Иеромонах Прокопий (Пащенко)

Щит веры — воину-защитнику в помощь

От составителя

Сборник «Щит веры — воину-защитнику в помощь» издан с целью, обозначенной в названии. Как рассказывается в документальном фильме о полковых священниках «Воины духа», современные войны имеют такой масштаб, что человек может начать считать себя щепкой в адском котле. Вера же даёт человеку опору.

В сборник вошли избранные повести из книги «Отец Арсений», раскрывающие тему веры, показывающие, каким образом молитва может стать опорой в запредельных по человеческому суждению обстоятельствах. Это повести о людях, живших в годы массовых репрессий, в годы Второй мировой войны. Призванные на фронт, воины оказывались в тяжелейших условиях. В вере они обретали опору, в молитве — помощь и утешение. Став духовными чадами отца Арсения, они по его просьбе описали свой опыт обретения веры, выживания в трудных обстоятельствах. Опыт подобного рода был и у отца Арсения.

Также в сборник включены стихи русских классиков на военно-патриотическую тематику.

Главы из книги «Отец Арсений», а также стихи добавлены в сборник не случайно. Дело в том, что специалисты, занимающиеся помощью людям с посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР), отмечают, что травма носит иногда бессловесный характер. То есть человек не имеет в своём арсенале слов и средств для того, чтобы описать происшедшее с ним. Стихи, а также описания, данные другими людьми, могут сообщить человеку определённые образы и смыслы, с помощью которых он, может быть, сумеет облечь в словесную форму пережитое.

В частности, В. К. Шамрей в своей монографии «Психиатрия войн и катастроф» приводит следующие данные, полученные одной исследовательницей: «Дети редко способны говорить о своём травматическом опыте. Не имея возможности трансформировать внутренние конфликты и чувства в слова, они самовыражаются в навязчивых повторных действиях»[1].

Эти данные могут быть приложимы и к случаям со взрослыми. Если не сформирована та высшая смысловая вертикаль, которую мы называет «человеком культурным», то и взрослым трудно осмыслить полученный опыт травматического характера. Трудно освободиться от навязчивого желания в стереотипном ключе выражать своей беспокойство по поводу данного опыта. Помогая человеку выстраивать смысловую вертикаль, мы помогаем ему освободиться от власти навязчивых образов, в том числе полученных во время нахождения в экстремальных обстоятельствах. Некоторые физиологические аспекты ПТСР, возникающие в результате контакта человека с экстремальными обстоятельствами, а также действие смысловой вертикали, формирующее иммунитет к травмирующим воздействия среды рассматриваются в книге.

Стоит отметить, что не все описания такого плана помогают в конструктивном ключе облечь в образы невыразимый опыт и, с помощью этих образом и смыслов, перестроить этот опыт. Важно не просто высказать определённые смыслы о происшедшем с собой, важно включить эти смыслы в более широкий контекст, задаваемый определённой картиной мира. Тогда смыслы, ассоциирующиеся с травмирующими событиями, будут восприниматься не изолированно, а в русле этой определённой картины мира.

Так, например, богатые описания опыта, который в ином случае, имел все шансы стать основой для ПТСР, содержатся в псалмах Давида. Долгое время он скрывался в горах, уходя от преследования убийц, посланных царем Саулом. Читающий псалмы узнаёт своё состояние отчаяния в стихе: Мучения адовы охватили меня, настигли меня сети смертные (Пс. 17, 6). Но в псалме состояние, описанное данными словами, переводится в иную плоскость: Но в скорби моей призвал я Господа, к Богу моему воззвал (Пс. 17, 7). То есть состояние отчаяния включается в иной контекст, вследствие чего оно теряет свою власть над человеком. Царь Давид за время странствий по горам приобрёл колоссальный опыт ведения партизанской войны, и этот опыт помог ему в будущем. После смерти царя Саула он стал всеми признанным царём и возглавил освободительную борьбу своего народа против филистимлян. Скорбные годы странствий послужили делу победы. Опыт прошлого был интегрирован в жизнь — как то, что звало к молитве и к богообщению, и как то, что в итоге привело к победе.

Основную часть сборника составляют выдержки из материалов насельника Соловецкого монастыря иеромонаха Прокопия (Пащенко), в которых поднимается тема преодоления феномена, получившего название боевой психической травмы. Материалы содержат воспоминания воинов, выживших в экстремальных обстоятельствах и поделившихся своим опытом. Материалы поддерживаются лекциями, записи которых выложены на сайте Соловецкого монастыря, в разделе «Пастырская страничка», в подразделе «Беседы о проблемах личности», в частности циклами лекций «Остаться человеком: офисы, мегаполисы, концлагеря», «Преодоление травматического опыта: христианские и психологические аспекты».

В основу цикла лекций «Остаться человеком…» положен опыт людей, прошедших через экстремальные обстоятельства: катастрофы, кораблекрушения, революции, войны, концентрационные лагеря, голод, гонения, нищету, тюремное заключение, психологическое давление, принудительное заключение в психиатрических клиниках, изоляцию.

О проекте «Преодоление травматического опыта…», который включает в себя как лекции, так и тексты, рассказывается в статье «„Преодоление травматического опыта: христианские и психологические аспекты“ — тексты и беседы иеромонаха Прокопия (Пащенко)»[2].

Ядро травматического опыта можно представить как скукоживание личности вследствие сильных переживаний. Они могут быть вызваны войной, грубостью ближних, голодом, болезнями, неудачами. Развитие личности блокируется, она более не разворачивает лепестки навстречу солнцу, впадает в спячку, апатию. В текстах и лекциях один из аспектов травматического опыта представлен как неуправляемое состояние, некогда пережитое и потом, в определённые отрезки жизни, возобновляемое и дополняемое новыми данными. В результате насилия (физического, сексуального), травмы во время боевых действий, а также одиночества, страха (например, вследствие ощущения перспективы собственной смерти во время падения самолёта в воздушной яме), горя (например, смерти близких) нервная система человека входит в определённое состояние — образуется патологическая доминанта. И эта доминанта в последующие годы, приходя в движение, воспроизводится, крепнет и всё более захватывает нервно-психическую организацию человека, если ей не противопоставить новую, бодрую доминанту. На основании нового опыта, относящегося к иной доминанте, травматическая доминанта перестраивается, теряет своё «травматического жало», преодолевается.

Упомянутые лекции и тексты объединены общими названиями, но не повторяют друг друга, а, скорее, дополняют.

Посттравматический рост — о чём говорит это понятие? Согласно исследованиям, после критической ситуации, вызванной каким-то бедствием, бо́льшая половина выживших (хотя эта статистика, может быть, не совсем точна) уходит в минус — замкнутость, апатию, неизбывное горе. Это относится не только к авариям, но и к разного рода жизненным катастрофам, таким как смерть близкого человека, изнасилование, участие в боевых действиях… Подобные события приводят человека к внутреннему ступору. Меньшая же половина «выходит в рост», после пережитого кризиса становясь мудрее. Такие люди больше любят жизнь, понимая, что она может в любой миг оборваться, и не тратят время попусту. Это и называется посттравматическим ростом.

В практической жизни идея посттравматического роста может выражаться в том, что солдат, вернувшись с войны, может повесить шинель на вешалку и влиться в созидательную деятельность. Согласно исследованиям, военный синдром не формировался у тех солдат, которых отличало несколько качеств: они проявляли заботу о других, не принимали участие в зверствах, они считали возможным как-то повлиять на обстановку, выражаясь иными словами, они старались поступать по совести[3]. Да, не они принимали решение о начале масштабных боевых действий, но в то же время они и не ощущали себя песчинками, брошенными в жернова истории. Да, ты не можешь изменить ход истории, но за атмосферу, формирующуюся вокруг тебя, ты ответственен.

Когда человек начинает говорить: «Не мы такие, жизнь такая», то он вроде бы считает себя успокоившимся. Он находит для себя оправдание, если его начинает «нести», но в главном он проигрывает, так как соглашается с участью песчинки. В документальном фильме о полковых священниках, помогавших воинам во время боевых действий, справедливо замечено, что без веры человек в условиях современной войны начинает воспринимать себя щепкой в адском котле (фильм Аркадия Мамонтова «Воины духа»). Вера даёт человеку картину мира, понимание своего внутреннего состояния, опору, ориентацию.

Опыт заключённых немецких концентрационных лагерей показывает, что погибали в первую очередь те, кто в критических обстоятельствах не мог предложить объяснения происходящему. Когда отменялись все морально-этические нормы, человеку не на что было опереться. Сам он находился в состоянии запредельного стресса, а окружающая обстановка не давала каких-то «зацепок» для нравственной ориентации, кругом всё рушилось[4].

Вера и воспитанная на её основе нравственность могут поддержать человека даже тогда, когда кругом всё рушится. Что бы ни происходило снаружи, у человека внутри остаётся главное — связь со Христом, понимание, что такое добро и что такое зло. Понимание того, что сформированное им состояние он перенесёт в жизнь вечную, становится точкой опоры, фактором, предотвращающим распад личности. Потому всегда актуальной видится задача — остаться человеком. Виктор Франкл, описывая главный фактор выживания в условиях запредельного стресса концентрационных лагерей, указывал на точку опоры в будущем. Тот, кто видит перспективу, способен выжить. Мысли Виктора Франкла применительно к православному мировоззрению разбирались в части 4.2 текста «Внешняя жизнь и мир мыслей». Отдельное название части 4.2 — «Болезненная капсула и путь к внутреннему миру, стрессоустойчивость» (см. сайт Соловецкого монастыря, раздел «Пастырская страничка», подраздел «Соловецкий листок»).

Опыт людей, сохранивших психическую цельность в условиях стрессовой атмосферы концентрационных лагерей и экстремальных условий, представлен в докладе «Интеллектуальная деятельность как стратегия выживания в условиях тотального давления» (см. там же).

Идея посттравматического роста применительно к людям, прошедшим гонения, участие в боевых действиях, испытывающим давление на сознание непростых воспоминаний, представлена в докладе «Посттравматический рост и опыт христиан, переживших гонения. Между памятью и забвением» (см. там же).

Православный воин знает, что в течение жизни в нём формируется состояние, с которым он перейдёт в вечность. Поэтому ему всегда насущной видится задача — остаться человеком. Исследования светских авторов, спроецированные на данную идею, подтверждают, что выполнение этой задачи помогает человеку сохранить психическую цельность в экстремальных условиях, помогает не только избежать посттравматического стрессового расстройства (ПТСР), но и выйти в посттравматический рост.

Там, где нет веры в Бога, где нет понимания того, что человек формирует своё внутреннее состояние, которое он берёт с собой в вечность, там возникает риск развития концепции «волка». В данной концепции реализация выживания строится по принципу расчеловечивания, вхождения в изменённое состояние сознания, озверения. Но если воин стал на поле боя волком, то как ему вернуться потом к человеку? Такой воин может потерять себя не только в земной жизни (стрессовое расстройство, кошмары, суицид и пр.), но может потерять себя и для вечности, если перейдёт туда, неся на себе печать зверя.

Чтобы иметь возможность сохранить психическую стабильность, человек должен понимать суть исторического процесса, в котором он принимает участие. В беседах, проведённых в Соловецком монастыре в связи с началом специальной военной операции на Украине, в рамках цикла «Чрезвычайная ситуация» (беседы выложены на сайте Соловецкого монастыря в разделе «Пастырская страничка», в подразделе «Беседы о проблемах личности»), поднимается вопрос об условиях, при соблюдении которых открывается возможность понять суть масштабных исторических и социальных процессов, а также ставится вопрос о «надспорном пути». В аннотации к беседам объясняется, что частное выражение надспорного пути выражается в том, чтобы и своих поддержать, и ненависть не сеять (ненависть разрушает, способствует формированию ПТСР).

Многогранная ситуация, отображённая в сознании, по терминологии нейрофизиолога академика А. Ухтомского, может быть названа интегральным образом. Мы строим в сознании многоуровневый образ явления. Если он выстроен верно, то причинно-следственные связи, лежащие в основе явления, могут стать понятны. Но чтобы его выстроить соответствующим действительности, человеку нужно развиваться в определённом направлении: учиться оценивать свои поступки с позиции понимания добра и зла, учиться проявлять заботу о других (например, спросить себя: то, что я сделал, не причинило ли кому-то боль?). Тогда (при наличии других факторов) у человека может развиться то, что Ухтомский называл интуицией совести. Частным выражением интуиции совести является способность понять суть масштабного исторического процесса.

Надспорный путь не аморфная позиция «и нашим, и вашим», мимикрирующая под «тех» и «других». Надспорный путь — не становиться ни пассивным, ни зверем. Если воин станет зверем, он станет неспособным после боевых действий принять участие в созидательной жизни страны. Не принять участие в созидательной жизни рискует и проявивший пассивность. Надспорный путь — понимать, что делаешь. Если есть объективные основания воину вступить в бой, он вступает, но понимает, что для чего и почему он это делает. Тогда больше шансов, что ПТСР не разовьётся. Здесь нельзя не упомянуть о книге протоиерея Димитрия Василенкова и протодиакона Владимира Василика «Путь архистратига. Преодоление зверя»[5]. Один из авторов книги — священник, имевший многочисленные командировки на Северный Кавказ и знающий о войне не понаслышке. В книге приводятся советы, как сохранить психическое здоровье на войне (размышления протоиерея Димитрия о духовных предпосылках выживания воина во время боевых действия приводятся также в книге Сергея Галицкого «Записки военного священника», книга включена в серию книг о помощи Божией воинам — «Из смерти в жизнь»).

Надспорный путь — избегать неконструктивного лобового столкновения, не вступать в перепалку: «ты дурак», «нет, ты дурак». Чтобы выйти из-под гнёта примитивных, разрушительных эмоций и прийти к надспорной точке зрения, необходимо читать, повышать культурный уровень. Если человек обогатится духовно и культурно, он станет способным реагировать на происходящее не в русле «убить», «унизить», «растоптать», а будет способным, если надо вступить в бой, вступить в него с трезвой головой, не проваливаясь в ненависть. Если откроется возможность для ведения диалога, то он почувствует эту возможность и будет способным к нему. Когда на противника наклеивается ярлык врага, человек теряет возможность понять психологию противника и ему трудно предугадать, что противник намерен предпринять. Ярлык врага, как красная тряпка, продуцирующая ненависть, воспрепятствует там, где открывается возможность вчерашнего врага превратить в союзника. Ненависть разрушает. Тот, кто принимает жёсткую позицию «за войну», рискует увлечься, перестать видеть грань, рискует перейти к бессмысленному насилию, уподобиться противнику, которого он обвиняет в агрессии. Если человек может существовать лишь в условиях существования врага, то что ему делать, когда врага не станет? Искать крови в стане своих?

При жёсткой позиции «за войну» человек рискует перестать замечать, что ошибки, критикуемые им в стане врага, есть и в его собственном стане. А если эти ошибки не исправить, есть риск, что человек повторит путь, приведший противника к катастрофе. Надспорный путь — быть способным трезво оценивать свои ошибки и взяться за их исправление.

Тот, кто принимает жёсткую позицию «против войны», рискует начать видеть врагов в стане своих, вступивших в бой с противником. Рискует перестать что-то замечать в действительности, ведь бывает и такое, что объективные причины для начала боевых действий были. Тот, кто жёстко выступает «против», рискует перестать замечать в реальности важные сигналы.

Надспорный путь — при наличии объективных причин взяться за оружие, но остаться способным после, когда пороховой дым рассеется, взяться «за плуг», читать сказки детям. Надспорный путь — сохранять способность к миру во время войны, а во время мира — не терять бдительность.

Кто-то избегает столкновения ценой собственной аннигиляции. Кто-то учится при столкновении включать в себе «волка». Но тот, кто учит включать в себе «волка», рано или поздно будет этим «волком» захвачен, потеряв себя в качестве человека.

Надспорный путь — оставаться человеком всегда, оставаться с открытыми глазами. Православный воин в вере ищет возможность не быть затопленным страхом, находит возможность обрести ясный ум и в гуще сражения, прийти к душевному миру в любой обстановке. При наличии душевного мира человек становится способным всё видеть, всё понимать, осмысленно принимать решения, гибко реагируя на происходящее. Чтобы строить созидательную жизнь, ему не нужен образ врага. Он строит созидательную жизнь по любви к ближним и к жизни. Любовь к жизни следует понимать не в смысле любой ценой (например, предательства) цепляться за жизнь, а в смысле быть способным испытывать изумление перед миром, красотой, которую от человека не заслоняют даже грозовые тучи. Это и есть надспорный путь. Страшно, когда два православных человека одной Церкви могут выстрелить друг в друга. Надспорный путь нужен и необходим всем нам… Надспорный путь — выйти из состояния омрачения сознания, перестать быть заложником грубых инстинктов.

Дискуссия о инстинктах тоже нуждается в «надспорном пути». Одни дают инстинктам волю, «отпуская вожжи», встают на путь берсерков. Берсерки — воины, во время боя входящие в изменённое состояние сознания, в боевой транс, впуская в себя ярость и затопляясь ею. Другие считают, что инстинкты нужно подавлять. Берсерки в мирное время становятся отщепенцами, источниками смуты. А подавляющие логикой всё и вся у себя внутри со временем теряют способность чувствовать жизнь во всём её многообразии, творить, радоваться краскам этого мира. Надспорный путь — одухотворить инстинкты, стать способным вследствие духовного и культурного обогащения вывести их на иной уровень, поставить их на службу высоким целям.

Надспорный путь — это когда сила напряжения остаётся, помогает человеку достигать цели, но не превращается в ярость, в сжигающий самого человека гнев.

Надспорный путь — это путь святого великого князя Александра Невского, непревзойдённого воина-христианина в минуты опасности для своей страны и мудрого правителя, умеющего слушать других, принимать решения и строить пространство для созидательной жизни. Вопрос об инстинктах и о принципиальном различии между Александром Невским и берсерками рассматривается в статье «Три силы: цель жизни и развязавшееся стремление к игре (казино, гонки, игра по жизни)» (см. сайт Соловецкого монастыря, «Пастырская страничка», «Соловецкий листок»).

Как было отмечено выше, при неспособности осмыслить ситуацию в экстремальных условиях, повышается вероятность гибели человека (или деградации, вхождения в ПТСР). Поэтому способность дать оценку происходящему не роскошь, доступная интеллектуалам, это жизненная необходимость. Для реализации этой цели на сайте Соловецкого монастыря в разделе «Пастырская страничка» (подраздел «Ответы пастыря») выложены ответы на вопросы, касающиеся боевых действий на Украине[6]. Также был проведён ряд эфиров о тревоге по поводу боевых действий и связанных с ними событий. Большинство записей сопровождается перечнем поднимаемых тем[7]. Первые два эфира объединены условным названием «Ситуация на грани — не справляюсь». Здесь подробно обсуждаются некоторые взгляды на тему преодоления стресса. Следующие восемь эфиров собраны под названием «Боевые действия. Как справиться с тревогой». Они посвящены тому, что можно посоветовать гражданскому населению, но также рассматривается и картина мира, которую можно предложить и тем, кто непосредственно принимает участие в боевом соприкосновении. Дальнейшие эфиры объединены названием «Печать войны». В них поднимается тема ПТСР, тема боевой психической травмы. Люди, пришедшие с войны, будут жить рядом с нами, они нуждаются в нашей помощи. Обретут ли они её, зависит отчасти и от того, насколько мы понимаем, как им можно помочь.

В заключение сборника приводится «Молитвослов православного воина», содержащий молитвы, часть которых воин может выучить на память, с их помощью укрепить свою связь с Богом и стать способным черпать через них опору и утешение в Боге. Молитвослов предваряет небольшое вступление, в котором повествуется о значении веры в Бога, приводятся краткие сведения об Архангеле Михаиле и священномученике Харалампии.

Составитель благодарит Дмитрия Ф., Артура Н., Александра П., Варвару С., Владимира С. и Лиану С. за помощь в издании книги, а также выражает глубокую признательность Александру Т., Людмиле М., Надежде З., Надежде Е., Екатерине Е., Арифу А. за консультации и разъяснения и Дарии П., Наталье У., Марии Д. за помощь в создании текста.

Отец Арсений. Избранные главы

Отец Платон Скорино[8]

В старинном патериконе прочёл я когда-то сказанное святыми отцами о том, что Господь предоставляет каждому человеку возможность оглянуться на пройденный жизненный путь, осмыслить его и определить свое отношение к Богу и сделать шаг к познанию Господа или оттолкнуться от Него. В жизни постоянно происходят события, которые дают возможность всем ощутить и осознать Бога и прийти к нему. Право выбора принадлежит человеку. Господь, создавая вокруг человека цепь определённых событий, хочет помочь мечущейся человеческой душе прийти к Нему, и вина наша, если мы оттолкнём путь к спасению. В моей жизни было несколько таких переломных моментов, когда мне предоставлялась возможность решать — куда идти? Дважды (так кажется мне) оттолкнул я протянутую мне нить Истины, но Господь был милостив и ещё и ещё раз выводил меня на дорогу веры. Благодаря милости этой, стал я верующим, христианином, а потом и иереем.

На пути к вере встречал я людей замечательных, истинных помощников Бога, которые много помогли мне, многому научили и примером своей жизни показали, что такое христианин». Так говорил мне о. Платон, временами замолкая, задумываясь и потом опять продолжая рассказ.

Высокий, крепко сложенный, с открытым, типично русским красивым лицом, серыми глазами, в которых жило упорство, сжатыми губам, он производил впечатление волевого человека, готового преодолеть любое препятствие. И в то же время лицо его было необычайно добрым, и в глазах, казалось, сейчас же отражалось всё происходящее вокруг. Отражалось непосредственно. Я почему-то решила, что такой человек, как о. Платон, если нужно, положит за друзей жизнь, но в ярости, вероятно, страшен, коли до этого дойдёт дело. Мысли мои пролетали мгновенно, а о. Платон продолжал начатый разговор.

«Скажу Вам! Рассказывать получается вроде бы сложно, а в жизни куда всё проще складывается. Ленинградский я, из детского дома. Кончил семилетку и пошёл работать слесарем на оборонный завод, поэтому в армию не взяли в мирное время. В партию не успел вступить — двадцать третий год только пошёл, когда война началась, но всегда был в активе — в школе, в пионерах, в комсомоле. В танцах, массовках, вылазках и во всём прочем старался быть первым. Сейчас уже скрывать нечего, за девушками много ухаживал, да и меня они не забывали. Модно было в те времена заниматься антирелигиозной пропагандой, ну и я тут был не из последних…

В сорок первом году, как война грянула, я сразу же добровольцем пошёл. Сильный, здоровый — назначили меня в разведку. Целый год воевал благополучно: ни ранения, ни царапины серьёзной. Тогда думал — везло. Убило командира у нас снарядом, назначили нового лейтенанта. Увидели мы в нём этакого интеллигента, чистоплюя, или, как тогда говорили, «из чистеньких». Невысокий, худощавый, щупленький, разговор ведёт культурно, без ругательств. Задание даёт, словно чертёж выписывает, точно, ясно, требовательно. Нам-то, обстрелянным солдатам, показался он хлипким, несерьёзным. Сидя-то в блиндаже, каждый распоряжаться может, а как в разведке себя покажет? Но удивил он нас в первый же выход на разведку. Про хорошего солдата говорят: не «воевал», а «работал». Лейтенант наш именно работал, как артист. Бесстрашен, осторожен, аккуратен. Ходит как кошка, ползёт по земле словно змея. Солдат бережёт, сам за других не прячется, а старается, где надо, первым идти. Недели через три пошли мы в дальнюю разведку по немецким тылам. Трудный, опасный поход. Обыкновенно уйдут группой человек шесть-десять, данные по рации сообщали, но в большинстве случаев не возвращались — гибли. Вышло нас с лейтенантом восемь человек, прошли линию фронта — двоих потеряли. Оторвались от немцев, вошли в тыл к ним, благо местность лесистая, и стали вести разведку. Ходили шесть дней, каждый день сведения по рации передавали, но потеряли в стычках с немцами ещё троих. Осталось нас трое: лейтенант Александр Андреевич Каменев, сержант Серёгин и я. Получили приказ идти к своим. Легко сказать — идти назад. Немцы нас ищут, ловят. Они ведь тоже не промах. Пробрались мы к переднему краю, дождались ночи, залегли, изучаем обстановку. Где перейти? Выползли на нейтральную полосу, тут-то нас немцы и обнаружили. Залегли мы в воронку. Начали немцы артиллерийский обстрел полосы, повесили над головами осветительные ракеты и поливают пулемётным огнём. Тут-то меня и контузило. Серёгин незаметно ухитрился из воронки уползти к нашим, а мы с лейтенантом остались. Я почти всё время терял сознание, лейтенанта легко ранило в ногу. Пришёл я на мгновение в себя и подумал: уползёт он, как Серёгин. Понимаю, что выхода у него другого нет. Расстелил он плащ-палатку, меня на неё затолкал — неудобно всё это делать, воронка неглубокая. Сам распластался и, как только стало меньше света, потащил меня. Я ему говорю: «Брось — оба погибнем. Где тебе, я тяжёлый, а ты вон какой маленький». «Ничего, Бог поможет», — а тащить надо метров двести. Немцы заметили движение, усилили обстрел из орудий. Осколки, как горох, кругом сыпятся. Пулемётные очереди к земле прижимают, земля фонтанчиками от пуль вздымается. Впал я в беспамятство, временами приходя в себя, слышу сквозь какой-то туман взрывы и чувствую, что волокут меня по земле. К своим ли, к немцам ли? Ребята потом рассказывали, что никто понять не мог, как меня, такого здорового, щупленький лейтенант доволок. Разговору об этом в части было много. Лейтенанта и меня за успешную разведку наградили орденами Красного Знамени. Отлежался я и опять в разведку. Смотрю на лейтенанта влюблёнными глазами. Стал благодарить его, а он с улыбкой ответил: «Видишь, Платон, Бог-то нам помог!». Мне его ответ шуткой показался. Стояли мы тогда в обороне, силы накапливали всем фронтом. Послали нас опять по тылам. Немцы стали очень осторожны, кого ни посылали, все гибли. Знаем, что идём на верную смерть, но приказ есть приказ, надо идти. Вышло нас шесть человек, и, забегая вперёд, скажу, все шесть и вернулись. В дивизии все этому удивлялись, а сведения, добытые нами, оказались крайне важными, притащенный нами «язык» — немецкий лейтенант сообщил что-то очень нужное. Для меня этот поход оказался исключительным, так как это в какой-то степени было началом моей новой жизни. Это была та ступень, с высоты которой я должен был осмыслить, что живу не так, как надо. Забрались мы в этом разведпоиске километров за тридцать от фронта. Добрались до какого-то села. Подошли, на окраине церковь стоит, почти у самого леса.

Четверо солдат пошли на разведку к селу, а я с лейтенантом к церкви. Тихо, тихо кругом, луна неярко светила, и крест с куполом от этого сверкал серебристо-синеватым светом, и мне подумалось, что нет и не должно быть сейчас никакой войны, где люди режут друг друга. Но автомат висел на шее, сбоку на спине армейский кинжал, сзади автоматные диски, и со всех сторон окружала притаившаяся смерть. Лейтенант пошёл к церкви, прячась за деревьями, а я стал обходить погост, но не дошёл и вернулся назад. Смотрю, стоит лейтенант у дерева, смотрит на церковь и крестится. Голова поднята, крестится медленно и что-то полушепотом произносит. Удивился я этому страшно. Лейтенант образованный, бесстрашный, хороший солдат, и вдруг такая темнота, несознательность. Хрустнул я веткой, подошёл и сказал шепотом: «Товарищ лейтенант, а Вы, оказывается в богов верите». Испуганно повернулся он ко мне, но потом овладел собой и ответил: «Не в богов я верю, а в Бога», — и легла после этого случая между лейтенантом и мною какая-то настороженность и недоверие. Долго рассказывать, но вернулись мы, как я уже говорил, без потерь, но испытали много. Все считали, что нам везёт, а теперь я думаю, что это было Божие произволение. Вернулись, а мне одна мысль всё время покоя не даёт. Не может настоящий советский человек верить в Бога, тем более образованный, потому что должен был прочесть труды Емельяна Ярославского, Скворцова-Степанова, где с предельной ясностью доказано, что Бога нет, и если кто и верит, то придерживается буржуазных воззрений и тогда является врагом… Думаю, «шкура овечья на волчьем обличье» одета на лейтенанта. Притворяется. Храбрый, это верно, меня спас, поиски были удачные. Камуфляж, маскировка всё это, для какого-то большого дела задумана. Враг-то расчётливый, хитрый. Не могу успокоиться. Пошёл в «особый отдел». Встретил младшего лейтенанта, доложился по уставу и рассказал о своих сомнениях. Он оживился, обрадовался и сразу же повёл меня к своему начальству. Начальник «особого отдела» был у нас майор, латыш, сумрачный и всегда внешне усталый. Выслушал он младшего лейтенанта, тот доказывает, что лейтенант Каменев — затаившийся враг, которого надо обезвредить. Расспросил про лейтенанта, как в разведке себя вёл, с солдатами на отдыхе, с кем общается. Подумал немного, недовольно посмотрел на нас, позвонил куда-то, что-то спросил и сказал: «Товарищ младший лейтенант, Вы сегодня с группой разведчиков за линию фронта пойдёте, вот там и проверите лейтенанта Каменева, а сейчас можете идти, а ты, Скорино, останься». Младший лейтенант побледнел, изменился в лице, что-то хотел сказать, но майор махнул рукой, и тот вышел. Майор дождался, когда закрылась дверь, посмотрел на меня и сказал: «Слушай, Скорино! Я о делах разведки много знаю, о тебе с лейтенантом тоже, но скажи мне, что у тебя — голова или пустой котелок? — и постучал пальцем по моему лбу. — Дурак ты! Ну что, верующий, крестился на церковь, разве в этом дело? Ты его дела видел, с ним работал? Тебя спас, сведения для командования принёс, а им цены нет. Ты же про него говоришь — враг. Я в 41-м году от самой границы шёл: отступление видел, окружение, панику, страх, храбрость, истинное бесстрашие, любовь к Родине. Вот когда довелось узнать людей. Все бы так воевали, как лейтенант Каменев. Ты знаешь, он в начале войны обоз раненых из окружения вывел. Раненого генерала с поля боя вынес. Не знаешь, а о людях с кондачка судишь! Сегодня в разведку пойдёте, командование решило, вот и посмотри за нашим младшим лейтенантом и твоим Каменевым. Выкинь из головы свою глупость и людям не рассказывай! Шагай да научись лучше людей распознавать. Я в молодости тоже горячку порол и много дров наломал, а теперь часто об этом жалею. Иди!» Удивился я разговору. Пошли ночью в разведку, «языка» брать. Младший лейтенант из «особого отдела» оказался отчаянным трусом, за нас прятался и никак от земли оторваться не мог, вперёд не шёл, старался быть сзади, когда к немцам шли. Взяли «языка», потащили. Вырвался младший лейтенант вперёд, а тут обстрел начался, он от страха бросился в какую-то яму, побежал во весь рост, тут ему осколком полголовы снесло. Через неделю опять послали нас по тылам немцев. Первую линию обороны прошли благополучно, потом в лесу нарвались на охранение артиллерийской части. Еле ушли. Дошли до условленного места, разошлись надвое, договорились, где встретиться. Лейтенант меня с собой взял. Два дня ходили, больше ночью. Наткнулись на большое танковое соединение, обходили стороной, пытались силы определить, но в конце концов сами с трудом спаслись. Долго уходили, петляли всячески, но ушли. Разыскали в лесу овражек, там листья сухие скопились, забрались в них, лежим. Устали, решили по очереди спать, но ни тому, ни другому не спится. Эх, думаю, была не была, скажу лейтенанту, что был в «особом отделе» и о нём говорил и как сам к вере отношусь. Рассказал, молчит лейтенант, как будто заснул. Потом, вдруг спросил: «а ты знаешь, что такое вера?» Не дожидаясь моего ответа, стал говорить. Рассказывает, и стало передо мной открываться что-то новое. Вначале показалось увлекательной, доброй и ласковой сказкой — это о жизни Иисуса Христа говорил, а потом, когда перешёл к самому смыслу христианства, потрясло меня. Рассказывал о совершенстве человека, добре, зле, стремлении человека к совершению добра. Объяснил, что такое молитва. Сказал о неверии и антирелигиозной пропаганде. И увидел я религию, веру совершенно не такой, как представлял раньше, не увидел обмана, темноты, лживости. Часа три проговорили мы, пока рассвет не обозначился. Я только спросил его: «а вот про попов говорят, что жулики они и проходимцы, как это с верой совместить?» Ответил лейтенант: «Многое, что про священников говорят, — ложь это, но было много и из них плохих. Ко всякому хорошему делу всегда могут из корысти пристать нечестные и плохие люди». — «Вы не из поповских детей, товарищ лейтенант?» — «Нет, не из поповских, отец врач, мать учительница, оба верующие, и я только верой живу и держусь, а то, что ты в «особый отдел» пошёл и обо мне говорил, так это не без воли Божией. Сам услышал, что майор тебе про людей говорил. Там тоже люди есть, и неплохие». Крепко в душу запал мне этот разговор. Пришли на сборный пункт. Двое раньше нас пришли. Передали по рации донесение и повернули к своим. Два дня ещё ходили, пробирались к линии фронта, кругом немецкие части. Разбили немцы нашу группу. Лейтенант да я остались неранеными, остальные полегли. Даже сейчас трудно понять, как к своим попали. Привязался я к лейтенанту, но через месяц перевели его в другую часть на повышение. Началось наступление, ранило меня тяжело. Встреча с лейтенантом Каменевым большой след оставила в моей жизни, заставила задуматься о многом, вероятно, подготовила меня к принятию веры. Хороший он человек был. Отправили меня в тыл. Попал в госпиталь под Вятку — в Киров. Пролежал пять месяцев и два ещё в санатории. Рана моя гноилась, началось заражение крови. Лечение не помогало, дальше — больше, и увидел я по лицам врачей, что не выкарабкаться мне, а тут ещё в отдельную палату положили, значит, безнадёжен. Ждут, когда умру. Жить, конечно, хотелось, но устал я от болей, лечения и ожидания чего-то страшного, неизвестного и давящего. Не смерти боялся, а чего-то другого.

Была у нас в госпитале сестра Марина, худенькая небольшая девушка с карими глазами. Весёлая, добрая и удивительно внимательная ко всем раненым. Любили мы её за чуткость и безотказность помочь нам. Бывало, все выздоравливающие влюблялись в неё по очереди, но она со всеми была одинаково хороша и поклонников держала на расстоянии.

Перевели меня в «отходную» палату, сознание временами теряю надолго, а то впадаю в забытье. Придешь в себя и видишь, что Марина то тебе укол какой-то делает, то лицо от пота протирает, то белье меняет. Лежу я как-то с закрытыми глазами, входит главный врач с группой врачей, обход делает. Палатный докладывает историю и в конце говорит: «Безнадёжен, начался общий сепсис».

Главный врач осмотрел и тоже сказал: «Безнадёжен».

Я лежу в полудрёме, но всё слышу и понимаю. Не знаю, днём или ночью, вероятно, ночью, пришёл в сознание и чувствую, стоит около меня Марина, полушепотом что-то читает и протирает мне лоб водой. Вслушался в слова и понял: молится она о моём выздоровлении. Открыл глаза, а она мне говорит: «Ничего, ничего, Платон, всё пройдёт», — и дала мне выпить воды. Потом я узнал, что вода была святая. Марина продолжала молиться. И так длилось недели две. Принесёт в пузырьке святую воду или кусочек просфоры, и мне каждый день даёт их, и всё молится и молится, как только около меня окажется. Ко мне приходила даже в те дни, когда её дежурств не было. Выходила и вымолила она меня у Бога.

Когда поправляться начал, много мне о вере говорила, молитвам научила. Ушёл я из госпиталя по-настоящему верующим. Она да лейтенант Каменев жизнь мою перевернули полностью.

Любил я Марину, словно мать родную, хотя она моих лет была. Главный врач, направляя меня в санаторий, сказал: «Мы вас с того света вытащили, но без сестры Марины и наша помощь не помогла бы. Выходила она вас, в ноги ей поклонитесь».

Но я-то уже знал, Кто мне вместе с Мариной помог, и дал себе слово, если жить останусь, то, как война кончится, пойду в священники. Сказал об этом Марине.

Отгремела война, демобилизовался я из-под Берлина и приехал в свой Ленинград и, прямо сказать, с ходу в семинарию. Пришёл, документы взяли, посмотрели и вернули. Я туда, я сюда — почему-то не принимают. Наконец отдал, и вдруг вызывают в военкомат, да и в другие учреждения вызывали. Стыдят, смеются, уговаривают: «Слушай, Скорино! Ты с ума сошёл! Кавалер полного набора орденов «Славы», других куча, звание старший лейтенант, а ты в попы. Армию порочишь!»

Поступил всё-таки. Нелегко учение мне давалось, знаний мало, образование — только семилетка, да и ту давно кончил. Очень трудно было. Да иногда и нарочно кое-кто мешал. Кончил семинарию, захотел в монахи, но тут меня в семинарии на смех подняли: «Куда ты, такой здоровый и во многом ещё неопытный, и в монахи, женись, священником будешь». Откровенно говоря, правы мои наставники оказались — не годился я, конечно, для монашеской жизни, да и где мог к ней готовиться?

Жениться надо, а я учусь в семинарии. Никуда не ходил и ни одну девушку не знаю. Назначение дают мне под Иркутск, а я ещё не иерей. Надо невесту искать. Раньше, до войны, много знакомых в городе было, а за эти годы растерял, а учась в семинарии, женщинами не интересовался и о женитьбе не думал, хотя и знал, что для священника это необходимо. Где невесту искать? Пошёл в храм и стал молиться, помощи у Господа просить. Долго молился, вышел на улицу, смотрю — на одной ноге кто-то ковыляет, обгоняю, а это бывший капитан из нашего полка.

Забыл сказать, войну-то я закончил старшим лейтенантом, а начал солдатом. Я к капитану бросился. Обрадовались. Он меня к себе пригласил. Разговорились про дела минувших дней, про сегодняшние житейские. Капитан балагур, весельчак, человек добрый, гостеприимный. Рассказываю, что семинарию кончил, должен быть священником, но жениться надо. Вижу, из всего моего разговора понял капитан, что мне жениться надо, а остальное за шутку принял.

«Есть невеста! — кричит. — Нинка, моя двоюродная». Познакомился я с ней дня через два, понравилась, и, кажется, я ей. Решил жениться, сделал через несколько дней предложение, о себе рассказал. Вначале, что я в священники готовлюсь, тоже не поверила, потом задумалась и дала согласие, только сказала: «Платон! А я-то неверующая». Ну, думал, неверующая, а каким я раньше был!

Пошёл в семинарию, рассказал. Выслушали не очень внимательно и благословили. Женился недели через две, посвятили в диаконы, потом в священники. Уезжать надо. Нина мне говорит: «Ты, Платон, поезжай, а мне ещё полтора года нужно, чтобы пищевой институт кончить».

Почему-то это у меня из головы вылетело, знал же, что учится. Надо ехать. Договорились, кончит — приедет. Откровенно сказать, тяжело уезжать было, полюбил я Нину. Верил, что приедет.

Да и о Нине рассказать надо. Роста невысокого, мне чуть выше плеча, худенькая, стройная, глаза большие, серые. Сама красивая-красивая, подвижная, язык острый, за словом в карман не полезет.

Уехал я за Иркутск. Село большое, церковь закрыта за смертью священника. Запущена, частично разрушена. Кое-как навёл порядок, две старушки помогали. Начал служить, а народу только три человека. Страшно стало. Где же прихожане? Но решил служить ежедневно. Неделю, месяц, три служу, никто не идёт. Впал в отчаяние. Поехал к владыке в город, рассказываю, что служу, а храм пустой. Что делать? Владыка выслушал и благословил служить, сказав: «Господь милостив, всё в своё время будет».

Зашёл я, уйдя от владыки, в городскую церковь, дождался конца службы и подошёл к старому священнику, рассказал ему свои горести. Позвал он меня к себе домой, обласкал и сказал: «Господь призвал Вас на путь иерейства. Он не оставит Вас. Всё хорошо будет — прихожане придут, и жена приедет. Молитесь больше». Подружился я с отцом Петром, часто приезжал к нему. Многим он меня поддерживал. Духовной жизни был человек.

Прошло полгода, а прихожан только восемь человек, а я всё служу. Материально стало трудно, буквально жить не на что. В свободное время стал подрабатывать, то крышу покрою, то сруб поправлю, то где-нибудь слесарной работой займусь. Во время работы с хозяевами поговоришь, им, конечно, интересно с попом разговор затеять. О вере, бывало, начинали спрашивать, я, конечно, рассказывал, стали прислушиваться, в церковь заходить. Сперва просто посмотреть, а потом и молиться.

Работу, конечно, делал честно, аккуратно, не хвалюсь, бывало, сделаешь — сам удивишься. Завод ленинградский меня к этому приучил. Заказчиков — хоть отбавляй.

К концу года в храм стало приходить уже человек восемьдесят-девяносто, в основном пожилые, а по второму году и молодёжь пошла.

Первое время в селе ко мне относились плохо, идешь по улице, мальчишки кричат: «Идёт поп — бритый лоб», — а часто просто бранными словами ругали.

Молодёжь задирала, смеялись. Придут в церковь, хохочут, мешают службе. Я вежливо их прошу, уйдут, ругаясь. Решили, что я безответный. За год жизни в селе избили меня очень сильно молодые ребята, шёл я вечером, вот и напали. Они бьют, я только прошу — не надо, а им смех бить попа.

Очень трудно было. Без Нины беспрерывно скучал, но наконец приехала. Рад был очень, а она сперва приуныла, не представляла своей жизни в деревне со священником. У Нины диплом инженера, устроилась мастером на большой молочный завод в нашем селе. Взяли охотно, хотя и придирались потом, что жена попа знающая, работящая, она во всём показывала пример.

Однажды шли мы с Ниной вечером, напали на нас четверо подвыпивших ребят, меня трое бить начали, а четвёртый пристал к Нине. Я прошу их оставить, Нина кричит: «Спасите», — а ребята бьют меня, а там жену на землю валят. Двое каких-то ребят в сторонке стоят.

Эх! Думаю, о. Платон! Ты же разведчиком был, в специальной школе учился разным приёмам, да и силушкой тебя Бог не обидел. Развернулся вовсю. Простите за слова фронтовые, не священнику их говорить, но «дал я им прикурить». Кого через голову, кого в солнечное сплетение, а третьего ребром ладони по шее, а потом бросился к тому, который на Нину напал. Разъярился до предела, избил четвёртого парня и в кусты кинул. Нина стоит, понять ничего не может. Двое ребят, что в стороне стояли, бросились было своим помогать, но когда я одному наподдал, убежали. Собрал я побитых ребят, да здорово ещё им дал. Главное, всё неожиданно для них получилось, не ждали отпора, думали — тюфяк поп, безответный. Собрал и решил проучить. Стыдно теперь вспомнить, но заставил их метров пятьдесят ползти на карачках. Ползли, пытались сопротивляться, я им ещё выдал. Нинка моя хохочет: «Не знала, что ты, Платон, такой! Не знала!» Злой я тогда очень был.

После этого случая относиться ко мне стали лучше, а ребята, которых я побил, как-то подошли ко мне и сказали: «Мы, тов. Платон, не знали, что Вы спортсмен, а думали, что только некультурный поп». Одного парня я года через два венчал, а у другого дочь крестил.

Понимаю! Осудите Вы меня за эту драку, не иерею это делать, но выхода не было. Если бы один шёл, а то с женой. Потом ездил, владыке рассказывал, он очень смеялся и сказал: «В данном случае правильно поступил, а вообще силушку не применяй. Господь простит!»

Несколько лет в селе прожили. В 1955 году девятого мая отмечали десятилетие Победы над Германией. Председатель колхоза и председатель сельсовета были старые солдаты. Объявили — будет торжественное собрание в клубе. Приглашаются все бывшие фронтовики и обязательно с орденами.

Нина говорит мне: «Ты, Платон, обязательно пойди».

Оделся я в гражданское платье, надел свои ордена и медали, а их у меня много: три ордена Славы всех степеней, ещё когда солдатом был, получил, четыре Красной Звезды, орден Ленина, Боевого Красного Знамени, три медали «За отвагу», две «За храбрость» и медных полный набор.

Прихожу в клуб, здороваюсь с председателем колхоза, узнал меня с трудом, смотрит удивлённо и спрашивает: «Ордена-то у Вас откуда?»

Отвечаю: «Как откуда? На войне награждён». Куда меня сажать, растерялся. Орденоносцы в президиуме сидят, а у меня орденов больше, чем у других, но я поп. Потом с кем-то посоветовался и говорит: «Товарищ Платонов! Прошу в президиум», — и посадил меня во втором ряду. Надо сказать, меня многие называли товарищ Платонов, принимая имя «о. Платон» за фамилию.

Стали фронтовики выступать с воспоминаниями, я подумал, подумал и тоже выступил. Конечно, понимал, что всё это может кончиться для меня большими неприятностями у уполномоченного по делам церкви и у епархиального начальства, но хотелось мне народу показать, что верующие и священники не тёмные и глупые люди, а действительно верят в Бога, идут к Нему, преодолевая всё и не преследуя каких-то корыстных целей.

С председателем колхоза я даже сдружился. После этого случая он относился ко мне хорошо. Рассказывал, что ему и председателю сельсовета нагоняй был от районного начальства, что попа с докладом выпустили. Воспоминания в доклад переделали.

Двенадцать лет прожил я в этом селе. Господь по великой милости Своей не оставлял меня с Ниной. Последние годы храм всегда был полон народу, относились ко мне хорошо, и власти особенно не притесняли.

Нина моя, конечно, не сразу к церкви пришла, но теперь, по-моему, куда больше меня в вере преуспела. Верит истинно, службу прекрасно знает и во всех церковных вопросах моя опора и помощник.

Сейчас в город перевели, там и служу. Трудно мне среди городских, но привыкаю.

Вот, кажется, и всё главное о моей жизни и о том, какими путями шёл я к Богу.

Простите! Вспомнил сейчас, как в первый раз услышал о Боге от верующего человека. Поразила меня эта встреча, заставила задуматься. Прочертила, конечно, какой-то след в моей душе, временами приходила на память, но было мне тогда четырнадцать лет, и жил я тогда в детском доме.

Был у нас преподаватель обществоведения Натан Аронович, фамилию забыл. Любили мы его. Вечера устраивал, диспуты, доклады, водил нас по музеям, руководил кружком антирелигиозной пропаганды, вечно был с нами.

Поступил в детдом парнишка лет четырнадцати, Вовка Балашов, видимо, из интеллигентной семьи. Молчаливый, замкнутый. Учился хорошо. Пробыл у нас полгода, и кто-то из ребят заметил, что Вовка крестится. Дошло до преподавателей. Не знаю, о чём они говорили, но были тогда в моде в школах литературные суды над Чацким, Онегиным, Татьяной Лариной, Базаровым и другими героями произведений, которые мы тогда проходили. Обычно суд происходил в зале. Был председатель, обвинитель, защитник и обвиняемый — судимый литературный герой. Преподаватель всегда сидел в стороне и почти в «ход суда» не вмешивался.

Натан Аронович решил устроить показательный суд над Иисусом Христом и христианством. Обвиняемым решили сделать Вовку Балашова, одели его в простыню, чтобы он походил на Христа. С нами Натан Аронович целую подготовку провёл по осуждению Христа и веры. Обвинитель — Юрка Шкурин, защитник — Зина Фомина, председатель Коля Островский, человек семь свидетелей и два класса публики — 7 «А» и 7 «Б».

Мы все страшно заинтересовались, готовились дней десять втайне, от Вовки, но тем временем стали звать его «Христосик». За день до суда Вовке сказали, что он будет обвиняемым и изображать Христа. Вовка стал отказываться, протестовал, но его не слушали. Потом мы узнали, что многие преподаватели возражали, но Натан Аронович настоял. Мы видели, что Балашов за какой-то один день осунулся и издёргался.

Собрался суд! Председатель Коля Островский открыл заседание. Балашов простыню не надел, стоит бледный, ни кровинки в лице. Девчонки его жалеют, нам, зрителям, тоже как-то не по себе. Председатель спрашивает Вовку: «Признаёте себя виновным?» Надо было ответить: «Не признаю», и тогда заседание превращалось в спор нескольких сторон. В какой-то степени это было интересно. Спорили, обсуждали, доказывали, читали отрывки из произведений, цитаты — в результате чего облик «судимого» литературного героя обрисовывался более полно, лучше усваивалось произведение. Вся суть суда заключалась в споре, а Вовка Балашов взял да и ответил: «Я верующий! Суда не признаю, у каждого есть своя свободная совесть», — и сел.

