Варвара Мадоши

Жертвы Северной войны

Небольшое предисловие от автора

(2011 г.)

Для тех, кто случайно наткнулся на этот текст на СИ из-за его объема: это фанфик. По аниме-сериалу Full Metal Alchemist. Здесь нет яоя, хентая, флаффа и прочего, есть сюжет и приключения, но все-таки это фанфик. Он вторичен. Большая часть героев позаимствована у Хирому Аракава и студии Bones, никакой коммерческой выгоды из этого не извлекаю и не стремлюсь.

Для всех остальных — то есть для ФМА-фэндома.

Этот фанфик написан в 2006–2007 гг и, по-хорошему, так и не доведен до ума. До сего дня, однако, в доступе был только вариант, в котором я даже не прогнала проверку орфографии и не порезала самые сомнительные шутки. Что уже немного несолидно. А тут еще и повод подвернулся… Так что выкладываю это все в слегка отформатированном виде. Да здравствуют ошибки, на которых мы учимся!

Спасибо Ольге, Линочке Элрик и еще ряду товарищей с diary.ru, которые это героически бетили во время оно… а также самоотверженно подсказывавшему мне медицинские кунштюки Серому Крысу, без которого не было бы фееричной сцены с бормашиной, и моему брату, в обсуждении с которым оттачивались сюжетные ходы.

Кстати, при прочтении учитывайте!

1) В 2006 м году большинство свдений из манги об окружающих странах еще не было.

2) Фанфик написан по сериалу и мувику и продолжает другой мой фанфик, «Завоеватель Шамбалы Reconstruction», написанный до мувика. Посему многие события в этом варианте вселенной развивались иначе.

3) Бонусы к главам — это не что иное, как переиначенные омейки. Они рождались, в основном, из моих препирательств с бетами (или рождались у бет из препирательств со мной).

Часть I. Человек из МЧС

Глава 1. Серьезное дельце

День уже клонился к закату. Нет, было вполне еще светло и солнечно, как всегда летом в это время суток, но вечер уже отчетливо чувствовался в перегретом, пропыленном воздухе. Усталые лучи солнца скользили по крыше зеленого, мирно потрюхивающего по дороге грузовичка; по дощатым бортам кузова, в углу которого валялось несколько пустых мешков; по побитой грунтовке, петляющей через холмы.

Шофер катал во рту длинную зубочистку, и что-то неразборчиво насвистывал. Сидевший рядом с ним человек доброжелательно спросил:

— Курить бросаешь, шеф?

— Да не, — шофер ухмыльнулся во весь свой сверкающий железом рот — Уж два года как бросил. А вертеть что-то во рту так и тянет… Я знаешь когда курить начал? В армии, во время войны. Ты, тогда, небось, совсем пацаном был…

— Да, пацаном и был, — улыбнулся его спутник. — Семнадцать лет. Совершеннолетие тогда, если помнишь, с шестнадцати считали. Так что и мне повоевать довелось.

Водитель недоверчиво посмотрел на него.

— Молодо выглядишь, — заметил он. — Больше двадцати пяти никак бы не дал. А ты, выходит, почти мой ровесник.

— Знаю, мне говорили. А ты, стало быть, воевал? В пехоте или на флоте?

— На флоте, — он фыркнул, выплюнул зубочистку в раскрытое окно. — Год отрубил. Война уж закончилась, а мы еще два месяца на базе жарились. Сухой закон, единственная женщина — майорша, начальник базы… сука старая. Офицеры сволочи, конечно… Тогда за курево и принялся. Все как-то время занять.

— Ну, нам тоже только через восемь месяцев удалось демобилизоваться, — рассудительно заметил его попутчик, поглаживая пальцами короткую светлую бородку.

— Это как же вас так? — присвистнул шофер с сочувствием. — Рядовых положено максимум три месяца задерживать.

— Так я офицером был.

Шофер посмотрел на него с нескрываемым уважением.

— Ого! Дослужился, стало быть?.. В семнадцать лет?

— Просто повезло, — отмахнулся попутчик. — Я ж начало войны пропустил, в самую мясорубку не попал уже. А потом не так уж все это и сложно было, когда генерал Мустанг добился перевесов на фронтах…

— Ага, фюрер у нас что надо, — охотно кивнул шофер. — Хотя тогда он, конечно, еще фюрером не был… Тогда кто там был… не помнишь?

— Халкроу.

— Ага… Как там: «Когда нас в бой пошлет великий фюрер, и генерал Мустанг нас поведет…»

— Еще бы! — попутчик засмеялся. — Я даже знаю того, кто эту песню сочинил… Из нашего полка паренек. Мальчишка совсем, но талант… Он откуда-то с востока был, таскался все с таким смешным инструментом, вроде мехов. Гармонь называется. Его уже под самый конец войны убило. Грег Михайлов звали.

— Мир их праху, — и шофер, и попутчик разом посерьезнели.

Потом шофер вздохнул, и продолжил:

— Вот ты знаешь, я с детства военных от души ненавидел. Ну, ты, наверное, и не помнишь уже те времена, когда у нас парламента-то не было…

— Отчего же, прекрасно помню, — не согласился попутчик.

— Ну да, ну да… Тем более. А вот после войны как изменилось во мне что-то. Вот даже хоть офицеров взять, — он покосился на своего спутника. — Ты на свой счет не принимай… В большинстве своем, конечно, сволочи… Но если так подумаешь, они ж по службе сволочи, а не по жизни. И собой рисковали не меньше нашего брата. И погибали так же часто. А то был у нас такой мичман Хамато, так он… Он нас пятерых спас тогда, а сам взорвался… Да и вообще. Вот по этим местам северяне не прошли, под этими холмами, — он кивнул в окно, — трупы не лежат. А все почему?.. Потому что где-нибудь в окрестностях Лиора что не лесок — то братская могила… Вот и думаешь о тех, кто погибли за то, чтобы мы жили…

— Да, — человек с бородкой кивнул. — Так оно и бывает. Кто-то умирает в надежде, что другие смогут жить. Важно это правило не делать абсолютом.

— Чего? — не понял шофер.

— Я о том, говорю, что лучше бы вообще людям не приходилось за чью-то жизнь умирать.

— Это, конечно, да… А ты говоришь, как ученый. Профессор, что ли?

— Да нет. Ну… лекции читать доводилось. И то скорее практика всякая.

— А… практика. Уважаю.

Грузовичок подбросило на особенно высоком ухабе, водитель матернулся сквозь зубы. Дорога вильнула, и прямо перед ними, все еще вдалеке, но уже вполне различимые, открылись черепичные крыши небольшого городка, каких полным-полно на просторах Аместрис.

— Ну, вот и Маринбург, — с удовольствием заметил водитель. — На час раньше, чем в обход. А все потому, что ты то бревно с дороги убрал. Кстати, я так и не понял, чего это за фокус был?

— Просто ловкость рук, — улыбнулся попутчик. — Не берите в голову. В армии чему только не научишься.

— В том числе и бревна ворочать?

— И бревна.

Они посмеялись, хотя никто ничего особенно смешного не сказал. Установилась между ними некая духовная близость, которая возможно только между доселе не встречавшимися людьми, проведшими два или три часа в замкнутом пространстве. А еще эту близость усиливает общность воспоминаний.

— А зачем вам к нам надо? — спросил вдруг шофер. — По делу или в гости к кому?

— Скорее, по делу… — попутчик вновь погладил бородку. — Я материал собираю для своих исследований.

— Исследователь, значит?

— И это тоже. У вас тут, говорят, дети пропадают в округе?

— Да, что-то вроде того, — шофер замкнулся, помрачнел. — Это их Хромой Ганс уводит.

— Что еще за Хромой Ганс?

— А черт его знает. В лесу живет. Давно уже. Говорят, он государственным алхимиком был когда-то, во время войны во Втором Специальном служил, да с ума сошел. И из государственных алхимиков его вышибли, и из армии. Он там один живет, в лесу. Говорят, он Грету и похитил. А потом и Петера с Михаэлем следом.

— Значит, всего троих…

— Что значит «всего»? — шофер аж ощетинился. — Мало, по-твоему?

— Да нет, я просто суммирую, привычка, — торопливо поправился спутник. — Ужасно, конечно. А почему решили, что этот Ганс их похитил? Причины-то хоть были? А то, может, вы на человека зря наговариваете.

— Как же, — шофер фыркнул. — Ну, эта Грета — она, знаете, младшая. Родители у нее умерли, жила с дядей и теткой, а у них еще пяток ребятишек своих. Девчонку дома не обижали, уж тут будь спокоен — вся деревня приглядывала. Но, конечно, и не следили особо… Она и убегала иногда в лес на целые дни… ну и к Гансу повадилась ходить. Запрещали, запирали — без толку. Чуть что, сразу к нему убегала. Приворожил он ее, что ли?.. А девчонке десять лет всего. Ну, однажды она на ночь домой не вернулась. Мы, значит, мужики собрались и пошли к Гансу. Дверь ему чуть не вышибли, входим — а у него там одна комната — пусто. И под полом пусто, и на чердаке. А сам он стоит, молчит, только щекой дергает. Мы ему: где Грета?! — молчит. А потом еще Петер пропал. А у него брат-близнец есть, Курт. Они вместе всегда были, не разлей вода. К нему, конечно, с расспросами, а он молчит. Вообще молчит. Сидит и молчит. Как из леса один вернулся, так больше ни слова и не произнес. А потом еще Михаэль, приятель близнецов, пропал. И в соседней деревне, Старых Корягах, двое мальчишек с реки не вернулись. Утонули вроде как. Вот наш староста заявление в Столицу написал и телеграфом отбил. И участковый наш тоже позвонил. Потому что сам ничего сделать не мог, только руками развел… Мы к Гансу, конечно, еще ходили, и дверь все-таки выбили… ну, обыскали все, чуть ли не вверх дном перевернули, и самого отметелили будь здоров… нет у него никого, ни следочка. А только долго ли ребенка в лес отвести и что-то недоброе там сотворить? Не может быть такого совпадения, чтобы пятеро ребятишек разом пропало. Только до сих пор из Столицы к нам так никто и не приехал. А уже три дня прошло.

— И за три дня никто больше не пропадал?

— Да нет, вроде бы, — шофер пожал плечами. — Анита, старостина дочка, пошла в лес с подружками за грибами, и заблудились девчонки… но их к вечеру нашли. Родители, понятное дело, перепугались до смерти.

Машина остановилась на краю деревни.

— Ну ладно, я, значит, в гараж отсюда, — сказал шофер. — А тебе если в деревню, то это прямо… Остановиться-то хоть есть где?

— Да что-то вроде того, — уклончиво ответил попутчик. — Не бойся, переночую.

— А то смотри, если что, то жена тебе найдет, где постелить…

— Да ладно, сказал же, есть у меня тут знакомые.

— Ну смотри, — снова повторил шофер.

Попутчик ловко вылез из машины, спрыгнул с подножки.

— Ты в каком хоть полку-то служил? — спохватился шофер. — Я — Четвертый флот, 11 эскадра, база «Ледяной ключ».

— Во Втором Специальном, — улыбнулся исследователь.

И зашагал по направлению к деревне, закинув на плечо чемодан.

Шофер уже тронулся, развернулся к гаражу и только тут до него дошло, что именно сказал его случайный попутчик с мягким взглядом интеллигентных глаз из-под очков-половинок.

Человек — обладатель светлой, аккуратно стриженой бородки, очков-половинок, длинного плаща, который он нес, перекинув через руку, и обшарпанного желтого чемоданчика, вступил в Маринбург по главной улице, оглядываясь по сторонам с доброжелательным любопытством.

Он остановился рядом с играющими посреди улицы девчонками и попросил их показать, где живет участковый полисмен. Девчонки, завороженные новым лицом, говорили вразнобой, но все-таки какую-то информацию человеку удалось из них вытянуть. Да и не сложна была география деревни.

Так что он просто пошел дальше по главной улице, потом свернул в один из небольших переулков, помеченный разбитой табличкой «пер. Овсяный». Там нетрудно было найти аккуратный домик, стоящей в яблоневом саду, — в этой части Аместрис вообще много было яблонь. Сам участковый, Франц Вебер, в этот вечер сидел в саду в кресле-качалке и покуривал трубку, как это у него давно уже вошло в привычку.

Человек с бородкой остановился у низенькой оградки и деликатно кашлянул в кулак.

Участковый буквально подпрыгнул. Уронил трубку.

— Командир! — воскликнул он, вскочил, выпрямился и отдал честь. Это выглядело смешно в сочетании с его плетеными шлепанцами и обвислым пузом, выпирающим из-под грязной футболки, но человек не засмеялся.

— Я ушел с действительной, Франц.

— Для нас вы всегда командир! — пожилой толстяк Франц заспешил к калитке, распахнул ее перед гостем. — Ну, майор, ну и рад же я вас видеть! Ну что, как жизнь? Как семья? Жена, дети есть? — он на секунду замер, внимательно глядя на гостя. — С действительной вы ушли, а с… другой вашей службы?

— Нет, не ушел, Франц.

— Стало быть, это вас к нам прислали из Столицы?

— Именно, — кивнул гость. — Именно меня и послали. Так что буду признателен, сержант Вебер, если вы мне доложите подробно обстановку.

— Проходите, майор Элрик, — вздохнул участковый. — Дело пакостное. Правильно они сделали, что послали именно вас. Да только я сомневаюсь, что даже вы с ним разберетесь как следует, уж не сочтите за обиду…

— Какие тут обиды, — улыбнулся гость, заходя в сад. — Никаких обид, одна сермяжная правда.

— А где брат ваш? Вы же вроде бы вместе работать любили, как я помню… или это секрет?

— Никакого секрета. Брат не смог приехать по семейным обстоятельствам. Так что придется мне одному за двоих отдуваться.

Они прошли половину пути до дома по извилистой садовой дорожке, как вдруг с улицы долетел отчаянный женский крик:

— Аниточка! Аниточка пропала!

— О господи! — Франц поморщился. — Небось опять за ягодами в лес утопала, а мамаша истерику подымает… нервная она, фрау Лауген… Не обращайте внимания, майор.

— Аниточка! Аниточка! — растрепанная женщина в домашнем или же очень замызганном платье бросилась к калитке участкового. Глаза ее сверкали каким-то безумным огоньком, рот судорожно кривился. — Герр полисмен, смотрите, что я нашла!

Женщина в руках держала детский башмачок. Ничего страшного, наверное, в этом башмачке не было бы, если бы оттуда не торчала детская щиколотка. Обрубленная.

Глава 2. Добрый доктор Мари Варди

— Сейчас будет больно, — предупредила Мари. — Я, честно говоря, уколы так нормально и не научилась ставить.

— Да ради бога, — согласился ее пациент. — Потерпим. Только вы, надеюсь, своим пациентам это не говорите? А то никто к вам ходить не будет.

— Будут, — ответила Мари без улыбки. — Больше некуда. Тут на десять километров один врач — я. Ну, есть еще областная больница, конечно. Только туда пока доедешь… да со здешними дорогами… Но вы правы, пациентам я, конечно, не говорю. Да и нет в том нужды.

Мария закатала ему рукав, протерла кожу спиртом. Аккуратно всадила иглу.

— Ни капельки не больно, — улыбнулся ей пациент. — Вы замечательно ставите уколы.

— В группе я на уколах была худшая, — она наконец улыбнулась, показав ряд ровных белых зубов. — Некоторые девчонки так ставили… вообще ничего не чувствовалось!

— Вы что же, друг на друге практиковались?

— Ну да. Воду с глюкозой вкалывали. А как еще? Не будешь тренироваться — не научишься.

— А если бы пузырек воздуха попал?

— Ну не попал же! Мы же проверяли!

Пациент только головой покачал. У него по поводу опытов на себе — пусть даже в учебных целях и пусть даже дело такое незначительное, как ставить уколы, — было совершенно свое, особое мнение.

Мария была не слишком высокая — на взгляд пациента — но вообще росту выше среднего, особенно для женщины. А еще она была ладная, ловкая и стройная. Смуглая кожа (не такая, как, скажем, у уроженцев Лиора, но темнее, чем у большинства жителей Аместрис), темно-каштановые вьющиеся, блестящие будто лакированные, волосы плотно стянуты на затылке в хвост, но те редкие прядки, которые выбиваются из зализанной прически, все равно курчавятся, как у барашка… В зеленых, как лесная трава, глазах — россыпь золотинок. Улыбка очень добрая. Лицо совсем юное, почти детское, но глядя на ее руки с чуть выступающими венами, можно было решить, что ей лет двадцать пять, никак не меньше. Пациент уже знал, что руки эти способны и деревянную палку ребром ладони расколоть, и человеческую кость раздробить. Еще эти руки способны на твердое рукопожатие.

Она была одета в просторный белый халат — накинула его вот только что, когда вошла в кабинет. Из-под халата выглядывали широкие камуфляжные штаны, заправленные в высокие, наглухо завязанные, несмотря на летнее время, кожаные ботинки. А еще под халатом была надета темная футболка едва ли не армейского образца, обтягивающая полную грудь.

В общем, при ближайшем рассмотрении Мария Варди («Можно просто Мария, или Мари, как вам удобнее») казалась идеалом красоты. Того ее особенного, простого и функционального типа, который некоторых мужчин привлекает, словно быка известный цвет. Хотя в толпе мимо пройдешь и не заметишь.

— Ну вот, теперь столбняка не будет… А щеку я бы вам все-таки зашила… — она аккуратно взяла пациента за подбородок, повертела его лицо. — Шью я аккуратно, но вот тут как раз от моей аккуратности мало что зависит. Все равно будет неприятно.

— Шейте, — пациент улыбнулся. — Потерплю. А то останется шрам…

— Боюсь, шрам и так останется, — вздохнула Мари. — Не бережете вы себя…

— Да вы что! — усмехнулся пациент. — Как раз я себя очень берегу. Я себе очень дорог.

— Но, кажется, другие люди вам дороги еще больше, да? — проницательно спросила Мари. — Еще бы чуть-чуть, и быть вам без глаза… Да и… что касается ноги, то вам еще повезет, если не будет воспаления.

— Зато человека спасли, — пожал плечами пациент. — Ладно, Мари, вы шейте. Не волнуйтесь, я боль терпеть привык. Я ей даже радуюсь.

— То есть?.. — Мари аккуратно вдевала нитку в иголку против света, и пациент на секунду залюбовался ее стройным силуэтом, который просвечивал сквозь халат. Яркая тут была лампа, ничего не скажешь… Потом пациент представил золотистое окошко, выходящее на обрыв, которое светит и светит в теплой летней ночи, и ему стало совсем хорошо. Он неравнодушно относился к горящим окнам, которые несут кому-то надежду. И сейчас, хотя они с Мари были внутри, а не извне, ему показалось на секунду, что это он идет снаружи по лесу к домику, и видит свет, и Мари ждет не просто пациента — а именно его…

— Если что-то болит — значит, ты живой и чувствуешь, — с охотой пояснил пациент. — Боль — это же самый лучший друг. Она предупреждает, если что-то не так.

— Не скажу, что я с этим взглядом совсем незнакома… — Мари приступила, наконец, к делу, взяв пациента тонкими прохладными пальцами за подбородок и развернув его голову к свету. — Ох… тут осколок застрял…

— Это от очков.

— Да, вам конкретно повезло, что осколки в глазе не попали… Боже мой, выходит, очки разбили в самом начале драки… как же вы дальше-то?

— У меня стопроцентное зрение, Мари. Очки мне нужны только чтобы казаться солиднее. Такой вот… прием маскировки.

— Так сколько же вам лет?

— Это как считать. Так выходит — двадцать восемь, иначе — тридцать три.

— Интересный вы человек, — хмыкнула Мари. — Сперва подумала: профессор профессором. А дрались, как будто у вас черный пояс или что-то в этом роде.

— А у вас?

— Коричневый.

— Ну вот видите. А на первый взгляд вы — скромный сельский врач или даже фельдшер. Ничего такого уж удивительного.

— Все равно вы много секретов за душой держите.

— А вы, Мари? Разве вы — нет? У каждого человека полным-полно секретов.

— Разумеется, — она серьезно кивнула, и этим понравилась пациенту еще больше.

Мари кончила шить (шила она все-таки не больно: просто слегка покалывало), сполоснула руки в перчатках под краном, потом стянула перчатки и положила их на полочку.

— Завтра с утра простерилизую, — она кивнула на здоровенную бандуру, занимающую почти весь угол кабинета. — Или уже сегодня?.. Все… прабабушкиными методами. Вроде бы от Столицы недалеко, а такая глушь на поверку…

— А вы городская девочка?

— Ну да, — она кивнула снова серьезно, не приняв шутливого тона. — Ко многому приходится привыкать. А вы — городской мальчик?

— Нет, я деревенский… Вырос в городке чуть побольше этого. Там и сейчас мой дом. Только я туда редко возвращаюсь.

Мари услышала грусть в его голосе, но не стала утешать. Видно знала, как фальшиво обычно звучат большинство утешений. Сказала только:

— Хорошо, когда дом есть… Я вот — сирота. Моих родителей убили во время войны, они были врачами. И я решила обязательно стать врачом, когда вырасту, и поехать работать в самую глушь… туда, куда в случае чего война не доберется.

— У моей подруги тоже родители врачи были, и тоже погибли, — суховато сказал пациент. — Только не на Северной, а на Малой Гражданской… ну, знаете, на Ишваритской. Это уж такое свойство у войн. Всегда везде добираются.

— Да, — согласилась Мари. — Все-таки и сюда…

Воцарилась короткая пауза.

— А я тоже сирота, — вдруг сказал пациент. — Отец ушел из дома, когда мне и двух лет не было. А мама еще через несколько лет умерла. Мы с братом вдвоем остались.

— Что, вас старший брат воспитывал? — она улыбнулась. Ей казалось, что она могла спрашивать и такие, и более личные вопросы: протянулась между ними с пациентом какая-то ниточка. Все-таки вместе участвовать в неравном бою — такое даром не проходит. Кто там говорил, что существует только три однозначно героических деяния?.. Мари уж не помнила первые два, но последним было точно: малым числом безнадежно охранять осажденную крепость…

— Да нет, — улыбнулся пациент в ответ. — Он всего-то старше меня на год. О нас заботилась соседка по мере сил… мы ее звали бабушкой. А воспитывались мы сами, и не всегда удачно. Даже по большей части неудачно.

— Ну, все-таки выросли.

— Да. Хотя в какой-то момент казалось, что до зрелых лет мы не доживем, — обычно, когда взрослые мужчины говорят что-то подобное, в их голосе слышится явно сдерживаемый смех и слегка тщеславная гордость: вот, мол, и мы когда-то были ох… орлы! Однако в голосе пациента таких эмоций не было, он казался спокойным, дружелюбным… ну, разве что чуть-чуть горечи могла там различить привыкшая выслушивать людей Мария Варди. Как будто и впрямь у них с братом действительно едва не кончилось катастрофой: скажем, в молодежной банде они состояли, или что-то вроде.

Но прошлое — на то и прошлое, чтобы оставаться в прошлом.

Она сказала:

— Я тоже в детстве была жутким сорванцом. Как-то раз подговорила мальчишек пробраться в генеральный штаб… Это сразу после войны было, они все буквально обожали фюрера Мустанга… Так и мечтали на него посмотреть. Я сказала: «А чего, в столице живем, почему бы и не попытаться?»

— А на демонстрацию?

— А на демонстрации мы в первые ряды никогда протолкнуться не могли… В общем, полезли мы в Генеральный штаб… еще, как умные, выбрали не ночь, а выходной, и полдень, когда там нет никого почти…

— Не получилось, конечно?

— Обижаете! Еще как получилось. Мне фюрер был до лампочки, я часовых отвлекала… а парни полезли… Только забор оказался под током. Мы как-то об этом не подумали…

— Ну и что? Никто не пострадал?

— Нет, ток не сильный был… Но досталось всем капитально, когда нас часовые поймали… А фюрер потом с женой к нам в приют приезжали. Это было сразу после того, как учредили программу поддержки детям погибших на войне… Я, считайте, только по этой программе и смогла на медицинский поступить. У меня особых знаний для государственной стипендии никогда не было, денег тоже… А так — прошла.

— Ну и как? Нагляделись мальчишки на своего героя?

— Нагляделись, — Мари улыбнулась как-то невесело. — Я тогда дружила с пареньком одним, Кит его звали. Так вот, он мне говорит: «Я-то думал, он высокий, а он ниже, чем отец Фольк!» Был у нас такой отец Фольк, из семинарии… Классическую литературу вел. А я, признаться, тоже думала, что фюрер такой героический должен быть, сильный… А он не старый еще, но сутулый, с тросточкой ходил… покашливал. И повязка эта черная… я почти всю ненависть к нему растеряла.

— Он во время Северной войны надорвался сильно, — дипломатично сказал пациент. — Говорят, еще переболел чем-то. Застань его ваши мальчишки в молодости, восхитились бы наверняка. Зато счастливее стал. А вы, выходит, его ненавидите?

— А вы, выходит, его лично знаете? — Мари посмотрела на него пристально.

— Доводилось встречаться, — уклончиво ответил пациент. — Я ведь тоже воевал… ну, вы слышали. А он был командующим. И жену его я знал, когда она еще в армии служила. Я одно время у нее под началом был. Очень недолго, правда.

— По-моему, совершенно бесцветная женщина, — пожала плечами Мари. — Ну да ладно… — Она сняла халат, ловко бросила его так, что он сам собой повис на крючке. — Надо…

Тут дверь резко распахнулась, и в кабинет ворвался здоровенный белоснежный пес.

— Квач[1]! — крикнула Мари. — Кто тебя… Не смей!

Но было поздно. Мохнатый снаряд на полном ходу, тяжело дыша и виляя высунутым из пасти розовым языком, рванул к хозяйке, не обращая ни малейшего внимания на стеклянный столик на колесах, на котором лежали иглы и стояли какие-то пузырьки. Пес так и пронесся, перескочив его… задел задней лапой, естественно. Столик покатился, отчаянно взвизгнув колесиками по деревянному полу, и стукнулся углом об стену. Сам угол не пострадал, так как был обделан металлом, но вот стекло дзинькнуло, треснуло, верхняя полочка развалилась на две половинки, и упала на нижнюю, разбивая и роняя на пол все, что лежало на обеих. А незадачливый доктор Мари Варди уже сидела на полу, и собака тщательно вылизывала ей лицо.

— Да уйди ты, зверюга! — неискренне ругалась Мари. — Ох ты, горюшко мое… Ну и что я теперь должна делать?! Ты хоть понимаешь, собака ты эдакая, что я теперь его вовек не починю?! Или изрежусь вся?! Или ты его лапами будешь чинить своими когтистыми, а?!

Пока Мари произносила свой экспрессивный монолог, схватив пса за ошейник, ее пациент встал, подошел к столику, посмотрел на него, склонив голову.

— Отойдите, еще поранитесь об стекло! — крикнула с пола Мари. — Квач, да отлезь, скотина!

— Вот поэтому я больше люблю кошек, — заметил гость.

— Да я тоже люблю кошек, собак терпеть не могу, просто они ко мне липнут… а этому я лапу вылечила, когда он щенком был, он и не отлипает…

— Совсем как мой брат, — пациент хлопнул в ладоши, и прежде чем Мари успела удивленно спросить, от кого его брат не отлипает, продолжил. — Он тоже собак терпеть не может, а они его в покое не оставляют.

— Я же сказала, отойдите! — крикнула Мари. Однако пациент уже приложил ладони к разломанному столику… Из-за плеч у него полыхнуло синим.

— Пожалуйста, — гость отошел в сторону. Столик оказался совершенно целым.

Пес удивленно стих, уставившись на это чудо. Впервые последствия его жизнерадостности были ликвидированы столь быстро.

— Так вы… — Мари моргнула. — Алхимик?

Он кивнул.

— Без алхимического круга?! Разве так можно?

— Некоторые могут, — сдержанно произнес пациент и потянулся к переносице, чтобы поправить очки… не нашел, и слегка смущенно спрятал руки за спину.

— Так почему же вы не использовали это два часа назад?!

— Чтобы меня разорвали на куски голыми руками, прежде чем я успел бы сделать хоть что-то?.. Мари, вы же должны понимать, в каком настроении была толпа. Даже если не разорвали бы, работать нормально с ними я бы потом точно не смог.

Мари медленно кивнула. Что-что, а это-то она понимала отлично.

Мари Варди в тот день устала еще с утра. Пришлось везти в больницу Виктора Шульца, которому внезапно схватило сердце. Вот уже два года Мари воевала со стариком, чтобы он пил лекарства и делал зарядку по утрам, а пенсионер по-прежнему курил, как паровоз и бочками пил пиво в деревенском кабаке. Ну и результат… Больше всего это портило Мари настроение оттого, что ведь это можно было бы и предотвратить. В таких случаях она всегда казалась самой себе неискренней, ненужной, неловкой и не умелой: не сумела, не убедила, не спасла…

На это потратилось все утро, и когда она, пыльная, усталая и грязная, вернулась в деревню, оказалось, что ее отсутствием недовольны мамаши Маринбурга, все вместе и каждая в отдельности. Оказывается, ей надо было неотлучно дежурить при клинике, на случай если с кем-то из их ненаглядных чад «в эти тяжелые времена» что-то случится. Выяснилось, что Мари такая бесчувственная, потому что у нее нет детей (матроны Маринбурга с самого ее приезда пытались сплавить ее за слесаря Майера — молодой, работящий и не пьет, самая пара для новенькой врачихи). Мари едва не нагрубила им. То есть не им, а одной, самой горластой. Но все-таки сдержалась. Нагрубишь — еще хуже будет.

Слава богу, пациентов у нее сейчас, в середине лета, практически не было. Ну так, зашли один или два привычных старика, не столько чтобы она их посмотрела, сколько чтобы она с ними поболтала. У них же это одно развлечение… Мари всех принимала и всех выслушивала. В пять часов она закрыла дверь медпункта и пошла на вторую половину дома, где жила сама. Взяла Квача и повела его на долгую прогулку в луга. Та же деревенская «общественность» в свое время подняла вой, чтобы она не пускала его без поводка на городские улицы: здешних мелких шавок он, видите ли, своим характером до икоты доводит. Ну, уж за околицей-то Мари спустила его с поводка и душу они отвели. За Мари увязались Курт, внук мельника (отец его погиб на Северной, мать умерла от болезни) и Альберт, сын участкового Вебера, — два ее самых близких здесь приятеля среди ребятни (или не столько ее, сколько Квача, как Мари подозревала). Они сейчас ходили как в воду опущенные, потому что пропала Грета, с которой оба мальчика сильно дружили, но прогулка с «докторским псом» — это было святое.

А когда они все втроем волокли упирающегося (больше в шутку, если бы уперся по-настоящему — небось всех бы троих за собой утащил) Квача назад в «медицинский садик», где он жил в огромной конуре, они еще издалека услышали крик и ор, который раздавался… да, где-то около домика участкового.

— Что это там делается? — удивилась Мари. — Альберт, у тебя глаза зорче, сбегай, погляди.

— У него зорче, а я бегаю быстрее! Я погляжу! — крикнул Курт уже на бегу. Альберт сорвался следом: «Эй! Меня попросили!»

Не успела Мари пройти и двух заборов (Квач как раз решил, что самое время поупрямиться), мальчишки вернулись. Точнее, вернулся один Альберт.

— Тетя Марихен! Тетя Марихен! — так ее прозвали дети в деревне, на местном диалекте это было такое уменьшительно-ласкательное. — Там… там такое! Там старостиха башмачок анитин нашла, а из башмачка нога торчит! А еще они все пошли Хромого Ганса бить! А папа их пытается удержать, а они не слушают! Тетя Марихен! Я должен бежать! Курт уже побежал к Хромому Гансу, предупредить его! Они же его убьют!

— Я с тобой, — Мари приняла решение быстро. — И Квач с нами. Знаешь короткий путь?

— Знаю, — Альберт от волнения совсем покраснел. — Только… — он с сомнением поглядел на Мари. — Вы за мной не угонитесь… Там холмы… а вы — тетенька…

— Да уж, не девочка, — фыркнула Мари. — Еще одно слово — и я тебя поймаю и выдеру как сидорову козу. Женщинам о возрасте не говорят, заруби себе на носу!

Мари действительно поспела, да не как-нибудь, а вполне удовлетворительно. По дороге Альберт рассказал ей все: как Анитина мама подняла шум, как и вообще вела себя как безумная, только что в пыли не валялась (а волосы на себе рвала!), как мужики все-все собрались, взяли вилы (а Куртов дед даже ружье взял) и пошли к Хромому Гансу. Убивать. Им-то ведь не докажешь, что если человек не хочет жить с себе подобными, то еще не значит, что он не виноват во всех смертных грехах. Даже в животном мире отшельничество случается.

— Отец им кричал: «Успокойтесь, успокойтесь! Нужны доказательства!» А они ему: «Какие тебе еще доказательства?! С детской костью в зубах Хромого Пидора поймать?!» — тут Альберт зажал рот. — Ой… извините, теть Марихен. Это не я, это они так говорили!

— Да уж не боись, знаю я эти слова, — усмехнулась Мари. Ее дыхание на бегу оставалось ровным. — И в твоем возрасте, думаю, побольше знала. Просто говорить их не надо. Только если уж совсем никак.

— Ага… Папа тоже так говорит… А мама говорит, что вообще говорить нельзя, никогда… тетя Марихен, а мы успеем? Они же не убьют Хромого Ганса?

— Успеем, — процедила Мари сквозь зубы. — Поднажали.

Она понятия не имела, что собирается делать. Честно говоря, как бы ни учил ее сэнсэй, все равно по-настоящему хорошо драться у нее никогда не получалось. В группе Мари была так, средненькая… Хотя сэнсэй говорил, что если бы она прикладывала чуть побольше усилий, то у нее получалось бы лучше. Но так говорила и профессор Смит, которая считала, что Мари должна пойти по научной части. А Мари никогда не понимала: как можно сосредотачиваться на чем-то одном? Жизнь ведь — она такая короткая! А успеть надо так много!

…А Анита, старостина дочка, и маленькая Грета с рыжими косичками ничего не успеют. Видимо, их жизнь кончилась, не успев даже начаться… «Не думай об этом! стиснула зубы Мари, и еще ускорила бег. — Не время сейчас… А когда время?» И может ли она что-то сделать, или не может вообще — это не важно. Потому что, в конце концов, она Клятву давала. А сейчас могут убить еще одного человека. Ни за что ни про что. Просто потому, что он показался кому-то подозрительным…

Что Хромой Ганс не виноват в исчезновениях детей — Мари знала с самого начала. Уверенность ее базировалась на том простом факте, что сами дети в его виновность не верили. Нет, Хромой Ганс не был таким уж охотником возиться с ребятишками. Он никого особенно не привечал, да и внешность у него была страшненькая — один шипастый протез вместо правой ноги чего стоил! А добряком он не был — и накричать мог, и палкой замахнуться. Поэтому ребятня к нему не липла. Вот только как-то так получилось — это произошло еще до того, как Мари сюда приехала, поэтому она в точности не знала, как, — что трое детей стали ходить к нему чаще других. Это были Курт, Альберт и Грета. Началось все, видимо с Греты, потом ее друзья-мальчишки захотели проверить, что ее там «не обижают». Ну и повадились они уходить к Гансу на несколько часов едва ли не каждый день. Чем они там занимались — Мари не знала. Один раз спросила Альберта (он был более общительный, чем вечно угрюмый Курт, и не такой стеснительный, как Грета), но он замялся, и сказал, что они пообещали Гансу ничего не говорить взрослым, потому что тогда им могут запретить к нему ходить.

— А мне можно? — спросила Мари (это было еще задолго до исчезновения Греты). — Я ведь не совсем взрослая.

— Да вы что! — удивился Альберт. — Вы же уже…

— Ну, у меня своих детей нет, — пожала плечами Мари. — И вообще… Я к вашему Гансу нормально отношусь. У меня предубеждений нет.

— А что такое предубеждение?

Мари объяснила.

Альберт неуверенно пообещал, что спросит.

Но Мари не дождалась, на следующий день она пошла к Гансу сама. Ее, на самом деле, не слишком все это волновало: неприязни деревенских к «пришельцу» она не разделяла, а ребят он явно не обижал. Просто ей было любопытно.

