот только я не упал. В глазах у меня потемнело, было очень больно, но я остался стоять. Когда ко мне вернулось зрение, я увидел, что Мергель сидит на траве и изумленно смотрит на меня – слава Ведде, он не пострадал. А на мне появился латный доспех эпохи Среднецарствия, полный комплект, от шлема до шпор. Вы читали «Сказки Зеленого мира»? Помните историю про стража на мосту?

– Да, конечно.

– Я побежал домой, по дороге латы исчезали, щиток за щитком, пластина за пластиной. Дома никого не было. Мама думала, что я буду гулять весь день. Когда она вернулась, то застала меня перед зеркалом. Больше всего я боялся, что доспех снова появится.

– Вы осознавали, что произошло?

– Магическую силу я чувствовал в себе еще до смерти отца. Он об этом знал и очень хотел увидеть, как будут развиваться мои способности, ведь он был учителем. А моей способностью оказалось то, чего он не мог… В общем, вы представляете, что я об этом думал.

– Но ведь вашего отца уже не было в живых, он не мог вас разубедить, – вздохнула Лумивеста.

– Поэтому я и боролся с собой. Целый год, и даже дольше.

– И вы смогли бы себя перебороть?

– Это возможно, – медленно произнес он. – Можно перенаправить магическую силу в другое русло, но в таком случае полностью овладеть ею не получится. А можно и вовсе подавить в себе магические способности, но тогда останется шальной свет. Правда, это удается только людям со слабыми зачатками таланта. Могущественные чародеи управляют магией лишь отчасти; трудно жить в постоянном ожидании. То есть можно либо всю жизнь быть несчастным, либо сойти с ума, либо умереть в борьбе с самим собой.

– Да, я понимаю.

– Я вижу, что вы понимаете, – сказал Сильверн. – И я уверен, что боролся бы до самого конца. Совершенно не зная врага, как говорится. Но все закончилось иначе. Моя мать сказала: «Я слишком хорошо знаю, чего не могу. У меня нет сил тебя остановить. Но помни, ты оскорбляешь память об отце, якобы следуя его желаниям. Если ты сам себя не остановишь, то не забывай, что все это происходит у меня на глазах, и мне придется наблюдать, как ты сводишь себя в могилу, а я останусь одна…» – Он осекся и внезапно забормотал: – Ох, прости, пожалуйста. Я не хотел тебя будить. Нет-нет, я не расстроен, со мной все хорошо. Теперь все в порядке. – Он посмотрел на Лумивесту и улыбнулся. – Извините, бывает и такое.

– Не стоит извинений, – сказала она. – Я ведь тоже видела все это со стороны.

– Мы часто говорим: «Доброго пути», – сказал Сильверн, – но иногда забываем, что многим надо отыскать свой путь сквозь тьму. Я пришел к выводу, что отец не понимал воинов не потому, что был на это неспособен, а потому, что не встретил того, кто личным примером помог бы ему понять. И если мне суждено быть воином, то я решил стать тем, кого он искал. И… Погодите!

Они остановили коней у поворота. Узкая дорога, над которой росло несколько сосен, была врезана в крутой склон холма, а с левой стороны обрывалась в пропасть.

– Вы заметили? – негромко спросил Сильверн.

– Там кто-то есть, – сказала Лумивеста, не указывая, где именно.

– А что за деревьями?

– Небольшая пустошь, а потом снова холмы. Кое-где есть хижины, там живут люди.

– Разбойники?

– Да.

– Поезжайте вперед, шагов десять. Не оборачивайтесь, пока я вас не окликну. Может быть, кто-то вышел на охоту или собирает хворост.

– Будем надеяться… – сказала Лумивеста и пустила лошадь все тем же неторопливым шагом.

Для наблюдателей на холме все выглядело так, будто она просто обогнала Сильверна. Он не хотел слишком увеличивать расстояние между ними, но если в следующую четверть мила ничего произойдет, то и здесь ничего не случится.

Точнее, не должно. В таких случаях полной уверенности ни в чем нет.

Сильверн заметил какую-то фигуру, закутанную в накидку, среди деревьев на холме, вровень с Лумивестой, и тут же услышал справа щелчок арбалета. Сильверн вскинул руку, и на ней внезапно появился щит, в который и врезалась арбалетная стрела. От удара заломило локоть, боль отдалась в позвоночнике, но стрела была легкой, для охоты на птиц. Лошадь под Сильверном вздрогнула, но не попятилась и не встала на дыбы. Сильверн тряхнул рукой, щит исчез, стрела ударилась о землю.

Второй разбойник неуклюже карабкался вниз по крутому склону к Лумивесте. Очень странно, подумал Сильверн и снова посмотрел на вершину холма: может, там прячется кто-то еще, ждет, когда путники начнут отбиваться?

Краем глаза Сильверн заметил, что тот, кто подбирается к Лумивесте, либо очень невысок, либо очень молод. А к Сильверну спускался, спотыкаясь о камни, тощий растрепанный паренек в домотканой рубахе и широких штанах.

Сильверн вздохнул полной грудью, призывая магию, и соскочил с лошади. Как только он коснулся земли, оказалось, что его с головы до ног покрывает латный доспех.

Мальчишка, тяжело дыша, изумленно распахнул глаза. Нож в его пальцах задрожал.

Ударом тяжелой латной перчатки Сильверн выбил нож из трясущейся руки. Клинок отлетел в сторону. Сильверн схватил мальчишку за пояс, вскинул его на плечо и, придерживая левой рукой, обернулся к Лумивесте.

Она уже обнажила свой меч и повернула коня навстречу разбойнику.

Тот, путаясь в складках накидки, выхватил пистоль.

Сильверн вскинул правую руку, и в ней возник длинный кнут. Сильверн размахнулся и хлестнул кнутом.

Магия – не точное искусство. Сильверн хотел щелкнуть кнутом рядом с головой разбойника, чтобы отвлечь его. Но кнут оказался длиннее, и его кончик обвился вокруг шеи неизвестного. Разбойник пошатнулся.

Сильверн выпустил из пальцев рукоять, и кнут тут же исчез. Не устояв на ногах, разбойник растянулся ничком, и накидка накрыла его с головой.

Прогремел выстрел. Тело под накидкой судорожно дернулось.

Сильверн, с мальчишкой на плече, побежал к Лумивесте. Она спешилась и, не выпуская меча из рук, перевернула тело.

Девчушка лет пятнадцати, с алой раной на груди.

Сильверн уложил мальчишку на землю. Лумивеста отступила в сторону. Сильверн, избавившись от латных перчаток, присел на корточки перед девочкой, наполнил магической силой руки, одной ладонью накрыл рану на груди, а второй коснулся лба.

Сердце не билось. Вероятно, пуля разорвала печень и, возможно, селезенку. Плохо. Он начал стягивать края раны; окровавленная плоть шкварчала, как бекон на сковороде.

Он запустил в тело щупальца магии: жизнь покидала нервы, мозг лишился духа. Сильверн приподнял веко девочки, щелкнул пальцами, между которыми ярко сверкнула искра, но зрачок не отреагировал.

Сильверн задумался. Мать научила его, как обращаться с ранами, и он закрепил эти умения на поле боя. Чары кое в чем помогали – Сильверн мог создать скальпель, острее бритвы и прочнее обсидиана, мог остановить кровь прижиганием. Но смерть излечить нельзя. Сейчас перед ним была смерть.

Он накрыл лицо девочки краем накидки, встал и обернулся к остальным.

Лумивеста не спускала глаз с паренька, который испуганно смотрел на свою мертвую подругу. Сильверн избавился от лат, оставив лишь защитную пластину на спине, и сделал несколько шагов так, чтобы мальчишка оказался между ним и Лумивестой.

– Как ее зовут? – спросила Лумивеста.

– Не знаю, – пролепетал паренек.

– А свое имя помнишь?

– Ди… Дирк, – запинаясь, ответил он.

– Что ж, приступим. – Она поднесла к груди сжатый кулак с отставленным большим пальцем – казалось бы, бессмысленный жест, но любой офицер знал, что он означает: на допросе она будет играть роль плохого дознавателя, а Сильверн – хорошего. – Значит, вы решили сначала ограбить путников, а знакомиться уже потом, во время дележки награбленного? Или это все просто совпадение?

– Что-что?

Сильверн сознательно пошел на риск, оставшись без шлема и лат, потому что на склоне холма мог прятаться еще один разбойник с ружьем, хотя шансы на это были невелики.

– Не может быть, чтобы вы только что познакомились, – ровным голосом произнес он.

– Я… она не говорила, как ее зовут. – Дирк с трудом сглотнул. – Она обещала мне помочь. Ну, с засадой.

– Хорошо, когда в дороге встречаются такие предусмотрительные и заботливые незнакомки, – сказала Лумивеста.

В ее голосе звучал настоящий гнев, хотя она просто играла роль.

– Слушай меня внимательно, – продолжила Лумивеста. – У нас нет времени здесь прохлаждаться. Я повезу труп, а ты поедешь с моим спутником. Если попытаешься сбежать, он тебя убьет. Если по дороге в город на нас попробует напасть кто-нибудь еще – неважно, твои приятели или другие бандиты, – то он убьет тебя первым. Поэтому если твои друзья устроили впереди еще одну засаду, а ты знаешь, как сделать, чтобы они не напали, не забудь дать им нужный знак. А теперь помоги мне управиться с твоей мимолетной приятельницей.

Тело девочки пристроили на круп Лумивестиной лошади. От мальчишки толку не было: обращение с трупами требует определенных навыков, вот как у Лумивесты. Она обернула тело накидкой, перевязала его веревкой и превратила в некое подобие аккуратной скатки.

Сильверн подвел мальчишку к своей лошади, помог ему сесть в седло и сам уселся сзади. Парень не упирался; он вообще не произнес ни звука. Когда Лумивеста отъехала шагов на десять вперед, Сильверн пустил лошадь следом.

Потом он достал из сумы остатки сыра и колбасы, разломил их пополам, съел свою долю и протянул оставшееся Дирку.

– Вот, бери.

Мальчишка недоверчиво взял еду, а потом все-таки съел. Наверное, он бы отказался, будь у него выбор.

Спустя четверть часа Дирк произнес:

– А вот она сказала… Вы правда меня…

– Убью? Да, если случится то, о чем тебя предупреждали. Пойми, ни я, ни она никогда не лжем. Если мы что-то обещаем, то обязательно сделаем. Пойми и то, что мы не желаем тебе зла. Видишь ли, то, что произойдет с тобой на пути к городу, целиком зависит от тебя самого. Она хотела, чтобы ты это понял, поэтому и говорила так, чтобы ты наверняка ее услышал. Ясно тебе?

– Я не сбегу.

– Надеюсь, что нет. А если где-то поблизости прячутся твои приятели, то всем будет лучше, если они дадут нам троим спокойно добраться до города.

Немного погодя Дирк спросил:

– Она вам хорошо платит?

Сильверн рассмеялся. Лумивеста чуть повернула голову, но не оглянулась.

– Я у нее не служу. Мы друзья, я еду к ней в гости.

– Но вы же… повинуетесь ее приказам.

– Я признаю мудрость друга, только и всего. Можешь считать это приказом, но я сам выбираю, исполнять его или нет. Я ей доверяю. Может быть, и тебе стоит поверить.

– Во что?

– В то, что она поступит с тобой по справедливости. Знаешь, что такое справедливость?

– Виселица, – сказал мальчишка и умолк.

– Все может быть, – заметил Сильверн. – Ты напал на путников, без причины и без предупреждения. Да, за такое вешают. А мы могли бы перерезать тебе горло прямо здесь, на обочине, и сбросить ваши трупы в ущелье, и никто бы нам слова поперек не сказал. Но мы так не поступили. И если мы с самого начала этого не сделали, зачем нам это сейчас? Мне жаль, что твоя… знакомая умерла. Это непредвиденная случайность, я не мог спасти ей жизнь. Хотя если бы я знал о ней больше, то, может быть, понял бы, что там не так.

Дирк не ответил.

Больше на путников никто не нападал. Спустя часа два дорога пересекла густую чащу, в которой легко было устроить засаду, но деревья вдоль дороги вырубили, а местность явно хорошо охранялась. Еще через четверть мила у въезда в город стояла сторожка и два стражника навытяжку. Дирк удивленно оглядывался по сторонам. Прямой отрезок дороги вел через площадь к городским постройкам, а за ними высилась хорошо укрепленная усадьба. Сильверн сообразил, что это и есть имение Лумивесты. Ее родной дом.

Путники въехали в город.

Город был немаленьким, учитывая, что находился он очень далеко от столицы, в пограничном районе Лескории. По догадкам Сильверна, здесь проживало около десяти тысяч человек. Лумивеста наверняка знала точное число, но посторонним неприлично проявлять к этому интерес, даже праздный. Особенно праздный. Для проведения военно-топографической съемки в Разбойничьем Кряже Сильверну потребуется формальное разрешение, а не просто листок бумаги. Да, к палиону вопросов будет меньше, но нужны и соответствующие спутники. Может быть, пригласить Гравена, бывшего… спутника Лумивесты? Он тоже палион, обученный выполнять поставленные задачи, и к тому же хорошо знает местность. Кроме того, сейчас его надо увезти подальше от усадьбы, даже если он сам поймет почему.

Пожалуй, следует обратиться к Праксите, она наверняка даст абсолютно ясный совет.

Город был выстроен по плану, типичному для поселений раннего Среднецарствия: широкая дорога вела от ворот к рыночной площади, от которой в разные стороны расходились извилистые улочки. Такая застройка не создавала препятствий для торговых возков, но отряды противника наверняка встретили бы свою смерть среди каменных домов с толстыми стенами и окнами-бойницами, за которыми прятались лучники. Вражеское войско перебили бы на рыночной площади, а те, кто сбежал в переулки, за первым же поворотом напоролись бы на нож или вилы.

Сильверн много раз въезжал на такие рыночные площади, вроде бы пустынные, и знал, что из-за каждого угла, из-за плотно закрытых ставен за ним следят сотни глаз. Ощущение было не из приятных. Однако через миг площадь заполонили люди: десяток конников и два десятка стражников, одетых не для боя, а для парада. Из-за угла выбежали смеющиеся дети в сопровождении двух женщин и мужчины.

Один из конников выехал вперед. На нем был синий кожаный китель с алыми нашивками; черные пряди волос ниспадали из-под синей фуражки с эмблемой короната – серебряной луной и мечом. Красивый парень, очень бледный, как все северяне, с резкими чертами лица и ярко-синими глазами, заметными издали. Сильверн понял, что это и есть тот самый палион Лумивесты, который покамест не догадывается, что его ожидает.

Молодой человек обнажил голову, поклонился и привстал на стременах, готовясь спешиться. Сильверн невольно вспомнил свои молодые годы и всем известные романтические истории.

– Не стоит, Гравен, – приветливо сказала Лумивеста. – Мы торопимся.

С похвальной ловкостью он удержался в седле и надел фуражку.

– Как прикажете, миледи коронесса.

Дирк вздрогнул и напряженно застыл. Сильверн хотел было подбодрить мальчишку, но сообразил, что тот подскочит или закричит от любого прикосновения.

Гравен уставился на сверток, притороченный к конскому крупу.

– Миледи, это же…

– Мой спутник – Сильверн, палион и арматьер. Вас предупредили о его приезде.

Дирк затрясся мелкой дрожью.

– Успокойся, – сказал ему Сильверн. – Сейчас тебе ничего не грозит.

– Праксита с вами? – спросила Лумивеста.

Один из конников спешился, остальные расступились.

– Я здесь, миледи. Приветствую вас. И вас, пентепалион.

– И я вас приветствую, наставница, – сказал Сильверн.

Праксита кивнула. Невысокая и коренастая, она двигалась вразвалочку, по-моряцки. Ее кожаный мундир с металлическими пластинами отдаленно напоминал доспехи, а у пояса висел короткий пандектский меч, грозное оружие в умелых руках.

– Я рада наконец-то с вами познакомиться, Сильверн. Кто это с вами?

– Его зовут Дирк, – сказала Лумивеста. – Больше мы о нем ничего не знаем и на время поручаем его вашим заботам.

– Ступай к ней, – негромко сказал Сильверн мальчишке. – Веди себя хорошо. И даже не думай бежать, тебе не поздоровится.

Он помог Дирку спешиться. Мальчишка ошарашенно глянул на Лумивесту, тут же отвел глаза и нетвердыми шагами подошел к Праксите. Она ласково, но с достоинством взяла его за руку. Странно, подумал Сильверн, что ее ученики так мало о ней вспоминают, хотя она им так много дает.

– А с девочкой произошел несчастный случай, – сказала Лумивеста. – Судя по всему, она из местных. Кто-то наверняка знает, как ее зовут, так что расспросите людей. Ее следует похоронить, как положено.

Праксита повысила голос:

– Резвита!

Юная конница тут же выпрямилась в седле.

– Ваш сегодняшний урок не касается верховой езды, – продолжила Праксита, – но в нем фигурирует меч. Описание и текст заупокойной службы вы найдете в третьем томе воинского наставления, на незачитанных страницах.

Резвита отсалютовала наставнице, ловко спешилась, взяла своего коня под уздцы, подвела его к Лумивесте, поклонилась и вытянулась по стойке «смирно».

– Исполняйте, – сказала Лумивеста.

Резвита переложила труп на своего коня, бережно, но не столь умело, как Лумивеста.

Дирк замер рядом с Пракситой, в ужасе глядя на происходящее. Конечно, мальчишке страшно, но молчит он не только из-за этого, подумал Сильверн.

– Спасибо вам за встречу, – сказала Лумивеста и приветственно помахала детям. – Надеюсь, вы позволите нам немного отдохнуть с дороги, а послезавтра я всех выслушаю. Обо всех срочных делах оповестите моих секретарей.