Начали допрос. Вовка молчит.

Суд растерялся, заведённый порядок нарушился. Натан Аронович сделал знак председателю, чтобы речь начал прокурор. Юрка Шкурин встал и закатил речь: «Пережитки капитализма, кулаки, попы, мощи», — и закончил опять пережитками капитализма… Хорошо говорил, мы аплодировали. Защитник Зина Фомина тоже долго говорила. Отметила пережитки прошлого, низкую культуру обвиняемого, влияние среды и прочее, и прочее. Вообще её речь получилась бо́льшим обвинением, чем Юрки Шкурина. Мы опять аплодируем. Потом стали вызывать свидетелей. Каждый из них приводил цитаты из антирелигиозных книжек, журналов, и даже кто-то показал карикатуру на Христа из журнала «Крокодил». Всем было весело и интересно. Председатель вдруг обнаружил, что речи прокурора и защитника должны были быть произнесены после вызова свидетелей, но, увидя, что ничего уже сделать нельзя и довольный ходом суда, предложил последнее слово обвиняемому Балашову.

Натан Аронович сидел довольный и по своей всегдашней привычке, когда был в хорошем настроении, потирал руки.

Думали мы все, что Вовка после всего сказанного откажется от последнего слова, а он встал и заговорил. Словно тяжесть с себя сбросил какую-то, выпрямился и стал даже выше ростом. Заговорил, и мы, что называется, рты раскрыли. Говорит о добре и зле, о чём Иисус Христос учил, почему он верит в Бога, что мы все бедные, жалкие, потому что не верим, что душа и ум наш от этого пусты. Он никогда не бывает один, с ним всегда Бог, «на Которого у него надежда и в Котором сила».

Говорит, голос дрожит, вот-вот расплачется.

Натан Аронович делает председателю знак, чтобы он заставил Вовку Балашова замолчать, а тот не хочет прерывать Балашова. Вовка закончил словами: «Да, я верующий, и это моё дело. Судить меня никто не имеет права. У каждого человека есть совесть, она свободна, и другие люди не должны навязывать свои взгляды. Я верю в Бога и рад этому», — и остался стоять.

Говорил хорошо, захватил всех сидящих в зале. Мы ему устроили овацию. Никто из нас не думал, что молчаливый и застенчивый Вовка Балашов так мог говорить, откуда слова брал.

Прокурор, защитник, суд растерялись. Ребята народ честный, поняли Вовку, поняли, что мы не имеем права судить человека за его убеждения, да, кроме того, очень искренней и непосредственной была его речь, не вымученной.

Натан Аронович вскочил и крикнул председателю: «Зачитывайте приговор!» — а Коля Островский смущённо ответил: «Он же не виновен». И в воздухе повис вопрос: «Кто не виновен? Христос или Балашов?» — и как-то получилось так, что никто не виноват.

Натан Аронович передёрнулся, лицо пошло пятнами, голос сорвался, и он почти прошипел: «Довольно комедию разводить, нет никакого Христа, христианство — неудачное извращение иудейской религии. Это выдумки. Бога нет. Балашов нёс вредный бред. Читайте приговор!»

Председатель Коля Островский посоветовался с «заседателями» и объявил: «Суд решения, ввиду непонятных обстоятельств, не принял».

Расходились мы с заседания суда с тяжёлым сердцем, невесёлые. Потом были долгие споры, но что-то засело внутри у каждого из нас.

Недели через две Балашова перевели, по настоянию Натана Ароновича, в детский дом трудновоспитуемых ребят, а любимый преподаватель Натан Аронович потерял нашу любовь, и мы не тянулись больше к нему.

Оглядываясь назад, вижу, что Господь многими путями вёл меня к Себе. Лейтенант Каменев, сестра Марина, Вовка Балашов, учёба в семинарии, женитьба на Нине, трудная вначале жизнь в селе священником, служба в разведке и многое, многое другое, что я не рассказал Вам, были теми ступенями, по которым вёл меня Господь».

Спросила я о. Платона: «Как Вы узнали отца Арсения?»

«В храме, где я служу теперь, есть у меня духовный сын, хороший знакомый и друг отца Арсения, вот и попросил он у него разрешения приехать мне сюда. Вот и приехал. Благодарю за это Бога. Всю жизнь свою в его руки отдал, уезжаю прямо-таки обновлённым.

Приеду домой — Нину сюда направлю. Отец Арсений сказал, чтобы приехала».

Плотик

Встретилась я с Василием Андреевичем в начале 1970 года в доме Надежды Петровны. Среднего роста, немного смугловатый, с открытым взглядом, он не произвёл на меня особого впечатления. Был молчалив, собран, о себе не стремился рассказывать.

Встречались несколько раз во время приездов к о. Арсению по субботам или воскресеньям за общим столом, однажды даже ехали вместе в Москву. Разговорились; больше говорила я, рассказывала о жизни о. Арсения в лагере, что-то о себе. Василий Андреевич внимательно слушал, а на мои вопросы отвечал односложно. Спросила, как он пришёл к Богу и к о. Арсению. Ответил, что в 1968 году его привёл о. Федор Петровский, знавший о. Арсения в пятидесятых годах по лагерю и ставший ещё тогда его духовным сыном.

О. Федора встречала два или три раза также за общим столом и знала, что служит в церкви Святой Троицы где-то под Калугой.

В один из моих очередных приездов опять встретилась с Василием Андреевичем. Собралось нас в эту субботу в домике Надежды Петровны человек десять, мы почти заканчивали пить чай. Разговор был оживлённый, вспоминали войну 1941–45 годах; кто-то упомянул, что участвовал во взятии Кенигсберга в апреле 1945 года. о. Арсений внимательно слушал говорившего и вдруг, обернувшись к Василию Андреевичу, сказал:

— Расскажите о переправе через Днепр.

Василий Андреевич от неожиданности смутился, потому что взоры всех сидящих за столом обратились на него. Помедлив, начал рассказывать о переправе и о чудесном спасении. Мы с глубоким интересом слушали, а когда Василий Андреевич закончил, о. Арсений сказал:

— Напишите об этом подробно, о таком люди должны знать!

Месяца через три Василий Андреевич передал мне написанное, и я, ничего не изменив, дала только название.

* * *

Дивизию нашу сосредоточили на левом берегу Днепра (был октябрь 1943 года) и приказали форсировать Днепр. Плоты, лодки, плотики стали сразу после приказа изготавливать. Делали всё сами из заборов, сараев, крестьянских домов, разбитых повозок. Сформировали из нас группы по пять, восемь, десять человек во главе с сержантами или младшими лейтенантами и приказали строить плоты и плотики. Пришёл лейтенант из саперного батальона, показал, что и как делать. Наука несложная: сколотили и связали большие плоты и огромное количество плотиков. Сделали шесты, длинные грубые вёсла.

К вечеру (кажется, 10 октября) плавсредства были готовы. Погода пасмурная, дождливая, холодная; ветер порывами, темень непроглядная. Около десяти вечера спустили плавсредства на воду; к нашему плотику прикрепили пулемёт, у каждого солдата был автомат. На больших плотах установили и привязали орудия, разобранные миномёты. Минут за двадцать до начала переправы наша артиллерия повела шквальный огонь по правому берегу для подавления немецких огневых точек, артиллерии, миномётов, живой силы. Немцы вначале обстреливали нас не часто, но как только обнаружили двигающиеся по Днепру, под прикрытием нашего огня, лодки, плоты и плотики, открыли ураганный огонь по левому берегу и плавсредствам, двигающимся по воде.

Ширина Днепра в месте нашей переправы не превышала пятисот метров. Отплыли мы от своего берега метров сто пятьдесят. Вначале мины и снаряды немцев падали беспорядочно, но потом огонь стал прицельным. Лодки, плоты, плотики раскачивались, заливались водой, переворачивались, тонули.

Осколки мин и снарядов визжали, шипели вокруг нас; люди сбрасывались взрывной волной в воду убитыми, ранеными и шли на дно. Часть лодок и плотов плыла по реке уже без людей. Иногда кто-нибудь из тонущих взбирался на них и помогал другим взобраться. То там, то здесь на поверхности появлялись головы плывущих, люди хватались за брёвна, доски от разбитых плотов, пытались вплавь добраться до правого берега, но большинство тонуло.

Вода была ледяной. На лодках и плотах, уцелевших от обстрела, солдаты старались попавших в воду вытащить. Сквозь грохот разрывов прорывались голоса тонувших, раненых и солдат, старающихся уцепиться за бревно, лодку, плот.

— Помогите, спасите! — кричали люди, то погружаясь в воду, то появляясь на поверхности. Кем-то отдавались команды: «Вперёд, вперёд!» — и постоянно звучала исступлённая ругань.

На нашем плотике плыло восемь человек с полным боекомплектом гранат, дисков к ППШ и привязанным к доскам пулемётом. У всех были грубые вёсла, но гребли только четверо, всем грести было невозможно. Чем ближе подплывали к правому берегу, тем ожесточённее был миномётный огонь и прицельный огонь тяжёлых пулемётов, бивших по плотам и лодкам. Наша артиллерия по-прежнему вела интенсивный обстрел немецких огневых точек и окопов, расположенных на высоком правом берегу.

Над переправой немцы «повесили» множество осветительных ракет, медленно спускающихся на парашютах. Стало светло, словно днём. Рядом с нашим плотиком упала большая мина, взрыв подбросил его, поставил почти вертикально. Я и сержант ухватились за поднявшийся край и удержались, двое из спасённых держались за привязанный пулемёт, остальных сбросило в воду. Плотик взлетал и опять падал да волнах, образованных взрывами, и вот-вот должен был опрокинуться, но чудом удерживался на плаву. Сержант и я гребли и гребли к правому берегу. Вёсел уже не было, их перебило осколками мин или вырвало из рук. Гребли выловленными досками обломками. Бойцы, вытащенные нами из воды, были полностью деморализованы и нам не помогали.

Правый берег возвышался над водой, на высотах его прочно окопались немцы, полностью просматривая при мертвенном свете ракет реку и левый берег. Наша задача была доплыть до немецкого берега и, под его прикрытием, сосредоточиться группами, подняться вверх и уничтожить укрепления, узлы сопротивления, живую силу.

Вода кипела от взрывов; тысячи осколков от мин и снарядов во всех направлениях пронзали воздух, убивали и ранили солдат, ломали брёвна плотов и лодки. Надежды добраться до берега не было, да и там нас ждала смерть, но мы гребли и гребли. Иногда кто-нибудь из находившихся в воде хватался за наш плотик или за протянутую нами руку, но осколки поражали людей, и они тонули. Многие не умели плавать и тонули сразу, намокшее обмундирование и оружие тянули на дно.

До берега оставалось метров сто (это сейчас, через десятилетия, оцениваю расстояние, тогда об этом не думал), и здесь из шестиствольного миномёта немцы дали залп, вокруг кучно легли мины, плотик взлетел, снова упал, и двое солдат, спасённых нами и цеплявшихся за доски, были убиты осколками, только сержант и я остались живы, всё время гребли, и ни один из нас не получил даже царапины.

Что спасало и уберегало нас? Что?

Брызги воды при взрывах секли по лицу, рукам, а мы всё гребли и гребли. Рядом прогремел взрыв, плотик завертело, закачало, и я понял, что сейчас мы погибнем.

Сержант опустил остаток весла, замер, и сквозь взрывы, вой мин, осколков и снарядов я увидел и услышал, как он несколько раз перекрестился и отчётливо сказал: — Помилуй меня, Господи, прими дух мой с миром, а если сохранишь жизнь — уйду в монахи и стану иереем, но не как я хочу, Господи, а как Ты. Помилуй меня, Господи.

Несмотря на то что вокруг слышались оглушительные взрывы, крики людей, ужасающая ругань, я чётко услышал сказанное. Мне было девятнадцать, что я знал в то время о Боге — обрывки высказываний! Но где-то в сознании глубоко-глубоко всегда жила мысль: есть что-то высшее, вероятно, это Бог, но о православии, христианстве не знал ничего.

То, что сделал сержант, удивило меня, вероятно, он тоже хотел жить и поэтому обратился к Богу. Хотелось и мне остаться живым, и я, с истинной верой внутренней и мольбой, тоже перекрестился несколько раз и сказал: — Господи, помоги и спаси! Обязательно приму крещение. Помоги, Господи!

О таинстве крещения из разговоров в семье, хотя и неверующей, я знал. И, пока мы плыли, всё время просил Бога спасти нас.

Плотик перестал крутиться. Сержант сказал:

— Грести буду я, а ты людей из воды вытаскивай. Схватывал утопающих за руки, одежду и втаскивал на плотик. Вытащили мы с сержантом восемь человек, некоторых с оружием, двое были ранены. Плотик сильно перегрузился, до берега оставалось метров пятьдесят; гребли все спасённые солдаты — палками, руками, кто чем мог. Немецкие мины и снаряды нас больше не достигали, высокий берег Днепра защищал. Но опасность быть убитым не уменьшилась — из прибрежных окопов немцы поливали нас автоматным и пулемётным огнём.

Наконец плотик ткнулся в берег, вытащили раненых, положили на песок, сняли пулемёт. На узкой полосе берега уже скопились солдаты и офицеры, в начале командовал лейтенант, потом его сменил майор, которого, оказывается, мы вытащили из воды. Ну, дальше рассказывать о войне уже нет смысла, переправа продолжалась, высаживались всё новые группы солдат и офицеров. Трудно сказать, но думаю, что из каждой сотни переплывавших Днепр, гибло шестьдесят — семьдесят человек.

В памяти сохранилась фамилия сержанта — Петровский, но ни лица, ни роста не запомнил. Прибыл он в нашу роту после тяжёлого ранения за два дня до форсирования Днепра, а после переправы и боя на правом берегу я с ним не встречался, думал, что убит. Был приказ, что солдат и офицеров, первыми захвативших плацдарм на правом берегу Днепра, представлять к званию Героя Советского Союза, но я получил только медаль «За боевые заслуги».

Начал и закончил войну солдатом, в Маньчжурии, в декабре 1945 года.

Кончилась война, о своём обещании креститься всегда помнил, но не исполнял, хотя читал Евангелие, Ветхий Завет, но в нём запутался; брал у знакомых пожилых людей книги религиозного содержания, изданные до 1917 года; однажды даже дали годовую подписку журнала «Паломник» за 1910 год, чуточку стал разбираться и стал твёрдо верить — Бог есть, о своём обещании креститься ни отцу, ни матери, ни жене никогда не говорил, а в то же время мучился, что не исполняю своего обещания.

Я отчётливо сознавал, что Господь спас при переправе сержанта Петровского и меня. Иногда возникала мысль: а как же остались живы другие солдаты и офицеры, были они верующие или нет? Ответа не находил.

Прошло почти двадцать лет; в 1965 году пришли мы с женой к нашим хорошим друзьям на день рождения хозяйки дома. Мы любили эту семью, они были душевные люди, помогали многим и нам тоже. Я знал, что они верующие, часто ходили в церковь, но никогда не смел рассказать о своём обещании. За столом собралось человек восемнадцать — двадцать, вначале разговор, как это бывает всегда, вёлся на самые разнообразные темы, но потом перешёл на то, кто и каким путём пришёл к Богу, и я понял — все собравшиеся глубоко верят в Бога, и мысль, что я не исполнил своего обещания, словно пронзила меня.

Некоторые рассказывали подробно, другие говорили, что верили с детства, третьи — как нашли Бога и не могут жить без Него. Напротив меня сидел человек моих лет, которого хозяин дома называл Сергеем, и он стал рассказывать, как Господь привёл его к вере на войне, в 1943 году, при переправе через Днепр. Он говорил:

— Верующий я всегда был с малых лет и всегда Бога в душе своей нёс. Переправлялись мы в конце сентября через Днепр на плотах — в общем, его рассказ почти в точности совпадал с моим, только переправа была в другом месте. — Страшно было, не то слово, смерть безжалостная, беспощадная, шла за каждым из нас, из десяти человек восемь гибли: тонули, падали убитыми. Стою на плоту — плот большой был, с орудием; люди падают убитыми, тонут. Перекрестился я мысленно и положился на волю Божию, стою и читаю молитву Богородице «Взбранной Воеводе победительная» и «Господи, прости и помилуй». Греб веслом и всю переправу эти молитвы читал, потом стал после молитвы Матери Божией добавлять «Да будет воля Твоя! Сергий Преподобный, моли Бога о нас!» После этой переправы ещё более в вере укрепился, сейчас в церкви иподиаконом, но хочу священником стать.

Впился я в него глазами, а Сергей меня спрашивает:

— А вы на войне были? — Смутился я отчего-то, замешкался с ответом, а жена моя, Мария, сказала:

— С первых дней войны до декабря 1945 года.

— Друг у меня есть, — сказал Сергей, — друг он мне и духовный отец — Федор Петровский. Тоже участвовал в переправе через Днепр на плоту; из восьми человек отплывших только он да солдат живы остались и даже ранения не получили. Отец Федор, переплывая Днепр и видя гибель неминучую, дал Господу обещание, — если жив останется, то монахом станет и иереем, что и сделал после войны. Сейчас в церкви Святой Троицы трудится, в Калужской области.

Не случайна была эта встреча с Сергеем — неисповедимы пути Господни — Промысл Господа вёл меня к ней. Договорился с Сергеем Николаевичем в следующий выходной день поехать к о. Федору — а вдруг это бывший сержант Петровский?.. Ехали автобусом до Калуги, потом опять автобусом до городка, а у самой церкви Святой Троицы и сошли. Волновался я сильно, очень хотелось, чтобы сержант Петровский оказался о. Федором. Пока ехали, вставало передо мной видение боя, переправа, крики тонущих, взрывы, мертвящий свет осветительных ракет, болтающийся плотик, гибнущие люди. Руки и головы солдат и офицеров, то появляющиеся из воды, то хватающиеся за края плотов, доски, обломки или исчезающие в глубине люди. Петровский и я, стоящие на плотике, и моё обещание, не выполненное до сих пор.

Отец Федор Петровский сразу узнал меня и во второй наш приезд крестил жену и детей.

Если только вдуматься, что было со мной, то понимаешь великую силу провидения Господа нашего Иисуса Христа, заботу о спасении души человеческой и милость Его к нам, слабым духом и верой. Отец Федор стал нашим духовным отцом, другом, близким человеком, он и привёл меня к о. Арсению, с которым встретился в 1950 году, в лагере, уже будучи иеромонахом, и до самой кончины которого был духовным его сыном.

Скромный, застенчивый и мягкий, он совсем не напоминал того смелого сержанта Петровского, с которым я плыл на плоту; потом я узнал, что и в церковной своей жизни он стоек и смел, особенно это проявилось во время хрущевских гонений на Церковь.

Вот так я пришёл к вере, потеряв двадцать лет из неразумия, непонимания истинного пути жизни человеческой.

1973, 1979 г.

В. А. Чичагов.

Из архива В. В. Быкова

Мост

Пришёл я к Богу на войне, при взрыве моста на горной речке. Рассказывать о своём детстве не буду, скажу только, что в семье в Бога никто не верил. Только тогда, когда я уезжал летом на каникулы, тётя Нюра, сестра отца, учила меня молиться и читала Евангельские истории по какой-то растрепанной книжке; было интересно, но как-то проходило стороной. Она заставила меня выучить несколько молитв: «Отче наш», «Взбранной Воеводе победительная» и какие-то ещё, но мне запомнились только эти и ещё «Господи, Иисусе Христе Боже наш, не остави нас, грешных, Своей помощью».

Дома сердились на тётю Нюру и даже выговаривали ей, но она сестру и меня всё же крестила и была моей крестной матерью, а когда я бывал у неё, водила меня к священнику, о. Павлу, доброму и хорошему человеку. Мама и папа не знали, что мы были крещены.

В 1940 году взяли в армию, послали в танковое училище, кончить не успел — началась война. Направили в действующую армию, часть разбили; отступали, переформировывались, стал пехотинцем, артиллеристом и даже, на короткое время, связистом.

Отступали от Ростова, добрались до Кавказа, сперва бои шли в предгорьях; вошли в горы, часть нашу разбили, осталось человек двадцать под командованием капитана, и стали мы самостийными партизанами; но вскоре с местным партизанским отрядом соединились и стали сильно досаждать немцам на железных дорогах и шоссе. В боях участвовал многих, Бог хранил, и даже ни разу не был ранен, но о Боге не вспоминал. Но написать должен об одном особенном событии.

На железной дороге, находившейся от отряда в десяти — двенадцати километрах, был мост над бурной горной речкой, который немцы тщательно охраняли. По обеим сторонам моста были построены небольшие казармы, где жила охрана. Днём и ночью по мосту ходили солдаты, а ночами опоры моста освещались прожекторами. Каждый проходящий состав тщательно обыскивали и гражданских лиц не возили.

Для командования этот мост было особенно важно уничтожить, так как он был частью основной транспортной магистрали, по которой снабжались немецкие войска.

Был получен приказ: во что бы то ни стало взорвать мост. Попробовал наш отряд подойти к мосту со стороны правого берега, потом левого, но, понеся большие потери, мы ничего сделать не смогли.

Вероятно, приходил приказ за приказом из Москвы, но мост взорвать не удавалось. Тогда было принято решение взорвать опоры моста, подойдя к ним по реке. Создали несколько штурмовых групп, провели десятки учений, но четыре штурмовые группы, даже не дойдя до опор, погибли в воде.

Река была бурная, вода стремительно неслась вперёд, ворочая камни, ударяясь о скальные завалы. При этом температура воды была, вероятно, три — четыре градуса.

Пятой штурмовой группой была моя, я был старшим. Командование понимало, что подорвать опоры, подойдя по реке, невозможно, но нас всё равно послали.

В группе нас было пятеро: Сомов, русоволосый колхозник из-под Костромы; грузин Сванидзе, красивый, подвижный и добродушный; эстонец Карл, носивший почему-то русскую фамилию Хохлов, всегда угрюмый, молчаливый, но добрый и отзывчивый на чужую беду; Стогов, учитель из Коврова, и я, москвич. Не удивляйтесь обилию подробностей — взрыв моста стал поворотным моментом в моей жизни.

Подойти к мосту по берегу можно было не ближе чем на сто — сто двадцать метров, дальше уже располагались ДОТы и всё было оцеплено колючей проволокой. Вышло нас с базы десять человек — бойцы несли наше снаряжение: взрывчатку, бикфордов шнур, взрыватели, упакованные в непромокаемые мешки; наша группа шла налегке. Шли горными тропами. Дул пронизывающий ледяной ветер. Река ревела, шумели бьющиеся друг о друга камни, и даже в эту тёмную ночь были видны отблески водяных гребней и волн. Глубина реки, по данным разведки, не превышала полутора — двух метров, но весь путь надо было пройти в стремительно текущей воде, сбивающей с ног, ворочающей камни, образующей бесчисленные водовороты и при этом нестерпимо холодной.

Дошли до места, бойцы сложили наши вещи, и мы стали раздеваться, снимая теплую одежду; остались в чёрных майках, штанах и лёгких ботинках, подвязав их проволокой к ногам. Прикрепили непромокаемые мешки и начали входить в реку»

Первым входил Сомов, молча поклонился на четыре стороны и бросился в реку; вторым — эстонец Хохлов, деловито осмотрелся, словно раздумывая о чём-то, постоял две-три секунды и медленно сошёл в воду, сказав: «Прощайте, товарищи!» Стогов, проходя мимо меня, выругался, длинно и вычурно, и сказал: «Пошли, командир, смерть это, верняк!»

Четвёртым был Сванидзе, он подошёл к воде, трижды перекрестился и что-то сказал по-грузински.

Замыкающим вошёл я — вода мгновенно обожгла тело. Провалившись в яму почти по горло, был вытолкнут течением и ударился о камни. Холод сжал тело, парализовал руки, ноги, дыхание словно остановилось. Плыть или сопротивляться течению было невозможно — оно швыряло, било, бросало на камни.

И вдруг молитвы, выученные когда-то с тётей Нюшей, мгновенно возникли в памяти. Я знал, да все мы знали, что сто двадцать метров с мешками взрывчатки нам до средней опоры не пройти, мы обязательно погибнем, как погибли шедшие до нас группы. И, понимая это, я стал молиться Матери Божией: «Взбранной Воеводе победительная, яко избавльшеся от злых, благодарственная восписуем Ти раби Твои, Богородице, но яко имущая державу непобедимую, от всяких нас бед свободи, да зовем Ти, Радуйся, Невесто Неневестная!» И: «Господи, Иисусе Христе, не остави нас, грешных». Борясь с течением, я всё делал автоматически, повторяя беспрерывно молитвы; и в остальной своей жизни не одну тысячу раз повторял и повторяю эти молитвы.

Мы не плыли, нас несла вода, била о камни, холод сковывал тело, но, когда я стал молиться, страх и беспомощность отошли от меня. Молился я не о спасении наших жизней — мы знали, что не дойдём до опор моста и погибнем — я, мало верующий (тогда) человек, молился, чтобы Господь принял наши души. Течение несло вперёд, мы взбирались на скользкие обломки скал, тащили взрывчатку, проваливались в ямы.

Впереди меня шёл Сванидзе, мы помогали, как могли, друг другу. Были пройдены первые несколько десятков метров, и вдруг около меня появился Сомов, шедший первым. Кажется, он крикнул: «Прощайте!» — и ушёл под воду. Было приказано двигаться только вперёд и не спасать погибающего, но мы всё же попытались, но это было бесцельно. Прошли ещё десятка два метров, и Карл Хохлов сказал: «Всё, командир! Возьми взрывчатку, свело ноги, тону!»

Нас осталось трое — Стогов, Сванидзе и я. Что мы делали, когда течение бросало нас на камни и било о них — не помню, я только молился; холод и боль во всём теле словно покрывались молитвой к Божией Матери.

Мы трое ещё были живы и находились уже в десяти — двенадцати метрах от центральной опоры моста.

Избитые о камни, окоченевшие, потерявшие от боли и холода все силы, взобрались на скалы, выступавшие из воды, но от ледяного ветра сползли в воду.

Казалось, опора была рядом, но немцы, опасаясь взрыва моста, по воде натянули на тросах сетку; деревья, принесённые рекой, создали настоящий завал, который необходимо было преодолеть. Не буду рассказывать, как мы это сделали, но подобрались к натянутой сетке — надо было нырять под неё. Беспрерывно молился Пресвятой Богородице и Господу Иисусу Христу, только это и заставляло сейчас меня жить. Первым под сетку нырнул я, Сванидзе стал передавать мешки со взрывчаткой. Стогов, держась за плавающие деревья, вдруг захохотал и исчез под водой. Нас осталось двое. Сванидзе нырнул под сетку, мы выползли на скользкое основание, на котором стояла средняя опора. Обессиленные и замерзающие, лежали на ледяном грунте. Ни я, ни Сванидзе ничего не говорили друг другу, мы подползли к опоре и стали укладывать мешки со взрывчаткой около неё. Но вдруг луч прожектора медленно пополз над мостом, спустился вниз, к опорам, задержался и опять ушёл вверх. Так повторилось несколько раз. Мы распластались около опоры, луч прожектора опять опустился, и очередь крупнокалиберного пулемёта ударила в скальное основание, это продолжалось секунд пятнадцать — двадцать. Луч прожектора ушёл, пулемёт замолчал. Возможно, немцы заметили что-то неладное, а, может быть, это была очередная проверка. Я продолжал молиться и укладывал со Сванидзе взрывчатку. Время от времени луч прожектора опять вползал на скальное основание, а пулемёт продолжал обстреливать пространство около опоры.

Последние силы и последний запас тепла, сохранившиеся в теле, уходили; руки не гнулись, ноги не действовали, я лежал и молился. Надо было достать взрыватели, они висели у меня на шее в мешочке, но руки не поднимались. Сванидзе лежал на обледенелом основании. «Господи, Иисусе Христе, помилуй! Не остави нас, грешных! Пресвятая Богородица, помилуй нас!» Сванидзе подполз ко мне, нагнулся к моему лицу и сказал: «Ты что, молишься? Давно слышу сквозь шум воды, это хорошо, я тоже всё время молился, Бога призывал», — сказал и затих. Я подполз к опоре, после сказанных Сванидзе слов меня что-то словно толкнуло и дало силы — сорвал с шеи пакет со взрывателями, установил их, упал, и в это мгновение луч прожектора осветил основание опоры, камни, берег, и пулемёт очередь за очередью начал бить по скальному основанию. Прожектора и пулемёты били с правого и левого берега, осколки скалы летели в разные стороны. Трассирующие пули огненными нитями прорезали темноту ночи, то приближаясь, то удаляясь от опоры.

Лучи прожекторов перебегали с берега реки на опоры, скользили по реке и снова возвращались к скальному основанию. Внезапно погасли прожектора, замолкли пулемёты. Сванидзе вскочил, перекрестился широким крестом и, сказав по-русски «С Богом», — бросился в воду. Опять забили пулемёты, вспыхнули прожектора, осколок камня ударил меня по голове, я потерял сознание.

От режущей боли в спине очнулся и опять начал молиться. Всё было готово к взрыву, но отползти от опоры не было сил. Продолжая молить Господа и Матерь Божию, просил принять душу мою. Всё, что когда-то говорила и чему учила меня тётя Нюша, пришло и встало в сознании.

Осталось только произвести взрыв. Умолял Господа простить меня, защитить и сохранить мать, отца, сестру и ещё и ещё раз простить меня за прежнее неверие. Мысль, что сейчас умру, не беспокоила меня; молился только о спасении души; вдруг, внезапно, возник передо мной о. Павел, крестивший меня и ставший крестным отцом. Строгий и в то же время какой-то лучезарный, стоял он около меня, благословил и чётко и властно произнёс: «Иди, Константин! Иди! Матерь Божия защитит тебя!», и я, лежащий на ледяном скальном основании, бездыханный, окоченевший, вдруг поднялся и шагнул в темень ночи, в бушующую реку.

Огромный столб пламени, грохот взрыва потрясли берега, а я оказался за двести метров от моста и держался за ветки деревьев, потом бойцы поста, дежурившие у поворота реки, тащили меня на берег. Лежа на берегу, был ещё во власти молитв и слов о. Павла: «Иди, Константин, Матерь Божия защитит тебя!»

Сознание работало, и я, только что умиравший, замёрзший и недвижимый, сейчас мог стоять, пока меня одевали в сухое обмундирование, и даже отвечать на вопросы. Там, где был мост, захлёбывались пулемёты, бегали по берегам лучи прожекторов, надрывно гудел паровозный свисток. На берегу лежал живой Сванидзе, завёрнутый в шинель, и мёртвый Стогов. Сванидзе тяжело заболел психически, и его месяца через два отправили на большую землю. Всю дорогу я молчал и даже часть пути шёл, но потом силы оставили меня, и партизаны взяли меня на руки.

В 1962 году разыскал Сванидзе, приехал в Грузию. Жил он в деревне, в доме, окружённом садом и виноградником; следы психического заболевания полностью исчезли. Был очень верующим человеком, каждое воскресенье ездил на машине в небольшой городок в церковь.

Какова была наша встреча, Боже мой! Мы, здоровые, сорокапятилетние мужчины, плакали, как дети, что-то пытались вспомнить, сказать, а наши жены стояли рядом и не знали, что делать. В 1984 году Илья Сванидзе скончался.

А к о. Арсению в 1965 году я приехал первый раз с его духовной дочерью, нашим добрым другом Ниной Павловной, по его благословению написал эти воспоминания.

Когда я рассказал о том, что было со мной, о. Арсений сказал:

— Я верю, с Вами произошло подлинное чудо. Испокон веков известно, что молитва крестного отца и крестной матери (а здесь крестный отец был иерей!) творит чудеса. Благодарите Господа Бога и Матерь Божию за проявление великой милости. Молитесь перед иконой «Взыскание погибших» (празднование 5/18 февраля) и «Нечаянной радости» (9/22 декабря). Воспоминания напишите.

Вот так я пришёл к вере и Господу нашему Иисусу Христу и несказанно полюбил Матерь Божию, чем сейчас и живу.

1966–1989 гг.

Константин Шевров.

Из архива В. В. Быкова.

Высота[9]

Мы сидели с Сергеем Петровичем и долго говорили о духовных детях о. Арсения, о Церкви, о семьях и о том, какими дорогами приходит человек к Церкви, к познанию Бога; и у меня возник вопрос: что привело его самого к Церкви?

Сергей Петрович помедлил с ответом, видимо, обдумывая его, и сказал: «Это длительный и мучительный рассказ, охватывающий детство, отношения, сложившиеся в семье между отцом и матерью, двойственность моего сознания под влиянием воспитания, вернее сказать — двуличность. Решающую роль сыграли годы, проведённые на войне, и люди, встреченные в жизни. Одно от другого неотделимо. Если у Вас хватит внимания и терпения, расскажу. Коротко не обещаю».

Прежде всего в общих чертах обрисую Сергея Петровича: это был человек, много испытавший на своём веку; лицо доброе, задумчивое, с еле заметными шрамами; голову покрывали тёмные волосы без малейшей седины, глаза смотрели на собеседника доброжелательно, но во всём его облике проглядывал сильный характер, и я невольно чувствовала к нему расположение и заинтересовалась этим человеком. Незаметно простое знакомство перешло в дружеские отношения, мы с удовольствием бывали в его семье и, с не меньшим удовольствием, радостно ждали у себя. Особенно привлекала дружеская атмосфера, царившая в этой семье, и то, что при наших встречах разговоры никогда не были пустыми, бездумными, а всегда чем-то обогащали нас — меня, мужа, детей.

* * *

В середине 1943 года нашу часть перебросили на Курское направление, мы расположились у деревни Святой Ключ. Деревни, конечно, не было — стояли остатки обгоревших печных труб; в землянках, вырытых в склоне оврага, ютились крестьяне, не успевшие эвакуироваться или не желающие покидать родные места.

Небольшая речка отделяла нас от немцев. Наш берег — пологий, топкий, еле-еле покрытый мелким кустарником. Немецкий берег высокий, заросший густым высоким кустарником, и, примерно метров через восемьсот, на небольшой возвышенности, рос небольшой лесок. Смотришь в погожий день на берег, занятый немцами, и видишь мирную, спокойную картину; только временами немцы начинали обстреливать наши позиции из тяжёлых орудий, расположенных где-то за высотой. Обстрел продолжался минут пять — шесть и прекращался до следующего дня.

Мы знали — у немцев прочнейшая оборонительная линия, в полный профиль несколько рядов окопов с многочисленными ходами сообщений, блиндажи в несколько накатов, ДОТы из прочнейшего бетона, покрытые стальными колпаками, скрытые пулемётные гнезда и опять, опять окопы.

Наши войска также зарылись в землю. Работы велись ночью, отрывали несколько линий окопов в полный профиль, строили блиндажи в пять накатов брёвен, строили ДОТы, кое-где зарывали в землю танки, а где-то рядом располагалась артиллерия, миномёты, танки, самоходки и опять пехота в своих окопах. Думаю, что за всю свою оставшуюся жизнь и тысячной доли того, что было сделано лопатой, не смогу сделать. Но пройдя войну, понял: земля — спасение для человека, и тянет она солдата к себе, без неё он беззащитен. Планов нашего командования никто не знал, но солдаты понимали: наступление будет, и, смотря на высокий немецкий берег и высоту, господствующую над окружающей местностью, сознавали, что лягут здесь сотни, а, может быть, и тысячи людей.

Более двух месяцев простояли в обороне у Святого Ключа, хорошо укрепились; командование, видимо, разведало немецкую оборону. Ждали приказа «Вперёд, на Запад!» То с нашей стороны, то с немецкой систематически возникал недолгий артиллерийский обстрел; и мы, и немцы пытались разведать оборону, очаги сопротивления, расположение артиллерии, миномётов.

Настал день наступления, началась знаменитая битва на Курской дуге, и на нашем маленьком участке, у деревни Святой Ключ, тоже началось наступление. Где-то на фронтовой карте наш участок протянулся коротенькой линией в один — два миллиметра, почти незаметный для глаза. Были сотни таких участков, сливающихся в длинную изломанную линию, называемую фронтом; но для нас, солдат и офицеров, маленький отрезок линии у деревни Святой Ключ был огромным смертным сражением и ничего другого не существовало.

Именно здесь должны были мы продвинуться или умереть, обеспечив своей смертью победу тем, кто придёт нам на смену.

Обстрел начала наша артиллерия, огневой шквал был мощным и долгим, земля стонала, качалась от взрывов, осыпались стенки наших окопов, огненные трассы прочерчивали реактивные снаряды «катюш»; выли миномёты, волнами шли бомбардировщики, двинулись танки; прижимаясь к земле, с оглушительным шумом проносились штурмовики и, наконец, пошла пехота, пошли в атаку мы. Минут через пятнадцать — двадцать немцы пришли в себя после долгого огневого налёта на передний край их обороны и открыли ответный огонь. Наша пехота закрепилась на захваченном высоком берегу и ожесточённо сопротивлялась немецким ответным атакам.

На третий день немцы сбросили наши войска с высокого берега и, после нескольких ожесточённых атак, выбили нас из деревни. Четыре раза переходила деревня из рук в руки, но в конце концов мы выбросили немцев, прочно укрепились в деревне и пошли в наступление на высоту. Вторично форсировали реку, с огромными потерями заняли большой участок высокого берега и под его прикрытием стали постепенно скапливаться для последующего броска и взятия высоты.

Укрепившись на высоте, укрывшись в ДОТах, окопах, блиндажах, хорошо замаскировавшись, немцы простреливали все подходы к высоте, а сам склон высоты надёжно укрепили несколькими линиями окопов, связанными ходами сообщения. Работа нашей артиллерии и самолётов, видимо, мало нанесла повреждений немецкой обороне, разрушенное восстанавливали ночью.

Утром, в предрассветной тишине, началась атака, пошли танки, мы, пехотинцы, бежали за ними во весь рост. Танки подрывались, горели, подожжённые снарядами, сотни немецких мин засыпали склон высоты, и в конце концов пулемётный и автоматный огонь положил наступающих солдат на землю.

Подняться и бежать вперёд нечего было и думать; если кто-либо приподнимался или поднимал голову от земли — неминуемо погибал. Несколько офицеров вставали и пробовали поднять пехоту в атаку, но тут же падали убитыми или ранеными. Поддержанная артиллерией или танками, пошла вторая волна атакующих, но снова захлебнулась. Особенно мешал ДОТ, расположенный на правой стороне высоты; хорошо замаскированный, он не был виден. Пошла третья волна атакующих, оставшиеся в живых от первых двух атак солдаты тоже поднялись и от криков «Ура!» бросились вперёд. Но заградительный огонь немцев был настолько плотен, что мы опять залегли, вжавшись в землю. Ещё несколько раз атаковали высоту, но успеха не добились, только подходы к ней покрыли тела убитых и раненых.

Части, расположенные у подножия высоты, топтались на месте; от командования пришёл категорический приказ: во что бы то ни стало, любой ценой, взять высоту. Немцы, укрепившиеся на высоте, сдерживали продвижение не только частей нашего, но и соседних участков фронта.

Начался решительный штурм, подготовка велась ночью. От нашей части остались считанные единицы солдат и офицеров; подтянули резервы, скопились под высоким берегом и на рассвете, поддержанные всеми видами вооружений, пошли вперёд. Как всегда, после мощной артиллерийской подготовки и бомбового удара, немцы на несколько минут затихли. Пользуясь этим, мы бросились вверх, взбегая по склону; впереди шли танки, стреляя сходу по окопам и ДОТам. Минут пять немцы почти не стреляли, приводя в порядок окопы, блиндажи, повреждённые ДОТы. Но только пехота начала подниматься по склону, всё, что осталось у немецкой обороны неповреждённым, ожило, и буквально шквал огня обрушился на нас.

Некоторое время мы ещё бежали вверх, на высоту, но большинство наших солдат было скошено, оставшиеся в живых вжались в землю. Я бежал впереди. Взрыв снаряда бросил меня на землю; очнувшись, невольно обернулся назад — пехота лежала; кто был жив, ранен или убит — понять, конечно, было нельзя. Складки местности, воронки от разорвавшихся бомб и снарядов спасали от пулемётных очередей и автоматов, но не защищали от осколков рвавшихся снарядов и мин.

Лежа в неглубокой воронке, образовавшейся после падения бомбы, вдруг почувствовал: кто-то вполз и лёг рядом со мной. Повернул голову и увидел нашу санитарку Веру. Прижавшись ко мне, конвульсивно вздрагивая, пыталась что-то сказать, но гул не давал возможности расслышать.

— Ты чего сюда забралась?

Она не поняла или не услышала.

— Ты зачем здесь? — крикнул ей в ухо.

Обняв меня за голову, приблизив лицо к моему, ответила:

— За ранеными.

«За ранеными? — подумал я. — Здесь только убитые». Да и чем она могла помочь раненому под убийственным огнём немцев?

В нашей части Вера появилась недели за две до наступления; худенькая, невысокого роста, чернобровая, миловидная, с на редкость приветливым и добрым лицом, она мгновенно завоевала симпатии солдат и офицеров. Женщин в полку было немного: врачи, медсёстры, санитарки, связистки, писаря — они пользовались благосклонностью офицеров, называли их за глаза «походными женами», поэтому солдаты относились к ним с издевкой, кое-кто и брезгливо, тем более что солдатам подступиться к ним было нельзя.

Вера оказалась весёлой, общительной, неплохо пела, отлично танцевала русскую, ухарский матросский танец, была остра на язык и за словом в карман не лезла. Дня через три пошла среди солдат про неё плохая слава. Слышал разговор о ней, поддакнул и даже обсуждал появление Веры в части. Два или три раза пришлось обращаться в медсанбат, там и увидел её первый раз. Сейчас уже не помню почему, но пришлось говорить с ней и назвать свою фамилию и имя — вот и всё моё знакомство.

А имя её уже трепалось в похабных разговорах, выдуманных историях; называли то одного, то другого офицера, сожительствующего с ней, и всегда имя её произносилось с приклеенной характеристикой.

Лежим в воронке, и я рад, что не один. Вера прижалась ко мне, за мою шею держится рукой, дрожит, а пулемётные очереди то спереди, то сзади, бьют по нам, но не попадают.

Сняла Вера руку с моей шеи и вдруг быстро-быстро несколько раз перекрестилась мелкими крестными знамениями и что-то шепчет. Дрожать перестала и успокоилась.

— Слушай, Сергей! Я поползу к ДОТу! Уничтожить, подавить его надо, смотри, сколько наших положили. Бог мне поможет!

Всю войну ни разу, даже мысленно, не крестился — вырос в верующей семье, многому был научен, а о Боге никогда не вспомнил, а здесь девчонка-санитарка с отвратительной кличкой вдруг о Боге говорит, крестится, на Бога надеется и хочет к ДОТу ползти. Посмотрел на неё внимательно и вижу — в другой руке держит связку гранат. Прижал Веру рукой к земле, взял свои и её гранаты, неожиданно для самого себя перекрестился несколько раз и вдруг вспомнил всё до мельчайших подробностей, чему учил отец, и громко сказал:

— Господи, помоги и спаси, не остави нас, грешных, — и опять перекрестился.

Вера внимательно посмотрела на меня, перекрестила, крепко обняла за голову, поцеловала и сказала:

— С тобой поползу, наших много побило.

— Лежи и не вылезай из воронки!

Она погладила меня по лицу, перекрестила. Не слышу, а только почувствовал, сказала: «С Богом, Сергий!»

Всё это происходило на поле боя, словно не было ожесточённого артиллерийского огня, воя мин, взрывов, пулемётных очередей.

Близость Веры, крестное знамение её и моё, словно соединили, вдохнули силы, бодрость, бесстрашие. Голова чётко работала, понимая происходящее. Осторожно выполз из воронки и пополз к ДОТу. Мешал автомат, мешали связки гранат, но я полз, работая руками, ногами, извиваясь, словно уж, и достиг новой воронки. Осмотрелся, сколько позволяла обстановка, наметил направление и пополз.

Стрельба затихла, немцы молчали, атака, казалось, заглохла. Немецкий пулемётчик заметил меня, дал несколько очередей и загнал в новую воронку. Время тянулось медленно, возможно, прошло полчаса, а может быть, час; вылезти из воронки не мог, чуть двигался, немец давал очередь, пули ложились почти у самой головы.

Бой затих, молчали наши, изредка постреливали немцы. Воспользовавшись затишьем, метнулся из воронки в сторону и быстро пополз вперёд. Немецкий пулемётчик не успел поймать меня в прицел, а я, меняя всё время направление, сворачивая влево или вправо, прополз метров тридцать и укрылся в складке местности, а, может быть, в полузасыпанном окопе. Пулемёт неистовствовал, стараясь поразить меня, но, слава Богу, я был цел. Мокрый от пота, в разорванных брюках, в гимнастерке, от которой остались клочья, двинулся дальше. Автомат, связки гранат, сползающая на глаза каска мешали движению, цеплялись за землю; от гари и пороховых запахов не хватало воздуха. Сбросил каску и ждал, когда наступит мгновение броситься вперёд.

Опять начался наш артиллерийский обстрел. Пользуясь тем, что немцы временно затихли, попытался проползти ещё несколько метров, но упавший недалеко тяжёлый снаряд разлетелся тысячью осколков, а взрывной волной меня выбросило из укрытия. Пролетев несколько метров, ударился о землю, сильно повредив голову о камень.

Долго пролежал без движения, пришёл в сознание, мучительно болело тело, и на какое-то время я полностью оглох. Придя в себя, поднял голову, осмотрелся и отчётливо увидел расположение немецких укреплений и ДОТ, к которому полз. Но этот осмотр едва не стоил мне жизни — пулемётная очередь прошла рядом с головой и, промедли я на десятую долю секунды и не упади сразу на землю, наверняка был бы убит. Умно и расчётливо была сделана немецкая оборона — без подавления скрытых ДОТов взять высоту без огромных потерь было невозможно. После неоднократных артиллерийских и бомбовых обработок было разбито много огневых точек, но ряд ключевых ДОТов, в том числе и «мой», не давали нашей пехоте продвигаться вперёд. Попытался ползти, но немецкий пулемётчик, сидевший в ДОТе, словно приклеился ко мне. Пули ложились со всех сторон, окружая плотным кольцом на поражение.

Происходило необычайное: двигался я — передвигалась ровно на столько же и струя пулемётного огня. Стараясь поразить меня, пулемётчик следил за моим перемещением, но пули ложились то впереди меня, то сзади; казалось, что пулемёт просто играет со мной.

Превозмочь естественный страх, возникавший, когда очередь ложилась недалеко от головы, временами не мог, но упорно полз и полз вперёд, всё время меняя направление. Конечно, хотел остаться живым, и почему-то верил, что Господь сохранит меня. Откуда пришла эта уверенность, сознание «останусь жить»?

Встреча в воронке от бомбы с Верой, крестное знамение, которым она крестилась, а по движению губ, и молилась, всколыхнули всю мою душу, и всё утраченное ранее, всё, чему учил меня отец, мгновенно вспомнилось, возвратилось и словно опалило.

До ДОТа оставалось совсем немного, ещё и ещё надо проползти, потом внезапно вскочить и бросить связку гранат в дверь или гранату в амбразуру. Немцы в ДОТе понимали, зачем я ползу, и несколько автоматов из разных точек одновременно ударили по тому месту, где я лежал. Сплошная завеса огня окружила меня, комки земли взлетали в воздух, а я, по милости Божией, жил вопреки всем жизненным и военным законам. Временами отдыхал, вжавшись в окоп, а потом по опустевшему ходу сообщения перебрался в сторону и вышел из зоны обстрела соседних ДОТов и автоматов. Немцы поняли это и прекратили обстрел — он был бесцелен. По-прежнему стрелял по мне «мой» ДОТ, к которому я полз, но и его очереди проходили теперь только надо мной — слишком близко я подполз.

Всё время, пока полз, истово молился, обращаясь к Матери Божией, своему святому, Сергию Преподобному, и к Господу. Огромные отрезки жизни высвечивались в единое мгновение, воспринимались иначе, чем ранее. Я не был один, со мной была молитва и Бог, который не оставит меня. Я полз к ДОТу, делал всё что нужно, для того чтобы его уничтожить, но молитва, несмотря на мои действия, всё время была со мною.

Не о спасении жизни молил, а о прощении и о том, что обязательно надо уничтожить этот ДОТ! Слишком много наших солдат убивал он, очень многих. Сейчас это был акт милосердия к сотням наших людей.

Положение, в котором я находился, с человеческой точки зрения, было безвыходным; так казалось ещё и потому, что вновь начался артобстрел немецких позиций и опасность быть убитым своим снарядом была больше, чем немецким. Не знаю, сколько времени пробыл в воронке, но даже отдохнул и опять пополз вперёд. Мешали связки гранат, болело избитое тело, израненное осколками от мин и снарядов.