Мари думала, что, когда говорят, что Ганс живет в хижине в лесу — имеется в виду что-то вроде землянки, полуразвалившееся и крохотное. Оказалось — нет. На довольно симпатичной солнечной поляне, вокруг которой вплотную смыкались кронами березы, стояла крепкая на вид деревянная коробка — иначе и не назвать. Никакой архитектуры нет и в помине, просто куб из бревен. Ну и крыша сверху, но выглядит как-то неубедительно эта крыша, словно и не доделана вполне. И хозяйственных пристроек никаких нет: ни тебе хлева, ни курятника, ни овина. Дворик совсем маленький, огорожен для порядка плетнем ниже колена высотой.

Когда она пришла, Ганс не сразу ее заметил, потому что был занят: варил во дворе своей хижины что-то вонючее. В котле над костерком. Был это человек, лет, наверное, сорока пяти — не такой старый по меркам Мари. Она прикинула, что, когда он решил осесть здесь после войны, ему хорошо если тридцать было. Совсем молодой… Что же заставило его остаться в этой глуши? Может, нога?

Когда она Ганса увидела, стало ясно, за что его прозвали Хромым. Правой ноги у него не было вообще, вместо нее — автопротез, но какой-то совсем странный, таких Мари видеть не доводилось. У них в институте автопротезы изучались, но спецов из студентов не делали: нужно было просто знать, как снять излишнее напряжение мышц, боли и все такое. Мари до сих пор могла назвать восемь упражнений специальной гимнастике для тех, у кого автопротезом заменена кисть руки — таким людям приходится хуже всего, потому что автопротезы обычно очень тяжелые, а кости запястья довольно хрупкие.

Да, в том-то и дело — как бы хороши автопротезы не были, это все-таки не настоящее тело. Двигать автопротезом тяжело а следовательно, их стараются делать как можно легче. На ногу же Хромого Ганса было, даже на дилетантский взгляд Мари, наверчено слишком много металла: и шипы какие-то, и еще что-то… Выглядит, как оружие. Наверное, поэтому Ганс ходил очень неловко, в припрыжку как-то.

— Добрый день, — поздоровалась Мари. — Меня зовут Мария Варди. Я новый врач. Вот… зашла узнать, не надо ли вам чего… Все-таки один живете. В лесу…

Хромой Ганс посмотрел на нее без улыбки выцветшими глазами из-под белесых ресниц, помешал что-то щепкой в своем отвратительном котелке, и сказал на удивление мягким голосом:

— А по-моему, не за этим вы пришли, доктор Варди. Вас ведь интересует, что мы тут с ребятишками делаем, и почему они ко мне ходят, да? Курт мне рассказал, что вы подружились.

— Ну… да, — Мари слегка покраснела. — А что, в этом что-то плохое есть?..

— Плохо, что вы врете, — сказал Ганс. — Люди должны врать как можно меньше. Особенно молоденькие девочки вроде вас. Врите только ухажерам, мой вам совет. А в серьезных вещах — не надо.

Мари покраснела еще сильнее.

— А, краснеете! — усмехнулся Ганс. — Да не переживайте вы так, что я, не понимаю, что ли? Пройдемте-ка в дом, лучше, я вам все и покажу.

Мари поколебалась, а потом махнула рукой («не убьет же, в самом деле») и зашла.

Хижина Ганса оказалась на удивление большой. Не хижина, а целый сарай. Внутри было пусто и чисто. Окна, правда, почему-то располагались только под самым потолком — действительно, как в сарае (нормальное, большое окно, которое Мари видела с улицы, оказалось наглухо заколочено). В углу стояла узкая железная койка, аккуратно застеленная одеялом. Мари глазам своим не поверила — на маленькой полочке над койкой сидел самодельный плюшевый медвежонок с заплатами на правой лапе и пузике и синим бантом на шее. В другом углу огромной полупустой комнаты притулилась самодельная этажерка с книгами, и рядом с ней такой же стол (вместо ножек он покоился на двух поставленных на попа чурбаках). Стол больше напоминал верстак, но на нем сейчас лежали не столярные приспособления, а бумаги.

— Вы подойдите, подойдите к полкам, — посоветовал Ганс. — Вам все станет понятно.

Мари послушно подошла к этажерке. У нее мелькнула дурацкая мысль, что вот сейчас-то хозяин огреет ее по голове, а хладный труп спрячет в подвале. А может, еще что похуже сделает. Однако это действительно был полный идиотизм: уж настолько-то Мари в людях разбиралась.

Книг было не так много, но все же порядочно, особенно для деревни. Мари сразу вспомнила квартиру ее университетской подруги Лины. У той отец был профессором в Военной Академии, а мать школьной учительницей, и все пять роскошных комнат, занимающих целый этаж старинного здания на площади Победы, буквально тонули в книгах. Так что изобилием печатного слова Мари теперь не удивишь… это в приюте она готова была, открыв рот, таращиться на каждую полку, где стояло больше пяти изданий…. (библиотека — это другое дело, в библиотеке книг и должно быть много, а дома у кого-то — это уже из ряда вон).

Удивляло другое. Среди книг был только один роман — очень истрепанный томик Сэмюэля Клеменса «Мальчишки из Питерсбурга». Мари сама им в детстве зачитывалась… Правда, у них в приютской библиотеке была новенькая книжка. С глянцевыми страницами и цветными картинками, а не этот… реликт. Чуть ли не первоиздание.

Все остальные книги оказались совершенно непонятными. Мари считала себя более или менее грамотным человеком, но это… Видавшая виды Э. Гамильтон «Субпространсвенные трансмутации», средней старости Н. Трингам «О взаимопереходящих свойствах жидких и твердокристаллических сред», совсем рассыпающаяся Б. Челлини[2] «О естестве», и новенькая, даже суперобложка сохранилась, «Проблемы нематериальной трансмутации и некоторые аспекты правила равноценного обмена» Э. и А. Элриков. На корешке стоял год издания — 1930. Ого, стало быть, Хромой Ганс в этой глуши даже книги умудряется как-то получать. В общем, полная абракадабра… Хотя… равноценный обмен… что-то такое она слышала… как будто на каком-то спецкурсе… да и фамилия «Трингам» показалась смутно знакомой. Что-то там было в курсе об отравляющих веществах… Ах да, точно! Доктор Трингам — так звали приглашенного специалиста, который читал у них курс лекций по искусственным токсинам. Только того звали не на Н… Или на Н… Нет, стой, стой, сейчас вспомню… Рассел Трингам, вот как его звали! Половина девчонок на курсе в него влюбилась, а потом выяснилось, что он женат… Но это ведь не книги по медицине… А по какой же науке?.. Трансмутация… превращения веществ… что-то она такое слышала, причем слышала часто, да только в голову не брала… ну-ка, вспомни…

— Алхимия, — вдруг сказала она вслух. — Это книги по алхимии. Так вы алхимик?

— А разве вам не сказали? — тихо спросил Хромой Ганс. — Я думал, по всей деревне сплетничают, что я был государственным алхимиком и служил во Втором Специальном, да потом меня выставили за какой-то страшный грех.

— Я не слышала… — сказала Мари. — Знаете, я не люблю сплетен…

— А Альберт сказал, что вы все время разговариваете с деревенскими стариками.

Мари снова покраснела — оставалось только радоваться, что при ее смуглой коже это не так заметно.

— Конечно, я с ними разговариваю! — сказала она почти сердито. — Стариков вообще много одиноких… Я с ними не поговорю, никто не поговорит… А им, может, только этого и надо. Силы еще есть, а одиночество давит! Ведь каково это, сидеть в своем ухоженном садике в кресле-качалке, и знать, что ни одной живой душе ты по-настоящему не нужен?

— Да, действительно, каково? — хмыкнул Хромой Ганс.

— Извините… — Мари смешалась.

— Не за что, доктор… Вы ведь такая же, как я. Поэтому и работаете так остервенело. И ребятишки к вам тянутся, — добавил он невпопад. — Ничего, у вас все будет хорошо. У вас глаза хорошие, это видно. Ну ладно… хотели вы знать, зачем эта троица ко мне бегает?.. алхимии я их учу потихоньку. Вот не думал, не гадал, что буду кого-то учить когда-нибудь… Грета, конечно, самая способная, да и Альберт… Курт — тот сорванец большой, зато упорный. Но тоже может выйти толк. Родители, понятное дело, не захотели бы, чтобы я их учил. Поэтому и тайна.

— Спасибо, что сказали, — Мари протянула руку для пожатия. — Извините меня… за подозрения и за все. Хотя я вас и так сильно не подозревала.

— Да это тоже видно, — Ганс снова улыбнулся углом рта. Осторожно пожал протянутую руку (его собственные ладони были очень сильные). — А то оставайтесь… Сейчас котелок закипит, чаем угощу.

Кажется, на лице Мари явственно отразился ужас.

— Да не волнуйтесь вы, в котелке клей! — расхохотался он. — Взвар! А чай я отдельно заварю, в чайнике… Мне ребята за чаем в лавку бегают. Ходить-то тяжело, честно говоря, с этаким… агрегатом..

Мари хотела спросить у него уже, почему у него такой странный автопротез и почему у государственного алхимика (пусть даже бывшего!) не хватило денег на нормальный, но прикусила язык.

— Хотите спросить, откуда она у меня? — проницательно заметил Ганс. — Ну что ж, может и расскажу… но не сейчас.

Мари, действительно, заходила к нему еще несколько раз — и одна, и с Квачем. Хромой Ганс ей нравился. Был он нелюдим, мог предложить ей чаю, а мог и прогнать. Еще он иногда заговаривал о чем-то странном. И если что-то ему не нравилось, он сразу начинал ругаться и громко орать (Мари видела однажды, как он наорал на Курта и Альберта — те, впрочем, особого внимания не обратили). Но Мари чувствовала, что все это наносное. От тяжелой жизни, от каких-то ударов судьбы…

Понемногу Хромой Ганс рассказал ей кое-что о себе. В молодости он служил в армии, подавал большие надежды, успел дослужиться до капитана. Государственным алхимиком не был — пытался несколько раз пройти экзамен, да все никак не получалось. Зато у него была жена. Детей вот Бог не дал, хотя жена очень хотела (он сам был к этому скорее равнодушен). А потом, за два года до Северной Войны, во время Странного Мятежа, он был с теми, кто до конца сохранял верность фюреру Брэдли — потому что если менять фюреров каждый день, то это просто анархия будет.

Во время мятежа Мари было семь лет, поэтому она толком не помнила обстоятельств того дела (а в школе им современную историю вычитывали хреново, махнули на нее рукой под конце четверти… в университете же был зачет, а не экзамен), но на всякий случай с Гансом согласилась.

К счастью, гражданский парламент объявил амнистию всем участникам, кроме нескольких генералов-приближенных фюрера, и никаких служебных последствий это для Ганса не повлекло. Хуже другое: во время мятежа его сильно ранили в ногу, и ногу пришлось отнять. Пока он валялся в госпитале, он уже думал, что придется переквалифицироваться в кабинетные работники — знакомые в аппарате были, обещали помочь, — потому что денег на автопротез у него не было, а с обычным что из него за солдат… да и к автопротезу надо еще привыкнуть.

Так или иначе, грянул вдруг новый совместный проект армии и какого-то гражданского предпринимателя (хотя вроде бы тоже бывшего военного), Армстронга. Многие части этого проекта были засекречены, но одну, напротив, если и не рекламировали широко, то, во всяком случае, сообщили всем заинтересованным лицам: некоторым военным (по их согласию, конечно) вживлялись за счет охранки автопротезы, и они могли нести службу по-прежнему. Только вот автопротезы были особые: с оружием… Так что никакой тебе штабной работы, чтоб государственные деньги зря не пропали! В шутку они прозвали этот проект «инвалиды на передовой». Однако автопротезы по нему получили многие, в том числе и Ганс.

— А пока валялся в госпитале, — рассказывал он, — делать было нечего, так что я читал книжки разные… И вот, когда я наконец выписался, я сразу подал прошение, чтобы мне разрешили держать экзамен на государственного алхимика. И на сей раз я его сдал… Тем более, что и война началась, прием облегчили… Полным-полно недоучек оказалось. Потом, кстати, после войны на переаттестации многие вылетели в так называемые «почетные»: пенсия у них побольше, чем у обычных офицеров, но и только… Может, и я вылетел бы… Да только меня еще до окончательной демобилизации вышибли.

— Не хотите, не говорите, — быстро сказала Мари.

— Да ладно… чего уж там… В общем, во время войны жена моя сначала в Столице жила. А однажды приехала меня навесить. Вообще-то, это не полагалось, но… — Ганс чуть беспомощно улыбнулся. — Молли никто был не указ. И… заболела гадостью какой-то. Чем только у нас на фронте не болели. Положили ее в больницу, а там какие-то осложнения начались, а лечили сами знаете как… — Мари кивнула, потому что действительно знала: после смерти родителей у нее началась нервная горячка, и она тоже несколько недель провалялась в больнице. — В общем, она умерла… Я прямо как с катушек слетел. Места себе не находил. Ну и… не додумался ничего лучше, как попытаться ее оживить.

— Человеческая трансмутация? — Мари наморщила лоб. — Это же преступление!

— Да, — он кивнул. — Но я готов был понести любое наказание, если Молли снова будет со мной. Я все бы отдал… все, что угодно… — он на миг задумался. — Но… не судьба. В общем, мне, можно сказать, повезло… — он хмыкнул. — Я как-то напился, и… ну, не то что разболтал о своих намерениях, а так, намек дал. Один мой сослуживец услыхал и донес куда следует. И было бы мне совсем туго, если бы офицеры, которые расследовали дело, мне не посочувствовали. Они совсем отмазать меня не смогли, но помогли представить дело так, как будто я просто свихнулся и занимался всякой чушью… Поэтому меня не посадили. Просто вышибли… И даже пенсию небольшую платят, — он скривился. — Ну а… мне эти парни рассказали по секрету… за чаем, как сейчас помню. Знаете, Мари, обычно самые страшные вещи говорят за бутылкой, но они вообще алкоголя не употребляли… это на войне-то!.. Короче, на самом деле я очень близок был к успеху. И если бы я попробовал, у меня могло бы получиться.

— Но тогда почему… — Мари не договорила. А у самой мелькнуло в голове: «Неужели возможно?! Мама… папа…»

— Почему я все-таки не попробовал? — Ганс внимательно посмотрел на нее своими бесцветными, опаленными глазами. — Потому что они рассказали мне, какова цена… и какова награда… помните, как там, у классика: «Бывает ли награда хуже ада?» Если бы это требовало моей смерти, меня бы это не остановило: Молли в тысячу раз больше заслуживала жить, чем я. А мне все равно жизнь без нее была не в жизнь. Но потому и запрещена человеческая алхимия, что, даже если обменяешь жизнь на жизнь, все равно не получишь ничего… В лучшем случае выйдет монстр. Вы смотрели «Франкенштейна»? Такая вот страшная арифметика.

— Почему же об этом никогда не говорят?

— Потому что все равно найдутся идиоты, которые все равно решат, что у них получится или что для них закон не писан. Проще совсем о человеческой алхимии не упоминать… во всяком случае, до сих пор так считали. Я с этой точкой зрения не согласен. Замалчивание ведет только к ненужным жертвам. И те офицеры тоже так не считали. Рассказывать теорию, конечно, не стоит. Но о последствиях люди знать должны… Кстати, они потом даже сумели свои исследования частично обнародовать. При фюрерах Брэдли или Амато их бы за это посадили, а книгу бы изъяли из печати, как пить дать, но сейчас времена не те.

— Какую книгу? — не поняла Мари.

— Они книгу написали. Широко известна в узких кругах, что называется. Формулы не излагают, само собой, а вот некоторые теоретические выкладки, из которых следует сама плачевность опыта — вполне… Да вот она, мне ее друзья прислали из Столицы. Та, что в суперобложке.

Это, конечно, была «Проблемы нематериальной трансмутации и некоторые аспекты правила равноценного обмена» Элриков. Мари эту книгу еще в первый раз запомнила: чтобы родственники вместе писали художественные произведения, она встречала (да вот Дюма взять), а научные труды — нет.

— Отец и сын, что ли? — удивилась она. — Фамилии одинаковые.

— Почему? — удивился в свою очередь он. — Братья… Я же говорю, вместе со мной служили во время войны. Правильные парни. Хоть и пацаны совсем. Да ты почитай, если хочешь. Интересная книжка, и язык легкий. Понятна и не специалисту, а никаких тайн они не выдают. Осторожничают. И правильно, так и надо осторожничать. Дело-то не просто так, тут человеческие жизни завязаны.

Мари тогда, естественно, отказалась. Алхимия ее совершенно не интересовала. В школе Мари считала (и совершенно справедливо), что у нее просто на это мозгов не хватает. Пробовала она как-то одну книжку почитать, для начинающих, и сразу запуталась. Ей стало немного интересно, когда об этом заговорил Хромой Ганс — просто чтобы понять его — но вообще ей самой, Мари Варди, алхимия сроду была не нужна. Ну совершенно. И на том, о чем он рассказывал — на человеческой трансмутации и всем тому подобном — лежал какой-то странный оттенок… гадливости, что ли? Чего-то излишнего. Без чего в человеческой жизни можно обойтись. Мари не верила в Бога, но если бы ее как-то попросили бы объяснить понятие «грех», она, пожалуй, сказала бы, что вот эти самые штучки с оживлением мертвецов больше всего в понятие «грех» вписываются. Ну не должен человек вмешиваться в такие вопросы. Не место ему тан. Как лягушке не место под камнем в пустыне. Лягушка все-таки не ящерица, у нее и хвоста нет.

Ну вот, теперь Гансу угрожала опасность. Мари не смогла помочь ему в прошлые два раза, когда деревенские явились к нему с обыском, а второй раз даже избили его. Она ни о чем не знала, только потом Альберт и Курт ей сказали. Сейчас Мари твердо намеревалась что-то сделать. Она понятия не имела, как собирается помогать, но и не помочь было тоже нельзя. Деревенские были настроены всерьез, она это знала. Могут и убить. А что? Очень даже запросто. Только вот детей этим не вернешь, потому что Ганс, конечно же, не знает, где дети. Знал бы — уж точно сам нашел. Или ее бы позвал.

Мари понимала, что, стоит ей вступиться за Ганса, как и ее не пожалеют. Хоть она и женщина, и врач, и много сделала здесь, но все-таки человек чужой. Пришлый. И с женщинами местными не поладила. Поэтому вполне может быть, что ее тоже прибьют и там же закопают. И когда наконец прибудет уполномоченный из Столицы для расследования, или даже целый отряд, которого ждут с минуты на минуту, ох и много пота придется им пролить, чтобы установить истину! Только вот Мари уже не будет. Ляжет она в сырую землю, под каким-нибудь неприметным холмиком, и концов не найти, и никто даже на ней не установит камень с именем и скупыми цифрами 1909–1934… Стоп, хватит! Отставить истерику! Может, все еще обойдется. И Квач с ней… Квач ее в обиду не даст, верно, псина?

Квач гавкнул, будто услышал ее мысли… Да нет, не мысли он услышал! Просто добрались они до места, наконец. До дома Ганса. И хозяин вышел им навстречу… если это можно назвать шагом. Он не шел, а скорее ковылял. В прошлый раз кто-то врезал ему под ребра, и он теперь ходил, согнувшись. Мари прописала ему компресс и показала, как делать, но она не была уверена, что он выполняет хоть какие-то ее предписания.

— Ганс! — крикнула Мари еще издалека. — Ганс, уходите, быстро! Они нашли совершенно ужасную вещь! Они будут вас убивать!

— Спасибо, доктор, — Ганс улыбался. Весьма мрачно, но улыбался. — Меня уже предупредили.

Вслед за ним из дома вышел Курт. Он чуть не плакал.

— Я уговаривал его! — воскликнул, обычно такой гордый, мальчишка. — Уже всяко уговаривал! А он не идет! Ну никак!

— Дом бросать? — усмехнулся Ганс. — В прошлый раз еле смог книги после этих варваров восстановить. И куда я, к чертям собачьим, пойду, когда Грета пропала и непонятно где? В жизни от всякой паскуды не бегал.

— Курт, Альберт, уходите, — сказала Мари. — Нечего вам присутствовать.

— Ни за что! — воскликнул Курт.

— Извините, но ни в коем случае, — интеллигентно произнес Альберт.

— Уходите, быстро! — сурово крикнула Мари. — Ну! Все, шутки кончились! Вы думаете, вы нам чем-то способны помочь против ваших деревенских?!

— Там же дедушка! — неуверенно возразил Курт. — И Альбертов папа… и гретин дядя.

— Вот как раз потому, что это твой дедушка, и Гретин дядя, они нас не пощадят! — воскликнула Мари. — Ты понимаешь, тупая ты башка, что это долг наш, взрослых, защищать детей! И что если мы не можем его выполнить…

— Защищать, а не обзываться! — набычился Курт. — И вообще…

— Вы не хотите, чтобы мы видели, как вас будут убивать? — спросил Альберт, и от этого тихого голоса Мари бросило в дрожь.

Блин, детишки смышленые не по годам!

И тут Квач подобрался и зарычал на мальчишек. Как будто понял что-то.

— Вот! Даже Квач понимает! А ну-ка, брысь! — сурово сказала Мари. — А то влетит вам от родственников.

— От отца не влетит! Он тоже считает, что Ганс не виноват! — возразил Альберт.

— А мне пускай влетает, — Курт тряхнул темной челкой. — Я уже деду говорил: если он меня пальцем тронет, я из дома сбегу! Уйду в Столицу, и стану знаменитым! Как Стальной алхимик!

— Это что еще за глупости?! — вскричал Ганс.

— Это кто еще такой?! — вскричала Мари одновременно с ним.

Но ответить мальчишки не успели. Потому что Квач зарычал опять, и стало понятно, что это не на мальчишек, а на появившихся людей. Шли они громко, даже удивительно было, как в пылу спора Мари и Ганс не заметили их раньше. Да… все верно. Практически весь мужской состав деревни. С вилами и факелами — уже начинало темнеть. Распаленные, напряженные лица, яростные глаза…

Они обступили полянку, высоко подняв факелы. Маленький пятачок земли, на котором стояли пожилой инвалид, женщина, собака и двое пацанов.

— Курт, хулиган ты эдакий, ты чего тут делаешь?! — воскликнул мельник. Был это высокий тощий старик с орлиным носом, ничуть не похожий на крепенького, коренастого Курта. — Иди сюда, щас же!

— Не-а, не пойду! — храбро крикнул Курт, только голос сорвался. — Вы Хромого Ганса будете убивать!

Мельник только поморщился брезгливо.

— Иди сюда, получишь ты у меня, — сухо сказал он. — И дружок твой пусть тоже идет.

— Действительно, мальчики, идите, — взял слово староста. Тоже в первых рядах, тоже глаза горят… действительно, ведь это башмачок его дочери нашли. Если мальчишки не врут. А с чего бы им врать?

— И вы идите, фройляйн Варди, — добавил он. — Не знаю уж, как вы здесь оказались, но…

Вот он, момент истины, Мари! Теперь еще можно уйти…спрятаться за спинами, и не знать, не чувствовать, не видеть… и остаться живой.

Квач тихо зарычал, приподнял верхнюю губу. «Тихо, тихо мой хороший, — сказала Мари вполголоса, машинально. — Рано пока… подожди чуть-чуть». Может быть, еще удастся договориться…

— Я здесь оказалась, потому что я, как врач, не могу спокойно смотреть, как люди нападают на беззащитного и невиновного! — воскликнула она. — Вы бы хоть улики предъявили!

Получилось, кажется, выспренно и неискренне. Да и голос у нее сорвался. Но… но что еще сказать-то? Книг она читала мало, все больше по специальности, юридической наукой вообще никогда не интересовалась. Откуда ей знать, что говорят адвокаты?! А страшно-то как, страшно… ведь эти люди еще недавно с ней на улицах раскланивались. И почему у них такие ужасные лица? Да, они разгневаны и напуганы, они бояться за участь детей, и их терзает ярая ненависть к тому, кто мог сделать что-то плохое с Анитой и Гретой и мальчиками. Но ведь Мари тоже мучают все эти чувства! А она не собирается ломать и крушить все подряд только потому, что подозревает кого-то. Так просто нельзя поступать. И она будет сильной. Она даже в приюте не трусила, когда девчонки хотели побить всей спальней…

Правда, девчонки не бросались всем скопом. Выходили по одной. И Мари, тогда, помнится, отделала всех… Последняя расквасила ей нос, но и только. Кит все равно сказал, что она будет «его девочкой», даже несмотря на нос. Он сказал, ему нужна была сильная…

Мари внутренне улыбнулась воспоминаниям своего несчастливого детства. И встала в боевую стойку.

— Будете убивать его — убивайте и меня! — крикнула она.

«Ну, пацанов-то они пощадят», — успела она подумать.

Кажется, мужчины заколебались. По крайней мере, какая-то тень сомнения появилась на лицах. Может быть, все еще и обойдется… Главное, не думать много. Надо войти в такое спокойное умиротворенное состояние, все видеть, все чувствовать, все замечать… как учил Тренер.

— Ведьма! — сквозь ряд протолкалась высокая, растрепанная женщина в пыльном платье. Глаза ее безумно горели, и Мари даже не сразу узнала фрау Лауген, жену старосты. В руках она держала что-то страшное… ну да, детскую ножку, обутую в кокетливый башмачок. Недавно в лавке у молочника фрау Лауген как раз хвасталась кумушкам, что муж привез из Столицы такие обеим дочкам: старшей Кирхен и младшенькой Аните. — Ведьма! Ты с ним заодно выходит! Может быть, ты наших детей и сгубила! Аниточку мою! Доченьку! — она завопила последнее слово с надрывом, и толпа мужчин расступилась вокруг нее. А Мари почувствовала, как все это страшно… неправдоподобно страшно. И темнее уже… То, что темнело, казалось почему-то особенно жутким. Словно днем было бы легче.

— Выходит, сначала я просидела две ночи рядом с Анитой, пытаясь сбить дифтерит, а потом заманила в лес и отрезала ногу, да?! — крикнула Мари. — Ну, значит так оно и было! Давай, давай, хочешь моей крови, женщина?!

Мари знала, что она говорит неправильно. Знала, что нельзя провоцировать толпу, иначе лавина страшных лиц, и горечи, и злобы обрушится на нее… вот толпа уже покачнулась, и люди… это будет страшно. Это будет страшнее, чем погибать под завалом, где не вздохнуть.

«Устала я, — подумала Мари. — День был суматошный. Поспать бы сейчас».

Смерть ее почему-то не пугала. Ганса было жалко. Вот уж человек невезучий… И Квача. Это ли симпатичные цивилизованные селяне середины двадцатого века?.. Как они потом друг другу в глаза смотреть будут?..

А может, до смерти не убьют? Может, всего только покалечат?..

Ага, «всего только»…

— Тогда уж убивайте меня, — произнес спокойный, уверенный и приятный голос. — Убивайте-убивайте. А потом ждите в гости все управление МЧС с министром во главе.

Спокойно, словно клипер бушующее море, плечом вперед, толпу рассек человек. Сделал несколько шагов по поляне, встал рядом с Мари. Был он высоким, хотя и не великаном. Просто высоким. Длинные светлые волосы собраны в хвост на затылке. Короткая светлая бородка аккуратно подстрижена. Очки-половинки слегка поблескивают в свете факелов. Лицо приятное, даже очень. Славное. Мужественное такое. Раньше Мари думала, что настолько приятные лица бывают только у ведущих киноактеров в каких-нибудь «производственных романах» (вот только длинные волосы эти актеры редко носят, да и очки), в жизни и не гадала увидеть. А вот… довелось. Взгляд карих глаз поверх стеклышек — он только очень быстро скользнул ими по Мари, но она успела уловить их выражение — девушку поразил. Там была твердость, спокойная решимость, и в то же время легкая тень тщательно подавляемого испуга… успела мелькнуть в них и какая-то доля теплоты и участия, как будто он умудрился сказать: «Не бойтесь, фройляйн, все будет хорошо». Мари даже показалось, что она услышала эти слова.

Ах нет, точно услышала: он их вслух произнес.

Откуда он взялся?.. Она его никогда раньше не видела в деревне… Но держится очень уверенно.

— Ты кто такой?! — злобно воскликнул мельник. — Еще один заступала?!

— Альфонс Элрик, специальный инспектор МЧС по особо серьезным происшествиям к вашим услугам, — мягко, очень вежливо произнес человек. — Пока, знаете ли, не вижу никаких особых показаний к суду Линча. Тем более, что он, по законам Аместрис, вообще-то запрещен.

«Элрик» — фамилия толкнулась в голову Мари чем-то страшно знакомым, но она не смогла вспомнить, где она ее раньше слышала.

— Инспектор? — недоверчиво воскликнул староста. — Из Столицы?

— Оттуда, оттуда, — весьма дружелюбно произнес человек. — И, смею заметить, министерству не понравится, если его Чрезвычайных Инспекторов будут чуть что избивать.

— Не верьте ему! — вдруг громко крикнул Отто, водитель. — Я его до деревни довозил! Он статистик какой-то, еще расспрашивал про Ганса! Он в одним с ним полку служил, во Втором Специальном! Все они одной ниточкой вязаны!

И старостина жена, словно по сигналу, с диким воем кинулась на них.

…Старостиха напала как раз на инспектора. Он как-то ловко провернул ее мимо себя и буквально уложил на землю, очень мягко. Мари еще успела это увидеть, потому что на нее как раз напал мельник с вилами. Она успела поймать его вилы и крутануть вокруг себя — сделала именно так, как учили на тренировках. Попыталась ударить, но Курт вцепился в деда с воплем: «Не тронь Марихен!», и она промахнулась. А тут на нее налетел еще кто-то, она даже не разобрала, кто. С косой. Мари рубанула по косе ребром ладони, и даже не успела удивиться, что палка разлетелась на два куска — такое у нее обычно не получалось. От страха вышло, по всей вероятности. А потом она неловко крутнулась на пятке, и полетела в траву, успев подумать: «Ну все!»

Не все. Альберт схватил ее за плечи, закричал «Марихен, поднимайтесь!» Лаял Квач. А в голове у Мари все смешалось…

— Прекратить! — яростный крик взметнулся над поляной. Это кричал инспектор Элрик. Чуть расставив ноги и согнув их в коленях, он стоял между Мари, Хромым Гансом и деревенскими — защищал. В руке у него были отобранные уже у кого-то вилы, по щеке текла кровь, и казался он сейчас почему-то страшным.

— Всем хватит! — крикнул он снова. — Хватит слушать истеричную, убитую горем женщину! Я — действительно чрезвычайный инспектор Элрик!

— Он действительно инспектор! — теперь на поляну из последних рядов, тяжело дыша, пробился толстенький сержант Вебер. Сержант тяжело дышал, одежда его была в грязи, словно он несколько раз падал. — Он…действительно… инспектор…

— Но я и впрямь представился статистиком, — уже очень спокойно сказал инспектор, — чтобы панику не возбуждать раньше времени. Я действительно служил когда-то во Втором Специальном. Но полк большой, и господина Ганса Шульмана я встречал только по служебным делам. Однако если вы сомневаетесь в моей объективности, можете послать запрос. Вам пришлют нового инспектора. Через несколько дней, — он мрачно улыбнулся. — А я, разумеется, составлю отчет. Подробнейший.

Люди молчали. Люди опускали вилы. Люди сжимали кулаки и отводили глаза.

— Вы можете не волноваться, — вновь повысил голос инспектор. — Если Ганс Шульман, он же Хромой Ганс, действительно повинен в этом ужасном преступлении, то он понесет справедливое наказание. В этом вы можете быть уверены. Я слов на ветер не бросаю.

— А откуда мы тебя знаем? — спросил кто-то.

Но это уже было просто так.

Фрау Лауген сидела на земле и рыдала. Башмачок она из рук так и не выпустила. К ней подошел муж, обнял за плечи и повел домой. Мари подумала, что, вообще-то, ей надо подойти к ним и посоветовать им какие-то капли… ну хоть пустырник… И отобрать ногу, и похоронить, что ли… А потом решила, что это ни к чему. Да и меньше всего ей сейчас хотелось с ними заговаривать.

Люди расходились. В тишине особенно звонко прозвучал подзатыльник, который Франц Вебер дал сыну Альберту. Мельник с внуком уходили вместе, не глядя друг на друга. Людям было стыдно.

— Ну, вот, опять вы, — хрипло сказал Хромой Ганс. — Снова меня спасаете, майор Элрик…

— Я ушел с действительной, — покачал он головой.

— Все равно, майор. Спасибо вам.

У Ганса были глаза как у узника, которого помиловали перед эшафотом — заменили повешение на пожизненное заключение.

— До настоящего «Спасибо» еще далеко, — грустно сказал инспектор-майор. — Надо в самом деле выяснить, что с детьми происходит. Сами-то вы что думаете?

— Я? — Ганс снова закашлялся. — Я ничего не думаю… Грета ко мне ходила. А потом перестала ходить. Я ничего не знаю. Про этих двух других мальчишек, Петера и Михаэля, я вообще… ни сном ни духом. Видел их, может, раза два. Они меня дразнили, когда я в лавку ходил. А те, которые в соседней деревне утонули… вообще ни разу в жизни…

Он схватился за грудь и согнулся пополам.

— Что с вами? — Мари попыталась взять его за плечо и почувствовала, что у нее дрожат руки. — Вы в порядке?

— Практически, — хрипло сказал Ганс. — Это пройдет. Вы не волнуйтесь, Мари. Идите. Надо вам перевязать майора… щеку зашить. И с ногой у него что-то.

— С ногой пустяки, — возразил майор. — Очки они разбили… вот это плохо. Это мне девочки подарили. А с ногой я сам виноват. Совсем драться разучился.

— Вы не разучились драться, — сказала Мари. Сказала правду, ибо она вспомнила, что видела это. — Вы начали наносить очень сильный удар, но в последний момент сдержались, потому что это был мельник, а он старик. Зря. Мельник еще крепкий.

— Может быть, и зря, — согласился майор Элрик. — Но, знаете, как-то не привык воевать с гражданскими. Да и с военными что-то не очень.

Он улыбнулся почти беспомощно.

И Мари почувствовала что-то странное в сердце. Захотелось, чтобы он улыбнулся не просто так, а конкретно ей.

Мари прикрикнула на себя. Сейчас не время таять от каждой мужской улыбки. Сейчас время… время работать…

Хромой Ганс скрылся в доме.

Мари нерешительно направилась за ним.

— Не пущу! — раздался грозный окрик из-за двери. — Мари, даже тебя не пущу! А Майора Элрика и подавно! Мне надо побыть одному! Слышите?! Что такого странного, что старику надо побыть одному?!

В лесу почти совсем стемнело. Синие, длинные влажные тени легли на мокрую траву. Воздух был серовато-голубой, очень густой и красивый. Когда все стихло, стало слышно, как поют сверчки и квакают где-то недалеко лягушки. А вообще лес был тих, только листья шелестели.

— Возможно, сегодня соловей запоет, — невпопад сказала Мари.

— Я соскучился по соловью, — в тон ей заметил инспектор с окровавленной физиономией. — Сто лет дома не был.

— Майор, шли бы вы в самом деле к доктору, — со вздохом сказал Франц Вебер. — Она вас перевяжет…

— Да, думаю, это необходимо, — он провел рукой по лицу, поморщился и с некоторым удивлением посмотрел на кровь на ладони. А потом добавил невпопад, но с чувством. — Боже, как хорошо, что моего брата здесь нет!

— Угу, — подтвердил Вебер со вздохом. — Жертвы были бы, это точно. А так все практически обошлось. Спасибо вам большое, майор.

— Не за что, Франц. Это моя работа.

— Пойдемте уже, — сказала Мари, которой надоели все эти разговоры. Мужчинам дай волю, и они будут болтать до посинения. Или уж по крайней мере до того, пока не взойдет луна.

Они шли домой через холм. Инспектор и Вебер обсуждали похищения, Альберт тоже иногда вставлял словечко в разговор. Мари шла впереди, вела на поводке грустно поскуливающего Квача (он не вступил в драку с самого начала, испугался вил, и теперь тяжело переживал свою трусость) и старалась, чтобы плечи у нее не дрожали. Ей не верилось, что все произошло по-настоящему… И все-таки оно произошло.