Толпа расступилась, пропуская коронессу и сопровождающих ее конников к широкой мощеной дороге, взбегавшей по склону холма к укрепленной усадьбе. Усадебный комплекс состоял из четырех прямоугольных зданий, построенных на склоне друг за другом, как ступени гигантской лестницы. Все здания были одинаковыми: стены высотой в три этажа, круглые башенки по углам, а на крыше зубчатый парапет с прорезями бойниц для кругового обзора. Чем ближе подъезжал Сильверн, тем яснее видел, что здания строились не одновременно, а в разное время, по мере того как разрастался коронатный двор.

Сильверну неоднократно приходилось быть свидетелем того, как это происходило. Корон в очередной раз спрашивал, почему так долго не подают ужин, ему в очередной раз отвечали, что временная кладовая находится слишком далеко от временной кухни, которая слишком далеко от обеденной залы. Или выяснялось, что заседание коронатного совета придется отложить на три дня, потому что в доме нет подходящих покоев для размещения приезжего советника, либо, что хуже, занятые покои придется временно освободить от жильцов и их вещей на все время заседания, а потом снова вернуть все на место. Во многих имениях коронам приходилось строить постоялые дворы и оплачивать их содержание, чтобы хоть как-то оттянуть капитальную перестройку усадьбы.

Но рано или поздно наступал день, когда корон, приехав погостить к другому корону (или остановившись на его постоялом дворе), внезапно замечал невиданный прогресс в системах освещения, отопления и общей санитарии, после чего срочно призывал к себе строителей.

Затем все развивалось по двум сценариям: либо зодчим давали полную свободу, иногда с поразительными результатами, либо они уточняли, чего именно хочет милорд корон, а тот обводил рукой существующие постройки, мол, сделайте что-нибудь в этом роде.

В имении Лумивесты так и случилось: все четыре здания походили друг на друга. Тем не менее ясно было, что строили их в разное время. Окна становились больше, бойницы сменялись орудийными амбразурами, которые, в свою очередь, начинали выполнять чисто декоративную функцию, чтобы не нарушать общий стиль. Изменялись и способы обработки камня: место зубила заняла камнерезная машина.

«Старейшины шествуют неспешно, с достоинством, дети вприпрыжку бегут впереди», – с приятной теплотой прозвучал голос Эдеи в мыслях Сильверна.

Проехав мимо двух первых зданий, процессия остановилась у третьего – судя по всему, построенного вторым, с узкими окнами-бойницами, застекленными на современный манер. Перед домом простирался мощеный овальный двор с вечнозелеными растениями и искусственным водопадом, лучше приспособленным для местных суровых зим, чем механический фонтан. Праксита, придерживая Дирка в седле, кивнула Лумивесте и повела палионов за собой на боковую дорожку. Остальные спешились; конюхи расседлали лошадей.

Двери распахнулись. Коронесса вошла в усадьбу. Сильверн следовал в пяти шагах за ней; по правилам придворного этикета тот, кто шел за спиной корона, не приближался к нему больше чем на две длины клинка. Исключение делалось лишь для телохранителей.

За дверью оказался длинный коридор – ловушка для возможных врагов и хороший способ не впускать в дом зимнюю стужу. На стенах висели старинные шпалеры, древние доспехи, оружие и охотничьи трофеи предков Лумивесты.

В конце коридора тяжелые, окованные железом двери вели в зал приемов, способный вместить до сотни человек. Вдоль стен стояли стулья, зал был украшен со вкусом, но скромно. У дальней стены, на помосте, обитом синей тканью, стояло тяжелое резное кресло, задрапированное синим геральдическим стягом. На помосте стоял дворецкий – очень высокий и тощий, в синем камзоле с серебряными пуговицами.

Лумивеста ступила на помост, и дворецкий тут же с него сошел. Миледи коронесса со вздохом опустилась в кресло.

– Мы дома, Рапирс. Все в порядке. Палион Сильверн, позвольте представить вам Рапирса, моего дворецкого. Он добудет для вас все, что вам потребуется.

– Рад знакомству, Рапирс, – сказал Сильверн.

– Для меня это большая честь, – ответил дворецкий. – Ваши покои в третьем особняке, тут недалеко. Надеюсь, они вам понравятся.

– Мои покои здесь, во втором особняке, – пояснила Лумивеста. – Соглашайтесь. – Она повернула голову и посмотрела за спину Сильверна. – А это палион Гравен. Гравен, познакомьтесь, это Сильверн, палион и арматьер.

Гравен сделал шаг вперед и отсалютовал с нарочитым почтением.

– Я с нетерпением ждал вашего приезда, – сказал он с натянутой улыбкой, которая больше смахивала на оскал, что делало его лицо похожим на череп, а потом чуть ли не скороговоркой выпалил стандартное приветствие Ордена – долг, служение, поддержка брата по оружию и прочее. – А еще, пентепалион…

– Прошу вас, зовите меня по имени, – сказал Сильверн, протягивая ему руку. – Надеюсь, вы позволите мне обращаться к вам так же.

Гравен горячо пожал Сильверну руку:

– Да-да, конечно.

– Вот и славно. Надеюсь, у нас с вами будет время поговорить. Напомню, что я ваш гость и приглашен вашей коронессой для исполнения просьбы отсутствующего друга. Сейчас я не являюсь официальным представителем интересов Ордена.

Гравен, немного расслабившись, удивленно спросил:

– А позвольте узнать…

– Мы обсудим это позднее, – сказала Лумивеста. – Рапирс, есть что-нибудь срочное?

– Ничего особо важного, миледи, – ответил дворецкий. – На кухне загорелось масло в очаге, никто не пострадал, ничего не сгорело. На конюшне прибавление – две кобылы ожеребились.

– От Кракнела?

– Да, миледи. Великолепное потомство.

– Очень хорошо. Продолжайте.

– Доставили шторы для покоев на южной стороне первого особняка. Их готовы повесить, с вашего позволения. Костолана назвала примерную цену ремонта южной лестницы, вполне приемлемую. Она готова приступить к работе через три дня, я ей разрешил.

– Замечательно, – сказала Лумивеста. – Особенно хорошая новость про южную лестницу, я про нее совсем забыла. Еще что-нибудь?

– Необходимо решить, что делать с запасами пороха на пороховом складе. Мушкетный порох хранится там так давно, что начинает меня беспокоить. Если мы будем использовать дульнозарядные ружья, то…

– Он сейчас представляет какую-нибудь опасность? Его можно продать?

– Нет, опасности пока нет. А продать его сложно. Бочонки из-под пороха теперь стоят дороже, чем мушкетный порох.

– А если просто отдать его охотникам? Только предупредите их, что весь порох надо использовать в этом охотничьем сезоне. Торговцы на нас не обидятся?

– Нет, если мы купим у них патроны.

– То есть новые расходы. Что ж, узнай, как это лучше сделать.

– Будет исполнено, миледи.

– Спасибо, Рапирс.

Дворецкий поклонился – резко, будто раскрылось лезвие складного ножа, – почтительно кивнул Сильверну и вышел в боковую дверь.

– Я отдохну до ужина, – сказала Лумивеста. – Увидимся в обеденной зале. А вы, палион Сильверн, останьтесь на миниму.

– Миледи… – начал Гравен.

– Вы свободны, палион Гравен, – кивнула она.

Молодой человек замер, потом шумно выдохнул, поклонился и вышел.

Лумивеста с Сильверном остались вдвоем в большом зале.

Лумивеста встала.

– Не лучшее начало, – вздохнула она, глядя вслед Гравену, а потом повернулась к Сильверну. – Мне надо кое-что сделать. Не желаете ли сходить со мной в первый особняк?

Сильверн поклонился и пошел за ней.

Лумивеста приподняла шпалеру, за которой оказалась потайная дверь на лестницу, ведущую к верхним этажам. В сумрачный лестничный пролет свет попадал через потолочное окно, вдоль одной стены висели масляные фонари.

– Ход в Темный Покой скрыт гораздо надежнее, – пояснила она.

На верхнем этаже еще одна потайная дверь вела в просторную комнату, где висела люстра с газовыми рожками. Здесь стояли пять или шесть удобных кресел и различные столы; по периметру комнаты тянулись книжные шкафы, а у одной стены расположился внушительный стеллаж с картами, стол с настольными лампами и большая лупа на подвижном штативе.

По сравнению с усадьбой Странжа библиотека была небольшой – всего пять или шесть сотен книг. Сильверн заметил, что книжные шкафы выглядят новее, чем деревянные панели на стенах.

Лумивеста присела на корточки у ниши в углу, вытащила из кармана ключ и открыла невысокий шкафчик, где на четырех полках была расставлена небольшая коллекция книг.

– Когда мне было шесть лет, – сказала она, – наша библиотека состояла только из них. А еще здесь были карты, поэтому мы до сих пор называем эту комнату Картографической залой. Других книг в доме не было, если не считать сборников кулинарных рецептов на кухне, медицинских справочников в лекарне и сводов законов в отцовском кабинете. – Кончиками пальцев она погладила корешки. – Здесь сто двадцать три книги. Ровно сто двадцать три – один, два, три. Я их все знаю и наизусть помню, в каком порядке они стоят, так что с первого взгляда могу сказать, прикасался ли к ним посторонний. Да, сейчас я коронесса, и все здесь принадлежит мне, но в шесть лет моими были только вот эти сто двадцать три. Я первая их обнаружила и присвоила себе по праву находки. – Она взглянула на Сильверна с вызовом и неожиданной болью. – Ваш отец был профессором… Наверно, у вас было много книг.

– Да. А еще мы пользовались университетской библиотекой.

– В Аскореле… Тогда я об этом даже не мечтала. – Она снова обернулась к полкам. – Спустя год, когда я убедилась, что эти книги, кроме меня, никто не трогает, я попросила кузнеца сделать новый замок для шкафа и один-единственный ключ. Это был наш секрет. Хотя мой отец, конечно, все знал. Один, два, три. В те годы я думала, что это какое-то тайное знание. Чародейское. Я не знала никого из чародеев, кроме нашей врачевательницы. Но я боялась ее расспрашивать. Наверное, есть какое-то название для чародея, магией которого являются цифры и числа, но я запамятовала…

– Чарометр, – подсказал Сильверн. – И еще чаросчет. Это очень редкая магия. Я знаю только одного. А еще у одного способности к чарометрии пересилила магия музыки.

– А магия чисел ужасно сложная?

– Не сложная, но ужасная. Чарометрам свойственно выпадать из нашего мира, погружаясь в мир чисел и прямых линий. Для посторонних это выглядит настоящим безумием, но я затрудняюсь сказать, как это выглядит для самих чарометров.

– Могу себе представить, – призналась Лумивеста. – Всякий раз, как я пересчитывала книги, я их сортировала: сперва по цвету, потом по размеру, затем по названию – я тогда еще не знала про авторов. И всякий раз, приходя сюда, я проверяла, не трогал ли их кто-нибудь, оставалось ли их число совершенным и неизменным.

– И как?

– Конечно, оставалось. Всегда. А потом я и считать перестала, помнила все наизусть. Правда, мне было всего восемь…

– Восемь – кубическое число, – сказал Сильверн. – Два, помноженное на два, помноженное на два. Если бы вам было девять, то это был бы квадрат простого числа, тройки. Вы читали Шордрейка?

Невольно дотронувшись до синего корешка шордрейковских «Оглядок», Лумивеста процитировала:

– Средь пыльных книжных корешков и в ящичках столов, кто ищет, тот всегда найдет… – Она вытащила другой томик; Сильверн видел, что она могла сделать это с закрытыми глазами. – А вы вот это читали?

– Да. Это Шарлатенни, – кивнул он.

Лумивеста звонко рассмеялась. Сильверн вздрогнул от неожиданности: в последнее время он не слышал от нее такого искреннего смеха. Как будто…

«Как будто ей снова восемь, – подумал он одновременно с Эдеей, словно они взялись за руки через немыслимое пространство. – Так намного лучше. А то она все грустит и грустит…»

Лумивеста дала ему книгу. На обложке кверцийский деценион в военной форме стоял у стола, усеянного свитками и геодезическим инструментом; вдали легионеры строили мост через реку. Книга называлась «Скелет империи», причем буквы названия образовывали дугу – шутка иллюстратора, намекающая на любовь кверков к арочным конструкциям.

Позолота на корешке выглядела совсем новой.

– Первое издание, – ахнул Сильверн, раскрыв книгу.

– Думаете, оно дорого стоит? – с ребяческим изумлением спросила Лумивеста. – Даже с пятном от варенья на двести тридцать четвертой странице? И с царапинами на пятнадцатой вклейке, которые я оставила, обводя чертеж, чтобы построить модель осадного устройства? Жаль, что она не сохранилась – я ее сломала, когда завоевывала земли в западном саду.

Она резко повернула голову. Сильверн тоже посмотрел в ту сторону.

У порога стоял Рапирс, который беззвучно вошел в библиотеку.

– Прошу прощения, миледи…

– Ничего страшного. Подойдите.

В ее голосе еще слышались счастливые нотки, но звучал он вполне по-взрослому.

Сильверн отдал ей томик.

– Я, пожалуй, уйду к себе и распакую вещи.

– Погодите. Я пригласила вас в библиотеку не просто так. К тому же я знала, что Рапирс к нам заглянет. Рапирс, палион Сильверн будет проводить картографическую съемку в наших владениях, чтобы выявить проблемы основных проезжих трактов.

Рапирс кивнул. Сильверн сказал себе, что щелчок ему послышался.

– Народу мы объявим, что палион ищет место для охотничьей заимки по просьбе корона Корвариса…

– Я вот что подумал, – учтиво остановил ее Сильверн. – По-моему, не стоит скрывать истинную причину моего приезда. Многие о ней догадаются, а если кто-нибудь решит, что у меня есть секретное поручение, то не хотелось бы давать им повод гордиться своей догадливостью.

– Да, вы правы, – поразмыслив, сказала Лумивеста. – Наш первоначальный план сейчас не сработает.

Рапирс снова издал щелчок – вполне реальный, ясно слышимый горловой звук. Вряд ли Рапирс знал, что именно произошло между Лумивестой и Варисом, но Сильверн не собирался ему ничего объяснять.

– Вы будете работать с Алектой, она ведет все мои дела в коронате, – сказала Лумивеста Сильверну. – Я вас за ужином познакомлю. А чем Рапирс может вам помочь?

– Вы сможете найти оборудование для люксивации? И человека, который умеет с ним обращаться?

– По-моему, Флугир с этим прекрасно справится, – сказал Рапирс.

– Да, конечно. Попросите… нет, мы сами к нему поедем, вот он удивится. Значит, завтра мы отдыхаем, послезавтра аудиенция, потом отдыхаем после аудиенции… в общем, через четыре дня.

Еще один щелчок.

– Я все устрою, миледи, – кивнул Рапирс. – Палион Сильверн, позвольте проводить вас в ваши покои. Ваш багаж уже туда доставили.

– Спасибо, Рапирс.

Дворецкий дернул шнурок звонка. Меньше чем через миниму в дверях появилась девушка в ливрее.

– Троянда, это гость миледи, палион Сильверн. Проводи его в Сокольничий покой, пожалуйста.

Сильверн с девушкой вышли.

Из коридора донеслось:

– …зовите меня просто Сильверн, если не на людях…

Рапирс стоял, ожидая дальнейших распоряжений Лумивесты.

– Да, вот еще что, – сказала она. – Дело касается Гравена. С этого дня – и сегодня за ужином тоже – он должен сидеть вместе с военными, а не рядом со мной. Если ему захочется выбрать новую спутницу, это его личное дело.

– Будет исполнено, миледи. Мне следует уведомить еще кого-нибудь об этом изменении?

– Алекте я скажу сама, а вы известите людей по вашему усмотрению.

– А кто уведомит палиона Гравена?

– Я. Спасибо, что напомнили.

– Миледи, вам не помешало бы отдохнуть.

– Разумеется, самое время.

Рапирс ушел. Лумивеста вернула томик Шарлатенни на полку, заперла шкафчик на замок и направилась к скрытой двери в противоположном конце Картографической залы. Лестница потайного хода, оснащенная системой ловушек, вела не только в Темный Покой, но и в кабинет Лумивесты.

Как она и предполагала, в кабинете уже ждала Алекта, которая, присев на корточки, задумчиво ворошила угли в камине.

– С приездом, миледи. – Алекта отложила кочергу, встала и поклонилась.

На ней был черный камзол и длинная темно-зеленая юбка. Рыжеволосая Алекта ужасно выглядела в традиционной ливрее короната, поэтому Лумивеста особым распоряжением позволила ей носить более подходящие цвета.

Изящная и стройная, Алекта была такой худенькой, что часто подшучивала над собой: «Если я заберусь на плечи Рапирса, то в нас будет два человеческих роста высоты и половина человеческой ширины». Она родилась за два месяца до срока, в семье пивоваров; вскоре ее родители умерли от летней лихорадки. По словам врачевательницы, новорожденная выжила без какой-либо посторонней помощи, и Лумивеста подозревала, что так оно и было.

В детстве они были близки, насколько позволяли обстоятельства их рождения: две девочки почти одного возраста (Лумивеста была на два года старше) росли в одном доме и обе не знали материнской ласки. «Интересно, как сложилась бы наша жизнь, если бы мы росли в усадьбе Странжа? – подумала Лумивеста. – Наверное, мы были бы как сестры». Но в обычной жизни такое невозможно представить – ни в коронате Лумивесты, ни где-либо еще. Хотя, может быть, в Аскореле… Алекта, единственная из всех слуг в имении, получила высшее образование и диплом управляющего имуществом на факультете прикладных наук Аскорельского университета.

Лумивеста помнила, как ее отец однажды заявил: «Алекта умеет шифровать лучше любого из моих секретарей. Говорят, что обучение в университете дорого стоит, а я скажу, что нанимать глупых работников куда дороже. Изыщите средства и отправьте ее учиться».

Прислуга много лет судачила, что две девочки – сестры, во всяком случае по отцу. Лумивеста знала, что такие истории рассказывают обо всех коронах и коронессах: не важно, есть у них спутники жизни или нет, а приплод на стороне всегда найдется. Про Лумивесту такого пока не говорили, но настанет время, когда начнут рассказывать. Разумеется, существовали надежные способы доказать кровное родство, ведь от него зависело многое, но этим занимались адвокаты.