Пулемёт из ДОТа по-прежнему стрелял по мне, но безрезультатно, а я полз и полз; очереди проходили высоко над головой, а я молился, взывая о помощи.

Оставалось метров двенадцать, я хотел встать и броситься к ДОТу, но вдруг из него выскочил немец и кинул в меня гранату, она упала рядом со мной, я успел схватить её за длинную ручку и бросить обратно, в этом не было ничего особенного, у немецких гранат время срабатывания запала на полторы-две секунды было дольше, чем у наших, этим я и воспользовался. Немецкий солдат был убит осколками гранаты, разорвавшейся в воздухе.

Вскочив, побежал и в открытую дверь ДОТа бросил связку гранат, в памяти осталась железная дверь, бетонный проём, грохот взрыва — и больше ничего.

Очнулся, голову кто-то держал; стояла абсолютная тишина, было темно, пахло кислым запахом взрывчатки, земля подо мной вздрагивала.

Голову поворачивали, вытирали лицо, пытались поднять и перевернуть. Ни рукой, ни ногой не мог двигать. Темнота и тишина напугали меня, но вдруг яростный гул боя внезапно ворвался, оглушив, и боль охватила всё тело.

— Куда его? — спрашивал мужской голос.

— Сейчас осмотрю, кровью залит, умрет! — сказала женщина и заплакала.

— Чего плачешь, раненых не видела! Одним больше, другим меньше.

— Да он ДОТ подорвал, сколько этим наших спас!

— Ну и что? Подорвал! Один что ли такой? Помоги, если жив — перевязывай и тащи в санбат, а я другими займусь.

Возможно, я вздрогнул, и женщина сказала: — Жив, жив! — и начала рвать пакеты с бинтами и перевязывать лицо, грудь, спину, задирая обмундирование, чтобы обмотать бинтом.

Ослепительный свет внезапно залил глаза, и я стал различать предметы. Перевязывала санитарка Вера; увидя мои открытые глаза, спросила:

— Ты слышишь, понимаешь?

Единственное, что я мог делать — открывать и закрывать глаза.

Сквозь отдалённый грохот разрывов до меня с трудом доходил её голос:

— Высоту два часа тому назад взяли, бой идёт далеко впереди. Тебя у ДОТа нашла, — вот, кажется, что понял из её разговора.

— Кончай с ним, вези в санбат! — сказал мужской голос. Вера втащила меня на неведомо откуда появившуюся плащ-палатку и поволокла вниз, к реке.

Маленькая, худенькая, она волокла меня, надрываясь из последних сил. Бой ушёл с высоты на Запад, но на высоту ещё летели снаряды: где-то в отдалении ожесточённо строчил пулемёт, стреляли из автоматов, в сопровождении наших солдат шли небольшие группы пленных немцев. Болтаясь из стороны в сторону на неровностях почвы, стал постепенно различать предметы. Опираясь друг на друга, впереди шли двое раненых — офицер и солдат. Офицер с трудом волочил ногу, солдат, скрючившись держался за живот.

Временами я терял сознание; приходил в себя, когда ударялся о камень, проваливался в воронку или яму. Еле-еле доползли до обвалившегося немецкого окопа. Офицер и солдат с трудом сели на землю, особенно плохо было солдату. Меня Вера оттащила в ближайшую воронку и свалилась рядом. Я был в сознании, вдруг раздалось шипение летящего снаряда, прогремел взрыв, и там, где сидели солдат и офицер, образовалась воронка. Веру и меня выбросило из нашей воронки и засыпало землёй. До падения снаряда я был недвижим, а здесь, отброшенный взрывной волной и засыпанный землёй, попытался сесть, сбросить землю и даже подняться.

Ухватившись за подбежавшую Веру, поднялся. Залитый кровью, без сорванной взрывом гимнастерки, почему-то в одном сапоге пытался что-то сказать и махал рукой — об этом через долгое время рассказала мне Вера. Плащ-палатка исчезла; держась за Веру и поддерживаемый ею, я медленно тащился к реке.

Через занятую высоту двигалось подкрепление, бежали пехотинцы, ползли самоходки, танки, тянули провода связисты, шли саперы; навстречу этому потоку медленно и осторожно тащились раненые, помогая друг другу. Видя, что наше командование подтягивает через занятую высоту резервы, немцы начали обстреливать её из тяжёлых орудий, снаряды падали один за другим, осколки поражали всё живое.

Вера тащила меня вниз.

— Миленький, помогай, помогай, — повторяла она, — Серёженька, отталкивайся от земли, помогай. Стреляют смотри как, помогай.

С неимоверным трудом, превозмогая усиливающую боль во всём теле, цепляясь за Веру, плёлся к реке. Закинув мою руку к себе на шею, спотыкаясь, качаясь, Вера шла; шла, практически не ведя, а таща на себе. Интенсивность обстрела возросла, тяжёлые снаряды всё чаще и чаще падали на склон высоты, идти было невозможно. Дойдя до глубокой воронки, мы упали на дно, скрываясь от осколков.

— Только не раздавил бы нас танк или наша самоходка, — сказала Вера, прижалась ко мне и заплакала, закрыла мою голову своими руками, словно защищая от осколков, и сквозь слёзы повторяла: Господи, помоги! Господи, не оставь нас! — и, снимая с моей головы руку, крестилась, — Миленький Серёженька! Мне дотащить тебя до санбата, там спасут. Господи, помоги нам!

Контуженный, избитый о землю взрывной волной, временами теряющий сознание, потерявший речь, беспомощный, ничем не мог помочь я Вере. Единственное, что сохранилось во мне, — чёткость восприятия происходящего. Желание Веры во что бы то ни стало спасти меня, даже тогда, на склоне высоты, под непрерывным обстрелом, поражало и удивляло, но уверенность, что останусь жив, не оставляла.

Обстрел усилился, взрывы то приближались, то удалялись. Обняв и словно стараясь слиться со мной, Вера заговорила:

— Серёженька, миленький! Не умирай, миленький, не умирай! Потерпи! Господи, помоги! Ты, Серёженька, в Бога веришь, я тоже верю. Видела, крестился, попроси Его — поможет нам. Говорить не можешь — мысленно проси, — кричала Вера мне в ухо. — Говорить буду, а ты повторяй мысленно, повторяй!

Одно сознание — со мной человек, который не бросит, не оставит и старается сделать всё возможное для спасения, а, главное, он верит в Бога так же, как и я, — облегчало веру в спасение и даже боль. Вера начала говорить слова молитвы, то, что разбирал, повторял. Молитва была просьбой спасти, не оставить нас в беде. Помню, были там слова: «Собраны во Имя Мое»; теперь, конечно, знаю эту молитву, она называется «молитвой по соглашению».

Несколько раз, напрягая голос, повторила Вера молитву. На душе стало спокойней, даже невыносимая боль во всём теле чуть-чуть утихла. Обстрел внезапно прекратился, мы вылезли и пошли, но минут через пять немцы возобновили обстрел, пришлось залечь в полуразрушенный окоп. Снаряды рвались и рвались, осколки визжали над головой. Плотно вжавшись в землю, мы моргали, в какой-то момент Вера вздрогнула, что-то словно оборвалось в ней и, сотрясаясь от рыданий, заговорила.

— Серёженька, не верь им, не верь, не такая я, как говорят, не гулящая. Добровольцем пошла на фронт, хотела людям помогать, раненым. Мама моя, верующая, на это благословила. Училась на сестру милосердия, на фронт санитаркой попала. Каждый, кому не лень, на матрац бросить хочет, грязью душу залепить, в самое святое человеческое чувство плюют, в офицерский блиндаж вызывают, как будто по делу — страх нападает. Смотрят, словно на блудливую кошку. Сальности гадости говорят, лапищи свои тянут. Думала, думала, как от этого кошмара избавиться, и притворилась разбитной, языкатой. Тому скажу, что к этому иду, другому, что к тому, — лезть меньше стали. Благодаря этому от мерзости и спасаюсь. Не верь, Серёженька! Не верь, миленький!

Плачет, молится и всё повторяет: «Не верь!»

— Если побьют нас осколками, ты мне хоть перед смертью поверь, не хочу умирать в твоих глазах дрянью. Словно на исповеди тебе говорю — не такая я, не верь им!

Что мог сказать я, лишённый речи? Лишь слабо сжал в ответ несколько раз руку, показав, что поверил Вере. Приходя в сознание, молился; снаряды почему-то не пугали больше меня. Вера, прижавшись ко мне, тоже, вероятно, молилась.

Всё, что я рассказываю, происходило на поле боя, рядом с постоянно стоявшей смертью. Вера спасла меня, дотащила до берега, здесь её ранило довольно тяжело осколком мины. Нашли нас, истекающих кровью, солдаты-телефонисты, доставили в санбат.

Веру в тот же день эвакуировали — конечно, узнал об этом много времени спустя. Я двое суток пролежал на земле, прежде чем был осмотрен врачами. Раненых множество, в первую очередь оперировали тяжёлых, а я, видимо, был отнесён к легкораненым. То, что выжил, два дня пролежав без всякой помощи под открытым небом, является не меньшим чудом, чем то, что случилось со мной и Верой на высоте.

Плохо помню эти двое суток. Лежали, сидели под деревьями не одна сотня раненых; кого-то уносили на операцию, перевязывали на скорую руку; небрежно забирали умерших; давали пить, укладывали новых на освободившиеся места. Сознание то приходило, то уходило. Временами жарко грело солнце, хотелось отчаянно пить. Лежал на боку, с трудом повернул голову: между ранеными ходил санитар с ведром воды и кружкой, давая пить тем, кто просил. Прошёл несколько раз и около меня, но я молчал и не мог пошевелиться, показать жестом, что хочу пить.

Гремела кружка о край ведра, лилась вода, а я мог только взглядом, да и то недалеко, провожать санитара. Возвращение сознания было мучительным, мгновенно осознавалась боль, скачкообразная, пульсирующая, раздирающая тело; когда она доходила до наивысшей точки — терял сознание, проваливался в беспамятство, для того чтобы через некоторое время опять придти в себя. Особенно болел живот.

Самым мучительным, когда приходил в сознание, было соединение боли и жажды. Губы запеклись, рот был сух, язык прилип к гортани, глотательных движений, из-за сухости горла и пищевода, производить не мог. Несколько раз кто-то подходил ко мне, переворачивал, тормошил, двигал. Слышались обрывки фраз:

— Живой, мёртвый?

— Живой, долго ему ещё очереди ждать, — и люди уходили.

Очнулся, солнце шло к горизонту; перед лицом рос невысокий куст ромашки, крупные цветки еле заметно колебались, лёгкий, едва уловимый запах травы доносится до меня. Хотелось пить, обездвиженное, парализованное тело болело, боль нарастала; ещё немного боли, и я должен снова потерять сознание. Ромашки касались лица. Собрав всю волю, все оставшиеся силы, поглощаемые чудовищной болью, стал молиться, стараясь вложить в слова молитв всего себя, стараясь победить боль.

Молотообразный стук в висках и голове затих, мысли очерчивались яснее. Спасение было только в молитве. Молясь, невольно смотрел на куст ромашки. Ослепительно белые и в то же время почти прозрачные, высвечивались на солнце лепестки, жёлтая середина цветка горела и переливалась золотистым цветом.

Стонали раненые, умирали, плакали, а ромашки жили, словно напоминали о Великом Творце всего живого, словно ещё и ещё раз утверждая жизнь на земле; своей красотой, хрупкостью и чистотой творя славу Богу, утверждая Его величие и бесконечность.

Каждый раз, приходя в сознание, искал глазами куст ромашки; и даже ночью чувствовал его лёгкое прикосновение к лицу и был рад, словно боль, беспомощность и одиночество отдалялись, смягчались. Молитва и живые цветки ромашек поддерживали, успокаивали, утверждали веру в жизнь и Господа Бога.

Возможно, улыбнётесь и не поймёте, покажется наивным, надуманным или придуманным через несколько лет, но так тогда думал. Словно знак Божий, цветы говорили: жизнь не оставит меня. Конечно, бо́льшую часть времени был без сознания.

Трудным и смертельно опасным было уничтожение ДОТа, но на войне сотни, а возможно, и тысячи солдат подавляли очаги сопротивления и ДОТы и не считали сделанного подвигом или геройством; так же думал и я; однако двое суток, проведённых на земле, под лучами солнца, с безумной болью, раздирающей тело, мозг, и ожигающей жаждой, были во много раз тяжелее, чем путь к ДОТу под губительным огнём немцев. Двое суток боролся с болью и жаждой, и только когда в минуты просветления обращался к Богу с молитвой, пытаясь вложить в неё свою душу, боль отступала, для того чтобы с новой яростью наброситься на меня.

Очнулся на операционном столе. Высокий хирург пытался спрашивать, ответить не мог, но слышал разговоры окружающих; тогда, обращаясь к кому-то из присутствующих врачей, он сказал:

— Взгляните! Тело в синяках и кровоподтеках, сильнейшая контузия, правая сторона лица изуродована, и осколков набрал полный ворох! Долго придётся ему с того света на этот перебираться, — и, обращаясь ко мне, сказал: — Велик твой Бог, солдат, коли оставил живым. Какому Богу молился, тому и дальше молись. Долго жить будешь, если сейчас тебя спас. Говорить не можешь, но по глазам вижу — слышишь. Ну так слушай. Без общего наркоза придётся оперировать, контузия у тебя сильная, от общего умрешь. Терпи, голубчик! Терпи да Богу своему молись.

Странны были слова хирурга, почему так сказал? Но действительно, молитва Господу и милость Господня спасли меня и на поле сражения, и у лазарета, на операции.

Осколков было около тридцати, в основном в спине и шее, частично раны уже гноились. Четыре глубоко ушедших осколка удалять не стали, сказав: «Сейчас опасно. Поправишься от контузии — в тыловом госпитале вынут». Два вынули через четыре месяца, а остальные два остались на память, ношу в себе, удалять нельзя, глубоко сидят; один под лопаткой вблизи сердца, другой в шее.

Удалив осколки, хирург принялся за изуродованное лицо, долго возился с ним, что-то сшивал, подтягивал, сдвигал. Окончив, сказал:

— Заштопал что надо! Красавцем будешь!

Операция была закончена, хирург ещё и ещё раз тщательно осмотрел меня и удивление воскликнул:

— Как же мы пропустили? Осколок пробил брюшину, прошёл внутрь, кругом наслоение, отверстие еле заметное, Дрянь дело!

— Плохо твоё дело, солдат, скрывать не стану, выживешь ли? Терпи, голубчик, очень больно будет!

И началась ещё одна операция, самая тяжёлая и болезненная. Было совершенно непонятно, необъяснимо. Раненный на высоте и лежа на земле двое суток перед операцией, я то терял сознание, то приходил в себя, а здесь, на операционном столе, оперируемый под местным наркозом, испытывая ужасающие боли, ни разу не потерял сознания, слышал разговор врачей, высказывания их, пессимистические прогнозы на моё будущее.

Врачи были измотаны, измучены, еле держались на ногах, но делали всё, чтобы спасти.

Когда лежал на земле, санитары, разносившие воду, случайно не давали мне пить, и это спасло меня, потому что при ранении в полость живота пить недопустимо, это привело бы наверняка к смертельному исходу. Это случайность не что иное, как великий Промысл Божий.

В госпиталях врачи неоднократно говорили мне — если при ранении в брюшную полость проходило более восьми часов, а тем более если в это время раненый пил воду, смерть была неизбежна вследствие воспалительных процессов и общего заражения крови.

Помню, кончив операцию, хирург долго и удивлённо смотрел на меня и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Подумайте! Что он вытерпел! Да это просто чудо! — и, подойдя ко мне, поцеловал в лоб. — Молодец, солдат, больше чем молодец. Знаю, всё чувствовал. Жить долго будешь. Скажу тебе — молись своему Богу.

Что-то почти прозорливое было в его словах. Думаю, для окружающих эти слова были мало значимыми, но для меня звучали как предвестники будущей жизни.

Вот так я пришёл к Богу.

Я выжил, через сутки был эвакуирован и долго лечился в тыловых госпиталях. Несколько раз рассказывал врачам, уже в госпиталях и в гражданских больницах, про операцию во фронтовых условиях, и никто, никто никогда не верил, что такая операция могла совершиться, да ещё в походных условиях и без общего наркоза. Сделали на лице ещё несколько пластических операций.

Жалею, что не смог разыскать хирурга, узнать его фамилию. Шесть месяцев пролежал в госпиталях, в 1944 году комиссия признала ограниченно годным, отправили в тыл армии, но где-то на фронте произошла заминка с наступлением, потребовались солдаты, попал опять в пехоту. Закончил войну в 1945 году лейтенантом в комендатуре небольшого немецкого городка, демобилизовался в 1946 году. Возвратился в Москву искренне верующим человеком, пересмотревшим свою жизнь.

Конечно, радости родных не было пределов, но то, что стал верующим, радовало папу и сестру не меньше, чем то, что остался жив.

* * *

Рассказ Сергея Петровича произвёл на меня огромное впечатление; несколько минут молчали. Я думала об одной из тайн Господа и великой Его милости — долготерпении, милосердии к людям и всепрощении; одновременно с этими мыслями пришла и другая: что стало с санитаркой Верой? Хотелось спросить; в то же время было неудобно, может быть, он никогда не встретил её и забыл? Но решилась спросить, вероятно, врождённое женское любопытство победило стеснительность.

— Вы после окончания войны не узнавали, куда делась Вера и что с ней?

Сергей Петрович недоумённо посмотрел на меня и сказал:

— Конечно, разыскал! Подробности о том, как она волокла меня к берегу, узнал от неё. Кстати, в рассказе упомянул об этом.

Любопытство подхлестнуло задать второй вопрос:

— Скажите, а где сейчас Вера?

Сергей Петрович улыбнулся, потом засмеялся, и в этом смехе было столько ласки и приветливости! Кончив смеяться, громко сказал:

— Вера, зайди, пожалуйста, к нам!

Я мгновенно всё поняла, готовая провалиться сквозь землю. Вера Алексеевна, жена Сергея Петровича, врач-невропатолог, с которой мы дружили уже несколько лет, была Верой-санитаркой, спасшей Сергея. Надо было догадаться об этом во время рассказа!

Человек скромный, обаятельный, старающийся каждому из друзей и знакомых сделать что-то доброе и хорошее, она никогда не рассказывала ничего о себе. Вглядевшись, увидела, словно первый раз смотрела на неё — среднего роста (совсем не маленькую) стройную женщину, чуть-чуть постаревшую — прошло двадцать восемь лет со дня боя у деревни Святой Ключ — лёгкие паутинки легли на её лицо — время безжалостно накладывает свой отпечаток на каждого из нас.

Сергей Петрович сидел на диване, смотрел на нас, как-то особенно по-доброму смеялся, а записывающий магнитофон безостановочно работал. Записи эти сделаны мной с магнитной ленты, поэтому, сохранив весь рассказ Сергея Петровича, мне пришлось в то же время многое править и редактировать, это было вынужденно.

Понимаю, что в написанном много внимания уделено военным действиям, но сократить не имела права.

С. П. Мамонтов.

Из архива В. В. Быкова.

Д. С. О доверии ощущениям. Рассказ

Знамение…

Или сон нехороший просто.

Кто-то скрыл, как шарик в напёрсток,

значение…

Предчувствие…

Тревоги, как воды сточные,

о которых и думать, в общем-то,

кощунственно.

Суеверия…

Ощущения вне понимания,

и будто бы нет осязанию

доверия.

Пробуждение…

Как всегда пограничное таинство,

и при этом, конечно, случаются

наваждения…

Оторвав голову от мокрой подушки, я несколько секунд напряжённо вглядывался в темноту помещения, постоянно моргая, стараясь сориентироваться в навалившейся реальности.

Осознав же, что всё в порядке, а на соседней кровати мирно посапывает Гена, я всунул ноги в тапочки и, накинув «флиску», аккуратно выскользнул на улицу…

Раннее-раннее утро. Тишина и полнейшая статика… И только еле слышное урчание кондиционеров…

Присев на скамейку, я закурил и медленно пробежался взглядом по незатейливому «ханкалинскому» пейзажу.

Квадрат однотипных вагончиков — обшарпанные двери, окна с москитными сетками, бетонные дорожки, зелёная трава и ярко-красные розы на газоне посреди всего этого светло-голубого уныния…

Сердце потихоньку приходило к нужному ритму, и я постепенно начал успокаиваться, хотя отголоски недавнего страха надёжно ощущались где-то в глубине моего мозга…

Я даже не мог вспомнить этот сон или его обрывки, но общие впечатления говорили о том, что он был очень паскудный, и благодаря ему остался осязаемый шлейф необъяснимой тревоги.

Когда я ехал на Кавказ, мне говорили: никому не верь… Одной дорогой два раза не ходи… Слушай свой внутренний голос. Да. Я ехал в неизвестность, лишь отдалённо понимая суть происходящих здесь событий. Но внутри была и вера, что ничего страшного со мною произойти не может.

Короче, сам себе я казался очень спокойным тут. Мне ставили задачи, и я их выполнял. Потому что я человек военный и так надо… Это наш солёный хлеб. Здесь и сейчас.

И вчера на совещании у начальника отдела у меня ничего не ёкнуло, когда он мне объявил: «Утром поедете в Ингушетию с „показчиком“, проведёте видеоразведку по местам, которые он укажет. С тобою в сопровождении будут „тяжёлые“, в 6–30 встречаетесь и выезжаете».

Обычные дела.

Ингушетия, конечно, не лучшее место для поездок, тем более на двух тонированных машинах да по безлюдным улицам пригородов Назрани, но это всего лишь информация к размышлению. Значит в 6–30.

С вечера я размеренно собирался. Проверял автоматные рожки, патроны, собрал «разгрузку», приладил в поясной чехол гранаты и даже почистил «ПМ». С утра останется только одеться и выйти к машине. С умыванием минут 15. Соответственно, будильник на 6–05, и будет время на кружку кофе.

С такими мыслями я заканчивал очередной «день сурка» полугодичной командировки.

А теперь этот сон, не раньше — не позже. И вот оно это утро. И до выезда уже меньше двух часов.

«Мда-а-а.

Предчувствие?.. Неужели вот он, этот момент?.. Провидение?.. Предупреждение свыше?..

Не знаю. Ох, не готов ответить.

Во мне появилась железобетонная уверенность, что я никуда сегодня с базы не поеду.

Какая Ингушетия?.. Какой показчик?.. Нет уж, избавьте, будьте любезны».

Я мысленно видел себя звонящим командиру и говорящим ему, что у меня болит живот и, возможно, это приступ аппендицита, да мало ли что я мог ему наговорить в таком состоянии. Уж с фантазией у меня всегда всё было в порядке.

Однако окончательно проснувшись, я начал соображать, что в порядке далеко не всё, особенно совесть…

Ситуация проста, как выстрел… Даже если командир и поверит в мою историю, то, один бес, кто-то поедет из моего отделения, потому как всё спланировано и ваши «откорячки» абсолютно никому не интересны.

И этот кто-то встанет и поедет, побрюзжит, конечно, для порядка, но поедет, а что будет потом…

По моей логике, если сегодня мне уготованы какие-то абсолютно неприятные сюрпризы, то они будут совершенно определённо переадресованы моему товарищу. А, не дай Бог, если… Но о таких вещах стараются не говорить, конечно…

Ещё минут через десять я поднялся со скамьи.

Некоторым усилием воли я выровнял свои мысли, а были они о том, что у каждого своя дорога, свои надежды и оправдания, но не стоит пытаться кого-то сегодня впихнуть в мою колею. Особенно в этот тихий и, судя по всему, солнечный октябрьский день.

«Пресвятая Богородице, спаси нас!»

В 6–25 я стоял на стоянке. Собранный морально и материально и, по-моему, готовый ко всему. «Показчик» заметно нервничал и, как обычно, жаловался на свою память. Улыбчивые ребята из спецназа, прижав его своими плечами с двух сторон на заднем сиденье «десятки», буднично проинструктировали всех на случай непредвиденных ситуаций, и мы двинулись навстречу неведомому.

Более спокойной поездки по этим неспокойным местам я вряд ли припомню. Всё прошло без каких-либо затруднений и препятствий, словно «зелёный светофор» в этот день вообще не переключался.

Вечером, ступая по бетонным плитам в сторону своего вагончика, я про себя уже прокручивал будничный доклад о проделанной работе. А вот где-то в душе я немного радовался за себя, понимая, что это испытание я прошёл и сам с собою остался честен, слава Богу…

У той самой скамейки стоял весёлый гам. Сигаретный дым, вылетая из тени, растворялся в остывающем воздухе. А мне навстречу по-дружески улыбались прищуренные глаза тех, кого этим ранним утром я не решился будить.

Стихи о России и о войне

Александр Пушкин

Бородинская годовщина

Великий день Бородина

Мы братской тризной поминая,

Твердили: «Шли же племена,

Бедой России угрожая;

Не вся ль Европа тут была?

А чья звезда её вела!..

Но стали ж мы пятою твёрдой

И грудью приняли напор

Племён, послушных воле гордой,

И равен был неравный спор.

И что ж? свой бедственный побег,

Кичась, они забыли ныне;

Забыли русский штык и снег,

Погребший славу их в пустыне.

Знакомый пир их манит вновь —

Хмельна для них славянов кровь;

Но тяжко будет им похмелье;

Но долог будет сон гостей

На тесном, хладном новоселье,

Под злаком северных полей!

Ступайте ж к нам: вас Русь зовёт!

Но знайте, прошеные гости!

Уж Польша вас не поведёт:

Через её шагнёте кости!..»

Сбылось — и в день Бородина

Вновь наши вторглись знамена

В проломы падшей вновь Варшавы;

И Польша, как бегущий полк,

Во прах бросает стяг кровавый —

И бунт раздавленный умолк.

В боренье падший невредим;

Врагов мы в прахе не топтали;

Мы не напомним ныне им

Того, что старые скрижали

Хранят в преданиях немых;

Мы не сожжём Варшавы их;

Они народной Немезиды

Не узрят гневного лица

И не услышат песнь обиды

От лиры русского певца.

Но вы, мутители палат,

Легкоязычные витии,

Вы, черни бедственный набат,

Клеветники, враги России!

Что взяли вы?.. Ещё ли росс

Больной, расслабленный колосс?

Ещё ли северная слава

Пустая притча, лживый сон?

Скажите: скоро ль нам Варшава

Предпишет гордый свой закон?

Куда отдвинем строй твердынь?

За Буг, до Ворсклы, до Лимана?

За кем останется Волынь?

За кем наследие Богдана?

Признав мятежные права,

От нас отторгнется ль Литва?

Наш Киев дряхлый, златоглавый,

Сей пращур русских городов,

Сроднит ли с буйною Варшавой

Святыню всех своих гробов?

Ваш бурный шум и хриплый крик

Смутили ль русского владыку?

Скажите, кто главой поник?

Кому венец: мечу иль крику?

Сильна ли Русь? Война, и мор,

И бунт, и внешних бурь напор

Её, беснуясь, потрясали —

Смотрите ж: всё стоит она!

А вкруг её волненья пали —

И Польши участь решена…

Победа! сердцу сладкий час!

Россия! встань и возвышайся!

Греми, восторгов общий глас!..

Но тише, тише раздавайся

Вокруг одра, где он лежит,

Могучий мститель злых обид,

Кто покорил вершины Тавра,

Пред кем смирилась Эривань,

Кому суворовского лавра

Венок сплела тройная брань.

Восстав из гроба своего,

Суворов видит плен Варшавы;

Вострепетала тень его

От блеска им начатой славы!

Благословляет он, герой,

Твоё страданье, твой покой,

Твоих сподвижников отвагу,

И весть триумфа твоего,

И с ней летящего за Прагу

Младого внука своего.

1831

Клеветникам России

О чём шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?

Что возмутило вас? волнения Литвы?

Оставьте: это спор славян между собою,

Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,

Вопрос, которого не разрешите вы.

Уже давно между собою

Враждуют эти племена;

Не раз клонилась под грозою

То их, то наша сторона.

Кто устоит в неравном споре:

Кичливый лях иль верный росс?

Славянские ль ручьи сольются в русском море?

Оно ль иссякнет? вот вопрос.

Оставьте нас: вы не читали

Сии кровавые скрижали;

Вам непонятна, вам чужда

Сия семейная вражда;

Для вас безмолвны Кремль и Прага;

Бессмысленно прельщает вас

Борьбы отчаянной отвага —

И ненавидите вы нас…

За что ж? ответствуйте: за то ли,

Что на развалинах пылающей Москвы

Мы не признали наглой воли

Того, под кем дрожали вы?

За то ль, что в бездну повалили

Мы тяготеющий над царствами кумир

И нашей кровью искупили

Европы вольность, честь и мир?

Вы грозны на словах — попробуйте на деле!

Иль старый богатырь, покойный на постеле,

Не в силах завинтить свой измаильский штык?

Иль русского царя уже бессильно слово?

Иль нам с Европой спорить ново?

Иль русский от побед отвык?

Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясённого Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?..

Так высылайте ж нам, витии,

Своих озлобленных сынов:

Есть место им в полях России,

Среди нечуждых им гробов.

1831

Фёдор Тютчев

Славянам

Они кричат, они грозятся:

«Вот к стенке мы славян прижмём!»

Ну, как бы им не оборваться

В задорном натиске своём!

Да, стенка есть — стена большая, —

И вас не трудно к ней прижать.

Да польза-то для них какая?

Вот, вот что трудно угадать.

Ужасно та стена упруга,

Хоть и гранитная скала, —

Шестую часть земного круга

Она давно уж обошла…

Её не раз и штурмовали —

Кой-где сорвали камня три,

Но напоследок отступали

С разбитым лбом богатыри…

Стоит она, как и стояла,

Твердыней смотрит боевой:

Она не то чтоб угрожала,

Но… каждый камень в ней живой.

Так пусть же бешеным напором

Теснят вас немцы и прижмут

К её бойницам и затворам, —

Посмотрим, что они возьмут!

Как ни бесись вражда слепая,

Как ни грози вам буйство их, —

Не выдаст вас стена родная,

Не оттолкнёт она своих.

Она расступится пред вами

И, как живой для вас оплот,

Меж вами станет и врагами

И к ним поближе подойдёт.

1867

Александр Блок

Война горит неукротимо…

Война горит неукротимо,

Но ты задумайся на миг, —

И голубое станет зримо,

И в голубом — Печальный Лик.

Лишь загляни смиренным оком

В непреходящую лазурь, —

Там — в тихом, в голубом, в широком —

Лазурный дым — не рокот бурь.

Старик-пастух стада покинет,

Лазурный догоняя дым.

Тяжёлый щит боец отринет,

Гонясь без устали за ним.

Вот — равные, идут на воле,

На них — одной мечты наряд,

Ведь там, в широком Божьем поле,

Нет ни щитов, ни битв, ни стад.

1902

На поле Куликовом

1

Река раскинулась. Течёт, грустит лениво

И моет берега.

Над скудной глиной жёлтого обрыва

В степи грустят стога.

О, Русь моя! Жена моя! До боли

Нам ясен долгий путь!

Наш путь — стрелой татарской древней воли

Пронзил нам грудь.

Наш путь — степной, наш путь — в тоске безбрежной,

В твоей тоске, о Русь!

И даже мглы — ночной и зарубежной —

Я не боюсь.

Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами

Степную даль.

В степном дыму блеснёт святое знамя

И ханской сабли сталь…

И вечный бой! Покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

Летит, летит степная кобылица

И мнёт ковыль…

И нет конца! Мелькают вёрсты, кручи…

Останови!

Идут, идут испуганные тучи,

Закат в крови!

Закат в крови! Из сердца кровь струится!

Плачь, сердце, плачь…

Покоя нет! Степная кобылица

Несётся вскачь!

2

Мы, сам-друг, над степью в полночь стали:

Не вернуться, не взглянуть назад.

За Непрядвой лебеди кричали,

И опять, опять они кричат…

На пути — горючий белый камень.

За рекой — поганая орда.

Светлый стяг над нашими полками

Не взыграет больше никогда.

И, к земле склонившись головою,

Говорит мне друг: «Остри свой меч,

Чтоб недаром биться с татарвою,

За святое дело мёртвым лечь!»

Я — не первый воин, не последний,

Долго будет родина больна.

Помяни ж за раннею обедней

Мила друга, светлая жена!

3

В ночь, когда Мамай залёг с ордою

Степи и мосты,

В тёмном поле были мы с Тобою, —

Разве знала Ты?

Перед Доном, тёмным и зловещим,

Средь ночных полей,

Слышал я Твой голос сердцем вещим

В криках лебедей.

С полунóчи тучей возносилась

Княжеская рать,

И вдали, вдали о стремя билась,

Голосила мать.

И, чертя круги, ночные птицы

Реяли вдали.

А над Русью тихие зарницы

Князя стерегли.

Орлий клёкот над татарским станом

Угрожал бедой,

А Непрядва убралась туманом,

Что княжна фатой.

И с туманом над Непрядвой спящей,

Прямо на меня

Ты сошла в одежде, свет струящей,

Не спугнув коня.

Серебром волны блеснула другу

На стальном мече,

Освежила пыльную кольчугу

На моём плече.

И когда, наутро, тучей чёрной

Двинулась орда,

Был в щите Твой лик нерукотворный

Светел навсегда.

4

Опять с вековою тоскою

Пригнулись к земле ковыли.

Опять за туманной рекою

Ты кличешь меня издали…

Умчались, пропали без вести

Степных кобылиц табуны,

Развязаны дикие страсти

Под игом ущербной луны.

И я с вековою тоскою,

Как волк под ущербной луной,

Не знаю, что делать с собою,

Куда мне лететь за тобой!

Я слушаю рокоты сечи

И трубные крики татар,

Я вижу над Русью далече

Широкий и тихий пожар.

Объятый тоскою могучей,

Я рыщу на белом коне…

Встречаются вольные тучи

Во мглистой ночной вышине.

Вздымаются светлые мысли

В растерзанном сердце моём,

И падают светлые мысли,

Сожжённые тёмным огнём…

«Явись, мое дивное диво!

Быть светлым меня научи!»

Вздымается конская грива…

За ветром взывают мечи…

5

И мглою бед неотразимых

Грядущий день заволокло.

Вл. Соловьёв

Опять над полем Куликовым

Взошла и расточилась мгла,

И, словно облаком суровым,

Грядущий день заволокла.

За тишиною непробудной,

За разливающейся мглой

Не слышно грома битвы чудной,

Не видно молньи боевой.

Но узнаю тебя, начало

Высоких и мятежных дней!

Над вражьим станом, как бывало,

И плеск и трубы лебедей.

Не может сердце жить покоем,

Недаром тучи собрались.

Доспех тяжёл, как перед боем.

Теперь твой час настал. — Молись!

1908

Анна Ахматова

Не с теми я, кто бросил землю…

Не с теми я, кто бросил землю

На растерзание врагам.

Их грубой лести я не внемлю,

Им песен я своих не дам.

Но вечно жалок мне изгнанник,

Как заключённый, как больной.

Темна твоя дорога, странник,

Полынью пахнет хлеб чужой.

А здесь, в глухом чаду пожара

Остаток юности губя,

Мы ни единого удара

Не отклонили от себя.

И знаем, что в оценке поздней

Оправдан будет каждый час…

Но в мире нет людей бесслёзней,

Надменнее и проще нас.

Мужество

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мёртвыми лечь,

Не горько остаться без крова,

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесём,

И внукам дадим, и от плена спасём

Навеки.

Константин Симонов

Жди меня, и я вернусь

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Жёлтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придёт,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждёт.

Жди меня, и я вернусь,

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души…

Жди. И с ними заодно

Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: — Повезло.

Не понять, не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой, —

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

1941

Иеромонах Прокопий (Пащенко). Военный синдром

Последствия физического насилия. Боевая психическая травма (военный синдром)[10]

В результате столкновения с травматическим переживанием человек иногда словно «застревает» в одном и том же дне. В этом «повторяющемся дне» Эрик Ломакс пробыл тридцать лет. Эрик был военнослужащим, попавшим в плен к японцам во время Второй мировой войны. Японцы нашли у него зарисовку железной дороги, считавшейся секретной, и посчитали, что Эрик является частью агентурной сети. Их подозрения были подогреты тем, что у военнопленных было обнаружено радио, по которому они тайком узнавали последние новости с фронта. Тот факт, что радио было настроено лишь на приём данных, но никак не на передачу, японцев ни в чём не убедил. Они начали пытать Эрика, поставив перед собой задачу получить от него информации о шпионской деятельности, которую он не вёл.

После освобождения из плена Эрик вернулся на родину. Его мучили кошмары, но он отказывался воспринимать их как серьёзную угрозу и пытался делать вид, что прошлого не было и в помине. Тем не менее семена, посеянные его мучителями, всё же проросли. Семейная жизнь Эрика была отравлена этими всходами. «Во время ссор, — писал Эрик, — я оказывал сопротивление с поистине безграничным упрямством, словно по поводу и без повода мстил и кэмпэйтаю, и всем тем охранникам… Я продолжал сражаться, когда кругом уже давно царил мир».

В своём мире, ставшем чёрно-белым, он привык закапывать правду и собственную боль, надеясь, что эта боль рассосётся. Он и его супруга не хотели, чтобы их отношения распались. Выражаясь своими словами, можно сказать, что доминанта, образовавшаяся во время пыток, включалась и во время семейных разговоров. Во время допросов Эрик настраивал себя на то, чтобы не сдаваться, и этот же стиль поведения «включался» и во время обычных разговоров с супругой.

Такая точка зрения может быть подкреплена словами самого Эрика, который привёл рефлексию одного специалиста на свою персону. Этот специалист отмечал в отношении Эрика, что ему «впервые попался пациент со столь непроницаемой физиономией, по которой невозможно прочитать мысли». Можно предположить, что доминанта, внешним выражением которой и стало нарастание на лице этой маски, сформировалась во время допросов.

Эрик не знал, что предпринять в создавшемся положении. Себя он видел типичным бывшим военнопленным, который, если и расскажет о прошлом, то только «собратьям по несчастью». «Умалчивание превращается во вторую натуру, в щит, которым прикрываются от тех лет, и это вдвойне справедливо в случае жертвы пыток». Ему понадобилось проделать долгий путь, чтобы «взглянуть воспоминаниям в глаза».

Эрик отметил в своей книге[11] участливое отношение к нему миссис Бамбер, директора «Медицинского фонда помощи жертвам пыток». Миссис Бамбер, писал он, «была воплощением участливой неторопливости, и как раз это-то произвело на меня самое глубокое впечатление. Словно у неё имелось бесконечно много времени, неограниченные запасы терпения и сострадания». Эрик был потрясён, впервые увидев, что его слова не должны утонуть в текучке повседневности, наконец-то он встретил человека, у которого нашлось на него время.

Хелен Бамбер, ещё будучи юной девушкой, выслушивала ужасные рассказы заключённых концентрационных лагерей. Она поняла, «до чего важно дать людям выговориться, насколько могучей силой обладает искусство слушать другого человека».

Со временем Эрик узнал, что переводчик, чей голос звучал во время пыток, жив. Желая отомстить, Эрик отправляется на встречу с Нагасэ, так звали переводчика. Нагасэ также мучили кошмары, он был охвачен внутренней пустотой, с которой он пытался бороться тем, что рассказывал об ошибках войны, участником которой он стал.

Прощать его Эрик был не намерен, у него созревал план мщения. Хелен Бамбер призывала Эрика не зацикливаться на идее убийства, ссылаясь на то, что «медицинская литература пестрит примерами того, как американские ветераны Вьетнама получают новые психологические травмы, столкнувшись с яркими напоминаниями о своём военном прошлом».

Во время встречи с Нагасэ Эрик не стал его убивать. Напротив, он зачитал ему заранее составленное сообщение, в котором извещал японца, что прощает его. После состоявшейся встречи он почувствовал, что «совершил нечто такое, о чём и мечтать не смел. Состоявшаяся встреча превратила Нагасэ из ненавистного врага, дружба с которым немыслима, в побратима». «Если бы, — писал Эрик, — лицо одного из моих мучителей так и осталось безымянным, если бы я не сумел увидеть, что за этим лицом тоже стоит разбитая жизнь, прошлое так и продолжало бы наносить мне бессмысленные визиты через кошмары. Я доказал самому себе, что недостаточно только лишь помнить, если это заставляет тебя зачерстветь в ненависти».

«Нельзя, чтобы ненависть была вечной», — этими словами Эрик ответил на сомнения своей супруги. Супруга во время посещения военного мемориала, указывая на количество могил, спросила, правильно ли то, что они делают (прощая Нагасэ). «Нельзя, чтобы ненависть была вечной», — реализацией этих слов на практике, во время встречи с Нагасэ, был перечёркнут травматический опыт с почти что сорокалетней историей.

Травматическая доминанта Эрика визуально представлена в фильме, созданном по одноимённому роману. В доме Эрика была специальная комната, в которой он предавался воспоминаниям по принципу «я и моё горе». Доминанта росла, крепла и… перестала существовать, как только появилась новая, бодрая доминанта. Если этого исхода к конструктиву не происходит, то человек так и остаётся в капсуле вечно повторяющегося дня.

* * *

Опыт, в чём-то близкий опыту Эрика, было дано пережить Юрию Шевчуку, лидеру группы ДДТ. Юрия во время войны в Чечне не пытали, с опытом Эрика история Юрия роднится тем, что обе истории можно включить в явление, которое называют военным синдромом (боевая психическая травма).

Юрий поехал на войну в Чечню (1994 год), чтобы поддержать ребят. Он выступал перед военнослужащими, был с ними, что называется, и в радости, и в горе. Вернулся он с войны другим человеком, и тому, что он там видел, был не рад.

Однажды ночью он подписывал бойцам полка автографы на военных билетах: «Добра, удачи». Через некоторое время ему довелось увидеть стопку подписанных им «военников» — в крови, пробитых пулями.

После возвращения из Чечни Юрий, по его собственным словам, «бухал и плакал». Подстегнули вхождение в такой тип реакции увиденные им в Москве контрастные войне картины: люди сидят в барах (а в Чечне людей убивают — «месиво»).

Друг Юрия, имевший опыт войны в Афганистане, вывез его в деревню, где и оставил его до выздоровления. Природа, лес, небо, весна… И наступила жажда серьёзной любви, и он почувствовал, что спасение — в ней. Он написал песню «Любовь», не о войне, а о любви, и эта песня спасла его.

* * *

Примечательно, что во всех приведённых случаях мы видим расширение опыта, выход опыта из плоскости военной тематики. Здесь можно привести некий образ-аналогию, комментирующий дальнейшие мысли о расширении опыта.

Травматическое переживание вызывает к жизни травматическую доминанту. Доминанта — состояние нервной системы, вызываемое к жизни вследствие возбуждения «разрыхлённого» очага в коре головного мозга. Этот очаг, словно воронка, втягивает в водоворот и «поглощает» (подчиняет своему ритму) прочие площади коры головного мозга. Но если они будут укреплены (активированы по другому поводу), то сползанию их в «воронку» будет положена преграда.

Активация корковых площадей происходит во время внимательного чтения, когда мы пытаемся соотнести прочитанное со своей жизнью, и во время реализации отношений, основанных на интересе к жизни ближнего. Если человек много читает, имеет опыт сопереживания ближним, то у него активировано большее количество нейронов по сравнению с человеком, который целиком и полностью сосредоточен на выполнении служебных обязанностей (например, военнослужащим, который кроме дисциплины и устава ничего не хочет знать: ни веры, ни культуры, ни ближних, ни того, что многие зовут эмпатией[12]). Дополнительные площади коры головного мозга, активированные вследствие чтения и эмпатии, в случае столкновения с экстремальными обстоятельствами могут переключиться на решение новой задачи.

* * *

Неким комментарием к этой мысли могут послужить данные исследований, проведённых Джорданом Графманом. Он в течение двадцати лет служил в подразделении биомедицинских исследований Военно-воздушных сил США (имеет звание капитана). В частности, Графман исследовал проникающие ранения головы. Исследуя повреждения головы, он сталкивался со случаями, когда пулями или осколками повреждались лобные доли мозга, ответственные за координацию работы других частей мозга, за фокусировку сознания на главном моменте ситуации, за формирование целей и долгосрочных решений.

Графман хотел выяснить, какие факторы более всего влияют на процесс выздоровления после получения повреждения лобной доли. «Он обнаружил, что независимо от размера раны и местоположения повреждения уровень интеллекта человека служит очень важным фактором прогнозирования того, насколько хорошо он будет восстанавливать утраченные функции мозга. Обладание более высокими когнитивными способностями — „лишним“ интеллектом — помогало мозгу лучше компенсировать тяжёлую травму». Данные, собранные Графманом, позволяют предположить, что люди с высоким интеллектом способны реорганизовать свои когнитивные способности для поддержки повреждённых областей мозга.

История Графмана и прочие подробности об исследованиях, проведённых им, приводятся в книге Нормана Дойджа «Пластичность мозга»[13], в главе 11. Примечательно, что эта глава называется «Больше, чем сумма частей». Выше отмечалось, что тот, кто пытается разрешить проблему травматического опыта, но при том остаётся в плоскости прежнего образа жизни, может так и не достигнуть желаемой цели.

Графман без конца проигрывает ситуацию на тренингах, читает книжки по психологии. Он пытается найти психологическую концепцию, опёршись на которую, он обрёл бы нечто типа математической формулы для разрешения собственной задачи.

Но цель достигается там, где человек поднимается над собой прежним, приходит к тому, что «больше, чем сумма частей». Когда человек поднимается над собой прежним, создаётся новая конфигурация опыта, которая не схватывается, как принято говорить, «рациональным дискурсом».

Кто смотрит на свою жизнь с позиций христианства, помнит о Промысле Божием, о Священной Истории, прислушивается к совести, соотносит свою жизнь со Священным Писанием, тот рассматривает ситуацию с бо́льших углов зрения. В мыслительный процесс включено больше корковых площадей, и, задействовав «мощности» этих площадей, человек может перестроить опыт патологический, патологическую доминанту.

В этом смысле актуальными видятся размышления академика Ухтомского о рефлексах. Рефлексы, как писал учёный, не являются на все 100 % обусловленными реакциями на стимул, как принято было когда-то считать. «Природа наша делаема», то есть в формировании рефлексов проявляют себя творческие акты, творческое самосозидание «в широком биологическом, а тем самым и биолого-социальном смысле».

Учение о рефлексах не отменяет учение о наличии у человека нравственной свободы. Поведение организма определяется не только факторами, действующими в среде, но и доминантами, которые направляют поведение организма даже и вопреки тому требованию, которое складывается в окружающей среде. Между средой и организмом стоят доминанты организма (состояние его нервной системы). А их содержание определяется прошлым опытом. «Наши доминанты стоят между нами и реальностью. Каковы наши доминанты, таковы мы сами». Иными словами, человек видит реальность сквозь призму прошлого опыта. Меняется внутреннее состояние человека, меняется и образ действительности, воспринимаемой им.

Основами поведения являются не инстинкты, а то, что создаётся над инстинктами. Так, нравственность «может у человека приобрести черты инстинкта так же, как и пищевой, защитный, исследовательский инстинкты, инстинкт размножения»[14]. То есть внешняя среда может навязывать человеку определённые импульсы травматического характера. Включая их в собственную жизнь, человек может заложить предпосылки для появления рефлекторного реагирования по травматическому типу.

И, напротив, коль скоро человек начинает строить свою жизнь на основании нравственных ценностей, у него появляется такое качество, как стрессоустойчивость. Человек более устойчив, когда в его жизни есть вертикаль (кто я, к чему призван). Там, где вертикали нет, а есть только горизонталь (сон, еда, работа), человек очень хрупок.

Если утрачивается что-то из линейки: сон, еда, работа, то у человека (если именно эта линейка составляет основу, базу жизни), не имеющего вертикали, из-под ног уходит почва. Чтобы не сломаться и остаться человеком, необходимо найти пути к поддержанию / восстановлению вертикали.

Так, упомянутый Эрик Ломакс рассказывал, как в лагере военнопленных «по рукам ходили письма со страстными призывами к духовному подвигу». «Так мы, — писал он, — поддерживали то лучшее, что было в нашей человеческой сути, и это помогало выживать. Я по-прежнему хотел учиться, расти и совершенствоваться». (Хотя, конечно, как было отмечено выше, после нахождения в плену Эрик многие и многие годы жил под воздействием травматического переживания, всё же можно отметить, что в каких-то частях своей жизни он пытался социализироваться, то есть травматический опыт не полностью засосал Эрика в свою воронку.) Эти слова вызывают особенный интерес, так как они принадлежат офицеру, профессиональному военному. Уж он-то, казалось бы, имел все возможности сосредоточиться на «военных механизмах», если бы с их помощью открывалась перспектива преодоления боевой психологической травмы.