Как же она устала…

А еще несколько дней назад все было так прекрасно… Скорей бы нашлись эти дети…

Почему-то Мари была уверена, что инспектор найдет.

— Так вы думаете, что, примени вы алхимию, они бы совсем обезумели? — спросила Мари инспектора.

— Да, конечно, — Альфонс Элрик кивнул. — Они ведь знали, что Шульман — алхимик. И тогда на расследовании можно ставить крест… Хотя мне и так любопытно, что я здесь могу нарасследовать. Никто ничего не знает, — он зевнул.

— Спать хотите? — участливо спросила Мари.

— Да…

— Если хотите, я вам в изоляторе постелю. Там нормальная кровать.

— Да я вроде как у сержанта остановился… и чемодан там остался… — майор с сомнением глянул в окно, потом зевнул еще раз.

— Вам же бриться с утра не надо? — спросила Мари. — Бритва не нужна. А душ и у сержанта на улице.

— Действительно, — Альфонс Элрик зевнул в третий раз. — Только я не хотел бы злоупотреблять вашим гостеприимством…

— Никакого злоупотребления, — фыркнула Мари. — Медпункт — одна половина дома. Мое жилье — другая. Ничего страшного. А вам с вашей ногой лучше лишний раз по улице не ходить. У сержанта с женой трое детей, у них и так места мало.

— Значит, так тому и быть, — улыбнулся бывший майор. Мари в очередной раз подивилась тому, какая у него приятная улыбка. Она бы и не подумала, что у живого человека может такая быть.

И Мари ушла готовить постель.

Бонусы:

* * *

Курт: Я поеду в Столицу и стану как Стальной Алхимик!

Мари: Это еще кто?!

Курт: Как?! Вы не знаете, кто такой Стальной Алхимик?!

Альберт: Ладно, я вам дам диск погонять…

-

Мари: Это еще кто?

Ганс: Мари, вы что, в детстве газет не читали, радио не слушали?..

Мари:…Мммм… нет.

Ганс: А что вы делали?

Мари: Ну, в психиатрической лечебнице лежала, книжки читала всякие… там Карла Маркса, маркиза Де Сада, Джеймса Джойса… С тех пор читать не люблю. А потом в приюте мне вообще не до того было, мы за жизнь сражались… Ганс, мальчики, куда вы?

* * *

Мари: Каждый сельский врач должен знать карате! Черный пояс так хорошо смотрится с белым халатом…

Ал: Ты что, из спецназа?

Мари: Нет, из детдома. Понимаешь, у нас там половина ребят потом в организованную преступность ударилась.

Ал (поднимая глаза к небу): Мадоши-сенсей, вы уверены, что мне обязательно на ней жениться?..

* * *

Ал: Все по Фрейду, судари мои, все по Фрейду… Мне нравятся высокие темноволосые женщины, которые хорошо дерутся и носят белые халаты. Ну что ж, если бы мне нравились маленькие блондинки в красном и с отвратительным характером, это было бы тревожней…

Глава 3. Бессонная лунная ночь

Вечер был исключительно хорош… наверное. Там, за окном, и сверчки пели, и луна светила где-то в высокой поэтичности над мохнатым лесом. И лягушки квакали. Да, лягушки — это очень важно. Они многое добавляют если уж не к красоте ночи, то к звуковому оформлению — точно. Но вот беда: Мари было уж никак не до них.

Она лежала в кровати и понимала, что не уснет.

Муторно ей было. Все никак из головы не уходила поляна, и люди, и выражение их лиц. Она же всех их знала… ну, по большей части. Нет, Мари было не привыкать, что ее знакомые вдруг шли на нее всем скопом войной — но то было в приюте. И даже там такого уже не случалось после того, как она попала под покровительство Кита. Когда Мари удалось из приюта вырваться, она решила, что уж тут-то и начнется «нормальная жизнь», где такому просто не место. Выходит, место есть, и еще как?.. Выходит, никакой разницы между «дном» и так называемыми «почтенными гражданами» нет вовсе? Везде одно и то же?

Нет, наверное, разница все-таки есть. Должна быть. Обязательно должна быть. Просто ситуация была стрессовая. Это еще мягко говоря.

Мари не спала и думала о том, убивала бы она сегодня или нет, чтобы спасти свою жизнь. Наверное, убивала бы… но отличалась бы она тогда чем-то от тех, кто просто так, походя, прервал жизнь ее родителей, вот вопрос?

Мари не спала, и старалась не заплакать, не впасть в истерику и не жалеть себя, потому что знала: ни к чему хорошему это не приведет.

Мари не спала, и прислушивалась к мужскому дыханию за стеной. Не прислушивалось: инспектор Элрик не храпел. Дышал тихо, ровно — а такое попробуй расслышь через толстую стенку из фанеры в два слоя! Хорошая стена… Уединение дает, а все сколько-нибудь громкие звуки пропускает: если бы что-то случилось с больными в лазарете, Мари сразу бы прибежала. Но за те два года, что она здесь работала, лазарет ни разу не заполнялся полностью (а стояло там всего три кровати) и никогда не заполнялся надолго.

С другой стороны, Альфонс Элрик не был болен. Раны его были не опасны, он просто устал, и вовсе не требовалось Мари вострить ушки насчет каждого шевеления за перегородкой.

Но она вострила. Не так уж часто за последние годы в одном с ней доме оказывался молодой обаятельный и сильный мужчина… такой, чтобы нравился… такой, чтобы вызывал интерес. И вот, пожалуйста, — спит за стенкой.

«Прекрати, Мари. Кошачья твоя натура!» — выругала она себя.

Не помогло. Все равно думалось, и думалось о разном, и думалось о всяком. А кроме того, вся эта кипучая смесь непонимания, обиды, ненависти, страха, дикой, ломящей усталости, от которой звенело в висках и нервным румянцем горели щеки — все это сплелось в голове у Мари в один безразмерный, вспухший ком — не выкинуть. Вот и лежала она смирно под одеялом, стараясь дышать ровно — ровнее, чем ее нечаянный гость, которого-то уж точно никакие неподобающие мысли не мучили (а жаль!) и смотреть, как синевато-серебряный лунный свет проникает в окно, оставляет пятна на дощатом полу, и потом… И потом мысли путаются, и в серебряном луче появляется Хромой Ганс с маленькой Гретой на руках, и уходят они куда-то, вверх, вверх, в вымороженное небо, и только снег… помилуйте, откуда снег, лето красное на дворе!

А потом из-за перегородки донесся короткий, сдавленный крик и вслед за ним что-то, похожее на рыдания.

Мари с кровати как подбросило. Она сообразила, что все-таки начала засыпать, но это уже ничего не значило — девушка торопливо схватила с гвоздя халат, накинула поверх ночной рубашки, бросилась к двери… чтобы попасть в лазарет, следовало пройти по коридору, потом зайти в соседнюю дверь. Она так и сделала, и еще с порога увидела, что ничего страшного не случилось: ее пациент просто увидел дурной сон. Он метался на кровати, из-за стиснутых зубов доносились рыдания, руки судорожно сжимали простыни… Однако глаза его были закрыты, и проснуться он почему-то не мог.

— Господин Элрик! — Мари кинулась к нему. — Господин Элрик!

Она схватила его за голое плечо (простыня, которую она ему по летнему времени дала укрываться, скомканная, валялась на полу, а спал он, как и следовало ожидать, только в нижнем белье), тряхнула как следует. Он только выгнулся сильнее и застонал снова. Она испугалась, как бы не разошелся шов на щеке, который она вот только что зашила, и это опасение прибавило ей сил.

— Господин Элрик! — опять крикнула Мари, и затрясла его на сей раз гораздо сильнее. — Проснитесь! Да проснитесь же!

Теперь ее усилия принесли некоторый результат: инспектор расслабился, выпрямился, задышал ровнее, открыл глаза. К удивлению Мари, они были полны слез.

— Что я?.. — он сел. — Что я наговорил? Это был кошмар?

— Не волнуйтесь, это был только кошмар, все уже в порядке, — произнесла Мари как можно мягче. — Вы ничего не сказали, честное слово. Стонали только.

— Я вас разбудил? — он осторожно взял ее руку и сжал. — Извините, пожалуйста. Я не хотел…

— Нет, что вы, я не спала, — мягко сказала Мари. — Никак не могла заснуть… Знаете, наверное, тоже подсознательно боялась, что будут сниться кошмары… после сегодняшнего.

— Вы говорите о драке, да? — он бросил короткий взгляд в окно. — Счастливый вы человек, Мари. Вам редко приходится сражаться.

— Сейчас — да.

— Раньше доводилось? — он смотрел на нее прямо и сочувственно, и Мари стало ясно: уж он-то понимает, что значит «доводилось». Да с самого начала ясно было, что он «понимает». Этот человек вообще как будто мог понять абсолютно все.

— Не будем об этом, — уклончиво сказала Мари. Она испугалась на миг, что сейчас действительно расскажет все-все, останется совсем беззащитной. А хотелось… Но смысл?.. Он все равно уедет через несколько дней, а она, Мари Варди, останется тут. Не стоит разрушать стену молчания, ибо это хоть иллюзорная, но защита. — Расскажите, что вам снилось, — предложила она. — Если это не секрет, конечно.

— Какой там секрет, — он усмехнулся. — Да вы садитесь, что вы стоите…

Мари села на край кровати; инспектор спохватился, подобрал с пола и накинул на себя простыню.

— Мне снилось, что я лежу тут на кровати и не могу заснуть, — сказал он. — Это… давний мой кошмар, и к нему уже привык. Знаю, как бороться. Надо просто терпеть… Понимаете, ничего не происходит, просто я лежу, и заснуть не могу. И знаю, что никогда не смогу, и это будет тянуться целую вечность: все люди будут спать, и видеть сны, а я один — только эту мертвую ужасную луну… Терпеть луну не могу, честное слово, — неожиданно признался он. — А потом я чувствую, что тело мое начинает распадаться. Ржаветь и рассыпаться в пыль…

— Ржаветь? — переспросила Мари, готовая улыбнуться.

— Да, — тон его был серьезен. — Именно ржаветь… Я этого не чувствую, только вижу, и это-то и есть самое страшное. А потом я совсем рассыпаюсь на куски, но видеть ничего не перестаю… И тут входите вы. Одетая в саванн. Вы подходите к окну, и начинаете смотреть на луну. Вы вся в лунном свете. Я хочу крикнуть, чтобы вы ушли и не были здесь, что это опасно, но вы не слышите… А потом вы превращаетесь в мраморную статую, и вас оплетает плющ…

— Здесь вы и кричали? — тихо спросила она его. — Господин Элрик…

— Разве я не просил звать меня просто Альфонс? — удивился он. — Ну, в неофициальной обстановке, конечно… Или даже просто Ал. Так меня друзья зовут.

— Ал… — она как будто попробовала это имя на вкус. — Коротко… Но оно и к лучшему. Я не люблю излишества.

— Я тоже, — он улыбнулся.

— Этот сон… вам часто такой кошмар снится? С вариациями?

— Да, — он кивнул. — Только обычно там… не вы. И я все равно никак не могу привыкнуть. Я только научился это скрывать… мои родные ничего не знают.

— Вы сможете теперь заснуть? — тихо спросила она его.

— Не волнуйтесь за меня. Это не так страшно, как может показаться… в мире действительно есть вещи похуже, чем страшные сны.

— Разумеется, — кивнула Мари. — Есть страшная явь.

И тут до нее дошло, что она все еще не вынула руку из его руки.

— Если вам тоже тяжело заснуть, — он говорил почти шепотом. — Может быть, составите мне компанию еще немного?.. Пожалуй, можно включить свет и поставить чайник.

— А можно и не включать, — улыбнулась Мари.

— Можно, — согласился он.

Тогда Мари наклонилась вперед и коснулась губами его губ. «Что я делаю? — мелькнуло у нее в голове. — Столичный инспектор! Еще решит, что я его соблазняю!» Но, во-первых, она знала: ничего страшного. Во-вторых: она на самом деле его соблазняла… В конце концов, имеет она право раз в жизни позволить себе…

Прикосновение губ должно было быть совсем легким, но почему-то — и отнюдь не по вине Мари — таковым не оказалось. И вообще, она обнаружила, что ее крепко прижимают мужские руки — а прижимают, естественно, к мужской груди. Полузабытое ощущение было донельзя приятным… можно сказать, даже каким-то особенно приятным. Каким-то не таким. Словно бы все по-другому.

— Мари, вы… — прошептал инспектор. — Вы — это самое удивительное, что я встречал.

— Вы меня знаете только несколько часов, — с улыбкой возразила она.

— Этого достаточно, — серьезно сказал Альфонс Элрик. И снова поцеловал ее — на сей раз, глубже, чем в прошлый раз. А когда поцелуй закончился, она сказала:

— Пойдемте ко мне… Там будет удобнее…

Когда все закончилось, луна уже ушла. Мари лежала, обняв инспектора… о боже мой, все-таки тянет называть инспектором, хотя на самом деле это, конечно, не какой-то абстрактный чиновник, а ее Ал… так вот, она лежала, обняв Ала и думала о том, что уже очень давно не засыпала рядом с мужчиной. Впрочем, сейчас спать не хотелось, несмотря на то, что день получился из ряда вон длинный. Подумать только, еще с утра она отвозила в клинику старого Шульца, а с тех пор столько всего успело случиться!

— Мари, ты просто чудо, — шепнул ей Ал. И она поняла, что ему тоже спать не хочется. — Мне кажется, я всю жизнь тебя искал.

— Шов не разошелся на щеке? — спросила Мари с некоторой тревогой. — Не болит?

— Нет… Мари, я серьезно.

— Мы с тобой часов десять знакомы, не больше.

— Меньше, — ласково отозвался он. — Ну и что? Это не важно.

— А если я храплю?

— Зато я сплю крепко.

— А если я неряха?

— Не похоже.

— А если я скандалистка?

— К скандалистам я привык.

Короткое молчание. Затем Ал тихонько засмеялся.

— Что? — удивилась Мари.

— Я подумал, не собираешься ли ты сказать мне: «Слушай, на самом деле я — мужчина!», как в том старом фильме.

Мари засмеялась тоже.

— А что, — сказала она, не желая сдаваться. — Может, я здорово маскируюсь!

— Ну тогда ты тем более гениальна, — безмятежно отозвался Ал.

Мари приподнялась на локте и сердито посмотрела на него.

— И все равно ты уедешь, когда закончишь это дело.

— И тебя увезу. Если ты поедешь, конечно.

Мари почувствовала, что у нее голова сейчас закружится.

— Это что, предложение руки и сердца? — спросила она.

— Пока нет, — возразил он. — Чтобы делать предложение по всем правилам, нужно кольцо. А где я его сейчас возьму? Так что с этим придется подождать хотя бы до завтра… Или даже еще дольше… У вас же тут наверняка нет ювелирного магазина.

— С ума сошел, — произнесла Мари еще сердитее. — Кто же делает предложение девушке… — она хотела сказать «после того, как один раз с ней переспал», но выразилась мягче, — … в такой ситуации?

— Я делаю, — Ал улыбался. — Я же говорю, я тебя всю жизнь искал. Мне даже нравились всегда только женщины, которые были похожи на тебя. Только я этого не понимал.

Мари ничего не ответила. Она просто спрятала лицо у него на груди и попыталась понять, что она чувствует. Это оказалось очень-очень трудно. Нет, действительно, трудно. Она даже не могла понять, любит ли она его. Он, определенно, ей нравился, и вообще подобных ему мужчин она до сих пор не встречала, и… но все-таки чересчур скоропалительно все. Кроме того Мари знала, как быстро порой могут вспыхивать чувства, как легко их принять за настоящие, и как они потом могут исчезнуть, не оставив после себя ничего, кроме пустоты.

Против воли она спросила, хотя совершенно не хотела спрашивать ничего подобного:

— А у тебя много было женщин?

Она ожидала, что он уйдет от ответа — обычно, у мужчин его возраста в «любовных приключениях» недостатка не бывает. Но он сказал с какой-то грустью:

— Три.

— Что? — Мари показалось, что она ослышалась.

— Три, — повторил он. — Это в кого я влюблялся. А если ты говоришь об интимных отношениях, то только две.

— Да ты святой! — она снова приподнялась на локте и заглянула ему в лицо. Он был серьезен.

— Нет, просто застенчивый, — вот теперь — улыбнулся. — К тому же, за первую девушку мы сперва соревновались с братом. Совсем еще детьми были. В итоге, он на ней и женился. Но с тобой все по-другому.

И Мари не знала, что на это сказать. Она снова легла, и через какое-то время произнесла:

— Странно думать, что завтра будет день, да?

— Да, — она почувствовала, что он попытался кивнуть, но сложно кивать, когда лежишь. — И надо заниматься делами. Ну ничего. Сделаем.

— Сделаем, — со вздохом согласилась Мари. — Правда, я предпочла бы поспать не четыре часа, а подольше.

— Ты, главное, хоть эти четыре часа поспи. А то будешь болтать, не скоро еще заснешь.

— Кончай меня пилить! Сколько можно! — откликнулась она с притворной сердитостью, чем снова его рассмешила.

И, засыпая, Мари подумала: «Точь-в-точь как когда мы с Алом, его братом и еще одной девочкой играли с Квачем… нам было лет по десять, и Ал говорил, что мне пора домой, а то родители будут волноваться…» В полусне она еще удивилась своим мыслям: в ее детстве они с Алом никогда не были знакомы, да и не могли быть, если уж на то пошло: он на восемь лет старше. И Квача тогда не было. И родители погибли еще до того, как Мари исполнилось десять…

Но у снов свои законы… И вот уже маленькая Мари несется по зеленой траве, и ярко светит солнце, и рядом с ней бежит огромный белый пес, и родители ждут дома…

Глава 4. Знак

Как правило, Мари просыпалась от того, что ее будил Квач — тыкался мокрым носом в торчащую из-под одеяла пятку, жарко дышал в ноги, иногда даже тихонечко, забыв о чувстве собственного достоинство (с ним это случалось так часто, что Мари даже сомневалась, есть ли у него это самое чувство вообще), жалобно поскуливал, требуя завтрак… Короче говоря, происходила стандартная утренняя сцена, живо знакомая всем владельцам собак, если эти владельцы в свое время, конечно, не додумались держать животное во дворе.

«В конуру!» — мрачно обещала Мари каждое утро, иногда даже запуская в пса подушкой. Однако Квач подушку ловил зубами, а на угрозы не обращал ни малейшего внимания. Знал, что хозяйка не серьезно.

Мари, действительно, всерьез о депортации животного не думала — зачем, если он исполнял функции будильника гораздо лучше, чем старенький, подклеенный в нескольких местах аппарат, с отколовшейся пластиковой ножкой, замененной деревянной палочкой (Кит в свое время выстругал для нее) и фигурными стрелками — единственное, что у Мари сохранилось от родительского дома. Голосина у этого будильника был богатырский, но Мари за долгие годы привыкла и даже не вздрагивала, когда он начинал трезвонить. В лучшем случае, переворачивалась на другой бок. Живого и настырного Квача игнорировать было сложнее.

Сегодня Мари проснулась раньше собаки, чему немало удивилась. Еще больше она удивилась тому, что у ее пробуждения, строго говоря, не было никаких внешних причин. Еще даже по-настоящему не рассвело, комнату заливали неясные серые сумерки. То есть проспала она очень мало. Однако голова была совершенно свежей, как будто Мари, напротив, отлично выспалась. А еще у нее было ощущение, что вчера произошло что-то очень-очень хорошее, но она никак не могла вспомнить, что.

«Сейчас встану, почищу зубы и обязательно припомню, — подумала про себя Мари. — Только сегодня суббота… надо не забыть про альбом с фотографиями… Надеюсь, много пациентов не будет…» Она пошевелилась, намереваясь встать, и тут же обнаружила, что то теплое, к которому она прижималась, было вовсе даже не одеяло, а чье-то тело. Мари замерла, ошарашенная. Вот это новость!

И тут она вспомнила все события вчерашнего дня. И, особенно, вечера. Наконец-то в Столице откликнулись на просьбу прислать какого-нибудь инспектора, и прислали в высшей степени симпатичного инспектора Элрика, который дрался вместе с ней на поляне, потом починил разбитый Квачем столик, потом попросил называть его просто Альфонс, а потом они…

Мари приподнялась на локте и внимательно посмотрела на лицо все еще спящего мужчины. Он спал безмятежно, на спине — не то в самом деле так привык, не то чтобы ей было удобнее лежать головой на его плече — и, кажется, чуть улыбался во сне. Вообще, его лицо не выглядело ни детским, ни беззащитным, как это часто бывает у спящих. Оно было светлым и каким-то грустным, это правда, но не мягким и даже не застенчивым, каким могло показаться при первой встрече. Оно было… да, вот именно, очень мужественным и одновременно очень добрым. И не просто приятным, а даже красивым. Борода — и та его не портила (обычно Мари не любила бороды), и свежая рана, зашитая ею вчера — тоже. Сердце у Мари сжалось от какой-то почти не свойственной ему ласковой нежности. Она подумала, что знает его совсем-совсем недолго, а такое чувство, будто всю жизнь…

Еще девушка вспомнила: что было вчера — не сон. А вот в настоящем сне она была маленькой девочкой, и Альфонс — нет, просто Ал — был рядом с ней. И это выглядело так просто, так естественно, словно он действительно очень давно был ее другом — гораздо раньше, чем Кит стал ее защитникам в бушующих водах штормового житейского моря.

Мари показалось, что она может целую вечность смотреть на лицо спящего рядом мужчины. Однако надо было вставать. Если она уснет теперь снова, то проснется где-то около полудня с гудящей головой — это при условии, что ей вообще дадут поспать, а не поднимут через полчаса.

Поэтому она попыталась встать… и обнаружила, что ее поймали за руку.

— Привет, — сказал ей Ал, улыбаясь — Куда это ты?

— Завтрак готовить, — она улыбнулась в ответ, и подумала, до чего же давно она не улыбалась кому-то ранним утром. — Только не говори мне, что ты будешь мне помогать!

— Почему нет? — удивился он. — Между прочим, я неплохо готовлю… хотя и не люблю. Но уж помогать-то смогу точно.

— Ну ладно, — несколько удивленно произнесла она, вспомнив, до чего Кита — уже когда они пытались снимать квартиру и жить вместе после приюта — коробило одно упоминание о том, что он, видите ли, может что-то сделать на кухне.

В общем, после обычных утренних гигиенических процедур (слегка подпорченных тем обстоятельством, что Мари забыла вчера вечером наполнить бак из колодца), они принялись за приготовление завтрака. Мари хотелось сделать что-нибудь мясное, и она оказалась удивлена, до чего полезным помощником действительно оказался Альфонс. Было ощущение, что он прошел подготовку на кухне у шеф-повара ресторана или что-то в этом роде. А уж как он резал овощи… просто поэма!

— Ал, где ты так научился?! — воскликнула Мари, пораженная.

— Ну, у меня было тяжелое детство! — рассмеялся он, и, глядя на ее недоверчивое выражение лица, пояснил: — Ты ведь знаешь, что алхимии в школе не обучают. А мы с братом с детства решили, что станем великими алхимиками… ну, то есть это он так говорил. Он хотел все сам изучать, но в конце концов я уговорил его, что мы должны найти преподавателя… — он улыбнулся чему-то. — В общем, нам очень повезло: через нашу деревню однажды проезжала женщина, которая оказалась очень талантливым алхимиком. Она остановила наводнение — построила плотину буквально одним мановением руки. Временную, конечно. Но нас с братом это весьма впечатлили. Мы напросились к ней в ученики, и она взяла нас, хоть и неохотно… Мне тогда было девять, брату десять. В общем, мы поехали к ней…. А жила она в Дублите. Не слишком-то большой городишко. У ее мужа была мясная лавка, она тоже там работала. Мы жили у них практически как члены семьи, и учитель Изуми заставляла нас помогать ей на кухне. Мне до сих пор кажется, что это была сама сложная часть обучения! А еще мне казалось, что ей вся эта возня доставляет гораздо больше удовольствия, чем самые сильномогучие алхимические реакции.

— Талантливый алхимик хочет жить жизнью обычной домохозяйки?.. — задумчиво произнесла Мари.

— Но ведь и ты живешь жизнью обычного сельского врача, хотя способна на гораздо большее, — мягко произнес Альфонс. — У людей могут быть совершенно разные причины. Мастер Изуми любила своего мужа, хотела нормальную крепкую семью… Образ жизни, который ведут, скажем, государственные алхимики, очень сильно этому препятствует. Особенно для женщин. Да и время тогда было другое. При фюрере Брэдли талантливым алхимикам лучше было не высовываться, если они не хотели загреметь в армию.

— Я сейчас поняла… Ты ведь тоже, наверное, государственный алхимик?

— Да, — Ал кивнул. — Вот уже шестнадцать лет. С самой войны.

— Это очень тяжело? — мягко спросила Мари.

— Иногда тяжелее, чем хотелось бы, — пожал плечами Альфонс. — Но и эту работу тоже нужно делать… Для меня это всегда было скорее печальной необходимостью… печальным долгом. Видишь, сначала я не мог бросить брата. А потом появились и другие причины. Вещи, которые просто надо делать… потому что если ты их не сделаешь, то никто не сделает.

— Ты чувствуешь себя паладином?

Он понял слово.

— Скорее, оруженосцем, — Ал улыбнулся. — Мой брат — вот кто настоящий паладин. Правда, немного неуравновешенный. Но знаешь… в современном мире есть очень мало вещей, которые странствующие рыцари могут сделать. Часто я спрашиваю себя: уж не в плену ли я детских представлений, уж не пора ли мне заняться чем-то более конструктивным?..

— И как ты себе отвечаешь?

Он чуть прикрыл глаза.

— Каждый раз по-разному… Но, в основном, я просто говорю: «Сейчас нет времени на раздумья, сперва разберись вот с этим, потом вздохнешь свободно!»

-..Но вслед за этим всегда следует то, а потом другое, а потом еще одно, — поддержала Мари — Мне это знакомо. Чаще всего говоришь: отдохну, когда закончу, а конец так и не наступает, и ты загоняешь себя до полусмерти… Погоди минутку… — в голову Мари словно что-то ударило. — Эй, та книга у Ганса на полке… Там авторы Э. и А. Элрики… Про равноценный обмен и что-то там… нематериальные трансмутации… это ведь вы с братом, да?

Он кивнул, слегка смущенно.

— Ну да… понимаешь, надо было что-то написать. Вся эта книга — сплошное запугивание детишек… ну, скажем так, неофитов. Ведь алхимия — да и наука вообще — очень опасная штука. Сколько бы ты ни рассказывал отдельным людям, у тебя никогда ничего не получится в должном масштабе… Но ведь надо что-то делать. Знаешь, мы думали, пока ее писали, что, может быть, те простые истины смогут уберечь хоть кого-то… хотя на самом деле, кто его знает. Я спрашиваю себя: послушали бы мы с братом тогда подобного предостережения, попади нам в руки такая книга?.. Или все-таки надеялись на что-то?

— Иногда, если стараешься вопреки всему, можно спасти чью-то жизнь, — задумчиво сказала Мари.

— А можно — загубить свою, — серьезно посмотрел на нее Альфонс.

— О да, это мне знакомо! — Мари попробовала обратить все в шутку. — Особенно ты ее губишь, когда три недели подряд спишь по три часа в сутки, потому что так много нужно сделать, и сводишь себя с ума, над какой-то проблемой, и…

— Вот поэтому тебе нужен хороший муж.

— А тебе — жена!

Они оба смущенно улыбнулись, как будто им было лет по пятнадцать, и Мари подумала: «О боже мой, он что, вчера говорил серьезно — про кольцо?! Мне даже Кит предложения не делал!»

Ал втянул носом воздух.

— Жаркое пригорает! — страшным голосом воскликнул он.

Они кинулись спасать жаркое, столкнулись лбами над сковородкой и рассмеялись.

Некоторое время спустя, когда они уже дружно уплетали спасенное мясо, Альфонс заговорил о делах. Начал он с того, что спросил Мари, не была ли она знакома с пропавшими детьми или их родителями. Мари, разумеется, ответила, что была.

— Они втроем все время играли: Грета, Курт и Альберт. Уж не знаю, почему они так сдружились… Грета и Курт, по-моему, потому что они оба сироты и живут вместе с родственниками. А уж как Альберт к ним пристал — понятия не имею. Только они друзья не разлей вода. А со мной они подружились сразу, как только у меня Квач появился. До этого они меня не очень уважали… ну, как и все деревенские ребятишки. Меня, собственно, маленькие дети раздражают, поэтому я никогда не могу заставить себя быть с ними приветливой. Но вот Грета как-то подобрала Квача… он лапу сломал, его хозяева хотели утопить, а Грета не дала… Ветеринара тут нет, надо в соседнюю деревню ехать, поэтому она принесла щеночка мне… Ну, я и понятия не имела, выйдет ли у меня что-то, но попробовала… как ни странно, вылечила. Думала, что Грета Квача заберет, как только он выздоровеет, но этот паршивец отказался уходить… Так с тех пор и живет. А Грета и мальчишки приходят его навещать… а, вот еще один пункт, который у этой троицы есть в общем: они все очень любят собак, а их родственники — нет. Так что собаки им не светят… Какая ирония судьбы! Я-то как раз к собакам равнодушна…

— А Курт и Альберт — это те мальчишки, что вчера вертелись у нас под ногами?

— Да, именно, — Мари кивнула.

— А пропавших звали… Петер и Михаэль?

— Да.

— У Петера есть брат-близнец… Курт. Это случайно не ваш Курт?

— Нет конечно! — махнула рукой Мари. — Я пятерых Куртов знаю только в этой деревне… у пропавшего мальчика фамилия была Кройтер, а у моего — Танненбаум. Но пропавшего я тоже немного знала… точнее, обоих близнецов. Про них никогда нельзя было точно сказать, кто из них кто. Сущие бесенята. Не знаю уж, как их мать различала. Совершенно одинаковые…. А нет, вру! У одного родинка была на левой щеке, а у другого на правой. Только вот я никак не могла запомнить, у кого на какой.

— Знакомая история, — улыбнулся Ал. — Если бы Уинри не заставила Сару и Тришу носить разную одежду, черта с два нам бы удавалось их различать… Вот только они иногда меняются, и тогда спасенья нет!

— Сара и Триша?..

— Это мои племянницы. У меня их три вообще-то. Сара, Триша и Нина. Сара и Триша близняшки, им сейчас двенадцать, Нине семь. Все три — жуткие сорванцы… хотя нет, Сара немного поспокойнее. Только так я ее и отличаю, честно говоря… Я тебе фотографию покажу, когда доем… Уверен, вы друг другу понравитесь… Но ладно, давай дальше о детях. Значит, второй мальчик Кройтер вернулся домой?

— Да, — Мари кивнула. — Вернулся домой. Но отказывается выходить из комнаты и наглухо закрыл окно. Ставнями и занавеской. Я не психиатр, вообще-то, никогда не специализировалась, но, поскольку они не могут ребенка даже в город отвезти, родители попросили меня придти. Ну, я сходила… Попыталась вывести мальчика на разговор… Абсолютная черная дыра. Что случилось с братом, никак не говорит. Поэтому родители в ужасе: думают, что нечто ужасное. Когда ему сказали, что и Михаэль — а они с ним очень дружили — пропал, Курт и то никак не прореагировал. Ну, самого Михаэля я только на улице видела: очень здоровый был мальчишка, никогда ко мне не приходил. Только когда я весной в прошлом году кровь у всех детей на анализ брала… знаешь, мне очень этот мальчик понравился: толстый такой, веселый, крепкий. В общем, очень… ну, как сказать… такой, тип хулигана с добрым сердцем. Близнецы-то домашние мальчики… насколько это вообще в деревне возможно. Я еще удивилась, что у них с Михаэлем общего… Ну, Аниту встречала довольно часто: мать постоянно таскала ее ко мне, стоило девочке носом шмыгнуть. Капризная девочка, балованная, но сердце доброе. Мне она скорее нравилась, чем нет. Как подумаешь, что с ней такое случилось… — Мари передернуло.

— Может быть, она еще жива, — мягко произнес Ал. — Давай не терять надежду.

— Жива?.. С оторванной ногой? Знаешь, мне кажется, что если десятилетнему ребенку оторвать ногу, то он просто на месте от шока скончается. Или кровью истечет.

— Разные бывают дети, — сказал Ал с такой странной задумчивостью на лице, что Мари даже не решилась спросить подробнее, что он имеет в виду. — Ну да ладно… Когда совсем рассветет, мне надо будет сходить к Лаугенам… не думаю, что мне будут очень рады, но фрау Лауген должна показать мне место, где она нашла… это. Я должен оценить, сколько там крови и все такое. И саму… находку… надо подробнее рассмотреть. Надеюсь, они ее не сожгли ночью. Потому что мне надо оценить… Само по себе странно. Кости, знаешь, ли, довольно крепкие, даже и детские. Не с циркулярной же пилой кто-то по лесу за Анитой бегал.

— У меня дурацкая мысль возникла… — пробормотала Мари. — Что если… что если кто-то… откусил?

— И осталась только нога? То есть, откусили девочку от ноги, а не наоборот? — спросил Ал.

На их лицах одновременно отразилось глубокое отвращение.

— Нет, ну мог откусить ногу и выплюнуть… — сказала Мари неуверенно. — Идиотская идея, я знаю. И что ж за зверь-то должен быть? И почему выплюнул? На вкус не понравилось? — она почувствовала, что будничность их разговора какая-то совершенно неправильная… чувство, которое ни раз посещало ее в медуниверситете, когда они с подругами прямо в морге, около «разделочного стола» перекусывали бутербродами с ветчиной и болтали о новой косметике. Словно трагедия умирания, боли и ужаса оскорблялась будничностью подхода. Но тогда было оправдание: трупам все равно, а они — студенты — живые люди (хотя в период сессии так порой и не казалось). А сейчас речь шла о вреде, нанесенному ребенку, а они сохраняли такой не сказать легкомысленный, но… но какой-то не такой тон. Нельзя так говорить, вот хоть ты тресни, нельзя!

— Нет, что-то в этой идее есть, — задумчиво произнес Альфонс. — Бывают такие звери, которые способны откусить ножку у ребенка, не поморщившись… и выплюнуть. По свистку.

— Дрессированные, что ли? — удивленно спросила Мари. — Хочешь сказать, что из цирка сбежали?

— Нет, что ты… Ты что-нибудь слышала о химерах?

— Да, всякие слухи, — пожала плечами Мари. — Из того же ряда, что, мол, вирус северной язвы создали в Крете, как биологическое оружие, что фюрер Брэдли был инопланетным шпионом, что Лиор двадцать лет назад разрушили военные, чтобы создать философский камень, что… ну, в общем, чушь всякую, которую на кухнях повторяют. Ну вот, в частности, говорят, что секретные военные лаборатории занимались какой-то не очень разрешенной алхимией с целью вывода химер — мол, в качестве оружия. Бред сивой кобылы, по-моему… Тем более, что алхимия, кажется, живыми существами вообще не занимается — это отдано на откуп нам, медикам.

— Так и задумаешься, не был ли вирус северной язвы прислан нам из Креты… — задумчиво произнес Ал.

— Что? — Мари удивленно посмотрела на него.

— Да так, ничего, — вздохнул он. — Ничего особенного… Ладно, надо идти делами заниматься… Надо с родителями мальчиков поговорить. И с дядей и тетей Греты… Дай мне их адреса, пожалуйста.

— Думаешь, я тут за два года хоть один адрес выучила? — рассмеялась Мари. — Я свой-то адрес знаю только потому, что я зарплату через банк получаю, а там надо адрес обязательно вписывать. Сейчас, погоди, я тебе нарисую… — она встала из-за стола, с удивлением, между прочим, обнаружив, что за разговором они все подъели, и пошла в соседнюю комнату — за блокнотом и карандашом. Когда вернулась, Ал уже заканчивал убирать со стола.

— Только не вздумай мыть посуду, я тебя прошу! — засмеялась Мари. — Такое крушение моего представления о мужчинах, как о ленивых мужланах, я не переживу.

— Мыть посуду — это недолго, — пожал плечами Ал. — Хотя хозяин — барин, конечно. Напомни мне только, чтобы я тебе вечером сковородку почистил. В безобразном она состоянии, честно слово.

— И напомню, разумеется! А ты думал, забуду?