– Как ваше самочувствие, миледи? – спросила Алекта.

– Я устала. Рапирс уже отчитался о делах. Надеюсь, ваш отчет будет таким же спокойным.

– В Волчьей Пади зарубили человека. Лесоруба, бессемейного, в его же хижине, его же топором. Говорят, в отместку за нарушенное обещание. Мы ведем расследование.

– Известно, кто убийца?

– Мы выясняем. Кровной мести не будет, а виновнику назначат виру и на время отдадут его в кабалу. Разумеется, по суду коронессы.

– Разумеется.

– Сбор хмеля почти закончен. Урожай богатый. Солодосушильни работают, не переставая, и, учитывая, что прошлое лето на юге выдалось ненастным, на наш товар будет большой спрос.

– Ох, не накличьте бурю! Кстати, о погоде. Я собираюсь навестить Флугира, у нас для него есть задание. Вы не хотите составить мне компанию?

– По возможности, миледи.

– Возможность отыщется. Нужно, чтобы Флугир поездил по окрестностям и сделал серию люксивов. Он не любит покидать свою погодную станцию, но с вашей помощью я надеюсь его уговорить.

– Вы мне льстите, миледи. Но если я все же не смогу поехать с вами, скажите ему, что поездка даст ему возможность делать люксивы облаков для своих исследований, а не только люксивы ландшафта в военных целях… Это же в военных целях? Палион неспроста у нас гостит?

– Да.

– А у миледи есть что мне рассказать? Ходят слухи о каком-то трупе…

– Как быстро новость разлетелась!

– Так всегда и бывает.

Лумивеста рассказала о нападении на дороге и о его последствиях.

– Отдать мальчишку в распоряжение Пракситы – самое разумное наказание, – сказала Алекта. – Как вы думаете, девушка – его сестра?

– По-моему, да. Они очень похожи. Судя по всему, они остались сиротами где-нибудь в глуши, а когда еда закончилась, решили податься в разбойники.

– Прямо как блудные принцы.

– Да… Охотники они никудышные. Возможно, что мальчишка – единственный, кто что-либо знает.

– Не так уж и много людей живут в полной изоляции, хотя, конечно… Я попробую кое-что выяснить, но это потребует времени.

– Ничего, терпение у нас есть.

– А еще есть правдопытатель…

– Нет-нет, не стоит бередить раны, никакого преступления не произошло. Пострадали только сами неудавшиеся разбойники… – В голосе Лумивесты зазвучали западинские интонации.

– Вот вы и заговорили по-нашему. Похоже, вы потихоньку приходите в себя, миледи. Это мне на руку.

– Я дам слабину, и вы этим воспользуетесь?

– С людьми легче общаться, когда им комфортно. Но, по-моему, вы хотите мне что-то сказать.

Лумивеста вздохнула:

– Я кое с кем познакомилась. В столице. Мы… В общем, это очень личное.

– Понимаю.

– Что?

– Это настолько личное, что миледи считает нужным меня об этом предупредить.

– Да.

– Праксита часто упоминала палиона Сильверна и его консейль. По-моему, в столице вы познакомились не с ним, а с другим человеком. Вы не хотите о нем рассказать? Кстати, если он приедет в гости, то о нем будет заботиться Рапирс.

– Нет, в гости он не приедет. Это корон Корвариса, его зовут…

– Варис? – Алекта чуть повысила голос, что для нее было равносильно изумленному восклицанию.

– Вы с ним знакомы?

Лумивеста ничего не знала о жизни Алекты в Аскореле и никогда об этом не спрашивала, но теперь почему-то похолодела.

– Я о нем слышала. Он учился на год раньше меня. Мы с ним никогда не встречались. Несмотря на всю свободу общения в университете, там… существуют определенные правила.

Лумивеста мысленно отметила некоторую недосказанность в последней фразе, но не стала уточнять. Алекта выразилась очень ясно: «Мы с ним никогда не встречались». Она не лгала. И, как подозревала Лумивеста, была неспособна лгать. С холодком в груди Лумивеста подумала, что если бы Алекта познакомилась с Варисом в университете, то не вернулась бы в коронат.

Рыжие волосы были просто прекрасны, особенно когда их высвобождали из-под головной повязки, лент или плетеной сеточки. Разумеется, управлять имением приходилось круглосуточно, поэтому Лумивесте случалось видеть Алекту и простоволосой, и босиком, и с заспанными зелеными глазами…

«Ты совсем с ума сошла? Тебе мало приключений?»

– Миледи, а как же Гравен?

– Полагаю, между мной и Гравеном больше ничего нет.

– Увы, в данном случае миледи не может полагаться лишь на веру. Если вы точно не знаете, так тому и быть. Но вы должны знать; никто, кроме вас, этого знать не может. А потом об этом должен узнать и он.

– Вы считаете, так лучше?

– Я должна быть честна с моей коронессой. И я благодарна ей за ее честность.

Алекта смотрела на нее тем взглядом, который Лумивеста видела редко и никогда его не забывала: не вызывающе, не смущенно, но с невозмутимым согласием, которое не означало поражения.

Девятилетняя наследница короната могла бездумно и безрассудно подшучивать над любой из своих подруг, но этот взгляд лишал шутку всякого удовольствия и задевал больше, чем сотни упреков.

В последнюю ночь с Варисом Лумивеста тоже забылась, и он посмотрел на нее точно так же – всего лишь на миг, но взгляд больно ранил. А ведь Варис тоже наследник короната. Где и как он научился так смотреть?

– Я скажу Гравену, – ответила Лумивеста. – Мне понадобится время, чтобы подобрать слова, так что, надеюсь, вы меня за это простите.

– Миледи, на Гравена такой подход не подействует. Если вы скажете, что он больше вас не привлекает, он сочтет это вызовом и будет доказывать свою привлекательность. Если вы скажете ему о новом избраннике, будет еще хуже. Не говорите ему ничего такого, с чем он сочтет возможным бороться. Будьте надменной владычицей, которая отринула чувства слуги, как несвежую перчатку. Это он поймет и не оскорбится.

– А как бы вы поступили с Флугером?

– Я сказала бы ему, что ветер сменился, что облака рассеялись, что дождь пролился над морем. Он сказал бы мне то же самое.

– Туше.

– Этого слова вы никогда не услышите от палиона Гравена, – сказала Алекта.

– Туше и кончетта, – пересохшими губами прошептала Лумивеста.

– Я чувствую разницу, миледи. Я сразу ее заметила, как только вы упомянули об этом человеке. Гравен вас никогда не любил. И вы его не любили. На время вы были полезны и нужны друг другу, и это было хорошо, хоть я и отзывалась о нем очень резко. С самого начала было ясно, что это временно, и вот сейчас все прошло, настал черед… простите, но я не знаю, чей черед.

– Другого корона.

– Лескория – огромная страна, в ней сотни коронов, и все они переменчивы, как ветер. А в первом особняке найдутся картины, продажа которых обеспечит супругам безбедное существование.

– Вы о чем?

– Есть такая история. Не правдивее и не лживее других.

Обе надолго умолкли. Неожиданно в дверь постучали. Лумивеста не смогла выдавить из себя ни звука, но Алекта откликнулась:

– Да?

– Это Троянда, досточтимая госпожа.

Алекта посмотрела на Лумивесту. Та кивнула.

– Входите.

Горничная нерешительно вошла и протянула Лумивесте сложенную записку.

– От Рапирса, миледи.

Лумивеста взяла записку.

– Он ждет ответа?

– Нет, миледи.

– Тогда спасибо.

Троянда сделала книксен и вышла.

Замысловато сложенную записку невозможно было развернуть, не надорвав – таким способом Рапирс защищал свои сообщения от посторонних глаз, хотя ходили слухи, что кое-кто из старой челяди умеет их открывать. Правда, на такое никто и никогда не осмеливался.

Лумивеста и сама не знала секрета. Чуть надорвав листок, она развернула его и прочла:

Палион Сильверн просит подобрать ему наряд по местному фасону, а не по столичной моде. Я очень постараюсь найти что-нибудь соответствующее его весьма значительной персоне.

Р.

Инициал Рапирса напоминал пику с треугольным вымпелом – еще одно указание, что сообщение написано рукой дворецкого.

Лумивеста передала записку Алекте.

– В чем заключается важность этого послания, мы узнаем позже. А сейчас я хочу вздремнуть, иначе усну прямо за ужином, и Сильверн решит, что у западинов странные представления о хороших манерах. Шучу, шучу.

– Разумеется, миледи коронесса. Отдохните, Мериана разбудит вас загодя.

Ужинали в обеденной зале второго особняка; в особняках поновее было не так сумрачно и прохладно, но здесь все дышало стариной и привычным уютом родного дома.

Мериана выложила один из парадных нарядов Лумивесты – платье серебристо-голубой парчи. Сама Лумивеста его не выбрала бы, но, посмотрев на себя в зеркало, осталась довольна.

Она отправилась в обеденную залу. В камине горел огонь, люди уже рассаживались за столы, наливали себе пиво. Все были счастливы и веселы. Сильверн еще не пришел, но Рапирс наверняка позаботился, чтобы его вовремя разбудили.

Внезапно Лумивеста заметила, что из противоположного конца залы к ней решительно направляется Гравен. Пракситы пока не было; Гравену повезло, что наставница палионов не видит его дерзости.

Не обращая на него внимания, Лумивеста прошла к главному столу и села на свое место. Рядом с ней будет сидеть Сильверн, о чем Гравен уже наверняка знал.

Молодой человек замер, когда она прошествовала мимо, но дождался, пока она сядет, и учтиво приблизился к столу.

– В чем дело, Гравен?

– Я… обнаружил, что…

– Что? – резко спросила она, но не стала продолжать; даже если Алекта права, нет нужды поднимать его на смех перед всеми в зале.

Лумивеста очень надеялась, что нужды нет.

– …что я плохо осведомлен.

Она огляделась. В зале было шумно, рядом с ней никто не сидел. Можно было поговорить, не опасаясь, что их услышат. Главное – разговаривать спокойно, не на повышенных тонах. Лумивеста поманила его поближе.

– Вы решили, что есть кто-то еще. Это правда. И это все, что вы имеете право знать.

– Я думаю, что имею право на большее, – сказал он, но не очень громко.

Он не требовал ответа, а просто произнес первое, что пришло ему в голову.

– В таком случае подумайте еще, – обронила она. – И не смейте заводить разговор, пока я сама не сочту нужным его завести.

– Миледи…

Она отвернулась. Получилось до ужаса легко.

Гравен отошел и сел на свое место.

Подали первую перемену блюд – рыбный суп. Сильверн так и не появился. Лумивеста следила за стрелками больших напольных часов у стены и ровно через две минимы сказала:

– Что ж, начнем. Надеюсь, к нам придут припозднившиеся друзья.

Когда суповые тарелки убрали со стола, в залу вошел Сильверн. Воцарилась абсолютная тишина. На подносе задребезжала тарелка, и ее тут же придержала чья-то рука.

На палионе было длинное черное одеяние с серебряной вышивкой на груди; тяжелые складки, ниспадавшие до самого пола, перехватывал широкий пояс красной кожи с чеканными стальными бляхами.

На стене за спиной Сильверна висел портрет седовласого человека у стола с расстеленной картой. На человеке было то же самое одеяние, только у пояса висел длинный кинжал, а на лице застыло неприятное выражение.

– Извините за опоздание…

Алекта захохотала. Смех никто не подхватил.

Собравшись с мыслями, Лумивеста сказала:

– Вы наш гость, вашей вины ни в чем нет. Вас ждет место за нашим столом. Мы рады, что вы с нами. А теперь оглянитесь… – Она указала на портрет.

Сильверн обернулся.

– А, понятно, – сказал он. – Оказывается, я призрак на банкете.

Он рассмеялся. Следом захохотали и остальные. Напряжение рассеялось. Палион сел за стол, и ужин продолжился.

Подали жареные колбаски с яблоками и местным темным пивом. Их вкус был нежнее обычного. Наверное, подумала Лумивеста, повара решили испробовать новый рецепт, а из-за этого на кухне и случился пожар. Ничего страшного не произошло, а вот нововведения в нашем захолустье и правда не помешают.

Она повернулась к Сильверну, который с интересом разглядывал портрет.

– Вы, наверное, не спрашиваете из вежливости, – сказала она. – Это мой прапрадед, первый корон нашего рода. Титул он получил с помощью кинжала на поясе. Странно, что Рапирс не снабдил вас клинком.

– Он-то снабдил, – негромко ответил Сильверн. – Но арматьеры не пользуются чужим оружием, разве что в самых исключительных случаях.

– По слухам, художник чрезвычайно польстил моему предку. По всему, у него был очень вздорный нрав, но это мы с вами обсудим в другой раз. А сейчас давайте выпьем за приятную компанию и за дорогих гостей.

– С удовольствием. – Сильверн поднял бокал. – Это ваше местное пиво?

– Да, мы сами варим. Год выдался очень удачным. Может быть, мы даже протянем в усадьбу магнографные провода. Если сумеем себя обезопасить… но об этом позже.

– Да, конечно. – Он поглядел на свое одеяние. – На меня трудно подобрать одежду. Вас это не смущает?

– Нет. Рапирс решил пошутить. Он меня об этом предупредил, но я не обратила внимания.

Лумивеста пригубила пиво; действительно, очень хорошее. Она уже и так выпила больше чем достаточно, и, наверное, поэтому хотелось еще.

– У меня есть два шута, в старинном смысле этого слова, хотя погремушкой-таделиксом не потрясает ни один, ни другой, – продолжила она, не в силах остановиться. – Они все время напоминают мне, что смех – лучшее лекарство для неудобной правды. Рапирс предпочитает всем понятные шутки, а вот мой второй шут…

– Вы имеете в виду досточтимую Алекту?

– Вы с ней знакомы?

– Нет, просто уже наслышан. – Сильверн понизил голос. – Знаете, обычно говорят, что повелителя должны бояться, а его помощника – любить или наоборот… А у вас… Надеюсь, вы всем довольны, потому что вы это заслужили.

«Как он стал таким добрым, таким терпеливым, таким спокойным?» – подумала Лумивеста. Варис тоже был терпеливым – Шиара не даст соврать, – но в нем чувствовалось напряжение, какая-то ярость, засевшая глубоко в костях. Лумивеста сделала еще глоток и рассеянно поболтала пиво в бокале, как злобный старый корон из легенд Среднецарствия.

Так Варис называл отца.

На десерт подали теплый ягодный пирог с густыми сливками, легкое пшеничное пиво, чтобы мало не показалось, и чай, для тех, кто знал свою норму. Лумивеста выпила стаканчик пива – в честь короната – и перешла на чай.

Слуги убрали посуду, сдвинули столы к стенам, освобождая место в зале. Стулья составили кружком, а по полу разложили подушки. Принесли гитары.

В уголке залы собрались люди и настойчиво уговаривали кого-то. Присмотревшись, Лумивеста увидела, кто стоит в центре толпы.

– Алекта, вы так рано нас покидаете? – спросила Лумивеста.

– Пытаюсь, но меня не отпускают, – сказала она.

– Всего одну песню, – попросил кто-то. – Ну пожалуйста. А потом пойдете спать.

– Мне бы очень хотелось услышать, как вы поете, – сказал Сильверн.

– У вас очень хороший голос, палион. Вам следует выступить первым, по праву гостя. Интересно, что вы нам споете? Или расскажете историю? Тогда я останусь. – Она окинула взглядом остальных. – Да-да, а потом и я спою.

– Я не лучший рассказчик, – вздохнул Сильверн. – Вот у моего отца отлично получалось. Что ж, в его честь я попробую рассказать вам историю…

– Пандектскую? – уточнила Алекта, негромко, но перекрывая шум голосов в зале.

– Пандектскую версию одной известной истории, – сказал Сильверн.

Все одобрительно загудели. Конечно же, подумал Сильверн, их предки дали отпор кверкам; западины всегда сочувствовали пандектам, которые, не устояв, так много потеряли.

Он хорошо знал это сочувствие.

Поэтому он начал историю, которую когда-то рассказывал отец на зеленой лужайке перед университетом; шестилетний Сильверн, притулившись к отцовскому плечу, смотрел на студентов, которые сидели кружком на траве, и никак не мог понять, почему они внимают отцу, как зачарованные, когда повсюду столько всего интересного.

– Давным-давно, когда люди, рассеянные по всей земле, жили далеко друг от друга, а небо было ближе, – начал он, – Богиня в аспекте Шиары, покровительницы семян и урожая, решила пожить как равная среди простых смертных – так она делала и тогда, так она делает и сейчас. В тот раз, не знаю уж почему, Она мне не сообщила… – по зале пролетели смешки, – так вот, Она выбрала себе в спутники не Палиона, как обычно, а Длань, спутника Эвани, изобретателя и искусника. Вот только Богиня почему-то забыла, что Длань – великий плут, говорящий так витиевато, что в его словах трудно отыскать правду.

Слушатели закивали, перешептываясь. Вот и хорошо, подумал Сильверн. Он давно не рассказывал эту историю; иногда пандектское описание Богини и ее спутников – то, что все они своенравные, забывчивые и даже лживые, совсем как люди, – вызывало неясную тревогу у слушателей, которые представляли себе пандектов в виде мраморных статуй давно забытых мыслителей.