* * *

Приведём ещё пример. Во время войны во Вьетнаме группа американских пилотов попала в плен (были сбиты). Отправляясь на боевое задание, они были убеждены, что снаряжены всем необходимым, чтобы выжить: шлемом, перчатками, ботинками со стальными носами, защитным лётным костюмом и спасательным жилетом, предусмотрительно укомплектованным радио, компасом, ножом, сигнальными ракетами и мелкокалиберным огнестрельным оружием. «Но после того как их сбили, всё это у них отобрали. Если человек намерен выжить, его сила должна идти изнутри». Они знали, что, если и вернутся из плена на родину, их возвращение не будет значить ничего, «если они не будут верны себе и своим главным ценностям».

Рассказ о пилотах, приводимый в книге Дэна Кларка «Искусство значимости», сопровождается воспоминаниями о тюрьме Хоа Ло. В этой тюрьме пытали военнопленных и постоянно «всеми способами пытались принудить к предательству: одни сидели в одиночных камерах, умирая от голода и болезней, других запирали в ржавых железных клетках, в которых приходилось принимать неестественные позы».

Эти военнопленные прошли выпавшие на их долю невообразимые испытания благодаря самодисциплине. «Когда меня жестоко избивали, — рассказывал капитан Коффи, — ломали кости, промывали мозги и держали вдали от любимых, выстоять мне помогало не то, что было на мне, а то, что было внутри меня. Я выжил благодаря самодисциплине. Она придавала мне сил, чтобы слушать свою совесть, свою интуицию и сдержать данное мною слово защищать и представлять свою страну и свободы, в которые мы верим, мужественно жертвуя собой!»

Ядро травматического опыта[15]

Прежде чем перейти к описанию примеров реализации творческой, конструктивной доминанты, преодолевающей травматическую, несколько слов стоит сказать об отношении к приводимым далее примерам. По большей части они заимствованы из экстремальных сегментов бытия, таких как война, голод, лагеря уничтожения. Вследствие специфики примеров (берутся именно крайние, предельные формы ситуаций, могущие вызвать травматический опыт) возникает риск того, что кто-то не воспримет их как нечто имеющее отношение к себе: особо не голодал, риск уничтожения надо мной вороном не вился, какой смысл вникать в чьи-то судьбы?

Смысл есть, и чтобы этот смысл уловить, следует вычленить само ядро травматического опыта. Если ядро травматического опыта выявлено, то становится понятным: различные примеры — лишь частные случаи процесса, который может быть общим для всех. Даже для тех, кто и не находился в крайних, предельных ситуациях.

Если ядро травматического опыта не вычленить, то в определенном смысле мы будем обречены блуждать по страницам популярных изданий, ставящих акцент на вине родителей, на пережитом в детстве, на сексуальных неудачах и тому подобном. Конечно, переживания, перенесённые в детстве, оказывают влияние на последующую жизнь. Но каково процентное соотношение опыта, пережитого в детстве, и опыта, пережитого в годы юношества и в годы зрелые?

То есть, иными словами, переживания детства имеют влияние на жизнь человека в силу своей фатальности или в силу того, что в последующей жизни человека не было ничего, что бы он мог травматическому опыту противопоставить? И, противопоставив, переработать и преодолеть его?

Гипотезы о фатальном влиянии переживаний детства словно отменяют возможность положительных изменений в годы последующие. Не связан ли фатальный характер таких гипотез с тем, что в странах, где они распространены, катастрофически ослаблен «культурный компонент» и людям не за что «зацепиться» в жизни кроме как за стремление к финансовому благополучию, наслаждению едой и прочими потоками ощущений, идущих от «сенсорных поверхностей тела»?

Естественно, что при потере «культурного компонента» удар по этим поверхностям воспринимается как фатальный и невосполнимый. Ограниченный бытовыми представлениями о реальности, выше которых он не может подняться, человек лишается возможности перенести этот удар, ему не к чему тянуться.

Нет солнца, к которому мог бы протянуть свои лепестки цветок, закатанный под слоем асфальта. Почему цветок пробивает асфальтовую кору? Потому что специально ставит себе задачу бороться с ней? Или потому что тянется к солнцу?

В угасании самого стремления тянуться и видится ядро травматического опыта. И по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь (Мф. 24, 12). Детские души, ошпаренные злом, могут скукожиться, перестать тянуться. В это «перестать тянуться» можно вписать многие данные как психиатрии, так и физиологии.

Когда «цветок перестаёт тянуться», прекращается обмен опыта с окружающими людьми, прекращается приток информации, на основании которой ребёнок мог бы дать оценку своему поведению, сформировать новые понятия. На физиологическом уровне такая стагнация может быть описана в терминах, обозначающих процесс блокировки развития лобных долей (их функции: планирование, прогнозирование, выбор наиболее актуального действия из множества возможных). Неразвитость лобных долей может сопровождаться тем, что подросший ребёнок не сможет сдерживать свои импульсивные порывы. Импульсивность может перерасти в компульсивность, в невозможность сдержаться. От чего сдержаться?

От чего угодно. От желания «просадить» все деньги в казино, разрыдаться, покончить с собой, запереться дома и ни с кем не общаться. От желания ударить, напиться, изнасиловать, предаться многодневному унынию. Реализация этих и подобных действий не сдерживается представлениями о последствиях такого поведения (так как лобные доли не получили должного развития, а система ценностей не сформировалась).

На данном пути, если не произойдёт поворота и разворота, человека ожидает крах. Если он напишет о своей жизни в анкете, то слова о домогательствах в его адрес взрослыми, о шоке, пережитом вследствие гибели родителей, и прочие подобные события будут восприняты кем-то как достаточные для объяснения причин краха. Но пишут ли в анкетах об отсутствии ценностей, на основании которых человек мог бы начать выходить из состояния стагнации, апатии?

Состояние стагнации может выражаться, например, в синдроме госпитализма. Речь идёт о ситуации, при которой дети входят в полосу регрессии[16], когда теряют связь с мамой при помещении в детский дом или гибели мамы.

В детском доме они лишены возможности вступать в эмоциональные отношения с любящими их взрослыми, вследствие чего, зачастую, лишаются возможности развиваться[17].

В отношении феномена блокировки развития можно привести слова одного автора об исследованиях, которые проводились во время Второй мировой войны в отношении детей, воспитывающихся матерями в тюрьме. Причём дети сравнивались с теми, «кто воспитывался в сиротском приюте, где одна нянечка отвечает за семь детей».

«У детей из приюта прекращалось интеллектуальное развитие; они не могли контролировать свои эмоции». Когда дети теряли надежду отыскать своих родителей, они «отключались» от внешней среды, входили в состояние «эмоционального паралича».

Автор пишет, что «травма, перенесённая в детстве, может приводить к чрезмерной сенсибилизации — пластическому изменению — нейронов мозга, регулирующих выделение глюкокортикоида[18] [гормона, выделяемого надпочечниками]». Речь идёт о выработке гормона, действующего таким образом на гиппокамп[19], что подавляется способность «устанавливать синаптические связи в нейронных сетях, определяющих научение и долговременную память». У взрослых людей, подвергавшихся насилию в детстве, наблюдаются признаки «глюкокортикоидной суперсенсибилизации[20], сохранившейся во взрослом состоянии»[21].

Но есть и обратные, обнадёживающие исследования. Так, один отечественный исследователь, рассматривая процесс нейрогенеза (способность генерировать новые нервные клетки), на основании многочисленных данных приходит к выводу, что «воздействие средовых факторов, включая обогащённую среду, физическую активность, обучение и тренировку памяти, повышают нейрогенез взрослого мозга»[22].

Речь идёт о том, что психический стресс (а он может быть вызван не только разрывом контакта с родителями!) подавляющим образом влияет «на нейрогенез в гиппокапме». Проведённые исследования показали «уменьшение объёма гиппокампа у пациентов с ПТСР [посттравматическое стрессовое расстройство], ветеранов войн и жертв насилия».

Стимулирующим образом на нейрогенез, как уже было отмечено, действуют факторы «обогащённой среды, успешного обучения, движения», причём данные факторы оказывают положительное действие «в более короткое время, чем фармакотерапия[23]».

Хотя исследования в отношении стимулирующего действия проводились на животных, автор надеется, что «стимуляция позитивного нейрогенеза под воздействием факторов обогащённой среды, двигательной активности и успешного обучения присуща не только грызунам и приматам, но и человеку. И тогда данные факторы могли бы быть использованы в терапии».

Каким образом? Под терапией автор понимает процесс овладения новыми навыками и знаниями. Автор считает, что понимание реальности и упорядочение восприятия способно «купировать психический стресс» (следовательно, устранить препятствие на пути нейрогенеза).

Описания результатов этих исследований включены в более широкий контекст в статье «Победа — не только на войне, но и — над войной внутри себя. (Некоторые физиологические аспекты ПТСР и Боевой Психической Травмы в контексте смысловой вертикали, позволяющей преодолеть их.)»[24]. В этой статье даются комментарии не только относительно выделяемого надпочечниками гормона и гиппокампа, но также и относительно того, что вследствие образа мыслей и образа жизни, направленных на конструктивное осознание реальности, человек способен преодолеть негативные условия, обусловленные, в том числе, физиологией.

* * *

Потрясающим примером, раскрывающим данные мысли, а также тему преодоления предпосылок, могущих вызвать полномасштабный травматический опыт, является жизнь молодого человека по имени Василий. Его история отражена в фильме «Васька» (документальный фильм про парня, у которого сбываются мечты)[25].

Если судить о Василии с позиции травм, полученных в детстве, у него не было шансов. Он был оставлен матерью, помещён в коррекционную школу. Вследствие пристрастного отношения у нему одного работника школы он был переведён в ПНИ (психоневрологический интернат) для недееспособных.

Но любовь Васи к людям творила чудеса. Ещё до перевода у него завязались неформальные, человеческие отношения с волонтёром. Девушка волонтёр, узнав о его переводе, написала пост с просьбой помочь Васе. На призыв помочь откликнулась одна женщина, и они, посетив Васю, добились для него возможности учиться.

В восемнадцать лет он слабо считал и читал, от среднего образования его отделяло почти десять (!) классов. И он их протаранил. Причём по большей части окружающие не толкали его вперёд, а тормозили. «Он взбирался в обычную жизнь, как во льды Эвереста». Потом был кулинарный колледж, после которого его взяли на работу (сразу!) помощником повара в ресторан пятизвёздочного отеля. Примечательно, что на поварском кителе Васи множество ручек: попросит у него кто-нибудь ручку и не отдаст, а у него ещё есть. После получения диплома колледжа Вася не остановился на достигнутом, он поступил в ВУЗ.

Не только цели образовательного характера ставил перед собой Вася. Любовь его жизни, Таня, видя его трепетное к ней отношение, стала его супругой.

Но при том нельзя сказать, что Вася был тем человеком, который ничего не видел кроме целей и способов их достижения (ведь цели кто-то ставит и при эгоистическом отношении к жизни, при данной парадигме человек чем-то напоминает робота, самообучающегося всё быстрее штамповать детали). Феноменальная способность Васи к обучению, как можно предположить, связана с его добротой и интересом к миру, людям.

То есть можно сказать, что любовь к людям, способность к эмпатии оказали стимулирующее действие на — назовите, как хотите — выработку новых понятий, развитие лобных долей, нейрогенез. А ведь мог Вася застрять и на гипотезе о вине родителей. Мол, мама виновата, что ты травмирован и недолюблен. И какие перспективы открывались бы для Васи при таком образе мыслей?

* * *

В качестве небольшого штриха для размышления по данному вопросу можно привести из книги Аарона Бека и Артура Фримена «Когнитивная психотерапия расстройств личности»[26] пример одного человека, испытывающего боли в спине. Он считал, что должен выполнять все рабочие задания на высоком уровне, в результате чего он не выполнял их в срок и откладывал, чтобы в будущем довести до уровня, который считал приемлемым. Невыполнение в срок рабочих задач приводило к стрессу, следствием которого и стали боли в спине.

При обращении к психоаналитику мужчина осознал, что у него есть «некоторые проблемы, которые возникли по вине родителей», а именно мамы, всегда требовательной по отношению к нему. Но после того как он пришёл к данной мысли, ничего существенного в его жизни не изменилось, спина так и продолжала болеть.

Что-то начало сдвигаться, когда он стал спрашивать коллег, расстраиваются ли они, если он делает работу не на том уровне, который считал для себя приемлемым. До опроса коллег он считал (придумал себе), что если он будет выполнять работу не в соответствии с придуманными им стандартами, то коллеги расстроятся. Оказалось, что расстраивать кого-то из них может только откладывание им работы. Оказалось, что для людей вполне приемлемым был иной уровень выполнения задач, и этот уровень был вполне посилен для мужчины. И он стал выполнять свою работу в срок, перестал нервничать и переживать, и боли в спине стали уменьшаться[27].

Опять мы видим спасительную линейку: эмпатия, внимание к другим, новый опыт. Цветок тянется к солнцу.

* * *

Ядро травматического опыта можно представить как скукоживание личности вследствие удара по ней сильных переживаний. Они могут быть вызваны войной, грубостью ближних, голодом, болезнями, неудачами. Развитие личности блокируется, она более не разворачивает лепестки навстречу солнцу, впадает в спячку, апатию.

Визуально это скукоживание представлено в мультфильме «Кастрюлька Анатоля»[28]. Кастрюлька — некая дисфункция или телесное нарушение, которое Анатоль тащил по жизни.

Эта кастрюлька мешала ему, она цеплялась за лесенку, когда он пытался подняться на горку вместе с другими детьми, чтобы скатиться. Когда Анатоль ходил, кастрюлька царапалась о землю и издавала звуки, опознаваемые прохожими как неблагообразные. Анатоль пытался избавиться от кастрюльки, но она всегда была с ним и потом начала расти. Ему всё надоело, и он решил спрятаться под ней, и когда он залез под неё, кастрюлька промёрзла.

Это замерзание в плане личного развития и социальных отношений может быть спровоцировано различными факторами. Главное — не в них (хотя, конечно, понимание специфики травмирующих факторов бесспорно играет свою роль), а в понимании структуры доминанты, которая позволяет выбраться из-под «кастрюльки».

Из-под неё Анатоля призвала к жизни одна девушка, которая сшила для кастрюльки сумочку и показала, как жить с кастрюлькой. Анатоль стал включаться в социальную жизнь, он стал рисовать, и его картинами стали интересоваться люди.

* * *

Рисовать… Иконописец Григорий Журавлёв родился без рук и без ног. Увидев своё новорождённое дитя, мать задумала убить его, а потом убить и себя. Но время шло, и отчаяние матери отступило.

Никто не мог предположить, что мальчик, росший без ножек и без ручек, придёт время, будет кормить семью. В мальчике был заметен интерес к миру (!), он наблюдал за окружающим миром и начал пытаться его изображать.

Он брёвнышком выкатывался в двор, брал ртом прутик и изображал всё, что видел вокруг: кошку, коровку, цветочки. Селяне Григория любили, приглашали на свадьбы (когда, естественно, вырос). Всегда весёлый, остроумный, жизнерадостный, он, как огонёк, светил людям[29]. «Внимательный взгляд умных глаз», — такая черта заметна зрителю на портрете Григория[30].

* * *

Подобную характеристику о взгляде дала одному малышу врач дефектолог, когда малыш был принесён в детский дом. Его родители были сильно пьющими людьми. Помимо малыша в семье было ещё четверо деток, но они сгорели вместе с домом во время пожара. После пожара родители стали пить ещё больше, а мальчик тем временем жил в каких-то тряпках.

Когда его принесли в детский дом, у него не было даже прямохождения. В отношении него давались прогнозы и ставились диагнозы самые неутешительные (имбецил[31]). Но упомянутая врач-женщина, ставшая впоследствии профессором, увидела в глазах малыша внимательный интерес. И тогда она сказала, что всё с малышом будет хорошо.

Её прогнозы сбылись. Мальчик стал говорить, развиваться. Пошёл в школу, правда не с семи лет, а с девяти, но всё-таки пошёл!

* * *

Один профессор (здесь её фамилия не приводится, так как свои взгляды она излагала в устной форме во время частной беседы) считает, что, когда вопрос ставится о травматическом опыте, следует определиться в характеристиках личности, чтобы каким-то образом ставить вопрос о характере помощи.

Имеет значение тип нервной деятельности: что преобладает — возбуждение или торможение? Если преобладает торможение, то в результате травмы есть риск ухода человека в «капсулу», апатию; если возбуждение, то существует риск ухода в агрессию (пить, крушить).

Целеполагание: есть ли у человека цель? Если есть, то он в результате столкновения с травматическим переживанием может погоревать-погоревать, да и пойти дальше. Если он и до столкновения с травматическим переживанием жил без смысла, еле-еле «полз по грядке», а тут сверху его ещё придавит травматический опыт, то есть риск того, что он «с этой грядки и не слезет».

Имеет значение и возраст. Если умирает родственник человека, у которого уже есть опыт зрелости, то человек может перенести этот опыт и остаться устойчивым. Малыш, узнавая о смерти близкого, может не сильно горевать в силу своего младенчества. Реакция подростка, у которого и так все переживания обострены и оголены, может быть непредсказуемой. Также стоит учесть, что люди пожилые, в отличие от молодых, нередко менее способны к быстрому пересмотру своих убеждений и к отказу от выработанных стереотипов (молодой гибкий прутик и вокруг пальца можно обернуть, а высохший, если попытаться обернуть, сломается).

Близко по смысловой структуре к фактору возраста подходит и фактор интеллектуального развития. Так, один мальчик из коррекционной школы, увидев врача, с улыбкой сказал, что «они» сегодня папу похоронили. (Но с другой стороны интеллект помогает осмыслить травматический опыт с иных углов, то есть «десенсибилизировать»[32] его, лишить его остроты переживания, о чём рассказывалось в части 2.1. В той же части также рассказывалось, что чем больше площадей коры головного мозга человек активировал своей интеллектуальной деятельностью до травмы, тем большее количество площадей может переключиться на деятельность по преодолению последствий травмы.)

Понимание особенностей личности помогает продумать стратегию помощи. Если человек не пришёл к вере, то не всегда возможно его сразу привлечь к тому, чтобы с позиции веры взглянуть на происходящее. В данном случае начать, возможно, придётся с чего-то другого.

* * *

С чего начать? С того, чтобы выровнять соотношение между возбуждением-торможением, поднять интеллектуальный уровень, научить прислушиваться к точкам зрения других людей (речь о разумном, осмысленном процессе, а не о слепом подражании), что позволит человеку начать расширять своё ви́дение различных вопросов и потихоньку выходить из «кастрюльки».

В виде этой «кастрюльки» можно представить различные расстройства личности. Специфика их различна, но в каком-то смысле можно сказать, что каждое расстройство личности представляет свою «кастрюльку». Речь идёт о том, что человек попадает в какую-то капсулу, у него формируется своеобразный способ восприятия мира, своеобразное видение различных вопросов, исходя из которого он строит своё поведение, и из своей капсулы он не хочет выбираться. Если есть интерес к миру, эмпатия, любовь, то можно надеяться, что со временем человек нащупает «конструктивный» путь, идя по которому, он выберется из капсулы, преодолеет предпосылки, на которых базируется расстройство.

В упомянутой выше книге Аарона Бека и Артура Фримена «Когнитивная психотерапия расстройств личности» различные расстройства личности представлены как зародившиеся в результате доминирования в сознании различного рода патологических идей. Реализация патологической идеи приводила к тому, что человек попадал в своего рода когнитивный коридор. Он воспринимал и мир, и социальные отношения очень узко, сквозь призму усвоенной схемы. И можно сказать, что суть терапии сводилась к тому, чтобы поставить под сомнение правомочность патологических идей и сформированной на их основе схемы, показать человеку альтернативные взгляды на реальность, расширить его представления о реальности, научить его прогнозировать результаты следования патологической схеме, дать ему понять, какие перспективы перед ним открываются в случае следования иным, конструктивным представлениям, а также научить его прислушиваться к ближним, признавать, что и у них есть свои мнения, и их жизнь значима.

Суть метода в чём-то перекликается со святоотеческим подходом к преодолению страстей. В некотором смысле про человека, который в своём восприятии мира руководствуется страстью гордости, можно сказать, что он действует, исходя из определённой модели, схемы поведения. Поставить под сомнение правомочность патологической схемы, основанной на гордости (которая, помимо всего прочего, выражается в некритичности к собственным мыслям), помогает смирение. То есть смирение и любовь помогают человеку прорвать стенки капсулы (то есть модели, схемы поведения) и выйти навстречу к новой жизни[33].

Ядро травматического опыта и его растворение

Мысль о том, что любовь (понимаемая не как «романтическая эмоция», а как деятельная способность проявить внимание к другому) способна вывести человека из капсулы травматического опыта, может быть прокомментирована ещё некоторыми данными из области физиологии.

Прежде чем их упомянуть, стоит отметить и подчеркнуть, что сам человек и его сознание к физиологии не сводится, что ссылки на различные исследования приводятся, скорее, в виде комментария. Так, например, М. И. Хасьминский в своей статье «Взгляд современной науки: Существует ли душа, и бессмертно ли Сознание?»[34] приводит многочисленные имена учёных, стоящих за следующим посылом: сознание не сводится к деятельности мозга.

Также стоит отметить, что различного рода ответвлений, к которым можно перейти от главной темы данной части, можно привести множество. Есть травматический опыт детей-сирот (также «социальных», «эмоциональных» сирот), и по поводу этого опыта, и по поводу детей могут быть открыты отдельные обсуждения. Данная работа не представляет собой исчерпывающий ответ на заявленную в названии тему. Здесь тема представлена без включения в её состав многочисленных вариантов, требующих дополнительного внимания (нам важно проследить идею о внимании к другому человеку как о пути преодоления травматического опыта).

В отношении детей, оставшихся без родителей, уже приводились мысли о воздействии на мозг гормона стресса. Так как дети, испытывающие эмоциональную боль вследствие лишения контакта с родителями, не могут быть постоянно в состоянии стресса, то происходит своего рода некое «отключение», анестезия. После «отключения», реализуемого при участии кортизола[35], ребёнок уже как бы не ждёт любви, ему надо как-то выживать в ситуации, которая уже сложилась. И он растёт, а вместе с ним растут и закрепляются определённые взгляды на жизнь, схемы, установки.

Понятно, что о случае, скажем, ребёнка, оставленного родителями, нельзя сказать так просто: погладил его по головке, он почувствовал любовь и тотчас же изменился, выйдя из когнитивного коридора. Как было отмечено, всего на пространстве одного текста не пропишешь, и в данном случае не разбирается процесс, каким образом ребёнок может включаться в социальное общение. Отмечается лишь результат, к которому потенциально открыт тот, кто замкнут в ограниченные схемы взаимодействия с реальностью.

Слова о любви, выводящей из схем, на уровне физиологии могут быть приблизительно отображены действием окситоцина[36]. Окситоцин называют гормоном любви. Он вырабатывается в случае проявления заботы, доверия; действие окситоцина воспринимается как некий эмоциональный подъём. Но у окситоцина есть ещё и другое свойство: он растворяет схемы, сформированные нейронными сетями.

Высказываясь на тему окситоцина, один автор отмечал, что установлена «связь между любовью и обновлением». Обновление можно представить как обширную реорганизацию нейронных сетей, и эта реорганизация происходит, когда люди влюбляются, становятся родителями. Предполагается, что выделение окситоцина «делает возможным исчезновение существующих нейронных связей, создавая условия для последующих масштабных изменений»[37].

О чём идёт речь? Например, девушка выросла в родительском доме, у неё сформировался свой, может быть, в чём-то легкомысленный образ жизни, своего рода уклад, от которого она не хочет отступать. Но вот она встретила мужчину, которого полюбила. Она переезжает в его дом, в непривычные для неё условия, и к этим условиям ей нужно как-то адаптироваться. Рождение ребёнка сопровождается встречей с ещё более непривычными для неё условиями (подходить к кроватке с малышом по несколько раз за ночь), но она адаптируется и к ним. И даже более того, она не очень-то и воспринимает трудности как трудности. Многое становится ей в радость.

В качестве комментария на этот счёт можно привести некоторые мысли из наставлений преподобного Паисия Святогорца. По его словам, бывает так, что иная девушка до замужества может спать до десяти часов утра. Ей лень делать какую-то работу, и она хочет жить на «всём готовеньком». Она наслаждается бездельем, к родителям предъявляет претензии и хочет, чтобы её все обслуживали.

Когда же она сама становится матерью, то «начинает походить на самозаряжающееся устройство… потому что в ней не переставая работает любовь. Раньше, дотронувшись до чего-нибудь грязного, она испытывала чувство брезгливости и тщательно мыла руки с душистым мылом. А сейчас, когда её младенец наложит в штанишки и их надо отстирывать, она испытывает такое чувство, словно берёт в руки мармеладные конфеты! Брезгливости она не испытывает. Раньше, когда её будили, она громко выражала недовольство тем, что её побеспокоили. Сейчас, когда её ребёнок плачет, она не спит всю ночь, и ей это не трудно. Она заботится о своём младенце и радуется. Почему? Потому что она перестала быть ребёнком. Она стала матерью, и у неё появились жертвенность, любовь»[38].

Конечно, как было отмечено выше, нельзя сводить объяснение всей полноты многогранных явлений, протекающих в человеке, к физиологии. Но здесь этого сведе́ния и не происходит. На данный момент подбирается линейка комментариев к теме преодоления устоявшейся неконструктивной модели. И в качестве примера такого преодоления был приведён образ девушки, ставшей матерью.

Этот образ ложится на идею, согласно которой окситоцин, как писал цитируемый выше автор, способен «уничтожать предыдущую модель», «существующие нейронные связи, чтобы создать условия для формирования новых привязанностей». Предполагается, что роль окситоцина «заключается в подготовке почвы для нового этапа, во время которого новые формы поведения заменят старые». Так, случается, что мужчина, едва замечавший детей, вдруг превращается в заботливого отца. Он вышел за рамки глубоко укоренившихся моделей.

Когда люди вступают в супружеские отношения, растят своих детей, когда матери кормят грудью своих детей, даже когда смотрят на их фотографии, вырабатывается окситоцин. (К теме растворения прежних моделей (забывания?) можно добавить слова одного мужчины, который говорил, что «от своих детей родители инфаркта не получают». То есть несмотря на запредельность переживаний, связанных, например, с вхождением детей в бурную полосу рискованного поведения, что-то удерживает родителей от запредельных реакций (например, инфаркта) на свои переживания.)

Окситоцин «позволяет двум влюблённым людям пережить период повышенной пластичности, приспособиться друг к другу и сформировать новые намерения и ощущения». Речь идёт в том числе об ослаблении склонности к эгоистической занятости самим собой. Тот же, кто не влюблялся и с каждым годом становится всё более эгоцентричным и погружённым в свои привычки, ассоциируется с образом закоренелого холостяка.

Холостяки и холостячки, по мнению исследователя, цитируемого упомянутым автором, становятся всё более ригидными, то есть неспособными к изменениям, так как живут в одиночестве (а брак для них проблематичен, потому что они слишком привередливы). «Однако вполне вероятно, что они становятся всё более ригидными, потому что не могут полюбить, и у них никогда не возникает выброс окситоцина, способствующего пластическим изменениям. В том же ключе можно объяснить, почему опыт влюблённости позволяет людям отучиться от эгоизма и стать более открытыми для другого человека, усиливает их способность стать хорошими родителями»[39].

* * *

Ещё и ещё раз подчеркнём, что человек не сводится к биохимии, что слова об окситоцине приводятся лишь в качестве штриха к картине, но не в качестве самой картины. Прокомментированная размышлениями на тему окситоцина мысль о растворении патологических схем, далее будет сопровождена образами из произведений, в которых были даны примеры сопротивления травматическому опыту.

Разбираемые произведения были написаны, как иногда говорят, в русской ментальности. Влияет ли ментальность на, как тоже принято говорить, когнитивные функции[40] или не влияет — на эту тему в научной литературе ведутся дискуссии. Не включаясь в рамках данной работы в спор, заинтересованному читателю можно предложить вспомнить, сколько произведений о преодолении травматического опыта он знает (основанных на реальности, а не на фантазиях писателя, посылающего своего персонажа с лёгкостью преодолевать «сто тысяч смертей»). В данном отношении часто, даже слишком часто, ссылаются на книгу Виктора Франкла «Сказать жизни „Да!“»[41].

В немецких концентрационных лагерях Франкл находился с 1942 по 1945 годы. Имя Франкла обычно упоминается в тех случаях, когда заходит речь о смысле. Переживание (осознание? понимание?) смысла, по Франклу, способно поддержать человека, находящегося в экстремальных обстоятельствах.

При всём уважении к Франклу и к его страданиям, можно отметить, что его имя почти единственное среди зарубежных авторов, которое упоминается, когда ставится вопрос о духовных аспектах выживания личности. Необходимо помнить и о сроках его пребывания в лагере. Несколько лет запредельных страданий — это неимоверно много, но были люди, которые провели в условиях запредельных страданий времени гораздо больше, и при этом не разрушились как личности. Их имена многим неизвестны.

Имён, которые могут быть упомянуты в связи с духовными аспектами выживания, в Православии несравненно больше, чем одно. Можно привести длинный ряд имён иерархов, монашествующих, мирян, прошедших через концентрационные лагеря в годы гонения на веру и оставшихся людьми. И сроки их заключения были выше, чем срок, проведённый Франклом в заключении.

На цифру, обозначающую реальный срок заключения, стоит смотреть с рассуждением. Ведь священники и миряне-христиане, жившие в годы борьбы с верой, подвергались гонениям ещё до заключения под стражу. Гонения, притеснения во многих случаях не прекращались с окончанием фактического срока заключения. Даже будучи по документам освобождёнными из мест лишения свободы, они продолжали подвергаться прессингу в условиях атеистического режима.

Вот некоторые имена (необходимо подчеркнуть, что ниже перечисленные люди попали в заключение не вследствие совершения ими уголовных преступлений, а вследствие прессинга со стороны репрессивного аппарата и атеистического режима):

— архимандрит Таврион (Батозский) — двенадцать лет в заключении и восемь лет в ссылке в Кустанайской области;

— архимандрит Иоанн (Крестьянкин) — пять лет в заключении (см., например, по книгам «Память сердца», «Божий инок»);

— святитель Афанасий (Сахаров) — около двадцати двух лет в лагерях и более шести лет в изгнании;

— преподобный Севастиан Карагандинский — семь лет в заключении (см., например, по книге: Королёва В. «Живой воды неиссякаемый источник»);

— схиархимандрит Павел (Груздев) — шесть лет в заключении, затем сослан на вольное поселение в Казахстан на неопределённое время, через пять лет освобождён как невинно пострадавший (см., например, по книге «Архимандрит Павел (Груздев): Документы к биографии» (М., Отчий дом, 2012));

— архимандрит Серафим (Тяпочкин) — десять лет заключения и четыре года ссылки в Казахстане (см., например, по книге «Неугасимый свет любви. Белгородский старец архимандрит Серафим (Тяпочкин)» (М., Благочестие, 2017));

— митрополит Иосиф (Чернов) — на его счету семнадцать лет заключения и два года ссылки (см., например, по книге: Королёва В. «Свет радости в море печали»);

— святитель Лука (Войно-Ясенецкий) — только в одном заключении провёл одиннадцать лет; до заключения и после, как и у многих других, — годы лишений, давления, осуществляемого по разным социальным каналам (см., например, по книге: Поповский М. «Жизнь и житие Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга»);

— протоиерей Михаил Труханов — в заключении провёл 5555 дней, как он шутливо говорил о себе: «Четырежды отличник» (см., например, по его книге «40 лет моей жизни»);

— монахиня Елена (Казимирчак-Полонская) — монашество приняла уже в преклонные годы, напрямую в заключении не была, но пережитое ею в годы Второй мировой войны и в годы репрессий позволяет включить её имя в этот список (см. автобиографическую книгу «Действие благодати Божией в современном мире»);

— Евфросиния Керсновская — в годы репрессий была направлена на принудительные работы в Сибирь, длительное время провела в трудовых-исправительных лагерях (необходимо учесть, что в те годы лагеря предназначались не для заключения на какой-то срок, а для уничтожения человека в максимально короткие сроки);

— Алексей Арцыбушев — с детства подвергался гонениям за принадлежность к дворянскому сословию; по сфабрикованному делу после пыток отправлен в концентрационные лагеря (1946–1952), потом ссылка в северный край (до 1956); его жизнь — фейерверк несгибаемого оптимизма, веры, любви к людям и воли к жизни (см. автобиографическую книгу «Милосердия двери»; написал также о своей матери, прошедшей через горнило репрессий, но явившей дивный пример стойкости и мужества, в книге «Сокровенная жизнь души»);

— Иван Солоневич и его брат Борис Солоневич (Иван Солоневич об опыте жизни в тоталитарном государстве и об истории фантастического побега из концентрационного лагеря рассказывает в книге «Россия в концлагере», Борис Солоневич историю своей жизни и опыт заключения в Соловецком концлагере описывает в книге «Молодёжь и ОГПУ»).

И список можно продолжать. Причём речь идёт о людях, которые не просто выжили, а о тех, кто после заключения вернулся к своему призванию, кто сохранил в себе любовь, веру в добро, о тех, кто не ожесточился и не пал духом. То есть о тех, кто не стал жертвой травматического опыта. (Книги, написанные ими, необыкновенны! Особо стоит отметить последние, начиная с книги протоиерея Михаила Труханова.)

Травматический опыт применительно к теме заключения может быть отчасти выражен через устойчивое понятие «болезнь колючей проволоки». Термином «болезнь колючей проволоки» выражается комплекс травматических переживаний, охватывающих сознание заключённого. «Основным компонентом данной „болезни“ считается рано или поздно захватывающая людей апатия. Именно апатия, приходя на смену страху и ужасу, выступает третьей возможной реакцией человека — после паники и агрессии — на насилие, осуществлённое против него»[42].

Эта апатия запустила свои щупальца и в прославленного психиатра Виктора Франкла (при всём глубоком уважении к нему). В своей книге «Сказать жизни „Да!“», в главе, которая так и называется — «Апатия», он пишет: «Обхватив свою миску, я грею об неё окоченевшие руки и, хлебая суп, оборачиваюсь к окну. Оттуда на меня широко раскрытыми глазами смотрит этот труп. Ещё два часа назад мы с ним разговаривали! Я продолжаю хлебать… Если бы я чисто профессионально не удивился тогда собственному бесчувствию, то, наверное, этот эпизод даже не запомнил бы — настолько мало была окрашена чувствами вся та жизнь в целом».

Этот опыт глубоко разнится с опытом людей, основавших свою жизнь на парадигме православия. Многие из них демонстрировали совсем иное восприятие действительности, когда попадали в критические ситуации.

Здесь ради краткого примера можно упомянуть имена простых русских женщин, репрессированных в годы гонения на веру. Анастасия Кузьминична Мишина, состоявшая членом общины верующих, была арестована в 1945 году. «В это время судили группу пензенских верующих, некоторых из них уже приговорили к расстрелу. Анастасию заключили в одну камеру с пензяками, и она сказала, что осуждённые на смерть останутся в живых. Это было невозможно, но подвижница всю ответственность за пензенских верующих взяла на себя, и расстрел заменили заключением. В пензенской тюрьме верующие пели духовные песни, молились, получали передачи, так как народу к ним приходило очень много. Следователь не раз спрашивал Анастасию, на что она надеется, но получал лишь один ответ: „Надеюсь на Божию Матерь“. Наказание исповедница отбывала в одиночной камере (изоляторе) тюрьмы г. Владимира, откуда освободилась лишь в 1954 году, после смерти Сталина. <…> После освобождения подвижница жила в родном селе без права выезда. Долгие годы тюрьмы не сломили твёрдой веры Анастасии, не нарушили любви и мира в её сердце. Она по-прежнему оставалась человеком необыкновенной доброты, такой же улыбчивой, матерью семейства, наставницей общины».

Анна Петровна Мишина, также состоявшая в общине верующих, родилась в 1924 году, была заключена во время гонения на веру в лагерь в 1942 году. «В лагере, в Мордовии, заставляли работать практически без отдыха: день и ночь шили фуфайки для Красной Армии. К узникам обращались по номерам, нашитым на одежде, к некоторым применялись пытки. Ночами измождённых людей выводили на улицу, и каждый раз все думали, что на расстрел. Освободившись по амнистии в 1955 году (тринадцать лет заключения! — больше, чем у Виктора Франкла), Анна вернулась на родину, оставшись доброй и глубоко верующей женщиной»[43].

Не показывает ли в этих примерах свой след русская «ментальность», основанная в своих корнях (которые многими людьми утрачены) на деятельном понимании Евангелия, суть которого — любовь (понимаемая не в смысле раздачи бесплатных обедов или реализации социальных программ, хотя и обеды, и программы — дело нужное; речь идёт о том, что любовь к людям проистекает из приобщения к полноте Евангелия, а не из сухого осознания, что должно «благотворить неимущим»)?

«Русская идея, — писал Иван Ильин, — есть идея сердца… Она утверждает, что главное в жизни есть любовь и что именно любовью строится совместная жизнь на земле, ибо из любви родится вера и вся культура духа. И всё это не идеализация и не миф, а живая сила русской истории. О доброте, ласковости и гостеприимстве, а также о свободолюбии русских славян свидетельствуют единогласно древние источники — и византийские, и арабские. Русская народная сказка вся проникнута певучим добродушием. Русская песнь есть прямое излияние сердечного чувства… этот дух живёт в русской поэзии и в русской литературе, в русской живописи и в русской музыке».

И, к сожалению, эта идея всё более и более утрачивается. И, соответственно, всё более и более набирает обороты страшный маховик травматического опыта.

* * *

Идея травматического опыта сопоставлялась выше с евангельскими словами, что по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь (Мф. 24, 12). Эти слова привлекли внимание и академика Ухтомского. Он считает исчезновение любви причиной того бедствия, о котором также говорится в Евангелии: люди будут издыхать от страха и ожидания бедствий, грядущих на вселенную (Лк. 21, 26).

Одинокий, погружённый в самого себя и не ожидающий от окружающего ничего, кроме новых мерзостей, «постоянно задёрганный новыми ожиданиями бедствий, солипсический[44] человек уже сейчас настоящий мученик ада, сам диавол!» Ему некуда деться, в особенности, ему некуда деться от самого себя. Замыкаясь всё более и более в самого себя, он доходит до бреда величия. Осуждая всё и проклиная, он оправдывает только себя самого. И здесь — вершина безумия.

«Если только человек в текущих тяжестях жизни замкнётся в себе, потеряет спасительный светоч любви, он быстро скатится сначала до бреда преследования, до замкнутого в себе все-обсуждения, до бреда величия! Спасение здесь исключительно в любви, в одной только ней, открывающей человеку, что центр жизни не в нём, а в человеческих лицах и лице вне его! Так что, когда всё оскудеет и всё пройдёт, останется любовь, и она искупит и исцелит всё!» (Здесь Ухтомский цитирует известные слова святого апостола Павла, названные «гимном любви» (1 Кор. 13, 8–10); подробное объяснение этих слов даётся святителем Феофаном Затворником в его книге «Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла»[45].)

Почувствовав однажды лицо другого, человек приобретает нечто, что переворачивает всю его прежнюю жизнь.

Такой переворот не достигается никакой «моралью». «Жалкими словами не преодолеть того, что делается веками и историей культуры» (иными словами, здесь мало могут помочь одни размышления и психологизмы, нацеленные на, выражаясь по-современному, масштабирование эмпатии). «Культуре надо противопоставить культуру. Надо вкоренить соответствующее общественное устройство, где один был бы ценен для всех, а все ценны для каждого. И надо, чтобы сама привычная обыденность в своих мелочах, т. е. самый быт, поддерживала эту доминанту каждого из нас на бесконечно ценное человеческое лицо».

То есть о чём идёт речь? Недостаточно одних размышлений на тему того, что любовь и внимание к другому помогают человеку выйти из, если условно сказать, зоны стагнации. Такого рода размышления могут быть сведены на нет инерцией предшествующей жизни человека, инерцией общества, в котором он живёт. Если многие годы человек наращивал в себе эгоистические тенденции и шёл в ногу с обществом, наращивающим те же тенденции, то понятно, что сразу себя человеку не изменить.

А если он был брошен, предан, и тут ему кто-то снова начинает говорить о любви? А он боится вновь кому-то поверить, потому что связывает понятие доверия с болью, которая, может быть, последует за возможным предательством? Что если человек, может быть, и решился бы пойти на риск, чтобы довериться и полюбить кого-то, но весь уклад его жизни, вся обстановка, привычки — всё вопиет об обратном?

Ответ в том и заключается, что человек, если он желает сохранить любовь, должен, там, где это возможно, определённым образом переработать внешнюю обстановку (чтобы даже предметы быта не напоминали ему об обратном).

Чтобы любовь могла гармонично встроиться в жизнь человека, у него должно развиться понимание того, что делать, если он совершил поступок против любви. Например, кто-то поругался с близкими и теперь испытывает чувство вины. Если человек не знает о такой элементарной «вещи» как «попросить прощения», то возникает риск того, что он прекратит отношения с близкими. Может случиться так, что он не сможет найти ориентацию в шквале мыслей, рождающихся после серьёзного конфликта. Мысли типа «всё пропало!», «да я, вообще, больше к ним никогда не подойду» могут просто исчезнуть после взаимного примирения.

Также ему нужно научиться уравновешивать идею любви другими представлениями. Например, если речь идёт об учителе, то, как писал священномученик Фаддей (Успенский), учитель должен любить детей, но не доводить отношения с ними до панибратства.

Прибавьте сюда и проблему изменённого состояния сознания, при наличии которого человек убеждён, что ничего хорошего в его жизни не получится, что кругом враги и пытаться что-то предпринимать для изменения жизни не стоит. Из изменённого состояния сознания человек может выйти посредством участия в Таинствах, в частности, Исповеди и Причащения.

То есть, чтобы поддержать в себе способность следовать путём любви, человек должен быть приобщён к некоей полноте опыта, помогающего ему определённым образом выстраивать свою жизнь, ведя её таким образом, чтобы на всех этапах своего развития она не отрывалась от возможности приобщиться к Божественной благодати.

Полнота благодатной жизни находится в Церкви. Именно полноценное вхождение в Церковь и помогает личности человека раскрыться, а травматическому опыту быть преодолённым. Вне этой полноты взятые сами по себе идеи относительно любви, окситоцина и эмпатии мало помогают человеку.

Дело Христа, по слову священномученика Илариона (Троицкого), состояло в том, что Христос «принёс для людей новую жизнь, пересоздание человеческого естества». Принципом этой жизни стал «принцип любви». Соединиться в союз любви люди и смогли после того, как произошло «пересоздание самой природы». Ведь грех, живущий в природе, которая досталась людям от Адама, противился соединению людей.

И это сопротивление каждый человек, если он хоть сколько-нибудь внимателен к себе, без труда в себе увидит. Каждый знает, как разум гнётся под напором страстей несмотря на понимание человеком того, что есть хорошо, а что есть плохо. Почему человек совершает зло, если он знает, что это плохо? «Потому что одно дело знать, а другое дело жить». Недостаточно только знать о добре для того, чтобы быть хорошим человеком. Разум признаёт, что заповедь о любви хороша. Но, несмотря на это понимание, в самом себе человек видит ту предрасположенность ко греху (появившуюся в человеческой природе вследствие грехопадения), о которой апостол Павел сказал: Не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю (Рим. 7, 15). Одной заповеди о любви мало. О любви говорил и Ветхий Завет, и язычники, но у человека не было сил для осуществления этой заповеди. «Но в том-то сила и значение дела Христова, что оно не ограничивается одним только учением. Человеку даны новые силы, а потому для него и возможным становится новое церковное единение». Дух Святой, живущий в Церкви, даёт члену Церкви силы «в жизни своей руководиться любовью» (см. главу «Непреображённая природа и учение святого священномученика Илариона (Троицкого)» из статьи «Тирания мысли и алкоголь: О выходе из состояния „тирании мысли“ и преодолении того, что толкает человека к алкоголю»)[46].

Важен также и факт (фактор) личной духовной жизни человека. Исходить вовне без опасности быть распылённым может тот, кто укоренён в духовной жизни и имеет навык восполнения сил в молитве. Если человек не укоренён в духовной жизни, то его активность, направленная вовне, рискует потерять характер любви. Активность, направленная вовне, рискует трансформироваться в «просто социальную деятельность». Если такого рода деятельность не связана с ядром личности, то возникает риск вхождения человека в то состояние (процесс?), которое в современной литературе может быть обозначено как выгорание.

Иными словами, любовь творческая, созидательная и питающая человека, может расти и развиваться при поддержке прочих сторон деятельности человека. Различные стороны деятельности гармонично сочетаются друг с другом (как кто-то мог бы сказать: формируется спаянная идентичность) в случае приобщения человека к целостной системе понятий и полноте духовного опыта, к вере.

Вера, по мнению упомянутой выше женщины-профессора, — это «наш щит на все времена». Когда человек входит в мир веры, то он поднимается на какой-то иной уровень осмысления реальности и принятия решения. Во время сеанса психотерапии, по мнению профессора, и пациент, и терапевт находятся в одной плоскости, и пациент совершает движение, скорее, по горизонтали. Когда он смотрит на мир глазами веры, и, исходя их этого ви́дения, перестраивает своё поведение, в его жизни появляется вертикаль, наличие которой помогает ему подняться над трудностями.

Вера активна, она включает в себя не только умозрительные взгляды, но и те самые эмпатию и любовь, ту самую бодрую доминанту, которую Ухтомский полагал главной, — доминанту на лицо другого.

А. А. Ухтомский считал, что довольно трудно бороться с поведением, которое не нравится, если атаковать его доминанты «в лоб» — целесообразнее искать условия для возникновения новой доминанты. При определённых условиях, под действием новой доминанты, первая (патологическая) будет тормозиться сама собою и, может быть, сойдёт на нет.

По мнению Ухтомского, «преодоление себя и бодрая творческая доминанта на лицо другого даются очень просто и сами собою там, где есть любовь». В этом смысле обращают на себя внимание как содержание, так и само название книги священномученика Александра (Миропольского) «Любовь — сущность христианства».

«Главную доминанту Ухтомского, — писал один психиатр, — невозможно понять иначе как христианское мировоззрение, найденное внутри нейрофизиологической науки»[47]. «В теории физиолога Ухтомского (и не только его одного) заповеди христианства становятся законами нейрофизиологии. Из области человеческой нравственности, которую XX век отринул как никому не нужное и докучливое социальное ограничение, они переходят в область биологии мозга и психиатрии»[48].

Доминанта развития / жизни состоит из различных «сегментов», как луч солнца, включающий в себя различные цвета. В данной работе нет возможности рассказать подробно о совокупности «сегментов» конструктивной доминанты, ибо такой рассказ чрезмерно увеличит объём текста, утопив главную мысль в массе подробностей.

Разбор различных сегментов доминанты жизни — удел четвёртой части лекций цикла «Остаться человеком: офисы, мегаполисы, концлагеря» (а также многих лекций части третьей, например, лекций 18–25). В четвёртой части, помимо всего, разбирается феномен той категории узников концентрационных лагерей, которая описывалась словами «живой труп». Речь шла о людях, умственная деятельность которых, их развитие, эмпатия, воля к жизни были блокированы.

О том, на каких основаниях люди, рискующие в эту категорию «провалиться», пытались утвердить свою жизнь, за что они пытались «зацепиться», и рассказывается в лекциях. Социальные отношения или, если быть более точным, отношения, основанные на любви и доверии, оказывают мощнейшее стимулирующее действие на пробуждение человека из спячки, на процесс выхода его из состояния апатии и стагнации (см., например, в четвёртой части лекций цикла «Остаться человеком: офисы, мегаполисы, концлагеря» пункт 29.4 «Социальные отношения как фактор выживания. Посттравматическое расстройство. Книга „Побег из лагеря смерти“»).

Особо стоит отметить, что когда вследствие обжигающего контакта с беззаконием в человеке охладевает любовь, ему нужны весомые основания вновь отважиться на то, чтобы обратиться к любви. Пошатнувшаяся картина мира вследствие насилия, предательства, измены может быть восстановлена тогда, когда человек обращается к тому, что выше его опыта и его представлений (которые сейчас для него отравлены). Высшая правда, вера, жизнь по вере, участие в Таинствах, молитва пробуждают к жизни человека, покрывшегося инеем в ментальном смысле.

Пусть сейчас он не может понять смысл происшедшего с ним страшного опыта, не может понять и простить других, пусть он многого не может, но если он будет тянуться, пытаться соотнести свою жизнь с вечной правдой Евангелия, выжженное пятно в его восприятии когда-нибудь вновь станет способным принять в себя семена цветов. Появится новый опыт, суть которого человек пока не способен предвидеть, и на основании этого опыта, а также благодатного воздействия, чёрное пятно начнёт исчезать, травматическая доминанта начнёт перестраиваться, преодолеваться.