— Не думал… — Ал улыбнулся. — Ну ладно, мне пора… — он снял со спинки стула пиджак. — Надо зайти к Францу, поговорить еще с ним… Ах, да, я обещал тебе племяшек показать.

Он достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, вытащил из специального отделения слегка уже выцветшую фотографию (Мари решила, что ей не больше года). На фотографии была изображена большая группа очень похожих людей, Мари сперва даже слегка запуталась, кто тут кто.

Во-первых, там было трое взрослых. Ала она заметила сразу: он был самый высокий. Он безмятежно смотрел в объектив с левого края фотографии, по правую руку от лучезарно улыбающейся очень красивой женщины, платиновой блондинки с голубыми глазами. Мари решила, что женщине этой должно быть уже за тридцать, но выглядела она моложе — наверное, не старше самой Мари. Справа от нее стоял мужчина, в котором нетрудно было опознать брата Ала. Ростом он был, правда, значительно ниже (наверное, даже ниже своей жены, но Мари подумала, что в жизни это, наверное, не очень заметно: у него было крайне обаятельное лицо, которое так и дышала властностью… в хорошем смысле). Мари решила, что брат Ала очень хороший командир. И еще ей стало понятно, почему Ал так часто говорил о нем, и всегда с какой-то странной нежностью. Вероятно, этого Э. Элрика (она смогла вспомнить только инициалы, хотя была уверена, что Ал ей имя брата говорил) многие женщины сочли бы более красивым, чем его младший брат: во всяком случае, черты лица у него были тоньше. Но сама Мари никогда бы не смогла чувствовать себя спокойно рядом с таким человеком. Почему?.. Она не смогла бы четко сказать, просто такое вот ощущение появилось. Брат Ала улыбался в несколько вымученно: вероятно, потому, что на нем буквально повисли две совершенно одинаковые длинноногие девчонки лет одиннадцати-двенадцати. Одна из них была одета в короткую красную футболку и серые пыльные шорты, смятые «гармошкой», загорелые ноги исцарапаны. Другая, в легком летнем голубом платьице казалась подчеркнуто тихой и скромной, но Мари это не обмануло.

— Сара — это в голубом платье… Или в шортах?.. — Ал с озадаченно погладил бородку, вглядываясь в фотку через плечо Мари. — Вообще-то обычно Уинри заставляет их одеваться по-разному, я уже говорил, и Сара предпочитает платья, но не всегда… Вот кто из них как был одет в тот день, убей бог не помню…

Третью племянницу держал на руках Ал. Мари сперва решила, что это мальчишка, но потом рассмотрела «хвостик». Это тоже была маленькая блондиночка, чуть уменьшенная копия матери и двух своих старших сестричек. Ах да…от матери вся эта троица, насколько разобрала Мари, отличалась только цветом глаз: у них глаза были золотистые.

Мари подумала, что, несмотря на вымученную улыбку «главы семьи», все — и взрослые, и дети — выглядят очень счастливыми. Семья была снята на фоне цветущей яблони, за яблоней смутно белела не то стена дома, не то хозяйственные постройки. Еще Мари успела обратить внимание, что день жаркий, хоть и всего лишь весна: вон как легко одеты девочки, да и на Але — легкие брюки и светлая безрукавка. Стоящая в центре женщина — Уинри, да, он назвал ее Уинри — тоже в топике и в шортах. И только старший брат Ала — в строгом пиджаке с длинным рукавом, и, что самое странное, в перчатках. Ну да у каждого свои странности.

— Это прошлым летом снято? — спросила она.

— Да, — Ал кивнул. — Нас бабушка фотографировала. Сказала, что обязательно должна сфотографировать нас всей семьей, а то ведь мы сами никогда не соберемся. Она же заставила брата перчатки одеть. Сказала: «Представь, что ты нормальный человек».

Только Мари хотела спросить, что общего перчатки — пусть даже тканевые — в жару имеют с нормальными людьми, Ал добавил:

— Бабушка умерла осенью.

— Сочувствую…

— Все мы когда-то умрем. Ей было больше девяносто. Нам ее не хватает…

Ал аккуратно вытащил у Мари из рук фотографию, убрал ее обратно в бумажник и мягко сказал: «Ну все, мне пора идти». Потом аккуратно привлек Мари к себе и поцеловал ее.

А потом вышел.

Мари осталась в доме одна.

«Прям как настоящая жена!» — подумала она, и усмехнулась своим мыслям. Против всякого ожидания, чувство было приятным….

А потом снова вспомнила об этой книге, которую она видела у Ганса, и удивилась еще раз: «Кто бы мог подумать!»

Альфонс решил, что прежде всего надо будет зайти к Францу Веберу. Было еще очень рано, но, как он и ожидал, его бывший однополчанин уже не спал.

— А мы вас ждали, майор, — сказал он, встречая Ала на крыльце. — Думали, ночевать придете.

— Ну… вот, — Альфонс пожал плечами. — Переночевал в медпункте… Знаете что, Франц, во-первых, давайте на «ты», так проще, а во-вторых… я у вас ночевать не буду вообще. Перебираюсь к доктору Варди.

Брови на полном лице Франца слегка поднялись, выражая удивление.

— Сплетничать будут, Альфонс, — тихо сказал он. — Как бы чего не было… Все-таки ты инспектор.

— Мы женимся, — сказал Альфонс. — Как только так сразу. Так что пускай сплетничают, сколько хотят.

Если бы Франц жевал, он бы, вероятно, поперхнулся.

— Вы же со вчерашнего дня знакомы! — только и мог сказать он.

— Какая разница? — пожал плечами Ал. — Такие вещи сразу понятны. Или не понятны. Между прочим, когда ты меня вчера так к ней настойчиво отправлял, неужели ты…

— Я хотел, чтобы тебе рану как следует зашили, — буркнул Франц. — Кстати, как?..

— Не беспокоит, — сдержанно ответил Ал.

— А Мари — хорошая девочка, — сказал Франц. — Если у вас это серьезно, то я за вас рад.

— Еще как серьезно, — успокоил его Альфонс. — Можно сказать, серьезнее не бывает. Ну ладно, а теперь, когда мы обсудили мою личную жизнь, может быть, приступим к работе?

Для начала Ал с Вебером действительно посетили родителей всех детей. Он старался держаться корректно, вежливо, ни словом, ни жестом не напоминая о вчерашнем инциденте. Ему открывали, хотя из-за всех заборов, фигурально выражаясь, глядел страх. Оно и неудивительно. Непросто смотреть в глаза человеку, которому ты вчера грозил вилами. Но люди ко всему привыкают. Визит к Лаугенам Ал оставил на самый конец. Не столько из-за того, что это было самое сложное — в таком случае, напротив, врожденная нелюбовь бегать от всего неприятного побудила бы его, скорее, отправиться к ним в первую очередь, — а из-за того, скорее, что разговоры могли затянуться надолго. Староста на поле сегодня не пошел, как и многие другие мужчины в деревне.

Ал постучался в калитку в меру твердо, как и положено, и, не дожидаясь, пока кто-то появится в маленьком аккуратном садике, зашел. Дверь, разумеется, не запиралась — в Маринбурге вообще никто не запирал двери. Лаугены ждали его на веранде.

Они сидели там своеобразным фронтом, как бы приготовившись давать отпор. Ал сотни раз за время своей практики видел подобную картину. Фрау Лауген сидит в огромном кресле, герр Лауген стоит позади. Нет, конечно, в тех семьях, которые ему приходилось посещать (а посетил он множество) не обязательно были именно такие вот кресла, но суть оставалась неизменной. Он был чужаком, и чужаком, принесшим горе. От него отгораживались, и взгляды он неизменно встречал враждебные. Когда Ал был совсем юношей, можно сказать, даже мальчиком, его это очень сильно задевало. Но он всегда старался это прятать, даже, помнится, успокаивал Эда, которого тоже такие вещи трогали. Однако Эд с течением времени привык — по крайности, какую-то защитную шкуру нарастил, — а Ал по-прежнему ловил себя на том, что готов вздрагивать от каждого недоброго взгляда. Но взрослый мужчина тем и отличается от мальчишки, что способен с подобными вещами справиться… по крайней мере, так принято думать.

Последнее время — последние лет десять, вероятно — когда Аллу по долгу службы приходилось сталкиваться с безутешными семьями, которым он приносил весть о гибели любимого родственника (что случалось не так часто, как можно подумать, но и не так редко, как ему хотелось бы), он всегда думал о том: «А какие бы были глаза у Уинри, если бы кто-то сказал ей, что нас с Эдом убили?.. Или только Эда?» — и тогда ему сразу хотелось бежать как можно дальше от дома, куда привела его судьба, наплевав и на служебный долг, и на что угодно другое. Сейчас он почему-то подумал о не о Уинри, а о Мари. Кто сказал ей, что ее родители мертвы?.. Какие были у нее глаза в этот момент?

— Что вы хотите? — враждебно воскликнула фрау Лауген. — Все, что вы могли натворить, вы уже сделали! Вы не дали нам казнить убийцу…

— Я не дал вам совершить уголовно-наказуемое преступление, — Ал попытался говорить как можно более теплым тоном, и, разумеется, получилось ужасно фальшиво.

— Мы все понимаем, — с трудом произнес герр Лауген. — Извините мою жену… она все еще не в себе. Сами понимаете, такое дело…

— Я понимаю, — Альфонс чуть склонил голову. — Но и вы меня поймите. Нам надо разобраться во всей этой жуткой истории. Так или иначе, но дети пропадают. И причину этого я дожжен выяснить. Если виноват Хромой Ганс, как вы его называете, он непременно понесет соответствующее наказание. Если же виноват другой человек — я должен найти этого человека. По крайней мере, сделать все, что в моих силах. Поэтому я был бы вам крайне благодарен, если бы вы рассказали мне, во-первых, где вы последний раз видели свою дочь, во-вторых, где нашли башмачок, в-третьих… вы еще не… похоронили это?

Герр Лауген печально покачал головой.

— В таком случае необходимо, чтобы вы мне его показали, — твердо произнес Ал.

В общем, в ближайшие полчаса он наслаждался незабываемой экскурсией по дому семейства Лауген и по окрестностям. Оказывается, мать в последний раз видела Аниту, когда попросила ее помочь с мытьем посуды. Девочка отреагировала на это предложение без особого энтузиазма. Мать оставила ее на кухне перед бадьей, полной горячей воды, а сама пошла в погреб по каким-то делам. Когда она вернулась, девочки в кухне не было, в бадье с недомытой посудой оседала мыльная пена, а дверь черного хода была широко распахнута. От двери начиналась тропинка. Она разветвлялась: одна ветвь «впадала» в деревенскую улицу, другая срезала путь через кусок леса и сбегала к речке. Увидев, что дочери нет, а задание не выполнено, фрау Лауген ужасно рассердилась и пошла по дорожке, решив, что Анита убежала на речку купаться. Именно на лесном участке тропинки она и обнаружила башмачок. Какое-то время смотрела на него, не двигаясь, а потом прошла немного дальше по дорожке, спустилась к реке («Думала, нет ли там Аниты», — пояснила фрау Лауген), а потом вернулась, подобрала башмачок и начала кричать.

— Так сколько времени прошло между тем, как вы оставили дочку на кухне и нашли башмачок?

— Не знаю… — безжизненным тоном ответила фрау Лауген. — Минут десять. Может, пятнадцать…

— И вы ничего не слышали?

— Слышала — так уж наверное, сказала бы! — огрызнулась она.

— Не сердитесь на жену, — снова произнес староста. — Если она в подвале была, из подвала х… простите инспектор, вряд ли что-то услышишь.

Сам же староста был в пабе, пил пиво с друзьями, как всегда по вечерам, и поэтому уж подавно ничего не слышал и дочь не видел.

У Аниты были старший брат и сестра — сестре двенадцать лет, брату четырнадцать. Но из обоих в то время дома не было — играли с друзьями. Далеко деревенских детей теперь по одному не отпускали, и даже по двое, но большим компаниям позволялось бродить где угодно. Аниту как раз в такую компанию не взяли, потому что накануне она на кого-то там отцу наябедничала, вот девочка и дулась.

— А могла она убежать гулять одна, раз ее вместе со всеми не пустили? — осторожно спросил Ал.

Безутешные родители думали, что еще как могла. Более того, именно этого они от ненаглядного чада и ожидали, поэтому мать с нее глаз не спускала. Только на минуточку оставила одну, и вот что получилось…

Ал осмотрел и кухню, и вышел через черный ход, добросовестно прошелся по дорожке. К самой реке спустился. Час был утренним, небо чистым, так что вода сверкала праздничной синевой. Солнце отражалось в каждой мельчайшей рябинке, стрекозы звенели особенно легкомысленно. Ал испытал острое желание выкупаться — купание было одно из его любимейших времяпрепровождений (по причине, вполне понятной для хорошо знающих его людей), однако надо было работать.

Они вернулись в дом.

— А теперь хорошо бы осмотреть сам… предмет, если это возможно, — мягко произнес Ал.

Хозяева сумрачно переглянулись, и герр Лауген, отстранив жену, повел их с Вебером в подвал.

Нога, обутая в башмачок, лежала на куче льда, сваленной в самом дальнем углу подвала. Света здесь было мало (только несомая хозяином дома лампа), но Ал решил, что этого хватит. Ал подумал о том, что надо было взять с собой Мари — в качестве судмедэксперта, потом порадовался, что не взял. Он не сомневался, что она по работе и не такое видела, но все-таки меньше всего ему импонировала мысль, что она бы сейчас, под тяжелыми взглядом Лаугена, осматривала бы эту ногу… Хотя, с другой стороны, думать о том, что он мог бы вот сейчас, обернувшись, заглянуть в ее зеленые глаза, было чрезвычайно приятно… Ладно, сам как-нибудь обойдется — задача-то нехитрая… Кое-какие медицинские познания у него имеются.

Однако, разглядывая ножку (пока никаких признаков разложения на ней заметно не было), он почти сразу стал в тупик. Он совершенно не мог понять, каким образом она была… отъята. На откусывание, как они говорили с Мари сегодня за завтраком, это никак не походило, равно как и на, скажем, отпил. То есть отпил это мог бы быть, но очень уж ровный… Как будто три человека держали девочку, а четвертый орудовал каким-нибудь суперострым скальпелем, причем обладал такой силой, что скальпель этот шел сквозь мясо и кости как нагретый нож сквозь масло. Уж кто-кто, а Ал прекрасно знал, как трудно отпились у человека ногу — особенно если он при этом в сознании и сопротивляется. Конечно, кости у ребенка тоньше, чем у взрослого, но никак уж не хрупче. Скорее даже наоборот…

В общем, Ал, задумавшись, едва не стал вертеть ножку в ботиночку в руках на манер курительной трубки и машинально взглянул на подошву. До сих пор сам ботинок его не очень интересовал: равно как и торчащий из него черный носочек, но теперь…

Ал, не веря своим глазам, уставился на подошву ботинка.

— Свет, свет дайте! — воскликнул он не своим голосом.

Франц Вебер тут же подскочил к нему, вытаскивая на ходу из кармана фонарик (вот служака, взял из дома, несмотря на ранний час!), включил. И при желтом свете фонарика Ал четко увидел знак на подошве: да скрещенных копья и обернувшаяся вокруг них змея. С тем же успехом здесь могли проявиться письмена «Мене, текел, фарес». Или, скорее: «Ал, идиот ты эдакий, что ты-то тут делаешь?!»

Ал утер пот со лба свободной рукой (в подвале было холодно, но сейчас его прямо пробило) и начал расшнуровывать башмачок.

— Это что еще такое? — пораженно воскликнул Вебер.

— Это, Франц, алхимический знак, — ответил Ал сквозь зубы. — Вы же не думаете, что так ботинок пометили на фабрике?

Когда ботиночек был расшнурован, в подвале воцарилась особенно напряженная тишина.

— Не думаю, что мне стоит это отсюда выносить, — сказал Ал. — Герр Лауген… пошлите вашего сына за доктором Варди, очень вас прошу. И как можно быстрее. Мне нужно медицинское заключение. И принесите еще парочку ламп.

Мари часа два, наверное, занималась ничего не значащими делами по дому. У нее, наконец, откуда-то нашлось время дошить подстилку для Квача, протереть пыль на книжных полках и помыть как следует пол у себя дома (в медпункте она это делала каждый день). Других дел у нее не было: никто из сельчан, ясное дело, не шел. Да и было бы странно, если бы они пришли — после вчерашнего-то. С другой стороны, еще и рано было.

Однако часа через два, когда она устроилась с чашкой чая и книгой у окна (отличный сибаритский момент, каких Мари себе давно не позволяла, да вот беда — читать никак не получалось: полчаса она просидела над одной страницей), как услышала, что кто-то отчаянно колотит в дверь.

Мари кинулась открывать.

К ее удивлению, это был старший сын Лаугенов (Мари не помнила, как его звали).

— Доктор Варди, идите к нам домой! Вас инспектор вызывает! Вроде как освидетельствовать чего-то надо!

— Что? — Мари почувствовала, как ослабели колени. Черт возьми, это же Маринбург! Здесь же ничего никогда не происходит! Почему вдруг стало так бурно?.. Или даже буйно?.. — Кто-то ранен? Кто-то убит?

— Н-нет… — удивился сын старосты. — Вроде как надо ногу ту осмотреть… ну, что вчера нашли… — он смотрел на Мари очень мрачно.

— Сейчас иду, — коротко сказала она.

Она шла через деревню в белом халате и с чемоданчиком в руках, чувствуя себя необычайно глупо. И в то же время шагала она очень быстро, ибо ее гнал страх. А вдруг все-таки что-то случилось с Альфонсом, а они просто не хотят ей говорить?!..

В подвал она влетела буквально пулей, едва не сломав шею на узкой деревянной лесенке. Там ее встретил, к ее удивлению, свет трех или четырех ламп. К счастью, свет этот ей в глаза не бил: все три лампы были развернуты к стоящей посреди подвала табуретке. На табуретке лежало нечто… рядом — башмачок.

— Я хотел бы, чтобы вы подтвердили это с медицинской точки зрения, — сказал Ал. Даже голос у него казался бледным. — Это не человеческая нога. Это вообще не орган живого существа.

Мари подошла ближе.

Действительно, это ногой назвать было трудно… Начать с того, что оборочка носка, которая раньше высовывалась из ботинка, в нее буквально вросла — выходила из-под кожи. Потом, форма… нога была «сделана», иначе не скажешь, точно в форме ботинка. Ни пальцев, ни стопы, ничего. Просто колодка причудливой формы и телесного цвета. Мари решила, что живым это не было никогда.

— Господи! — воскликнула она с дрожью. — Что это?

— Это — плод алхимической реакции, — теперь она поняла, что голос Альфонса переполнен не страхом, как ей вначале показалось, не тошнотой, а решимостью и еле сдерживаемым облегчением. — Я еще пока не знаю, зачем и кому это понадобилось, но с ногами Аниты Лауген все явно в порядке. Эта вещь сотворена искусственно.

«И это самый надежный след, — мелькнуло в голове у Мари. — Я, конечно, не специалист в алхимии, совсем даже не специалист, но даже мне ясно: чтобы создать плоть, пусть даже мертвую, нужны совершенно особые формулы, совершенно особый навык. И далеко не все алхимики ими владеют».

Бонусы:

* * *

Мари: Так что-что ты собираешься делать сегодня утром?..

Ал: Да ничего особенного… просто в очередной раз доказать, что Мадоши-сенсей не умеет писать детективы…

* * *

Ал: Три дочки! Мадоши-сенсей, за что вы так жестоки к моему брату?!

Мадоши: Молчи, а то тебе обеспечу столько же, и трех котят в придачу.

Ал: Мм… ээ… а можно только «придачу»?..

* * *

Эд: Три дочки! Бабушка! Любимая жена! Собака! И я!!! Мадоши-тян, за что?!!!!

Мадоши: Ты же сам хотел семью?..

Эдвард: Это не ответ!!!

Мадоши: Ну… не нрависся ты мне, не нрависся!

Эд (обреченно): Я давно это подозревал…

Глава 5. Встреча в папоротниках

— Я не прошу всех присутствующих оставить происшедшее в тайне, — очень серьезно сказал инспектор Элрик — сейчас это был именно инспектор. В его лице появилось даже что-то зловещее. — Отнюдь. Можете рассказывать это всем, кому хотите. Запретить, в своем качестве инспектора, не могу, и вряд ли герр Вебер сможет установить утечку и наказать виновника. Замечу только, что, если содержимое нашего разговора выйдет за пределы этой… — он хотел сказать «этой комнаты», но вовремя запнулся и продолжил, — этого помещения, я не смогу поручиться за судьбу Аниты и за судьбу остальных детей.

— Вы и сейчас не можете, — фрау Лауген смотрела остановившимися, безумными глазами на то, что достали из башмачка. — Все что могли, вы сделали! Вы убийцу нам убить не дали! Убийца! Убийцы! — она кинулась на Альфонса, выставив вперед полусогнутые руки со скрюченными пальцами (пальцы эти показались вдруг особенно узловатыми и крючковатыми).

Альфонс, кажется, растерялся и не успел бы отступить в сторону — кроме того, ему мешала табуретка, на котором лежала нога (или что бы то ни было), лампы, да и свет падал не туда, куда надо — а свет может человека очень здорово спутать. В общем, если бы герр Лауген не схватил бы жену и не удержал бы ее, она, наверное, успела бы наброситься на инспектора и, кто знает, может, глаза ему выцарапать. Однако она не успела.

Герр Лауген молчал, и держал жену, и ничего не говорил, и толстяк Франц Вебер молчал — только его бледный потный лоб сверкал в пятне света — и Мари молчала, потому что говорить было не о чем. Слышны были только глухие всхлипы фрау Лауген. Она бессвязно — или полусвязно — бормотала о том, что Хромой Ганс (вообще-то, она назвала его так, как нечаянно обмолвился Альберт при Мари) — алхимик, это всем известно, и что, конечно же, именно он сделал ножку, чтобы поглумиться над ними над всеми, а настоящая Анита заперта где-то в подвале вместе с остальными, и кто знает, как он сейчас издевается над ней, и, и…

Потом она выдохлась, упала на колени и визгливо, хрипло простонала: «Кровиночка!.. Кровиночка моя…»

Когда всхлипывания затихли, она просто сидела на холодном дощатом полу, глядя вниз. Мари смотрела сверху на ее темноволосую голову с небрежно заколотой на затылке кренделем косой, и ее душила и жалость, и какой-то непонятный страх. В общем, тошно ей было.

— Пойдемте на воздух, — сказал Альфонс устало.

Правда, перед выходом он еще раз глухо повторил — да так, что голос его наполнил весь подвал, как масло бочку.

— Помните, я настоятельно прошу вас ничего не говорить. Ради блага вашей дочери и других детей.

Мари как-то безучастно подумала, что это должно подействовать. Ведь он же не запугивал, в конце концов…

Мари и Альфонс действительно вышли из подвала — Лауген остался с женой. Мари на мгновение ослепило солнце, и она подумала: как же все-таки хорошо, когда жизнь течет нормально — без всяких там пропавших детей, и отрезанных ног, крови, и боли. И ламп в темном подвале… «И без симпатичных столичных инспекторов?» — ехидно напомнило подсознание. Мари от него отмахнулась. Неизвестно еще, что с этим инспектором получится и получится ли вообще…

«Я люблю его», — поняла она вдруг. В этом подвале у нее буквально сердце обливалось на него смотреть.

Мысль была такая новая, такая неожиданная, такая… глупая. Мари попыталась запихнуть ее подальше, в самый уголок своего разума и не возвращаться к ней как можно дальше — как к бесценному алмазу с очень острыми гранями, о которые легко порезаться. Да мыслимо ли?.. Еще и суток не прошло! Это она-то, которая всегда славилась своим хладнокровием!

Мари глядела себе под ноги, на муравья, который пытался перебраться через ее армейский ботинок (эти ботинки е ей Кит подарил когда-то). Ей казалось, что если она посмотрит на что-то большее, чем муравей — на дерево, скажем, или на куст, или, упаси боже, на небо, то она просто лопнет. Этого чувства было для нее слишком много. Оно накатило вдруг, и даже дышать было тяжело, как будто под очень тяжелой волной. Ей захотелось плакать и смеяться в одно и тоже время.

«Так вот оно как… — пульсировало у нее в голове. — Вот оно как… ей же ей, ты могла найти какое-нибудь время поприличнее».

Она старалась не смотреть на Альфонса, но краем глаза все-таки видела — нет, не его, а какое то мельтешение цветовых пятен. Она знала, что он о чем-то, вполголоса очень серьезно говорит с Францем Вебером, и что он, вероятно, сейчас начнет что-то делать — скажем, соберет всех мужчин деревни и пойдет прочесывать лес — и она не увидит его до вечера. Но все же заставить себя взглянуть на него она не могла. Внезапно, она ужасно разозлилась на него, она даже его возненавидела: за то, что он выглядит так, а не иначе, за то что у него эта дурацкая бородка, и за то, что волосы у него такие светлые… и не темно-русые, и не совсем блондинистые, а именно светло-русые, и за то, что у него такие карие глаза, которые кажутся беспомощными, когда он о чем-то задумывается, и сильными, когда он улыбается, и такие большие руки с широкими запястьями, и… короче, она разозлилась. И даже эта злость внезапно показалась ей чем-то хорошим и ужасно ее порадовала.

Потом она услышала., как Ал обратился к ней.

— Доктор Варди…

— Да? — она вскинула взгляд от муравья, который уже перебрался через непреодолимое препятствие и продолжил свой непростой и полный опасностей путь по другую сторону (он как раз подбирался ко второму ботинку).

— Мари… — сказал он ей гораздо мягче, но все же обращаясь на «вы». — Идите домой. Вы нам вряд ли пригодитесь… во всяком случае, я надеюсь. Но будьте наготове. Хорошо? Да нет, что же это я… Возьмите… объект… и проведите, пожалуйста, анализ. Насколько можете. Мне нужно официальное заключение о несоответствии… объекта человеческому органу. Заодно гляньте, что там на тканевом уровне. У вас есть микроскоп?

— Микроскоп есть, — коротко сказала Мари. — Сделаю все, что смогу.

Про себя же она подумала: «Ну удружил, милый… возвращаться в этот подвал, и отбирать это у обезумевшей фрау Лауген…»

— Ладно. Я пошел, — сказал Альфонс. — Сержант Вебер, выполняйте указания.

Он, сунув руки в карманы брюк и словно бы даже насвистывая, как будто задумался о чем-то, пошел куда-то — Мари не поверила своим глазам — в сторону леса.

Сама же она с тяжелым вздохом развернулась к сержанту Веберу. — Сержант… вы мне не поможете сначала?

Как ни странно, взять ногу у Лаугенов оказалось проще, чем Мари думала. Герр Лауген едва ли не сам сунул ее в руки Мари, пробормотав сто-то вроде: «Забирайте. Забирайте ее от греха подальше!» Он даже сам положил ее в коробку и набил эту коробку кусками льда из подвала.

Когда она шла к медпункту, то все время изумлялась про себя легкости своей страшноватой ноши. Одновременно она боролась с желанием бросить коробку, так же, как Альфонс, засунуть руки в карманы и засвистеть.

Нет, черт возьми, как здорово, что с маленькой Анитой все в порядке! Правда, кто же сделал ножку?..

Что касается Альфонса, то его этот вопрос не занимал ни секунду. Значок, который он увидел на подошве, был известен, разумеется, всем алхимикам, но широко его особенно никто не использовал. Их с братом покойная наставница, Изуми Кертис, мир ее праху, будучи женщиной суровой и любящей эпатировать окружающих, когда-то вытатуировала его у себя его под правой ключицей. От нее-то Эдвард и Альфонс, в бытность свою мальчишками, позаимствовали привычку рисовать этот значок на чем попало. Ал помнил даже случай, когда Эд в задумчивости разрисовал себе коленки этими значками (чернилами!), после чего мастер Изуми его ужасно выругала и долго-долго драила в ванне (пренеприятнейшая процедура, потому что все мочалки в ее доме были жесткими, как наждак). Так вот, когда Ал увидел этот значок, он сразу каким-то шестым чувством понял, что никто кроме Эдварда его нарисовать не мог. Вернее, мог, но любой другой алхимик скорее бы изобразил, скажем, солнце с луной, или знаки планет, или еще что-то, столь же расхожее. А вот так, коротко, непонятно и стильно — совершенно в духе Эдварда. Уж Альфонс-то знал своего брата как никто другой.

Оставался вопрос: какого черта он здесь оказался, и за каким дьяволом трансмутировал детскую ножку?.. И почему сделал это так небрежно?.. Уж Ал-то знал: Эд вполне был способен создать человеческий орган (неживой орган, естественно) так, чтобы и самый опытный хирург не отличил бы его от настоящего. Да и любой алхимик, способный трансмутировать плоть, вероятно, смог бы придать ей форму, чуть более благородную, чем форма ботинка. Стало быть, это не небрежность или незнание — это уловка. Но вот с какой целью?..

Теперь другие вопросы… Когда Ал говорил, что не смог поехать с Эдвардом домой, он не лгал, а скорее недоговаривал. Когда они расстались (а было это не пару дней, как можно было бы подумать, а почти два месяца назад), Эдвард действительно ехал домой. Вот только он не собирался задерживаться там и на сутки. Он должен был сразу же ехать в Ист-сити, где у него было важное задание. Альфонс не знал оперативных деталей — он подозревал, что их вообще никто не знал, кроме Эда, фюрера и, может быть, секретаря последнего (секретари — это такие специальные ребята, которые всегда все знают). Ситуация была ему не внове: прежде несколько раз они с братом работали по отдельности. Тем более, что Эд уже года два сидел на почти бумажной работе, выл волком на луну и молил о понижении (Альфонсу хватило ума от повышения отказаться с самого начала, а Эда, как водится, подвело тщеславие). Теперь не то высшие силы смилостивились над прославленным Стальным Алхимиком, не то фюрер схлопотал какую-то, как выражался Эд, «занозу в заднице», но старшего Элрика срочно отозвали. Ал с ним поехать тогда просто не мог: на нем висело несколько недовведенных дел. Да и задание, как дал понять фюрер в телефонном разговоре, было для одного человека.

Как уже было сказано, задание Эд получил два месяца назад, и с тех пор Ал с ним не виделся. Правда, секретарь фюрера, незаменимый флегматичный Филипс[3], периодически звонил ему и Уинри с сообщениями о том, что доклады от «полковника Элрика» (технически, Эдвард был гражданским, но его ранг как приравнивался к полковничьему) поступают регулярно. Сам же Эдвард не то не имел возможности позвонить, не то — что более вероятно — как всегда попросту не утруждал себя подобными мелочами.

Так неужели это его загадочное задание — в чем бы оно ни состояло — привело его в эти леса?

Альфонс не знал, что и думать. Точнее, он знал, что надо действовать — и действовать с оглядкой, чтобы, не дай бог, не повредить брату. Но вот как именно? Для начала он, отправив Вебера составлять отчет для Столицы с требованием спецгруппы (Ал собирался позже заверить его своим личным кодом и отослать), решил еще раз проверить то место, где нашли башмачок. Кто его знает, а вдруг он найдет там нечто, предназначавшееся только для его глаз… или, скажем, для глаз какого-нибудь алхимика.

Искомое, как ни странно — или как и следовало ожидать? — обнаружилось. Правда, не сразу: Алу с полчаса пришлось по этой полянке буквально ползать, осматривая все на свете — от лесной подстилки до стволов деревьев. Тем не менее, он нашел значок. Снова тот же самый крестик со змеей. Только на сей раз стрелочки были нарисованы не на всех оконечностях крестика, а только на одной. И стрелка эта указывала на север.

Внутренне пожав плечами, Ал, раздвигая ногами высоченный, затянутой паутиной сухой папоротник, направился вглубь леса по указанию стрелки. Скоро он нашел тропу — очевидно, звериную, — и зашагал по ней. «Буду идти десять минут, — подумал он. — Если ничего не найду…» Еще он все время держался настороже: ведь, если подумать, это могла быть и ловушка. Но сильно Ал ловушки не опасался: какой смысл заманивать с такими сложностями?

Звериная тропка скоро вывела на небольшую полянку, сплошь заросшую папоротниками и окруженную соснами. Полянок таких в здешних лесах неисчислимое множество. Разумеется, никого и ничего здесь не было. Что, идти дальше?..

На всякий случай, Ал тщательно огляделся. И вскоре заметил еще один значок. Точнее, группу значков. Они были небрежно выцарапаны на коре одного из деревьев. Знак солнца, знак половины, знак нечетного числа, знак человека…. «В полдень по нечетным числам здесь будет человек», перевел для себя Ал. Или по нечетным дням недели?.. Сегодня было одиннадцатое, среда; оставалось подождать до полудня (который уже приближался) и выяснить, что имел в виду неведомый отправитель послания. Или ведомый?..

Ал подошел к дереву и тщательно оглядел его. Очень даже ведомый… на стволе, чуть в стороне от послания, почти с другой стороны ствола и намного ниже, был нацарапан еще одни значок: маленькая сердитая рожица с торчащей на макушке пикой. Ну так и есть… Догадка, не имеющая под собой иной почвы кроме интуиции, обретала реальность непреложного факта. Эд, черт его дери.

Ал посмотрел на часы. До полудня оставалось еще с полчаса, так что имело смысл подождать прямо здесь, на поляне. Он присел на землю прямо у корней дерева, где папоротники отступали чуть в сторону, открывая сухую песчаную кочку. Прислонился головой к шершавому сосновому стволу.

Здесь было так тихо, так спокойно… Солнце отвесными лучами падало сквозь кроны деревьев, как в храме. Трава была еще свежа, хотя роса уже давно высохла, и в воздухе чувствовался запах меда и луговых цветов — наверное, луг был недалеко. И приятное сухое тепло, которое так здорово ощущать всем телом… И дятел где-то стучит далеко.

Ал почувствовал, что засыпает. Все-таки маловато он спал этой ночью… А, с другой стороны, неожиданно начала ныть нога, хотя раньше, когда приходилось ходить, она его не беспокоила. Впрочем, он не врал Мари: боль если и не была приятной, то уж, во всяком случае, вызывала очень приятные чувства. «Именно в такие дни и понимаешь со всей силой, как все-таки хорошо быть живым», — подумал он, и… и сообразил, что все-таки задремал, а вот сейчас проснулся.

По всей видимости, его разбудили рефлексы: он проснулся уже а движении — тело его откатывалось в сторону от сосны. И совершенно правильно делало, потому что в сосну, тонко вибрируя, воткнулся небольшой метательный нож. Полусонное сознание Ала, правда, зафиксировало, что нож этот оказался на пару миллиметров выше его макушки — если бы он все еще сидел там.

А теперь неведомый метатель бросился на него сбоку.

Алу не составило большого труда поймать этого кого-то за руку и перебросить через себя. После короткой и яростной схватки Ал сумел заломать своему противнику руку (в голове вовремя возникло — левую надо), и вот уже нападающий лежит на земле лицом вниз.

— Отпусти, Ал, дурак чертов, больно же! — Эдвард хлопнул свободной, правой рукой по земле.

— Нечестно, ты хотел застать меня врасплох!

— Сам виноват: кто ж засыпает, когда идет по следу подозреваемого! Надо было тебе преподать урок.

— Я знал, что это ты.

— Да я особенно не шифровался… Но я ведь мог засыпаться, и вместо меня мог придти кто-нибудь другой, тебе не кажется? Черт возьми, да слезешь ты с меня или нет, ты мне коленом позвоночник сломаешь! И вообще, мне эти чертовы папоротники в рот лезут…

Ал послушно отпустил брата.

— Нет, я все-таки не понимаю, — ворчал Эд, растирая раненую руку и умудряясь одновременно отряхиваться. — Одно дело раньше, а теперь-то, когда у тебя нормальное тело… Автопротезы должны быть сильнее обычных мышц.

Ал порадовался про себя, что брат так спокойно сказал про свои автопротезы; привычный укол вины он вот уже много лет учился отгонять от себя (правда, без особого успеха). Жизнь не проживешь, без конца сожалея о прошлом и обвиняя себя. Хотя… сколько лет прошло, а некоторые вещи не забываются. И если бы не было желание простить, наверное, они бы не простили друг друга никогда.