– Шиара приняла обличье босоногой нищенки, одетой в лохмотья, с расколотыми бусинами в давно не чесанных волосах. Длань стал одноглазым хромоногим горбуном, а свои ловкие длинные пальцы прятал в дырявых перчатках и рукавах. Они брели по дороге, останавливались у домов побогаче и просили хозяев хоть чем-нибудь помочь усталым путникам – дать им кружку воды, или плошку еды, или медный грошик на ночлег. В одном доме им дали напиться, в другом – швырнули горбушку хлеба с оливковым маслом, но так и не пустили на порог и не предложили отдохнуть в тени. А из самого богатого дома их просто прогнали. Еще кто-то спустил на них злую собаку. Длань вытащил из-за пазухи здоровенный мосол и швырнул его собаке. Как только собака вгрызлась в кость, раздался громкий рык, и собака в страхе убежала. Длань захохотал, но Шиара укоризненно посмотрела на него. Когда они проходили мимо небольшой хижины с крошечным садом за шатким плетнем, Длань остановился и предложил: «Давай сюда заглянем. Посмотрим, чем нас тут одарят». – «Зачем тебе это? – холодно спросила Богиня. – Чтоб ты и над ними посмеялся?» – «Все может быть. Развлечения надо искать повсюду. Мне просто интересно. В общем, тебе решать». – «Что ж, давай попробуем. Но я уже устала от твоих насмешек».

В хижине не было двери, в дверном проеме висела обтрепанная мешковина. Шаира постучала по стене; из-под пальцев осыпались крошки глины. Из хижины вышел старик, а следом за ним старуха. Одеты они были беднее самих путников, но одежда, хоть и дырявая, была чистой. Шиара снова попросила милостыню. «Мы как раз собрались ужинать, – ответил старик. – Трапеза у нас скромная, но мы будем рады с вами поделиться». Голосом духа, неслышимым для простых смертных, Длань сказал Шиаре: «Нет у них никакой еды. Они вообще уже давно ничего не ели. И вообще, лгать незнакомцам нехорошо». Старика звали Беллер, а старуху – Клара. Они засуетились по дому, накрыли скамью ветхим покрывалом, чтобы гостям было удобнее сидеть, и наполнили светильники маслом (похоже, их зажигали очень редко). Клара раздула угли в очаге, Беллер наполнил водой котелок, и старики с трудом повесили его над огнем. Клара раскрошила сухие пряные травы и высыпала их в воду, а Беллер отправился в сад. «А урожай-то созрел», – сообщил он, принеся в дом кочан капусты и полный подол спелых маслин. – «Какой у вас хороший огород», – похвалила Шиара. «Ты лжешь, совсем как простые смертные, – упрекнул Ее Длань. – Пока ты не коснулась земли своими перстами, там росли только чахлые оливковые деревца и иссохшая капустная рассада». – «Не понимаю, о чем ты, – ответила ему Богиня. – И вообще я тебе не рада». – «Мне никто не рад. Зато все радуются, когда я ухожу», – сказал Длань.

Слушатели засмеялись. Очевидно, рассказ им нравился. Что ж, проделки Длани еще не закончились. Сильверн продолжил:

– После ужина Шиара вытащила из кармана пакетик чаю, объяснив, что получила его в подаяние. Клара заварила чай, а Богиня и Ее спутник стали расспрашивать стариков о их жизни. Клара и Беллер смущенно отнекивались, что рассказывать им нечего, но вскоре выяснилось, что в молодости они много путешествовали и что давно были счастливы вместе, хотя и жили бедно. Потом порыв ветра, взявшийся невесть откуда – Шиара винила в этом Длань, – сорвал мешковину со входа, и глиняный светильник упал с крюка на стене. Богиня шевельнула пальцем, и горящий светильник медленно опустился на пол, не разбившись и не расплескав масло. Увидев такое чудо, старики поняли, кто перед ними, преклонили колена и стали молить Богиню извинить их за скромный прием. Шиара медленно опустила веки, и мир вокруг Нее и Длани замер, окутавшись сумраком. «Их надо вознаградить», – сказала Богиня. «Ты права, – ответил Длань. – Что Ты предлагаешь?» – «Я сделаю так, чтобы их сад всегда обильно плодоносил и приносил хороший урожай в любую погоду». – «Погодой повелевает Твоя сестра Корис. А от еды они растолстеют и обленятся. Они такого не хотят». – «Тогда пускай их хижина станет храмом, а они – жрецами, и все бедные странники будут находить здесь приют». – «Работы они не боятся и с радостью будут Тебе служить, но это очень утомительно. Они такого не хотят». – «Тогда я верну им моло…» – «Даже не думай! Они прожили долго и хорошо знают, что такое старость. Не заставляй их снова проходить через это. Они такого не хотят!» – «Чего же, по-твоему, они хотят, злой обманщик?» – «А Ты сама это выведай, Твоим добрым путем».

Слушатели захохотали в голос. История и рассказчик им нравились.

– Богиня направила в сумрак луч света, прямо сквозь тела Клары и Беллера, к их духу. Длань отвернулся, зажмурился и застонал, как от боли. «Ну вот, – поморщился он. – Теперь Ты знаешь». – «Нет», – сказала Шиара. «Не нет, а да. Ты все знаешь. Но Ты этого не сделаешь». – «Чтобы они умерли в объятиях друг друга? – удивилась Шиара. – Неужели они действительно этого хотят? Не сейчас, когда это греза о богах и о неведомом времени, а в тот миг, когда одному из них придет время умирать? Неужели тогда они подумают, что не хотят жить друг без друга?» – «Да-да, я понимаю, – сказал Длань. – Не очень приятно сознавать, что Тебе они поклоняются меньше, чем друг другу». – «Ты хочешь, чтобы я уговорила Смерть, – вздохнула Богиня, – хотя прекрасно знаешь, что мы наложили на это запрет. Жаль, что Палион сейчас не с нами: он знаком со Смертью». – «Мне тоже жаль, – кивнул Длань. – Палион красив и отважен, а я уродлив и глуп, не гожусь тебе в спутники. Эвани любит меня, потому что я Ей полезен, я даю Ее душе отдохнуть от торговых хлопот, но Ты все воспринимаешь иначе». Голос Шиары превратился в целый хор голосов: «А если и другие этого захотят? Люди капризны и переменчивы, Эвани наверняка тебе об этом говорила. Они находят единение в Нашем причастии, но когда-нибудь научатся находить единение в себе самих. Что будет, если все люди начнут расставаться с жизнью не из страха, а по любви? Неужели нам придется переделывать все заново и, может быть, как-то иначе, чтобы добиться других результатов?» Внезапно посерьезнев, Длань прошептал: «Все мы – Смерть: Матерь-Волчица пожирает, Палион убивает, Роза Ветров разрушает камень и вызывает бурление вод, я создаю орудия разрушения. И все мы – Твои тени». – «Прекрати!» – воскликнула Богиня. Длань застыл, как и остановленный мир смертных. «Я пришла сюда, чтобы что-то узнать, – сказала Шиара, – и теперь я это узнала». Она шевельнулась, и весь мир вокруг зашевелился. Старики заморгали и поглядели друг на друга, будто только что очнулись ото сна. «Сделайте милость, – сказала Шиара, доставая из кармана Книгу-колоду. – Вытяните каждый по карте, нам на дорогу». Старики удивились, но потом старуха со смешком произнесла: «Очень хороший обычай. Надо бы его запомнить». – «Помоги мне, приятель», – сказала Богиня. Длань перетасовал колоду и протянул ее старикам. Клара вытянула перевернутый Разлад, а Беллер – двойку Жезлов. Старуха ойкнула, ненароком порезав палец острым краем карты. Старик взял ее руку, и Клара, заметив, что у него тоже кровоточит палец, нежно поцеловала порез. Беллер сделал то же самое. «Да будет так», – сказала Шиара Длани. Старики прожили еще несколько драгоценных лет, их сад обильно плодоносил, а ветхая хижина чудесным образом не разрушалась. Но однажды, в ясный солнечный день, Клара пошла набрать воды в котелок, и ее сердце, которое всегда и всему радовалось, не выдержало. Она вскрикнула. Беллер подбежал к ней и обнял ее. Слов не было, потому что слов нет. Не знаю, что они чувствовали, не знаю, видели ли они свой конец, но когда муж обнял жену, они облеклись древесной корой, и на ветвях с одной стороны появились дубовые листья, а с другой – вязовые. Там, где только что стояли два человека, возникли два дерева – дуб и вяз – с переплетенными стволами и ветвями. Свершилось чудо. Эти два дерева стоят там до сих пор, но я не скажу вам, где именно, потому что есть вещи, которые не ищут, а только находят, вот как Богиню и ее спутников.

Сильверн закрыл глаза. Кто-то протянул ему кружку пива, и Сильверн благодарно ее осушил. Слушатели разразились одобрительными возгласами.

Он открыл глаза. Рядом с ним стояла Алекта.

– Великолепная история, – негромко сказала она. – Жаль, что кверки ничего в ней не поняли.

Сильверн удивленно взглянул на нее. Мало кто знал, о чем на самом деле говорится в этой истории. Дуб был символом Блистательной империи, а вяз – символом Пандекта; если бы эти два государства объединились, то существовали бы вечно. Отец Сильверна, разумеется, это знал, но и он воздерживался от намеков на такое толкование.

Алекта села в кресло и кивнула девушке с гитарой. Негромко зазвучали резкие медленные аккорды. Отсчитав несколько тактов, Алекта запела:

Пусть наш путь не завершен, холодный ветер лих.

Сложите здесь поклажу, ночь мы переждать должны.

Стряхните пыль с моих подошв и тени с плеч моих,

Закройте двери перед ветром, веющим с луны.

Знайте, лик неверный сей

Вырван из морских зыбей,

В ночь приносит отблеск дней

Только для игры теней.

Потеряв, не сыщешь вновь

Свежесть, прежнюю любовь.

Вера в нас не такова ли?

Обрели и потеряли.

Ее явно необученный голос обладал грубой силой, и слова песни стальным клинком пронзали грудь. «Ты верен себе, любимый, – сказала Эдеа. – Агата назвала бы этот голос незрелым, но прекрасным, как первый сок из-под яблочного

пресса».

Сильверн не ответил, чтобы Эдеа могла дослушать песню, и крепко сжал пальцы в щепоть. Эдеа вздохнула.

Лишь от стойкого душой не ускользнет добыча,

Слезы, вздохи, поцелуи вовсе не нужны,

Заприте сердце на замок, не нойте и не хнычьте,

Сомкните веки перед светом, льющимся с луны.

Виден лик неверный твой

Всем меж небом и землей,

Вечно тот, всегда иной,

Символ добрый или злой.

Дни меняет, вал вздымает,

Песню совам напевает,

Отклика от солнца ждет,

Тайну вечно соблюдет.

Не оплакивайте вечер, утро призывает,

Не могу плести словес, глаза от книг красны.

Уберите ноты прочь, напев не возникает,

Затворите сердце перед духом, веющим с луны.

Слушатели молчали, затаив дыхание, а потом разразились аплодисментами. Алекта быстро встала, поклонилась и поспешно вышла из залы.

Песни продолжались, начались танцы, но люди уже начали уходить, сначала по одному и по двое, а потом внезапно Лумивеста поблагодарила всех присутствующих, и ужин закончился.

– Вы закаленный в боях воин, – сказала она Сильверну. – Что вам еще необходимо для проведения успешной кампании?

– С вашего позволения, я загляну в библиотеку, – ответил он. – Посмотрю, что еще есть на полках, не в вашем личном шкафу…

– От него есть только один ключ, но я слишком устала, – вздохнула Лумивеста. – Что ж, все остальное в вашем распоряжении. Ропер!

Слуга подошел к ней.

– Палион желает посетить Картографическую залу. Проводите его, пожалуйста.

– Будет исполнено, миледи. Когда вам угодно, палион?

– Прямо сейчас, чтобы не задерживаться до рассвета.

Ропер принес лампу и повел его в библиотеку. Сильверн попросил не зажигать остальные светильники, а потом отыскал в шкафу томик незнакомого ему автора с описанием Врат Странсты и еще одну книгу, про пивоварение, просто ради интереса.

В коридоре Второго особняка Сильверну встретилась Алекта с розовой шелковой подушечкой в руках. От подушечки резко пахло хмелем.

– Добрый вечер, палион, – сказала Алекта. – Извините, что мне раньше не представилось случая с вами познакомиться. Мне надо кое-что сделать, но если у вас есть время…

– Я найду дорогу в свои покои, Ропер, – сказал Сильверн.

Слуга с поклоном удалился.

«Алекта» означало «избранница» или «наделенная властью». Имя было редким, потому что даже чародеи боялись навлечь магические способности на своих детей. Сильверн силой мысли осторожно коснулся ее ауры, но никакой особой магии не обнаружил.

– Миледи сообщила мне о короне Корвариса, – сказала Алекта. – Объяснила, что они познакомились в столице. Но, насколько мне известно, вы с ней приехали сюда из усадьбы Странжа.

– И то, и другое – правда.

– Я слышала о короне Корвариса, но мы с ним не встречались, – продолжила Алекта, а потом многозначительно спросила: – Вы его близкий друг?

– Надеюсь, что да. Мы знакомы много лет.

– Новые мыслители Аскореля о нем не забывают. Насколько я знаю, его близким друзьям об этом известно.

– Некоторым из друзей – да, – сказал Сильверн.

Общество новых мыслителей Аскореля неофициально называли Лигой атеистов, но даже в университете предпочитали не говорить об этом вслух. Противозаконные взгляды и убеждения не следовало обсуждать; о них было проще умалчивать.

– Наверняка вам есть о чем с ним поговорить, – продолжил он.

– Вряд ли это возможно. Если только милорд Варис не приедет к нам погостить. Что, насколько я понимаю, тоже вряд ли возможно.

– Мы с миледи Лумивестой собираемся в усадьбу Странжа на празднование Зимнего Солнцестояния. Варис тоже приедет. Я не могу говорить от имени Странжа, но я хорошо его знаю. И хотя я гость в усадьбе Странжа исключительно милостью моей консейль… («Ну и шуточки у тебя», – с напускным возмущением сказала Эдеа в уголке его разума)… я уверен, что он будет рад вас принять.

– Милорд Странж говорил мне то же самое, в Аскореле, – сказала Алекта. – Но там была не моя жизнь, а теперь возвращаться к этому уже поздно. Я имею в виду выбор, хотя, наверное, и усадьбу Странжа тоже. Как бы там ни было, палион Сильверн, я рада, что миледи коронесса там побывала. И очень рада всему остальному, что с ней произошло. По-моему, теперь ей будет легче пережить все эти долгие ночи до Солнцестояния. – Она учтиво поклонилась.

– А позвольте узнать…

– Вы наш гость, палион, и я полностью в вашем распоряжении. Но прежде всего я служу миледи коронессе, – недрогнувшим голосом ответила она и лишь крепче сжала в руках подушечку.

– Простите, у вас много дел, а я вас задерживаю. Спокойной вам ночи, Алекта. Приятных снов.

– И вам спокойной ночи, палион. Благодарю вас.

Сильверн повернулся. Шаги Алекты стихли за углом, и он снова мысленно услышал Эдею.

«Ах, милый, неужели ты не знаешь, для чего нужна подушечка с хмелем?»

– Явно не для того, чтобы легче дышалось.

Она рассмеялась щекочущим смехом:

«Нет, конечно. Если спать на подушечке с хмелем, то приснится возлюбленный».

– По-твоему…

«Если бы подушка предназначалась для самой Алекты, ты бы ее не увидел. Все, ступай читать свои книги и не забудь спросить чаю. А потом ложись спать».

В покоях, освещенных огнем камина, на кровати под тяжелым пологом Лумивеста никак не могла заснуть. Подушечку с хмелем, издевательский подарок Алекты, она небрежно отбросила в сторону.

Ей было совсем не трудно и даже не противно представлять Гравена, с довольной улыбкой спящего в этой постели. В конце концов он палион, отважный и дерзкий, а это не то же самое, что быть заносчивым и снисходительным, что бы там ни думала о нем Алекта.

Пламя в камине вспыхнуло, и вместо воображаемого Гравена она увидела Вариса, который, приподнявшись на локте, смотрел на нее… снисходительным взглядом. В конце концов, он ведь корон.

Утром, в поезде из Листуреля, когда просто было считать, что все проходит и уже прошло, первым словом Вариса, обращенным к ней, было «Привет». И он взглянул в ее заспанные глаза. А потом поцеловал ее в лоб, будто боялся показаться слишком пылким.

Смешно.

По утрам Гравен обычно поглощал сытный завтрак и отправлялся на верховую прогулку по Разбойничьему лесу или на побережье. Если Лумивеста не хотела ехать с ним, то он уезжал один.

И осуждать его за это не следует. Верховые прогулки очень приятны.

А если бы у корона были две любовницы, одна дома, а вторая – где-нибудь еще? Так поступали не только короны, часто и повсеместно. Но…

Но Лумивеста сказала Эдее с первых же миним знакомства, что их отношения с Гравеном мертвы. Это было бахвальство, пренебрежение или ложь?

Внезапно она поняла, что, в сущности, это было первым глотком свежего воздуха. С Гравеном было покончено, и когда она приехала в усадьбу Странжа, то смогла себе в этом признаться, ведь его место занял кто-то другой.

Она понимала, что Варис никогда не будет спать в этой постели, а сама Лумивеста никогда не увидит ни его коронат, ни его особняк в Листуреле. Такое разделение существовало практически повсеместно.

О любви палиона к корону слагали легенды, которые прославляли даже безответные чувства. Неудивительно, что Гравен решил рискнуть.

А вот истории о любви между коронами полнились холодным камнем, неизбывной болью, кровью и пеплом. Лумивеста и Варис хорошо знали об этом, но это их не остановило, вот и вся разница.

Лумивеста нащупала подушечку с хмелем, сунула ее себе под голову, натянула одеяло до самого подбородка и закрыла глаза. Интересно, что ей приснится… хотя вообще-то это не имеет значения. Сейчас она не спала, мечтая о Варисе, и ее дух сознавал, что Варис точно так же мечтает о ней.

Глава 7

Река и дорога

Варис проснулся в сумеречном свете. Ему надоел сумеречный свет. Он повернул голову, и свет сместился. Вот, так лучше. Он попробовал двинуть ступней. Ступня послушалась. Он спустил ноги с кровати на пол, осторожно встал, а чуть погодя решился сделать пробный шаг. Удалось. Варис надел шлафрок, заботливо положенный Хламмом у кровати, и заковылял из спальни к туалетной комнате. Покамест все получалось на удивление ловко.