Понимание механизмов, на основании которых происходит эта переинтеграция, позволяет считать, что сама по себе концентрация на травматическом опыте не освобождает от него. То есть бесконечные размышления на тему «вины родителей» (или кого-то другого), «переспросмотры» травматических ситуаций лишь углубляют патологическую доминанту в нервных центрах.

Рассмотреть опыт прошлого, чтобы внести в него новые, противоположные апатии, ненависти и страху, представления с целью разрушения патологической доминанты — дело благородное. Но опять и опять возвращаться к мысли, что я таков, потому что не был понят другими, или потому что вовремя не распознал болезни, или потому что был подло обманут, — дело гибельное.

Гибельный характер таких мыслей становится понятным, если на него посмотреть с точки зрения учения академика Ухтомского о доминанте. «Доминанта есть центр, наиболее легко отзывающийся на дальние волны и очень легко суммирующий в себе возбуждения по их поводу». То есть каждая мысль из «гибельного» разряда суммируется с предыдущими, усиливая возбуждение в текущем очаге. Ухтомский описывает доминанту как состояние нервной системы, вызываемое к жизни вследствие возбуждения в коре головного мозга некоего «разрыхлённого» очага[49].

Любители помнить о своих обидах! Знайте, что с каждой новой мыслью на свою излюбленную тему вы всё сильнее разрыхляете текущий очаг, и он всё более и более начинает напоминать воронку, втягивающую и «поглощающую» (подчиняющую своему ритму) прочие площади коры головного мозга.

Сползанию в «воронку» будет положена преграда тогда, когда прочие площади коры головного мозга будут укреплены (активированы) по другому поводу. О примерах активации «по другому поводу», о новой творческой, конструктивной доминанте, преодолевающей патологическую, и пойдёт далее речь.

Примеры перестраивания травматической доминанты и её преодоления

Как же выглядит в реальности результат перестраивания травматической доминанты и результат её преодоления? В качестве ответа на этот вопрос ко всем примерам, приводимым ниже[50], можно предложить описания, заимствованные из ещё трёх источников. Они — эту особенность необходимо подчеркнуть — носят автобиографический характер, то есть описывают процессы, реально протекавшие в действительности (а не моделируемые на бумаге).

Речь идёт о книге Юрия Бессонова «26 тюрем и побег с Соловков», о книге Невесского Е. Н. «Первый эшелон», о книге Елены Мартиллы и Светланы Магаевой «Мученики ленинградской блокады». Далее рассмотрим интересующие нас описания и эпизоды из приведённых источников.

Особо стоит отметить книгу «Отец Арсений». Книга представляет собой сборник повествований о христианах, живших в суровые годы Второй мировой войны и эпохи тотальных репрессий. Книга начинается с описания ключевых событий, пережитых отцом Арсением во время длительного заключения в лагере уничтожения. Затем открывается ряд жизненных историй, написанных по просьбе отца Арсения его духовными чадами, с которыми он встречался после своего освобождения (встречаются «укороченные» версии этой книги, но желательно читать полную версию книги, довольно «толстое» (но очень легко читаемое) издание, включающее следующие разделы: введение; часть 1 «Лагерь»; часть 2 «Путь»; часть 3 «Дети»; часть 4 «Путь к вере»; часть 5 «Возлюби ближнего своего»; воспоминания об отце Арсении»).

Важные подробности приведённых историй состоят помимо прочего в рефлексии, в анализе авторами своих внутренних содержаний. Практически каждый из описанных в конкретной истории путей мог привести к образованию патологической доминанты, наподобие той, которая штурмовала сознание упомянутого выше Эрика Ломакса. Почему патологические доминанты не образовывались, а если и зарождались, то переинтегрировались и преодолевались доминантами бодрыми? Ответ на этот вопрос является, если сказать о книге языком данного текста, одним из главных посылов книги.

Есть версия, согласно которой отец Арсений является собирательным образом, а не реально жившим человеком. Если бы оно действительно было так и отец Арсений был придуманным персонажем, то практическая ценность изложенного материала упала бы в разы. Ведь тогда бы получалось, что описанные подходы по преодолению травматического опыта не прошли реальной апробации, а были вызваны к существованию лишь чьим-то воображением.

Версия о призрачности отца Арсения снимается в предисловии, написанном протоиереем Владимиром Воробьёвым, ректором Православного университета во имя святителя Тихона, Патриарха Московского (священником уважаемым, признанным и не бросающим слов на ветер). И отец Арсений был реален, и реальны были его чада, и, следовательно, реален был их опыт преодоления травматической доминанты (или, в несколько иной формулировке, опыт такого выстраивания ритма и уклада жизни, при которых травматическая доминанта не может созреть, раскачаться, разогнаться и начать поглощать ментальное пространство человека).

* * *

Многочисленные примеры сопротивления разлагающему воздействию травматических обстоятельств приводятся в лекциях цикла «Остаться человеком: Опыты, мегаполисы, концлагеря»[51]. В третьей и четвёртой частях лекций разбирается тема выживания, которая включает в себя и понятие психологического выживания. Указанное понятие означает, что человек выживает именно в качестве личности, а не просто в качестве биологического объекта.

То есть человек, который выжил в обстоятельствах, несущих в себе «травматический заряд», не просто выходит из этих обстоятельств телом, но и сохраняет свою идентичность (на практике во многих случаях можно говорить, что именно в огне травматического смерча человек обретает, выковывает свою идентичность, поднимаясь над собой прежним, инертным). Мало выжить в войне, важно, чтобы война закончилась для человека в его сознании (вспомним пример Эрика Ломакса, для которого война не заканчивалась тридцать лет после её фактического, на уровне политических решений и военных операций, окончания).

Беседы 22–25 третьей части цикла и беседы, начиная с 24-й, четвёртой части цикла (предполагается, что лекции будут продолжены) пронизаны темой Искры Жизни. Свет Искры Жизни противостоит процессу деформации личности и превращения личности в Живой Труп в условиях стресса и «жёсткого излучения» травматического опыта. Одним из аспектов превращения в Живой Труп является тотальный захват личности апатией, которая сковывает все исходища души, в результате чего человек превращается в машину, в шаркающий ногами механизм, автоматически реагирующий на импульсы, поступающие извне.

Тема противостояния превращению в Живой Труп была отражена в частях 4.1 и 4.2 статьи с одноимённым названием (отдельное название части 4.1 — «Доминанта жизни и точка опоры»[52], части 4.2 — «Мы человеческого рода…»[53]). В части 4.1 Искра Жизни была представлена с позиций учения о доминанте как доминанта жизни.

В текстах было показано, что процесс разложения личности, наблюдаемый в концентрационных лагерях, может протекать по сходному руслу и в условиях относительно мирной жизни. Принципы разложения личности под воздействием жёсткого травматического опыта и в лагере, и в городе (насилие в семье, например), иными словами, при различных внешних условиях, сходны, если не сказать большего (общи?). И потому так важно понимать принципы, на основании которых человек может противостоять мертвящему яду проникающей внутрь апатии.

В этом смысле человеку, никогда не бравшему в руки оружия и никогда не одевавшему на себя арестантскую робу с номером, пригодится опыт воина или мирного жителя, не потерявших рассудок в запредельных условиях военного времени, а также заключённого, не потерявшего человеческий облик в запредельных условиях лагеря уничтожения.

Боевой опыт и книга Юрия Бессонова «26 тюрем и побег с Соловков» (Бег под прицелом; вера и любовь как иммунитет)

Юрий Бессонов — профессиональный военный, офицер царской армии. После революции 1917 года, когда была объявлена охота на тех, кто имел к прежнему режиму хотя бы маломальское отношение, он был арестован и отправлен в заключение. Во время нахождения в отделении Соловецкого концлагеря ему было предложено помогать администрации в подавлении заключённых, на что он вследствие своих убеждений пойти не мог (условия, в которых люди отбывали наказание в те годы, трудно представить, исходя из реалий нынешних; в те годы заключённые, скорее, уничтожались, чем содержались).

Необходимо подчеркнуть, что в послереволюционные годы люди заключались в концлагеря (где многие и заканчивали путь своей земной жизни) не за фактические преступления (которых могли и не совершать), а вследствие самого факта своего существования. Достаточным предлогом для «сухого расстрела» (смерть в концлагере) являлись принадлежность человека к дворянскому сословию, идейные расхождения с господствующей партией, принадлежность к классу, который был обозначен господствующей партией как враждебный. Достаточным предлогом являлась принадлежность человека к фамилии, из которой в годы прежней власти выходили более или менее заметные деятели. Многочисленные примеры тому содержатся в многотомной серии книг «Воспоминания Соловецких узников», в первом томе которой приводятся воспоминания Бессонова и его «коллеги» по побегу, Мальсагова.

Не имея возможности вследствие своих убеждений пойти на сотрудничество с администрацией и боясь, что он не вынесет условий заключения, Бессонов пребывал в раздумьях по поводу своей дальнейшей жизни. Все размышления, к каким он приходил, казались ему теорией и не давали «смысла». Всё отошло на задний план, ему «чего-то не хватало. И что-то было важней всего. Но что?» Он мучился, искал и не мог понять, в чём дело. Наконец он почувствовал всё ту же силу, всё тот же импульс, которые не мог вытравить в тюрьме. Что именно почувствовал? — «Силу сильную», любовь.

Некоторые выражения автором не расшифровываются. Предположительно, слова о том, что он не мог вытравить любовь в тюрьме, могут иметь следующее значение. Некоторые люди, попадая в экстремальные обстоятельства, ожесточаются, перестают делиться с ближними едой, добрым словом. Они начинают вести полуживотный образ существования, полагая, что такая стратегия поможет им выжить. Но кто-то, даже испытывая нехватку в еде и в силах, всё равно оказывает любовь к ближним, делится с ними и едой, и добрым словом.

Понимаемые в таком ключе слова Бессонова можно сопоставить с опытом Евфросинии Керсновской, рассматриваемым в третьей части работы «Преодоление травматического опыта: христианские и психологические аспекты» (см. главу «Евфросиния Керсновская и её книга „Сколько стоит человек“»[54]). Когда в крайне стеснительных условиях заключения и голода один человек посоветовал ей никогда ни с кем не делиться едой, она не приняла этот совет. Даже оставаясь в крайне стеснённом положении, она, чем могла, делилась с ближними. В рамках эгоистической модели выживания её поведение могло показаться безумием. На самом деле Евфросиния избежала разрушительных последствий влияния голода.

Она избежала необратимых форм авитаминоза (от недоедания), голод не доводил её до исступления, она, даже находясь на грани голодной смерти, «не испытывала звериного эгоизма». Её взгляды по данному вопросу, рассмотренные под углом темы преодоления травматического опыта, имеют большое значение, ведь голод несёт в себе травматический потенциал. И если травматическому воздействию, излучаемому голодом, человеку нечего противопоставить, то возникает риск искажения, деформации его личности.

То есть, не вставая на путь звериной логики выживания, Евфросиния старалась оставаться человеком, что, собственно, и помогало ей выжить (учитывая и действие иных факторов) в запредельных, с точки зрения человеческих возможностей, условиях.

После того как Бессонов почувствовал эту «силу сильную», его колебания исчезли и решение было принято — бежать. Побег Юрием Бессоновым был совершён фантастический. Более месяца с другими участниками побега он шёл по лесам, уходя от погони, вступая в вооружённые столкновения с преследовавшими их красноармейцами.

Необходимо сразу отметить, что Бессонов был профессиональным военным, обладающим опытом боевых столкновений и умеющим применять оружие. То, что за годы Первой мировой и Гражданской войн он сумел не растерять любовь, само по себе уже неким образом характеризует его личность. Любовь для него — сознательный, постоянно реализуемый и поддерживаемый в актуальном состоянии выбор. Его слова о любви вовсе не праздные слова человека, качающегося на гамаке или пишущего оды и баллады о «возвышенных чувствах» возле трещащего дровами камина.

Бывает, что кто-то под любовью подразумевает что-то типа сентиментальности, слезливого сожаления о чём-то, фантазию юноши на тему возможной встречи с «незнакомкой» и т. п. Для Бессонова любовь была активной доминантой, стягивающей вокруг себя все силы души и организующей определённым образом всю психофизическую полноту его личности.

Кто-то считает любовь чем-то вроде «факультативного занятия». Когда, мол, есть свободные ресурсы, время и, главное, когда, мол, никто не трогает, то «можно и любовь проявить». Бессонов же шёл путём любви и в годы лихолетья, когда не то что «активно трогали», но и головы сносили.

О том, что Бессонов был способен не только чувствовать, но и действовать, причём решительно и активно, свидетельствуют мемуары Мальсагова, соучастника побега. Мальсагов — профессиональный военный, офицер царской армии, имевший опыт партизанской войны в горах Кавказа (развернувшейся с приходом большевиков), человек, сам вышедший с Кавказа (ингушского происхождения).

Даже ему, опытному воину, труден был этот фантастический многодневный марш по лесам и болотам в условиях вооружённой погони. Бывало, что беглецы не имели сил двигаться дальше. И мотивировал их на дальнейшее движение именно Бессонов. Он «потрясал винтовкой перед носом каждого, кто останавливался хотя бы даже на минуту, и грозил убить на месте. В тот момент он, — писал Мальсагов, — казался нам жестоким, но теперь я понимаю, что беспощадная строгость нашего командира в большой степени определила успех побега»[55] (долгая остановка означала риск того, что беглецы будут настигнуты погоней и убиты).

Вот ещё штрих, оставленный Мальсаговым и характеризующий Бессонова как человека, способного на решительные меры, и как человека, о котором нельзя сказать, что он оторванный от жизни мечтатель. Однажды группа наткнулась на засаду. «Распахнув дверь, Бессонов увидел три прямо на него наставленные винтовки. Будучи на редкость хладнокровным человеком, он и в этой ситуации не утратил самообладания, быстро захлопнул дверь и начал стрелять сквозь неё» (в результате развернувшейся стычки красноармейцы бежали).

Нестандартное решение во внештатной ситуации

Ситуация, по сути, была почти что безнадёжной. Способность за микродоли мгновения разобраться в сложной ситуации и принять нестандартное решение является, как можно предположить, одним из следствий того, что человек живёт по любви.

Если человек способен, например, в мирной обстановке заметить печаль на лице собеседника и понять, что своими словами он делает собеседнику больно (и, соответственно, мгновенно перенаправить ход разговора в русло иной темы), то про такого человека можно сказать, что он выковывает в себе способность мгновенно оценивать внешние ситуации и мгновенно находить в них решение. То есть у такого человека в процессе его ежедневной социальной жизни формируются определённые навыки, которые кто-то может обозначить как soft skills[56].

Навыки такого рода некоторые люди надеются освоить на различных тренингах и курсах. Не поднимая вопроса об эффективности обучающих программ, стоит сказать только одно: реализуемая любовь (понимаемая как активная способность проявить внимание к ближнему) способствует обретению навыка вчувствоваться в социальную ситуацию и мгновенно найти нестандартное решение.

Эта способность в случае реализации любви тренируется исподволь каждый день, причём человек не чувствует, что затрачивает на эту тренировку какие-то дополнительные усилия. Человек же, никого не любящий, пытающийся во время специальных обучающих программ воспитать в себе указанные soft skills (иногда ассоциируемые с так называемым «эмоциональным интеллектом»), постоянно находится в состоянии необходимости проявлять внимание вовне.

Но внимание он проявляет не по причине интереса, а вследствие механического усилия. Если внимание, проявляемое при любви, может (если прочие условия соблюдены) не отвлекать человека от внутренней рефлексии (при переживаемом интересе происходит общая активация активности мозга), то при механически проявляемом вовне внимании фокус внимания человека может сместиться. Человек может отвлечься от анализа внутренних задач (анализ состояния, обработка полученной информации), что-то упустить из вида. Ему тяжело следить и за внешним, и за внутренним, он раздражается. Так называемые техники осознанности, удержания внимания «здесь и сейчас» через удержание внимания на внешнем объекте изматывают человека, так как вследствие реализации такой техники он вводит себя в аномальный, неестественный для себя режим.

Тот, кто любит, не покидает своего «центра» и при контакте с внешней реальностью, внимание к внешней реальности его не изматывает. Здесь в качестве аналогии можно привести образ любящей матери, которую не изматывает общение с активным (и в чём-то «хулиганистым») ребёнком. Учитель же, нанятый за деньги и ребёнка не любящий, общение с ним воспринимает как пытку. Можно сказать, что доминанта любви (в терминологии академика А. Ухтомского, доминанта на лицо другого) способствует развитию лобных долей коры головного мозга, в число функций которых входит планирование, а также определение наиболее актуального действия в общем контексте ситуации и в общем контексте имеющегося перечня задач.

* * *

Способность к принятию нестандартного решения в контексте таких тем, как травматический опыт и иммунитет к боевой психической травме, потрясающим образом проявилась в жизни Вадима Бойко, автора книги «После казни» (название отсылает читателя к эпизоду, в котором Вадим описывал, как его подвергали пытке имитацией расстрела). В этой книге он рассказывает, как в годы Второй мировой войны он, будучи пятнадцатилетним подростком, был схвачен немцами в украинском городе Сквиры и отправлен в Германию.

В надежде вернуться на Родину он совершил шесть побегов. «Он крался балками, оврагами, перелесками, ужом полз по чужой земле, помня, что малейшая оплошность может стоить жизни. Превозмогая сомнения, отчаяние и страх, упорно пробирался на восток и… вновь попадался». После очередного ареста его помещали в тюрьму и допрашивали с применением пыток. В то время пленных в тюрьмах долго не держали, так как Германии нужны были рабочие руки, и пленных отправляли на работы. Но перед отправкой на работы в тюрьме их «обрабатывали», стремясь выбить саму мысль о побеге.

Попадая в плен, Вадим каждый раз держался простой версии, будто он отстал от эшелона. Как бы его ни истязали, он стоял на своём. После очередного ареста его спроваживали в ближайший концлагерь, откуда он снова бежал.

На своём пути он выдержал столкновение с массой бесчеловечных деяний, направленных на слом психики. Перед тем как попасть в печально известный концлагерь Аушвиц (Освенцим), он находился в пересыльной тюрьме, где особо изощрённо издевались над пленными.

Ставилась совершенно конкретная цель: «ошеломить заключённых, добиться распада их человеческой личности, морально разложить, превратить в животных, которые, потеряв всякое достоинство, честь и разум, только и думали бы о том, чтобы выжить. Выжить любой ценой».

Были те, кто опустился и ничем не брезговал, лишь бы выжить, таковые являли собой картину окончательного распада. Но как ни старались гитлеровцы, им не удалось довести всех узников до животного состояния. Большинство, даже погибая, остались людьми и не шли на компромисс с совестью, не пытались спастись ценой предательства.

«К ним, — писал Вадим, — физически раздавленным, но не сломленным, я относился с большим уважением. Но с особым уважением я относился к людям, способным на героические поступки, готовым пойти на смерть во имя высокой цели. Я склонялся перед ними, считая, что такие люди нужны человечеству как солнце».

Он научился терпеть голод, мучения, побои и издевательства и почти никогда не впадал в отчаяние. Искра надежды и веры в жизнь (а впоследствии он пришёл к вере в Бога) не угасали в его сердце при самых неблагоприятных обстоятельства, что, возможно, как он считал, и помогло ему выжить. После всего пережитого он убедился, что «обстоятельства обстоятельствами, а многое зависит и от самого тебя, от твоей способности сопротивляться обстоятельствам».

На его глазах ежедневно пытали и убивали узников, однажды после очередного издевательства он не выдержал и разрыдался. Он был голоден, а его порцию баланды вылили ему на голову. Другой узник поделился с ним хлебом и к порции хлеба прибавил совет: «Запомни: отчаяние — враг номер один. Будешь киснуть — погибнешь. Слезами горю не поможешь. Нужно бороться».

В заключении он видел не только зло, были и встречи, учащие добру. Так, он рассказывал о знакомстве с Жорой, который «животворным вихрем» ворвался в его жизнь. Жора никогда не грустил и не падал духом. «Дружба с ним, — рассказывал Вадим, — широко раскрыла мою душу навстречу людям и всему хорошему, что есть в них. Пример Жоры научил меня, что нужно жить не для себя, а для людей, тогда и твоя жизнь будет стоящей». Дружба между пленниками, сплочённость, спаянность общим горем, поддержка друг друга давали силы выживать и сопротивляться обстоятельствам, в которых они жили.

В Освенциме Вадим попал в штрафники, больше месяца штрафники не жили. Они носили на спинах и на груди красный круг — мишень. С этими метками их выгоняли на минные поля, по которым они должны были бежать сто двадцать пять метров. А тем временем эсэсовцы из всех видов стрелкового оружия стреляли по ним, тренируясь в меткости. Каждый день погибала примерно десятая часть штрафников.

Во время посещения лагеря Гиммлером (одним из главных руководителей всей немецкой машины уничтожения) Вадим привлёк его внимание. Гиммлер приказал спросить «этого русского, за что он попал в штрафники». Если бы в ответе Вадима что-то не понравилось Гиммлеру, весь блок, а это две тысячи человек, отправили бы в газовую камеру. По мнению Вадима, им в те минуты руководило само провидение.

Он попросил разрешения задать Гиммлеру вопрос и сам вступил с ним в диалог, чем вызвал его изумление. На вопрос Гиммлера, где был выучен немецкий язык, Вадим ответил, что в Германии. На вопрос же о причинах побега из Германии Вадим ответил, что его плохо кормили и он убежал, «надеясь найти лучшее место и лучшее питание».

Эти слова вызвали у Гиммлера реакцию. Обратившись к соратнику, он сказал, что Вадим искал райский уголок и нашёл его в Освенциме. Гиммлер спросил его, хочет ли он стать свободным. Но Вадим отказался, так как «по горькому опыту других знал, что гестаповцы и эсэсовцы даром ничего не делают».

Если всмотреться в эту ситуацию, то она удивляет. Каждое слово могло оборвать жизнь двух тысяч человек. И при таких обстоятельствах взять инициативу в разговоре и самому обратиться к Гиммлеру, перед которым трепетали, — немыслимо! Но Вадим обратился. Другой эпизод ещё более поражает способностью Вадима найти мгновенную ориентацию в экстремальной обстановке и принять нестандартное решение.

Шло массовое уничтожение узников, к газовой камере их подвозили на грузовиках. Грузовик, в котором был Вадим, подъехав на место, поднял кузов, и люди посыпались по крутому спуску прямо в камеру. При падении Вадим не повредил ни рук, ни ног. «Груда [человеческих тел] шевелилась и медленно, словно густая жидкость, расползалась по большому квадратному ярко освещённому помещению». Он выбрался из переплетения тел и, встав возле бетонного спуска, прижался к стене. Ожидалась разгрузка ещё одного самосвала. «До начала газации не больше двух минут…»

В камере началась паника, агония уже фактически уничтоженных людей. Многие были покалечены при падении на бетонный спуск. Наверху заканчивалась разгрузка.

Раздались три гудка, эсэсовец, заглядывавший в камеру через глазок, уже натянул противогаз. И вдруг погас свет. Свет погас с целью маскировки лагеря, так как начался налёт американских самолётов.

Во тьме Вадим бросился наверх и выбрался бесшумно, как белка, наружу. Внезапно было дано электричество, и он оказался на залитой светом площади, в шоковом состоянии и голый. С вышки на него смотрел часовой, который только что в темноте пел рождественскую песню «Тихая ночь, святая ночь». Сейчас ударят пули…

Вадим понял, что терять ему нечего, и почувствовал абсолютный покой. На вопрос охранника, что он делает на площади, Вадим ответил первое, что пришло в голову: «Я решил прогуляться и поздравить вас с Новым годом». Охранник засмеялся, поблагодарил и спросил, не холодно ли ему. «На земле холодно, а на небе тепло», — ответил Вадим. Охранник спросил, где же был Вадим, на земле или на небе. И Вадим ответил, что между небом и землёй.

«Чудесно! — воскликнул охранник. — То есть ты висишь в воздухе?» Вадим ответил: «Конечно» и прибавил, что и охранник висит в воздухе, так как находился на вышке. На вопросы охранника «Ты кто?» и «Откуда ты?» Вадим ответил, что он «Людвиг ван Бетховен» и прилетел сюда, чтобы послушать «Тихую ночь, святую ночь».

— Понравилось?

— Да, ведь пел ангел.

— А ты не боишься, что этот ангел выпустит в тебя небольшую очередь из этого симпатичного пулемётика?

— Надо беречь патроны.

— Для чего?

— Для решающего боя.

— С кем?

— С Люцифером.

— Ну хорошо, Людвиг ван Бетховен, топай в барак и садись за рояль.

* * *

Испытания, выпавшие на долю Вадима, привели его к глубокому убеждению, что «никакой самый мудрый, сильный, удачливый человек не смог бы в одиночку пройти сквозь тысячу смертей». «Меня, — писал он, — вела Божественная рука. Я стал глубоко верующим человеком. Кстати, эта Божественная рука соединила меня с моей глубоко верующей женой Капитолиной».

До встречи с Капитолиной Вадим чуть было не бросился под поезд (уже после всего описанного выше) из-за неразделённой любви. Когда он стоял на рельсах, рядом появился мужчина. Рывком подняв Вадима на платформу, мужчина сказал: «Ты не такое пережил. Переживёшь и это. Только через страдание приходят к истинной вере».

Мужчина буквально втащил Вадима в вагон подошедшей электрички. Придя в себя, Вадим обнаружил в кармане деньги, которых до происшествия не имел. Он оглянулся по сторонам, но незнакомца не было, хотя электричка до следующей станции ещё не доехала.

Решительность без кровожадности, активность без агрессии

Возвращаясь к истории Бессонова, можно отметить ещё одно качество его личности: решительность Бессонова не означала наличия у него кровожадности. Решительность не отрывалась от любви.

Однажды красноармеец был на мушке его винтовки, но Бессонов не хотел стрелять. Стрелять он отказался не по причине неумения применять оружие или страха перед боем, стрелять он был обучен. «Несмотря на опасность, — рассказывал он, — у меня не было никакого волнения, то есть до противности… За всё время похода у меня ни разу не ёкнуло сердце». Стреляя, он сознательно перевёл винтовку с красноармейца и выстрелом отбил кусочек печки.

Примечателен результат: сидевшие в засаде бросились бежать. Если бы Бессонов убил красноармейца, то, кто знает, не приняли ли бы прочие красноармейцы бой. А если бы приняли, то, кто знает, чем бы он закончился, ведь численный перевес был на их стороне.

Размышляя о своём поступке, Бессонов думал, что год назад он бы свой поступок квалифицировал как мягкотелость. Его размышления с темы единичного выстрела переходят в плоскость мировоззренческую. «Что легче: стрелять или удержаться? Плюнуть на всё и идти к намеченной цели или поставить себя в рамки хотя бы людских, компромиссных, но всё-таки нравственных законов?

Порок или достоинство — быть с мягкой душой? Размягчать её нужно или, наоборот, заставить её огрубеть? Гнать всякую сентиментальность, гнать прощение, любовь и… Бога?» Поразмыслив, он всё-таки решил, что не сойдёт с пути, «который указал Христос».

Или ещё пример. Вот из-за кустов показалась лодка, возле которой возились двое красноармейцев. По форме, в которую они были одеты, Бессонов узнал конвоиров дивизиона, охранявшего заключённых того отделения концлагеря, в котором Бессонов находился. Он задал себе вопрос: «Стрелять или нет?» С одной стороны, убив красноармейцев, он приобрёл бы оружие и патроны, в которых нуждалась группа. «Но сейчас же, — писал он, — другой голос заговорил гораздо яснее, проще и убедительнее: просто глупо убивать человека после того, что ты прошёл, и неужели так мало веры в Бога, чтобы можно было из-за какой-то винтовки и 15 патронов убить человека».

Соблазн убить отпал. Наблюдая за красноармейцами, севшими в лодку и отправившимися патрулировать реку, через которую должна была перейти группа, он подумал: «Глупые, очень глупые, но всё-таки милые моему сердцу русские бараны. Душа у них не потеряна, но путь их неправилен, порядка и воли у них нет» (с этими размышлениями можно сопоставить мысли, которым он предавался ещё в лагерном бараке: «Ошибка оказалась в корне: Бога нет… Нет духа в человеке… Нет любви… Нет человека — и остался зверь»).

Страх и способность анализировать окружающее

Важно отметить, что отсутствие страха было связано не с угасанием способности к рефлексии. Если отсутствие страха сопровождается потерей способности к рефлексии и к любви (эмпатии), то такая форма бесстрашия может даже подвести человека.

Так, при психопатии (расстройстве личности, при котором наиболее выпукло в человеке проявляются эгоцентризм, поверхностность, отсутствие сострадания, стремление к власти с полным пренебрежением к личности другого и пр.) люди не испытывают страха в его обычном понимании. Но отсутствие переживаний страха ещё не означает мужества, так как в данном случае речь идёт скорее о принципиальной неспособности человека испытывать «человеческие» эмоции (здесь мы не разбираем вопрос о причинах происхождения данного расстройства, так как этот разбор увёл бы нас в сторону от главной темы).

При данном расстройстве, как писал специализирующийся на психопатии профессор Роберт Хаэр, люди «вечно попадают в разные переделки, и в основном потому что в своих поступках не руководствуются чувством тревоги и не обращают внимания на сигналы об опасности». Они напоминают тех, кто не снимает солнцезащитные очки в помещении. «Как и люди, не снимающие в помещении солнцезащитные очки, они выглядят „круто“, но не замечают многое из происходящего вокруг».

Осознание последствий подталкивает нас к тем или иным действиям. Страх в определённых ситуациях может заставить нас совершать действия по принципу «сделай это или пожалеешь» (например, беспечный студент наконец-то начинает готовиться к экзаменам иногда по страху быть отчисленным из вуза). Или страх мотивирует отказаться от какого-либо действия, исходя из принципа «сделай это — и пожалеешь» (например, движимый ревностью молодой человек и хотел бы разбить своему сопернику машину, но останавливает его иногда страх быть оштрафованным или, ещё хуже, взятым под стражу).

У психопатов же, как показывают лабораторные исследования, «нет физиологических изменений, которые обычно сопровождают чувство страха». Один осуждённый, например, заявил, что не совсем понимает, что другие люди подразумевают под словом «страх». «Когда я грабил банки, — говорил он, — я замечал, что кассиры начинают трястись или лишаются дара речи. Одна так вообще облевала все деньги. Должно быть, ей было очень плохо, но я не знаю, почему. Если бы кто-то направил на меня пистолет, я бы, наверное, тоже испугался, но меня бы уж точно не стошнило». Когда ему задавались вопросы относительно того, что́ в подобной ситуации он мог бы испытать, он давал ответы, не имеющие ничего общего с телесными ощущениями (он отдал бы деньги, постарался бы перехитрить и пр.). В итоге он так и не дал вразумительного ответа на вопрос, что он мог бы испытать, если бы на него был направлен пистолет.

(Такой настрой, казалось бы, идеален, если речь идёт о солдате. Ситуация, при которой солдаты теряют чувство страха в результате хирургических операций или манипуляций с физиологией, является ядром некоторых фильмов о войне. Но можно предположить, что бесстрашие, приобретаемое вследствие потери эмпатии, имеет сомнительную ценность, когда вопрос ставится о выживании человека в экстремальных условиях военных действий.)

Так, во время Второй мировой войны были получены данные о фактической неспособности отмеченных психопатией людей (казалось бы, бесстрашных) принимать участие в реальных боевых действиях (участие в боевых действиях предполагает наличие способностей слушать командира, взаимодействовать с сослуживцами, оценивать ситуацию и пр.). Бригадным генералом Эллиотом Д. Куком и его помощником полковником Ральфом Бингом были прослежены жизненные траектории более двух тысяч заключённых, попавших в действующую армию (характерное для психопатии отсутствие страха, жалости и эмпатии может способствовать сползанию человека на преступный путь).

Приводя данные исследования генерала и его помощника, психиатр Вайс отмечал, что «печальная история» повторялась снова и снова, если речь шла о бое. При приближении боя бывший преступник вызывался добровольцем для похода в тыл за провиантом и боеприпасами. Отправившись в тыл, он пропадал. Или от воровства продуктов он переходил к краже автомобиля, который и разбивал «во время весёлой поездки». «Такие солдаты были абсолютно невосприимчивы к приказам своих командиров и в бою чаще руководствовались тягой к получению удовольствия, чем основополагающими правилами безопасности. У них было больше шансов быть застреленными… чем совершить геройский поступок, который требовал умения, ловкости и сознательных действий» (один, например, «высунул голову, когда все пригнулись, и немецкий снайпер прострелил её»).

То есть не испытывающий страха человек может и не пригнуться, находясь на линии огня. Не испытывая уважения к другим, он может и не послушать командира. Не испытывая эмпатии, может так и не включиться в командную работу. Думая только о своих целях, может, следуя исключительно им, проигнорировать важную для выживания информацию.

Применительно к последнему пункту интерес представляют данные, полученные во время Второй мировой войны в отношении бойцов, у которых была диагностирована психопатия. Некоторые из них «заслужили репутацию бесстрашных лётчиков, потому что преследовали свою мишень до последнего. Часто они забывали о таких далеко не захватывающих дух деталях, как запас топлива, высота, местоположение и расположение других самолётов». Бывало, что они становились героями, но намного чаще их убивали или причисляли к искателям славы, одиночкам или сорвиголовам, «на которых нельзя положиться»[57].

Профессиональные военные говорят не столько о потери чувства страха, сколько о навыке держать страх в отведённых для него пределах. Страх выполняет свою задачу, сигнализируя об опасности, но не допускается до уровня, на котором принимаются окончательные решения.

Так, один офицер спецподразделения говорил, что не верит в так называемую таблетку счастья, которая должна в проекте избавить бойца от страха и всех тревожных переживаний. По мнению офицера, боец должен идти на выполнение задания со всем своим мировоззрением и опытом, ничего в себе не заглушая. Те, у кого страх был заглушён, погибали первыми. Причём их не то, чтобы «подрезали», их именно убивали. Страх может стать союзником, он подскажет, когда затаиться, пригнуться. Главное, чтобы боец был выше страха и не давал страху взять власти над собой.

Дополняют точку зрения офицера высказывания бойцов спецподразделения «Рысь» (и работающих с ними специалиста). Если боец боится, значит, он думает, значит, он живой. То и отличает профессионала, что во время выполнения задания страх побеждается профессионализмом.

Любовь, доверие и боевой опыт

Следующие высказывания перекликаются с идеями, озвученными выше в связи с историей Бессонова. Боец спецподразделений, работающих в условиях города (то есть в условиях, когда вокруг мирное население), обязан думать головой, обязан принимать правильные решения. Особенностью отряда специального назначения является то, что здесь всё основано на доверии, на взаимопонимании.

Спецподразделения вбирают в себя лидеров. Люди, по натуре своей являющиеся лидерами, могут объединиться для выполнения совместной задачи, если обладают определённым культурным уровнем. Чем ниже уровень сплочённости, тем выше уровень потерь[58].

Сплочённость, взаимопонимание, доверие — все эти качества проявляются в группе при наличии у членов группы эмпатии. Эти качества сами собой прорастают там, где любовь выбирается мерилом, как в случае, например, с Бессоновым.

Ориентация на любовь была у Бессонова связана с верой. Если военнослужащий является человеком верующим, то он знает, что такое молитва и реальное прикосновение Божественной благодати.

При прикосновении благодати страх отступает при полном сохранении способности чувствовать, видеть, понимать. Страх исчезает не в результате утраты способности чувствовать, а при прикосновении к душе мира Христова.

В этом смысле примечательны следующие жития (помимо перечисляемых есть и другие):

— священномученика Никона (был воином), память 23 марта по старому стилю[59]; в безвыходной ситуации в одиночку пошёл с копьём на превосходящие силы противника, в результате чего был переломлен ход сражения;

— святого мученика Андрея Стратилата (был воеводой), память 19 августа по старому стилю[60];

— святого мученика Нестора, память 27 октября[61]; будучи юношей, вышел на бой с непобедимым борцом, убивавшим христиан и использовавшим магические техники боя.

Воины-христиане могут внимательно прочитать полные версии этих житий, а также о подвиге мученика Меркурия Смоленского, память 24 ноября по старому стилю[62]; о подвиге воинов, ставших монахами, Пересвете и Ослябе, в частности, о том, с каким именно противником пришлось Пересвету сражаться на Куликовом поле[63]; об адмирале Фёдоре Ушакове (причисленном к лику святых), не проигравшем ни одного сражения (флот под его командованием не потерял ни одного корабля, ни один человек не был взят в плен); о воине-христианине фельдмаршале Александре Суворове, не потерпевшем ни одного поражения.

Воины-христиане… Примечательно, что в монастырях Афона на фресках ближе всех к алтарю изображены именно они, «положившие души за други своя». Когда земля уходит из-под ног и гибель зрится явственно очами, человек молится совсем иначе, не так, как в тиши своей усадьбы. Когда никакие человеческие ловкость, силы и разумность уже не могут помочь выжить, прикосновение Божественной благодати приносит покой и ясность ума.

Плоды этого прикосновения описаны в книге Виктора Николаева «Живый в помощи». Виктор, будучи боевым офицером, нёс свою службу как в охваченном войной Афганистане, так и в других «горячих» точках. «Когда мы вспоминаем о нашем русском православном Боге, — отмечал он, — мы возвращаемся к заветам предков, к традиционным нормам морали и нравственности, отходит от сердца злоба и ненависть, сребролюбие и трусость, и в нём водворяется смиренный христианский непобедимый покой воина, против которого никогда не выкуют, сколько бы ни старались, равноценного меча ни безбожный Запад, ни мусульманский Восток» (необходимо отметить, что до своего обращения к Православию Виктор не мог освободиться от комплекса психических и духовных явлений, называемых в совокупности военным синдромом или боевой психической травмой; с обретением веры он сдвинулся с мёртвой точки по данному вопросу).

Связь между верой и бесстрашием, а также веры со способностью выполнять сложные боевые задачи описана в упомянутой книге «Отец Арсений», в рассказе «Отец Платон Скорино». Священник Платон, описавший свою историю, рассказывал, как в годы Второй мировой войны во время службы в военной разведке он пришёл к вере. К вере помог ему прийти его командир. Также примечательны истории других военнослужащих, приводимые в рассказах «Плотик», «Мост», «Высота», «Отец Олег», «Милость Господа».

В этих историях участники боевых действий Второй мировой войны приводят удивительные подробности своего духовного становления. Духовное становление, приобщение к некоей полноте жизни через деятельно реализуемую связь со Христом, любовь к людям — всё это давало положительный перевес, помогало не быть поглощёнными патологической доминантой.

Один из участников Второй мировой войны, призванный на фронт в студенческие годы, рассказывал, что, помимо прочего (он был верующим человеком), его поддерживала мысль о возвращении к учёбе после войны. Чтобы быть способным вернуться к учёбе, он в краткие минуты передышки решал математические задачи по учебнику, который носил с собой. Другой участник боевых действий рассказывал, что в самые жестокие времена ему помогало одно воспоминание: он помнил себя младенцем, лежащим в люльке, и ту атмосферу любви и безопасности, которая пронизывала пространство дома, — рядом с люлькой стояли его сёстры и, покачивая люльку, пели.

Патологическая доминанта может формироваться не только у участников боевых действий. Любые формы трансляции условий, потенциально влияющих на погружение в жёсткий эмоциональный стресс, способны вызвать переключение сознания на негатив, страх, ненависть. Вследствие этого переключения формируется особая доминанта восприятия, которая тормозит все прочие проявления жизни, такие как творчество, эмпатию, если они недостаточно крепко укоренены в личности (а также в нервных центрах).

Торможение, подавление прочих сторон жизни можно отчасти уподобить гангрене конечностей, некрозу тканей. Когда к конечностям, органам, тканям прекращается приток питательных веществ с кровью, они отмирают. Так и человек, имеющий слабую мотивацию, чтобы вспоминать (и не только вспоминать, но и реализовывать) об активностях, не связанных с войной, постепенно поглощается войной, «перепрошивается» ею.

В этом смысле примечателен рассказ одного офицера спецназа, входившего в состав группы специального назначения, выполнявшей боевые задания в горах. По идее, через некоторое время бойцы группы должны были выводиться из боевых действий, ведь долго жить в состоянии натянутой струны трудно. Но в данном случае бойцам за дополнительное время нахождения в зоне боевых действий были обещаны высокие оплаты по контракту, льготы в будущем. Они лишь на малое время спускались с гор для перевооружения и снова уходили в горы.

Комментируя тему последствий беспрерывного нахождения в зоне боевых действий (учитывая прочие, не озвученные здесь факторы), офицер говорил, что один из бойцов группы в течение 45 суток рассказывал ему одну и ту же историю. Офицер не знал, куда ему деваться, так как больше не мог слушать один и тот же пересказ. Он был свидетелем последствия выжигания тех сторон человеческой личности, которые не были напрямую связаны с войной.

В этом смысле выжигание / гангрена / некроз, возникающие вследствие поражения сознания боевой психической травмой, в каком-то смысле могут быть сопоставлены с теми поражениями, которым подвергались люди, оказавшиеся в условиях крайнего голода и психоэмоционального стресса, транслируемых концентрационными лагерями. Если в людях не были укоренены принципы любви, заботы о других, то при разрастании в сознании очага голода, всё, что не было непосредственно связано с едой, словно отмирало. Люди превращались в так называемых «живых трупов».

Апатия, безразличие, вызванные обжигающим воздействием голода и запредельного стресса, могли выражаться в числе прочего и в потере страха перед угрожающими смертью условиями. Так, в блокадном Ленинграде (о блокадном Ленинграде речь ещё впереди) при запредельном голоде и постоянных бомбёжках (блокада длилась 900 дней, почти три года!) у многих исчезал страх перед бомбёжками. Но не столько вследствие присутствия силы духа и веры, сколько вследствие отупения, угасания эмоций.

Угасание эмоций, как пишет С. Яров в своей книге «Блокадная этика», может быть отмечено в самых различных блокадных эпизодах. Но, пожалуй, наиболее характерным проявлением этого угасания «было безразличие к бомбёжкам и вообще к смерти… Голод, а не обстрелы, скоро стал главной темой разговоров ленинградцев… Безразличие к обстрелам было нормой». Безразличие к обстрелам развилось настолько, что милиционеры буквально выгоняли с улиц людей и даже начали штрафовать тех, кто не хотел идти в бомбоубежища.

Одна женщина, например, при звуке даже отдалённой бомбёжки поднимала всех в квартире, а потом ей стало безразлично — «ухает или нет». Дело дошло до того, что её начали штрафовать за то, что она не прятала своих детей во время авианалётов и не будила их ночью во время бомбёжки.

В результате нарастания безразличия «утрачивалось чувство ответственности за судьбу беззащитных людей: детей, стариков, инвалидов, нуждающихся в уходе». Также «ослабевали, а нередко исчезали и страх, и ощущение опасности». Люди «не боялись и за других и потому не видели повода их защищать. Не заботясь о своём спасении и не осознавая того, что им угрожало, не обнаруживали и признаков своей деградации или не придавали им должного значения»[64].

Впрочем, отказ от спуска в бомбоубежища мог быть вызван не только указанными причинами. Так, иеромонах Рафаил (Нойка) передаёт одну историю, рассказанную ему монахиней, принявшей Православие во время Второй мировой войны. Во время налёта бомбардировщиков на Берлин (она была немкой, и речь шла о времени окончания войны) одна больная женщина не могла спуститься в бомбоубежище с третьего этажа дома. С началом бомбёжки она сказала сыну: «Сын, спускайся в бомбоубежище. Я прожила свою жизнь. Если что-нибудь, не дай Бог, со мной случится, моя жизнь продолжится в тебе». Но сын отказался спускаться. Он сказал, что или они вместе выживут, или вместе погибнут. При этих словах он решительно сел.

Во время налёта бомба попала в основание дома, и убежище, и сам дом были разрушены. «Люди, которые находились в бомбоубежище, погибли. Уцелел только угол здания, где на обломках плиты находилась кровать, на которой сидели мать с сыном. Когда закончилась тревога, появились пожарные, которые спасли их».

Комментируя эту историю, отец Рафаил говорил, что там, где существует любовь (любовь личностная, когда человек думает о другом, любовь, которая есть следование Божественной заповеди) «смерть невозможна». «Если бы Господь решил взять их с этой земли страданий, это бы тоже означало жизнь для них обоих»[65].

Тема преодоления страха не вследствие «отупения», а по иным причинам, поднимается в ещё одной книге о блокаде (о которой речь далее) — «Мученики ленинградской блокады». Автор книги, пережившая блокаду будучи ещё ребёнком, писала, что бомбёжек и обстрелов она не боялась. Её мама «сумела смягчить тяжесть ожидания и ужас воздушной тревоги».

Бомбоубежища в доме не было, и во время бомбёжки они с мамой оставались дома, сберегая силы (из-за запредельного голода блокадникам было даже тяжело вставать с кровати). После первого артобстрела мама показала девочке карту города и сказала, что прямое попадание бомбы в дом маловероятно, так как пространства города велики. Она сказала девочке, что «нечего бояться, а в ожидании катастрофы можно сойти с ума и даже умереть». «Она смогла убедить меня, — вспоминала автор, — что не надо отчаиваться, и я поверила, успокоилась и убеждённо повторяла мамину версию во дворе нашего дома, стараясь успокоить своих приятелей».

По вечерам девочка под уханье зениток и разрывы бомб играла с соседями в детскую настольную игру «Выше всех, дальше всех, быстрее всех». «Игра была мирная, без бомбардировщиков, истребителей и зениток. А за стеной грохотала война. Звенела и падала посуда из буфета, скользила по полу лёгкая мебель, но взрослые азартно играли со мной, — рассказывала автор, — оберегая детскую психику от ужасов войны».

Она также рассказывала, что мамины друзья и коллеги восхищались спокойствием мамы в часы прицельных бомбёжек и обстрелов. Мама «была уверена в благоприятном исходе самых экстремальных ситуаций, в которые мы попадали, никогда не поддавалась панике и неизменно сохраняла достоинство педагога». С возрастом автор стала задумываться об удивительной натуре своей мамы. Мама «была добра и самоотверженна, — думала дочка, — привычно жертвовала своим здоровьем и благополучием для ближних и, по-видимому, свои поступки не считала жертвой. Должно быть, христианская доброта была потребностью её души».

Можно сказать, применительно к строю данного текста, что у мамы был положительный перевес, который позволял ей не концентрироваться на звуках бомб, не уходить умом в проживание ощущения страха. Отсутствие положительного перевеса может иметь катастрофические последствия. Не имея возможности удержать свой ум от сползания в проживание страха (через внимание к иным сторонам жизни, к любви, к заботе о другом, к молитве), человек поглощался страхом, перераставшим в панику, и вследствие захвата сознания усилившейся паникой погибал.

К мысли, что при столкновении с экстремальными обстоятельствами люди могут погибнуть именно вследствие паники, пришёл врач Ален Бомбар, автор книги «За бортом по собственному желанию». «Отчаяние убивает гораздо быстрее жажды», — в таких словах он выразил свои взгляды на причины смерти потерпевших кораблекрушение.

Попавший в кораблекрушение человек «за каких-нибудь три дня окончательно превращается в мертвеца». Бомбар, как врач, знал, что три дня срок слишком недостаточный, чтобы вызвать смерть от жажды и истощения. «Жертвы легендарных кораблекрушений, погибшие преждевременно, — писал он, — я знаю: вас убило не море, вас убил не голод, вас убила не жажда! Раскачиваясь на волнах под жалобные крики чаек, вы умерли от страха».

Для Бомбара стало очевидным, что многие из потерпевших крушение гибнут задолго до того, как «физические или физиологические условия, в которых они оказываются, становятся действительно смертельными». Работая над созданием теории выживания для потерпевших кораблекрушение, он «пришёл к убеждению, что в отдельных случаях человек может перешагнуть через все нормы, обусловленные физиологией, и всё-таки остаться в живых».

Тема преодоления страха просматривается и в далее приводимых мемуарах Евгения Невесского. Его опыт показывает, что при конструктивном развитии ситуации страх преодолевается не в результате утраты чувств, а, скорее, вследствие того, что чувства человека обильно вкушают воодушевление.

* * *

Возвращаясь к истории Бессонова, можно подвести некие итоги сказанному. Его группа перешла благодаря сплочённости через реку, считавшуюся непроходимой. Через реку переходили по двое. Один, наиболее сильный, принимал на себя ударную силу быстрого течения, освобождая от борьбы с течением наименее сильного, давая тому возможность пройти через реку.