Ал ответил ровным тоном:

— Видишь ли, ты, конечно, можешь выиграть схватки даже с более сильными бойцами за счет механических руки и ноги, но это все элемент неожиданности. А я-то не только знаю, что они у тебя есть, но я еще и знаю, на что они способны. И на что способен ты. И стараюсь не подставляться. В общем, я слишком хорошо тебя знаю, если вкратце. А в моей квалификации ты, надеюсь, не сомневаешься?

— Не сомневаюсь, — буркнул Эдвард. — Я вообще не помню, чтобы ты кому-нибудь проигрывал… Может, присядем? — они действительно уселись на большое поваленное бревно, которое валялось чуть в стороне. — Погоди-погоди… А это что такое?!

Эдвард уставился на Ала так, будто привидение увидел. Тот сперва не понял, в чем дело.

— Да на щеке! — нетерпеливо воскликнул Эд. — Ты что, прыгал в бочке с водопада? Или попалась ревнивая любовница?

— Много ты знаешь о любовницах, — отпарировал Ал, и тут сообразил, что Эдвард имел в виду шрам. — А, это… пустяк, в общем. Вчера заработал.

— Неужто бродячего котенка спасал? — фыркнул Эд. — Точнее, тигренка, судя по размеру…

— Почти, — улыбнулся Ал в ответ. — Одного старого приятеля… Его хотели линчевать. Странно, я раньше думал, это скорее для Юго-запада характерно…

— Что, серьезно?

Ал кивнул.

— Его подозревали в похищении детей. А дело, как на грех, осложняется тем, что он алхимик. Сам знаешь, что к нам у некоторых отношение…. Не такое. Так что я не стал рассказывать, что я алхимик.

Эд присвистнул.

— Ну ты влип… надо же было, что именно тебя они послали расследовать это дело! Нет, то есть я жутко рад тебя видеть и все такое, но, честное слово, мне было бы спокойнее, если бы ты был где-нибудь в Столице, гонялся за местными гангстерами.

— Кончай меня опекать. Мне через месяц тридцать три будет, если не забыл. И вообще, я женюсь скоро.

— Все равно я старше. Стоп-стоп! Как это женишься? — у Эда так и глаза на лоб полезли. — А я-то уж думал, ты в монастырь собрался! Эй, она хоть кто? Надеюсь, не очередное бедное создание, которое ты пожалел?

— Давай потом, а? — уклончиво произнес Ал. — Подозреваю, что у тебя мало времени и все такое…

— Было бы мало времени, стал бы я с тобой болтать, — Эд скривился. — Нет, времени у меня вагон. Чем ты думаешь, я в этой тайной организации занимаюсь?.. Сижу в своей комнате, читаю литературу из секретного фонда да в спортзале пот выжимаю. Скоро со скуки на стенку полезу.

— Я вообще ничего не думаю, — вздохнул Ал. — Я в первый раз слышу о какой-то тайной организации.

— Скучное дело, — Эд вздохнул. — Скучное и страшное… Банально как… как не знаю что. Я и сам до конца не разобрался. Между прочим, ты знаешь, что меня официально понизили в должности?

— Что?

— Ну да. В отделе-то ничего не знают, но якобы я тайно попал в немилость к фюреру. И вот эту-то информацию с большим трудом раскопал один из этих… эсеров.

— Каких эсеров?

— Постой, дай по порядку расскажу. Короче, нашли они эту информацию и пошли меня вербовать.

— Постой-постой, а почему твое понижение должны были держать в секрете?

— Потому что я герой войны, известная личность и всякое такое. Помнишь эту штуку забавную, что на алхимическом принципе работает, но без алхимии?.. Как там ее?.. Такое слово смешное…

— Телевидение, что ли?

— Ну да. Угораздило же меня тогда в эту передачу загреметь! Ну и наши с тобою юношеские подвиги припомнили. А эсеры — это, если помнишь, те ребята, которые перед самой Северной войной воду мутили. Ты мне еще рассказывал, что ты угодил в Лиор прямо во время мятежа.

— Да, — Ал потер ладонью лоб. — Я тогда, честно говоря, и не разузнал толком, кто они такие и чего хотят — не до того немного было. А что, серьезные ребята?

— Я в архивах посидел немного, когда это задание получил, — Эд пожал плечами. — В общем, сначала, при Брэдли, они были одной из нелегальных партий… ну, ты же помнишь, у нас ведь парламента не было. Потом, при Халкроу, они попытались было из подполья выйти, но их быстренько запретили: как ты помнишь, правили за Халкроу промышленники, а у этих господ идеология была такая… ну, социальной больше направленности, что ли. Социальное страхование, сорокачасовая рабочая неделя, пенсии по старости, декретные отпуска для женщин, легализация профсоюзов… Короче говоря, он и проповедовали что-то вроде того, чем Мустанг последний десяток лет активно занимается.

— Так это же нормально! — не понял Ал.

— Это было нормально, — покачал головой Эд. — Но после того, как их при Халкроу запретили, влияние и власть в партии захватили совсем уж радикальные элементы. Такие господа, общаясь с которыми надо карман рукой придерживать. У них демагогия была на уровне «все отнять и разделить», плюс националистические идейки. Вот они-то мятеж и развязали. Дальше — больше. После мятежа они притихли, и о них ни слуху ни духу не было. Но когда Мустанг поприжал крупные монополии, появилось подозрение, что эти самые монополии, которые раньше эсеров усердно пытались задавить, теперь, наоборот, с ними сотрудничают. Дают денег на подрывную деятельность. Как раньше, перед войной, северяне давали.

— И что?

— Вот меня и послали к ним внедриться, — пожал плечами Эдвард. — Стальной Алхимик, фу ты ну ты. Герой войны…

— Только не надо говорить так, как будто тебе собственная слава безразлична, — Альфонс улыбнулся. — Тебе же нравится, мой тщеславный брат.

— Ну…. Да, — Эдвард тоже улыбнулся, слегка сконфуженно. — Все-то ты про меня знаешь.

— Уинри бы сказала: «до седых волос дожили, а как мальчишками были, так мальчишками и остались».

— Не копируй так точно ее интонации, мне становится жутко.

Какое-то время они помолчали.

— Наш легкомысленный треп — это, конечно, хорошо, — тихо произнес наконец Альфонс. — Но скажи мне, пожалуйста, что это за истории с пропажей детей? И откуда взялась эта искусственная нога?

— Как раз над этим я работаю, — Эдвард посерьезнел. — Слушай, Ал, у меня пока полное впечатление, что мы имеем дело с организацией в организации. Меня завербовала внешняя. У них тут что-то вроде тренировочного лагеря, они меня сюда притащили, но, как было сказано, я тут ровным счетом ничего не делаю — только по вечерам речи слушаю местных лидеров и новичков в спортзале гоняю. Но что-то на этой базе творится. Есть помещения, которые очень хорошо охраняются: не так дилетантски, как у них тут все построено, а по-настоящему. Детей именно они похищают. Я видел последний раз, как они девочку привезли. И до этого видел, когда везли какого-то мальчика. Случайно получилось. Я пытался разузнать, но так и не получилось. В общем, с этим еще много связано, и я буду работать.

— Хорошенькое дело! — ахнул Альфонс. — Ты говоришь мне, что знаешь, кто похищает детей, и собираешься это просто так оставить?! Тут не расследовать дело надо, а вызывать спецназ из Столицы. Мне родителям этих детей в глаза смотреть.

— А мне задание проваливать! — зашипел Эдвард. — Ал, я все понимаю, честное слово! Потому я и оставил знак. Но у меня задание от фюрера, и, при всех его недостатках, хочу тебе сказать, что Мустанг в этот раз совершенно прав. Необходимо проникнуть в самое ядро организации, чтобы побороть ее.

— Борец… — Ал недовольно махнул рукой. — А мне что прикажешь делать?

— Я? Я тебе ничего приказать не могу. Ты мне по ходу операции не подчинен.

Братья невесело замолчали.

— Нет, действительно! Выходит, мое расследование практически закончилось? — недовольно сказал Альфонс. — Я уже могу рапортовать фюреру, что я встретился с тобой, и ты сказал, что это вроде как вне моей компетенции? А как я должен деревню успокаивать? Они же Ганса линчуют, ей богу!

— Включай свою гениальность, — Эд пожал плечами. — Слушай, мне тоже несладко! Эти эсеры… многое я бы тебе мог порассказать. Честно слово, то, как у них там это налажено, это полнейший бардак, но при всем при этом ребята так самоотверженно преданы делу политического фанатизма, что способны натворить немалые беды.

— Бардак, вот как, господин Элрик? Очень рад слышать, что вы такого мнения о нашей организации, — услышали они басовитый мужской голос. — А теперь встаньте, господа, но медленно. И не делайте резких движений. Держите руки над головой.

Альфонс и Эдвард медленно поднялись, сохраняя предписанные позы.

— Можете обернуться, — произнес человек. — Терпеть не могу стрелять в спину.

Братья развернулись.

— Вот, Ал, — процедил Эдвард сквозь зубы, — разреши тебе представить самого большого проныру нашей организации. Надо было предположить, что он выследит, куда я хожу.

— Ты всегда был неосторожен, братец, — углом рта ответил ему Ал.

Перед ними, утопая по колено в папоротниках, стоял высокий темноволосый человек с бледным лицом. Человек улыбался, на щеках играли ямочки. В вытянутой руке — левой — он держал большой черный пистолет неизвестной Алу модели. В дуле пистолета отражалось солнце. В траве стрекотали кузнечики.

Два часа до обеда выдались у Мари такими хлопотными, что в иное время и целый день может вместиться в такие два часа. Не успела она убрать «объект» в морозильный шкаф и вытащить из другого шкафа микроскоп (Мари не пользовалась им, наверное, с полгода поэтому он изрядно покрылся пылью и нуждался в регулировке), как к ней косяком повалили посетители. Странно свойство человеческой натуры! О том, что половина деревни набросилась на Мари с вилами прошлой ночью, эти люди предпочитали не вспомнить; зато все уже откуда-то знали, что приезжий инспектор ночевал у Мари. Нет, никто ее в потере «морального облика» не обвинял, даже наоборот: прослышав о том, что инспектор будто бы заверил всех, что дети живы, и обещал их найти и вернуть родителям не позже чем через два дня (по крайней мере, так сказал первый из посетителей Мари… десятый клялся и божился, что господин Элрик будто бы твердо заявил, что намерен найти пропавших до захода солнца), они заспешили к ней за подтверждением. Мари не успевала опровергать эти слухи. Это было трудно, потому что надо было и снять ненужный ажиотаж, и не отнять у людей надежду, и не упомянуть об «объекте», который был тут же, у нее в кабинете.

Как ни странно, некоторые посетители косились на шкафчик с таким видом, как будто знали, что там лежит….

Мари давно уже привыкла, что в маленькой деревне ничего ни от кого не утаишь, но, казалось, ясновидческие способности жителей Маринбурга во время кризисов возрастали раз в десять.

Она как раз заверяла мадам Штольц в полном «наличии отсутствия» у нее сибирской язвы — предлог для посещения был явно придуман на спех — как в ее дверь деликатно постучали.

— Занято! — крикнула Мари, позволив ноткам раздражения прорваться в голосе. — Ждите очереди!

— Простите… — дверь приоткрылась, туда заглянула круглая физиономия незнакомого Мари паренька лет двадцати с простецким, ошалевшим от собственной наглости лицом. — Я…. Это самое… мы с фермы Пологие Холмы, это тут недалеко… Я… извиняюсь, конечно… это самое… парнишка к нам забрел, ничего не говорит… может, вы его знаете? Говорят, у вас тут дети пропадали…

Не дожидаясь разрешения, паренек вошел в кабинет. На руках он держал большой одеяло. В одеяло было что-то завернуто. То есть не что-то, а кто-то… Лопоухий светловолосый мальчишка лет восьми. Он смотрел на Мари здоровенными круглыми испуганными глазами.

— Михаэль! — ахнула Мари.

Бонусы:

* * *

Ал: Брат, у тебя какое-то странное понятие об уликах…

Эд: Да?.. Что, лучше было наалхимичить десять ножек и раскидать их вокруг деревни?.. Я об этом тоже думал, но решил, что неэкономично.

Глава 6. Лучшая защита

Ситуации, когда на вас направлен пистолет, можно разрулить самыми разными способами. Весь вопрос в том, чтобы судьба избрала именно устраивающий вас вариант. А их, вариантов этих, не так уж много.

— И почему это ты собрался стрелять в меня, не подскажешь? — сухо спросил Эдвард.

— Как будто ты не знаешь, — рассмеялся человек. — Ты ведь предатель. А предателей полагается бить.

— Ни в коем случае, — сказал Эдвард. — Я никого не предавал. Почему я должен кого-то предавать? Я просто встретился с братом. Его послали сюда в командировку. Представляешь, какое совпадение?.. Мой братан — и вдруг здесь! Я его два месяца не видел.

— Я свою сестру не вижу годами, — пожал плечами черноволосый. — Придумай причину поубедительнее, Элрик. Вы даже не похожи.

— Это все потому, что он бороду отрастил, — зло сказал Эдвард. — Сколько раз я ему говорил: сбрей ты ее! Ни в какую.

— Вообще-то, я действительно его брат, — осторожно заметил Альфонс. — Младший брат. Могу паспорт показать.

— И откуда ты взялся здесь? — фыркнул черноволосый.

— По работе, — Ал пожал плечами. — Я из службы статистики. Езжу тут по деревням, опросы провожу… А вы, простите, кто будете? Разбойник? Если разбойник, то вынужден вас предупредить: нападение на государственного чиновника строго карается по закону.

— Брат Эдварда… — он прищурился. — Элрик…. Альфонс Элрик! Черт возьми, я про тебя вспомнил! Ты ведь вроде тоже алхимик!

— Да алхимик из него… — Эд попытался махнуть рукой, но вовремя вспомнил, что ее нужно держать вверху. — Как из коровы балерина.

— Честно говоря, да, — Альфонс целиком и полностью разделял желание брата потянуть время. Ему было не вполне ясно, чего конкретно тот хочет добиться, но прекрасно понимал, что его желание — заморочить противника. — Должен признаться, я слабак. Брату в пометки не гожусь. Мне неприятно об этом говорить, но, хотя я тоже работаю в МЧС, меня держат на бумажной работе, потому что на большее я не способен.

Темный начал опускать пистолет, но вовремя спохватился.

— А как я могу вас проверить? — сурово спросил он. Пистолет он держал опущенным к земле.

Альфонс мельком подумал о том, что если это и есть самый пронырливый из заговорщиков — то какие же тогда другие? Ведь это несколько наивным надо быть, чтобы не просто выпустить подозреваемых из-под прицела, а еще и…

И тут Эдвард метнулся вперед. Темноволосый вскинул руку, целясь в него, и даже выстрелил, однако Эдвард ловко обернулся: что-что, а качать маятник он умел. Тем временем Ал догадался, что от него хочет брат, и сам отступил в сторону, потом быстро шагнул к темноволосому. Точнее, сделал несколько очень быстрых шагов, таким образом, чтобы оказаться за плечом темноволосого, и перехватил его руку с пистолетом. Перехватил, отогнул на себя, двинул коленом в солнечное сплетение….

— Статистик… — прошипел темноволосый с ненавистью. — Ты ему такой же… статистик, как я…

Что он хотел сказать, Альфонс так и не узнал, потому что двинул темноволосого по затылку. Не очень гуманно, зато хлопот меньше.

— Молодец, Ал, — сказал Эдвард. Затем устало потер рукой лицо. — Да… кажется, с этим надо кончать быстрее, чем я думал.

— Ты о чем? — Ал напрягся.

— Этот идиот на меня не вышел бы просто так. Значит, те, кто на самом деле управляют этой организацией, в чем-то меня подозревают… ах, как плохо… я же говорил тебе, Ал, что считаюсь там вспыльчивым, но безобидным идиотом… этаким недалеким «народным героем», привлеченным только для рекламы?

— Говорил…

Ну вот… кажется, кому-то либо хватило ума поработать с данными посерьезнее, либо еще что. Теперь они меня так просто в покое не оставят… — Эдвард казался по-настоящему встревоженным. — Кажется, моему мирному внедрению пришел конец.

— Не могу не сказать тебе, что ты сам виноват, брат, — пожал плечами Ал.

— Да, конечно, — Эд поморщился. — Если бы они не начали похищать детей… А, ладно, что толку ныть!

— Что ты теперь будешь делать? — Ал посмотрел вверх. Солнце так ярко и мирно светило сквозь кроны деревьев…. Есть такое мрачное свойство у этого мира: все самые пакостные вещи случаются почему-то при солнечном свете. Или они при солнечном свете просто пакостнее всего выглядят?.. Ночь милосердно скрадывает недостатки, но и обесценивает достоинства. Равноценный обмен, так сказать.

— Как что я буду делать? — Эдвард хищно улыбнулся. — Что нам говорила мастер Изуми… а потом повторял этот придурок Мустанг?

Альфонс улыбнулся.

— Приятно узнать, что хоть иногда ты слушал старших.

Эдвард только хмыкнул.

Альфонсу не было нужды повторять: мастер Изуми, равно как и Мустанг, всегда любили повторять, что лучшая защита — это нападение.

— О господи, Михаэль! — Мари не знала, что подумать. А когда не знаешь, что думать, лучше не думать вообще.

Она схватила Михаэля в охапку и поволокла его в свой кабинет. Молчащий мальчишка внезапно показался ей ужасно, неправдоподобно тяжелым.

— Что с ним? — спросила Мари через плечо неуверенно шагнувшему за ней фермеру. — Где вы его нашли?!

Она занималась пацаненком — разворачивала одеяло, быстро осматривала, ощупывала тело. Фермер неуверенно замер в кабинете, едва переступив через порог — очевидно, не осмеливался пройти дальше. А может быть, просто был чересчур вежливым — у парней из отдаленных хуторов такое случается. Ему не приложили войти и сесть — он и не входил, и не садился.

— Да я ж говорю… — неуверенно произнес он, — просто к дому выбрел…

— Ах просто?! — Мари взяла ребенка за щеки и совсем другим тоном произнесла. — Открой ротик, милый! — и снова почти рев: — Просто?!

Михаэль рта не открывал. Бессмысленно и непонимающе, моргая, он смотрел на Мари. Онам мысленно чертыхнулась. Вообще-то, ей бы полагалось преисполниться жалости к ребенку, однако жалости не было, была почему-то только злость. Непонятна душа человеческая, неисповедима есть! Ведь именно из-за этого мальчишки они тут надрывались, и вообще…. А он — нате вам: живой и неповрежденный.

Но тут же злость сменилась самым настоящим страхом.

— Открой ротик, малыш, — сказала она снова. — Ну… Ты кушать хочешь?

Михаэль все так же молчал.

— Он что-то говорил с тех пор, как пришел? — деловито спросила Мари у фермера.

Деловитость в голосе получилась почти непроизвольно — в пору гордиться своим профессионализмом. Однако дальше этого дело не пошло: других поводов для гордости не находилось.

— Да я ж говорю: с тех пор, как нашли, и рта не раскрывал!

— А как кормили-то?

— Да как кормили… — парень пожал плечами. — Если ложку к губам подносишь — ничего, ест, жует даже. Ну и пьет еще. А больше ничего не делает, честное слово.

— В туалет не просится?

— Не а, под себя ходит… Да вот, по дороге сюда два раза мыл.

«Но он не похож на имбецила — отметила Мари про себя. — Ни тебе тупой улыбки, ни заторможенности в движениях… потом Михаэль ведь нормальный мальчик был… а для тех, кто полностью потерял мозговые функции… ну, скажем, после клинической смерти, от которой позже, чем надо, откачали… для ведь тоже картина совершенно другая. Там эмоции простейшие все равно есть, а тут — никаких эмоций. Скорее, похоже, что он думает… где-то там, глубоко в голове — думает…»

— Михаэль, мальчик мой, ты меня слышишь? — ласково спросила Мари. — Ты помнишь меня? Я — фройляйн Варди, врач… ну, тетя доктор…

Михаэль молчал.

— Хочешь, я позову твою маму, Михаэль? — спросила Мари.

На слово «мама» мальчик тоже не отреагировал.

— Ну так что ж мне теперь, фрау доктор? — спросила парень. — Правильно я сделал. Что сюда его привез?

— Еще как правильно, — Мари кивнула. — Очень даже правильно. Спасибо вам большое… Послушайте, вы знаете инспектора, который к нам приехал? Элрика?

— Не-а… — парень замотал головой. — А что, кто-то приехал? Во дела! Дак тетя Аля говорила, что компанию спецназовцев ждут, а не одного мужичка.

— Значит, не знаете… — Мари напряженно барабанила пальцами по столу. С одной стороны, действительно, нужно было послать за матерью Михаэля… и за отцом, разумеется, тоже. А с другой стороны, действительно, требовалось оповестить инспектора Элрика — в конце концов, это его расследование, ему и решения принимать. А вдруг она что-то рассекретит, напортачит или что-то в этом роде?

Нет, не стоит принимать решения в одиночку.

Парня из кабинета тоже выпускать не следует — ведь, как пить дать, пойдет тут же в кабак или даже не в кабак… в общем, не пройдет и пять минут, как весь городок будет знать о том, что именно он привез к докторше.

— Сидите здесь! — велела она молодому фермеру. Сама же широко распахнула окно — насколько створки позволяли — и выглянула в сад. Результат превзошел все ожидания.

Мари думала, что на лужайке с той стороны дома обязательно играют мальчишки — это было их любимое место для футбола. Может быть, даже Курт и Альберт среди них. Тогда она могла бы послать кого-то поискать инспектора Элрика. И волки сыты, как говорится, и…

Но вместо этого она на лужайке никого не увидела. Зато звук распахнувшейся рамы произвел эффект просто поразительный и в какой-то даже мере непредсказуемый. Раздалось несколько вскриков (приглушенных, но тем не менее) и зашуршали кусты. Как-то очень сильно зашуршали. «Надо было посадить под окном шиповник, — подумал Мари. — А то — сирень, сирень…»

— Стоять! — рявкнула она самым командным голосом, на который была способна.

Шорох тут же остановился. Из кустов поднялись во весь невеликий рост четыре или пять фигурок.

— Тетя доктор, а правда, Михаэля нашли? — робко спросил один из пацанов.

— Подслушивать — нехорошо, — наставительно сказала Мари. — Вот я вас!

Мальчишки не испугались. Что она могла с ними сделать!

Это ей еще Кит говорил: не грози, если не можешь наказать. Но умные мысли — умными мыслями, а стереотипы воспитания — совсем другое дело…

— Так, шантрапа, — Мари перешла на деловой тон, — быстро найдите мне инспектора Элрика и зовите его сюда.

— Значит, нашли? — просиял один из мальчишек.

— Нашли, нашли, только говорить он с вами пока не будет. Во всяком случае, пока не приведете инспектора? Всем все ясно? Тогда брысь!

Едва парни кивнули головами и послушно бросились врассыпную, как Мари услышала за спиной весьма настойчивый стук в дверь кабинета.

Она подбежала к двери — открыть, — но не успела. Дверь уже практически была вынесена мощным плечом. На пороге, тяжело дыша, стояла Мать Михаэля — высокая дородная женщина тридцати с лишним лет.

— Правда, что у вас мой сын? — крикнула она страшным голосом, и лицо ее исказилось. — Правда?!

Мари только и могла, что кивнуть.

Женщина схватилась за сердце и сползла по косяку.

«Достойное продолжение вчерашнего дня», — подумала Мари с некоторой отстраненностью.

К вечеру, когда приехала спешно вызванная бригада медиков из районной больницы (Мари пыталась дозвониться в Столицу, но там, кажется, никто не понял, как это важно, и ее отфутболили в район), выяснилось две очень важные вещи. Во-первых, в моче Михаэля обнаружился аммиак, что, в сочетании с такой реакций, которую мальчик демонстрировал на внешние раздражители, могло означать только одно: его накачали каким-то сильнейшим стероидным препаратом. У Мари, разумеется, не было оборудования, чтобы выловить этот аппарат в крови, и определить, что конкретно за дрянь вкололи мальчику, но сам по себе факт не мог не тревожить. Во-вторых, инспектора Элрика не было. Как сквозь землю провалился.

Путем расспроса мальчишек, равно как и свидетелей в лице обоих Лаугенов, удалось выяснить, что последний раз инспектора видели, когда он собирался проследить вероятный путь Аниты Лауген. Вроде как пошел по тропинке, да так и не вышел.

Францу Веберу он сказал, что после обеда будет разговаривать с родителями остальных детей, но ни до кого из них он так и не дошел.

Ну не в лес же по грибы отправился!

Тропинку к реке обегали по всей длине в три раза, а пара мужиков похрабрее даже рискнула углубиться в заросли и поискать инспектора там. Как ни странно, как им-то успехом поиски увенчались: на некотором расстоянии от деревни удалось отыскать поляну с очень сильно поломанным папоротником на ней. На листьях некоторых папоротников нашли следы крови. Мари сама там не была, но ей притащили несколько листиков на анализ. Смешно даже… как будто у нее полная криминалистическая лаборатория! Кино насмотрелись…

Да и потом, даже сумей она эту кровь проанализировать, все равно на не знает данных инспектора Элрика, так что установить, его кровь или не его — нереально.

Михаэля посадили в районную скорую и увезли. Мари разрывалась между желанием поехать с ними, проследить за мальчиком, но с ним уже укатила мать, глядя на Мари волчицей, врачи там были хорошие (начальника бригады, доктора Вайсена, Мари даже знала лично), а она не могла уехать, оставив на произвол судьбы участок. А что если… что если Ал… то есть инспектор Элрик…

Мари даже думать об этом себе запрещала.

На деревней повисло глухое раздражение вперемешку с беспокойством. Беспокойство местами начинало перерастать в панику. Люди не знали, что и думать. Когда пропадают дети — одно дело, но когда пропадает взрослый мужчина, да к тому же отнюдь не беззащитный, как все имели возможность наблюдать за день до того… Ну это, мужики, уже прямо чертовщина какая-то!

Возникли нездоровые устремления жечь костры и браться за вилы, хорошо еще, что пока не они определяли общее настроение.

Впрочем, Мари начинало казаться, что скоро и она сама поддастся общему безумию. Хорошо хоть, что на сей раз никто не пошел бить Хромого Ганса — хватило ума понять, что с инспектором ему в одиночку не справиться. Курт и Альберт, которые, как всегда, были в курсе всех событий, рассказали Мари, что трое или четверо мужиков посовестливее даже ходили его предупредить: пропал, мой, приезжий чинуша, так что ты это, Ганс… хоть и алхимик, а будь поосторожней. Ну и не серчай, ежели чего. Мы ж не со зла.

Ганс разговаривал с ними через закрытую дверь, но из окон не палил. И то хлеб.

И Михаэля нашли… в общем, если бы не пропажа инспектора, можно сказать, что жизнь в Маринбурге входила в свою колею.

Стемнело. Костров вокруг деревни, по счастью, не запылало, но в кабаке никто не сидел. Мужчины собрались в доме у старосты, решали, стоит ли пойти прочесывать лес в поисках инспектора ночью, или лучше подождать до утра. Или подождать, но никуда прочесывать не ходить, а попросту пошуровать баграми в реке. Авось да что-то найдется…

Мари на этом собрании присутствовала (вытолкать не смогли), и ядовито осведомилась: с чего бы это вдруг взрослый мужчина полез днем в речку не раздевшись? Да и не похож он был на того, кто вот запросто так утонет во время купания.

— А столкнули! — зловеще заявил мельник. — Вот тот, кто детей похищал, тот и столкнул, — и нехорошо покосился на Мари.

«Оп-паньки! — мысленно ахнула она. — Так я что, тоже в подозреваемые теперь попала? Интересно, зачем мне это?! В склянках детишек спиртовала?!»

Но спросить не успела, потому что вмешался Франц Вебер. Он сказал, что он, конечно, не староста, но он представитель власти, и как таковой обязан распорядиться: инспектора не искать. Если просто в лесу заблудился — он сам выйдет.

— Знаю я майора Элрика, — буркнул толстяк Вебер. — Чтобы он, да дороги не нашел? Он ползком, по звездам, как угодно, а доберется. Вы не обманывайтесь, что он болтает вежливо да очки носит. Очи и я нацепить могу, а болтать и мельник наш выучился бы, если бы школу закончил. А вот если его что-то… — огромный живот Вебера вздрогнул. — Короче, — закончил он просто, — если кому-то майор Элрик по зубкам пришелся, значит, зубки у этого кого-то железобетон крошить могут. Так что не нам его искать. Сегодня же запрашиваю из Столицы вспомогательную бригаду. Собственно, уже затребовал. Надеюсь, на сей-то раз послушают. А пока, — он обвел всех пристальным взглядом, особенно задержав его на Мари, — всем сидеть тихо, и носу за околицу — ни-ни! А пока ночь, лучше и со двора. В самой деревне пока еще люди не пропадали, но того и гляди…

Он не закончил фразу, махнул короткопалой толстенькой ручкой. Мари вдруг вспомнилось: на следующий день после ее приезда, сержант Вебер на спор разбивал этой ладонью березовые полешки. Грозился пять, одно за другим. Разбил одно, после чего Мари ставила ему на руку компресс. Но ведь разбил!

Ох, Ал, ох, где тебя черти носят?!

Придешь — убью!

И на этой мысли Мари себя резко остановила. Это что же, она уже рассуждает совсем как жена с годичным, как минимум, стажем?! Это она-то, еще вчера утром понятия не имевшая о том, что существует на Земле такой человек как Альфонс Элрик, тридцать три (или двадцать восемь!) года, государственный алхимик, мягкая светлая бородка и добрый взгляд светло-карих глаз… впрочем, взгляд этот имеет обыкновение в одно мгновение становится упрямым, если не жестким.

Мари вернулась в медпункт — Вебер настоял на том, чтобы ее проводить. Мари хотела оставить его, напоить чаем, но он не согласился.

— Жена приревнует, — серьезно сказал сержант. — Ты же знаешь, какая она у меня.

Мари согласно кивнула. Жену сержанта Вебера, Катрину, на первый взгляд тихую и скромную женщину (из таких получаются бабушки-«божий одуванчик»), но страшную в гневе, она знала хорошо. Ревновала она мужа ко всему, что двигалось, делая исключение только для автомобилей. Возможно, и зря — учитывая, сколько времени Вебер проводил под капотом своего разболтанного служебного «пикапа»…

И Мари осталась одна. Так же как и вчера, как и неделю назад горела в ее комнате желтая лампа. В углу стоял принесенный с утра Вебером чемодан инспектора. Мари смотрела на этот чемодан, и понимала, что она начинает ненавидеть эту вещь. Ну вот зачем он именно серый и перетянут двумя ремнями?! Что за чертовщина? Неужели он не может быть, скажем, желтым? Или синим? Почему серым? Почему два ремня? Почему не три?

И чай не пился. Источающий аромат душистой мяты, некогда такой соблазнительный, напиток ныне казался совершенно безвкусным.

И минуты, секунды текли, и ничего не происходило…

Давящее, ужасное, тошнотное чувство, которое испытывала Мари, ожидая Кита с его ночных рейдов, вернулось к ней снова, только во сто крат горше. За Кита она никогда по-настоящему не волновалась: знала, как он осторожен, как бережет спину, как тщательно выбирает подельников… Как выяснилось, зря… Когда его уронили перед ней на пол, окровавленного, едва могущего сказать два слова, она едва успела крикнуть: «Скорую придурки, что же вы наделали!» — и это было, видимо, последнее, что Кит успел услышать в жизни. Больше ничего…

А Альфонс — это не Кит. Он же такой доверчивый, такой мягкий!

Нет, нет, как это доверчивый! Он инспектор по чрезвычайным, очень важная должность, туда кого попало не берут, успокойся, Мари, с ним все в порядке, с ним все будет в порядке, ты же знаешь, что Ал — это не кто попало… если он так дорог тебе, то он не вправе дать с собой что-то сделать, потому что он первый у тебя после Кита, и первый…. Первый… К Киту ты совсем по-другому относилась, правда? Кит — это друг, боевой товарищ, иногда почти что брат… а Ал — это совсем другое…

Мари ходила взад вперед по кабинету и нервно терла виски, но так вышло, что в нужный момент она стояла, повернувшись к окну. Поэтому ясно увидела, как вдалеке над темными зубцами леса вспух алый купол, а потом столб багрового взрыва пронзил темное низкое небо, резкими тенями высветив комнату и все, находящееся в ней.

Секундой позже донесся звук — грохот, посильнее грома раз, может быть, в десять или двадцать. Кажется, Мари почти оглохла, когда он отзвучал. Она не услышала собственного крика: «Ал!», хотя кричала с силой.

Во всяком случае, горло сорвала — потом всю ночь кашляла.

Глава 7. А где же Ал?

«Эдвард… вот как его зовут, — думала Мари. — Э и А Элрики. Сокращенно… интересно, как сокращенно? Эд или Эдди? Или вообще не сокращается? Говорил ли Ал?.. Кажется, нет. Он только все время „мы с братом“, „мой брат“…. Глупость какая, о чем я думаю?»

Мари знала: она думает не о том. Ей следовало подумать о своих пациентах, о жителях Маринбурга, прозябающих без врача (а если у кого-то приступ?.. А если?..), но вместо этого она смотрела из окна на госпитальный двор, поливаемый дождем, и пыталась представить себе мужской профиль на фоне подушки. Пыталась представить, хотя достаточно было обернуться, чтобы увидеть его — профиль, ужасно похожий на профиль Ала, но все-таки совсем, совсем другой.

Вот уже десять часов найденный в лесу человек, в котором Мари опознала брата инспектора Альфонса Элрика, пытался придти в себя на больничной койке, и никак не приходил. Он был изранен, его правая рука, металлическая, была раздавлена почти в лепешку. Во всяком случае, ее средняя часть была совершенно плоской. Мари не представляла себе, как ее можно было так помять и, главное, чем.

А еще ей было интересно, когда это брат Ала успел обзавестись протезами. Сперва она решила, что это результат недавней миссии, но потом, когда осматривала пациента, увидела, что шрамы на местах креплений автопротезов очень старые, да и сами они порядком побитые, как будто этот господин Элрик носил их не первый год. Теперь она поняла, почему он на фотографии был в перчатках, и еще подумала, что брат Ала, наверное, очень сильный человек… Мари знала — в теории, конечно, — насколько болезненной должна быть установка автопротезов. А тут еще двое сразу! И суметь оправиться после такого, продолжать работу, да еще не потерять свою квалификацию, как алхимика… Положительно, хоть и заочно, брат Ала начинал ей нравиться.

Но это никак не могло помочь ей спасти его.

Вот уже несколько часов Мари ждала кого-то из столицы… черт, ну удалось же ей куда-то дозвониться!

Стоя в телефонной будке возле районной больницы (в три часа ночи!), она просила, умоляла соединить ее сначала с министерством по чрезвычайным. Ее соединяли, она докладывала каким-то вежливым молодым людям или девушкам о том, что пропал инспектор Элрик, и… и ее отправляли куда-то выше. И еще выше, и по кругу, потому что «у меня нет полномочий», а министр в командировке…

Мари плюнула и повесила трубку. Франц Вебер тоже пытался звонить, пробивался по своим каналам, но у него получалось не лучше: его топили в бумагах, и еще… как будто и не было в этом МЧС никакого Элрика, и никаких Элриков тоже не было!

От отчаяния Мари набрала номер администрации фюрера. Вежливая девушка предложила ей записаться на прием.

— Черт побери, у меня тут раненый работник МЧС в коме, а я не могу добиться, чтобы ему нормальные документы из Столицы прислали! — рявкнула Мари. — Его с моих слов отказываются в больнице регистрировать, потому что я не родственница!

Регистрировать, действительно, отказывались — в нормальном отделении, которое не для бомжей. Мари удалось договориться с Вайсеном, чтобы инспектора Элрика пока оставили, но сколько это продлится — она сказать точно не могла.

Девушка по телефону слегка ошалела от ее напора.

— Позвоните в МЧС… — наконец она вернулась в русло профессиональной вежливости. — У нас нет досье на…

— Мадемуазель, в МЧС меня посылают на все четыре стороны! Как будто у них такого и не работало! А документов у него нет! Но я точно знаю, что он оттуда!