А вот лестница на первый этаж как будто растянулась. Сейчас главное – не упасть; что бы там ни было с головой, костей он, по счастью, не сломал. Мышцы с готовностью отозвались, и Варис с трудом сдержал желание побежать по ступенькам.

На кухне жена Хламма оставила поджаренный бекон, еще теплую буханку в хлебнице под салфеткой и четыре аккуратно отрезанных ломтика хлеба. На столе стояли масленка и розетка с джемом, а рядом лежал нож для масла – тупой, как корон в парламенте.

Варис позавтракал, выпил черного чаю с медом и решил подождать. Желудок не протестовал. Варис взял хлебный нож – размером с короткий кверцийский меч, – с зазубренным лезвием, отрезал тончайший ломтик хлеба, намазал его маслом и съел.

Потом вымыл нож и тарелки и поставил их сушиться, как любой здоровый человек.

Что ж, тело его слушалось.

Он открыл дверь на лестницу цокольного этажа, включил электрическое освещение и спустился.

Темный Покой в городском особняке Вариса был обычным чуланом под лестницей, куда вела маленькая дверь, обитая бронзовыми пластинами. Если убрать оттуда все полки, то в чулане с трудом поместился бы взрослый человек, да и то присев на корточки. В небольшом особняке холостяка с минимальным количеством слуг для тайных мыслей жильцов не требовался огромный зал. И все же дверь запиралась на сложный замок, а в дверной раме была установлена смертоносная ловушка: Варису, как корону, полагалось соблюдать традиции.

Он коснулся двери – холодная, хотя в доме тепло. Может, это просто его рука слишком горячая. О подспудном влиянии Темных Покоев на окружающих ходили всевозможные слухи, мол, накопленное там зло вызывает кошмары и даже склоняет жильцов к убийству. Что ж, слухи возникают неизбежно, к тому же им свойственно разрастаться. И все же по сравнению с тем, что творилось в питейных подвалах на Парусной улице или в Пятигранном квартале, предполагаемое влияние Темных Покоев было ничтожно.

В общем, у Вариса, как и у всех, был Темный Покой, где, как и у всех, хранились определенные предметы, требующие особого обращения, которые нельзя просто выкинуть.

Одним из таких предметов были тиски для пальцев, старинный пыточный инструмент, скорее всего сделанный в эпоху Среднецарствия, но, может, и гораздо новее; с течением времени его устройство не изменилось. Варис нашел вещицу еще совсем мальчишкой, в ящике со всякими железяками, и, не зная о ее истинном предназначении, колол ею орехи, но получалось плохо. Тем не менее он, как и любой ребенок на его месте, решил сохранить странную находку. А когда ему исполнилось десять, увидел, как ее применяют. Испытанное потрясение изменило его на всю жизнь.

На верхней полке лежала старинная кремнёвая пистоль с инкрустированной рукоятью и золоченым замком. Отец Вариса брал ее во все поездки. Вариса с детства обучили разбираться в видах оружия, и в юности он не понимал, почему отец предпочитал пистоль более современному револьверу. Как правило, однозарядная пистоль по традиции была дуэльным оружием, к тому же ею пользовался исключительно распорядитель дуэли, а сами дуэлянты могли применять все что угодно, вплоть до легкой артиллерии, что иногда случалось.

Варис знал, что расспрашивать отца об этом не стоит, а потом, когда спрашивать стало не у кого, понял, что, в сущности, пистоль выполняла чисто церемониальную функцию. Корон носил с собой оружие по праву сильного, а не для того, чтобы защищать свою жизнь.

Когда нашли карету с убитыми родителями Вариса, у отца при себе была эта пистоль – заряженная. Никто так и не смог объяснить, почему он из нее не выстрелил. Настоящая загадка. Рядом с каретой должен был лежать убитый бандит, а то и два, потому что мать Вариса тоже умела обращаться с огнестрельным оружием и стреляла очень метко.

Скорее всего загадка разрешалась просто: корона с супругой остановили люди, которых он не мог заподозрить в дурных намерениях. Тем не менее все в Корварисе утверждали, что убийство совершили бандиты.

Сейчас пистоль была разряжена; порох давно бы испортился и разъел замок. Да и вообще, символический предмет не следовало наделять особой силой.

Родители Вариса погибли полжизни назад; когда это случилось, самого Вариса не было в коронате – тогда он пользовался любым предлогом, чтобы находиться где-нибудь еще. Сначала он учился в Аскореле, потом открыл для себя Листурель, а в четырнадцать лет попросил отца назначить его своим представителем в парламенте. Варис до сих пор хранил витиеватое послание, написанное секретарем корона, в котором говорилось, что корон счел просьбу интересной и многообещающей и что он восхищен серьезными намерениями сына.

Если эти слова действительно принадлежали корону, а не являлись вымыслом секретаря, то были наивысшей похвалой, полученной Варисом от отца. Однако по неизвестным Варису причинам его просьбу так и не удовлетворили. Парламентский комитет мог отклонить предложенную кандидатуру, чтобы короны, обладающие специфическим чувством юмора, не назначали своими представителями новорожденных младенцев, скотину или неодушевленные предметы; возрастных ограничений не существовало, и иногда парламентскими представителями становились пятнадцатилетние юнцы, с переменным успехом.

Но этого не случилось. А год спустя Варис стал полноправным короном и вскоре переехал на постоянное жительство в свой столичный особняк.

Воспоминания о семье все больше походили на люксивы в старом семейном альбоме: то чопорные и скованные, то забавные и нелепые, то смазанные в резком движении, и почти все выцветшие. Варис помнил отца: его шутки, не всегда грубые и неприятные, хотя в приподнятом настроении он бывал редко. Он тоже страдал мигренями, и теперь Варис понимал, какие мучения они ему доставляли, хотя корон никогда не упоминал о боли. Он просто говорил, что гневается, и всегда называл убедительные причины своего гнева, который был резок, как молния, и останавливал мгновение, будто вспышка люксивера.

Уже не в первый раз Варис задумался, поняли ли бы они с отцом друг друга сейчас. Наверное, да, но неизвестно, сблизило бы их такое понимание.

А если бы он был в Корварисе в тот день, когда погибли родители, не случилось бы с ним то же самое? Сейчас, когда он изредка наведывался в свой коронат, его встречали с почтением, но как чужака, хотя и считали «хорошим короном». (Короны, постоянно живущие в столице, иногда именовали себя и своих собратьев Лигой Хороших Коронов.) Как полагается, Варис проводил аудиенции и выслушивал просьбы, но никто и никогда не говорил, что от него было бы больше толку, живи он в коронате.

Надо бы спросить об этом у Лумивесты. Она поймет причину такого вопроса и не обидится, а ее ответ будет очень поучителен.

Варис еще раз закрыл дверь в свое прошлое. Ему снова захотелось есть. Внезапно он вспомнил, что солдаты в походе приправляют украденные яйца порохом, если под рукой нет соли. Все человеческое всегда связано с едой или со смертью. Или с тем и другим одновременно.

Он пошел на кухню и заварил себе чаю. Скоро придет Свежта. Варис направился с подносом в гостиную, и тут в дверь постучали.

– Прошу прощения за мой внешний вид, – сказал Варис, поправляя отвороты шелкового шлафрока. – Я рад вашему визиту, но для меня еще очень рано.

– По роду службы мне приходится видеть пациентов в самых разных нарядах, а иногда и без них, – сказала Свежта. – Шлафрок вполне приемлем для врачебного осмотра.

Варис пригласил ее за стол, налил чаю и сел.

– Полагаю, вы хотите обсудить со мной недавнее происшествие.

Свежта выпрямилась, с церемонной важностью держа чашку, будто в гостях у строгой тетушки.

– Милорд, как ваше самочувствие?

– Самочувствие милорда намного лучше, благодарю вас, – ответил Варис. – По-моему, вы не впервые посещаете мрачную обитель корона.

Она рассмеялась; чашка звякнула о блюдце.

– Да, вы правы.

– Между прочим, наши с Извором фамильные обители куда мрачнее тех, о которых пишут в бульварных романах. Однако в столице разрушенные башни и жуткие подземелья давно вышли из моды.

– Очевидно, милорд никогда не бывал в главной городской больнице. Вам действительно лучше?

– Я позволю вам меня осмотреть. А как Извор?

– Особых изменений не наблюдается. Дыхание поверхностное, не такое затрудненное, как десять дней назад, но это не важно. Зрачки по-прежнему не реагируют на свет. Будьте добры, пересядьте вот сюда.

– Для вас – любой каприз, – сказал он.

Свежта улыбнулась и приступила к осмотру. Ощупав конечности Вариса, она стукнула его по коленке, посмотрела, как дернулась нога, и посветила зеркальцем в оба глаза.

– Ваши зрение и мышечный тонус в норме. Есть еще какие-нибудь признаки недомогания? Синяки или кровотечение? Что-нибудь болит?

– Только голова. Но не сильно.

– Не сильно для кого?

– Для меня, разумеется.

– Сильная головная боль ни для кого не нормальна, милорд. Это всегда симптом какого-то недуга.

– Но вы не можете сказать, какого именно.

– Вы девять часов провели без сознания, а после этого проспали полтора дня. Пациенты часто не желают признавать существующие проблемы со здоровьем, но вам следовало бы задуматься о вашем состоянии, – со вздохом сказала она. – Да, наши знания о мозге оставляют желать лучшего. Конечно, мы мало что знаем о печени и обо всех ее функциях, но можем сделать анализы и выяснить, хорошо или плохо она работает. То, что случилось с вами, – явно тревожный звонок. Разумеется, я не знаю, в чем ваша проблема и, возможно, у нас нет способов ее точно определить, однако же, надеюсь, вы доверяете моему опыту. Поверьте, если я не знаю, что именно с вами не так, то вы тем более этого не знаете.

– Туше, – сказал Варис.

– Я спрашивала у Винтерхольма, известно ли ему что-либо о вашем здоровье. Он ответил, что такие сведения он предоставляет только по предварительно оплаченному заказу, но в настоящее время никаких заказов он не принимает.

– Благодарю вас за то, как внимательно вы отнеслись к моему недомоганию, – со смешком заметил Варис.

– Благодарите своих друзей. Меня вызвали, не уведомив к кому и по какому поводу. Все это я узнала, только войдя к ним в гостиную, и очень удивилась. Впрочем, врачи коронов и других высокопоставленных особ привыкли к неожиданностям. Каждый имеет право заболеть скрытно. И все же, милорд Варис, я очень надеюсь, то, что случилось с вами, не оставит долгих последствий.

– Вы же сами поставили диагноз «временная потеря сознания из-за перенапряжения и нервного истощения».

– Безусловно, потеря сознания была временной, и произошла она именно в силу указанных причин. Но были и признаки транзиторной апоплексии. Предположительно, судя по тому, как ваши зрачки реагировали на свет. Легкое онемение правой стороны…

– Уже прошло. – Варис вытянул руку, держа на весу чашку с блюдцем; чашка не звякала.

– Оно сейчас не наблюдается, – поправила его Свежта. – Милорд, от врача, который не говорит правду, нет никакой пользы. Более того, он может причинить вред. Я подозреваю, что вы замечали эти симптомы раньше. Возможно, вы не падали, но наверняка спотыкались. А еще я подозреваю, что вы ни у кого не наблюдаетесь.

– Спросите об этом ваших коллег.

– Все мы соблюдаем конфиденциальность в отношении наших пациентов. Разумеется, в случае вашей смерти я обратилась бы с этим вопросом к коллегам, но вы живы, поэтому я и спрашиваю вас.

– Извините. И да, вы правы во всех своих подозрениях.

– И это все, что вы хотите мне сказать? – спросила Свежта.

– Да.

– Похоже, что здесь мне больше не рады.

– Вы лечащий врач Извора, вам здесь всегда рады. Но вы не мой врач, поэтому, хотя я очень благодарен вам за помощь и за конфиденциальность, наши отношения этим и ограничиваются.

– Кажется, вы больше обеспокоены тем, чтобы сохранить в тайне состояние вашего здоровья, а не тем, что можете умереть.

– Да. У меня такие приоритеты.

– Милорд, о вас беспокоятся многие. Это же очевидно. Супруги, которые пригласили вас на ужин. Винтерхольм, которого никак не назовешь сентиментальным. Милорд Извор, который говорил о вас при каждой нашей встрече. Наверное, вы не простите мне мою дерзость, но если Извор не выздоровеет, то продолжать его дело придется вам.

– Вы неправы, – сказал Варис. – Я вас прощаю.

Помолчав, Свежта добавила:

– Мне хотелось бы еще кое-что с вами обсудить. Это касается милорда Извора.

– Продолжайте.

– Несколько лет назад я познакомилась с чарокнижницей по имени Шендрей. Она родом из Вестфарена, но сейчас там не живет. С помощью своей магии она исследует возможности контакта с людьми, у которых ограниченны способности к общению. Добившись определенных успехов в работе с немыми и глухими, она сосредоточила свои усилия на тех, кто в коме. Вскоре она приедет в Листурель и, вероятно, согласится осмотреть Извора.

– А где она сейчас? В Аскореле?

– В Прусценском институте.

– Я очень рад, что связь Лескории с Ферангардом существует хотя бы в области естественных наук.

– К сожалению, никаких подробностей я не знаю. Поговаривают, она добилась некоторых успехов, хотя, как вам известно, любое применение магии не гарантирует желаемых и стабильных результатов.

– Позвольте осведомиться, что вы понимаете под «некоторыми успехами»?

– Ей удается определить, присутствует ли дух в теле, которое не отзывается на внешние раздражители. По меньшей мере в одном случае выяснилось, что больной сохранил сознание, и после интенсивного курса целительной магии его удалось вывести из комы.

– Мне очень хотелось бы с ней встретиться, если это возможно.

– Я передам ей вашу просьбу.

– Извор пользуется большим уважением и в Лескории, и в Ферангарде, даже среди тех, кто не разделяет его взглядов, – сказал Варис.

– В таком случае это будет хорошо для обеих сторон.

– Это будет очень важно для обеих сторон, – поправил ее Варис. – В таких вопросах слово «хорошо» – оценочное понятие и выражает лишь интересы отдельных личностей.

– Я давно знакома с милордом Извором и знаю, что спорить с вами не стоит, милорд Варис. И все-таки я надеюсь на лучшее.

– Как и все мы. Спасибо, Свежта. Ваш визит – луч света. Кстати, сейчас приедет Винтерхольм, в кэбе. Может быть, вас куда-нибудь подвезти?

– Нет, спасибо. Мне нужно еще навестить нескольких больных поблизости.

Она ушла. Варис скинул шлафрок, надел плотные холщовые штаны и короткий шерстяной бушлат. Сегодня он не планировал никаких деловых встреч; за пять дней его отсутствия в парламенте ничего особенного не случилось, а значит, не случится и в шестой.

Спустя полчаса появился Винтерхольм. Кэб ждал у обочины.

– Где мы сегодня обедаем?

– На болотах, – ответил Варис. – Не волнуйся, я обеспечу нам великолепную трапезу.

Кэб привез их в «Синюю розу», где Клест вручил им корзинку с аппетитно пахнущими яствами.

– Позвольте осведомиться о самочувствии милорда Извора?

– Вам никакого позволения не нужно, – ответил Варис. – Как ни печально, все без изменений.

– Что ж, будем ждать новостей, – устало сказал Клест. – Завтра я угощаю ужином Кларити и Тревана Дейна. Может быть, и вы оба к нам присоединитесь?

– Я постараюсь, – сказал Варис.

– А я никогда не отказываюсь от бесплатного угощения, – ухмыльнулся Винтерхольм. – А какое вино вы предпочитаете?

– Вообще-то я его уже подобрал…

– Тогда, может быть, виски?

– Было бы неплохо. Если можно, то алинсейский. По-моему, Треван тоскует по родине.

Варис и Винтерхольм вернулись в кэб. Клест помахал им вслед.

Экипаж проехал по узкой дороге вдоль реки и направился на западный берег Гранда, к пустоши близ южной оконечности портовых доков. Настоящими болотами эту местность не назовешь, но земля была топкой. Варис попросил кэбмена вернуться часа через три, и они пошли к середине пустоши, где отыскали каменистое, относительно сухое местечко. Винтерхольм расстелил на земле лошадиную попону, и они с Варисом приступили к импровизированному пикнику – в корзинке обнаружились теплые овсяные лепешки и яблочный пирог.

– Это здесь досточтимые Мукомьель и Рудокопс предлагают устроить выставку? – осведомился Винтерхольм.

– Они уже купили этот участок и намерены приобрести два соседних.

– Но тут ничего не размечено.

– Здесь кое-где стоят знаки, так что по закону границы очерчены. А еще сюда иногда заглядывают патрульные, проверяют, нет ли нелегальных строений. Здесь, у реки, много достаточно сухих участков для продажи, так что это не проблема.

– И все же при осуществлении односторонних инвестиционных схем принято исполнять хотя бы минимальные требования закона.

– И все законодатели об этом знают.

– Тогда в чем же здесь дело? Да, в столице так давно не было масштабной выставки, что жители с удовольствием согласятся провести ее на главном проспекте. Как по-твоему, организаторы этого самого Выставочного комитета действительно собираются устроить выставку?

– Давай взглянем на карту, – сказал Варис.

Он расстелил на попоне карту, набрал горсть гальки, протер ее носовым платком и придавил камешками углы бумажного листа.

– Сейчас мы находимся на северной оконечности Бульвара Наций, который протянется полмила на юг, параллельно реке Гранд. И место для нашего пикника выбрано прекрасно – здесь будет Павильон Алинсеи, а вокруг него разобьют parc de plaisance. Ты знаешь, что это такое.