Сложно сказать, как именно осуществлялся Бессоновым сбор и анализ информации, но факт остаётся фактом, несмотря на предложение одного участника группы отсрочить время побега (чтобы запастись провизией), Бессонов настоял на уже назначенной дате. Его решение было обусловлено тем, что, по его мнению, они должны были идти на подъёме, то есть не растеряв воодушевления в условиях ожидания.

Но колоссальной важности дополнительное следствие его решения как старшего группы проявилось во время пересечения непроходимого болота. Беглецы не утонули в нём, так как, промёрзшее зимой, оно не успело оттаять до конца. В глубине болота находился лёд, на который и опирались беглецы во время своего шествия.

Если бы они вышли позже, то утонули бы в болоте. Если же вышли бы раньше, то просто замёрзли бы в суровых условиях северного региона. То есть для побега был выбран узкий временной интервал, в который побег мог удаться (Бессонов не сообщал, что информация об интервале была передана ему кем-то из местных жителей, потенциально имевших представление о промерзании болота и пр.).

Ещё эпизод: группа разоружает конвоиров. Вооружённые конвоиры расположились таким образом, что Бессонову достаётся участь разоружить «краснощёкого», который был «здоров, как бык». На определённом этапе развития ситуации у Бессонова мелькнуло в голове: «Сейчас или никогда». Он подал сигнал группе и сделал три — четыре прыжка к конвоиру, которого должен был «брать». Он произвёл захват, и на его удивление краснощёкий опустился под ним.

После разоружения охраны Бессонов как старший группы настаивал на том, чтобы не убивать охранников, и охранники были отпущены. Необходимо отметить, что, отпуская конвоиров, он вместе с группой шёл на определённые трудности. Отпущенные конвоиры могли указать направление, по которому далее двинулась группа, и потому группа должна была предпринять дополнительные усилия, чтобы запутать след.

Несмотря на то что другие участники побега настаивали на расстреле конвоиров, Бессонов с самого начала заявил, что не прольёт лишней крови. «Я верил, — высказывал он свою позицию в отношении убийства, — что не для того меня Бог спасал, чтобы я стал убийцей… Я убью только тогда, когда по совести будет совершенно ясен выбор: или убить, или умереть. Бог меня спасал, спасёт и без убийств».

Интересны размышления Бессонова во время несения им караула (спали под открытым небом). У него стали рождаться надежды на обретение свободы, на то, что он сможет работать. Стали рождаться надежды на любовь (он не расшифровывает, что именно имел в виду; можно предположить, что он думал о профессиональной деятельности и семейной жизни, которые могли бы быть реализованы в случае удачного побега).

По ходу размышления у него родились и сомнения в подлинности своих внутренних содержаний. Так, у него родилась мысль, что вера в Бога и в духовную жизнь человека, которую он обрёл «путём стольких страданий», была навеяна лишь под влиянием внешних обстоятельств. «Неужели, — думал он, — во мне опять выявился человек только мирской жизни, и она меня захватит полностью?» То есть Бессонова беспокоила мысль, что его вера лишь плод трудных условий жизни, и когда условия станут иными после побега, новая жизнь захватит его и вера исчезнет.

«Нет, есть спасение, — остановился он на этой идее. — И это спасение — любовь. Вот что будет двигать мною в жизни, что не позволит мне забыть прошлого и выведет на истинный путь в будущем». Есть Бог и есть любовь. «И в соединении их — счастье. К нему я сейчас иду. Дай его Бог!» Придя к этой мысли, Бессонов разбудил свою смену, передал винтовку и «радостным, счастливым лёг спать».

Необходимо подчеркнуть, что радостным и счастливым ложится спать человек, за которым идёт вооружённая погоня, и в случае ареста наиболее ожидаемый финал — расстрел. Радостным и счастливым он ложится спать, когда у него и у членов группы «нет сил, еды».

Хотя группа ушла от потенциальной смерти, которая могла настигнуть их в результате боевого столкновения, впереди их ждала потенциальная смерть от истощения. «Продуктов не было совершенно. И как не верить в Бога?!»

«Не знаю, — писал Бессонов, — везло ли нам или Бог помогал, но тогда, когда нам приходилось очень плохо, я знаю, что Бог выручал». Беглецы наткнулись однажды на шалаш, в котором был местный житель (его не тронули) и продукты. В другой раз им встретилась на пути изба, где «под навесом лежало два ряда печёных, высушенных хлебов, стояло два мешка с пшённой крупой и банка из берёзовой коры с солью».

Однажды Бессонов даже удивился, когда членам группы стало тяжело после поглощения обильного количества мяса (был подстрелен олень). Почему удивился? Потому что ранее им не становилось плохо, хотя во время своего продвижения они находились в крайне тяжёлых для телесной организации условиях, всё время пили болотную воду. В этой воде «простым глазом можно было видеть множество каких-то маленьких головастиков». На привал они устраивались под снегом и проливным дождём. «Да что говорить. Просто Бог спасал».

Ещё примечательный эпизод: когда на тропинке показался след большого медведя, Бессонова потянуло пойти по следу. Ему «хорошо было на душе. Опять чувствовалась свобода». «Много ли человеку нужно для счастья? — подумалось ему. — Кусок хлеба в полном смысле этого слова и кров. Природы. И природы вплотную. И при спокойной совести он счастлив».

Своё состояние Бессонов характеризовал в таких словах: «Я был свободен. Был близок к природе. Имел хлеб и кров. Я был счастлив».

Самая утончённая еда, по его мнению, не даст тех переживаний, которые получает голодный и усталый человек, когда у него есть кусок хлеба и крыша над головой. Впечатления всех городов мира не сравнятся с тем, что испытывает человек, вплотную подошедший к природе. «Все свободы всех стран ничто перед свободой человека, для которого один закон — закон Бога, совести». Бессонов славил Бога за то, что Он дал ему «это пережить».

Он благодарил Бога за то, что Бог спас его, уберёг от преступления против Божественного закона, когда он находился «на пределе к отчаянию», когда ради сохранения жизни он мог пойти на всё: на убийство, грабёж, разгром деревни. «Он не дал мне совершить насилие, и вместе с тем Он дал мне всё. И я от души славил Его».

Он считал, что сила не в его упрямой воле (силу его воли, превозмогающей усталость, характеризуют хотя бы такие его слова: «Уже не хватало сил… Голова работала только по компасу: запад и запад… Как кабан, шёл я впереди… Только на запад… Только ближе к цели…»). Сила в воле Божией, «с которой, — писал Бессонов, — я должен слить свою, и правилен не мой путь борьбы за жизнь, а единственный истинный путь — путь, который нам указал Христос. Мне труден он. Я уклоняюсь от него постоянно, ежечасно, ежеминутно, и я расписываюсь: я слаб. И слаб потому, что я силён. Но я вижу идеал. Я верю в Любовь — Правду — Добро — Истину — Бога. Я шатаюсь, но я иду. Я иду, и я дойду».

Иммунитет к боевой психической травме и книга Невесского Н. Е. «Первый эшелон»

Слова «я иду, и я дойду» необычайно выпукло и отчётливо проступили в истории Евгения Невесского, в годы Отечественной войны 1941–1945 годов попавшего на фронт в числе первых. Над первыми частями, прибывшими на фронт, нависла угроза окружения и полного уничтожения (первый эшелон — советские войска, по команде отправившиеся к границе, через которую готовили вторжение немцы, — подходил к границе частями, он не успел организоваться в единую ударную силу и на пути следования к границе оказался разорванным на три группировки).

* * *

Масштабы происходившей трагедии потрясают воображение. Визуально о масштабах трагедии, участником которой стал Евгений, можно получить представление по первой части четырёхсерийного документального фильма «Великая война» (телевизионная компания «Star media»).

В первой части своей книги Евгений описывает атмосферу отчаяния и мрака, всё глубже проникавших в души бойцов, которые многими тысячами двигались по направлению к выходу из окружения. Кругом смерть, взрывы снарядов, падающих на отступающие части, зарево, распространявшееся от горящих деревень. Казалось, что надежды нет.

Но описывая весь ужас тогдашней атмосферы, всю безнадёжность сложившейся ситуации, Евгений тем не менее включал в свои описания выражения, обозначавшие свет: искра, рассвет. Мрак не полностью захватывал его, что-то в нём сопротивлялось прессингу отчаяния и безнадёжности.

«Он был светлым и очень искренним человеком, — пишет о нём его дочь, принявшая монашеский постриг с именем Нимфодора. — Крещённый в детстве, через испытание войной отец пришёл к вере, в которой невидимо утверждался всю жизнь».

И свет во тьме светит, и тьма не объяла его, — эти слова из первой главы Евангелия от Иоанна передают атмосферу всей книги, небольшой по объёму, но по силе выражения и стилистической выверенности могущей занять место среди литературных шедевров.

Примечательно, что, пройдя через весь описанный им ад, Евгений не был перемолот травматическим опытом, после войны он вернулся к учёбе (в ополчение ушёл, будучи студентом второго курса института). Слова его дочери о том, что он был светлым человеком, означают, что свет не погас в нём в то время, когда, как было отмечено, не было почти никакой надежды.

Евгений отмечал, что трудно передать настроение, владевшее в то время бойцами. Это было страшное настроение, о нём много писали, но, наверное, оно так никем и не было описано до конца, так как нет слов, чтобы описать его. О нём Евгений мог только сказать, что «это настроение было всеобщим, оно давило, как ядовитый туман», это было настроение солдат отступающей армии, «и мы, — писал Евгений, — задыхались в нём». «Мы не думали о победе в те страшные дни, но мы не могли верить и в поражение, как живые не могут верить в собственную смерть. Это было страшно, это медленное движение в чёрный проём горизонта, в окружении багровых факелов горящих деревень».

Он попадал в плен, бежал, снова попадал в плен и снова бежал. События, способствующие его выживанию там, где по человеческому суждению выжить было невозможно, иначе как чудом не назовёшь. Он выжил в результате совершенно невероятного стечения обстоятельств, в характере которых душа верующего человека узнаёт Отеческий Промысл. Риск расстрела, риск голодной смерти — через это и многое другое Евгений прошёл, и свет в нём был, и тьма не объяла его.

Доминанта, противостоящая травматическому опыту, описана Евгением в широте и в подробностях. Впоследствии он неоднократно думал, как он и другие могли вынести «всё это»? Как вообще человек может выносить нечеловеческие условия существования: спать на бетонном полу, будучи голодным и раненным? «Надежда. Она не гаснет никогда». Сквозь огонь и дым, издевательства, в аду голода и в бреду — всегда был виден он, «прекрасный ангел надежды. И это даёт силы жить. Что там за поворотом? Не изменится ли всё вдруг? Не рухнут ли чёрные бастионы тьмы?»

Русские солдаты, даже лишённые оружия, «не были лишены лица». Пройдя многие рубежи смерти, Евгений всегда видел в русских людях убеждённость в необходимости сопротивления немцам. «Немцы не поняли, да и не могли понять необыкновенно сильного начала духа нашего народа, имеющего глубокие исторические корни».

* * *

Здесь для краткости стоит указать лишь на четыре эпизода. Остальное желающие могут прочесть самостоятельно (текст книги находится в открытом доступе[66]).

Эпизод первый. Евгений в плену. Мимо дома, в котором он находился, немцы вели группу пленных, один из которых, обессилев, упал. У него не было сил подняться, и он был расстрелян конвоиром.

Вещмешок убитого кто-то взял и занёс в дом. Среди солдатского скарба была найдена карманная Библия, её бросили к дровам. Подобрав Библию, Евгений начал читать. Ему попалась «Песнь Песней» царя Соломона, которую он и прочёл целиком. «Словно среди всей этой крови и ужаса, — рассказывал Евгений в последующем, — расцвёл цветок красоты… Я понял тогда. Цветок этот может цвести всегда. Везде. Он равен жизни и смерти. Он нетленен. Это было как откровение. Как звёздный луч, упавший вдруг с неба и осветивший неведомые глубины души…»

Эпизод второй. После очередного побега Евгений, истощённый до предела, имея кишащую червями рану, был отведён встретившимся ему парнем в одну избу. Одна из обитательниц избы — тётя Маня, рискуя жизнью, назвала его своим племянником, когда немцы составляли списки жителей оккупированных земель (в случае, если бы подлог вскрылся, нетрудно догадаться, какими были бы последствия для тёти Мани — с человеческими жизнями оккупационные власти не церемонились).

Понимая, что его присутствие является смертельным риском для тёти Мани и прочих оказавших гостеприимство людей, Евгений хотел уйти. Но уйти он не мог по причине полного своего истощения. Он «был типичным дистрофиком, таким, о которых много писали впоследствии при описании блокады Ленинграда». Тётя Маня и прочие обитатели избы выходили Евгения, и жизнь стала возвращаться в его скелетообразное тело.

Неизмеримая благодарность «к этим простым, внешне грубым и малограмотным людям» переполняла Евгения. И особенно он был благодарен тёте Мане. Облик её был описан им в следующих словах.

«Это была удивительная женщина, по-видимому, одна из тех праведниц, которые рождаются на Руси, и, обладая истинно нравственным величием, живут, никем не замечаемые, и творят добро всю свою жизнь в повседневных делах своих. Пожилая, по-видимому, лет за пятьдесят, немногословная, спокойная, удивительно уравновешенная при всех жизненных обстоятельствах, она словно что-то знала, чего не знали другие, и это что-то ставило её выше той среды, в которой она жила. Она делала своё дело. Непрерывно, каждодневно, не прерывая его ни на одну минуту. И всегда была уверена в том, что и как ей надо было сделать. У них с Климом не было детей. Но она с одинаковым вниманием распространяла свою ласку и заботу на всех детей сестры и на неё и вообще на всех и вся, с кем она соприкасалась в той или иной ситуации. И не словами это выражалось, а именно делами, подчас трудными, хлопотливыми, но для неё обыкновенно естественными. Если бы она их не делала, то не была бы тем, чем она была — человеком необыкновенной, редкостной души, которая была дана ей как Божий дар. Была ли она религиозна? Внешне да, впрочем, как и все остальные крестьяне той небольшой деревни, в которой я очутился. Здесь справлялись и так или иначе отмечались все значительные религиозные праздники. Где-то была церковь, в которую ходили. Но что касается тёти Мани, то в ней, я думаю, была какая-то иная, своя вера, и эта вера, может быть, даже не вполне ею осознаваемая, была для неё реальной и несокрушимой жизненной опорой. И, мне кажется, в основе этой веры была древняя как род человеческий и необычайно отчётливо выраженная любовь к людям. Она как бы сконцентрировалась в этой простой женщине, сгустилась до предела и реализовалась во всех делах и поступках её».

Евгений не расшифровывает, что именно он вкладывает в выражение «своя вера». Можно предположить, что речь идёт о той вере, которая при глубоком усвоении переходит на уровень личной убеждённости. Человек поступает по вере не только потому, что так его учили, а потому, что иначе он поступать не может. Истины веры он переживает не как внешнее интеллектуальное знание, а как нечто органически сродное глубинным запросам своего духа, то, без чего невозможно оставаться самим собой.

Эпизод третий. Ценой невероятных усилий Евгений и ещё несколько бежавших из плена прорвались к своим. Они надеялись на братский приём, но вместо братских объятий их ждал штрафной батальон.

В то время к солдату, побывавшему в плену, относились как к предателю. Не имело значения, что вины рядового солдата, подчинившегося приказу общего отступления, не было. Решающим был сам факт нахождения в плену.

После освобождения из плена солдата нередко ожидал концентрационный лагерь, устроенный «своими». Евгения ждал штрафбат. Штрафников — солдат штрафного батальона — бросали на самые трудные участки фронта, прохождение которых предполагало самые большие потери.

Трудно даже представить уровень и масштаб того травматического опыта, той обиды, которые могли обрушиться на человека в подобном положении. Трудно представить, что может пережить человек, который прошёл через огонь, воду и медные трубы, чтобы прорваться к своим, и который получил от своих же холодный приём и наказание, сопоставимое со смертельным приговором.

Итак, Евгений — боец штрафбата. Психика бойцов, находившихся на передовой, видящих смерть во всех её самых обнажённых обличьях, находилась под риском деформации. Однажды во время конфликта с другим бойцом Евгений крикнул ему: «Отойди, сволочь! А то сейчас как дам автоматом!..» И тут же Евгения пронзила мысль о дикости подобной угрозы. Дикое чувство, которое владело им тогда, родилось на переднем крае фронта. «Беспощадность, искажённый взгляд на свою и чужую жизнь как на нечто незначительное — вот страшная метаморфоза человеческой психики на войне». Но психика Евгения не была подвергнута тотальной деформации.

Однажды с ним произошло событие, по силе сопоставимое с описанным выше цветением нетленного цветка красоты (не этот ли цветок цвёл и плодоносил в душе тёти Мани?). Событие развивалось следующим образом.

После боя, на полосе, находившейся между немецкими и советскими войсками, был обнаружен раненый боец. Раненый стонал и звал на помощь не один час. Что с ним делать — было неизвестно. «Дело в том, что раненый лежал посреди минного поля, и местность была открытая, хорошо просматриваемая и с нашей, и с немецкой стороны». То есть спасающие раненого должны были пойти на риск, уровень которого можно обозначить как смертельный, — в случае обнаружения перед спасающими открывалась перспектива быть накрытыми прицельным огнём.

Наконец было объявлено построение, и командир спросил, есть ли добровольцы, готовые пойти на риск, чтобы спасти раненого. Евгений ранее уже был свидетелем вызова добровольцев. Когда в прошлый раз был объявлен поиск добровольцев для выполнения иного задания, Евгений не подал вовремя своего голоса, и на задание отправился не он. Теперь его реакция была мгновенной. «Словно оборвалась какая-то порочная струна страха и себялюбия». Он вышел из строя и сказал, что пойдёт. Вместе с ним пошли ещё двое.

Они поползли к раненому. Сапёр, также вызвавшийся добровольцем, обезвреживал мины по пути их следования. Они были словно под давлением относительной тишины, которая в любое мгновение могла обернуться грохотом, если бы немцы обнаружили их и накрыли минами. Вот, наконец, они увидели раненого солдата.

«Он лежал совершенно обессиленный среди измятых болотистых кочек. Это был пожилой человек, с жилистой, покрытой загаром шеей, обвислыми усами. Одна нога его была перебита и из разорванной брючины торчала крупная розовая кость с запёкшейся кровью».

На обратном пути раненого волочили двое, сапёр ещё раз проверял путь. В ожидании огня немцев шла, словно бой метронома, секунда за секундой.

И вот, в мокрых от пота гимнастёрках, они достигли расположения своих частей. Десятки рук, протянутых из окопов, приняли раненого. Вслед за раненым сползли и добровольцы вместе с Евгением.

«Напряжение спало, — рассказывал он о последующем, — и осталось светлое чувство победы, выполненного человеческого долга. И это торжествующее чувство властно отодвинуло куда-то назад, в какие-то несущественные, второстепенные сферы, всю тяжесть фронтовой жизни, всю горечь незаслуженных обид, всю тоску по дому — всё, оставив только чистый свет человечности, воплощённой в явь. Я не знал тогда, что это был звёздный час моей жизни, который приходит к каждому человеку со свойственной ему внезапностью».

Этот эпизод можно понять в двух плоскостях. Первая плоскость: доминанта любви затормозила доминанту патологическую. Вторая плоскость: вследствие устремлённости всей психофизической полноты на реализацию заповеди Евангелия Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин. 15, 13), Евгений стал способен к усвоению Божественной благодати, и она осенила его обильно.

Четвёртый эпизод. С Евгения был снят штраф, и он стал полноценным красноармейцем. Попав в миномётную роту, он «был очень доволен царившей здесь атмосферой, этим необыкновенным теплом сплочённости и доброжелательности». Затем он был переведён в другое подразделение, в задачу которого входили сбор с поля боя, опись и складирование трофейного оружия.

Орудия советских войск били по немцам, и те пытались огрызаться, но их ответный огонь становился всё слабее. И стоя в рядах приготовившихся к рывку войск, Евгений вспомнил другой обстрел и другое скопление войск. Тогда, в 1941 году, «стреляли в основном немцы, и снаряды, — писал Евгений, — то и дело рвались в сгрудившейся массе наших войск. И дико, пронзительно, на высоких тонах, ржали лошади, словно чувствуя беду. И на сердце была тьма. А сейчас, хотя мы были в огне и свистели осколки, сердце было полно света и надежд, и душевный подъём рассеивал всякий страх».

Последние слова о наполнении сердца светом и надеждой, о подъёме, рассеивающем страх, можно считать также составными частями и той доминанты, которая была описана в книге «Мученики ленинградской блокады».

Деперсонализация и дереализация. Скука[67]

Идея эмоциональной мёртвости характерна для описания состояний, которые могут быть обозначены такими терминами, как деперсонализация[68] и дереализация[69]. Не вдаваясь на данный момент в разбор различных нюансов, связанных с этими двумя состояниями (которые, как правило, сопровождаются депрессией), можно отметить следующее. Эти состояния могут возникать в тех случаях, когда деятельность человека вступает в конфликт с глубинными основами личности и фундаментальными законами, на основании которых развивается мироздание (созидательная жизнь личности может быть блокирована и в результате сильного стресса).

Кто-то может не согласиться с мыслью, что столь мучительные состояния могут иметь в основе своего происхождения духовные, этические причины. Кто-то может сказать, что духовные причины здесь ни при чём, что в случае деперсонализации и дереализации речь идёт о психических расстройствах. Но что такое психические расстройства и как именно они возникают? На этот вопрос люди, отрицающие влияние духовных причин, могут ли ответить? А если не могут, то на каком основании они утверждают своё отрицание?

Чтобы показать возможность появлений этих двух мучительных состояний в связи с духовными или, выражаясь по-иному, психологическими предпосылками, будут приведены некоторые мысли из научной литературы.

Так, психиатр Бруно Беттельхейм в своей книге «Просвещённое сердце» описывал процесс стирания индивидуальности человека в условиях концентрационных лагерей и тоталитарной системы. Человек терял себя, если утрачивал мужество признаться себе в своей неправоте, если начинал оправдывать зло, совершаемое им, если в своих поступках начинал ориентироваться на внешний источник (мнение диктатора), а не на голос своей совести. Бруно Б. писал, что «конечная цель тоталитарной системы — деперсонализация». В результате реализации процессов, направленных на «стирание» индивидуальности, тоталитарное общество наполнялось массой «накормленных, обутых, одетых, хорошо функционирующих трупов, знающих только как умирать, а не как жить». Так, по мнению Бруно Б., комендант концлагеря Освенцим Гесс (принимавший активное участие в уничтожении многих и многих тысяч людей) был настолько лишён «чувств и характера, что он, практически, уже мало отличался от машины, начинающей работать только после щелчка командного переключателя».

Человек может быть опредмечен не только в условиях концлагеря или тоталитарного строя. Опредмечен человек может быть и тогда, когда его, как писал психиатр Виктор Франкл, рассматривают с позиций психоанализа. С позиций психоанализа личность человека рассматривается как арена борьбы между «я», сверх «я» и «оно». Эти постулируемые психоанализом три элемента становятся как бы самостоятельными инстанциями (определяющими поведение человека), сама же личность словно исчезает. «В той мере, в какой психоанализ „персонифицирует инстанции“, он деперсонализирует пациента»[70].

Чувство утраты личности может, по мнению Франкла, возникнуть также и в результате форсированного рефлексивного акта. Форсированный рефлексивный акт[71] может вызвать «расстройство „Я“ в форме деперсонализации»[72]. Как можно понять из текста, речь идёт не о здоровом самонаблюдении, а об «излишнем самонаблюдении».

Склонность к «форсированному рефлексивному акту» наблюдалась, например, у Раскольникова, персонажа романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание». Раскольников — весь в себе, в своих болезненных переживаниях. Люди, целиком и полностью погружённые в свои болезненные переживания, со временем начинают воспринимать мир как нереальный и далёкий.

Ощущение иллюзорности бытия описано в составе симптомокомплекса[73], называемого «Болезнь колючей проволоки». У заключённого с этим симптомокомплексом возникает «ощущение необычности мира по ту сторону колючей проволоки». На людей, находящихся по ту сторону, заключённый смотрит как на людей, принадлежащих к иному миру. Себя же он ощущает так, будто он «выпал» из мира. «Мир не-заключённых предстаёт перед его глазами примерно так, как его мог бы видеть покойник, вернувшийся с того света: нереальным, недоступным, недостижимым, призрачным». Для данного симптомокомплекса характерны также безразличие, ощущение утраты будущего, тотальная апатия. Узник, освобождённый из лагеря, «подвержен своего рода ощущению деперсонализации. Он ещё не может по-настоящему радоваться жизни — он должен сначала научиться этому, он этому разучился»[74].

Нечто подобное наблюдал и Виктор Франкл, когда находился в качестве заключённого в концентрационном лагере (он не совершал преступлений и попал в лагерь, потому что нацисты решили уничтожать тех, кто по тем или иным причинам им был нежелателен). «То, что испытали освобождённые лагерники, — писал он, — в психологическом аспекте можно определить как выраженную деперсонализацию. Всё воспринималось как иллюзорное, ненастоящее, казалось сном, в который ещё невозможно поверить»[75].

Деперсонализация выражается в том, что человек свою жизнь не воспринимает как свою. Он смотрит на неё с позиции отстранённого наблюдателя, но это совсем другое, испорченное видение. Человек как будто и не живёт, ощущая полный мрак и внутреннее бесчувствие в отношении всего, что его окружает. Даже когда он общается с родственниками, которых когда-то любил, или принимает пищу, ранее доставлявшую ему удовольствие, — он ничего не чувствует. Человек, страдающий деперсонализацией, эмоционально мёртв, он не вовлечён в происходящее.

Состояние дереализации проявляется следующим образом: человек начинает искажённо воспринимать внешнюю реальность, которая может казаться ему просто сюжетом мультфильма или фильма, где он является неким персонажем. Эти состояния крайне мучительны и всегда сопровождаются отчуждением человека от собственной жизни и от окружающих его людей. Страдающий дереализацией с трудом воспринимает звуки из внешнего мира — они доносятся до него словно из глухого колодца, и он ощущает себя так, как будто отгорожен от мира «ватной» стеной. Такой человек почти ничего не чувствует и ощущает себя роботом, движущимся по определённой программе. Возможно, по этой причине в нём зарождается стремление к «крутым поворотам» и «вулкану страстей». Он пытается вызвать эмоциональную бурю, надеясь, что буря, ударив по груди, пробьёт глухую ватную стену, отделяющую его от мира. Но так как на этих путях человек вовлекается в деятельность, противоречащую глубинным основам личности, то следствием такой стратегии является усиление мучительного переживания.

В качестве комментария к данной теме можно привести некоторые мысли из рассказа о себе самом одного человека. Этот человек, будучи христианином, стал посещать кружок спиритов[76]. Некоторые члены кружка пригласили его в сатанинскую секту. Человек принял предложение и начал посещать собрание секты. Через некоторое время ему было предложено пройти инициацию и вступить в союз «сыновей Люцифера». Чтобы вступить в союз, он должен был кровью подписать прошение, в котором он вручал Люциферу свои тело и душу и просил Люцифера принять его в число своих «сыновей». После инициации человеку показалось, будто что-то оборвалось в его груди, что сердце окаменело. «У меня не было ни радости, ни раскаяния», — рассказывал он. Когда он пришёл домой, то в ответ на обеспокоенность супруги его болезненным видом он, как мог, успокоил её. Жена показалась ему «совершенно чужим человеком». Когда утром дети подбежали к нему, он должен был внутренне убедить себя, что это его дети, у него «пропала любовь к ним». «Я, — говорил он, — как артист, играл любящего супруга и отца, а в сердце желал, чтобы моя супруга и дети умерли или оставили меня»[77].

Находящийся в подобном состоянии человек, выбирая жёсткие и яркие (но, так или иначе, разрушительные, об этом позже) формы реализации своих страстей, стремится хоть на некоторое время почувствовать себя «живым». Примером такого рода развлечений может послужить знаменитая «русская рулетка» (нельзя забывать, что речь идёт, как правило, об эгоистически настроенных натурах, ничего не знающих о той глубине радости, которая рождается в любящем сердце человека, вставшего на путь борьбы с эгоизмом).

Те, кто играют со смертью, настолько не заинтересованы в жизни, что их не трогает голос совести. И только в момент смертельной опасности, когда курок уже спущен, срабатывает инстинкт самосохранения: «не надо, не делай этого». Всё внутри содрогается, душа бьётся в конвульсиях. Только такая «шоковая терапия» даёт отрешённому человеку что-то почувствовать.

Но опустошение следует не только за увлечением смертельно опасными занятиями или азартными играми. Это случается и тогда, когда человек нарушает законы мироздания, описанные в Евангелии. Например, Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут (Мф. 5, 7), что это значит? Будешь милостивым — милосердие станет качеством твоей природы. Блаженство станет твоим внутренним состоянием, которое продолжит развиваться. Также и с любой другой заповедью блаженства.

В качестве примера можно привести историю одного профессионального военного. Будучи в разводе с супругой, он сошёлся с одной замужней женщиной. Совесть обличала его в незаконной связи, но несмотря на обличения совести он продолжал придерживаться избранного им пути.

Со временем его способность реагировать на происходящее угасла, и как-то тошно стало жить. У него появилось специфическое восприятие самого себя, словно он мультипликационный персонаж, за действиями которого в мультфильме он наблюдал со стороны.

На фоне эмоционального омертвения у него сохранилась память о том, что когда-то он мог радоваться жизни. И вот он начал думать о том, как эту способность к эмоциональному отклику вернуть. Чтобы вернуть своему сердцу способность откликаться на происходящее, он решил отправиться на войну.

В качестве наёмника он решил принять участие в одном из вооружённых конфликтов, который происходил в пустыне. Когда он прибыл к месту несения службы, его сердце так и не пробудилось к жизни. Обстановка была довольна жёсткая: большие потери личного состава, специфическое отношение к человеческой жизни, мат-перемат, невкусная еда, наконец. Вновь прибывших предупреждали, что за отказ выполнить приказ им прострелят колени и оставят на поле боя.

Он уже морально приготовился погибнуть. Гибель виделась реальной перспективой вследствие того, что подразделение, в котором он нёс службу, должно было штурмовать одну высоту. План атаки, утверждённый начальством, не предполагал прикрытия флангов, против чего рассказчик, имевший опыт боевых действий, протестовал (начальство дистанционно руководило боем с безопасной для себя позиции, и потому, возможно, некоторые аспекты боя не учитывались). Протест вылился в открытые словесные выпады в адрес начальства, и рассказчик ждал, что его за такие слова просто убьют. Либо смерть в результате неподчинения приказу, либо смерть в результате штурма высоты — такими виделись дальнейшие перспективы.

От чувства безысходности он начал молиться. Его слова об обращении к молитве перед лицом критических обстоятельств наводят на мысль о том, что на определённом жизненном этапе он от молитвы отпал. О молитве он, как христианин, имел представление. Но что-то, по всей видимости, в его жизни пошло не так, если возник такой сильный крен в сторону занятий, несовместимых с христианской нравственностью. Связь с замужней женщиной, поездка на войну в качестве наёмника (одно дело, когда человек принимает участие в боевых действиях, имея целью защитить свою страну, другое дело, когда воюет и, тем более, убивает по иным причинам — ради денег или вследствие «раскачки» эмоционального состояния), — всё это свидетельствовало о его удалении от здоровых основ жизни. И вот на фоне смертельной угрозы мысль о возвращении к основам жизни, от которых он удалился, явственно встала перед его сознанием.

Он нашёл Псалтирь и стал ежедневно читать псалмы. Постепенно в его душе стало словно что-то оживать, появилась какая-то надежда.

Однажды ночью за ним приехал автомобиль, и он подумал, что час его пробил — вывезут в овраг и там застрелят. Однако вместо того чтобы везти его к оврагу, машина повезла его в медицинскую часть. В медчасти царила антисанитария. Огнестрельные ранения зашивались «наживую» и чуть ли не в грязи. Людей, которые могли ещё держать оружие в руках, «латали» и вновь выставляли на передовую. Уехать они, даже будучи раненными, не имели возможности. При посадке в аэропорту, с которого они отправлялись к месту несения службы, где велись боевые действия, у них отнимали загранпаспорта. Без паспорта, в пустыне, наполненной враждебными боевиками, куда они могли идти?

С театра военных действий могли эвакуировать только тех бойцов, которые имели очень тяжёлые ранения. Потому рассказчик даже и не думал о возможности эвакуации.

Когда он прибыл в медчасть, доктор, осмотрев его живот, сказал: «Этого — на самолёт». Рассказчик не мог поверить, что его вопрос разрешился через эвакуацию, так как у него никаких особых проблем со здоровьем не было. Да, у него имелась паховая грыжа, но наличие подобных заболеваний в тех условиях не учитывалось.

Чудесным образом он живым вернулся домой (через некоторое время подразделение, в котором он служил, было уничтожено вследствие бомбардировки). Но так как факт отклонения от здоровых основ жизни до конца осмыслен им не был, ощущение эмоциональной мёртвости не прошло.

(Здесь мы не имеем возможности рассматривать структуру всех нитей, из которых сплетается канат, ухватившись за который человек начинает выбираться из поглотившей его ямы. В данной статье ставится задача проследить траекторию хотя бы одной нити. Но, делая шаг в сторону от основной линии, кратко можно сказать о других аспектах преодоления состояния отчуждённости (на более подробный разбор проблемы преодоления состояния отчуждённости нацелен цикл статей «Преодолеть отчуждение», основанный на материалах лекций с одноимённым названием).

Человек, начавший изменять себе, фундаментальным законам мироздания, стремится к самооправданию. Ложь формирует в нём подобие экрана, который закрывает от него реальное положение вещей. Чтобы выйти из этого состояния, человек должен «прийти в себя», вернуться к тем законам мироздания, которые он в себе и для себя оболгал (об этом шла речь в лекциях «Познать своё призвание и следовать ему» (например, пункты 6б-7а), в лекциях «Горение сердца»).

Причём речь должна идти не о каком-то единичном акте, например, об отказе от незаконной связи. Хотя, конечно, в данном случае такой отказ — необходимая и первая ступень, без которой говорить о дальнейшем выздоровлении личности не представляется возможным. Нужно учесть, что сам по себе отказ без дальнейшего продвижения к добродетели не исцеляет человека. Да, создаются предпосылки для выздоровления, но выздоровление не приходит к человеку автоматически в ответ на единичный акт.

Человек начинает выбираться из поглотившей его ямы не тогда, когда сосредотачивается исключительно на вопросе преодоления психического расстройства, а когда деятельно ставит вопрос об изменении всей жизни в целом. Должна быть выработана определённая духовная культура, включающая в себя и культуру мысли, и деятельность по изменению нежелательного поведения, и воспитание определённых навыков, связанных с представлениями о добродетели. Положительные изменения должны затронуть весь строй жизни человека, а не какой-то один её аспект. «Как корабль, не имея чего-либо необходимого в нём, не может плавать, — пишет авва Исаия, — так и душе невозможно преплыть волны страстей, если она не имеет какой-либо добродетели». Один из образов, употребляемых аввой Исаией в отношении монаха, может быть весьма понятен военнослужащему. «Как воин, исходя на брань против врагов царя, не может устоять против них, если не имеет чего либо из всеоружия, так невозможно монаху противостоять страстям, не имея какой либо из добродетелей»[78].)

И хотя он только совсем недавно убедился, что на войне жизнь в нём не проснулась, он решил подписать новый контракт и снова отправиться на войну. Когда он думал о новой поездке «в горячую точку», у него возникла мысль позвонить в одну обитель, в которую ранее он несколько раз приезжал потрудиться.

В один из своих приездов он накричал на одного из насельников по следующей причине. Он угостил насельника шоколадкой, а тот отдал её первому проходившему мимо человеку. И человек с той самой шоколадкой в руках буквально в течение минуты попался на глаза рассказчику, и рассказчик вспыхнул гневом на насельника. С гневом он выговаривал насельнику за то, что тот, как выразился сам рассказчик, «цинично» отдал его подарок первому встречному.

Когда в преддверии подписания нового контракта он позвонил в обитель, так сложилось, что трубку взял тот самый насельник. Рассказчик представился, и насельник, узнав его, сказал в трубку: «Привези мне шоколадку, я при тебе её съем». Когда рассказчик услышал эти слова, что-то дрогнуло в его душе, и он решил ехать не на войну, а в монастырь.

Приехал он в монастырь во время многодневного поста. Выдержав пост и исполнив епитимью, данную ему священником, он причастился Святых Христовых Таин. Первое время по приезде его лицо напоминало неподвижную страшную маску (гипомимия[79]). Через некоторое время лицо его стало оживать. Оно вновь, как и в первые его приезды, стало отражать то добродушие, которое было ему свойственно, но которое было погребено под пеплом греха. «Плёнка отчуждения», отделяющая человека от мира, постепенно стала исчезать. Жизнь перестала казаться мультфильмом.

* * *

Истории, подобные приведённой выше, могут развиваться в двух направлениях. Люди, выбирающие один из двух путей, приходят, каждый, к определённому результату. О том, к какому именно результату может прийти человек, выбирающий тот или иной путь, можно судить по двум следующим примерам.

Первый пример представлен рассказом одной женщины о себе самой. В её рассказе видны корни происхождения мучительного состояния, описание которого обладает чертами поразительного сходства с научными описаниями состояния деперсонализации. Также видны и пути выхода из этого мучительного состояния изменённого восприятия себя (более подробно история женщины разбирается во второй части статьи «Преодолеть отчуждение»[80]).

«Долгое время я страдала, — пишет женщина, — душевным расстройством, приобретённым мной в результате блудных фантазий [речь идёт не только о фантазиях, но и о реальных действиях, изменах]. Ощущение пустоты, холода на фоне физического удовлетворения было страшным. Закончилось это полным опустошением.

Я перестала чувствовать себя женщиной. Чтобы каким-то образом реанимировать себя, я стала смотреть на женщин с вожделением. Все женщины стали для меня только сексуальными объектами для моих фантазий. Я не могла справиться с этими наваждениями.

[И в итоге] я перестала быть вообще. Перестала вообще ощущать себя человеком.

Мой путь к выздоровлению лежал через исповедь, причастие, посты, молитву. Но самой большой Божией милостью ко мне была встреча с сёстрами милосердия в хосписе. Они приняли меня как сестру. Всё вернулось как бы в детство, в чистоту.

Я избегаю эротических зрелищ, книг, рассказов [эротического содержания], зная, что всё-таки имею след этого греха, и не хочу его возвращения. Это очень страшно — холод вместо любви, удовлетворение вместо радости» [также она решила хранить верность своему супругу].

Эта история является живым воплощением некоторых мыслей преподобного Марка Подвижника. Он писал, что зло (грех), с услаждением обращаемое в мыслях, огрубляет сердце (делает его каменным). Воздержание же с надеждой, «истребляя зло, умягчают сердце (стирают в порошок)». Необходимо отметить, что преподобный Марк отмечает два вида истирания сердца. Правильное и полезное истирание каменности сердца выражается в умилении (то есть сердце, умягчившись, становится способным к глубоким переживаниям). Второй вид истирания, беспорядочный и вредный, приводит «только к поражению»[81].

«Три Д: депрессия, деперсонализация, дереализация», «снятие человека» и отказ совести[82]

От этих описаний можно перейти к персонажу книги, написанной в годы тотальных репрессий, что называется «с натуры». Предваряя историю, описывающую последствия «снятия» человека, обратимся к комментариям Бруно Беттельхейма.

Бруно Беттельхейм, психиатр, побывавший в концентрационном лагере, в своей книге «Просвещённое сердце» писал, что «конечная цель тоталитарной системы — деперсонализация». Ведя речь о нацистской Германии, он ставил вопрос о том, что делать, «если тоталитарное государство навязывает свою власть в такой степени, что не остаётся места для удовлетворения хотя бы первоочередных потребностей личности»?

С его точки зрения достижение полного господства тоталитарного государства над личностью приводит к уничтожению личности (здесь не разбираем богословское понимание личности; Беттельхейм пишет как психиатр о человеке, о его способности, например, принимать самостоятельные решения). В качестве примера он приводит уже упомянутого выше Гесса — коменданта концентрационного лагеря Освенцим (в немецких лагерях в больших количествах уничтожались ни в чём не повинные люди).

Гесс, с точки зрения Беттельхейма, перестал существовать как самостоятельная личность и превратился в исполнителя приказов. Приняв командование над Освенцимом, он превратился в «живой труп». Он до такой степени пошёл по пути отказа от чувств и характера, что «уже мало отличался от машины, начинающей работать только после щелчка командного переключателя». Многие высшие руководители нацистского государства до такой степени начинали жить жизнью лидера государства, что «не знали, как жить, а только как умереть». Полное подчинение граждан лидеру тоталитарного государства приводило к тому, что страна начинала состоять «из накормленных, обутых, одетых, хорошо функционирующих трупов, знающих только как умирать, а не как жить».

Стратегия тоталитарного государства по отношению к своим гражданам преследовала задачу «стирания» индивидуальности. «Стирание» индивидуальности затрагивало и солдат войск СС, обеспечивавших охрану лагерей. В результате определённых воздействий, направленных на солдат, им внушалась идея не относиться к заключённым как к людям. Если они принимали такое отношение к личности, то «уже не могли видеть в заключённых людей и начинали обращаться с ними как с номерами».

Слова психиатра об отсутствии рефлексии в отношении заключённых можно сравнить с мыслями из письма одной женщины, взорвавшей четырёх человек и не заявлявшей о какой-то рефлексии по поводу происшедшего. Письмо приводилось в произведении Михаила Зощенко «Возвращённая молодость». В этом произведении, разбираемом в беседах «Искра жизни», Зощенко пытается проанализировать причины угасания радости и желания жить. Зощенко, как представитель атеистического государства, конечно, отрицает духовные причины и проблему сводит к неправильной деятельности мозга, неврастении. Произведение было написано в 1933 году. Что это были за годы, человеку, хотя бы отчасти знающему историю, объяснять не нужно. Впереди 1937 год — «Большой террор».

Женщина, письмо которой приводит Зощенко, была свидетельницей боевых действий Гражданской войны, начавшейся после революции 1917 года. Женщина собственноручно метнула гранату в четырёх белогвардейцев, и их разорвало в клочки. Белогвардейцы расстреляли невинного человека, и она, возмущённая их поступком, решилась на такое дело.

Здесь не обсуждается поведение воина, оказавшегося в условиях боевых действий и вынужденного защищать мирных граждан. Акцент делается на той мысли, что если мотивом деятельности становится ненависть, то человек вследствие своей деятельности начинает разрушаться[83] (см. о комплексе осуждённого в главе «Нарушение законов мироздания и страдание»).

В письме женщина так описывала своё внутреннее состояние: «Работаю и по сегодняшний день. Работа очень интересная, живая, увлекательная. Дело приходится иметь со станками, моторами, валами, пасами. Но я работаю машинально… мной овладевает какая-то одеревенелость, тупость. Кажется, что всё надоело, и все люди, окружающие меня, кажутся какими-то механическими истуканами, заводными куклами».

Вне работы на заводе жизнь для женщины делалась ещё хуже. Жизнь всё больше начинала ей надоедать. Оглядываясь на жизнь страны, она отмечала кипучую деятельность, но пульс «страны» она чувствовать не могла. «Мне кажется, что всё заглохло, — писала она, — а только далёкими отголосками раздаются удары пульса».

Такое состояние ей «до зелёных чёртиков» надоело. Она писала «откровенные мысли» о себе. И когда она читала их, то её начинало «тошнить», так как изо дня в день она писала одно и то же.

Ей «надоело всё до смерти», но приставить к виску пистолет, подаренный ей за убийство четырёх белогвардейцев, она не могла. Письмо Зощенке она написала, чтобы спросить его, как ей выбраться из «воображаемого болота», которое «хуже топкого».

Зощенко посоветовал ей отправиться в санаторий, где врачи сказали ей, что её состояние связано с переутомлением нервной системы, был поставлен диагноз — неврастения. Подробнее об этом диагнозе — в статье «Обращение к полноте»[84]. В ней, помимо прочего, рассказывается о том, что в годы репрессий исполнители смертной казни совершали большое количество расстрелов ни в чём не повинных людей. После расстрела они напивались до беспамятства. Понятно, что исполнители смертной казни выполняли инструкции, которые им были даны руководством. У 90 % партийного актива Залкинд, которого в годы репрессий называли «врачом партии», выявил нервное расстройство. Такое расстройство он объяснял «нарушением гигиенических норм, профессиональным несоответствием, нервным возбуждением и культурным отставанием кадровых коммунистических функционеров»[85].

Зощенко отметил, что причиной переутомления может стать «психическое противоречие», «душевный конфликт». В результате душевного конфликта человек непрестанно думает об одном и том же, и в итоге мозг переутомляется. Зощенко подводит к мысли, «что любую вещь, любое обстоятельство мы можем оценить по своему усмотрению и что нет какой-то абсолютной цены для каждой вещи». И он мягко подводит к идее «облегчающей оценки». То есть, если человека тревожит мысль, он оценивает её ниже или с ней не считается. При таком подходе «избавление от тревожных мыслей приходит с необычайной простотой» (далее мы увидим, что здесь желаемое выдаётся за действительное, в реальной жизни всё происходит совсем иначе).

Расчеловечение и попытка защититься от «Трёх Д» с помощью метафор и психологических конструкций

То есть Зощенко мягко намекает на то, что нет абсолютного критерия в оценке явления, что вследствие изменения оценки происходящего можно легко избавиться от тревожных мыслей. О том, справедлива ли такая постановка вопроса, каждый может сделать вывод сам на основании содержания произведения «Щепка».

Это произведение было написано в годы репрессий В. Зазубриным. О другой его книге, «Два мира», Ленин сказал: «Страшная книга, нужная книга». Комментарий Ленина к другой книге отчасти помогает выбрать ракурс для точки зрения и на произведение «Щепка». Эта книга написана, так сказать, изнутри революции. Современным читателем она может быть воспринята как рассказ о помешательстве, но иначе смотрели на книгу современники.

Как становится понятно из предисловия, написанного в годы революционного террора неким Валерианом Правдухиным, главный персонаж «Щепки» — «герой, какого ещё не видела человеческая история. Здесь [то есть в «Щепке»] показана внутренняя трагедия этого героя, не выдержавшего своего героического подвига». В произведении описывается жизнь исполнителя смертной казни Срубова и то, как он постепенно теряет рассудок.

Здесь актуальными видятся мысли нейрофизиолога академика А. А. Ухтомского, высказываемые им в отношении механизма рождения / построения бредовых систем. Эти системы могут быть содержательными, цельными, красивыми, их носители что-то ищут, чем-то вдохновляются. Но они «бесконечно мучительные для автора». «Затравкою при этом всегда служит неудовлетворённый невыполненный долг перед встретившимся важным вопросом, который поставила жизнь». Ухтомский пишет о зарождении такой системы: «Человек сдрейфил в мелочи, оказался неполносильным и неполноценным в один определённый момент своей жизненной траектории; и вот от этого „судящего“ пункта начинает расти, как снежный ком, сбивающая далее и далее, но уводящая всё более и более в сторону бредовая система. Это и есть так называемая паранойя» (см. далее более подробно).

Комментируя мысли Ухтомского применительно к роману «Щепка», можно сказать, что смысл бредовой системы — примирить два непримиримых процесса. Человек где-то понимает, что участие в массовых репрессиях — это не то, что делает человека психически здоровым и счастливым, но тем не менее, в силу различных причин, идёт на участие в тех самых репрессиях. Естественно, что вслед за нарушением законов мироздания в человеке разгорается страдание. Но связать факт страдания с фактом своего отступления от базисных норм существования человек не хочет. И вот здесь «на помощь ему» приходит бредовая система, призванная объяснить ему, что он «прав», что он «имеет право», что никаких норм существования нет, что разгоревшееся страдание никакого отношения к нарушению норм не имеет, а является следствием «героического подвига».

Срубов, принимавший участие в уничтожении невинных людей, воспринимал революцию в виде женщины. Вот эта женщина «трясёт свою рубашку, соскребает с неё и с тела вшей, червей и других паразитов». Их, по мнению Срубова, присосалось много, и свою миссию он видел в том, что «должен, должен, должен их давить, давить, давить». То есть, применительно к идее Зощенко, он пытался изменить своё отношение к происходящему. Конец произведения показывает, что избавиться от нарастающего расстройства ему не удалось. Расстройство психики всё сильнее и сильнее мучило Срубова, последние страницы рисуют картину помешательства. Он чувствовал себя выжатым лимоном, и ему грозил арест вследствие явного для всех помешательства.