— Девушка, обратитесь в МЧС…

— У нас был взрыв, мадемуазель! Пол-леса выгорело! Мы его нашли, черт побери, у самой границы, еле живого! Он у нас расследованием занимался, — тут Мари грешила против истины: расследованием занимался его брат, но не могла же она вдаваться в разговоре по телефону в такие генеалогические сложности. — Черт побери, — (на самом деле Мари выразилась крепче), — у нас детей кто-то похищал! Он это дело расследовал! Я документы сама видела! — тут Мари снова погрешила против истины: документов она даже у Ала не видела. Но ведь кто-то же видел, надеюсь?.. А даму эту из регистратуры надо чем-то прошибить! — А документов при нем теперь нет, сгорели! И что мне делать с человеком?! Я врач, понимаете?! Я Клятву давала!

После паузы, в которую Мари яростно переводила дыхание, девушка нерешительно произнесла:

— Я вам чисто по-человечески сочувствую, но… — и слышно было по голосу: действительно, сочувствует. Но она, обыкновенная ночная дежурная, одна из многих, тоже не может ничего сделать. Не более, чем сама Мари, стоящая на узеньком пятачке земли с телефонным аппаратом, пытающаяся хоть что-то сделать… что-то… что-то… протянуть ниточку жизни к Алу, чтобы и его нашли тоже… Ведь если очухается его брат, который взялся там не пойми откуда, значит, он наверняка расскажет, как там оказался и где Ал!

Ведь он же тоже государственный алхимик, он же должен…

И тут Мари осенило. Черт, как же она раньше не…

— Он государственный алхимик! — заорала она. — Государственный алхимик! Ими-то вы, надеюсь, занимаетесь?!

— Да, — голос девушки сразу же обрел деловую твердость. — Государственными алхимиками как раз занимается администрации фюрера, все личные дела у нас сдублированы… говорите имя, я передам дальше!

— Элрик! — крикнула Мари. Надо было сказать и имя, конечно, но имени она не помнила в тот момент.

— Эл… рик…. - девушка явно записывала на бумажке. Потом она сдавленно пискнула (совершенно невозможный звук получился по телефону), и переспросила: — Государственный алхимик Элрик?

— Да!

— Лежит у вас без сознания?

— Да! В коме! В триста двадцать четвертой палате Главной Районной больницы Орвиля!

— Ой… Подождите минуточку, сейчас я…

Секунд через десять деловитый, слегка запыхавшийся мужской голос спросил:

— Да?

— Мне нужно подтвердить личность инспектора МЧС Элрика, государственного алхимика, он в коматозном состоянии…

— Одну секунду, соединяю!

У Мари уже просто не хватало матов, но она добросовестно ждала, нервно выстукивая пальцами по корпусу телефона-автомата. Остановиться, успокоиться… Собраться с мыслями… Остановиться не получалось. Ведь пока остается хотя бы один шанс из десяти тысяч…

На сей раз ответил женский голос, и не запыхавшийся, и не заспанный, несмотря на время, а вполне бодрый и собранный.

— Я по поводу инспектора Элрика…

— Я знаю, — перебила женщина. — Как вы докажете, что это именно он?

— То есть? — Мари растерялась. — Вам нужен словесный портрет?

— Нет. Откуда вы знаете, что он государственный алхимик? Вы сказали, что сейчас он в коме. Значит, он сказал вам раньше. Почему, при каких обстоятельствах?

Мари не знала, что и сказать. Неужели самозванец? Тогда и Ал самозванец, а этого быть не может! Но ведь девушка из регистратуры, кажется, узнала имя… Черт… Ладно, поступим тупо — скажем правду.

— Это не он сказал, это его младший брат, Альфонс Элрик. Это он у нас занимался расследованием. А потом он пропал. Через какое-то время мы увидели весьма впечатляющий взрыв, потом отправились прочесывать лес, и на самом краю пожара нашли брата Альфонса.

— Откуда вы знали, что это его брат?

— Я видела семейную фотографию. Ал… инспектор Альфонс Элрик показал мне на ней своего старшего брата. И сказал, что они оба государственные алхимики.

— Погодите, то есть у вас в коме старший брат?

— Да.

— А младший?

— Нет, — Мари почувствовала, что сейчас разревется, и еле сдержалась. — Нигде нет. Там пожар…

— Как давно вы знаете инспектора Альфонса Элрика?

— Два дня. Но…

— Все ясно, — сухо сказала женщина. — Ждите.

В трубку полились гудки.

Мари удивленно посмотрела на телефон. Надо же… относительно просто.

А Ала все нет. И скорее всего он мертв…

Ей захотелось упасть прямо на грязный пол будки и заснуть. Ночка выдалась та еще…

А впереди не было ничего, совсем ничего. Будущее стояло перед ней сплошной пропастью, она же — на краю обрыва. Или нет, она уже сорвалась, и летит, летит, летит…

Господи, вчера она надеялась, что сможет быть счастлива. Господи, зачем так испытываешь?! Зачем?!

Мари стояла в телефонной будке, впившись пальцами в безмолвный аппарат, забыв, что в бога она не верит.

Сперва Кит, теперь и Ал… неужели она больше не может даже помыслить о том, чтобы влюбиться?

Мари все-таки заснула — не в будке, конечно, а на диванчике в ординаторской. Ее пустили. А потом пустили даже в палату к старшему Элрику. В конце концов, она была самым близким к понятию «родственница», что бы это ни значило. Утро было солнечное, но ближе к обеду начался дождь. Эдвард Элрик, старший брат Альфонса, спал, и казался удивительно похожим на своего младшего брата… только вот лицо Ала во сне беспомощным не казалось, а лицо Эдварда приобретало какую-то странную уязвимость. Мари вспомнила, что у Кита тоже так было. Наверное, это свойственно всем мужчинам, которые стараются не просто быть, но и выглядеть сильными…

Из Маринбурга никого не было. Вебер, когда ехал назад, сказал, что если они найдут кого-то на пепелище, то непременно сразу повезут в столицу.

Проснувшись, Мари снова сбегала к телефонной будке, стала звонить толстяку-сержанту. Бесполезно, никто трубку не берет… Ладно, может, отошел на секундочку.

Через час телефон снова никто не взял. Неужели дома у него все еще пусто?

Мари попыталась вспомнить, у кого еще из односельчан есть телефон, и, в конце концов, после недолгих внутренних колебаний, позвонила мельнику. Нет мельника. Загулял где-то. И жены его нет. Тоже загуляла? И Курта нет… ну, это-то как раз неудивительно.

Может, до сих пор ищут?

Может, найдут?!

Когда она стояла у окна и наблюдала за нарождавшимися лужами, дверь вдруг резко и без стука отворилась. На пороге стояла женщина в небрежно накинутом поверх дорого делового костюма халате, и Мари сразу решила: та самая, с которой она говорила по телефону. Женщина показалась ей смутно знакомой. Ее светло-карие глаза смотрели ровно и холодно, короткие светлые волосы элегантно уложены, макияж — неприметен и подобран так, чтобы наилучшим образом подчеркивать все достоинства ее возраста. А было ей, как решила Мари, что-то около сорока, а скорее, и побольше. Но фигура спортивная, молодая. И руки молодые. Если бы не морщинки у глаз….

— Вы — доктор Мария Сюзанна Варди? — спросила она.

— Да, — ответила Мари, даже не удивившись полному имени, которым не пользовалась, дай бог памяти, со времен заполнения биографических анкет при поступлении в университет. — А как вы узнали?

Вопрос был глупый, и она поняла это сразу же. Женщина была из личной администрации фюрера, а это значило, что у нее наверняка есть свои каналы для проверки информации. Она узнала, что это врач, узнала, что из той деревни, где занимался расследованием Альфонс Элрик… ко всем кадровым спискам она наверняка может получить доступ, тем более, что врачи у нас по старой традиции, проходят по военному ведомству… в общем, ничего сложного. Но Мари это выбило из колеи. Наверное, она представляла себе, как она скажет эту фразу: «Здравствуйте, я доктор Варди из Маринбурга…»

— Я — Лиза Мустанг, — сказала женщина. — Очень приятно.

Как ни странно, Мари ничего не почувствовала при звуке этого имени. Подумаешь! В ее нынешнем состоянии ей на это уже было начхать.

Лиза Мустанг! Жена фюрера! Тоже своего рода легенда… Как считали многие, легенда, старательно созданная для поддержания реноме новой администрации, что формировалась в смутные времена у перелома Северной войны… Но сейчас, глядя на ее застывшее лицо с упрямо поджатыми губами, все еще красивое, и даже очень красивое, Мари как-то поверила сразу и всему: и тому, что накануне Северной войны она прославилась подавлением восстания энеров, и тому, что потом вместе с будущим фюрером Мустангом участвовала в разоблачении преступного военного руководства, и тому, что именно она уже в последние месяцы войны, разоблачила Заговор Десяти… А самое главное, тому, что, еще будучи в младших чинах, во время Ишварской войны, она служила снайпером, и на ее счету было более тысячи ликвидаций, а вместо заслуженного по девичьей фамилии «Ястребиный глаз» ее прозвали «Мертвый глаз». Этакая «железная леди». И то сказать — а кого еще мог взять в жены удачливый военный диктатор, возродивший старые традиции фюрерства, и лишь потом по непонятной прихоти вернувшийся к демократии? И усыплением для небдительных умов показались сказочки о том, что после замужества она по понятным причинам уволилась из армии и занялась реформами образования и организацией приютов. Такая организует, как же… за колючей проволокой.

Мари знала, что приюты получились нормальные — сама в таком жила, и до, и после реформы, и понимала, что такое ад кромешный, а что такое неплохо. И все равно — в жертвы верилось, а в благотворительность не слишком.

«И как я могла сказать Алу еще совсем недавно, что она ничего особенного из себя не представляет?.. Черт, надо было сразу понять, что он ее лично знает!»

— Где он? — спросила женщина.

Мари удивилась: чтобы такая особа — да не заметила кровать с больным позади нее.

Но говорить ничего не стала — просто отступила в сторону, давая обзор.

Женщина замерла на секунду. За ней в палату уже протиснулась секретарша с блокнотом и ручкой наперевес и какой-то молодой парень, не то телохранитель, не то тоже секретарь. А позади, блестя очками, маячили главврач вкупе с дежурным по этажу и что-то говорили по поводу того, что никого нельзя….

— Выйдите все, — коротко приказала Лиза Мустанг. — На минуту. Ровно. Я тоже своего рода… родственница.

И так она это сказала, что все удалились. Просто исчезли — были, и нет их. А Мари осталась стоять — наверное, про нее просто забыли.

Жена фюрера удивила Мари. Девушка понятия не имела, что та может сделать в такой ситуации (в голову приходило разве что: немедленно застрелит несчастного коматозника из пулемета, который, конечно же, всегда таскает под полой белого халата… что тогда — кидаться защищать больного собственным телом?), но первая леди вдруг подошла к кровати, на которой лежал инспектор Элрик, и осторожно взяла двумя руками его безвольно лежащую поверх простыни руку.

— Эдвард… — тихо, ласково позвала она. Ее лицо как-то вдруг смягчилось, стало на удивление человечным и… материнским, наверное. — Эд… просыпайся…

«Господи, любовник он ее, что ли?!» — пронеслось в голове у Мари. Слава богу, хоть вслух не выпалила. Столько тоски было в голосе женщины, что Мари стало не по себе. И подумалось, что ведь Лиза Мустанг лет на двенадцать-четырнадцать, а то и больше, старше инспектора Элрика. Вполне значительная разница. А единственный сын фюрера и его жены погиб два года назад в возрасте двенадцати лет. Погиб во время покушения на фюрера. Даже фотография в газете припомнилась, с похорон: такой же дождь, как сегодня, наверное, потому что все под зонтами. Фюрер, сутулый, с палочкой, и рядом его жена, прямая, стройная, сжатые в ниточку губы лицо ничего не выражает…

— Эд… — тихо и как-то безнадежно повторила женщина. — Эд… ты, главное, не сдавайся. Я позвонила Уинри, она уже едет. Держись.

И тут, как ни странно, веки больного дрогнули! Мари даже ахнула.

Лиза Мустанг обернулась к ней, глаза ее прищурились, как у зверя перед прыжком.

— А вы что тут делаете? — она умудрилась произнести это спокойно, хотя Мари показалось: сейчас рявкнет.

— То же, что и вы, — отпарировала Мари. Нет уж, не собирается она тушеваться! У нас демократия! Пусть и куцеватая, но все-таки… Конституцию, слава богу, пока не отменяли… хотя, может быть, только пока.

И вообще, подумаешь, в одной комнате с легендой! Да с ней такое по сто раз на дню происходит!

Тем временем инспектор Элрик открыл глаза и заморгал ими, щурясь от неяркого серого света, заливающего комнату. Его лицо исказила какая-то странная гримаса, как будто он пытался что-то вспомнить, и не мог.

«Ну вот, — со страхом подумала Мари. — Сейчас повторится то же, что и с беднягой Михаэлем…»

Он повернул голову и увидел Лизу Мустанг.

— Лиза? — он поморгал снова, и Мари почувствовала, что ей надо срочно сесть на стул, а не то ноги ее не удержат. Но стул был за спиной у мадам Мустанг, так что она отступила на пару шагов и уселась на широкий подоконник. А, плевать…

Жена фюрера кивнула.

— Да… мне позвонили, и я сразу же приехала. Что случилось, Эд?

— А вы кто? — Эдвард Элрик посмотрел на Мари.

— Врач, — сказала она. — Врач из Маринбурга. Ассистировала вашему брату, и… — это тоже была заготовленная фраза, но ей не дали произнести ее до конца. Инспектор Элрик нервно облизнул сухие губы, и хрипло спросил:

— Ал! Что с Алом?! С ним все в порядке?!

— Нет… — Мари качнула головой. — Боюсь… боюсь, что нет. Он пропал. Мы искали. Но пожар…

Даже комка в горле не было, словно чужой человек слова произнес.

— Был взрыв? — спросил старший Элрик.

— Да…

— Черт… Ал… как же ты так…

Мари увидела, что зубы его сцеплены в жуткой гримасе, и что из плотно зажмуренных глаз его текут слезы. Со страхом она поняла: он уверен, что его младший брат мертв. Он все помнит и что-то знает. Надежды найти Альфонса Элрика действительно нет.

— Нет… — прошептала Мари. — Нет… нет… нет! Ну может же быть какая-то надежда!

Инспектор Элрик ничего не отвечал ей. Он плакал, отчаянно, сдавленно, полузадушено всхлипывая… каждый всхлип был больше похож на стон, потому что мужчины вроде него не умеют плакать, они разучились это делать, но иногда случаются такие моменты, когда не плакать нельзя…

Мари, как зачарованная, смотрела на его правую руку, на металлические пальцы, которые все пытаются и пытаются сжаться, но лишь слегка подрагивают — повреждения автопротеза оказались слишком сильными, и, хотя сама ладонь была цела, сигналы от нервов не проходили… а потом она заметила, что из левого кулака течет кровь.

Глава 8. Что рассказали Курт и Альберт

Она вышла из палаты и бездумно остановилась посреди коридора. Отвратительное ощущение…. Этот серый слякотный свет, и гладкий скользкий пол, как будто водой покрыт…

Мари остановилась у окна (оно выходило не во двор, как окно палаты, а на проезжую часть, где не было ни единой машины — Орвиль город маленький). Девушка смотрела в окно, и понимала, что понятия не имеет, что ей делать дальше.

В Орвиле у Мари не было ни друзей, ни знакомых. По крайней мере, тех, о которых она знала — мало ли куда могло разметать девчонок из ее университетской группы. На гостиницу денег она тоже с собой не догадалась прихватить. Деньги были — за работу в глуши неплохо доплачивали, а тратить Мари все равно почти ничего не тратила. Если бы она не проявила себя такой растяпой…

Значит, надо ехать домой. Домой она всегда даже без денег доберется — на крайний случай, попросит госпитальное начальство закинуть. Ведь она сюда не абы как приехала, с пациентом, ей полагается проезд обратно… Хотя этого ужасно не хочется. Вообще ничего не хочется. Хочется тупо сидеть на стуле в коридоре, и ничего не делать…

Кто-то положил Мари руку на плечо. Она вскинула голову — это был Вайсен.

— Мари, вам есть, где остановиться? — участливо спросил пожилой врач.

Мари покачала головой.

— А то давайте у меня, — предложил он. — С тех пор, как моя старшая дочь уехала в Столицу учиться, у нас пустует одна комната. Мирей будет вам очень рада. Она вроде бы тоже из ваших краев.

Мари улыбнулась.

— Спасибо, Петер, я вам очень благодарна. Я бы с удовольствием переждала у вас немного, а завтра поехала бы назад.

— На том и порешим. Через двадцать минут кончается моя смена, подождите меня в холле.

У Вайсена была своя машина, и Мари заснула еще по пути, несмотря на то, что дорога была ужасно плохая. Колдобина на колдобине, как говорится. Она очень смутно запомнила жену Вайсена — раньше никогда ее не встречала. Помнила только, что ее положили спать в комнату, всю завешенную какими-то плакатами, и милосердно оставили одну. Мари не знала, что ей хочется больше — плакать или спать.

Плакать она не стала — заснула.

А проснулась от спорящих за дверью голосов. Один, женский, говорил что-то насчет законов гостеприимства, другой, мужской, что-то упорно доказывал. Мари не слышала, что именно — толстая дверь перекрывала все звуки. Она приподнялась на локте и без всякого удивления обнаружила, что спала одетой. Н-да… бывает.

Мари встала, попыталась руками привести в порядок волосы (всем длинноволосым расчесываться по утрам — наказание, но для кудрявых это нехитрое занятие превращается в настоящую пытку)… ну и ладно, не на бал идет… и распахнула дверь. Как и следовало ожидать, хозяйка дома — жена Вайсена — отбивала натиск симпатичного молодого человека, вооруженного армейской рацией и кобурой под пиджаком (кобуру Мари засекла почти случайно — молодой человек в какой-то момент неудачно пошевелился).

Они оживленно спорили на лестнице. Мари уловила обрывок фразы:

— …государственной важности, мадам!

— А мне все равно, юноша! — твердо отвечала хозяйка. — Девочка намаялась, спит, не дам…

— Я уже не сполю, фрау Вайсен, — произнесла Мари, сразу почувствовав все те часы сна, которые она недобрала. — В чем дело, молодой человек?

— Вас вызывают в госпиталь. К подполковнику Элрику.

«Ал — майор», — обрезала она крылья толкнувшейся надежде. Только сказала:

— Ему хуже? Нужен врач?

Ну да, раскатала губешку. Как будто в районной больнице врачей мало.

— Нет, служба, мадемуазель. Нужны ваши свидетельские показания.

Мари отметила: ушлый оказался служака. Последнюю фразу он произнес на ее родном наречии, которое ни в Столице, ни к Востоку от нее практически не употребляли. Оттого и «мадемуазелью» назвал. Интересно, а, кроме стандартных «мисс», «фройляйн» и «мадемуазель», обратиться «донна», «сан» или «барышня» секретарь жены фюрера в состоянии?

Наверное, да. За то и держат. Многонациональная, черт ее побери, держава.

И сей достойный факт вызывал в настоящий момент только раздражение. Деньги секретарей учить находят, а спасать собственных сотрудников… высоких… с бородкой… у них средств нет!

Но вслух Мари только сердито спросила:

— Вы что, допускаете полуживых к расследованию?

Молодой человек даже плечами не пожал. Он был при исполнении, и ему было все равно.

Мари довезли до больницы с ветерком: вчера ей показалось, что Вайсен живет от госпиталя гораздо дальше. Вот в такие моменты и понимаешь, что расстояние и время — действительно понятия в высшей степени относительные. Особенно они зависят от транспортных средств: одно дело разболтанный пикапчик, а совсем другое — армейская тачка невнятной модели, но с дикими количеством л.с. под капотом.

А еще Мари подумала — не туда попала. Вчера госпиталь показался ей совсем другим. Разве были тут такие высокие потолки, разве пахло так сильно лекарствами?..

С кресла в холле поднялся ей на встречу мельник, дед Курта.

— О господи! А вы-то что здесь делаете? — спросила Мари вместо приветствия. Как минимум невежливо спросила.

— Я? — старик враждебно смотрел на нее темными слезящимися глазами. — Всю деревню эвакуировали, фройляйн Варди. Всех до единого. А я здесь… внука жду.

— Что с Куртом? — ахнула Мари. Про эвакуацию Маринбурга она спрашивать не стала. Потом. Успеется.

Хотя, конечно… Что такое произошло в деревне?

— На допросе, — неохотно сказал мельник. — Допрашивают его с дружком его. Обещали отпустить скоро.

— Где вас поселили? — спросила Мари.

— Часть — в казармах. Холостяков, в основном, — пожал плечами старый мельник. — Часть — по гостиницам. Когда вы уехали, все быстро завертелось…

— Ладно, извините, меня вызывают! — Мари заметила, что секретарь фюрерской жены торопит ее, демонстративно поглядывая на часы. — Я вас найду! Мне надо с вами поговорить!

Мельник ничего не ответил. Так и стоял в коридоре, и мял в жилистых коричневых руках клетчатую кепку. Насколько Мари могла припомнить, он никогда с ней не расставался.

…Мари зашла в палату, и первым делом увидела Курта и Альберта. Оба мальчишки, потрепанные и какие-то несчастные, сидели на стульях, повесив головы. Женщина-военный, которую Мари раньше не видела, младший лейтенант, подпирала стену с выражением полнейшего бесстрастия на молодом лице.

А Эдвард Элрик сидел на кровати.

Мари знала, что у него сломано два ребра и правая нога, что у него несколько ранений в корпус, в том числе одно пулевое, и солидная потеря крови, но сейчас он совсем не выглядел изможденным, и отсутствие правой руки (очевидно, сняли для ремонта) выглядело каким-то недоразумением. Он сидел совершенно прямо, синий больничный халат казался мундиром без знаков различия, а взгляд золотистых глаз буквально испепелял. К счастью, гнев его, кажется, был направлен не на Мари. И не на мальчиков.

«На себя самого», — вдруг поняла она, и почему-то слегка испугалась.

— Здравствуйте, — сказал он ей. Тон его был мрачен. — Я попросил вас приехать сюда, потому что, как мне кажется, вы можете едва ли не больше всех мне рассказать о том, что происходило в тот день в Маринбурге.

— Боюсь, что нет, — покачала головой Мари. — Наверное, остальные свидетели вам уже все рассказали. Я же знаю очень мало. Только… я понимаю, может быть, это не скромно с моей стороны, я ведь простой сельский врач, а тут может быть государственная тайна… но не могли бы вы рассказать мне то, что случилось? Хотя бы в самых общих чертах? Хотя бы что произошло с инспектором Элриком! — она запнулась, почувствовав, что на этом месте ее голос приобрел горячность, быть может, неуместную. Хотя что уж теперь…

— За этим я вас и позвал, — голос его смягчился. — Кажется, вы приняли изрядное участие в этом деле. Было бы несправедливо, если бы вы так ничего и не узнали.

Мари промолчала. Она много чего могла бы сказать по этому поводу, но… но.

— Сперва расскажут одни свидетели, — сказал старший Элрик. — Потом — другой свидетель, то есть я. Потом — третий свидетель, то есть, вы. И, надеюсь, все станет ясно.

— Рассказывайте, мальчики, — инспектор кивнул Альберту и Курту. Те переглянулись… и рассказ, к удивлению Мари, начал Альберт.

…В тот день мальчишки и не думали следить за перемещениями инспектора Элрика. Нет, что вы! Даже и в мыслях не было. Они просто искали Грету.

Мысль эта явилась им давно, с самой пропажи девочки. Они не делились ей ни с кем, даже с докторшей: знали, что она, скорее всего, запретит. Или расскажет родителям. В общем, что-то нехорошее будет. Они просто исследовали окрестные леса — как настоящие естествопытатели. О, они показали себя с самой лучше стороны! В тот раз они как раз выяснили, что в километрах трех от деревни, в Гнилой Чаще (там мужики даже зимой не охотились, потому место было дурное, нехорошее, все об этом знали) находится что-то странное. Колючая проволока, протянутая посреди леса — это ведь странно, правда?.. Они собирались вернуться в деревню и все сообщить инспектору… ну, как раз собирались… были в процессе, в общем…

— Вот это шанс! — возбужденно прошептал Курт. — Ал, залезем туда сами и все расследуем! Смотри, взрослый по низу этой проволоки не протиснется, а мы как раз пролезем!

— По-моему, мы должны рассказать инспектору, — нерешительно произнес Альберт. — Ведь…

Он не закончил, но Курт и так его прекрасно понял. Все-таки, пропадали дети, их ровесники, так что это могло быть опасным. Кто знает, если они полезут туда, их могут попросту убить… или проволока под током.

— Должны, — согласился Курт. — Но… Слушай, инспектор нам ведь может не поверить. Потребует доказательства.

— Да нет, все равно сходит проверить, — возразил Альберт. — Он же не дурак. И вообще, я туда не полезу. Глупо это. И тебя не пущу. Сами пропадем, и Грету не вытащим.

— Я думал, ты мне друг! — вспылил Курт.

— Друг, — согласился Альберт. — Потому и не пущу.

Курт обиженно засопел и двинул Альберта локтем в бок. Альберт ответил ему тем же, но дальше драка не пошла — момент был не подходящий. Они лежали в густых пахучих папоротниках и напряженно размышляли. Курт думал о том, что если Альберт встал так уперто, его ни за что не переупрямишь. А одному идти ох как не хотелось… Но… что, если эти взрослые будут так долго телиться? Вдруг они дотянут до того, что Грету уже не спасешь?.. А может, Ал прав? Может, им надо просто вернуться в деревню и все рассказать? А иначе они просто пропадут оба… И Грета, и все другие, которых похитили, пропадут за компанию…

Ал же думал о том, что если Курт все-таки решит идти, то одного его он в любом случае не отпустит, потому что тогда это будет предательство, но ведь если он пойдет, то это будет такая махровая глупость… обоим же худо будет! А, с другой стороны, если Курт прав? Если взрослые — и даже Марихен! — ничего не смогут придумать, и Грета… Если только они с Куртом реально могут что-то сделать…

Ох, не простая эта работа — жизненно важные решения принимать!

— Ну, тогда пойдем в деревню… — начал Курт, и Альберт не успел вздохнуть с облегчением, как тут же кое-что заметил и торопливо положил руку на затылок Курта, прижал голову друга к земле — чтобы еще чего-нибудь не сказал.

— Ты чего? — зашипел Курт, которому едва не пришлось набить рот землей.

— Тсс… — пробормотал Альберт как можно тише. — Смотри…

Он отпустил затылок Курта, и они оба уставились во все глаза на то, что увидели. Немного поодаль от них к проволочной изгороди вышло двое. Одного они знали — это был приезжий инспектор, который классно дрался вчера и поселился у тети Марихен, про что все утро сплетничали кумушки (мама Альберта и незамужняя тетушка Курта — в том числе). Второй им был незнаком, а это уже говорило немало. Может, он приехал в Маринбург утром?.. Или не в Маринбург — в одну из соседних деревень… Но приехал точно: вид у него самый что ни на есть городской. Хорошо одет, короче говоря. А черное пальто — как таскает только в такую жару? — совсем как у Зорро из кино. Еще он был росту ниже среднего и очень жилистый. Этакая карманная версия героя.

Мужчины целеустремленно направлялись через папоротники прямо к колючей проволоке.

— Знаешь что, — сказал коротышка, — тебе лучше попробовать пробраться здесь. Когда я подам сигнал. Если не ошибаюсь, вот за теми деревьями должен быть бункер, о котором я тебе говорил.

— Ясно, — сказал инспектор. — Скажи, а нас сейчас, случайно, не просматривают?

— Это первая линия, — пояснил незнакомец. — Тут часовых нет. Только сигнализация. Метров через двести-триста — вторая линия, там обходы. Но вышек тут поставить нельзя, сам понимаешь: все равно из-за деревьев ничего не видно.

Инспектор кивнул.

— Ну что… — незнакомец усмехнулся. — Я пошел учинять безобразия. Смотри не сорвись до моего сигнала.

— Поменьше убивай, — посоветовал инспектор. — И вообще, не нарывайся на неприятности.

— Кто бы говорил, — фыркнул незнакомец.

— Помни, что наша главная задача — спасти детей, — вдруг очень серьезно произнес инспектор. — Я бы не хотел, чтобы ты в случае чего рванулся спасать МЕНЯ. Я все-таки уже большой мальчик.

— С чего это ты? — удивился второй.

— С того, что не далее как десять минут назад ты из-за этого чуть не попал под выстрел, когда в этом не было никакой нужды.

Незнакомец принужденно рассмеялся.

— Ну, я пошел, — сказал он.

И пошел вдоль колючей проволоки. Инспектор остался стоять где стоял, задумчиво глядя ему вслед.

— Они что, извращенцы? — шепнул Курт.

— Ты больше слушай, что девчонки болтают. По-моему, братья… — так же шепотом ответил Альберт. — Или очень давние друзья.

А инспектор вздохнул, пожал плечами… и внезапно резко развернулся, пошел прямо на мальчишек. Развел руками заросли папоротников и задумчиво взглянул на них.

— Эээ… здрасте, — сказал Курт.

— Добрый день… — пискнул Альберт.

— День добрый, — вздохнул инспектор. — И что вы тут делаете, а?

Мальчишки дружно потупили головы.

— Вы давно нашли это место? — спросил инспектор.

Друзья переглянулись.

— Только что… — ответил Курт.

— Не врете?

— Вот вам крест!

— Ну ладно… что вы знаете об этом месте?

— Мы думаем, что там держат Грету, — прошептал Альберт. — Мы… это… как раз хотели вернуться в деревню и все рассказать…

— Честно! — пылко подтвердил Курт.

— Ох, ребята, кого-то вы мне напоминаете… — укоризненно покачал головой инспектор. — Ладно, сейчас вы…

И вдруг он резко прервался и, не говоря более ничего, нырнул в заросли позади мальчишек. Залег моментально, с грацией, едва ли возможной для такого крупного мужчины.

— Что… — начал было Альберт, но Курт зажал ему рот ладонью. Ясно же было: тренированный инспектор заметил что-то, а мальчишки проморгали.

Инспектор протиснулся между ними, положил ладони им на головы и слегка прижал мальчишек к земле. Не так жестко, как это сделал недавно с Куртом Альберт, просто обозначил: молчите, мол.

Все трое замерли.

Секунды текли. Где-то в лесу беззаботно стучал дятел. Чуть поближе запела какая-то птица, и закашлялась, прервалась — тоже почуяла, как кто-то приближается.

А потом возник шелест травы и папоротников, и все трое увидели, как из-за деревьев по ту сторону колючей проволоки выскочили двое. Один нес ружье наперевес, другой — не то спящего, не то потерявшего сознание ребенка.

Альберт ахнул. В ребенке он узнал Петера.

— Ты чего! — воскликнул Курт.

А инспектору Элрику оставалось только материться сквозь зубы — потому что оба человека, естественно, услышали если не слова, то звуки. Они вскинули головы и уставились в сторону прячущихся. И ладно бы просто посмотрели — тот, что с ружьем, даже прицелился.

Инспектор хлопнул в ладоши и приложил руки к земле.

Ни Курт, ни Альберт не успели понять, что же все-таки произошло. Казалось, от ладоней инспектора по земле прокатилась волна, поднимая на свой гребень папоротник и густую траву, достигла людей с ребенком, вспучилась земляными копьями. Тот, что с ружьем, отскочил. Ружье выстрелило, но, к счастью, в молоко. Тот, что с мальчиком, уронил его на землю, но тоже сумел более или менее отпрыгнуть. Инспектор Элрик уже вскочил и рванул навстречу. Мальчишки увидели, как он снова хлопнул в ладоши, одной рукой буквально на секунду коснулся земли — снова вырос земляной столбик. Инспектор вспрыгнул на этот столбик и, сделав сальто, перемахнул через проволоку. А кончалась она выше его роста…

— Во дает! — восхищенно воскликнул Курт. — Он что, алхимичит без печати?!

Альберт только и мог, что кивнуть.

Инспектору хватило трех или четырех ударов, чтобы разобраться с непонятными личностями. Потом он подошел к лежащему на земле Петеру, проверил у него пульс, бережно подобрал мальчика и вернулся к проволоке.

— Ну, братцы-кролики… — сказал он невесело. — И что же нам теперь делать?

— То есть как это что? — удивился Курт. — Ну вы и круто им задали.

— Не сомневаюсь, — вздохнул инспектор. — Черт… я такой прыжок с ребенком на руках повторить не смогу. А проволока под сигнализацией. Если ее разрушить, сразу переполох.

— А… — робко предложил Альберт. — Может, вы можете построить подкоп под проволокой или мост над ней?

— Я мог бы… — инспектор Элрик задумчиво сморщил брови. — Только, боюсь, почва тут слишком мягкая. Обвалится. И не думаю, чтобы в ней было достаточно элементов, чтобы уплотнить ее…

Мальчишки переглянулись. Это было что-то новенькое. Оказывается, совершить подвиг еще мало. Надо разобраться с его плодами, а это не так просто.

— Если бы они не переполошились, — начал инспектор, как бы специально не упоминая о том, из-за чего они переполошились, — мы бы сейчас, возможно, знали бы, что они хотели сделать с мальчиком и почему принесли сюда.

— Это Петер, близнец Курта! — сказал Альберт. — Который пропал.

— Твой близнец? — инспектор недоуменно уставился на Курта.

— Да не мой, тезки моего! — отозвался парень. — Господин инспектор… он жив?

— Жив, жив… — вздохнул инспектор. — А в остальном… я не врач, но мне ясно, что его надо немедленно к врачу доставить. Черт… если бы брат подал сигнал…

На этих словах Альберт толкнул Курта локтем в бок, мол «а я что говорил!»

— А что за сигнал? — робко спросил Альберт.

И тут за деревьями что-то бухнуло! И ухнуло! И свистнуло! Земля содрогнулась, небо на мгновение вспыхнуло как от молнии, если молнии бывают при свете.

— Сигналы моего брата ни с чем не спутаешь, — вздохнул инспектор. — Похоже, начинается веселье.

Он осторожно положил Петера на землю, еще один хлопок — и земля прямо под проволокой вздыбилась, разрывая ограду на куски, разнося в стороны. Потом спросил:

— Вы приятеля-то вашего дотащите?

Мальчики переглянулись.

И Курт твердо сказал:

— Дотащим.

На самом деле он не был в этом уверен. Петер был одного с ними возраста, но выше каждого на добрую голову. Соответственно, и тяжелее.

— Надо дотащить, — инспектор будто слышал их сомнения. — А не то всем будет худо. Ну ладно, удачи вам, ребята.

Дождался, пока мальчишки подхватили приятеля — один за ноги, другой за руки — и пошел, точнее, побежал туда, куда его звал таинственный сигнал. Туда, где его ждала драка.

Это был последний раз, когда Курт и Альберт видели майора Альфонса Элрика, старшего инспектора МЧС.

Глава 9. Берегитесь, Элрики идут!

— Потом мы дотащили Михаэля, — сказал Альберт. — Мы его принесли в деревню, но пока спрятали у нас на чердаке. Потому что инспектор не велел говорить, куда он пошел, а нас бы стали спрашивать, где мы взяли Петера. И мы решили подождать, пока он не вернется.

— Мы знаем, что мы плохо сделали… — сказал Курт. — Надо было сразу отдавать его… вдруг бы с ним что случилось… Но Петер нормально дышал, ровно так… и вообще как будто спал. Мы решили, что ничего с ним не случится.

— В общем, вы правильно решили, — кивнула Мари. — Герр Вебер и так еле удержал народ от того, чтобы идти на поиски. Если бы вы еще появились с Петером, наверное, они рванули бы к этой проволоке.

Эдвард кивнул.

— В общем, да. Хотя, конечно, вам стоило позвать хотя бы доктора Варди, чтобы она осмотрела мальчика.

— Но с ним все в порядке? — спросил Курт. Спросил Мари, но она не знала: она Петера еще не видела.

— В порядке, насколько мне доложили, — спокойно ответил Эдвард. — Так же, как и с Михаэлем.

Мари про себя отметила это «так же».

— Спасибо, мальчики, — Эдвард кивнул Курту и Альберту. — Вы можете идти. И впредь постарайтесь не соваться, куда не следует.

— Но… — Курт беспомощно оглянулся. Ему явно хотелось узнать, о чем же будут говорить дальше.