– Видел, и не раз. Они стали очень популярны к концу Среднецарствия, когда аристократы начали менять свои замки и крепости на современные новые особняки с настоящими окнами и отоплением. Вокруг особняков разбивали парки, где владельцы побогаче строили фонтаны, эстрады и арены. В Алин-ле-Гранд есть арена, которая вмещает три тысячи человек. А вот тут что будет?

– Вот тут, напротив, будет Павильон Ферангарда. А к северу, на Бульваре Промышленности, на самом почетном месте расположится Павильон Лескории. В оставшемся углу участка построят павильон еще одной страны – какой именно, решат позднее. Или разобьют там рыночную площадь и съестные ряды.

– Надо же, – хмыкнул Винтерхольм. – Обычно устроители продумывают все до мельчайших деталей.

– Вдоль Бульвара Наций разместят павильоны других стран, а на самом бульваре установят электрическое освещение. Видишь, на карте есть приписка: «будут демонстрироваться люди в необычных национальных костюмах».

– И что, посетителям разрешат их кормить?

– Да, если они будут себя хорошо вести. А вот здесь проложат Бульвар Знаний. Предполагается, что там представят свои музейные коллекции Аскорельский университет и другие учебные заведения, а также гильдии чародеев других стран. Вот тут построят Телескопий, правда, не объясняется, как он будет работать при электрическом освещении. Да, еще есть предложение организовать «экспозицию артефактов из Листурельского дворца». Не знаю, понравится ли это Фалконеру.

– А Темный Покой не забыли? Он должен быть внушительных размеров.

Взяв карту, Варис встал, и Винтерхольм тоже. Они зашагали по пустоши.

– Здесь предусмотрено все, что должно быть на выставке-ярмарке: музеи, художественные галереи, всевозможные яства. А вон там будут давать представления.

– Миллион и один дикий зверь под одним пологом, дамы и господа! – голосом ярмарочного зазывалы выкрикнул Винтерхольм. – Дрессированная лошадь Рози исполняет трюки вместе с миллионом комаров! – Он посмотрел на карту. – А это что за длинная извилистая линия?

– Это ветка железного пути, для того чтобы посетители могли проехать по всей территории выставки. Железный путь тоже предлагается электрифицировать.

– Чтобы было меньше дыма?

– Да. Но электрогенераторы работают на угле. Судя по всему, потребуется целая подстанция.

– Которой на карте нет?

– Да, она почему-то отсутствует. А еще отсутствует система водоснабжения, канализация и подъездные дороги.

– А вот и местечко посуше, – сказал Винтерхольм. – Небольшая возвышенность, практически командный пункт. Что тут предлагается построить?

– Торговые ряды, где можно будет сдавать в аренду место для лавок и магазинчиков. И еще Зал Даров Земных, где, насколько я понимаю, любой желающий сможет разместить свою чайную, закусочную, таверну, кафе или ресторанчик. Вот тут, в конце Бульвара Наций, будет находиться Всемирный Центр, для тех государств, которые захотят участвовать в выставке, но не пожелают тратиться на целый павильон. Мне кажется, его надо расширить, чтобы не пришлось отказывать какой-нибудь стране из-за недостатка места.

Винтерхольм окинул взглядом пустошь:

– Значит, здесь Ферангард, вон там Алинсея… а тут Нимерия, Бодолинго и Короместра…

– Вряд ли кто-нибудь в Лескории слышал об этих странах, – заметил Варис.

– В Листуреле наверняка слышали. В столице жители этих стран каждый день на виду. Они за мизерную плату трудятся в порту, в доках, на верфях и в душных подвалах, но рады, что не умирают с голоду. Они сбегают с кораблей и не хотят возвращаться на родину. В Алинсее им немного лучше, потому что там всегда найдется работа для опытных моряков. Мы вообще мало знаем, как живут в других странах, но, судя по рассказам этих беглецов, их владыки вряд ли примут участие в выставке, если только в наше законодательство не внесут изменения, позволяющие торговать людьми. – Винтерхольм тяжело вздохнул. – Жалко, конечно. Задумка интересная и наверняка принесет много пользы. Но не стоит надеяться, что в Листурель приедут представители всего мира.

– Да. Мир большой, – кивнул Варис.

– Ты, конечно же, понимаешь, – сказал Винтерхольм, – что даже если Мукомьель и Рудокопс вполне искренне хотят устроить выставку-ярмарку и пригласить на нее всех на свете, их цель – нажиться, то есть получить прибыль, пусть и вполне законную.

– Да, разумеется. Но что плохого в том, что они получат законную прибыль?

– Знаешь, я могу ответить тебе только с точки зрения вора, лжеца и плута. Воры, лжецы и плуты совершают преступления лишь отчасти ради наживы. Они делают это потому, что им позволено. Очень весело прокатиться в кэбе, не заплатив за поездку, и способов для этого больше, чем медных пуговиц на мундире пристава. Но у кэбменов есть кнуты, с которыми они умеют обращаться.

– Мелкие преступления интересны своим бесконечным разнообразием, – сказал Варис. – А вот убийство, независимо от сложности замысла и общественного положения жертвы, по сути своей всегда низменный поступок. К тому же кражи и аферы вовсе не так сложны и занимательны, как про них пишут в бульварных романах или дешевых пиесах.

– Да, вымышленные преступления невозможно провернуть в действительности, – согласился Винтерхольм. – Однажды я в компании банковских грабителей побывал на премьере авантюрной драмы «Как украсть миллион марок» в театре Роз. Мои спутники решили, что это великолепная комедия.

– Погоди, это не они взяли театральную кассу в конце спектакля?

– Не могу сказать, милорд. Особенно человеку, у которого в друзьях верховный судья и гранд-капитан приставов. Кстати, как прошел ужин?

– Медленно, но верно, – ответил Варис и вкратце описал свой визит к верховному судье. – Тот, кто уверен в своей добродетели, всегда опасен, к тому же Каббельс очень влиятелен. Да, ему нельзя доверить власть, а кому можно? Скорее всего именно его пример позволит установить четкие пределы полномочий для занимаемой им должности.

– Полицейские всегда считают, что им закон не писан. Точно так же, как мелкий воришка.

– По-моему, Каббельс отличается и от тех, и от других. Он свято верует в нерушимость буквы закона. Он не только никогда не переступит границы, установленные парламентом для приставов, но и не позволит приставам их нарушать. В связи с этим возникают две проблемы: во-первых, парламент должен утвердить разумное законодательство, а во-вторых, в сердце Каббельса нет места для человеческих слабостей. Он будет незыблемо стоять на страже закона, но справедливый судия из него не получится.

– Может, проще изменить его титул? – ехидно осведомился Винтерхольм, а потом добавил: – А как тебе Фиалинта?

– Они с Каббельсом странные союзники. По-моему, она понимает разницу между людьми и законопослушными механизмами. Да, она лояльно относится к верховному судье, но прекрасно знает, что он за человек.

– Ох, это какая-то очень сложная мысль, мне ее в голове не удержать.

Они вернулись к месту пикника. Варис наполнил кружки остывшим чаем.

– Я хотел бы воспользоваться твоими услугами по сбору информации.

– Они в твоем распоряжении, – сказал Винтерхольм.

Варис передал ему слова Свежты о чарокнижнице Шендрей.

– Но ты же сказал Клесту, что не знаешь ничего нового, – напомнил ему Винтерхольм.

– Ничего нового действительно нет. Есть только смутный шанс, что кому-нибудь разрешат осмотреть Извора, и такой же смутный шанс мы получим в ответ. Если это произойдет, тогда и будет новость. Я пока не знаю, как поступить, поэтому мне и необходима твоя помощь. Насколько мне известно, Шендрей уже давно живет в Ферангарде, но я не прошу тебя туда поехать.

– Я очень рад. Нам обоим это может очень дорого обойтись.

– Однако, судя по всему, одно время она жила и работала в Лескории. Может быть, тебе удастся что-нибудь разузнать.

– Разумеется, я наведу справки, хотя, по-моему, ты упускаешь важный источник, который для меня недосягаем.

– Какой?

– Среди учеников гильдии чародеев ходят упорные слухи, что на одном из заседаний парламента ты произвел прекрасное впечатление на главу гильдии, лорда Кладена. Я не удивлюсь, если ему кое-что известно об этой чарокнижнице. И, возможно, он будет готов поделиться такими сведениями ради милорда Извора.

– Великолепная мысль, – сказал Варис. – По-моему, ты заслужил еще один обед.

– Я тебе обязательно напомню.

Варис снова взял карту, понимая, что Винтерхольму очень хочется сказать что-то еще, но он почему-то сдерживается. Варис отложил карту и скрестил руки на груди.

Понимающе кивнув, Винтерхольм произнес:

– Я сейчас своими руками надену петлю себе на шею. Как вы понимаете, милорд, обычно это не в моих правилах.

– В таком случае не буду тебя останавливать.

– Tы говоришь об этой ярмарке, как когда-то говорил о новой конституции. Нет, я не пытаюсь намекнуть, что ты якобы забросил свой предыдущий проект – такое предположение грозит мне не только удавкой, но и перерезанным горлом, – а просто хочу подчеркнуть, что подобного энтузиазма в отношении чего-либо ты не выказывал уже давно…

– Правда?

Винтерхольм начал картинно загибать пальцы:

– Значит, так: удавка, нож, а теперь прыжок в пропасть… На празднике Равноденствия ты не скрывал чувств к твоей коронессе…

– В усадьбе Странжа мы все ведем себя не так, как обычно.

– Что ж, сочтем это за «туше», ведь ты не стал опровергать выражение «твоя коронесса».

– Мне приходится опровергать его всякий раз, когда я появляюсь в парламенте. Сейчас я просто смолчал. Прошу, не вынуждай меня делать публичное заявление на этот счет, или тебе придется добавить к твоему списку пункт «стремительно несущийся поезд».

– Милорд, мне платят за осмотрительность, – сказал Винтерхольм.

В его голосе слышались плохо сдерживаемая обида и гнев. Варис хотел было извиниться, но Винтерхольм продолжил:

– Придворный шут обязан говорить правду, которую никто не скажет. – Теперь его голос звучал спокойно и резко, как стилет. – У нас есть система железных путей, построенная на деньги общества и на благо всего общества. Путешествие милорда Вариса по железным путям к Великому Разбойничьему Кряжу займет восемь или девять дней. После этого ему предстоит долгая поездка верхом, но палион Сильверн не допустит, чтобы милорд совершил ее в одиночку. Вдобавок милорд может остановиться на ночлег в усадьбе Странжа.

– Ты забываешь об Изворе.

– Отнюдь нет. Отвези его в усадьбу Странжа. Если ты считаешь, что спальный вагон для этого не приспособлен, можно заказать особый вагон или даже особый состав. А у меня есть хорошая знакомая, консейль одного палиона, которая умеет выглаживать рельсы. Возьми сиделку и обязательно пригласи Кларити; она объяснит людям Странжа, как ухаживать за Извором, и получит возможность хоть немного отдохнуть.

– А как же Треван Дейн?

– Он человек служивый, куда прикажут, туда и пойдет. Но ему лучше побыть в столице, пусть присматривает за особняком Извора. К тому же не стоит оставлять Клеста в одиночестве.

– Ты очень хорошо разбираешься в людях.

– Я постиг искусство выживания. – Винтерхольм снял шляпу, помахал ею, как шут погремушкой, и поцокал языком.

У Вариса наконец-то перестала болеть голова.

– Профессор Скорейши не воспитывал дураков.

– Позвольте с вами не согласиться, милорд корон. Нашими дурацкими шуточками мы развлекаем коронованных особ Алинсеи, и живется нам при этом лучше, чем какому-нибудь герцогу. Профессор был очень талантливым человеком, но самый большой его талант заключался в том, что он выявлял способности своих подопечных и развивал их, независимо от веяний моды или одобрения окружающих. Так он обращался с каждым из нас.

– Жаль, что я не был с ним знаком.

– Ты вложил деньги в то, чтобы его дело продолжалось. Но у меня есть еще один вопрос, более самоубийственный, чем предыдущие.

– Смерть у человека одна.

– У меня есть все основания считать иначе, но не будем сейчас об этом. Что там насчет коронов и того единственного, что древнее желания убивать? Я слышал множество историй про неудачный выбор партнеров, но любому юнцу понятно, что негоже тешить свою тыкалку, не заручившись согласием противоположной стороны. И почти все эти истории оканчиваются тем, что всех прощают, правда, не без того, чтобы кое-что кое-где пролилось. И в сказках короны и коронессы часто влюбляются в нищенок и лудильщиков с оловянными сердцами. Но легенды о любви двух коронов в лучшем случае заканчиваются смертью, а в худшем – смертью, войной и разрухой. С чего бы это, милорд?

– Ты ищешь объяснение или правду?

– А можно и то, и другое? Погода сегодня промозглая и пасмурная.

– Что ж, давай вообразим, что мы расположились у костра.

Они присели на расстеленную попону.

– Давным-давно, еще до Алостилета, короны считали себя полноправными властителями в своих владениях, можно сказать, королями. В сущности, для некоторых так оно и было. Если у тебя сильная армия, а у корона по соседству – слабая, то спустя какое-то время у тебя будет коронат побольше и мертвый сосед. Для этого нужно воевать, а у войны два исхода. И твоя победа вскоре подтолкнет соседей к объединению и очередному переделу карты. Теперь представь, что есть два соседствующих корона, а наследник у них один. Или же есть два наследника, каждый из которых хочет поделить наследство по-своему. Хотеть или не иметь – любой повод хорош для того, чтобы начать войну. Разумеется, этого недостаточно. Земля и власть – то, что якобы понятно каждому. Поэтому возникают легенды, что на коронов, которые захотели объединить свои земли, снисходит некое сверхъестественное возмездие. И все же, сколько бы ни велось войн, ни в одной не принимают участия ни призраки, ни демоны.

Винтерхольм кивнул:

– А в чем же тогда правда?

– Что ж, я попробую объяснить покороче. Ты знаком с двумя женщинами, но выбрать можешь только одну из них. Не будем задаваться вопросом почему. С каждой из них ты счастлив, и каждая счастлива с тобой. Одна – коронесса, или герцогиня, если угодно, а вторая – сиротка с улицы, такая же плутовка, как и ты, ставшая богаче коронессы. Кого ты выберешь?

– Герцогине не повезло, – сказал Винтерхольм.

– В мире редко кому везет.

– Смысл этой истории в том, что моя речь, мои манеры и мои познания будут ближе сиротке, ведь у нас с ней одинаковые инстинкты; если мы полюбим друг друга, то лишь потому, что нас свели одинаковые обстоятельства, так что я обязательно последую за ней.

– Такова логика историй, – сказал Варис.

– Истории рассказывают, какими мы должны быть, а не о том, какие мы есть. Истории никогда не упоминают, что наш образ жизни ведет к недоверию, что нам постоянно приходится притворяться и лгать изо дня в день для того, чтобы выжить. Что ж, братишка, теперь мне понятен смысл истории, и ты подтолкнул меня к этому пониманию так же, как сделал бы это Странж. Если в моем понимании обнаружится то, что потребуется вам и миледи Лумивесте, сделайте мне честь им воспользоваться, и я надеюсь, что вы не сочтете за дерзость, если я помолюсь за обе ваши души.

– Никакого вреда от этого не будет. – Варис достал из корзинки последний кусок яблочного пирога и поделился с Винтерхольмом. – По-моему, ни коронов, ни простых граждан не волновали бы наши с Лумивестой отношения, будь все абсолютно уверены, что наша связь завершится слезами и смертью. Чаще всего люди боятся, что ничего не произойдет, что все эти истории на самом деле ничего не значат.

– Извини, что я тебя рассердил, – негромко сказал Винтерхольм.

– Я не сержусь на тебя.

– Знаю.

В полдневной тишине раздался громкий стук колес. К пустоши подкатил кэб. Винтерхольм собрал в корзинку остатки пикника. Варис снова оглядел пустошь и сказал:

– Первым делом здесь необходимо организовать уборку мусора.

Они сели в кэб. Винтерхольм вышел у верфи, а Варис поехал домой и расплатился с кэбменом, оставив ему чаевые.

В прихожей Варис снял сюртук и шляпу и направился в гостиную, написать письмо лорду Кладену.

Хламм аккуратно разложил на секретере свежую корреспонденцию. В стопке выделялся большой конверт из толстой бумаги. Варис сдвинул письма в сторону и с улыбкой прочел напечатанный адрес. Он быстро сочинил письмо для главы гильдии чародеев; стандартные учтивые фразы легко приходили на ум. Время от времени Варис косился на нераспечатанное послание рядом и снова улыбался.

На это письмо тоже придется ответить, но времени оно займет гораздо больше.

В светлень в здании парламента почти никого не было; созыва парламентских заседаний в выходные дни избегали любой ценой. Работали лишь приемные некоторых государственных органов – архивы, канцелярия, налоговое управление, – да и то по экстренной необходимости, а представители всех трех ветвей власти, лишь изредка наезжающие в столицу, использовали отведенные им парламентские кабинеты как гостиничные номера.

В свое время Березар посоветовал Варису присматриваться к таким приезжим, как правило, обедневшим коронам (или чародеям, или священнослужителям). В столице у них не было знакомых, зато было право голоса. Если пригласить такого человека на ужин или в театр, то при голосовании он об этом вспомнит.

Варис предложил лорду Кладену встретиться в парламенте в светлень именно потому, что встреча пройдет в официальной обстановке, но им никто не помешает.

Сразу после одиннадцати в дверь кабинета постучали.

– Добрый день, милорд, – с поклоном сказал Кладен, переводя дух. – Лестницы между этажами… очень длинные.

– Да, здание парламента иногда называют «делом рук великанов», – сказал Варис. – К сожалению, главный лифт по выходным не работает. Есть грузовой лифт, но он у черного хода. Прошу вас, входите. Я попрошу коридорную что-нибудь принести.

В коридоре послышался голос Лейвы:

– Милорд корон, милорд чародей! Вас двое. То, что нужно. Следуйте за мной, пожалуйста.

Кладен вопросительно посмотрел на Вариса. Тот пожал плечами.