Сам он считал, что его расстреляют. Но он решил не сдаваться. Когда его поставят к стенке, он её разрубит, а если не будет топора — прогрызёт и убежит. Его начал преследовать двойник, от которого Срубову не удаётся отделаться. Он бил двойника топором, а тот только хохотал. Когда квартирант, живший вместе со Срубовым в квартире, обратился к нему по имени, Срубов сказал, что не признаёт христианских имён и просит называть его Лимон. После отречения от христианского имени голова его стала кружиться. Он бросился на улицу, и на улице его настигла развёрнутая галлюцинация.

Ему чудилось, что он плывёт по кровавой реке. Только он плыл не на плоту, а оторвался и одинокой щепкой качался на волнах (расщепление?). Ему стали мерещиться русалки, ведьмы, лешии. Из воды показались, словно пни и коряги, полуразложившиеся руки, ноги, почерневшие головы (подобные ужасающие видения видели арестанты, с которыми имел общение архимандрит Спиридон (Кисляков)). Срубов побледнел, его глаза не закрывались от ужаса. Он хотел кричать, но язык примёрз к зубам.

Когда мимо Срубова проходил оркестр, звуки оркестра наложились на новую галлюцинацию. Бой барабанов наложился на ощущение, что сама земля затряслась. Вот загрохотал вулкан и изверг огненную кровавую лаву, которая посыпалась горячим пеплом на мозг Срубова. Согнувшись под тяжестью чёрной массы, он пытался закрыть свой мозг от чёрных ожогов.

Далее Срубову почудилось, что вытекающая из жерла вулкана кровавая река становится к середине «всё шире, светлей, чище», а в устье вообще «разливается сверкающим простором, разливается в безбрежный солнечный океан» (об изменении образа реки см. далее). Срубов упал на мостовую, ему хотелось плыть, но он только махал руками и хрипел: «Я… я… я…» «а на спине, на плечах, на голове, на мозгу чёрный пепел жгучей чёрной горой давит, жжёт, жжёт, давит».

Параллель видна в событиях, описываемых в житии святых мучеников Трофима и Фала[86], где упоминается некий игемон Асклипиодот, которого «постигло наказание Божие за неповинно пролитую кровь святых мучеников: он вдруг упал на землю и метался как бесноватый, трепеща всеми членами своими». «Вот, — сказал игемон, — предаюсь я теперь огню вечному, посылаемому от живущего на небесах Бога и рабов Его, Трофима и Фала». Говоря это, «он кричал громким голосом, так что везде был слышен вопль его. От тяжести своих мучений он стал рвать зубами своё тело и кусать язык и, мучаясь так, испустил свою окаянную душу».

Небольшим штрихом к этой истории могут стать слова преподобного Антония Великого. Он отмечал, что «Бог благ и только благое творит, вредить же никому не вредит. Когда мы бываем добры, то соединяемся с ним, когда бываем злы, то отделяемся от Него. Не дают Богу воссиять в нас наши грехи. Они же и соединяют нас с демонами. Если же молимся и снискиваем прощения в грехах, это не значит, что мы Бога ублажили и изменили. А то, что посредством таких действий мы изменились сами, уврачевали бывшее в нас зло и стали способными опять вкушать Божию благость. Так что сказать: Бог отвращается от злых, есть то же, что сказать: солнце скрывается от лишённых зрения»[87].

О проблематичности желания переступить через голос совести в указанной главе «Обращение к полноте» приводились слова Антона Кемпинского — психиатра, позиционировавшего себя как человека неверующего. Он писал, что в истории не раз предпринимались попытки воспитать человека вопреки «наследуемой естественной морали» (так он называл голос совести). Однако все такие попытки «в конечном счёте оказывались неудачными»[88].

Заглушить голос совести некоторые люди стремятся с помощью манипулятивных философских систем и различного рода метафор. К метафоре обращался и Срубов. Срубов построил образ революции в виде женщины, паразитов, которых он должен был, по его мнению, давить. С помощью такого образа, как можно предположить, Срубов пытался достичь того, о чём писал Зощенко, — изменить взгляд на происходящее. То есть он пытался посмотреть на свою деятельность как на социально полезную.

Примечательно, что придумывание смысла (речь идёт не о попытке понять подлинный смысл ситуаций, не об осознании того, что был сделан шаг за черту, за которой начинается разложение личности, речь идёт о придумывании оправдания, версии, гипотезы, с точки зрения которой «есть право» переступить черту и есть возможность избежать последствий, разворачивающихся вслед за шагом) в попытке преодолеть невроз, по мнению известного психиатра Виктора Франкла, может привести к деперсонализации.

Эту мысль Виктор Франкл вслед за одним автором приводит применительно к некоторым идеям психоанализа. По мнению Франкла, психоанализ приводит не к обнаружению смысла, а к придумыванию смысла. В своих поисках психоанализ заходит так далеко, что формулирует гипотезу, согласно которой действующим лицом в человеческой деятельности является не сам человек, а «инстанции „Я“ или „Оно“, инстанции бессознательного или „сверх-Я“». В таком подходе психоанализ прибегает к практике детских сказок. Ведь в сказках, например, нежелательные для ребёнка формы поведения матери могут быть персонифицированы в образе ведьмы. К этим мыслям приведённого автора Франкл добавляет, что «в той мере, в какой психоанализ „персонифицирует инстанции“, он деперсонализирует пациента. И наконец в рамках подобного представления о человеке человек опредмечивается»[89].

То есть ответственность за совершённое перекладывается на некие инстанции, которые и вступают в битву за обладание человеком. Человек же при таком взгляде на процесс воспринимается как безвольная пешка.

В этом смысле примечательно отношение Виктора Франкла к заключённым. Франкл, прошедший через нацистские лагеря и выживший в них, уже в мирные годы в качестве практикующего психиатра проводил лекционный тур. Ему предложили обратиться к заключённым тюрьмы Сан Квентин. Впоследствии ему передали, что в результате общения с ним заключённые впервые почувствовали себя понятыми. А ведь никаких экстраординарных подходов он к ним не предпринимал. Он просто «отнёсся к ним как к человеческим существам, а не как к механизмам, требующим починки». Он не предложил им «дешёвый способ избавиться от чувства вины — почувствовать себя жертвами биологических, психологических или социологических аспектов прогресса». Он не стал считать их «беспомощными пешками» на поле битвы между «Оно», «Я» и «Сверх-Я». «Я, — писал он, — не искал им оправдания, с них невозможно снять вину. Я отнёсся к ним как к равным. Они узнали, что стать виновным — прерогатива человека, а его ответственность — преодолеть вину»[90].

Чувство вины является, если можно так выразиться, творческим в том смысле, что оно подсказывает человеку, где он оступился. Страдание, по мысли Ивана Ильина, зовёт человека к преображению жизни[91].

Мысли, комментирующие такое понимание страдания, приводились как в беседах цикла «Тирания мысли и алкоголь», так и в статье с одноимённым названием. Человек, испытывающий страдание и чувство вины, действительно может прийти к изменению точки зрения на совершённое, но совсем не в том ключе, о котором писал Зощенко. Человек, творчески осмысливший страдание, может прийти, например, к мысли, что если бы он ещё раз оказался в пройденной им ситуации, он бы не поступил так, как поступил. Тогда чувство вины может быть преодолено.

На этот счёт в книге «Победить своё прошлое: Исповедь — начало новой жизни» приводились мысли митрополита Антония Сурожского относительно одной пожилой женщины. Ей, по мнению митрополита, было дано заново пережить свою жизнь. Когда человек приходит в зрелый возраст, то он ставится Господом «перед лицом всех тех греховных ошибок, дурных поступков, ложных пожеланий», которые были в его жизни. Когда прошлое воскресает в сознании человека, он возвращается к вопросу: как бы он поступил, если бы оказался в прошлом?

Например, женщина постоянно думает о совершённом аборте и не может успокоиться. Вновь и вновь она возвращается в прошлое. Она вспоминает, что была молода, неопытна, напугана. На неё давили, она не хотела обременяться заботами о ребёнке во время учёбы в ВУЗе. После совершённого прошли годы. Она так и не сумела родить ребёнка. Тот шанс стать матерью оказался шансом единственным. Если женщина отбросит все самооправдания и скажет себе, что не стала бы убивать ребёнка, то ей станет легче. Если ещё она принесёт своё раскаяние на исповедь и в течение сорока дней будет делать, например, по сорок земных поклонов и читать покаянный канон Иисусу Христу, то бетонная плита может быть снята с её души. Если же процесс самооправдания будет продолжен, то плита с души так и не будет снята.

Если, по мнению владыки, греховные поступки прошлого стали «абсолютной невозможностью», то воспоминания о них не будут возвращаться ни во сне, ни наяву. «Если же ты не можешь так сказать, — говорил митрополит Антоний пожилой женщине, — знай, что это не твоё прошлое — это ещё твоё греховное настоящее, неизжитая греховная неправда»[92].

Мысль владыки важна в контексте развернувшегося разговора о «Трёх Д». Если человек, испытывающий чувство вины, будет пытаться преодолеть внутреннее страдание самооправданием, то начнётся процесс его разложения как личности.

К такому выводу пришёл психиатр Бруно Б., наблюдая за заключёнными. Этот вывод можно соединить с приведёнными выше мыслями психиатра Виктора Франкла о психоанализе. С одной стороны, психоанализ может пытаться освободить человека от чувства вины, представив человека пешкой, на которую действуют внутренние силы. Но с другой стороны, если человек начинает воспринимать себя пешкой (которая, по современному выражению, «не при делах»), то человек деперсонализируется.

Сторонником методов психоанализа как раз и был Бруно Б. Но когда он попал в концентрационный лагерь в качестве заключённого, он пришёл к мысли, что снятие человеком с себя ответственности за свои шаги (чем бы он такое снятие ни пытался объяснить) ведёт к регрессии личности. Также он понял, что поведение человека в лагере не удавалось встроить в уже имеющиеся схемы (иными словами, схемы удавалось строить на бумаге во время относительно спокойной жизненной обстановки).

«Психоанализ, — писал он, — на котором я пытался строить жизнь, обманул меня в моих ожиданиях в условиях элементарного выживания. Я нуждался в новых основаниях. И я пришёл к ясному решению — реагировать на среду без компромисса с самим собой. Некоторые заключённые пытались раствориться в среде. Многие из них либо быстро деградировали, либо становились „стариками“ [то есть теряли рефлексию в отношении происходящего, переключались на слепое и автоматическое выполнение приказов]. Другие пытались сохранить себя прежними — у них было больше шансов выжить как личности, но их позиции не хватало гибкости. Многие из них не могли жить в экстремальной ситуации, и если их в скором времени не выпускали, то они погибали… Я понял, что в ситуации выживания те качества, которые я приобрёл, занимаясь психоанализом, больше мешали, чем помогали».

Инструменты психоанализа не давали ему оснований для того, чтобы сделать прогноз в отношении последующего поведения человека: «Что человек совершит в следующий момент: пожертвует собой ради других или в панике предаст многих ради смутной надежды на спасение?»

Бруно Б. осознал, что пока нет угрозы его жизни и жизни других людей, он может позволить себе считать, что поведение соответствует «подсознанию». Пока собственная жизнь течёт размеренно, можно позволить себе считать, что работа подсознания выражает если не «истинное я», то хотя бы «сокровенное я». «Но когда в один момент моя жизнь и жизнь окружающих меня людей начинает зависеть от моих действий, тогда я понимаю, что мои действия гораздо больше выражают моё „истинное я“, нежели мои бессознательные либо подсознательные мотивы».

В концлагере для Бруно «стало очевидным, что эго ни в коем случае не служит только лишь рабом id[93] или суперэго[94]. Были случаи, когда сила эго не проистекала ни из того, ни из другого».

А теперь — о желании уйти от чувства вины в модели, растворяющие человека. Некоторые заключённые пытались смягчить чувство вины, возникающее вслед за их агрессивным поведением. Агрессивное поведение они оправдывали невыносимыми условиями жизни. Так, один заключённый, избив другого, обычно говорил: «Я не могу быть нормальным, когда приходится жить в таких условиях» (люди в условиях мирного времени говорят: «Не мы такие, жизнь такая»).

Рассуждая подобным образом, заключённые приходили к мысли, что они искупили не только ошибки прошлого, но и прегрешения будущего. Часто они отрицали свою ответственность и вину, чувствуя себя вправе ненавидеть кого-то, даже если трудности возникали по их вине. «Такой способ сохранить самоуважение в действительности ослаблял заключённого. Обвиняя внешние силы, он отрицал персональную ответственность не только за свою жизнь, но и за последствия своих действий. Обвинять других людей или обстоятельства за собственное неправильное поведение свойственно детям. Отказ взрослого человека от ответственности за собственные поступки — шаг к разложению личности».

То есть получалось, что внутри себя человек создавал ту модель, которую в него пыталась внедрить СС, чтобы подавить его. Группам заключённых, которых СС хотело уничтожить, давали ясно понять, «что не имеет ни малейшего значения, насколько добросовестно они работают или стараются угодить начальству». Разрушалась вера и надежда на то, что они могут повлиять на свою судьбу. И тот, кто начинал верить, что в своём поведении управляется некими силами, становился неспособным повлиять на своё положение.

По мнению Бруно, человек мог иметь возможность выжить в лагере, если мог действовать в соответствии со своими убеждениями. Если узник осознавал свои поступки, то это осознание давало ему некоторую свободу и помогало ему «оставаться человеком». Если же заключённый отбрасывал все чувства, все оговорки (оговорки, а не отговорки!) по отношению к собственным поступкам, то он приходил в состояние, «когда он мог принять всё, что угодно». В этом состоянии он полностью подчинялся обстановке и прекращал «любые попытки изменить свою жизнь и своё окружение». Он прекращал что-либо делать исходя из собственных побуждений, и начинал слепо и автоматически подчиняться приказам. Заключённый переставал поднимать ноги при ходьбе и смотреть вокруг, «и вскоре наступала смерть». Тот, кто выжил, понял, что обладает свободой «в любых обстоятельствах выбирать своё собственное отношение к происходящему».

* * *

Как раз все оговорки и чувства и пытается отбросить Срубов вместе со своим христианским именем. Как сказано во вступительном слове к «Щепке», «настоящему революционеру повесть Зазубрина поможет выжечь окончательно из своего существа оставшиеся „занозы“ исторического прошлого, чтобы стать смелым инженером неизбежного и радостного переустройства его». Ведь Зазубрин выжигает «из нас оставшийся хлам мистических и идеалистических понятий в наших душах». Проблема Срубова в том, что он всё ещё носит в себе «атавистические понятия» и «таит эту историческую занозу: „Есть душа или нет?“». То есть Срубов ещё не до конца, что называется, «преодолел мир», раскладывая его аналитически. Аналитическое разложение мира — приём, который используется в буддизме и некоторых подходах, называемых научными. Суть метода: живой человек вначале переводится в плоскость обсуждаемого образа, потом этот образ подвергается критике, сомнению, осмеянию. И получается, что живой человек с его болью распыляется, его как бы нет.

Поясним на примере. Трендом философии эпохи постмодерна было воспевание восторженных од языку. Валом литературы доказывалось, что человек формируется языковой средой, а вне таковой особо как-то и не существует. Когда к такому положению дел вроде как все привыкли, процесс вступил в следующую фазу — началась деконструкция языка. И получается, что человек вроде бы как и «нигде», и «никак». То есть вначале человека объявляют продуктом языка, потом язык подвергают критике[95].

Приведём ещё пример. Человек изменил супруге. При поставленной задаче распыления понятия греха факт измены супруге отрывается от нравственной плоскости. Если ситуацию рассмотреть в нравственной плоскости, то можно сказать, что избирающий хаотизированную интимную жизнь за норму поведения искажает свою личность и с этим искажением вступает в жизнь вечную. Когда такой человек приносит покаяние, он по благословению духовника может выполнить епитимью (скажем, сорок дней читать покаянный канон и делать по сорок земных поклонов). Трудом, реализуемым во время исполнения епитимьи, он исправляет ту «вмятину», которая на его личности появилась вследствие греха. В некоторых странах грех был оторван от контекста нравственности и включён в контекст юридический вроде бы с целью «очистить нравы». Включение вопроса в контекст юридический сопровождалось уголовным наказанием за измену. Но потом такая строгость стала подвергаться юридической критике, мера наказания стала облегчаться и в итоге сошла на нет. А понятие греха при этом распылилось. То есть нравственную категорию включили в юридический контекст и затем подвергли юридической критике.

Кому-то мысль об аналитическом разложении мира проще будет понять, представив работу чиновника. Пока он видел вверенную ему деревню, что называется, «живьём», он был в курсе проблем населения. Люди пьют, досуга как такового нет, работы нет. Вопрос с «неприятной» деревней решается, когда деревня оцифровывается и живые люди переводятся в систему аккуратных столбиков из цифр. При тасовании цифр результаты получаются сногсшибательными, аж дух захватывает! Цифры идут вкупе с проектами по модернизации жизни поселка. В проекте нарисована новая больница в стиле «космос», с приписанными сроками реализации проекта в самом-что-ни-на-есть-ближайшем-будущем. Согласно проекту, созидательные силы молодёжи будут использоваться для «мониторинга» (чего-то там). Из столицы выписан психолог для проведения модных курсов по «предотвращению» алкоголизма. Курс «пятиступенный», 39 % выпивающих граждан дошли до второй ступени, 41 % — до третьей. В конце текущего квартала ожидается, что к четвёртой ступени доберутся аж 68 % (!) от общего числа «поражённых». Успех налицо! А в реальности: грязь, пьянство, нищета, безработица. Но неприглядная реальность изящно аналитически разложена, а будучи разложенной, уже не так «давит на мозг».

* * *

То есть о чём, если совсем кратко, идёт речь? Речь идёт о попытке переложить действительность на образы, чтобы снизить интенсивность переживаний при контакте с действительностью, с последующим распылением образов.

Вот и Срубов живых людей, уничтожаемых им, переводит в плоскость метафоры. И потом он апеллирует не к реальным людям с их болью, он апеллирует к метафоре, ею оперируя и разлагая действительность. Как было уже отмечено, революцию он представлял в виде беременной бабы, которая должна родить ребёнка. «Она трясёт свою рубашку, соскребает с неё и с тела вшей, червей и других паразитов — много их присосалось — в подвалы, в подвалы. И вот мы, — считает Срубов, — должны, и вот я должен, должен, должен их давить, давить, давить. И вот гной из них, гной, гной».

* * *

Определённые моменты такого плана описываются и в книге Бруно Беттельхейма «Просвещённое сердце». В концлагере, в котором он оказался, будучи репрессированным, его удивляла одна деталь в поведении охраны. «Почти ежедневно какой-нибудь охранник, играя своим пистолетом, говорил заключённому, что пристрелил бы его, если бы пуля не стоила три пфеннига, и это не было бы для Германии столь разорительно. Подобные заявления повторялись слишком часто и слишком многими охранниками, чтобы не иметь особого значения или цели».

Бруно пытался понять, для чего эти слова произносились столь часто. Со временем он стал приходить к мысли, что такого рода заявления, как и другие элементы поведения охраны, имели целью обучение самой охраны. «Для рядового солдата, — писал Бруно, — было трудно считать человеческую жизнь не стоящей ни гроша… Поэтому для самоубеждения они снова и снова повторяли эту мысль» насчёт оценки личности «ниже пустячной стоимости пули». Прилагались усилия по убеждению охраны в том, что пуля стоит дороже человека. Когда эсэсовцы принимали такое отношение к личности (после некоторого колебания), «они уже могли не видеть в заключённых людей и начинали обращаться с ними как с номерами».

Во время пребывания Бруно Б. в концлагерях Дахау и Бухенвальде нацистская система «ещё не была нацелена на тотальное истребление, хотя с жизнями тогда тоже не считались. Она была ориентирована на „воспитание“ рабской силы: идеальной и послушной, не помышляющей ни о чём, кроме милости от хозяина, которую не жалко пустить в расход… Биомассой легко управлять, она не вызывает сочувствия, её легче презирать, и она послушно пойдёт на убой»[96].

Эти слова наводят на некоторые аналогии с современностью. Приведём слова человека, работавшего в условиях автоматизации под контролем искусственного интеллекта. «Ты лишь номер, — говорил он, — они могут заменить тебя кем угодно с улицы за пару секунд». В статье, из которой взяты эти слова, отмечалось, что «компании, которые агрессивно автоматизируют управление… нанимают большой пул плохо оплачиваемых, легко заменяемых, чаще всего работающих неполный день или по контракту людей и небольшую группу дорогих специалистов-разработчиков, которые управляют ими»[97].

Агрессивная автоматизация заполняет новыми задачами все микропаузы, которые люди могли бы использовать для восстановления сил. Люди быстро истощаются, выходят из строя, их «отжимают» до капли, увольняют и на их место нанимают новых.

Подобная система труда существовала ещё в советских концентрационных лагерях. Система, разработанная Френкелем, предполагала, что из заключённого в первые несколько месяцев «отжимают» силы, а потом он становится системе не нужным. В поддержание его сил и здоровья система уже не вкладывалась, ведь шла новая партия заключённых и можно было повторять цикл заново.

* * *

Когда Срубов принимает посетителей, живых людей для него словно не существует. Они аналитически разложены. «Сегодня для Срубова нет людей. Он даже забыл об их существовании. Просьбы не волнуют, не трогают. Отказывать легко». Вместо лиц людей он видит лишь булавочные головки. Одной головке он, например, говорит: «Нам нет дела, единственный он у вас или нет. Виноват — расстреляем». Когда вылезла другая головка и стала говорить, что её муж — единственный кормилец, что детей — пятеро, Срубов не принимает семейное положение в расчёт. «Булавка краснеет, бледнеет. Лицо Срубова, неподвижно каменное, мертвенно-бледное, приводит её в ужас».

Далее Срубов на заседании Коллегии (выносящей смертные приговоры): «На заседании Коллегии Срубов чувствует себя очень хорошо. Он на огромной высоте. А люди — где-то далеко, далеко внизу». «Срубов полон гордого сознания своей силы», он беспощадно выступает за расстрел даже тогда, когда возникают доказательства, что обвиняемый не виноват. «Срубов на огромной высоте. Страха, жестокости, недозволенного — нет. А разговоры о нравственном и безнравственном, моральном и аморальном — чепуха, предрассудки. Хотя для людишек-булавочек весь этот хлам необходим. Но ему, Срубову, к чему? Ему важно не допустить восстания этих булавочек. Как, каким способом — безразлично».

И вот здесь самое интересное. Срубову всё же приходит на ум, что «это не так», как он думает, что не всё позволено, что есть границы всему. Но как не перейти её? Как удержаться на ней?

Он задумался над вопросом: «Как остановиться на предельной точке дозволенного? И где она?» Он словно стоял на чём-то остром, и ему с трудом удавалось сохранить равновесие. К концу заседания он обрадовался тому, что, как ему показалось, нашёл способ удержаться на предельной черте.

Он «нашёл способ удержаться на предельной черте. Всё зависит, оказывается, от остроконечной, трёхгранной пирамидки. Её, конечно, присутствие и обнаружил у себя в мозгу. Она железной твёрдости и чистоты. Её состав — исключительно критикующие и контролирующие электроны [узнаёте инфо-, нано-, когномодели и технику перевода реальности в пространство аналитически разлагаемых идей?!]. Улыбаясь, погладил себя по голове. Волосы прижал поплотнее к черепу, чтобы не выскочила драгоценная пирамидка. Успокоился».

* * *

Примечательно, что состояние Срубова (к которому, надо сказать, кто-то стремится с помощью психотехник восточной направленности), растворение в его сознании нравственных категорий, кем-то могущее быть воспринято с победным пафосом (мол, наконец-то преодолено человеческое в человеке), очень уж напоминает психиатрические описания деперсонализации (только здесь важно не перепутать причину со следствием; человек переступает через человеческое в себе, и естественно, что он перестаёт ощущаться себя человеком). «Больным кажется, что они живут только умом, как „холодные наблюдатели“ — „люди, обстановка, события становятся отвлечёнными понятиями, представляют собой лишь мысль“, „воспринимаются разумом“. Уменьшается или теряется способность сопереживания, т. е. меняется восприятие эмоциональных реакций других людей; возникает „отсутствие интимности“… Нравственные категории добра, зла, справедливости и т. д. ощущаются лишь как абстрактные понятия. Воспоминания, мысли воспринимаются изолированными феноменами, утратившими в той или иной степени связь с другими явлениями»[98].

В отношении Срубова, желающего избавиться от голоса совести, можно привести рассказ одного человека, в годы репрессий ставшего исполнителем смертных приговоров. После расстрелов его тошнило, выворачивало. Начальник команды посоветовал ему выпить стакан крови, мол, легче станет. Человек так и поступил. После очередного расстрела из простреленной головы нацедил стакан крови и выпил. С тех пор, как он говорил, сердце его окаменело и рука больше не дрожала.

К этой истории стоит поставить вопрос. Успокоился ли он?

Поступок со стаканом крови можно, как объяснял один духовник, расценивать как оккультную инициацию. Смысл инициации состоит в том, что человек отрекается от связи с Богом, отрекается от всего человеческого в себе. В этом случае он связывается с инфернальными силами. Что-то очень важное в нём словно выжигается, часть души каменеет. Но ведь с помощью «этой части» ему дальше надо будет ориентироваться по жизни, а раз она онемела, то участью такого человека будет проваливание в неизбывные тупики.

Пример человека, прошедшего инициацию (во время первой части инициации он проколол палец и кровью подписал прошение Люциферу, во время второй — задушил ребёнка), приводится в главе «Две фазы (возбуждение и апатия) и „тысяча мыслей в голове“» во второй части статьи «Преодолеть отчуждение (в том числе и о депрессии)»[99].

После инициации ему показалось, будто что-то оборвалось в его груди, что «сердце окаменело». Не было ни радости, ни раскаяния. Когда он пришёл домой, жена показалась ему чужим человеком. У него пропала любовь к детям. Когда они подбежали к нему, он должен был себя убеждать в том, что эти дети — это его дети. «Я, — рассказывал он, — как артист, играл любящего супруга и отца, а в сердце желал, чтобы моя супруга и дети умерли или оставили меня».

После инициации ему стали понятны многие аспекты богоборчества: бессмысленная жестокость, ненависть к Богу, разрушение церквей и монастырей. Ему стало понятно, почему люди жгли и убивали. Так действовали они не только ввиду приказов, полученных от атеистической власти, но вследствие воздействия силы невидимой. «Это была демоническая оргия на огромном пространстве страны».

После инициации у него «бывали приступы какого-то веселья, как у пьяного, когда хочется хохотать, не понимая над чем, но они быстро сменялись глубокой тоской». Если бы его в то время спросили, чего он хотел, то он бы, по собственному признанию, ответил, что хотел покончить жить самоубийством. Но прежде он хотел бы взорвать мир огромной бомбой.

* * *

Кто-то хвалится своим нечувствием к смерти. Один снайпер даже иронизировал насчёт Достоевского, мол, из какого отряда Достоевский, мол, такого не знаю. Снайпер рассказывал, что для него люди были лишь объектами, которых он «обрабатывал» (пулями).

При таком отношении к жизни, как можно предположить, возникает риск того, что внезапно на человека накатит нечто страшное и затопит его. И в результате этого «наката» человек сорвётся в катастрофу (например, убьёт себя или других, но уже не на войне). Пример такого срыва представлен в следующей истории. Один человек массово делал аборты и вроде бы как уже почти «придавил» свою совесть. Но внезапно на него нахлынуло что-то настолько страшное, что он убил супругу, ребёнка и отправился на каторгу[100].

Ещё одним комментарием к теме «пирамидки» и «электронов» могут стать слова военнослужащего, работавшего в секретном подразделении, уничтожавшем людей с помощью беспилотных летающих средств — дронов. Рассказчик отмечал, что, по мнению некоторых людей, в человеке есть будто бы некий выключатель. Вот ты, мол, на войне, а вот ты, мол, выключатель щёлкнул и пошёл домой.

«Но когда я уходил с работы, — говорил он, — война продолжалась. Посттравматическое расстройство стало проявляться в маниакальном стремлении делать всё на отлично. Я проводил больше миссий (убийств с помощью управляемых дронов), чем остальные. Чувство вины заставляло брать на себя больше ответственности» (по смыслу всей истории можно так понять: пытался завалить себя всё бо́льшим объёмом работы, чтобы не думать о происходящем).

Он говорил, что участие дронов в боевых операциях усиливает ощущение неуязвимости. Можно убивать, находясь на дистанции от жертвы. «Чем дальше мы находимся от жертвы, тем меньше мы склонны сомневаться… Расстояние создаёт равнодушие… Ты не знаешь, кого убиваешь, потому что не видишь лиц, только силуэты. Легко отключиться, эмоционально отстраниться и не воспринимать их как людей. Они не люди, они просто террористы».

«Осуществляя эти удары, ты полагаешься на слова других людей, но это не им приходится делать выстрел. Не им приходится нести эту ношу. Этот груз ложится на меня, на пилота. Им легко говорить: это он, убей его. Но им не приходится самим это делать и жить с последствиями, если выяснится, что это не тот человек. Мы оставили этих детей сиротами, но не им приходится с этим жить, а мне!

Я сначала не понимал, что значит убивать? Это было ужасно. Мы смотрим на них, на этих людей и вдруг кто-то говорит: оружие готово, цель подтверждена, разрешение на запуск. И мы выпускаем ракеты. Наблюдатель начинает отсчёт, а потом говорит: попал!.. Я не знал, что чувствовать, но я знал, что только что оборвал жизнь, не имея на это никакого права. Но я ведь давал присягу. Я сделал то, что должен был, я выполнил приказ. Было ощущение, что моё восприятие самого себя разваливается на части» (см. далее о фильме «Бумажный солдат» и о «сшибке»).

* * *

В качестве комментария к мысли об электронах можно сказать, что в романе верно «схвачен» нерв, по которому распространялся импульс / заказ на снятие человека. Этот импульс добежал-таки до эпохи постмодерна, в которой объявлена борьба всему, что, как писал один современный философ, «познающий человек видел, слышал, воспринимал своими органами чувств». Информация такого рода объявляется «вторичной», то есть иллюзией. «После открытия микромира иллюзорными оказались и первичные качества: конфигурация, размер, вес, другие объективные характеристики вещей» (неужели и сапог, бьющий учёного в живот, представляется ему не имеющим ни веса, ни скорости, с которой он вколачивается в живот?). «Физика твёрдого тела» переименована в «физику конденсированных состояний», потому что ни тел, ни вещей «на самом деле» (мол) больше нет (и сапога тоже?). «Есть только потоки энергии и их напряжение: „струны“, „волновые функции“, „сознание нейтрона“ (узнаёте Срубовские «критикующие и контролирующие электроны»?!). Или: «Есть только кривизна и кручение пространства». С точки зрения такого рода подходов иллюзорным представляется макромир, да и сами люди (которые выражают свои иллюзии насчёт собственной иллюзорности). Впрочем, аналитическая мысль идёт ещё дальше. «Микромир, струны, волны и пространство ещё слишком бытийны. „На самом деле“ нет ничего кроме времени. А время — это распределённое по пространству небытие. Принцип исчезновения, у-ничто-жения. Существует только ничто… Таков самоубийственный парадокс последовательно редукционистского отношения к миру. Смертельная истина науки как проявление апокалипсиса в познании»[101].

Эти слова перекликаются с предупреждениями, оставленными иеромонахом Серафимом (Роузом) в его книге «Человек против Бога». Будучи аскетом и учёным, он чутко «держал руку на пульсе» описываемых им в книге процессов, которые были запущены в ХХ веке. Он писал о масштабных проявлениях в различных сферах жизни беспокойства, родившегося в человеке в результате отказа от Бога и Истины.

«Всё громче звучит голос „бездны“, — писал отец Серафим, — развёртывающейся в сердце человека. Это „беспокойство“ и эта „бездна“ есть то самое ничто, из которого Бог воззвал человека к жизни и в которое человек впадает, если отрицает Бога, а как следствие — своё собственное сотворение и само своё существование». «Утихомирить это беспокойство не смогли ни война, ни либеральный идеализм, ни возросшее благосостояние… Наиболее сильно это беспокойство проявилось в росте преступности, особенно среди молодёжи». Нас засасывает в бездну, у края которой мы оказались. «Мы будем затянуты в неё без всякой надежды на спасение по сродству с вечно присутствующим „ничто“ внутри нас самих, если не прилепимся к полноценной вере во Христа, без Которого мы действительно ничто».

Во всей полноте и красоте эти мысли развёртывает преподобный Иустин (Попович) в своей книге «Философские пропасти». Он ставит самые страшные вопросы о человеке и о природе мысли, доводя их до логического конца, за которым виднеется оскал бездны. И, доведя до последней точки и даже дальше, показывает выход — во Христе. Один из смыслов наследия этого автора — и святого, и профессора — заключается в том, что он свои идеи выковал во время тоталитарного давления на веру, в том числе и на него лично.

* * *

Возвращаясь к пирамидке Срубова, можно сказать, что она несколько напоминает одну из современных идей о сознании. Один автор утверждает, что сознания нет. Сознание, с его точки зрения, лишь красный курсор, который на карте показывает, где вы находитесь. Странно, что этот автор, пытаясь постулировать отсутствие человека, нехотя утверждает его присутствие. Сознание, мол, несамостоятельно, оно лишь курсор, выполняющий рабочую функцию на карте. Здесь автор с победным видом замолкает, но ведь его можно спросить далее: а для кого эту функцию выполняет курсор, кто посылает этот курсор туда-сюда по карте?

Тот же автор утверждает, что в мире нет цветов, они есть лишь в сознании (то есть мозг моделирует мир, раскрашенный якобы в разные цвета, а на самом деле их нет). Интересно! А можно показать мир, не раскрашенный цветами? Кто-нибудь скажет, что показать нельзя, но можно создать компьютерную модель того, как мог бы выглядеть такой мир (отрицает бытие, называя его моделью, но взамен предлагает модель!)[102].

В отношении пирамидки можно предложить такую версию. Когда человек, скажем, студент во время лекции хочет спать, важно поддерживать связь с реальностью, чтобы не заснуть. То есть вдумываться в речь лектора. Или, например, человек фокусирует зрение на пламени свечи. Фокус зрения от желания заснуть размывается, пространство словно расплывается. Но взор, сфокусированный на пламени, не «проваливается» в сон. Иногда «сон обманывает». Человек на минуту глаза закрывает. В сознании порождённая надвигающимся сном пульсация и мысль: если человек будет контролировать ритм пульсации, то не заснёт. Человек пробует. Закрывает глаза и переключает на внутреннюю пульсацию. Ему кажется, что ему удаётся при прислушивании к ритму пульсации с закрытыми глазами даже лучше понимать, что происходит в реальности. И как только он переключается на «внутрь», связь с реальностью прерывается, и он «проваливается в сон».

Можно предположить, что нечто подобное происходит и со Срубовым. Законы мироздания, изложенные в Священном Писании, отвергаются Срубовым. Он отвергает объективные свидетельства, которые могли бы дать ему ориентиры, зацепившись за которые он мог бы выбраться из затягивающего его омута безумия. С разрывом связи с объективными законами он оказывается во власти омута. («Свяжем же себя, — пишет преподобный Феодор Едесский, — всеусильно исполнением заповедей Господа, чтоб не быть связанными неразрешимыми узами злых похотей и душетлительных сластей. Ибо всяк, говорит, нетворящий плода добра, посекается, и во огнь вметается (Лк. 3, 9)»[103].)

Омут безумия можно уподобить горной речке: несёт, бьёт о камни. Чтобы выбраться, нужно ухватиться за какой-то кустик, растущий на берегу. Завихрения потока вроде бы и кажутся твёрдыми (бьют человека), но в них точки опоры не найти.

От Срубова дошли такие зарисовки представляющегося ему будущего. «Террор необходимо организовать так, чтобы работа палача-исполнителя почти ничем не отличалась от работы вождя-теоретика. Один сказал: террор необходим, другой нажал кнопку автомата-расстреливателя. Главное, чтобы не видеть крови.

В будущем „просвещённое“ человеческое общество будет освобождаться от лишних или преступных членов с помощью газов, кислот, электричества, смертоносных бактерий. Тогда не будет подвалов и „кровожадных“ чекистов. Господа учёные, с учёным видом, совершенно бесстрашно будут погружать живых людей в огромные колбы, реторты и с помощью всевозможных соединений, реакций, перегонок начнут обращать их в ваксу, вазелин и смазочное масло.

О, когда эти мудрые химики откроют для блага человечества свои лаборатории, тогда не нужны будут палачи, не будет убийства, войн. Исчезнет и слово „жестокость“. Останутся одни только химические реакции и эксперименты…»

Реальность аналитически разложена, человек «снят», но Срубов вопреки модели, транслируемой Зощенко, покоя не обрёл. Срубов пометил, что нужно «поговорить с профессором Беспалых об электронах». Возможно, мысль о «пирамидке» свербила его уже тогда, и он хотел более теоретически «подковаться» по данному вопросу.

Потом, после переключения сознания на «пирамидку», были «последние вспышки гаснущего рассудка», «койка в клиниках для нервнобольных. Был двухмесячный отпуск. Было смещение с должности предгубчека. Была тоска по ребёнку. Был длительный запой. Многое было за несколько месяцев».

На каком-то этапе внутренние муки столь усиливаются, а деятельность интеллекта столь ослабевает (регрессия), что поддерживать нужный образ уже не получается. На выручку приходит алкоголь.

После срыва и помещения в клинику для нервнобольных у Срубова был «длительный запой». Во время допроса он с «глазами огненными, ненавидящими» обратился к Кацу, некогда боевому товарищу, теперь чекисту, проводящему допрос и подписывающему постановление об аресте Срубова. Срубов, обратившись к Кацу, назвал себя выжатым лимоном. «И мне нужен сок. Понял, сок алкоголя, если крови не стало».

Надо сказать, что сок алкоголя нужен был не одному Срубову. Например, на Бутовском полигоне «пить перед расстрелом и во время расстрела не полагалось». Но «знающие люди рассказывали, что в сторонке стояло ведро с водкой, из которого можно было черпать, сколько угодно». По окончании расстрела участники ополаскивались одеколоном, так как от них сильно пахло порохом и кровью. После заполнения бумаг и проставления под ними своих подписей исполнители обедали. После чего их, «обычно мертвецки пьяных, увозили в Москву»[104].

Один из участников массовых расстрелов говорил, что водку пили до потери сознательности. Исполнители умирали рано, до срока, или сходили с ума. Многие уволились на пенсию, получив инвалидность по причине шизофрении или нервно-психической болезни[105]. Например, Окунев, принимавший участие в приведении смертных приговоров в исполнение, спился и был уволен из органов вследствие алкоголизма[106].

Известный исполнитель смертных приговоров Магго умер, спившись[107]. Из участников массовых расстрелов в Катыни, по данным Военной прокуратуры, четверо покончили с собой. Несколько человек, в том числе один из водителей, спустя некоторое время сошли с ума[108].

Лично знакомый с представителями карательных органов вследствие пребывания в качестве узника в концентрационном лагере И. А. Солоневич писал: «Из палачей ГПУ немногие выживают. Остатки человеческой совести они глушат алкоголем, морфием, кокаином, и машина ГПУ потом выбрасывает их на свалку, а то и на тот свет…» В своей книге «Россия в концлагере» Солоневич, помимо прочего, рассказывает об одном представителе силовых ведомств по фамилии Левин. По вечерам он «нализывался… до полного бесчувствия», а по утрам жаловался, что «его стрелковые достижения всё тают и тают». «Так бросьте пить», — сказал Левину Солоневич. «Легко сказать, — ответил тот. — Попробуйте вы от такой жизни не пить. Всё равно тонуть — так лучше уж в водке, чем в озере».

Мучения, которые впоследствии испытывает исполнитель смертной казни, не дано знать никому. О том рассказал писателю Виктору Николаеву (Виктор Николаев относится не к писателям-романистам, «придумывающим» романы, а к реалистам, берущимся за «перо» после длинной вереницы проведённых интервью с участниками событий; в основном писатель описывает жизненные пути реальных людей) один старик по имени Матфей, бывший в годы массовых репрессий рядовым исполнителем смертной казни. Внутреннее состояние исполнителя он охарактеризовал такими словами: «Это огненный мрак и испепеление души…» Массовые казни 1938 года он охарактеризовал как «сотрясающее разум безумие». Исполнители, по его рассказу, зверели от сладкого запаха человеческой крови. У этих людей нередко перед расстрелом происходило заметное помутнение рассудка, менялись речь, мимика, голос, сужались зрачки, учащался пульс, слышались лающие команды. Расстрелы, как правило, заканчивались диким пьянством. У людей часто наступали внезапные перепады в настроении: от плаксивости до бешенства»[109].

* * *

Матфей с годами осознал весь ужас совершённого им. Удивительная история его жизни (и покаяния) приводится Виктором Николаевым в книге «БезОтцовщина».

История выхода Матфея из тупиковой ситуации структурно и по смыслу созвучна главе «Несколько слов о военнослужащих и их душевных травмах» из упоминавшейся книги «Победить своё прошлое. Исповедь — начало новой жизни»[110].

Матфей, осознав «судящую» точку, сохранил своё сознание от разложения его бредовой системой[111]. Выше была упомянута мысль академика Ухтомского в отношении возникновения бредовой системы, здесь взгляды учёного по данному вопросу приводятся полнее.

Иногда причиной возникновения ложной теории становится какое-то значимое событие в жизни человека. Жизнь поставила перед человеком какой-то важный вопрос, перед которым он «сдрейфил», в результате чего в нём зародились чувства неудовлетворённости и невыполненного долга. С этого «судящего» пункта начинает расти бредовая система. Она нарастает как снежный ком.

По поводу поставленного жизнью вопроса «выявились две активные направленности действия, которые стали тянуть в разные стороны, противореча друг другу и в то же время как бы взаимно усиливая друг друга». Словно две лошади растягивают человека.

Ухтомский считает, что бредовая система принципиально не отличается от «научной» системы. Человек выстраивает её, чтобы объяснить себе происшедшее. Пытаясь доказать себе, что он не виноват, в своей теории он предстаёт как жертва преследования. И тот, кто захотел таким образом извинить себя, «придёт в конце к тому, что все виноваты, кроме него, а он, столь исключительный, есть величайший». «Много, много „научных“ теорий построено по этому бредовому трафарету!»

В строении бредовых теорий логика человека выглядит безупречной. Авторы строят цельные, красивые и содержательные, но бесконечно мучительные для них системы.

«Не лежит ли в основе всякого параноического бреда тревожащее чувство вины, что в роковой момент оказался неполносильным и неполноценным, чтобы разрешить его со всею доступною тебе силою?» Пока корень вины не выявлен, «подлинного выхода из бреда нет».

Начало бредовой конструкции зарождается, когда «между собой начинают биться два доминантных процесса. Человек захотел решить вопрос, исходя из своей основной доминанты. И в результате этого решения зародилась новая доминанта. Каждое из намерений законченно и правдоподобно, и каждое вытесняет другое. Две ветви исходят из одного морального переживания».

В подобном состоянии находился главный герой фильма «Бумажный солдат» (2008), врач, который проводил испытания на людях. Ему необходимо было создать модель жизнеобеспечения будущих космонавтов. Но пока заоблачные выси не были достигнуты, испытуемые гибли. Врач очень переживал.

Можно предположить, что от переживаний, связанных с гибелью людей по его вине, он пытался защититься бредовой конструкцией. Супруге он в экстазе говорил, что придёт время и они будут смеяться над переживаемыми трудностями. Пытался прикрыться лозунгами. Когда он возбуждённо излагал свою позицию супруге, та сказала: «Ты болен»; предлагала уехать. Однажды врач потерял сознание. Пока тело его находилось в выключенном состоянии, он увидел своих родителей, с которыми у него состоялся разговор. Он признался своей матери, что у него опустились руки, что он живёт чужой жизнью: «…Просто руки пали. Такое ощущение, что живу чужой жизнью. Как будто всё получается, всё нормально, хорошо, а жизнь моя — чужая». Его отец проблему обозначил словом «сшибка», что означает конфликт двух импульсов. «Внутреннее побуждение приказывает тебе поступить так, но ты заставляешь делать себя нечто противоположное». Иногда, редко, такое столкновение приобретает необычайную силу. «И возникает болезнь, как, например, в кибернетической машине. Получая два противоположных приказа, машина ломается». И обращаясь к сыну, отец произносит слова, которые, наверное, являются ключом к пониманию фильма: «Может, ты делаешь что-то противное природе своей человеческой, обрекаешь кого-нибудь на смерть, а ты же врач!»

Эти слова объясняют тот сюрреализм, в котором разворачивается действие фильма: бессмысленные разговоры, нелепые ситуации, абсурдная действительность. Степь, грязь, в каких-то неухоженных бараках готовят к запуску в космос первых космонавтов, овчарки, которых расстреливают, портрет вождя, подсвеченный лампочками, — всё это напоминает фантасмагорию сна, от которого никак не проснуться. Мучается человек от абсурдности сна, а проснуться не может, потому что сон оказывается жизнью. И этот сон зритель видит глазами главного героя, вошедшего в состояние синдрома дереализации.

О книге «Победить своё прошлое. Исповедь — начало новой жизни»[112]

Среди тех, кому адресована книга, также есть люди, которые испытали крушение жизни. Это те, кто с детства веровал, но чей жизненный путь, начавшись благочестиво, пресёкся смертным грехом. Это те, кто, побывав на войне, продолжает носить её в себе. Это те, от кого ускользает здоровье, это заболевшие раком. Это люди, теряющие семью, место в обществе, сам рассудок. Это люди, которые сходят с ума от различного рода переживаний. Это утонувшие в алкоголе, сожжённые наркотиками, вставшие на путь преступлений. Это рецидивисты и убийцы. Это люди, совершившие смертные грехи, страдающие от душевных травм или психических расстройств. Это попавшие под власть колдунов и демонических сил. Это отчаявшиеся, потерявшие смысл жизни и жаждущие самоубийства.

И таких людей становится всё больше. Им надо как-то помочь, но здесь возникают некоторые проблемы.

В жизни таких людей часто всё бывает настолько перепутанным, что дать им конкретные жизненные рекомендации бывает чрезвычайно непросто. Когда такие люди спрашивают совета: как быть? — то недолго и растеряться тому, кто думает над ответом. Даже если рекомендации, как поступить, и даются в итоге, то они не всегда меняют ситуацию к лучшему. Почему?

Во-первых, потому что человек находится не в состоянии понять их. А во-вторых, потому что жизненные изломы, окружающие страдальцев, имеют причину возникновения. И устранять нужно в первую очередь её.

Несколько слов о военнослужащих и их душевных травмах

Есть люди, которые слишком плотно соприкасались с человеческим горем. От соприкосновения с ним их души словно обгорели.

Этих честных людей, сохранивших в глубине души остатки доброты, бывает искренне жаль. Об одном из таких людей рассказал священник N.

Человек, о котором идёт рассказ, не так давно вернулся с войны. Хотя физически он находился в родном городе, часть его сознания продолжала жить войной. В его сознании «застряло» одно воспоминание: он слышал негромкий лязг снайперских пуль и видел, как падают его товарищи.

Ужасы войны стали расплавлять его сознание — оно стало перерабатываться в гной. Этот процесс имеет свою аналогию: если бактерии, попавшие под кожу, не встречают сопротивления, то они начинают бурно размножаться. Они «„переваривают“ клетчатку и в результате образуется „мешочек“, содержащий гной»[113].

В гной стали перерабатываться и семейные отношения. Рассказывая о том, как они начали рушиться, ветеран достал из кармана бутылку коньяка и сделал глоток.

Он хотел отсечь себя от своего сознания и вместе с ним — от ужасов войны. Не он один пошёл этим путём. Таким путём пошёл и десантник, который однажды был призван вместе со своими сослуживцами обеспечить контроль над городом во время беспорядков. Когда подразделение продвигалось по улице, снайпер, находившийся на крыше, сделал выстрел. Один из сослуживцев десантника упал. Тот, потрясённый произошедшим, начал в состоянии шока стрелять вокруг себя из автомата. Ввиду большой плотности народа почти каждая пуля нашла свою цель. Погибло около двадцати человек.

По возвращении домой десантник запил. «Вы думаете, почему я пью?» — спросил он своего знакомого, рассказывая эту историю. Хотя после трагедии прошло уже много лет, десантник чувствовал себя так, словно он всё ещё стреляет. Время будто остановилось, будто замерло.

На предложение сходить на исповедь десантник ответил отказом. «Всё равно Бог меня не простит», — говорил он. Он так считал, потому что однажды постыдился признаться в том, что был христианином (речь идёт о годах атеистической пропаганды).