Однако майор Элрик был тверд, и мальчишкам пришлось уйти.

— Ну что… — обратился он к Мари, когда они остались вдвоем в палате. — Теперь ваша очередь. Думаю, мне стоит рассказать последним…

— Конечно, — Мари кивнула.

— Я включу диктофон, — Эдвард потянулся левой рукой к столику и подобрал с него маленькую темную вещичку. — Чтобы вам не пришлось повторять дважды.

Мари снова кивнула и начала рассказывать.

Она говорила очень коротко и сухо, опустив все не относящиеся к делу личные подробности. Но о Хромом Гансе и о драке упомянула — не называя, правда, имен сельчан. И вообще, обошла этот вопрос: по ее словам получалось так, что отшельника ходила бить не вся деревня, а только несколько человек, находившихся в состоянии шока от вида отрубленной детской ножки.

— Да… ножку эту я сделал, — поморщился Эдвард. — Тогда это показалось мне удачной идеей. С другой стороны, у меня тоже есть какое-то оправдание: первый раз довелось участвовать в похищении детей.

— У всех есть оправдание, — кивнула Мари.

— Мне понятно ваше беспокойство. Мы не будем возбуждать уголовное дело против ваших односельчан, — кивнул Эдвард. — Тем более, что ни сержант Вебер, ни Ал не направляли официального рапорта. Продолжайте, прошу вас.

Мари продолжила. Сказала о подозрениях инспектора Элрика, о том, чем он занимался с утра, о настроениях среди жителей… в общем, не так много и надо было рассказывать. Эдвард задал несколько уточняющих вопросов, сугубо по делу. В частности, о том, успела ли она исследовать ногу и о том, как именно она проводила осмотр Михаэля. Потом выключил диктофон.

— Спасибо, доктор Варди, — кивнул он. — Вам не придется больше давать показания. Разве что на суде. Но когда он будет — я не знаю.

— Спасибо, — Мари кивнула.

— Не за что… — он вздохнул. — Сейчас моя очередь рассказывать. Мне придется быть откровенным, потому что мне надо, чтобы вы ответили мне на несколько вопросов… но Мари, предупреждаю: это строго секретно. Вам не придется давать подписку о неразглашении, но…

— Я понимаю, — кивнула Мари. — Да и вряд ли мне захочется кому-то рассказывать.

— И тем не менее.

Эдвард глубоко вздохнул и начал.

То, что вы прочитаете ниже — это не совсем его рассказ. Все-таки некоторые детали он обходил по соображению секретности, кое-что просто сокращал. Однако история в том виде, в каком Мари узнала ее в итоге, выглядела так…

В то самое время, когда Ал разбирался с незадачливыми заговорщиками и полными энтузиазма, но неопытными в силу крайней юности диверсантами из Маринбурга, Эдвард, руки в карманах, губы что-то эдакое насвистывают, подходил к КПП. КПП представлял собой ворота и будочку рядом с ними, замаскированную под землянку. В будочке сидел часовой в военной форме: буде сюда забредет кто из местных жителей, предписывалось внушить ему, что тут секретная военная база и напугать до бесчувствия, чтобы никому не рассказал.

Впрочем, забредали редко — заговорщики знали, где осесть. Гнилая Чаща, как-никак. Гнилой она прозывалась потому, что в начале века тут действительно была военная база, на которой проводились испытания химического оружия. Разработки были признаны неперспективными (читай, денег не хватило), базу свернули… но ушлые эсеры раскопали в архивах данные и заняли пустующую жилплощадь. Химикаты с той поры не то успели уже выветриться и не унюхивались, не то — более вероятно — их вывезли и уничтожили, так что заговорщики благоденствовали на всю катушку.

С другой стороны, если ребята действительно хотят захватить власть в Аместрис, может быть, химикаты не все выветрились? Что-то осталось? Что-то, не самым лучшим образом влияющее на умственные способности…

Эдвард подошел к КПП с самым независимым видом, на который он был способен. А способен он был на многое, ибо с ранней юности тренировался в искусстве производить нужное впечатление (нужное — не значит «приятное»).

— Господин Элрик! — вахтенный был неприятно удивлен его появлением. — Вы же… — он машинально бросил взгляд на свой журнал, но нужды не было: не подлежало сомнению, что никуда Эдвард Элрик не выходил.

— Что «я же»? — прищурился Эдвард. — Черт побери, ты меня собираешься пустить, или нет?.. Я так обед пропущу!

— Сейчас разберемся, — твердо ответил вахтенный. — Вы же прекрасно знаете: необходимо разрешение, чтобы выходить за периметр…

— Я — государственный алхимик! — Эдвард изобразил на губах «презрительную усмешку среднего радиуса поражения», как называла эту гримасу Уинри. «Большого» радиуса бедняге КППшнику по чину не светило в любом случае. — Какие могут быть пропуски?

Дежурный много чего мог бы сказать насчет пропуска и насчет положения государственных алхимиков в иерархии тайного общества, однако сдержался. Так и должно было быть: ведь эсеры держали Эдварда за «гениального придурка», который ни в чем, кроме своей науки, не соображает. А гениям, равно как и придуркам, позволены некоторые капризы. Более того, если гений не капризничает, посредственности их просто не понимают. У них это в образ гения не вписывается.

— Я сейчас позвоню, — сказал вахтенный, уже снимая трубку. — Подождите…

Что-что, а ждать Эдвард не любил. С детства. Исключения он делал только для тех случаев, когда без ожидания было не обойтись. Но сейчас… о, сейчас ожидание только вредило.

Он подумал, не стоит ли ему попросту врезать дежурному в челюсть (правой рукой, разумеется). Однако идею эту быстро отбросил. Ему надо попасть вовнутрь, узнать все, что он хочет узнать, а потом… а потом решать по обстоятельствам. Эдвард не исключал, что придется действовать по самому кислому (но и самому заманчивому) варианту, а именно: разнести тут все, что можно, и как можно быстрее, чтобы задержать этих гадов. Потому что, похоже, до сегодняшнего дня он масштаба их подготовки недооценивал. Что если все у них совсем уже на мази, и они могут выступить в любой момент?..

Дежурный уже набрал номер и сказал несколько коротких фраз. Эдвард по-прежнему разыгрывал из себя невесть что и со скучающим видом разглядывал свои руки в перчатках, словно любуясь несуществующим маникюром.

Через некоторое — очень недолгое, буквально несколько секунд — время ворота приоткрылись, и оттуда вышло двое. Одного Эдвард знал даже по имени — Леонардо Пикколо — второго только в лицо: раскланивались пару раз в столовой. Леонардо считался заместителем начальника по безопасности, и, едва Эдвард прибыл на базу, разговаривал с ним в своем кабинете. Запугивал.

Тот еще жук, короче говоря.

— Что случилось, Джексон? — рявкнул Пикколо.

— Да этот Элрик… — начал вахтер Джексон, и тут…

И тут «этот Элрик» решил, что ворота все равно открыты, ждать ему больше нечего, а посему спокойно можно бросаться с кулаками. Что он и сделал. Бросился.

А когда Эдвард Элрик на кого-то бросался, бросок этот, обычно, выходил очень успешным. Пикколо, которого Эдвард счел самым опасным, упал как подкошенный. Еще удар — и ошалевший, не успевший ничего сделать помощник Пикколо валится на утоптанную землю дубовой колодой.

Однако Эдвард совсем забыл про вахтенного. Тот как раз схватил винтовку и направил ее на алхимика.

— Не двигайся, Элрик! — воскликнул он. — Так я и знал, что ты предатель! И попробуй только хлопнуть в ладоши!

— Эй, эй, не нервничай! — Эдвард покрутил ладонями в воздухе. — Ну, хочешь, я вообще их на стойку положу, ручки мои?

Положил. Вахтенный, по-прежнему держа его под прицелом (ружье он положил на плечо), потянулся оставшейся относительно свободной рукой за кнопкой вызова подмоги. Он при этом он старался не выпускать из вида ни одного движения Эдварда — та еще задачка. А указательный палец правой руки государственного алхимика, выпачканный в крови, водил и водил по стойке…

Глаза Джексона расширились, палец нажал на курок. Одновременно с этим последовал и взрыв.

Ал без труда нашел «подозрительный» бункер. Определил он его по двум очень простым признакам: во-первых, это был действительно первый бункер, который встретился ему по пути (все-таки Эду случалось правильно указывать направление), во-вторых, двое часовых, охраняющих дверь, не сорвались на взрыв и никуда не побежали. Они продолжали исправно нести охрану объекта. Если Эд говорил правду о бардаке, который царил в этом лагере, то они не могли охранять ничего, кроме особо выдающегося объекта.

— Привет, ребята! — Ал пошел к часовым, дружелюбно улыбаясь. — Как служба?

Часовые как-то даже слегка обалдели. Но ребята — совсем юные мальчишки, лет по двадцать, наверное — были тренированы хорошо, посему почти сразу начали вскидывать автоматы. Молодцы! Будь их подготовка чуть получше, у них был бы даже шанс его достать…

Зачем он вылез со своими приветствиями?

Пофорсить захотелось?

Стиль поведения его брата куда более заразителен, чем он думал до сих пор.

Не прекращая улыбаться, Ал хлопнул в ладоши, быстро присел и коснулся рукой земли. Старый-старый, отработанный годами, но от этого не ставший менее действенным фокус: языки почвы выметнулись прямо из-под ног незадачливых стражей и быстренько спеленали их не хуже смирительных рубашек. Даже лучше: смирительные рубашки все-таки мягкие, а земля — твердая… особенно если умелая алхимия заставит ее затвердеть.

Всегда-то мать сыра земля выручит своих непоседливых деток. Если, конечно, у деток голова на плечах есть.

Ну ладно, стражи обезврежены… ну и ладно, что рты свободны, дышать же им надо, а то вдруг у кого-то нос заложен? Пусть вопят себе на здоровье, все равно после взрывов все забегали… ага, вот и сирена врубилась: видно, Эдвард там времени не теряет. Ну, братишка, давай там поосторожнее.

И тут Ал сообразил, что он наделал: каменные бугры с торчащими из них головами, в кои превратились охранники, начисто перегораживали проход. Чтобы пройти в бункер через дверь, теперь следовало сначала передвинуть этих ребят. Н-да…

Ну ничего, сейчас обежим бункер сбоку… другая стена — и, что характерно, абсолютно свободная. Как там брат говорил: «Если одна дверь не открывается, сделаем другую!»

Впрочем, Ал не стал заморачиваться с дверью: просто заставил часть стены вывернуться наружу этаким гигантским корявым цветком. Все-таки брат любит излишне пижонить порой… А вот теперь можно и войти…

— Извините за беспокойство! — машинально выкрикнул Ал традиционную фразу, вкатываясь в бункер.

На него уставились, как на психа. Кто уставился?.. Красивая кудрявая женщина лет пятидесяти, в белом халате, из-под которого сверху выглядывал узкий черный ворот какого-то обтягивающего свитера, а снизу — черные же брюки, ужасно похожая на Мари. Женщина стояла около операционного стола на колесиках, развернутого параллельно стене, из которой вышел Ал (таким образом, стол разгораживал комнату на две половины), а на столе лежала бессознательная рыжеволосая девочка, одетая в зеленую хирургическую робу. Голова девочки была облеплена датчиками, от них провода тянулись к аппаратам, стоящим у изголовья. Техника… к сложной технике Ал питал смутное почтение, замешанное на непонимании, но вот конкретно эти машинки ему сразу захотелось порушить, несмотря на уважение ко вложенному в них труду. Так, на всякий случай. Девочку Ал, кстати, сразу узнал, поскольку видел фотографию: это была Грета.

— Молодой человек, потрудитесь выйти откуда вошли и не мешать эксперименту! — с ледяными нотками в голосе произнесла женщина.

Ал почувствовал себя ужасным идиотом, но не придумал ничего умнее кроме как спросить:

— А… что за эксперимент?

— Эксперимент по выведению расы сверхлюдей, конечно! — сердито ответила кудрявая женщина.

— Ну… ладно, тогда я, пожалуй, пойду? — спросил Ал, направляясь к двери. Да-да, именно к двери: она была прямо в противоположной стене лаборатории и, чтобы к ней попасть, требовалось обогнуть и стол, и женщину.

— Ну уж нет, молодой человек, — произнесла дама тоном не просто ледяным, а уже сравнявшимся температурой с космическим пространством, — потрудитесь выйти там же, где вошли.

Она повела дулом пистолетом в сторону, отчетливо показывая, откуда именно Алу надлежит выйти. Пистолет она выхватила из кармана халата столь быстрым движением, что Ал даже не успел уловить его.

— Извините, мадам, но это невозможно, — покачал Ал головой. — Меня там убьют.

— А здесь я вас убью… — женщина снова качнула дулом.

Ал упал на пол и перекатился таким образом, чтобы удариться всем телом в ножки операционного стола. Расчет был на то, что, во-первых, стол укроет его от выстрела, а, во-вторых, от удара прокатится и собьет с ног мадам с пистолетом. Мадам оказалась не то сообразительнее, чем он думал, не то быстрее, чем можно было ожидать от женщины довольно-таки почтенного уже возраста: выстрел все-таки прозвучал и, конечно, не достал Ала (послышался звон рикошета), однако она сама лихо отпрыгнула в сторону, так что стол просто-напросто ударился в стену, тем самым окончательно блокируя дверь. Проводки, прикрепленные ко лбу и вискам Греты, конечно, не выдержали: оборвались и сиротливо повисли на своих аппаратах. От удара о стену одна рука девочки свесилась со стола.

Ну ладно, от первого выстрела Ал ушел. Но теперь-то он лишился спасительного прикрытия стола, ибо женщина в белом халате в результате своего стратегически верного прыжка оказалась сбоку от него, точно на линии огня.

«Ну и чего ты добился, дурень?» — спросил он сам себя.

— Ну и чего ты добился? — эхом откликнулась женщина.

Ал медленно встал, обернулся. Женщина по-прежнему целилась в него, но стрелять отчего-то не торопилась. Думала, наверное.

— Ничего особенного, доктор Варди, — сказал Ал, попытавшись как можно обаятельнее улыбнуться ей, и сделал скользящий, легкий шаг вперед.

— Что?!.. — от удивления пистолет женщины несколько дрогнул, и Ал метнулся вперед. Всего мгновение понадобилось ему, чтобы подскочить к женщине и крепко взять ее шею в захват.

— Шевельнись, и ты умрешь, — сказал он ей.

— Вот еще, — фыркнула женщина. — Мальчик, по тебе же видно, что ты не умеешь убивать.

— Я задушу вас быстрее, чем вы сумеете нажать на курок, — возразил Ал. — Я знаю, как. Так что не пытайтесь угрожать мне тем, что вы застрелите девочку.

— И не подумаю.

С выражением полнейшей невозмутимости она опустила пистолет, затем сунула свободную левую руку в другой карман (так вот зачем врачам столько карманов на халате!) и достала оттуда маленькую рацию. Ал слегка сжал горло женщины, она обмякла и осела на пол. Ал поддержал, не дал удариться головой.

— Не обязательно убивать, мадам, — мягко сказал он бесчувственному телу, потянулся поправить очки, но очков, разумеется, не нашел.

Ал забрал пистолет — обычный «кольт», облегченный дамский. Проверил барабан… м-да, четыре патрона всего осталось. Где же еще один?.. Почему тетенька носила с собой не полностью заряженное оружие?

Теперь надо решить, как быть с Гретой. Если бы он уже не отослал мальчишек! Можно было бы оттащить ее к изгороди… нет, сейчас охранники снаружи прочухаются… Так, что важнее: исследовать этот бункер или спасти девочку?.. Конечно, спасти ребенка, все тайны заговорщиков могут и подождать, но… но… но… ведь пропали две девочки! И еще Михаэль, если мы не считаем Петера… Значит, вторая девочка, Анита Лауген, может быть где-то здесь, надо только ее поискать.

Ал еще раз на всякий случай огляделся, убеждаясь, что глаза его не подвели: в лаборатории была только одна дверь — именно та, к которой он хотел пробиться. Аниты, ни с ногой, ни без ноги, нигде поблизости не наблюдалось.

Он хлопнул в ладоши, приложил их к полу, заставляя металл облицовки (пол был обшит стальными листами) подняться вверх и прикрыть дыру непроницаемым щитом. Волна преобразования накрыла и операционный стол, вплавив его в поток материи невнятной конструкцией, бредом пьяного абстракциониста.

Ну вот, теперь пусть охранники ломают голову, как пробиться сюда.

Грету, одетую только в какую-то лабораторную робу, Ал укрыл своим плащом (предварительно освободив карманы). В комнате все же было прохладно… не думают они о здоровье детей, нет, не думают. Доктора Варди — стало быть, угадал… она имеет к Мари какое-то отношение, хотелось бы только надеяться, что сама Мари… да нет, как он даже подумать мог такое, конечно же, она непричастна… — он оставил валяться, как валялась. Ничего с ней не случится. Еще часик в отключке пробудет, как минимум, а уж к тому времени Ал сможет о ней позаботиться.

Затем, держа пистолет наготове, он повернул ручку и широко распахнул дверь.

И в очередной раз проклял свое желание заботиться о всех и вся. Эд ни за что не потерял бы время, вежливо разговаривая с докторшей и обустраивая девочку… А Ал дождался того, что его встретили четыре автоматных дула.

Не иначе, эта Варди все-таки успела нажать какую-нибудь кнопку сигнализации.

— Инспектор Элрик? — спросил один из них. — Следуйте за нами.

Взрыв громыхнул, оповещая последних сомневающихся, что на территории базы объявился Эдвард Элрик, Великий и Ужасный. Сам же Эдвард, впрочем, совершенно не намеревался дожидаться результатов такой бурной сигнализации. Он перескочил через то, что осталось от ворот, и рысью кинулся вглубь базы. За спиной у него взрывалось и бухало: цепная реакция, которую он запустил по периметру ворот, срабатывала не сразу.

Эдвард даже поморщился на бегу, вспомнив, у кого он позаимствовал этот фокус, но… но, черт побери, даже у негодяев и психопатов можно учиться кое-чему полезному для дела.

Так, теперь в административное здание. Вход у него был на поверхности, замаскирован под землянку. Заговорщики ничего менять не стали: оставили для финансистов помещение, которое и во времена бытности этого места армейской ухоронкой использовалось для тех же нужд. Наверное, оно было замаскировано хуже остальных, потому что строители базы в тайне надеялись: авось да и попадет в бухгалтеров бомба. Ну… не то чтобы Эдвард совсем не разделял их чувств, но… Если он что-то понимает в колбасных обрезках, то Верховному Суду (а может быть, даже Конституционному, это смотря насколько фюрер разозлится!) прежде всего потребуются доказательства — а где их взять, как не в бухгалтерии? Как говорилось в одном анекдоте: «А где шляпа? — А здесь она, только хрен ты ее найдешь».

На бегу Эдварда окликнули:

— Эд, ты чего?

Пришлось затормозить.

Навстречу ему бежал невысокий человек с нашивками курьера… ну вот, и пачка бумаг под мышкой.

Росс Малькольм, один из мелких сошек. Искренне верит в дело «возрождения Аместрис», — вспомнил Эдвард тут же. Они с Россом пару раз выпивали вместе.

— Нас штурмуют! — крикнул Эдвард. — Это личная охрана фюрера! Они узнали, чем мы занимаемся.

Росс побледнел весь и героическим жестом поправил огромные очки. Он был моложе Эдварда на десять лет и с детства верил, что фюрер — это буквально дьявол во плоти. Что поделаешь — семья потомственных интеллигентов-бунтарей, из тех, кто до сих пор называют Столицу всеми ее тридцатью тремя древними именами.

— Братья! — возопил он. — К оружию!

Ну да, все эсеры называли друг друга братьями. Эдвард, еще когда первый раз это услышал, покривился мысленно: нет, спасибо, у него уже один брат есть, ему больше не надо.

— Ты так не докричишься, — посоветовал Эд, снова срываясь с места. — Жми на тревогу.

Росс и нажал. Бросился к первому же пункту оповещения (а, следуя параноидальной логике архитекторов, они были натыканы по всей базе) и надавил на рычаг.

Что тут началось! Люди и так уже заметили взрывы (трудновато было не заметить, когда от них земля содрогалась), но ужасающие вопли сирены подлили масла в огонь. Эдвард увидел, как на поверхность из многочисленных бункеров, не слишком умело замаскированных под кочки и холмики, начали выскакивать люди, энергично пытаясь выяснить, что происходить.

«Штатские, — процедил Эдвард про себя, влетая в бухгалтерию (охранник на входе сорвался с места, он с Эдом в дверях столкнулся). — Кто ж так по тревоге поступает?! По тревоге надо занимать места, согласно расписанию… или эвакуироваться в предписанном порядке. Это от сигнала зависит. Но Росс, идиотина, подал общий сигнал без уточнения… вот и прекрасно, вот и на руку…»

— Мистер Элрик! — главбух, маленький лысый человечек, которому дела не было до всех эсеровских идеологических заковырок и тайных обществ, ибо уважал он только деньги и математику (из-за чего и был перекуплен из офиса одной уважаемой компании), встретил Эдварда, как долгожданного мессию. — Что происходит?! Может, хоть вы объясните? Мне что, бумаги жечь? А у меня баланс на носу!

Эдвард даже успел мельком посочувствовать бухгалтеру. Действительно, баланс на носу, а ему еще как-то Ческа популярно объясняла, что такое баланс для экономиста (сама она никогда бухгалтером не была, но одно время подрабатывала секретаршей в какой-то конторе). А по тревоге, если вдруг грозило вторжение или эвакуация, бумаги, действительно, полагалось сжигать. И делать этого, конечно, владыке бумажного царства до зубной боли не хотелось. Потом восстанавливай все!

— Идите, воздушные шары уже готовы отправиться! — сымпровизировал Эдвард. — Я без вас быстрее разберусь.

— А…

— Я же алхимик, не бойтесь, идите, — Эдварда осенило. — Только сначала тащите сюда всю вашу отчетность!

— А… что…

— Смотрите! — Эдвард хлопнул в ладоши и положил их на стол, прямо поверх бумаг. Бухгалтер вскрикнул: перчатки у Эдварда давно из белых превратились в грязно-бурые, которые, несомненно, должны были оставлять на белой бумаге роскошнейшие пятна. «Правильно мне Уинри выговаривает, — мелькнуло у него в голове, — давно пора на черные переходить… и ей стирки меньше».

Стопка бумаг мгновенно умялась, уменьшилась в объеме, превратилась в крошечный кубик.

— Вот, — Эдвард пижонски подбросил кубик на ладони, отобразив на лице самую самодовольную улыбку. — Извольте видеть.

— Но… но как же… — растерянно начал бухгалтер, теребя правой рукой нарукавник на левой. — А как же…

— А это в нормальное расстояние возвращается раз плюнуть, — фыркнул Эдвард. — Давайте, давайте, тащите мне все! Или нет, просто сейф там, шкафчики откройте, а дальше я уж сам.

Бухгалтер послушно, но несколько заторможено кинулся выполнять требуемое. Перед сейфом только немного помедлил.

— А… — начал он.

— Приказ из Дальнего Бункера! — Эдвард скорчил страшную рожу.

Расчет у него был на то, что про этот Дальний Бункер даже и знали-то не все. Следовательно, его упоминание автоматически зачисляло тебя в когорту избранных. Расчет оправдался. Бухгалтер понимающе кивнул. Очевидно, решил, что произошло что-то настолько непредсказуемое, что «этого безобидного сноба-алхимика» послали упаковывать бухгалтерию, потому что больше он ни на что не годен.

Бухгалтер послушно выскочил из своего кабинета, побежав к мифическим воздушным шарам — площадка среди леса действительно была, но шар там стоял всего один, и в случае чего улетать на нем должны были люди поважнее. А Эдвард продолжил свою грабительскую деятельность. Жалко, что в бухгалтерии он ни бельмеса не смыслит, придется брать все.

Спустя какое-то время он мрачно смотрел на россыпь бумажных кубиков. Ну и так… и в чем же он это понесет?!..

Решение нашлось сразу и быстро. Эдвард быстро скинул плащ, набросил его сверху на кучку. Так… еще один хлопок… Вот он плащ, снова плащ, но несколько тяжелее, потому что по подкладке его расползлось множество бумажных лепешечек.

«Все архиваторы сдохли бы от зависти», — подумал Эдвард, на сей раз с непритворным уже самодовольством, накинул плащ и кинулся к выходу. Так, а теперь добраться до того, дальнего, подозрительного бункера, и посмотреть, как там дела у Ала…

За порогом двери его встретили десять автоматных дул. Пальцы их обладателей лежали на курках, и видно было, что шутить они не намерены. То есть обладатели, конечно, а не пальцы.

Так получилось, что конвойные вели Эдварда и Альфонса в одно и то же место. Нет, наверное, это получилось не случайно, скорее всего, так все и планировалось, и, если подумать, по-другому-то, наверное, и быть не могло.

Эдварда сначала провели едва ли не через всю площадь базы, что на поверхности (эсеры из особо элитных уже наводили порядок среди основной массы ничего не понимающих заговорщиков, которых черт — или поиски отходных путей, что вернее — дернул покинуть подземелья), загнали в «административную» землянку, где располагался подземный ход в основную часть базы. На сей раз, однако, маленький лифт, в котором от конвоиров сразу стало тесно, поехал гораздо дальше, чем привычно было Эдварду. Широкие металлические двери открылись в узкий коридор, обшитый листовым металлом. Здесь по стенам и притолокам горели не лампы дневного света, как везде, а мертвенно-зеленоватые флюоресценты: такие же были в Пятой Лаборатории. Мысленно Эдвард поежился. Нет, ну вот как хорошо людям, чья жизнь была скучна и неинтересна! Мгновенные приступы воспоминаний не заставляют их спины холодеть…

«Надеюсь, в этот раз все кончится получше, — подумал Эдвард. — Слава богу, я не такой молодой дурак, как тогда… правильно, как сказала бы Уинри, теперь я дурак средних лет. Да и Ал… А, кстати, где Ал? Его не схватили?»

Ответа на этот вопрос не было: конвоиры, парочку из которых Эд знал по развеселым субботним попойкам в столовой базы, а одного — по воскресным «совершенно секретным» собраниям партии еще в Столице, — протащили его по коридору. Коридор оканчивался тяжеленными бронированными дверьми, с традиционным геральдическим зверем. «Лев-мутант, — неприязненно подумал Эд. — Давно пора вернуть старый символ: двуглавый орел. Тоже, конечно, изврат извратом, но хоть отражает наш всегдашний бардак…»

У дверей стояло двое часовых, которых отличали морды на порядок каменнее прочих, плечи на порядок шире и автоматы как-то… покруче. Так и представлялось, что стреляют эти порождения прогресса не пулями, а какой-нибудь высокотемпературной плазмой, о которой Нина читала в «Технике юности» и взахлеб пересказывала всем, кто не успевал вовремя сбежать… Нет, не думай о Нине, вообще о семье не думай, размякнешь, отвлечешься… Ну ты и дурак, Эдвард: этих-то парней ты в столовой базы не видел, и на семинарах по повышению боевого духа не видел, и вообще нигде… будто все эти месяцы, что ты торчишь здесь, на базе, они совершенно безвылазно в своем подземелье просидели. А что, может быть, так оно и было? Но что же они охраняют, и к чему готовятся?

Ладно, кажется, сейчас узнаешь…

Откуда ни возьмись (кажется, из боковых дверей) выскочила еще парочка сноровистых ребятушек в черных маскировочных костюмах… о, пардон, один мужик и одна девушка, совсем молоденькая, может быть, моложе двадцати… впрочем, на лице все то же непроницаемое выражение знающего свое дело и не желающего привлекать внимания профессионала.

Они сноровисто обыскали Эдварда (прикосновения были легкие, почти неощутимые, как у профессиональных воров) и приняли охрану у его конвоиров. У этой парочки оружия не было — во всяком случае, на виду, — и Эд решил, что оно им не особенно и нужно. Ну что ж, будем держаться скромно и мило, бучу до поры до времени не поднимать и осторожничать. Мы девушка приличная…

— Пускай, Мич, — сказала девушка.

Один из охранников-автоматчиков нажал кнопку, тяжеленная дверь разъехалась в разные стороны. Стараясь не дать повода толкнуть его, Эдвард прошел туда… парочка в черном последовала за ним, как пришитая. Ну, давайте посмотрим, что это за святая святых…

Внутри Эдварда ждал неприятный сюрприз. Во-первых, за дверями оказался зал, довольно большой. Во-вторых, вдоль всех стен тянулись аквариумы, наполненные лиловато-розовой жидкостью… свет шел только оттуда, так что вся комната была освещена, словно подземелье ада. «Блин, ну точно пятая лаборатория, — подумал Эдвард, подавляя желание сглотнуть комок в горле… тело будто заледенело. — Не подвела интуиция!»

Посреди зала, так же, как в Пятой Лаборатории, гордо красовалась гигантская алхимическая печать. На этом сходство кончалось, ибо печать была совсем не та… даже не та, что переделывал Эдвард. Фиговая печать какая-то, механистическая. Почти нет формул, ни одного символа стихии, ни одного знака связи, сплошные линии да круги. Даже вписанных друг в друга треугольников нет. Так только бумажные самолетики делать, и то оригами проще. Что они рассчитывают получить?..

Кроме того, центр печати занимал какой-то странный аппарат. Выглядел он как здоровенный цилиндр, наполненный той же розовой жидкостью, на постаменте. Под крышкой цилиндра, по периметру, располагалось что-то вроде репродукторов, только странных каких-то… Мучительно напоминающих чертеж, который Нина перерисовала из той же «Техники юности» и повесила себе над кроватью… Триша еще дразнила ее за отсутствие вкуса.

«Это не репродукторы, — сообразил Эд. — Это… ультракоротковолновые излучатели, вот как! Или длинноволновые?.. Черт, не помню…»

Он поднял голову — но ожидаемой печати на потолке не обнаружилось. Зато обнаружился еще один аквариум с жидким сырьем для философского камня… и вдруг прямо к стеклу из толщи красной воды проступила здоровенная вислогубая лупоглазая морда… отчетливо нечеловеческая.

Пожалуй, это был один из самых героических поступков в жизни Эдварда Элрика: то, что он не бросился на шею к своему эскорту с криками «АААА! Спасите!». А еще — что он не заорал что-нибудь другое, совсем уж нечленораздельное, не подпрыгнул, и вообще никак не отобразил богатую гамму чувств, которую рожа в нем пробудила. И только через несколько секунд он сообразил: рыба. Не то очень большая, не то увеличенная стеклом. И уродливая донельзя.

Как она живет в красной воде? Как вообще кто-то способен жить в этой гадости, если даже испарения от подземных водоемов могут отравить целый город?!

Тоже мутант?

Эдвард всегда очень внимательно следил за новейшими разработками в алхимии. Исследования свойств красной воды, разумеется, заслуженно, возглавлял профессор Трингам из НИИ патологической медицины в Столице — он же, для друзей, Зануда Расс, — и, появись в этой области что-то новенькое, Эд узнал бы одним из первых. Ну, или узнал бы Ал, который, кажется, поддерживал активную переписку с братом Рассела, Флетчером — последний занимался практической ботаникой где-то далеко на севере и, несмотря на географическую отдаленность, был в курсе всех расселовых дел.

Неужели это эсеры сами расстарались? Ай да гении, ай да молодцы… Так и хочется придушить.

Рыба недолго пялилась на Эдварда: очень скоро он ей наскучил, и она с независимым видом поплыла обратно в красную муть. Но теперь Эд новыми глазами посмотрел на все эти аквариумы, на эти неясные темные тени, что бродят где-то в самой глубине, на подозрительные пузырьки, подплывающие к стеклянным стенам… Сама по себе красная вода не пузырится.

Тем временем точно такая же дверь на другой стороне зала распахнулась, и внутрь втолкнули Ала. Его сопровождала аналогичная парочка в черном, только на сей раз две девицы.

«Ну вот, — расстроился Эдвард. — Полное дежа вю. Только Шрама не хватает. Если бы не рыбки. Рыбки, ау…»

— Привет, — сказал Ал.

— Привет, — согласился Эдвард.

— А я девочку нашел, — сказал Ал.

Одна из его конвоирш ткнула Ала рукой в бок. Несильно ткнула, но Ал как-то сразу выпрямился и побледнел.

Эдвард тоже почувствовал тычок под ребра… приличный тычок. Наверное, попали в какую-то нервную точку, потому что болью откликнулось все тело. Не солнечное сплетение, но тоже чувствительно.

— Ладно, молчу, молчу, — сердито откликнулся он. — Сколько нам еще тут торчать? Здесь холодно, между прочим!

Действительно, температура в зале была низкая — как и положено там, где хранят большие объемы красной воды. На жаре она становится нестабильной и быстро испаряется, а если испарятся некуда, то разлагается на составные, не менее ядовитые части.

Конвоиры, естественно, не ответили. Тут Эдвард услышал, как дверь за его спиной снова отворилась — и мужик в черном резко потянул его за рукав в сторону, освобождая проход тем, кто должен был войти.

Вошли несколько человек. Нет, не так… вошло двое — и при них охрана.

Одного Эдвард знал: это был Эрнесто Панчини, один из главных говорунов, помешанных на конспирации — как считал Эдвард, совершенно безобидный стареющий хрыч, который пошел в заговорщики, потому что на легальную политику способностей не хватило. По его мнению, эсеры держали его просто для мебели.

Вторую женщину он никогда раньше не видел. Лет сорока, а то и пятидесяти, но красива удивительно. Довольно высокая, но не слишком, с густой гривой вьющихся темно-коричневых волос, уложенных в свисающую почти до пояса косу, со смуглым лицом, на котором морщинки проглядывали только вокруг ясных зеленовато-серых огромных глаз, с четко очерченной линией губ, с восхитительной аркой соболиных темных бровей, с осиной талией и изящными руками хирурга (никаких колец, хотя ей бы пошли, и коротко обрезанные ногти). Женщина шла нетвердой походкой и, морщась, потирала виски, но даже это ее не портило. Она была одета в белый халат, который явно носила много и часто (подогнан по фигуре, в кармане — блокнот и авторучка) поверх брючного костюма.

Эдвард печенкой почуял, что от нее-то и надо ждать главных неприятностей. И не потому, что все зло от баб, а потому что если уж такая почтенная дама забралась на самую верхушку тайной организации, стало быть, это не просто так.

Кажется, предчувствия его не обманули.

— А, вы тот самый Стальной Алхимик, о котором лет двадцать назад рассказывали самые невозможные истории? — женщина смерила Эдварда усталым неприязненным взглядом, как будто он был напроказившим пацаненком, помявшим ее клумбу. — Я вас совсем другим себе представляла.

— Ну и каким? — мрачно спросил Эдвард.

— Старше.

Эдвард подавил недостойное желание завопить: «Мне уже тридцать четыре!» Звучало бы… да-да, вот именно — по-детски. И вообще, радуйся, что не сказала «Выше!»

— И выше, — добавила врачиха.

Эдварду оставалось только скрипнуть зубами. Надо беречь силы для решительного рывка. Если он сейчас, расшвыривая конвой, накинется на нее с кулаками и воплями «Кто сказал, что я такой маленький, что покупаю одежду в „Детском мире“?!», это явно не послужит успешному выполнению программы-минимум. А именно: остаться в живых. Программе-максимум — разрушить это осиное гнездо и принести Мустангу на блюдечке с голубой каемочкой все порочащие местных рыцарей плаща и кинжала документы — это тоже никак бы не помогло. Посему приходилось сдерживаться.

— Простите, вы — главные злодеи? — совершенно невинным тоном спросил Ал.

— Что? — удивились женщина и мужчина едва ли не хором.

— Ну как же… — Ал потянулся поправить очки, сообразил, что очков нет, и убрал руки за спину. — В любой порядочной истории должны быть главные герои и главные злодеи. Герои давно есть, а злодеи так до сих пор и не появились. Наверное, это вы?

— У всех чувство юмора, — женщина усталым жестом потерла виски, в голосе ее прорвались раздраженные нотки. — У всех чувство юмора, молодой человек, и как прикажешь работать с таким народом? Чуть пытаешься серьезное дело сделать, каждый норовит слово сказать, поиздеваться, поддеть… нет бы что-то позитивное, предложить свой вариант действий…

— Извините за беспокойство, — сказал Ал, но ни малейшего следа действительного раскаяния в его голосе не слышалось.