– Ну, сегодня же светлень, – сказал Кладен.

Они спустились по лестнице. Варис внимательно смотрел себе под ноги, Кладен тяжело дышал, а Лейва как ни в чем не бывало ступала по мраморным ступеням.

У двери в один из конференц-залов их встретил Вестральс, корон Блума. Он очень волновался.

– Теперь достаточно? – спросила Лейва.

– Да, вполне, – ответил Вестральс, поклонился Варису и Кладену и пригласил их в зал.

Из пятидесяти мест в зале были заняты всего одиннадцать. В первом ряду сидели две коридорные, конюх и дворник. Впереди на помосте стояли юноша, девушка и преподобная заступница Кертмантия. До Вариса наконец-то дошло, зачем Лейва их сюда привела.

Юноша, племянник Вестральса, служил писарем в архиве, а юная леди Мариса несколько месяцев назад унаследовала коронат Малентей.

Оглядев зал, Кладен заметил:

– Четверо лордов из трех ветвей власти. Все четко по закону. – Он подошел к Лейве и учтиво осведомился: – Я был хорошо знаком с отцом юной леди. Можно, я займу его место?

Лейва улыбнулась и села рядом с Варисом.

Вестральс встал рядом с юношей. Кертмантия окинула взглядом присутствующих и сказала:

– Поскольку теперь, по законам короната жениха, здесь присутствует достаточное число свидетелей, я с удовольствием начну церемонию.

Заступница Кертмантия не славилась любовью к витиеватым речам. Она провела службу с достоинством, и спустя полчаса молодые люди стали мужем и женой. Лейва дала знак прислуге, и камердинер с усталым поваром внесли в зал вино и свадебный торт.

Варис и Кладен присоединились к поздравляющим. Новобрачные счастливо улыбались и, судя по всему, очень хотели покинуть зал. Хотя церемония благополучно завершилась, корон Вестральс по-прежнему волновался – теперь потому, что требовалось найти замену на пост своего племянника.

– Он, конечно, пойдет на повышение… – рассеянно пробормотал Вестральс.

– У него теперь будет очень много дел, – возразила леди Мариса. – Но вы не волнуйтесь, дядюшка, я ни в коем случае не допущу, чтобы коронат остался без присмотра. – Внезапно она обернулась к Варису: – Спасибо, что вы пришли, милорд. Насколько мне известно, вы постоянно живете в столице. Что бы вы сказали, если бы мы решили обосноваться здесь, а в коронате назначить управляющего?

– Как вы понимаете, у меня нет ни малейшего резона критиковать такое решение, – начал Варис, и Мариса улыбнулась. – Но, по-моему, вам лучше остаться в имении. Оттуда в Листурель ходит ночной поезд, а отправить магнограмму – дело нескольких инстант. Если я правильно помню, ваш отец назначил Сулиену своим полномочным представителем в парламенте. Она все еще тут?

– Да, – кивнула Мариса. – Пожалуй, я ей тоже это предложу. Ей нравится в столице. Благодарю вас, милорд.

– Всего хорошего, миледи.

Все разошлись. По коридору с высокими сводами Лейва повела Вариса и Кладена к грузовому лифту. Идти было дальше, чем по лестнице, зато без ступенек. Лейва принесла в кабинет Вариса поднос с чаем, сыром и крекерами.

– Сладкого пирога вы уже наелись, – сказала она и вышла.

– Вы просили у меня профессионального совета, – сказал Кладен. – К сожалению, у меня ничего другого не просят, но что поделаешь.

Варис рассказал ему про чарокнижницу Шендрей и про возможность пригласить ее к Извору.

– Понятно, – вздохнул Кладен. – Разумеется, наш разговор останется между нами.

– Благодарю вас, милорд.

– Не все магические таланты одинаковы по силе воздействия, хотя мы предпочитаем говорить об этом в иных выражениях. Все и так понимают, что, например, к арматьеру или чаросплаву не обращаются за исцелением недугов, а чаромедика не просят сотворить доспехи или выковать меч. Творческая магия – самая универсальная, что, конечно же, вам известно, ведь вы знакомы с Агатой.

– Да, разумеется.

– О ней мы поговорим в другой раз, – сказал Кладен. – Вы прекрасно знаете, что ее сила мешает ей жить. Я не могу утверждать, что чарокнижник не в состоянии установить связь с дремлющим мозгом, однако в этом, по-моему, есть что-то неправильное. В лучшем случае можно охарактеризовать такие действия как ворожбу, которую лескорийские гильдии чародеев не признают магией. И ферангардские гильдии чародеев тоже.

– А Прусценский институт?

– Это знаменитый центр медицинских исследований, а не чародейская организация, – усмехнулся Кладен. – Но если не заглядывать через забор, то ничего не увидишь. – Помолчав, он серьезным тоном добавил: – Вы наверняка знаете, что в таких случаях, как у Извора, обычно приглашают чаропата.

– Да, мне говорили.

– Я попробую уточнить, правильно ли я вас понял, – вкрадчиво сказал глава гильдии. – Вы не хотите допустить постороннего вмешательства в разум Извора.

– Безусловно, это звучит глупо.

– Отнюдь нет. У магии, даже у самой сложной, есть определенные правила – для арматьера это расстояние, для чарослова – размер. Методы проникновения в разум так же разнообразны, как и сами разумы; иногда разум сопротивляется и отторгает вторжение. Обычно такие методы сравнивают с консейлем, но как раз для консейля существует больше всего правил и ограничений; более того, этот тип магии, за редким исключением, устанавливает связь лишь между двумя партнерами и на других не распространяется. Я прекрасно понимаю ваше желание не ставить подобные опыты над вашим лучшим другом, если его состояние еще не достигло критического.

– Да, покамест состояние Извора не критическое, – сказал Варис, – но бесконечно так продолжаться не может. Вдобавок следует помнить о возможности внезапного кризиса.

– Мы с вами давно заседаем в парламенте и лучше других знаем, что наступает время, когда медлить больше нельзя, – сказал Кладен. – Особенно в тех случаях, когда перед нами стоит трудный выбор. Сейчас я возглавляю национальную гильдию чародеев. Но главы местных гильдий – в Листуреле, Аскореле, Порт-Роузе и Лофтгардене – тоже осведомлены обо всех значительных событиях, имеющих отношение к магии, подобно тому как некоторые короны знают больше других.

Варис кивнул.

– Мне предоставили отчет об исследованиях чарокнижницы Шендрей, – продолжил Кладен. – К сожалению, там не сказано, в какой доле случаев она достигает успеха. Нет, это не какая-то тайна. Постоянно говорят, мол, этот чародей что-то делает, но никто не знает, эффективно ли это. Официальный отчет и его источники – дело совершенно иное. Надеюсь, вы понимаете, о чем я.

– Да, конечно.

– Вы лучше других разбираетесь в чародействе и сознаете, что оно неопределенно по своей природе. Надеюсь, вы правильно истолкуете мои дальнейшие слова. Насколько я знаю, некоторые исследователи Прусценского института пытаются найти точное философское обоснование чародейства. Пандекты столетиями пробовали сделать то же самое, но им так и не удалось. Следующую попытку сделали кверки и тоже потерпели поражение. А теперь ферангардцы совершают ту же ошибку. Впрочем, мы все учимся таким образом. Мы способны построить паровой котел, который при надлежащем уходе исправно работает, а если взрывается, то почти всегда по недосмотру человека, который его обслуживает. Возможно, в будущем чародейство станет технической дисциплиной, а не магией, но вряд ли это произойдет на нашем веку. – Он улыбнулся. – Впрочем, всем известно, что чародеи живут вечно.

– Да уж, – сказал Варис.

– Извините, – сказал Кладен. – Я забыл, что Странж – ваш близкий друг. Скажите, как он себя чувствует?

– Говорит, что его время подходит к концу. Но это тоже строго между нами.

– Безусловно. Передайте ему привет от меня. Мы ему многим обязаны.

Варис кивнул.

– Как я уже сказал, в отчете о деятельности чарокнижницы нет ничего определенного. Но у гильдий свой особенный взгляд Я предоставлю вам копию отчета, без комментариев. Скажете мне потом, что о нем думаете. Может быть, вам удастся почерпнуть из отчета что-нибудь полезное для Извора, а не удастся, никому из нас хуже не станет. Естественно, для всех остальных никакой копии отчета у вас нет и никогда не было.

– Разумеется.

– В таком случае доброго вам дня. И спасибо за приглашение провести светлень с вами. Если бы не вы, я пропустил бы свадьбу.

Сильверн проснулся, оглядел комнату, прошел в туалетную комнату, зажег газовый светильник и принял душ. Вода была не холодной, но и не горячей; Лумивеста несколько раз пыталась извиниться, но в конце концов сообразила, что Сильверн больше привык купаться в холодных ручьях, чем принимать горячий душ в усадьбе Странжа.

За окнами еще не рассвело. Лумивеста предупредила, что рано утром им предстоит долгое путешествие верхом на Западное побережье, к человеку, который умеет пользоваться люксивером для картографической съемки.

Сильверн надел бриджи и фланелевую рубаху, натянул сапоги и пошел по лабиринту коридоров к обеденной зале, но по пути отвлекся на старинный арбалет, который висел на стене рядом с кверцийским нагрудным щитком. Внимательный осмотр показал, что доспех действительно времен Блистательной империи; обнаружилась даже дыра от стрелы, пробившей печень легионеру.

«…по утрам ты очень предсказуем…»

– Наверное, старею, – вслух ответил он Эдее.

«…ты разглядываешь трофей, снятый с убитого солдата тысячу лет назад, и считаешь себя стариком…»

– Туше и кончетта, – сказал он и мысленно добавил: – Где ты?

– «Примерно в часе пути от столицы. Хочу пригласить Вариса и сиделок Извора на ужин в привокзальном ресторане. Если мне удастся их уговорить».

– И Клеста тоже?

– «Его обязательно. Нельзя все время стоять у плиты, иногда нужно сделать передышку».

– А кто останется с Извором?

– «Я по секрету договорилась с Винтерхольмом. Мы все устроим так, чтобы никто не смог отказаться. Винтерхольм посидит с Извором, а потом мы принесем ему ужин».

– Наверное, Винтерхольм привык к ночным трапезам.

– «По-моему, Винтерхольм голодал чаще, чем все мы, вместе взятые. И да, я тебя люблю».

– Ты, как всегда, напомнила мне, что нужно заботиться о других. И я тебя люблю.

– «Передай от меня привет Лумивесте. Мы уже проезжаем сортировочную станцию. Ступай завтракать, позже поговорим».

Сильверн вошел в обеденную залу. Лумивеста, в голубой рубахе и черных бриджах, сидела в одиночестве. На столе перед ней стояли блюда с бараньими отбивными, жареным беконом и булочками. Из чайника поднимался пар, но Лумивеста пила темное пиво. Сильверн сел за стол.

– Нам ехать пять часов туда и пять обратно, – сказала она. – Возьмем с собой кое-какие припасы, в дороге будем есть всухомятку.

Она протянула ему листок, на котором аккуратным почерком было написано:

ПОЛНОЧЬ

СТАНЦИЯ 028 НА СТАНЦИЮ 002

ПРОГНОЗ ПОГОДЫ ДЛЯ СЕВЕРНОЙ ПРИБРЕЖНОЙ ДОРОГИ

С РАССВЕТА ДО ПОЛУДНЯ: ЯСНО

С ПОЛУДНЯ ДО ЗАКАТА: ОБЛАЧНО, БЕЗ ОСАДКОВ

ПОСЛЕ ЗАКАТА: ВОЗМОЖЕН ДОЖДЬ

ПУСТЬ АЛЕКТА ОДЕНЕТСЯ ПОТЕПЛЕЕ

– Похоже, это не просто прогноз погоды, – сказал Сильверн.

– Флугир и Алекта уже больше двух лет в близких отношениях. Это не секрет, так что не удивляйтесь.

– Они часто видятся?

– По возможности. Флугир живет на метеостанции и всегда рад гостям. К сожалению, я не могу управлять имением без помощи Алекты, поэтому мне приходится выступать в роли злодейки. Хотя мне никто не ставит этого в вину.

– Спасибо за предупреждение.

– Когда-то я считала пятичасовую разлуку очень долгой. Но, наверное, люди к этому привыкают.

– Да, пожалуй, люди привыкают, – ответил Сильверн и услышал в мыслях: «Хорошей поездки».

В конюшне их уже ждали оседланные лошади. В дорогу путники отправлялись налегке, с собой взяли только немного еды и смену одежды, на случай если из-за непогоды придется заночевать на метеостанции. Люксивер и стеклянные пластины предполагалось погрузить в седельные сумки.

Лумивесту, Сильверна и Алекту сопровождали два гвардейца; не забыли и о лошади для Флугира. В дорожной одежде Алекта выглядела очень эффектно: светло-коричневые бриджи, сапоги и темно-зеленая бекеша, такая же, как у Сильверна, только с меховой оторочкой на манжетах и широком воротнике; из-под щегольски заломленного зеленого берета ниспадали на плечи рыжие пряди.

– Доброе утро, миледи, – поздоровалась она. – И вам доброе утро, палион.

Обменявшись приветствиями, они отправились в путь. Дорога из имения шла через город, который назывался Ближний Порт, что вполне объяснимо, учитывая его близость к побережью; жители останавливались и махали вслед путникам, Лумивеста благосклонно кивала в ответ.

Выехав из города по затененной аллее, они свернули вправо, к Великому Прибрежному тракту.

Тракт существовал вот уже семьсот лет, с тех пор как Лючия, королева западинов, решила, что ее королевству нужна обширная сеть дорог. Лючия, уроженка Алинсеи, хотела развивать торговлю, но внутренние коронаты не оценили ее замысел по достоинству, хотя жители прибрежных регионов, лишенные сообщения между собой и во всем полагавшиеся на своих восточных соседей, с радостью взялись за работу. Дорогу строили много лет. Сменилось несколько монархов, и в конце концов тракт протянулся от зеленых лугов Азафеля на юге до Северного Форта на самом краю обитаемого мира.

Проехав по туннелю, прорубленному в горах, путники увидели море.

Волны бились об утесы в пятидесяти локтях внизу, среди осыпей и одиноких скал, а дорога уходила в горы. Лумивеста указала влево, на маяк, предупреждающий корабли об опасности. Между Ближним Портом и двумя факториями на южной оконечности короната Лумивесты не было ни одной безопасной якорной стоянки, но во многих бухтах находили убежище пираты и контрабандисты, потому что добраться туда можно было только морем.

Край обрыва находился в десяти-двадцати шагах от тракта, а кое-где дорожное полотно лежало почти вровень с кромкой, но все это ничуть не напоминало тот Гибельный Прибрежный путь, который так любят описывать авторы бульварных романов и авантюрных пьес. Дорожные строители знали, что пользоваться трактом будут в любое время суток, и позаботились о безопасности людей.

Отсюда был виден северный берег соседнего короната, милах в десяти к западу.

– Это Беровен? – спросил Сильверн Лумивесту.

– Да. Корон Беровена – старый друг моего отца, мне пора его навестить. А в ясные ночи виден даже маяк, вон там, на мысе Ровени.

– По тракту часто путешествуют в ночное время?

– Вы уже собираете сведения для отчета?

– Нет смысла откладывать на потом.

– Здесь и на юге – сравнительно часто. Но в основном это почтовые курьеры. Тракт патрулируется, особой опасности нет, потому что разбойникам здесь негде прятаться. В общем, довольно приятная поездка, особенно в полнолуние.

Внезапно Лумивеста умолкла.

– «Как думаешь, о чем она вспоминает, а? Ты же вспомнил обо мне…»

– По-твоему, она…

– «Я знаю ее не лучше тебя. И, если ты не забыл, в прошлый раз, когда Варис встретил в усадьбе Странжа женщину, которая пленила его ум и сердце, все кончилось печально. Сейчас пока еще рано об этом судить, и трудности очевидны даже нам, однако надежда есть. О, мой поезд подъезжает к Гранд-вокзалу. Мне пора. Если все пойдет, как задумано, поговорим за ужином. Расскажешь мне про метеоролога».

К полудню им встретились несколько десятков верховых путников, два патруля Прибрежной гвардии и три возка, запряженных ослами. Дорожные знаки на обочине указывали путь к нескольким городам; там и сям попадались редкие деревушки, откуда до тракта долетал стук молота в кузнице и запахи съестного.

Впереди далеко в море выдавался утес; тракт расширился, образуя полукруг в полтораста локтей шириной, где стояли черные постройки, некоторые с башенками, а одна с куполом. На вышках из деревянных и железных балок виднелись ветромеры и другие метеорологические устройства. У подножия вышек паслись овцы.

Навстречу путникам вышел старик, который назвался Архилаем – он и выглядел, как пандектский мудрец, – и провел их в просторную конюшню, где с легкостью разместились бы двадцать лошадей и несколько карет. Сейчас в стойлах были только две лошади – одна для патрульного, одна для курьера – и одинокий мул.

Все спешились. Конюх предложил гвардейцам перекусить и выпить пива, а Лумивеста, Сильверн и Алекта прошли по крытой галерее в соседний дом.

В большой комнате, заставленной метеорологическим инструментарием и навигационными приборами в деревянных, медных и стеклянных футлярах, на стенах висели карты местности, короната, Западного побережья и всей Лескории, покрытые символами, которые были знакомы Сильверну, но прочесть их самостоятельно он не мог. В углу стояли высокие напольные часы с несколькими циферблатами, указывающими время в городах Лескории и других государств, фазы луны и еще какие-то астрономические феномены.

– Привет! – крикнула Алекта, заговорив впервые с начала путешествия.

В комнату вошел человек, высокий, почти как Сильверн, но донельзя сухопарый. Кожаный жилет на голое тело, просторные кожаные штаны и разношенные сапоги лишь подчеркивали его худобу.

Он поклонился Лумивесте.