После ухода в армию он ходил в рубашке, в карман которой бабушка зашила крестик. Во время стирки крестик был обнаружен. Начальство требовало, чтобы из строя вышел тот, кому принадлежит рубаха. Десантник так и не вышел. Свой поступок он воспринял как отречение от Бога и потому посчитал, что его отношения с Богом разорваны навсегда. Жаль, что он не вспомнил апостола Петра. Апостол хотя и совершил подобное, но был прощён.

На этот счёт некогда размышлял патриарх Сергий (Страгородский). Он писал, что совершённого забыть нельзя. Но «если человек станет свои грехи считать непроницаемой стеной между ним и Богом, то это будет смертный грех, отчаяние». Патриарх Сергий, ссылаясь на опыт святых по данному вопросу, пишет, что сознание совершённого не должно возбуждать в человеке ужас перед Богом, а, наоборот, должно учить «человека понимать милость и всепрощающую любовь Божью».

Неизвестно, встал ли на этот путь десантник хотя бы перед своей смертью. Неизвестно, встал ли на этот путь и ветеран, о котором шла речь. По крайней мере, во время разговора призыв к покаянию был им отклонён. Когда священник предложил ему облегчить душу через исповедь, то ветеран рассмеялся. Он сказал, что не верит в неё.

Некоторое время спустя священник рассказал о ветеране своему знакомому. Тот тоже воевал, дослужился до капитана. Ему описанное выше явление было хорошо знакомо. Он назвал его «блоком». Это понятие означает, что сознание «блокируется» негативным образом. Если человек не выходит из этого состояния, то он «сгорает». Заметим, что капитан не был психиатром, он объяснил явление так, как понимал его сам.

В вопросах подобного рода у него был некоторый опыт. Подобное он видел часто. Ведь многие из его боевых товарищей начали сходить с ума. «Все „спецы“ живут плохо», — говорил он, имея в виду не материальный достаток, а состояние психики. Бросалось в глаза то, что у этих людей были общие симптомы: «Всё валится из рук. Ничего не радует. Не за что зацепиться в окружающей действительности. Жизнь словно просачивается сквозь пальцы».

Капитан очень хотел, чтобы его товарищи испытали то перерождение, которое пережил он. Он говорил, что у него «всё чисто» насчёт «ужасов войны». «Но ведь ты же исповедовался, — сказал ему священник. — А тот рассмеялся мне в лицо». «Засмеялся? — переспросил капитан. — Значит так и будет всё носить в себе».

Слова капитана будут поняты глубже, если их дополнить примером из фильма «Сортировка» (2009). Фильм рассказывает о военном журналисте Марке, который вместе со своим другом Дэвидом пробыл месяц в зоне боевых действий. Столкновение шло по линии Ирак — Курдистан.

Репортёры хотели снять наступление курдов. Оно откладывалось, и Дэвид устал ждать. Он хотел вернуться домой, к жене, которая собиралась рожать ребёнка. Но Марк уговорил Дэвида остаться. Повод был — курды всё-таки решились на атаку.

Она была благополучно отснята. Курды двинулись дальше. А двум друзьям пришлось возвращаться на базу самостоятельно. Хотя идти было и недалеко, но путь от этого не становился лёгким, он пролегал по незнакомой территории. И землю эту вспахала и засеяла война.

Откуда друзьям было знать, что на их пути попадётся мина? Дэвиду оторвало ноги. Перетянув культи шнурками от ботинок, Марк взвалил друга на плечи и понёс его к базе. По всей видимости, он сбился с пути. Иначе перед ним не встала бы страшная дилемма.

Он оказались перед горной речкой. Вероятно, он не видел других вариантов выхода из ситуации, если решил броситься со скалы в бурлящий поток. Прыгал он наудачу, в надежде на то, что речка вынесет куда-нибудь его вместе с другом.

Оказавшись в воде, он понял, что Дэвид слишком тяжёл. Он так сильно обхватил шею Марка, что тот стал задыхаться, и оба они пошли ко дну. Но Марк всё-таки выжил, его голова показалась на поверхности воды. А Дэвид? А руки Дэвида, руки своего лучшего друга, Марк разжал и сбросил со своих плеч.

Вернувшись домой, он никому не рассказал о происшедшем. И когда его спрашивали, не знает ли он что-нибудь о Дэвиде, то он говорил, что не знает. Но когда он говорил о Дэвиде, то его слова не всегда звучали убедительно. То ли он менялся в лице, то ли глаза его выдавали, как бы там ни было, один психиатр догадался, в чём состоит история Марка.

Психиатра попросила поговорить с Марком супруга последнего. Она была обеспокоена тем, что происходило с её мужем. Его ранения были не так серьёзны, чтобы лишить его способности двигаться. Но тем не менее ему по какой-то причине стали отказывать ноги. Для женщины-невролога, осмотревшей Марка, было очевидно, что корень проблемы не в ранениях. Корень проблемы — в голове.

Чтобы найти этот корень и был приглашён Хоакин Моралес. Он мудро вывел Марка на откровенный разговор, во время которого тот рассказал, что Дэвид подорвался на мине. Но о дальнейшем рассказать у Марка не хватило духа. Ведь рядом стояла жена Дэвида.

Через некоторое время она родила ребёнка. Когда Марк пришёл к ней в больницу, то она спросила, где он похоронил её мужа. Но Марк не ответил. На его счастье жену Дэвида в тот день посещала и Елена — жена Марка. Узнав, что Марк только что вышел из палаты, она отправилась его искать. Нашла она его на крыше. Он стоял на краю и смотрел вниз. Ему виделась бурлящая река, в которую он прыгнул вместе со своим другом в тот самый день. И это зрелище словно завораживало его. Не подобное ли имел в виду Достоевский, когда писал о жгучем раскаянии, «от ужасных мук которого мерещится петля и омут»?

Из транса Марка вывели звуки приближающихся людей. К нему подошла его жена и психиатр. Марк не смог больше молчать. Разрыдавшись, он рассказал, как разжал руки Дэвида.

На ум приходит история офицера, который решился на публичную исповедь. Он боялся, что после услышанного люди отвернутся от него. Но, пересилив свой страх, он всё же начал говорить. И все обратились к нему с сострадательной любовью. Он почувствовал, что все с ужасом думают о том, как ему больно и стыдно. «И он разрыдался и в слезах произнёс свою исповедь; и для него началась новая жизнь»[114].

Да, Марк не хотел, чтобы всё произошло так, как произошло. Ему было очень жаль. Но он не мог самостоятельно освободиться от того, что разъедало его изнутри. Он испытывал угрызения совести, и ему необходимо было открыться. И в этом был его единственный шанс. Как и Раскольников, Марк увидел, что его поступок — ад для его существа. И освободился от этого состояния, лишь прилюдно рассказав о том, что его мучило.

Кто-то, оказавшись на месте Марка, приходит к Богу. Парадоксально, но факт: глубокий личный кризис приводит к преображению личности. Если она, конечно, ищет выход в правильном направлении.

Боль пробуждает человека от духовной спячки. Интересная аналогия усматривается в мире медицины. Человека, парализованного в результате травмы позвоночника, кладут на подъёмник, установленный в бассейне. Подъёмник начинает медленно опускаться, а вода, соответственно, начинает медленно поглощать пациента. Вот она уже доходит до ноздрей, вот уже перекрывается дыхание. В этот момент в человеке может родиться сильнейший импульс, который из головного мозга «выстрелит» в обездвиженные руки и ноги. И, может быть, к человеку вернётся способность двигаться.

Так и внутренний кризис, подобный тому, что пережил Марк, заставляет человека пересмотреть своё отношение к жизни. Приходит осознание необходимости покаяния. Если это осознание глубоко и если за ним действительно следует покаяние, то милость Божия близка человеку. Может быть, Господь простит его.

Когда речь заходит о прощении, то кто-то говорит с иронией, что Церковь учит грешить, воровать и разбойничать — «всё равно потом можешь покаяться».

Здесь имеет смысл только кратко отметить следующее. Прощение, как писал патриарх Сергий (Страгородский), состоит не в том, что «покрывается или прощается существующий грех, такого прощения нет в христианстве». Суть Таинства Покаяния состоит «в коренном перевороте, совершаемом в душе человека, в изменении всей его жизни».

В чём же менять свою жизнь военнослужащему? Ведь многое из того, что происходит на войне, нельзя назвать преступлением. Военнослужащему приходится с оружием в руках защищать свою Родину, а какому-нибудь крестьянину — свою семью.

Всё это так. Но чистота мотива, бывает, что и омрачается. Тяжело сохранить чистоту мотива человеку, когда он видит отрезанные головы своих друзей. И в ком-то разгорается жажда мести. Если она выходит на первый план сознания, то грех внедряется в человека и начинает свою разрушительную работу. А кто-то принципиально перестаёт «воевать» и начинает «искать крови». Последние, как замечено, сходят с ума. На эту тему от одного сержанта дошло ещё и такое наблюдение: все, кто на войне искал крови, погибали.

У сержанта была интересная судьба. Он был самым «свирепым» бойцом в роте. Его «взрывного» характера боялись все и говорить с ним старались чрезвычайно осторожно. Никто не знал, какая последует реакция. Если следовала реакция негативная, то люди не успевали защититься: сержант был очень быстрым. И вообще он говорил очень специфично: «сначала бил, потом разговаривал». А бить он умел. Знал, куда бить, и знал, когда бить. Он подгадывал моменты так, чтобы все видели, как он «решал вопросы» с очередным критиком. Насмотревшись подобного, люди делали соответствующие выводы для себя.

Последствием такой «педагогики» стало то, что против его авторитета никто не смел идти. Но, несмотря на свою свирепость, он не лил лишней крови. И когда к нему сослуживцы обращались с предложением убить кого-то просто так, он всегда отказывался принять участие в деле. Неизвестно, эта ли черта характера сохранила ему жизнь. Но факт остаётся фактом: он выжил. А о том, что выжить было трудно, свидетельствует то, что из роты в живых осталось лишь три человека. Сержант и ещё двое бойцов.

В качестве комментария к данному разговору уместны заметки старца Паисия Святогорца. Рассказывая о войне, он говорил о людях, которые берегли «честь своего тела» и жили честно, по-христиански. По мнению старца, это защищало их от пуль и осколков лучше, чем если бы они носили на себе «частицу Честного Креста Господня». Человека же безнравственного «быстро находит пуля». Так, во время одного боя был убит только тот солдат, который за день до боя изнасиловал беременную женщину.

Итак, несмотря на пережитое, а пережито было немало, сержант вернулся с войны нормальным, адекватным человеком. Хотя основания для слома психики у него имелись, ведь он побывал в плену.

Можно предположить, что его психика сохранилась вследствие того, что в нём совершился тот самый «коренной переворот». И совершился он как раз в плену. Там сержант увидел, насколько шатким был фундамент его жизни. Всю жизнь он воспитывал из себя «свирепого вепря», воина. Он верил в свою несокрушимость даже тогда, когда к нему пришли мучители. «Ты не представляешь, — рассказывал он своему знакомому, — просто зашли и стали бить». Через полчаса от его прежних убеждений мало что осталось. Сидя на стуле, связанный и весь в крови, он понял, что нужно строить свою жизнь на основании более твёрдом, чем собственные бицепсы. Так он пришёл к вере.

Христианство преобразило его. У него исчез «взрывной» характер, и сержант превратился в добродушного весельчака. И, глядя на него, невозможно было представить, что этот улыбающийся парень когда-то был «свирепым сержантом». Да, что там! Невозможно было представить даже то, что он вообще побывал на войне. Ведь в его поведении не было и тени военного синдрома, о котором так много говорят.

* * *

В контексте поднятых тем военного синдрома и феномена так называемых «флешбэков» (в психиатрии — повторные переживания прошлого или его элементов) большой интерес представляет книга Виктора Николаева «Живый в помощи». Виктор знает о войне не понаслышке. Боевым офицером он прошёл через пекло Афганистана, побывал и в других «горячих точках».

Иногда в его мозгу «на несколько мгновений вспыхивали самые мучительные эпизоды прошлого. И всякий раз разные. В прошлом было много, очень много мучительного и ужасного». Бывало, что даже ночью во сне он «в атаку ходил».

В его жизни был период, когда он старался забыть войну. Но когда по милости Божией он обрёл веру, то счёл своим христианским долгом вспомнить всё до мельчайших подробностей. Так появилась книга. На две мысли Виктора хотелось бы обратить особое внимание.

Когда он писал о том, что старался забыть войну, то отметил: «Без веры хранить в памяти такое прошлое — адская пытка». Вторая мысль является некоей квинтэссенцией его опыта. Он опытно познал, что «когда мы вспоминаем о нашем русском православном Боге, возвращаемся к заветам предков, к традиционным нормам морали и нравственности, отходит от сердца злоба и ненависть, сребролюбие и трусость, и в нём водворяется смиренный христианский непобедимый покой воина, против которого никогда не выкуют, сколько бы ни старались, равноценного меча ни безбожный Запад, ни мусульманский Восток».

Слова Виктора помогают по-новому осмыслить высказывание святого Иоанна Крестителя, которое тот изрёк в связи с вопросом о военнослужащих. Иоанна Крестителя, призывавшего к покаянию, воины спросили, что им делать. И сказал им: никого не обижайте, не клевещите, и довольствуйтесь своим жалованьем (Лк. 3, 14). Казалось бы, просто. Но что, если это и есть тот самый случай, когда «всё гениальное просто»?

Чтобы ответить на этот вопрос, можно одновременно посмотреть на два образа. На образ сержанта и на образ ветерана, упомянутого в начале главы. Когда два образа находятся в одной плоскости, то начинает действовать эффект контраста. Белое на чёрном фоне кажется ослепительно белым. А чёрное на белом — чёрным «до недоумения». Контрастность образов стимулирует мысленную активность. Формулируются вполне определённые выводы, даже более того, предельно чёткие. Что это за выводы — каждый должен решить перед судом своей совести.

На сторону, представленную ветераном, поместим и образ Марка. Ведь именно его напомнил ветеран священнику. Они беседовали в тот вечер на мосту. Внизу текла широкая река, и когда ветеран смотрел вниз, то он напоминал Марка, стоящего на краю крыши и смотрящего в «омут».

Протекавшая внизу река хоть и отличалась от горного потока из фильма «Сортировка», но всё же она была.

Священник жалел, что в тот вечер он не смог помочь ветерану. Не нашлось нужных слов. Только годы спустя он смог найти их.

Эти слова принадлежат архимандриту Трифону, настоятелю храма «Утоли мои печали» при Сергиево-Посадском СИЗО. Отец Трифон более двадцати лет духовно окормлял заключённых. Свидетельство человека с таким опытом имеет цену.

О камне, который падает с плеч

Отцу Трифону доводилось принимать исповедь у преступников. Он был свидетелем того, с каким глубоким переживанием человек рассказывал о своей жизни. Священник видел, как человек мучился, какое горе он испытывал оттого, что всё рассказанное действительно имело место в его жизни. От услышанного у отца Трифона по телу бегали мурашки. После беседы он иногда не знал, что говорить. После молитвы на ум приходили нужные слова, от которых человек начинал плакать.

«Это слёзы преступника, это непростые слёзы, — говорил о таких слезах отец Трифон. — Там слёзы выбить — палкой не выбьешь! И вот, после исповеди, он говорит: „Батюшка, мне так стало легко, как будто камень-валун свалился с моей души“. …И потом эти люди приходят и говорят: „Батюшка, я впервые улыбаться стал после исповеди“»[115].

Молитвослов православного воина

В течение многих веков вера в Бога определяла духовный облик российского воина, придавая ему силу духа и стойкость в бою. А самой главной защитой от шальной пули и вражеского ножа являются вера и молитва наших близких и, в первую очередь, нас самих, с просьбой к Богу о Его помощи, защите и покровительстве! Ведь каждый православный христианин — это воин Христов. И в условиях современной войны побеждает не оружие, а, прежде всего, стойкость духа. Наши предки знали, что основой побед тех, кто держал в руке меч булатный, было слово Божие — «меч духовный».

Все молитвы, приведённые здесь, условно делятся на три части. В первой размещены молитвы, которые ежедневно читает каждый православный христианин, во второй — молитвы воина, а в третьей — молитвы к священномученику Харалампию и Архангелу Михаилу.

Священномученик Харалампий обратился к Богу с просьбой, чтобы все, кто почитает его память, обрели мир, душевное и телесное здравие, спасение души, помощь в нашей повседневной жизни. И получил от Бога ответ: «Будет по прошению твоему, преславный мой воине!» Огромное число присутствовавших на площади людей видели и слышали его разговор с Богом. Одним словом, ежедневная молитва этому святому даёт помощь в здравии и получении необходимых нам для жизни материальных и духовных благ.

Архангел Михаил — предводитель Небесного воинства, ему молятся о помощи и заступничестве. Приводимая молитва к Архангелу Михаилу была начертана на паперти Чудова монастыря в Москве, под ней были написаны удивительные слова о том, что к прочитавшему её человеку в этот день «не прикоснется ни диавол, ни зол человек, ни леностию соблазнится сердце его, аще отойдет от жития сего, то ад души его не приимет».

Молитвы Архангелу Михаилу и священномученику Харалампию — настоящая и действенная защита от сил зла. Ну как их не включить в своё молитвенное правило православному воину?! Мы на огромном количестве примеров убедились в потрясающей силе этих молитв. Главное — читать их регулярно, хотя бы раз в день. Начните читать эти молитвы ежедневно, например, по утрам, и вы увидите, как чудным и необъяснимым образом изменится ваша жизнь к лучшему, как уйдут неприятности и уйма проблем, как вы просто почувствуете защиту Господа, создавшего этот мир!

Иисусова молитва

Гóсподи Иису́се Христé, Сы́не Бóжий, поми́луй мя, грéшнаго.

Молитва Господня

О́тче наш, И́же еси́ на Небесéх, да святи́тся и́мя Твоé, да прии́дет Цáрствие Твоé, да бу́дет вóля Твоя́, я́ко на Небеси́, и на земли́. Хлеб наш насу́щный даждь нам днесь; и остáви нам дóлги нáша, я́коже и мы оставля́ем должникóм нáшим; и не введи́ нас во искушéние, но избáви нас от лукáваго.

Молитва Святому Духу

Царю́ Небéсный, Утéшителю, Ду́ше и́стины, И́же вездé сый и вся исполня́яй, Сокрóвище благи́х и жи́зни Подáтелю, прииди́ и всели́ся в ны, и очи́сти ны от вся́кия сквéрны, и спаси́, Блáже, ду́ши нáша.

Песнь Пресвятой Богородице

Богорóдице Дéво, рáдуйся, Благодáтная Мари́е, Госпóдь с Тобо́ю; благословéнна Ты в женáх и благословéн Плод чрéва Твоегó, я́ко Спáса родилá еси́ душ нáших.

Тропарь Кресту и молитва за Отечество

Спаси́, Гóсподи, лю́ди Твоя́, и благослови́ достоя́ние Твоé, побéды правослáвным христиáном на сопроти́вныя дáруя, и Твоé сохраня́я Крестóм Твои́м жи́тельство.

Тропарь Ангелу Хранителю

Ангеле Бóжий, храни́телю мой святы́й, живóт мой соблюди́ во стрáсе Христá Бóга, ум мой утверди́ во и́стиннем пути́, и к любви́ гóрней уязви́ ду́шу мою́, да тобо́ю направля́емь, получу́ от Христá Бóга вéлию ми́лость.

Символ веры

Вéрую во еди́наго Бóга Отцá, Вседержи́теля, Творцá Нéбу и земли́, ви́димым же всем и неви́димым.

И во еди́наго Гóспода Иису́са Христá, Сы́на Бóжия, Единорóднаго, И́же от Отцá рождéннаго прéжде всех век; Свéта от Свéта, Бóга и́стинна от Бóга и́стинна, рождéнна, несотворéнна, единосу́щна Отцу́, И́мже вся бы́ша.

Нас рáди человéк и нáшего рáди спасéния сшéдшаго с Небéс и воплоти́вшагося от Ду́ха Свя́та и Мари́и Дéвы и вочеловéчшася.

Распя́таго же за ны при Понти́йстем Пилáте, и страдáвша, и погребéнна.

И воскрéсшаго в трéтий день по Писáнием.

И возшéдшаго на Небесá, и седя́ща одесну́ю Отцá.

И пáки гряду́щаго со слáвою суди́ти живы́м и мéртвым, Егóже Цáрствию не бу́дет концá.

И в Ду́ха Святáго, Гóспода, Животворя́щаго, И́же от Отцá исходя́щаго, И́же со Отцéм и Сы́ном спокланя́ема и сслáвима, глагóлавшаго прорóки.

Во еди́ну Святу́ю, Собо́рную и Апóстольскую Цéрковь.

Исповéдую еди́но крещéние во оставлéние грехóв.

Чáю воскресéния мéртвых,

и жи́зни бу́дущаго вéка. Ами́нь.

Молитва перед сражением

Спаси́телю мой! Ты положи́л за нас ду́шу Свою́, воéже спасти́ нас; Ты заповéдал еси́ и нам полагáти ду́ши своя́ за дру́ги и за бли́жних нáших. Тéмже рáдостно иду́ аз испóлнити святу́ю вóлю Твою́ и положи́ти жизнь свою́ за Отéчество. Вооружи́ мя крéпостию и му́жеством на одолéние врагóв, дáруй ми вéру твéрдую и уповáние, я́ко не умру́, но жив бу́ду во Цáрствии Твоéм. Ами́нь.

Молитва Кресту Господню

Да воскрéснет Бог, и расточáтся врази́ Егó, и да бежáт от лицá Егó ненави́дящии Егó. Я́ко исчезáет дым, да исчéзнут; я́ко тáет воск от лицá огня́, тáко да поги́бнут бéси от лицá лю́бящих Бóга и знáменующихся крéстным знáмением, и в весéлии глагóлющих: рáдуйся, Пречестны́й и Животворя́щий Крéсте Госпóдень, прогоня́яй бéсы си́лою на тебé пропя́таго Гóспода нáшего Иису́са Христá, во ад сшéдшаго и попрáвшаго си́лу диáволю, и даровáвшаго нам тéбе Крест Свой Честны́й на прогнáние вся́каго супостáта. О, Пречестны́й и Животворя́щий Крéсте Госпóдень, помогáй ми со Святóю Госпожéю Дéвою Богорóдицею и со всéми святы́ми во вéки. Ами́нь.

Молитва новобранца за неверующих и гонителей и в обстоятельствах «дедовщины»

Гóсподи, обрати́ к Тебé сердцá врагóв нáших и éсли, ужé невозмóжно ожесточéнным обрати́тися, то положи́ прегрáду зла их и защити́ от ни́х избрáнных Твои́х. Ами́нь.

Утренняя молитва воинов

О, Бóже наш! Подáждь си́лы нам в день сей и прóчее врéмя жи́зни служи́ти Тебé и Богохрани́мей странé нáшей.

Вечерняя молитва воинов

Гóсподи! Спаси́, сохрани́, поми́луй нас, покры́й и защити́ во тьме ночнóй нас, и всех вóинов и все Отéчество наше, огради́ нас Крестóм Твои́м от врáжиих сил, и прáведный низпосли́ нам сон.

Молитва священномученику Харалампию

О, свящéннейшая главó, пáстырю дóбрый словéсных овéц Христóвых, священному́чениче Христóв Харалáмпие, вели́кий о нас засту́пниче в скóрбех и бедáх и во всех ну́ждах! Услы́ши нас, грéшных и недостóйных раб твои́х, моля́щихся тебé, да твои́ми всеси́льными моли́твами Всеблаги́й Госпóдь избáвит ны от вся́каго злáго обстоя́ния, прости́т вся согрешéния, вóльная и невóльная, сподóбит ны прóчая лéта жи́зни нáшея скончáти в соблюдéнии зáповедей Егó и покая́нии. Испроси́, угóдниче Бóжий, да пребу́дет благословéние Царя́ Небéснаго над благословéнною Им Росси́ею. Ты бо прия́л еси́ ещé в житии́ своéм от Гóспода си́лу всем притекáющим к тебé с мольбо́ю подавáти потрéбное, тéмже и стáрцы, и вóзрастнии, и дéти приимáху исцелéния рáди ходáтайства твоегó, угóдниче, пред Престóлом Гóспода. Егдá же на мéчное тя усечéние осуди́ша, слы́шал еси́ превожделéнный и сладчáйший глас Гóспода, глагóлющ к тебé сицевáя: прииди́, Харалáмпие, дру́же Мой, мнóгая рáди И́мене Моегó претерпéвый, проси́ у Менé, чесó хóщеши, дам ти. Ты же, вели́кий свети́льниче, рекл еси́ Ему́ усты́ свои́ми: Гóсподи, áще угóдно Тебé есть, молю́ Тя, даждь слáву И́мени Твоему́, идéже положены́ бу́дут моя́ мóщи и пáмять моя́ и́мать почитáтися, да не бу́дет на мéсте том глад и мор или́ тлетвóрный возду́х, погубля́ющ плоды́, но да бу́дет пáче на мéстех тех мир, телесéм здрáвие и душáм спасéние, изоби́лие же пшени́цы, винá и скотóв умножéние на потрéбу человéком. И отвещá тебé глас Госпóдень: бу́ди по прошéнию твоему́, преслáвный Мой вóине. И тáко по прошéнию твоему́ прия́л еси́ от Гóспода вéлию благодáть. На твоя́ молéния, на тя, священному́чениче Христóв Харалáмпие, уповáем, получи́ти вéлию ми́лость от Гóспода в безконéчный век. Ами́нь.

Молитва Архангелу Михаилу, Грозному Воеводе Небесных сил

Гóсподи, Бóже Вели́кий, Царю́ Безначáльный! Пошли́, Гóсподи, Архáнгела Твоегó Михаи́ла на пóмощь рабу́ Твоему́ (имя рек), изъя́ти мя от враг мои́х ви́димых и неви́димых. О Госпóдень Вели́кий Архáнгеле Михаи́ле, излéй ми́ра благáго на рабá Твоегó (имя рек).

О, Госпóдень Вели́кий Архáнгеле Михаи́ле, дéмонов сокруши́телю, запрети́ всем врагáм, борю́щимся со мнóю, и сотвори́ их я́ко óвцы, и сокруши́ их я́ко прах пред лицéм вéтра. О, Госпóдень Вели́кий Архáнгеле Михаи́ле, шестокрилáтый пéрвый кня́же и воевóдо Небéсных сил, Херуви́м и всех святы́х.

О, чу́дный Архáнгеле Михаи́ле, Храни́телю неизречéнных, бу́ди ми вели́кий помóщник во всем — в оби́дах, в скóрбях, в печáлях, в пусты́нях, и на рекáх, и на моря́х — ти́хое пристáнище.

Избáви мя, Вели́кий Михаи́ле Архáнгеле, от вся́кия прéлести диáвольския и услы́ши грéшнаго рабá твоегó (имя рек), моля́щагося тебé и призывáющаго и́мя твоé святóе, ускори́ на пóмощь мою́ и услы́ши молитву мою́.

О, Вели́кий Архáнгеле Михаи́ле, победи́ вся проти́вящияся мне си́лою Честнáго и Животворя́щаго Крестá Госпóдня, моли́твами Пресвяты́я Богорóдицы, и святы́х Ангел, и святы́х Апóстол, и святáго вели́каго Николáя Чудотвóрца, святáго прорóка Илии́, и святы́х великому́ченик Ники́ты и Евстáфия, и преподóбных отéц, и святи́телей, и му́чеников и му́чениц, и всех святы́х Небéсных сил. Ами́нь.

О Вели́кий Архáнгеле Михаи́ле! Помози́ мне, грéшному рабу́ Твоему́ (имя рек), избáви мя от тру́са, потóпа, огня́ и мечá, от напрáсныя смéрти и от вся́каго зла, и от врагá льсти́ваго, и от бу́ри наноси́мыя, и от лукáваго избáви мя, Вели́кий Михаи́ле Архáнгеле Госпóдень — всегдá, ны́не и при́сно и во вéки векóв. Ами́нь.

Примечания

1

Шамрей В. К. Психиатрия войн и катастроф / уч. пос. — СПб.: СпецЛит, 2015. — 431 с.

2

В оцифрованном виде статья доступна здесь: http://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/2153/.

3

«Исследование десяти ветеранов Вьетнама, у которых не развилось посттравматическое стрессовое расстройство, несмотря на сильное воздействие боевой обстановки, вновь продемонстрировало характерную триаду — активные, ориентированные на задачу копинговые стратегии, выраженная общительность и внутренний локус контроля. Эти исключительные мужчины сознательно фокусировались на сохранении спокойствия и способности к суждению, контакте с другими, своих моральных ценностях и ощущении смысла даже в самых хаотических боевых условиях. Они видели в войне „опасное испытание, которое надо было преодолеть эффективно, стараясь остаться в живых“, а не ситуацию беспомощности и виктимизации или возможность доказать свою мужественность.

Эти люди старались придумать некую логичную цель для действий, в которые оказались вовлечены, и сообщить своё понимание другим. Они демонстрировали высокую степень ответственности за защиту других, равно как и самих себя, избегая ненужного риска, и временами не повиновались приказам, которые расценивали как ошибочные. Они с пониманием относились к страху, своему и чужому, но стремились преодолеть его, стараясь как можно лучше подготовиться к опасности. Они также избегали давать волю ярости, которую считали помехой для выживания. В деморализованной армии, где процветала жестокость, ни один из этих мужчин не выражал ненависти или жажды мести по отношению к противнику, ни один не участвовал в изнасилованиях, пытках, убийствах мирных граждан или пленников, глумлении над трупами» (Герман Дж. Травма и исцеление. Последствия насилия — от абьюза до политического террора. — М.: Бомбора, 2022. — 400 с.).

4

Якеменко Б. Концентрационный мир нацистской Германии в жизни Европы. Лекция 5. Насилие и боль в лагере. [Электронный ресурс]: https://youtu.be/Xxf5jabPXWU?list=PLBULdFSwOgkRjkPLbZkz3T3JfdT9Ph4tu.

5

Василенков Д., прот., Василик В., протод. Путь архистратига. Преодоление зверя. — СПб.: Град духовный, 2020. — 270 с. (Аудиоверсия книги частично представлена здесь: https://www.youtube.com/watch?v=ECMBGCTjBGQ и https://vk.cc/cewrDR.)

6

[Электронный ресурс]: https://solovki-monastyr.ru/abba-page/questions/.

7

Ссылки на записи и таймкоды эфиров собраны в подборке https://vk.com/@o_prokopy-voyna-trevoga-ptsr.

8

Главы из книги «Отец Арсений» печатаются по изданию: Отец Арсений / сост., предисл. прот. Владимира Воробьёва. — Изд. 6-е, испр. — М.: ПСТГУ, 2020. — 858 с.

9

Рассказ печатается в сокращении.

10

Подробнее см.: Прокопий (Пащенко), иером. Преодоление травматического опыта: христианские и психологические аспекты. Ч. 2.1. Травматический опыт как некогда пережитая, воспроизводимая, изменяемая и преодолеваемая доминанта. В оцифрованном виде документ доступен здесь: https://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/2077/.

11

Ломакс Э. Возмездие. — М.: Эксмо, 2014. — 352 с.

12

Эмпатия (от греч. «сопереживание») — осознанное сопереживание текущему эмоциональному состоянию другого человека, эмоциональная отзывчивость на переживания другого.

13

Дойдж Норман. Пластичность мозга. — М.: Бомбора, 2010. — 544 с.

14

Ухтомский А. А. Доминанта души. — Рыбинск: Рыбинское подворье, 2000. — 608 с.

15

Подробнее см.: Прокопий (Пащенко), иером. Преодоление травматического опыта: христианские и психологические аспекты. Ч. 2.2. Ядро травматического опыта и реальные примеры его преодоления. Иммунитет. В оцифрованном виде материал доступен здесь: http://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/2082/.

16

Регрессия — возврат к более примитивным формам поведения и мышления.

17

«Блеф, или С Новым Годом» (документальный фильм Ольги Синяевой, 2013).

18

Глюкокортикоиды — «гормоны стресса» — гормоны, количество которых в крови увеличивается при стрессе. В течение коротких периодов времени глюкокортикоиды благотворно воздействуют на организм, так как помогают ему справляться с чрезвычайными ситуациями, повышая частоту пульса и направляя кровь к мышцам. Однако многократное выделение этих гормонов при хроническом стрессе приводит к заболеваниям и преждевременному изнашиванию организма.

19

Гиппокамп — отдел головного мозга, участвующий в формировании эмоций, долговременной памяти, пространственном ориентировании и удержании внимания.

20

Имеется в виду пластическое изменение мозга, в результате которого у человека происходит чрезмерное выделение глюкокортикоидов под воздействием даже малейшего, незначительного для здорового человека, внешнего раздражителя, стресса.

21

Дойдж Норман. Указ. соч.

22

Тукаев Р. Д. Исследования нейрогенеза взрослого мозга: психиатрический и психотерапевтический аспекты // Психотерапия. 2007. № 12 (60).

23

Фармакотерапия — лечение лекарственными средствами.

24

Прокопий (Пащенко), иером. Победа — не только на войне, но и — над войной внутри себя. (Некоторые физиологические аспекты ПТСР и Боевой Психической Травмы в контексте смысловой вертикали, позволяющей преодолеть их.) В оцифрованном виде материал доступен здесь: https://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/2426/.

25

[Электронный ресурс]: https://youtube/5AsxpYXH0rg.

26

Бек А., Фримен А. Когнитивная психотерапия расстройств личности. — СПб.: Питер, 2018. — 448 с.

27

Бек А., Фримен А. Указ. соч. Гл. 14 «Обсессивно-компульсивное расстройство личности».

28

[Электронный ресурс]: https://youtu.be/objjK5oO9-Y.

29

Безрукий и безногий иконописец Григорий Журавлёв. [Электронный ресурс]: https://youtube/_vsX4-NGcOQ.

30

Сию икону писал зубами крестьянин Григорий Журавлёв, безрукий и безногий. [Электронный ресурс]: https://www.miloserdie.ru/article/siyu-ikonu-pisal-zubami-krestyanin-grigorij-zhuravlev-bezrukij-i-beznogij/.

31

Имбецил — медицинский диагноз, означающий слабоумие.

32

Десенсибилизация — метод психотерапии, основанный на постепенном уменьшении чувствительности человека к предметам, событиям или людям, вызывающим тревожность и фобии.

33

О формирования патологической модели поведения и её преодоления с помощью смирения и любви, понимаемой как деятельное внимание к ближнему, подробнее можно посмотреть в главах «Некоторые особенности восприятия реальности. Нейрофизиология и любовь» и «Услышать голос другого» из статьи «О развитии монашества, о теории „созависимости“ и о прочих психологических подходах к решению личностных проблем». [Электронный ресурс]: https://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/1426/.

Сравнение взгляда преподобного Марка Подвижника на процесс формирования мыслей, которые насильственно влекут человека, с учением нейрофизиолога академика Ухтомского приводится в разделе ж) «Паническая атака как воспроизводимая доминанта» главы «Травматический опыт, доминанта и панические атаки» части 2.1 «Преодоление травматического опыта: христианские и психологические аспекты». [Электронный ресурс]: https://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/2077/.

34

Хасьминский М. И. Взгляд современной науки: Существует ли душа, и бессмертно ли Сознание? В оцифрованном виде документ доступен здесь: http://www.memoriam.ru/sushhestvuet-li-dusha-i-bessmertno-li-soznanie.

35

Кортизол — гормон, который вырабатывается в стрессовых ситуациях. В умеренных количествах помогает организму справиться со стрессом: регулирует артериальное давление, уровень глюкозы в крови и т. д. В избыточном количестве приводит к развитию серьёзных заболеваний: сахарного диабета, гипертонии, бесплодия и др.

36

Окситоцин — гормон, который вырабатывается в центральной нервной системе и участвует в формировании социальных связей и реализации различных видов социального поведения (например, родительского поведения, межличностного взаимодействия и т. п.).

37

Дойдж Норман. Указ соч.

38

См. «Материнская любовь» из книги поучений преподобного Паисия Святогорца «Семейная жизнь» (серия «Слова», том 4).

39

Дойдж Норман. Указ соч.

40

Когнитивные функции — совокупность процессов головного мозга, с помощью которых человек познаёт мир. К ним относятся память, речь, способность понимать, перерабатывать и передавать информацию и т. д.

41

Франкл В. Э. Сказать жизни «Да!». Психолог в концлагере. — М.: Альпина нон-фикшн, 2015. — 239 с.

42

Ольшанский Д. В. Психология терроризма. — СПб.: Питер, 2002. — 288 с.

43

Открывающие небо. Новомученики и исповедники / Сост. Михайлов Д., Краснянская Т. — СПб.: Сатисъ, 2001.

44

Солипсизм (от лат. solus — один и ipse — сам) — философское учение, в рамках которого собственное индивидуальное сознание признаётся единственной и несомненной реальностью, а объективная реальность окружающего мира отрицается.

45

В оцифрованном виде документ доступен здесь: http://ni-ka.com.ua/index.php? Lev=feofanz.

46

В электронном виде документ доступен здесь: http://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/1890/.

47

Данилин А. Г. «LSD. Галлюциногены, психоделия и феномен зависимости». См. «Психология и религия».

48

Там же. См. «Исходы Российской психоделии».

49

Ухтомский А. А. Доминанта. Статьи разных лет. 1887–1939. — СПб.: Питер, 2002. — 448 с.

50

Дополнительные примеры см.: Прокопий (Пащенко), иером. Преодоление травматического опыта: христианские и психологические аспекты. Ч. 2.1. Травматический опыт как некогда пережитая, воспроизводимая, изменяемая и преодолеваемая доминанта. В оцифрованном виде документ доступен здесь: https://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/2077/.

51

[Электронный ресурс]: https://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/.

52

[Электронный ресурс]: http://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/2062/.

53

[Электронный ресурс]: http://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/2074/.

54

[Электронный ресурс]: http://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/2044/.

55

Мальсагов С. А. Адский остров: советская тюрьма на далёком севере.

56

Soft skills — «гибкие навыки» — комплекс навыков, связанных с личностными качествами человека, например, навыки межличностного общения, коммуникативные навыки, умение слушать, тайм-менеджмент, решение проблем, лидерство, эмпатия и др.

57

Роберт Д. Хаэр. Лишённые совести: пугающий мир психопатов. — М.: Вильямс, 2017. — 288 с.

58

Документальный фильм. ОРТ. Спецназ. Сигнал для «Рыси».

59

См. его житие, например, здесь: https://azbyka.ru/otechnik/Dmitrij_Rostovskij/zhitija-svjatykh/265.

60

См. его житие, например, здесь: https://azbyka.ru/otechnik/Dmitrij_Rostovskij/zhitija-svjatykh/684.

61

См. его житие, например, здесь: https://azbyka.ru/otechnik/Dmitrij_Rostovskij/zhitija-svjatykh/935.

62

См. его житие, например, здесь: https://azbyka.ru/otechnik/Dmitrij_Rostovskij/zhitija-svjatykh/1039.

63

Митрофан (Баданин), еп. Правда о схватке Пересвета и Челубея. [Электронный ресурс]: https://pravoslavie.ru/82422.html.

64

Яров С. Блокадная этика. Представления о морали в Ленинграде в 1941–1942 гг. — М.: Центрполиграф, 2012.

65

Рафаил (Нойка), иером. Филокалия. Любовь к красоте. В оцифрованном виде документ доступен здесь: http://aliom.orthodoxy.ru/arch/042/fil42.htm.

66

В оцифрованном виде документ доступен здесь: https://iremember.ru/memoirs/pekhotintsi/nevesskiy-evgeniy-nikolaevich/.

67

Подробнее см.: Прокопий (Пащенко), иером. Преодоление игрового механизма (об игре в широком смысле слова). Ч. 1. В оцифрованном виде документ доступен здесь: https://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/2007/.

68

Деперсонализация — психопатический симптом, развивающийся вследствие стресса или психической травмы и характеризующийся ощущением утраты собственного «Я». При деперсонализации собственные действия воспринимаются как бы со стороны и сопровождаются ощущением невозможности управлять ими.

69

Дереализация — невротическое расстройство, при котором окружающий мир воспринимается как нереальный или отдалённый.

70

Франкл В. Э. Доктор и душа. Логотерапия и экзистенциальный анализ. — М.: Альпина нон-фикшн, 2018. — 338 с.

71

Форсированный рефлексивный акт — по Франклу, излишнее, усиленное самонаблюдение, чрезмерно глубокое погружение в себя.

72

Франкл В. Э. Указ. соч.

73

Симптомокомплекс — совокупность симптомов с общим механизмом возникновения и развития.

74

Ольшанский Д. В. Психология терроризма. — СПб.: Питер, 2002. — 288 с.

75

Франкл В. Э. Сказать жизни «Да!».

76

Спириты — люди, практикующие спиритизм, то есть мистические практики «общения» с так называемыми «ду́хами».

77

См. гл. «Странная встреча» из книги архимандрита Рафаила (Карелина) «На пути из времени в вечность. Воспоминания».

78

См. слово 25 из наставлений аввы Исаии, помещённых в первом томе книги «Добротолюбие».

79

Гипомимия — синдром, выраженный в ослаблении мимики. Развивается вследствие различных поражений центральной нервной системы и психических заболеваний.

80

[Электронный ресурс]: http://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/1987/.

81

См. «200 глав о духовном законе», параграфы 17, 18 из наставлений Марка Подвижника о духовной жизни, представленных в первом томе книги «Добротолюбие».

82

Подробнее см.: Прокопий (Пащенко), иером. Остаться человеком: офисы, мегаполисы и лагеря. Ч. 4.2. «Мы человеческого рода…» В оцифрованном виде документ доступен здесь: https://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/2074/.

83

См. главу «Несколько слов о военнослужащих и их душевных травмах» из книги «Победить своё прошлое. Исповедь — начало новой жизни». [Электронный ресурс]: http://solovki-monastyr.ru/abba-page/confession/.

84

Прокопий (Пащенко), иером. Обращение к полноте. Ч. 4. Обращение к полноте и целостный взгляд на человека. В оцифрованном виде документ доступен здесь: https://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/1896/.

85

Головкова Л. А. Где ты?.. — М.: Возвращение, 2013. — С. 14.

86

Память 16 марта. См. жития святых, составленные святителем Димитрием Ростовским.

87

Из наставлений преподобного Антония Великого, помещённых в первом томе книги «Добротолюбие».

88

Кемпинский А. Меланхолия. — СПб.: Наука, 2002. — С. 157–158.

89

Франкл В. Э. Доктор и душа. Логотерапия и экзистенциальный анализ. — М.: Альпина нон-фикшн, 2018. — 338 с.

90

Франкл В. Э. Воля к смыслу. — М.: Альпина нон-фикшн, 2018. — 228 с.

91

См. сочинение Ивана Ильина «О страдании».

92

Антоний Сурожский, митр. Труды. — М.: Практика, 2002.

93

Id — Оно, согласно теории психоанализа, бессознательные структуры, инстинктивные влечения.

94

Суперэго — термин, синонимичный термину «сверх-Я», один из компонентов психики человека (наряду с «Я» и «Оно»), отвечающий, согласно теории психоанализа, за высшие, то есть моральные и религиозные установки человека.

95

См., например, главы «Лингвистическая контрреволюция: от слова к цифре», «Читать Деррида… Забыть Дерриду!» из книги Кутырёва В. А. «Cова Минервы вылетает в сумерки (Избранные философские тексты ХХI века)» (СПб.: Алетейя, 2018).

96

Латыпов И. Управленческая стратегия: как из личностей сделать биомассу. Часть 1. [Электронный ресурс]: http://tumbalele.livejournal.com/56518.html. Латыпов И. Личность против системы: 2 стратегии. Ч. 2. [Электронный ресурс]: http://tumbalele.livejournal.com/57075.html.

97

Почему ИИ не заменит людей на тяжёлой работе, а будет руководить ими — и сделает труд ещё более изнурительным. [Электронный ресурс]: https://vc.ru/future/110890pochemu-ii-ne-zamenit-lyudey-na-tyazheloy-rabote-a-budet-rukovodit-imi-i-sdelaet-trud-eshche-bolee-iznuritelnym.-

98

Руководство по психиатрии: в 2 т. Т. 1 / А. С. Тиганов, А. В. Снежневский, Д. Д. Орловская и др. — М.: Медицина, 1999. — 712 с.

99

Прокопий (Пащенко), иером. Преодолеть отчуждение (в том числе и о депрессии). Ч. 2. В оцифрованном виде документ доступен здесь: http://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/1987/.

100

Прокопий (Пащенко), иером. Остаться человеком: Офисы, мегаполисы и лагеря. Ч. 4.2. Мы человеческого рода… Приложение 2. В оцифрованном виде документ доступен здесь: https://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/2074/.

101

Кутырёв В. А. Cова Минервы вылетает в сумерки (Избранные философские тексты ХХI века). СПб.: Алетейя, 2018. С. 494.

102

Критический анализ мнений, утверждающих иллюзорность бытия (в том числе и в отношении цвета), см. в фундаментальной (но «посильной» по объёму) книге Л. А. Тихомирова «Религиозно-философские основы истории» в главе «Цель жизни и религиозное знание». «…Нельзя доказать, что вещь, вне нас находящаяся, не такова приблизительно, как мы её представляем по восприятию. Мы, например, воспринимаем красный цвет. Физика нам говорит, что в действительности это не более как известная сумма колебаний вещества или известная форма напряжения энергии. Но на каком основании можно утверждать, что и эти колебания или напряжение были реальным явлением, а красный цвет только кажущимся? Колебание частиц есть лишь физическое объяснение явления, но это ещё не значит, что краснота не существовала так же реально, как эти колебания».

103

Из наставлений преподобного Феодора, епископа Едесского, представленных в третьем томе книги «Добротолюбие».

104

Головкова Л. А. Сухановская тюрьма. Спецобъект 110 (58). — М.: Возвращение, 2009. — 164 с. См. гл. «Бутовский полигон НКВД».

105

Петров Н. Палачи: Они выполняли заказы Сталина. М.: Новая газета, 2011. С. 196–197.

106

Там же. С. 82.

107

Головкова Л. А. Где ты?.. М.: Возвращение, 2013. С. 70.

108

Там же. С. 175.

109

Николаев В. Н. БезОтцовщина / Документальная повесть. М.: СофтИздат, 2008. С. 142–143.

110

В оцифрованном виде документ доступен здесь: http://solovki-monastyr.ru/abba-page/confession/.

111

Прокопий (Пащенко), иером. Остаться человеком: Офисы, мегаполисы и лагеря. Ч. 4.2. Мы человеческого рода… Приложение 3. В оцифрованном виде документ доступен здесь: https://solovki-monastyr.ru/abba-page/solovki_page/2074/.

112

В оцифрованном виде документ доступен здесь: https://solovki-monastyr.ru/abba-page/confession/.

113

Белогуров С. Б., Софронов А. Г. Популярно о наркотиках и наркоманиях. — СПб.: Бином; Невский диалект, 1998. — 128 с.

114

См. «О покаянии» в книге митрополита Антония Сурожского «Быть Христианином».

115

Видеолекция. Духовное исправление лиц, находящихся в исправительных учреждениях. Ч. 1. — Учебный комитет РПЦ; Система спутникового интернет-телевещания «СТВ»; Православный образовательный канал «Покров».

Content

Иеромонах Прокопий (Пащенко)
Щит веры — воину-защитнику в помощь

От составителя

Отец Арсений. Избранные главы

Отец Платон Скорино

Плотик

Мост

Высота

Д. С. О доверии ощущениям. Рассказ

Стихи о России и о войне

Александр Пушкин

Бородинская годовщина

Клеветникам России

Фёдор Тютчев

Славянам

Александр Блок

Война горит неукротимо…

На поле Куликовом

Анна Ахматова

Не с теми я, кто бросил землю…

Мужество

Константин Симонов

Жди меня, и я вернусь

Иеромонах Прокопий (Пащенко). Военный синдром

Последствия физического насилия. Боевая психическая травма (военный синдром)

Ядро травматического опыта

Ядро травматического опыта и его растворение

Примеры перестраивания травматической доминанты и её преодоления

Боевой опыт и книга Юрия Бессонова «26 тюрем и побег с Соловков» (Бег под прицелом; вера и любовь как иммунитет)

Нестандартное решение во внештатной ситуации

Решительность без кровожадности, активность без агрессии

Страх и способность анализировать окружающее

Любовь, доверие и боевой опыт

Иммунитет к боевой психической травме и книга Невесского Н. Е. «Первый эшелон»

Деперсонализация и дереализация. Скука

«Три Д: депрессия, деперсонализация, дереализация», «снятие человека» и отказ совести

Расчеловечение и попытка защититься от «Трёх Д» с помощью метафор и психологических конструкций

О книге «Победить своё прошлое. Исповедь — начало новой жизни»

Несколько слов о военнослужащих и их душевных травмах

О камне, который падает с плеч

Молитвослов православного воина

Примечания