– Флугир, позвольте представить вам Сильверна, палиона и арматьера, – сказала она. – Он проведет с нами зиму. Сильверн, познакомьтесь, это Флугир, главный метеоролог нашего и пяти соседских коронатов.

– Рад знакомству, палион, – звонким мелодичным голосом произнес Флугир.

Его узкое лицо с резкими чертами осветила улыбка; длинные каштановые волосы, собранные в хвост, ниспадали до самого пояса, где на широком черном ремне висели ключи и какие-то инструменты.

– Что ж, продолжайте, – улыбнулась Лумивеста.

Флугир широко раскинул руки, и Алекта, пробежав через всю комнату, бросилась к нему в объятья. Он подхватил ее и приподнял над полом – очевидно, за худобой скрывалась большая сила. Расцеловав Флугира, Алекта прильнула к его груди. Он опустил ее на пол, взял за руку и сказал:

– Миледи, весьма вероятно, что ближе к вечеру начнется дождь, а завтра будет ясная погода. Может быть, вы у нас заночуете?

Лумивеста посмотрела на Сильверна.

– Я к вашим услугам, миледи, – сказал он.

Она рассеянно кивнула и, поразмыслив, сказала:

– Нет, пожалуй, мы уедем сегодня же. Ваше гостеприимство выше всяких похвал, Флугир, но удобства здесь весьма скромные.

– Миледи имеет в виду, что вода для умывания у нас холоднее, чем у нее в усадьбе. Кстати, здесь, за холмом, есть очень неплохой постоялый двор, вас там с радостью примут. Может быть, все-таки останетесь?

– Если вы собрались, то мы поедем в обратный путь.

– Осталось упаковать еще несколько люксивных пластин. Алекта мне поможет. А вы, палион, не стесняйтесь, рассматривайте все, что вам интересно, только прошу вас, ничего не трогайте.

– Да, конечно, – ответил Сильверн. – Спасибо.

Он прошел за Флугиром и Алектой в соседнюю комнату, где стояли пять сундучков, обитых медными полосами. Два были открыты, и Флугир начал аккуратно укладывать в них склянки с химикатами и бумажные конверты.

Комната явно служила люксиваторным кабинетом, в шкафах и на столах лежало всевозможное оборудование для люксивации. Здесь царил невероятный порядок; многие люксиваторные студии, в которых доводилось бывать Сильверну, больше напоминали стеклодувню после взрыва.

На стенах висели люксивы – по большей части квадратные, в ладонь шириной, но некоторые были размером в локоть. Самым удивительным был люксив с изображением побережья Бероуна; в правом углу виднелась башня маяка, а над морем змеилась огромная молния, похожая на дерево с раскидистой кроной и толстым стволом.

Сильверн подождал немного, чтобы не помешать, но потом все-таки спросил:

– Это ваша работа?

– Да, – ответил Флугир. – Очень много пластин испортил. Как вы понимаете, мы пытались выяснить причины возникновения молний. К сожалению, мы так почти ничего и не узнали, кроме того, что молния имеет электрическую природу, но электричество ведь тоже плохо изучено. Вдобавок подобные эксперименты очень опасны, люди калечатся, иногда даже погибают.

– Милый, помнишь, когда мы с тобой только познакомились, я даже не знала, что в грозу опасно находиться снаружи, – внезапно сказала Алекта, – Так, положи это сюда.

Они продолжили паковать вещи, а Сильверн разглядывал люксивы с изображениями молний, штормов, смерчей и всевозможных облаков. Были тут и местные пейзажи, очень четкие и красивые. В одном из люксивов Сильверн узнал родовую усадьбу Лумивесты, снятую с такого ракурса, что она больше напоминала сказочный замок, чем ряд прямоугольных зданий на склоне холма. Судя по всему, Сильверну очень повезло с помощником.

Он поискал взглядом люксивы с изображением Алекты и, не обнаружив их нигде, устыдился своего любопытства. Хорошо, что Эдеа его за этим не застала, подумал он.

Наконец сборы были закончены. Небольшие сундучки, размером с седельную сумку, крепились к седлу с помощью кожаных ремней. Флугир объяснил, что в одном находился люксивер, в другом – складная тренога, запасные линзы и прочие принадлежности, а в трех остальных – пластины и химикаты для их обработки.

– Пластины стеклянные?

– Нет. Стеклянные пластины мы покупаем в Ближнем Порту и в городах по соседству или заказываем экспресс-почтой. А здесь по большей части коллодионные пластины, недавнее изобретение. Их производят химическим способом, они гибкие. Изображение получается не таким четким, как на стекле, но для ландшафтных снимков в самый раз. Вдобавок они не бьются. Напечатать люксивы можно будет в усадьбе или в нашей лаборатории.

Сундуки понесли в конюшню, а в комнату вошла какая-то женщина в черном с большой и явно тяжелой корзиной в руках.

– Ох, извините за опоздание, – сказала она. – Я вас не очень задержала?

– Нет, что вы. К тому же вы и так знаете, где что лежит. Миледи, вы помните Маркейлу?

– Да, конечно.

– Палион Сильверн, позвольте представить вам мою помощницу Маркейлу. Она чароветр и в мое отсутствие управляет всем на метеостанции.

Смущенно посмотрев на Сильверна, женщина сказала:

– Боюсь, Флугир мне льстит. Я пока еще только учусь, но уже знаю о погоде достаточно, поэтому ни в коем случае не стану ею управлять. А магические способности мы не выбираем.

– Да, они выбирают нас, – сказал Сильверн.

Маркейла удивленно взглянула на него. Сильверн почувствовал, как их магии соприкоснулись. Кивнув, Маркейла посмотрела на Алекту.

– Привет!

– Привет, Маркейла. – Алекта поставила сундучок на пол и обняла женщину. – Пожалуйста, почаще отправляй Флугиру магнограммы. Он тебе полностью доверяет, но очень беспокоится о своих барометрах.

– Обязательно, – сказала она. – Я тут принесла вам еды с постоялого двора. Пообедайте, если у вас есть время.

Все вопросительно посмотрели на Лумивесту.

– Надо же, я совсем забыла. Конечно же, мы пообедаем, ведь ужин будет поздним.

В соседней комнате, у окна, выходящего на юг, стоял широкий стол. Флугир позвал Архилая и гвардейцев, и все вместе уселись за трапезу: пирог с ягнятиной, тонко нарезанный жареный картофель и пиво, почти черное и очень вкусное.

– Оно не очень крепкое, – пояснил Архилай. – У нас тут в основном путники, им главное – утолить жажду перед долгой дорогой.

После обеда Флугир ненадолго ушел и вернулся в широкополой шляпе; под кожаный жилет он надел льняную сорочку с открытым воротом, явно не для тепла.

Сундучки приторочили к седлам, Флугир дал последние распоряжения Маркейле, и все тронулись в путь. Лумивеста и Алекта ехали первыми, следом за ними – гвардейцы, а Сильверн с Флугиром замыкали колонну.

– Извините за нескромный вопрос, – сказал Сильверн. – Вы действительно не чувствуете холода или у вас есть какая-то защита от внешних воздействий?

– Знаете, Алекта мне не поверит, но я никогда еще не проверял по-настоящему. Мой организм, как и у всех, состоит из воды, поэтому, как я полагаю, она может замерзнуть. В прохладном помещении мне жарко. В усадьбе миледи я стараюсь одеваться прилично, но в меха не кутаюсь.

– Это у вас семейное?

– Насколько мне известно, нет. А вы знаете, что означает мое имя?

– Нет.

– На местном диалекте так называют северный ветер у побережья. Меня так назвали, потому что я с младенчества сбрасывал с себя одеяло. Первоначально это слово значило «распахнутое окно». Западин – очень любопытный язык.

– Вас не обижает мое любопытство?

– Нисколько. Я тоже люблю узнавать новое и стараюсь избегать людей, которые чураются знаний. А скажите, вы когда-нибудь встречали таких же, как я? Ну, тех, кому не страшен холод.

– Да. В Брина-Коли изредка попадаются такие люди. Но там это наследственное. Их называют melegem vani, они становятся богатырями, великими героями. Правда, некоторые превращаются в великих злодеев.

– Что ж, легенды у всех одинаковы.

– В нашем полушарии – да, но, говорят, в другой части мира многое выглядит совсем по-другому.

– Вот бы посмотреть! По слухам, в Шайон-Ши бывают волны, которые способны затопить целый остров или смыть с лица земли город.

– Боюсь, что после этого вы уже ничего не увидите.

– Это не важно. Главное, чтобы уцелел мой люксивер и пластины. Только не говорите Алекте, что я это сказал.

– Да, конечно.

– Вообще-то она почти ничего не боится. Если бы мы с ней оказались рядом с такой волной, то Алекта помогала бы мне менять пластины и прятала бы отснятые в водонепроницаемый конверт со штемпелем оплаченной пересылки, адресованный лескорийскому Метеорологическому обществу. – Он посмотрел вперед, на Алекту, и негромко произнес: – Я, наверное, слишком много болтаю. На станции есть с кем поговорить – там и Архилай, и Маркейла, и местные жители в гости заходят, выпить чаю и узнать прогноз погоды, но иногда я остаюсь в полном одиночестве, приходится долго молчать. С вами такое бывает?

– Да, – кивнул Сильверн и показал Флугиру свое кольцо. – Но у меня с Эдеей консейль, поэтому мы всегда слышим друг друга.

– Давно?

– Восемь лет. Мы только два года не разлучались.

– Мы с Алектой говорили об этом, – сказал Флугир. – Вы же видите, из-за нашей службы мы часто в разлуке.

– У нас то же самое, – вздохнул Сильверн и объяснил Флугиру, чем занимается Эдеа.

– Я был бы рад с ней познакомиться. Но сюда рельсы проложат еще очень не скоро.

– Между прочим, как раз этим мы с вами и займемся.

– Да, конечно. На самом деле довольно заложить несколько бочонков пороха у Врат Странсты, хотя местным жителям об этом лучше не упоминать. – Флугир указал вправо, где от тракта отходила заросшая тропа. – Взрывчатка великолепно спрямляет пути. Когда тракт только проложили, он был намного короче. Кверки умели строить дороги. Если бы они одержали победу над Странстой, то сделали бы тракт прямым. Тут всего-то и нужно, что кирка, клин и большое количество камня.

– Некоторые считают, что, будь у Блистательной империи ружья, она бы простояла до сего дня.

– Не забывайте, мы с вами на северо-западе, – с улыбкой заметил Флугир. – Ружья ружьями, но мы все равно расправились бы с кверками, как только кто-нибудь из их караульных задремал бы на посту.

Глава 8

В некоторых коронатах существовал официальный запрет на дуэли. В Корварисе их не запрещали, хотя лесорубы и рыбаки, над которыми властвовал Варис, не проявляли к ним ни малейшего интереса. Предполагалось, что старый образ жизни противостоит новым веяниям, как застой противится переменам, но на самом деле все определялось предпочтениями каждого отдельного корона и тех советников, к которым корон прислушивался. Только в Листуреле были три официальных общества Противников дуэлей. Само собой, вопрос о дуэлях рассматривался и при обсуждении конституционных реформ.

– Есть области, где можно изменить законодательство и надеяться на соответствующие перемены в обществе, – объяснял Извор. – Наделив правительство формальным правом собирать армию, не стоит полагать, что гвардии коронатов и частные военизированные отряды, с их роскошными мундирами и с их нелюбовью к муштре, внезапно исчезнут, но можно надеяться, что они утратят свою воинственность и начнут выполнять исключительно церемониальные функции, а в конце концов и вовсе превратятся в органы местной полиции, клубы по интересам и ассоциации ролевых игроков. Однако же в других областях обществу необходимо сначала осознать, что оно может без чего-то обходиться, и только потом объявлять это вне закона. То же самое с дуэлями. До тех пор, пока люди полагают это делом чести, они будут драться на дуэлях. До тех пор пока считается, что победитель совершил благородный поступок, рискуя собственной жизнью ради защиты чего-либо, выживший – единственный, кто может предстать перед судом, – будет оправдан. Закон, необязательный к исполнению, наверняка попытаются нарушить. Неисполнимый закон будет нарушен непременно. А поскольку участники дуэли не выходят на поединок с намерением его проиграть, нам остается только надеяться, что число возможных участников среди населения уменьшится само собой.

– И когда же нам ждать изменений? – спросил Варис, прекрасно зная ответ, но желая услышать его от Извора.

– Когда честь либо придет в такой упадок, что люди не захотят за нее умирать, либо достигнет таких высот, что убийство ради чести будут считать последним доводом негодяя. Так или иначе, я определенно не доживу до таких времен, а вот вы, Варис, может быть, с этим еще столкнетесь.

Особо надеяться на это Варису не приходилось.

– Когда приходится воровать ужин, риск очень велик, – ровным голосом заметил Винтерхольм.

– Да, занятно, – сказал Варис. – Потому что хлеб воровали и воруют с тех самых пор, как его начали печь. Думаю, из каждых трех буханок одна исчезала, стоило пекарю отвернуться. И эта истина куда важнее любых скрижалей закона.

Примечание редактора

На этом рукопись обрывается.

Джон М. Форд скончался внезапно, в ночь на 24 сентября 2006 года. Он представил почти весь текст в завершенном варианте, но отрывок Главы 8 им не редактировался.

Неизвестно, как он хотел завершить роман и какими были бы последующие книги, которые он собирался написать. Однако некоторые намеки на дальнейшее развитие сюжета и судьбу персонажей прослеживаются в сонетах, которые должны были стать эпиграфами к последующим книгам серии.

Сонет 1[6]

III: в причудливых садах

В игре блестящих страсти лепестков

Как распознать своей любви особой

Цветок единственный из множества цветков

В причудливых садах? Плутая, как в чащобе,

В кустах – подобиях мифических зверей,

Росянок клейких, до охоты падких,

В чарующей тени сплетения ветвей,

Где разум тонет в ароматах сладких,

Пока внезапным шелестом ростка

Бамбук вам сердце не пронзит, возможно,

Нелишне было бы попятиться слегка

И допустить догадку осторожно, —

Любовь – до неизбежного конца —

Цветет, чтоб радовать Садовника-Творца.

Сонет 2

IV: Война сновидений

Особый вид войны – сражение зрачков:

Из-под ресниц – то нежность ласки первой,

То обещанье жаждущих клинков

Бить в сердце, свежевать живые нервы.

В борьбе касаний что одержит верх?

–  Умение и нежности обычай.

Победа грубой силы – не успех,

А прах и тлен, убитая добыча.

Но более жестокий бой сулит

Стихия сновидений, грез, секретов.

Лишь тот, кто тайны и доверие хранит,

Разрушить может цитадель обетов.

Ни мира, ни затишия не жди,

Коль у обоих барабаны бьют в груди.

Сонет 3

V: Загадка в сердце

Узор загадки уступив рукам плести,

Вопросы слыша только чуткой кожей,

Беседы разучились мы вести, —

Язык касаний стал нам слов дороже.

Твой отклик мне понятен не всегда,

Ты стонешь от неведомого гнета,

И кажется – бредем мы в никуда,

Не помня ни ворот, ни поворота.

Придется ли рубить узла живую нить,

Затянутую пальцами натужно?

Себя ты умудрилась убедить,

Что то, что нужно мне, – тебе не нужно.

Притворством тайну сердца не спасти

От рук, стремящихся разгадку там найти.

Сонет 4

VI: Домой из смерти

К числу своих друзей не отношу я Смерть,

От века не стремился к тишине.

Мне ближе шумной жизни круговерть,

И слышать не хочу о Неизбежном Дне.

Когда уйду (ты знаешь – уходил),

Я не уймусь (ты вспомнишь – я такой),

Из мертвых встану, будучи без сил

(Забыла ты – не нужен мне покой).

Вернувшись, я пойму – не сможешь ты любить

Меня, не видя прежнего лица.

Известно, как легко порой разбить

Растаявшие иль усохшие сердца.

Останешься ли ты, уйдешь – не спрашивай, где был.

Ступив на свой порог, я сразу все забыл.

Сонет 5

VI: Смерть и дорога домой

Не обретаясь боле во плоти,

Не мучась жаждою щедрот иных, —

И если Время пожелает снизойти, —

Спрошу я: в честь чего весь этот бал слепых?

Луна, любовь, цветы и шоколад —

К чему они, вопрос не так тревожит…

Но многое еще понять я был бы рад.

Ах, время, время… Что ж всего дороже?

Зачем живем – секрет. Узнать бы – почему?

И правда ли, что Жизнь боится панибратства?

От нашей старости – ни сердцу, ни уму,

А наши плоть и кости – наше рабство.

Наступит время догадаться самому,

Когда от Смерти я проснусь в своем дому.

Примечания

1

Здесь и далее стихи в переводе Н. Герн.

2

Карло Ровелли (р. 1956) – итальянский американский ученый, специалист в области квантовой гравитации, историк и философ, автор ряда научно-популярных книг; на русском опубликованы «Семь этюдов по физике», «Срок времени», «Нереальная реальность: путешествие по квантовой петле», «Краткая теория времени» (здесь и далее прим. перев.).

3

Лесли Поулз Хартли (1895–1972) – английский писатель, мастер жанра «история с привидениями»; «Прошлое – это другая страна; там все иначе» – цитата из романа «Посредник» (1953), пер. М. Загота.

4

Имеется в виду трилогия американского писателя Аврама Дэвидсона (1923–1993) «Маг Вергилий».

5

Уильям Шекспир, «Антоний и Клеопатра», акт II, сцена 7 (пер. М. Донского).

6

Весь цикл сонетов в переводе А. А. Васильевой.

Content

Джон М. Форд
Аспекты

Предисловие

I

II

III

IV

V

Аспекты

I Осенние игры

Глава 1 Город и одиночество

Глава 2 Дорога и небосвод

Глава 3 Лабиринт и фортуна

Глава 4 Луна и мост

II Мерклый завет

Глава 5 Правосудие и разногласия

Глава 6 Повелительница камней и дороги

Глава 7 Река и дорога

Глава 8

Примечание редактора

Примечания