— Ладно, — Панчини перехватил беседу в свои руки. — Жозефина, думаю пора переходить к делу… Понимаете ли, молодые люди, вы своими необдуманными действиями поставили нас в очень сложное положение. Если мы вас сюда впустили, то волей-неволей придется с вами что-то делать. Ликвидировать — самое очевидное, но не самое мудрое… Стоит нам вас убрать — как по нашему следу пойдет все МЧС, а так же, видимо, личная охранка фюрера… государственный алхимик не может исчезнуть бесследно. А два — в особенности.

— Какие два? — очень натурально удивился Эдвард.

— Действительно! — поддержал Ал. — Вы меня приняли за государственного алхимика? Да вы что, господа! Мне неловко об этом говорить, но…

Женщина рассмеялась коротким невеселым смехом.

— Бросьте, Альфонс, я же видела вас в деле! И, между прочим, когда ваш брат прикидывался полным идиотом, чтобы его завербовали, он разным неправдоподобным враньем и хвастовством всячески создавал у нас впечатление, что во всех ваших совместных подвигах именно вы играли главную роль, а он так, сбоку припека… Кстати, неплохо было сделано, мы даже поверили.

— Да, поверить было нетрудно, — кивнул Ал и улыбнулся. — Брат действительно много хвастается, и это часто формирует превратное о нем впечатление.

Эдвард побагровел и с трудом подавил желание завопить: «И ты, Ал?!» — и либо здесь же на месте затеять с братом драку на полном серьезе, либо просто проораться всласть. Не место и не время.

— Рада, что мы поняли друг друга, — женщина кивнула. — Потом, не забывайте, что мы тщательно изучили весь список государственных алхимиков Аместрис. Ну да ладно… о чем это я?.. Ах да, о том, что нам с вами делать. Вы подняли переполох, опять же, это достойное всяческого порицание дело об исчезнувших ребятишках… мы-то надеялись, что, если вернем мальчиков, правоохранительные органы от нас отстанут, решат, что все дело в естественных причинах… те двое утонувших купальщиков были нам очень на руку… Однако дело зашло слишком далеко. Базу в любом случае надо эвакуировать, нас вот-вот обнаружат. План на этом этапе потерпел крах.

— Но Жозефина… — начал Панчини.

— Крах, Эрнесто, это уже ясно! — с нажимом произнесла Жозефина. — Надо не рыдать над разбитым корытом, а оперативно перестраиваться. Так вот, чтобы перестроиться, нам нужны алхимики. И вот с вами, молодые люди, я хотела поговорить на этот счет. Поскольку базу все равно эвакуируют, нам уже не так важно уголовное преследование. Там, куда мы отправляемся, нас не найдут, — она говорила это без малейшей тени рисовки, но Эдвард скрипнул зубами про себя: «Найдут. Еще как найдут. Мустанг, если захочет, из-под земли достанет… с Луны, если надо, плохо вы его знаете». — Так что мы вас попросту убьем. Тела уничтожить — проще простого, и никто ничего не докажет. А вот если вы проявите готовность сотрудничать, то мы возьмем вас с собой. Жене и друзьям правда, записочку черкнуть не позволим, — это она говорила, обращаясь к Эдварду, — по крайней мере, первое время точно. А там уже будет зависеть от вашей искренности и преданности.

— Вы знаете, что я агент правительства, и пытаетесь меня перевербовать? — фыркнул Эдвард. — Переделать из двойного агента в тройного?

Жозефина загадочно улыбнулась.

— Да. Думаю. У вас, молодой человек, кажется, неверным образом расставлены приоритеты. Дело-то, которое мы делаем, совсем не такое злодейское, как вам показалось. Ах, похищаем детишек… Ну, если ситуация, когда родитель забирает своего ребенка у чужих людей, именуется похищением, тогда, конечно, да, мы детей похищали.

— О чем вы? — выпалил Ал. Эд на удочку не попался, просто слушал, внимательно прищурив глаза.

— Вы, конечно, обратили внимание на моих рыбок, — Жозефина Варди обвела аквариумы широким жестом. — Изумительные создания, не так ли?.. Плод моих многолетних бдений в лаборатории. Так вот, эти дети — столь же потрясающие создания, как и они. Вы, кажется, знакомы с профессором Трингамом… Расселом, конечно, а не Недом, сыном того, кто изобрел красную воду? Он, возможно, рассказывал вам о самом простом, но и самом неэтичном способе формирования красного камня из красной воды?

Эд и Ал синхронно качнули головами.

— Ага, значит, либо не знал — что вряд ли, — либо постыдился, что гораздо более вероятно, — подвела итог Жозефина. — Так вот, способ этот такой: женщину на ранних стадиях беременности начинают поить красной водой. В результате она худеет, бледнеет, чувствует себя очень плохо, но живот начинает расти очень быстро. Плод развивается буквально не по дням, а по часам. В результате происходят явно преждевременные роды, в результате которых мать умирает… или остается калекой на всю жизнь. Ни одного опыта, к счастью, произведено не было, — тут оба Элрика задышали ровнее, — так что мы не знаем точно. Но явно, что рождается у нее не обычный ребенок, а недоразвитый уродец, часть тела которого — или тело целиком — превращено в философский камень. Как вам картинка? — Жозефина мило улыбнулась. — Вижу, что не вдохновляет. Меня тоже. Но это только если давать матерям неочищенную воду, — она сделала паузу. Эд и Ал молчали. — Понимаете ли, очищенная вода — совсем другое дело. Из нее философский камень не вырастишь, но и большую часть своих ядовитых свойств она теряет. Вот, видите, даже рыбки в ней могут жить. Не совсем обычные рыбки, но в пищу людям годятся… И люди такую водичку могут пить. Если это будет делать взрослый — ничего не случится. Ребенок — тоже… ну, расстройством желудка помается, возможно, если организм слабый. А вот если такую воду будут пить беременные женщины… ну… вот тут результат может быть самый непредсказуемый.

Жозефина вздохнула, перекинула косу на плечо, потеребила ее кончик, потом продолжила устало, но с отчетливо слышимым в голосе триумфом:

— В деревне Маринбург шестнадцать лет назад армия начала проводить долгосрочный эксперимент. Первые попытки были неудачными, но потом экспериментаторам удалось добиться кое-какого успеха. На настоящий момент в этой местности есть двадцать пять ребятишек в возрасте от шести до двенадцати лет. Только у четверых нашим агентам удалось выявить латентные признаки телепатических, телекинетических и иных способностей. Причем у двоих тесты наличие этих способностей не подтвердили. У Петера и Михаэля. Михаэля уже вернули, Петера должны возвращать как раз сейчас. У Аниты и Греты эти способности проявились, напротив, с невиданной силой. Их мы, уж не обессудьте, забираем. Девочек ждет великая судьба — они станут матерями новой расы, которая вознесет Аместрис на недосягаемую высоту. Нашей стране суждена высокая миссия: стереть все национальные отличия по всему миру, сделать всех людей равными. Добиться этого возможно только подавляющим военным и интеллектуальным превосходством. И оно у нас будет.

Бонусы:

* * *

Эдвард видит рыбу.

Эдвард: ААААА! Рыбы!!!!! Я панически боюсь рыб!!!!!

(падает в обморок)

Его охранница — охранницам Ала: Эй, девочки, это вы его подстрелили?!

Охранницы: Нет, мы вообще не стреляли!

Ал: Это они! Я видел!

Охранница Эда: Ах вы, бип-бип-бип! Карьеру мне загубить хотите!

Завязывается перестрелка между охранниками, в результате чего они убивают друг друга, Эрнесто Панчини и Жозефину Варди.

Эдвард встает, отряхивается и говорит: Учись, Ал, пока я жив, как надо выкашивать врагов!

Ал: Да… интересная была бы развязка.

Глава 10. О телепатии и рыбах

Жозефина умолкла, наслаждаясь эффектом. Эд смотрел на нее и думал, что ему больше хочется: пристрелить ее, задушить или просто засадить в тюрьму пожизненно (причем позаботившись, чтобы в ту же камеру попали какие-нибудь извращенки ростом под два метра с кулаками под два пуда). Это ж надо же! Подавляющее технологическое и интеллектуальное превосходство… А несогласных — к стенке?

Эдвард убрался из того, другого, мира еще до того, как человек по имени Адольф Гитлер написал свой эпохальный труд «Майн Кампф», и, подавно, еще до того, как появился первый концлагерь, но печенкой чувствовал, что от этой затеи очень дурно пахнет. Особенно если ради нее надо производить незаконные эксперименты на людях и похищать маленьких детей. А также оболванивать сомнительной идеологией множество глупых мальчишек, вроде того же Росса Малькольма.

— Погодите, можно вопрос? — спросил Ал тоном примерного ученика. Эд этот тон прекрасно знал, и сообразил: брат издевается. Очень редкое для него состояние. — Я что-то не понимаю…

— Да? — Жозефина казалась удивленной.

— Вы сказали — шестнадцать лет назад. А дети в возрасте от двенадцати до шести. Почему…

— Потому что Маринбург — не такая большая деревня, — отрезала Жозефина. — Дети здесь рождаются не каждый год. Кроме того, требовалось, чтобы в организмах матерей накопилось побольше веществ. Я ответила на ваш вопрос?

— А теперь вопрос есть у меня… — губы Эдварда чуть скривились. — Насколько я понимаю, эта база никогда не была покинута, так? И никогда не использовалась, как химическая лаборатория? Точнее, использовалась… как лаборатория для получения красной воды. Правильно?

— Правильно, — Жозефина держала удар. — Как вы догадались, молодой человек?

— Нетрудно, — Эдвард пожал плечами. — Уж больно тут у вас хорошее оборудование. Хранение красной воды — технологически очень сложный процесс, он требует специальных коммуникаций, то се… ну не верю я, что тайная организация, пусть сколь угодно разветвленная, пусть имеющая связи в военных кругах, могла заброшенную базу переоборудовать. Другое дело — прибрать к рукам уже имеющееся… Хотите, я вам даже расскажу, как вы ее получили?

Жозефина кивнула.

— Интересно будет послушать, молодой человек.

— Фюрер Мустанг, сразу после того, как получил власть, приказал прикрыть все военные лаборатории, занимающиеся разной неконституционной деятельностью… ну, и эту в том числе. Однако кое-какие силы, уже тогда недовольные его деятельностью, подчистили нужные отчеты. База числилась закрытой, однако на самом деле процветала. Вот только мне непонятно, кто же давал деньги…

— Ну, деньги — дело наживное, — Жозефина пожала плечами. — Партийная, идеологическая деятельность тоже кое-что дает, да и на спонсоров не жалуемся… А вообще, Эдвард, вас это волновать не должно. Хотя… восхищена, восхищена… Теперь я понимаю, почему вас называли гением.

— Что вы, мадам, мне просто везет, — Эдвард улыбнулся, хотя больше всего его тянуло вцепиться мадам в глотку. Что ж, возраст — на то и возраст, чтобы учиться владеть собой.

Однако, выдержка изменила, как ни странно, Алу.

— Ах вы… — голос государственного алхимика пресекся от сдерживаемого гнева, когда он заговорил. — Значит, вы уже шестнадцать лет вынашиваете планы по захвату власти…. Проводите опыты на людях… обкрадываете государство… оболваниваете молодежь в Столице и крупных городах, притворяясь идеалистами… а сами готовите натуральный фашистский мятеж, вот что!

— Фашистский? — Жозефина приподняла бровь.

Эрнесто Панчини кашлянул и сказал:

— Фаш — это кулак на моем родном наречии. И что вы имеете в виду?

Ал чуть смутился, но поток возмущений не прервал.

— Да как вас ни назови! Вы же… вы же снова войну хотите развязать! Большую войну! Мало вам было Северной, мало вам было Ишварской! Мало вам было мятежей и бунтов! Черт возьми, неужели так трудно оставить нашу страну в покое?!

— Не говорите мне о войне, — Жозефина развернулась и смотрела Алу в глаза. — Не говорите мне о войне, молодой человек. Все мы здесь — ее жертвы. И вы оба, с юности рисковавшие жизнью во имя непонятно чего… и я, из-за войны потерявшая всю мою семью. И эти две девочки, которые должны будут принести жертвы на благо Аместрис. Но нет жертв — нет и счастья.

Голос ее стал страшен, она почти шипела.

— Жозефина… — Панчини положил руку ей на плечо и произнес елейно и самодовольно. — Теперь моя очередь. Если они так тебе нужны, можно попробовать иные средства, более действенные.

— Действительно, — произнесла Жозефина, мгновенно (по крайней мере, на вид) успокаиваясь. — Если уж на вас не производит впечатления величие наших целей… — она усмехнулась.

Эдвард и Ал поняли одновременно: ее величие этих целей тоже нисколько не впечатляет. Впечатлять оно может разве что молчаливого до сих пор Панчини, который, видимо, от души наслаждался разговором (это было у него на лице написано во-от такими буквами). А ей нужно что-то другое. Что?

— Обычно, — подхватил ее речь Панчини с очевидным удовлетворением, — в такой ситуации самым примитивным орудием выступает шантаж… но вам, государственным алхимикам, часто выполняющим личные поручения фюрера, как вы думаете, опасаться нечего. Вы правильно думаете. Ваша семья обитает в медвежьем углу, но находится под неафишируемой, постоянной охраной… Мы могли бы попробовать добраться до миссис Элрик или до одной из ваших прелестных дочек, — слово «дочек» он произнес таким сладким тоном, что Эдварда передернуло, и он пообещал себе, что первым на очереди в камеру с извращенцами будет как раз Панчини, а не Варди, — но у нас нет на это ни времени, ни достаточных средств. Однако… Эдвард, если возникнет необходимость, вы сможете приговорить своего брата к смерти?

Эдвард явственно побледнел.

— А вы, Альфонс? — Эрнесто обратился к Алу.

— Я — могу, — вдруг сказал Ал четко и с расстановкой. — Шантажировать нас с братом друг другом не удастся. Если вы уж такая проницательная, доктор Варди, следовало бы об этом догадаться. Мы оба — взрослые люди, мы свой выбор давно уже сделали.

«Пятая лаборатория, — снова подумал Эдвард с тоской. — Погодите-ка, а откуда Ал знает фамилию этой женщины?.. Ладно, недосуг… да и мало ли, откуда! Слышал…»

— Ал совершенно прав, — ответил он.

А про себя подумал: «Легко ему говорить…»

— Ну что ж, попробовать все равно стоило, — с сожалением вздохнула Жозефина Варди. — Очень жаль, но придется…

Впрочем, Эдвард уже начал действовать.

Первым делом он врезал в челюсть своей охраннице, той, что стояла слева. Врезал не оборачиваясь и без замаха, локтем назад: уж на то, чтобы почувствовать, где она находилась, его навыков хватало. Расчет его был на то, что стражи, сколь бы опытными ни были, следили прежде всего за тем, не станет ли он хлопать в ладоши, а на примитив не слишком-то будут рассчитывать. Или, если все же будут, женщина подсознательно не станет ждать от него первого удара: решит, что сначала он попытается вырубить ее напарника. Ну а напарник на долю секунды растеряется, потому что тоже будет ждать первого нападения на себя…

Примерно так все и случилось, за одним исключением: удар Эдварда не пришелся девушке в лицо, она сумела увернуться. Вскользь он ее, кажется, задел, но не более того. С напарником прогноз оправдался на сто процентов: он, действительно, замер — правда, на самое короткое мгновение. Эдвард успел пригнуться, ударить… эх, хороший удар… жалко, мимо… впрочем, он получил несколько мгновений форы: хлопок… ну вот, теперь в его руках — более привычное оружие… точнее, его рука и есть оружие. А посему он может как следует развернуться. Черт, было бы время вырастить копье или там топорик какой из пола… Блин, да эти черти и голыми руками против оружия неплохо сражаются!

Судя по звукам драки с другого конца зала, Ал там тоже времени не терял, успешно разбираясь со своей парой охранников. Эд успел порадоваться за брата, когда его клинок с чмоканьем вошел под ребра охранника-мужчины… Взгрустнуть о тяжелой судьбе охранника у Эда уже не оставалось времени, потому что надо было увернуться от захвата девушки-охранницы. Эд полоснул ее клинком по лицу, метя в глаза — жестоко, девочка, но сама виновата.

Девушка снова увернулась — ловкая, черт!.. или он все-таки пожалел ее, неточно ударил?.. не понять… — и Эдвард почувствовал резкую боль в животе… черт, у нее что, тоже есть оружие?! Точно… когти, стальные когти на одной руке. Схватила бок, не вырвешься — надо оставлять в когтях живое мясо. Как же он раньше-то не заметил?!

В глазах потемнело. Эдвард понял, что сейчас она придушит его, рванулся, заорав от боли — черт с ним, с мясом, не до печенки же когтями достала! — и тут почувствовал, что никто его больше не держит. Когти разжались.

Тяжело дыша, держась обеими руками за бок, и ощущая, как горячая кровь течет между пальцами (боль прошла сразу же, как девушка его отпустила, но, по ощущению обманчивой ясности и звонкости Эдвард знал, что боль обязательно вернется), он выпрямился и оглянулся. Девушка валялась на полу позади него, в лоб почти по рукоять воткнут стандартный армейский нож с метательным лезвием. Эд посмотрел вперед. Прямо напротив него, не менее тяжело дыша, стоял Ал. В правой руке он держал еще один нож, явно готовя к броску. И откуда он взял что первый, что второй?.. Ал всегда недолюбливал метательное оружие.

Позади него валялись бессознательные тела двух охранниц, надежно прижатые к полу трансмутированными креплениями.

— Спасибо… — прошептал Эдвард.

Но Ал его услышал.

— Не за что, — так же тихо отозвался он.

— Боже мой… — сказала Жозефина Варди, и в голосе ее звучало восхищение.

Они дружно повернули головы к ней.

Вдохновительница эсеров почти не переменила своего положения за время потасовки, только отошла на несколько шагов к стене; теперь она держалась к ней вплотную, почти прижимаясь к стеклу, за которыми колыхалась багровая жидкость «очищенной» красной воды.

— Я почти люблю вас, — проникновенно сказала женщина. — А кто-то наверху любит не меньше. Устоять против наших профессионалов, это, скажу я вам… Вы же, простите, удачливые дилетанты. Везучие не в меру… Знали бы вы, как вы нам нужны! Нет, убивать вас было бы расточительностью!

Пальцы ее коснулись аквариума, и часть стекла словно бы продавилась под этим легким прикосновением; сегмент аквариума, на который Жозефина опиралась спиной, провернулся, убрав женщину за стену.

— Жозефина! Жози! — Панчини кинулся к аквариуму, ударил в него кулаками… бесполезно: все осталось, как есть, а звук получился глухой. Тут же что-то лязгнуло, сперва в одной двери, потом в другой.

— Что это?.. — Эд быстро оглянулся, но ничего не увидел, кроме четырех тел охранников.

— Сволочь! — простонал Эрнесто. — Она автоматически заблокировала снаружи обе двери! Теперь нам их не открыть! Она решила нас уморить!

— Нет такой двери, которой не могла бы открыть алхимия, — фыркнул Эд.

— Да?! — Эрнесто так и взвился. — Ну и сможет ли ваша алхимия что-то поделать с тоннами очищенной красной воды?! Это — абсолютно инертная для алхимии жидкость, уж мы-то проверяли! А когда она заблокировала двери, она и к ним с той стороны придвинула такие же аквариумы!

Эдвард не любил провокационных вопросов. Вместо этого он просто подошел к ближайшему аквариуму, хлопнул в ладоши, и…

И стекло пошло мелкими забавными пупырышками.

— Не выходит? — спросил Ал.

Вместо ответа Эд коротко выругался.

Эрнесто хихикнул.

— Ну все, — зло сказал Эдвард, поворачиваясь к нему. — Сейчас я тебя прикончу! Сейчас я тебя так прикончу, что в день Страшного Суда трубы не подымут, если ты верующий!

И тут ноги у Эдварда подкосились, он упал на колени.

— Эд! — Ал бросился к нему, поддержал, помог сесть, прислониться спиной к аквариуму.

— Все в порядке… — попытался произнести Эдвард как можно отчетливее. — Просто голова закружилась. Не так уж сильно она меня поранила, просто царапина.

Эрнесто буквально вжался в стену, радуясь, что про него забыли.

— Снимай плащ, быстро! — велел Ал. — И рубашку тоже снимай. Черт… ты формулу спирта помнишь?..

— Це-два-аш-пять-о-аш, дубина! Мне тебя в начальную школу отвезти?!

— Прости, запамятовал. Адреналин.

— Из чего ты тут спирт трансмутировать собрался, здесь органических материалов почти что нет!

— А кровь? — фыркнул Ал. — Крови тут, извини меня, до хрена.

Ал помог Эдварду стянуть плащ и рубашку (двигать левой рукой было очень больно), а потом хлопнул в ладоши и приложил руки прямо к ране.

Эдвард взвыл.

— Эй, ты чего?!

— Прости, перестарался… может, сжег немножко, зато теперь уж точно заражения не будет. И от потери крови не помрешь. Но перевязать все равно надо.

Ал начал сноровисто разрывать Эдову рубашку на полосы.

— Эй, а почему мою?! — возмутился Эд. — Твоя чище!

— Вот именно, — отрезал Ал.

Когда с импровизированной перевязкой было покончено, Эдвард, морщась от боли, спросил:

— Слушай, как ты думаешь, а если натрансмутировать из пола здоровенный таран и пробить потолок? Или стенку?

— И захлебнуться, — пожал плечами Ал.

— Ну… может, не захлебнемся, — неуверенно произнес Эдвард. — Дыхание задержим… А потом странсмутируем таран обратно в пол, и на волю! Ну, там подеремся еще с теми, кто снаружи, и все… недолго.

— Не советую, — подал голос Эрнесто.

— Тебя не спросили! — огрызнулся Эд.

— Нет, постой! — Ал подошел к Эрнесто, схватил его за воротник. — Вот что, дорогой ты наш номинальный глава заговора… рассказывай нам быстренько, почему не советуешь?

— Потому что рыбки плотоядные, — ответил Эрнесто почти злорадно. — Жози кормит их редко. Правда, человеческое мясо не давала… насколько мне известно. Как видите, они достаточно большие.

Эдвард и Альфонс как-то по-новому сразу взглянули на зловещие темные тени в багровой воде.

— Хорошо, — почти ласково сказал Эд, — тогда что же ты посоветуешь нам делать?

— Посоветую, — ответил Эрнесто с достоинством. — Если вы пообещаете, что не убьете меня.

— Я не люблю убивать, — поморщился Ал. — Поэтому, если вы будете сотрудничать…

— Но можете не сомневаться, Панчини, — прорычал Эд, — что если что, я отлично вас прикончу и один!

— Понял! — Панчини вскинул руки вверх. — Поверьте, господа, я не сомневаюсь в вашей решительности! И вообще, мне как-то весь этот заговор… понимаете, я тут человек случайный, это все Жози…

— Трепло ты случайное, — бросил Эд. — Удобный оратор — глупый оратор. И яркая политическая фигура, чтобы было кого посадить в кресло фюрера после революции.

— Попрошу меня не оскорблять! — Панчини выпрямился с гордым видом.

— А я попрошу не отнимать наше время, — устало сказал Ал. — Мы вас пообещали оставить в живых, — он снова встряхнул Панчини за воротник, — так, пожалуйста, предоставьте нам информацию.

— Начну с того, что напомню вам: тут есть внутренние камеры. Если не хотите, чтобы Мари вас видела, надо их уничтожить.

— Вон те, что ли?.. — Эд показал рукой на две небольшие (ну, по полметра в длину всего) камеры, закрепленные под потолком. — А звук они пишут?

— Только изображение, — покачал головой Панчини. — А что, есть уже и такие, которые пишут звук?

— Фьюри хвастался, что есть… Ну-ка…

Эд сунул руку в карман плаща.

— Черт, Ал, ты мне пару центов не займешь?

— Зачем тебе? — Ал тоже сунул руку в карман и после непродолжительных поисков вытащил оттуда несколько монет. — На, — он кинул монеты Эдварду. — Решил побиться об заклад?

— Типа того, — Эдвард размахнулся, и прицельно подбил обе камеры в объективы. Одна камера даже заискрила. — Вот и все… Не алхимией единой жив человек.

— Можно спокойно строить планы, — согласно кивнул Ал. — Особенно если вот этот вот, — он указал на Панчини, — согласится нам что-то еще рассказать.

— Постой, а так ли нам нужна его информация? — спросил Эд. Он прикидывал, сумеет ли подняться без посторонней помощи — должен суметь, по идее. И вообще, ему было стыдно. С чего это так раскис? Рана-то пустяковая. — Ал, брат ты мой любимый, но туповатый, тут же под полом нет аквариума?

— И что? — спросил Ал, и тут же лицо его прояснилось. — Да, ты прав: туповатый… Мы ж под землей! Что нам стоит обойти все это строение и вывести тоннель наружу?

— Ну дошло, наконец-то! — Эд сумел все-таки стать, опираясь на пупырчатый аквариум, и почувствовал, что ноги вроде опомнились, усовестились и стали держать как положено. По крайней мере, на левую он всегда может положиться (так пламенно утверждает Уинри), будем надеяться, что и правая, сработанная мамой с папой, не подведет.

— Ничего у вас не выйдет, — Эрнесто произнес это почти с удовольствием. — Под полом как раз и есть главный резервуар воды. Сделайте дырку — захлебнетесь. Она там под давлением…

— Отлично, — Эдвард поморщился. — Ну и какой же путь отступления хотел предложить нам ты?

— Никакого, — оскорблено сказал Эрнесто. — Я его не знаю.

— Ну не фига!.. — Эд еле сдержал рвущийся из глубин души матерок. — Так какого же черта…

— Стой, брат! — Ал предостерегающе поднял руку, потому что Эдвард уже готов был накинуться на Панчини в рукопашной. — Давай без опрометчивых решений… Вентиляция-то тут есть? Это подземелье, так что…

Панчини молча поднял руку вверх, и ткнул пальцем в небольшой люк, забранной решеткой. Там в аквариумах была сделана небольшая ниша.

— Вентиляционный коридор врезан в скалу между резервуарами, — сказал Эрнесто. — Это единственный вентиляционный ход. Вы заметили, что в зале душновато?

— Не особенно, — Ал утер со лба пот. — Некогда было. Но… да, жарковато.

— Сколько раз тебе говорю: сбрей бороду, — проворчал Эд.

Ал проигнорировал эту реплику.

— Ладно, — Эд взял бразды правления беседой в свои руки, — какова ширина этого люка?

— Очень небольшая, — пожал плечами Эрнесто. — Все ходы на базе такие. Их специально сделали так, чтобы не пролез взрослый мужчина.

— А женщина? — спросил Эд. — Или кто-то небольшого размера?!

— Что вы от меня хотите?! — Панчини искренне возмутился. — Не знаю, я с метром там не ползал! Но я так думаю, что совсем маленькими они эти туннели сделать не могли: воздух под землей нужен.

— А это выход… — Ал внимательно посмотрел на брата.

— Не говори ерунды! — отмахнулся Эдвард. — Не такой уж я маленький!

— Но и не такой уж высокий, — заметил Ал. — Да и в плечах… пропорциональный. Все-таки ты, брат, подвижный боец, а не тяжеловес.

— По-моему, это было завуалированное оскорбление, — прорычал Эд.

— А по-моему, кое-кому пора уже научиться воспринимать объективную реальность, — отпарировал Ал. — Между прочим, Уинри тебя выше…

— На два сантиметра! Всего на два!

Тут Панчини кашлянул.

— Ммм… господа… вы все-таки собираетесь лезть в эту вентиляцию?.. Тогда я должен вас предупредить: там могут быть ловушки. Фильтры, резаки, другое…

— Это что за паранойя?! — не мог не удивиться Эдвард. — Против мышек и ежиков?!

— Против лазутчиков, — пожал плечами Эрнесто. — А почему бы и нет?.. Это же военная база. Вы же знаете психологию наших военных, — произнес он с неимоверным превосходством в голосе.

— Н-да… — Эдвард потер затылок. — Иногда мне кажется, я начинаю понимать, почему этот Рой такая сволочь…

А про себя подумал, что все правильно. Если бы он делал воздуховоды в подземной базе, он бы, наверное, именно так и поступил бы. Подумал — и содрогнулся. «Так я что, все-таки солдафон в конце концов? Или просто разумный человек?»

— Не скажу, что такая система в корне неразумна, — задумчиво произнес Ал. — Но для нас это дела не меняет. Надо выбираться, и побыстрее. Эта сволочь — Жозефина, то есть, — может бог знает что предпринять, пока мы тут строим планы действий.

— Ну и что ты предлагаешь? — зло спросил Эд.

— Как что? Закинуть тебя в вентиляцию, и надеяться, что у тебя получится там пролезть.

— А ты будешь сидеть тут?

— Именно, — Ал спокойно кивнул. — Сидеть тут, и ждать, пока ты приведешь весь спецотряд МЧС с Хавоком во главе меня спасать. Думаю, с твоей легендарной скоростью это будет быстро.

— Черт побери! — Эд выругался и покрепче. — Я бы предпочел, чтобы было наоборот…

— Риска примерно поровну, — пожал плечами Ал. — Тебя ведь в любой момент могут схватить, пока ты будешь выбираться. Да и фильтры эти…

— Но ты-то будешь здесь совсем беспомощен!

— Пусть только попробует войти! — ухмыльнулся Ал. — А вообще, если ты останешься, мы будем беспомощными вдвоем, только и всего. Да и не собираюсь я без тебя сидеть, сложа руки. Буду думать, может, еще что-нибудь придумаю.

— Все равно это зря, — проворчал Эд. — Вот сейчас увидим, что я туда все-таки не пролезу. Я — среднего телосложения! Слышал ты, каланча?! Среднего!

— Прекрасно, — Ал кивнул. — Среднее не бывает.

Эд зарычал.

— Почему мне опять кажется, что это завуалированное оскорбление?!

Ал только улыбнулся.

— Все равно не пролезу, — пообещал Эд. — А прежде чем лезть…

Он подошел к Панчини и решительно двинул ему в челюсть. Да так, что мужика отнесло к противоположной стене.

— Это тебе за дочек, — сказал государственный алхимик резко.

Увы — Эдвард пролез. До люка удалось отлично дотянуться, стоило Эдварду встать Альфонсу на плечи. Отверстие подошло в притык, но все-таки подошло. Эдварду пришлось изрядно повозиться, прежде чем он, во-первых, вытащил решетку, во-вторых, выяснил, что голова и плечи пройдут. Все это осложнялось тем, что все это приходилось делать, стоя в акробатической позиции.

— Ну что, — сказал он, — полез. Не поминай лихом, если что. И девочкам привет передавай.

— Аналогично, — расслышал Эдвард голос Ала. — В случае чего. Да… и если что… скажи Мари, что я ее люблю.

— Кому?! — Эдвард так опешил, что чуть было не свалился с плеч Альфонса. — Это еще кто?!

— Если повезет, моя будущая жена… Она — врач в Маринбурге, ты ее легко найдешь. Помогала мне в расследовании немножко. Я ж тебе еще в лесу говорил.

— А я думал, что ты пошутил!

— Поменьше думай, побольше делай. В общем, она тебе понравится. Ну все, лезь давай, а то у меня на плечах синяки будут!

Эдвард послушно полез вперед, слегка обалдев от неожиданной новости. На его памяти, с тех пор, как Альфонс вернул себе тело, Эдварду всего раз удалось поймать его на интересе к противоположному полу. Правда, уж тогда интерес действительно проявился во всей красе: Альфонс исчез из поля зрения на пару месяцев, перед этим закатив скандал непосредственному начальству — это Альфонс-то! — и заявив, что ему нужен, черт возьми, отпуск, и месяца на три как минимум. Вернулся он, правда, раньше срока, почему-то с рукой в лубке, свежим шрамом на подбородке и твердой решимостью отращивать бороду. О том, что это был за бурный роман, он даже Эдварду не рассказал, и вообще отмалчивался. С тех пор, Ал, кажется, жил по вполне монастырскому распорядку… насколько Эдварду было известно. Если его младший брат и отправлялся в какие-то донжуанские эскапады, то его с собой не звал — что понятно, потому что ведь в природе существовала еще и Уинри, — и в известность не ставил. Ах да, ну и еще умудрялся на это дело выкраивать, по всей видимости, ту неделю в конце каждого квартала, когда братья сидели в своих кабинетах и каждый в одиночку писал отчет (работали и отдыхали они, за редким исключением, вместе). А тут, извольте видеть, невеста!

Как бы ошарашен ни был Эд, но выразить своего удивления никак не мог: туннель был так узок, что развернуться и поболтать с Алом не получилось бы. Оставалось только ползти вперед, переваривая скудную информацию: зовут Мари, докторша из Маринбурга… Мари… стало быть, откуда-то из франкоговорящей части страны?.. Скорее всего, сюда по распределению попала. Может быть и молода, а может быть и за тридцать… Алу, кажется, нравились женщины постарше… насколько Эд помнил… и либо скромница, либо вертихвостка…интересно, блондинка или брюнетка?! И вообще, черт возьми, почему Ал ее не познакомил с ним и с Уинри, прежде чем делать предложение?!

На этом месте Эд себя прервал, потому что собственная реакция его насмешила. Тоже мне, папочка нашелся! Он же старше Ала всего на год, если уж на то пошло. Да и вообще, какое ему дело?.. Он что, ревнует брата?.. Альфонс разумный человек, разумнее самого Эдварда, если уж на то пошло. Ну, пасует немного перед девушками, ну с кем не бывает. Надо думать, что если он кого-то выбрал, то она его достойна.

Лучше бы не о чужой личной жизни думал, а о том, как из ловушки выбраться.

Тут об этом пришлось подумать поневоле: перед Эдвардом оказалась первое препятствие в виде большого круглого вентилятора. С ним Эд разобрался очень легко: слава богу, тут, в коридоре, алхимию можно было использовать свободно. Двигаем дальше?..

Эд вспомнил, что, когда ему аж целый год довелось участвовать в боевых действиях, их первым с Алом непосредственным начальником был некий подполковник Маерс. Любимым ругательством, компромиссом между цензурой и потребностью самовыразиться, у него было: «Червяк глистовой породы!» Почему так, а не просто «глист», оставалось для всех загадкой — быть может, подполковнику, выслужившемуся из рядовых, просто казалось, что так красивее. Во всяком случае, Эдварда он чествовал этим прозвищем особенно часто — вероятно, из-за роста.

«Ну что, поползли, червяк», — невесело сказал Эдвард сам себе, и снова — в который раз! — вспомнил пятую лабораторию. Правда, теперь ожидать войска на подмогу не приходилось, равно как и спасительного маньяка Шрама… Теперь, увы, Эдвард сам был вестником за подмогой… до которой, как говорится, сто верст лесом.

«Только не впадай в отчаяние, подполковник, — подбодрил он сам себя. — Ты выходил из переделок и покруче».

Выходил-то выходил, но тогда он был моложе, крепче и легкомысленнее. Черт, как бок-то болит…

Несколько раз на пути ему встречались довольно значительные препятствия, а один раз Эд даже весьма серьезно застрял: пришлось возвращаться назад. Алу тут явно было бы не развернуться. Пыли и паутины в тех воздуховодах, по которым пробирался Эд («не заблудиться бы тут!.. хотя общее направление ясно: надо все время вверх…») было не меряно, он собрал на себя столько, что, вероятно, на свежем воздухе будет походить на сильно отощавшего медведя. «И почему мы были приблизительно одного размера только такой недолгий период времени? — подумал он с тоской. — Сейчас свалил бы на него все это дело, а сам бы тихонечко сидел в зале, зализывал раны…» Впрочем, с Ала все равно сталось бы сплавить его сюда, хотя бы под тем предлогом, что оставаться все-таки более опасно, а у Эдварда семья…

Препаскуднейший выбор, что ни говори. Ал — тоже его семья. За него он тоже несет ответственность.

Где-то уже совсем недалеко до выхода (пыль и паутина исчезли, потянуло свежим воздухом, да и по ощущениям Эд прополз вверх метров триста чистоганом, если не больше), его подстерегала реальная ловушка. Тогда взвыли сирены, и на него сверху упала решетка, которой секундой раньше тут не было. Очевидно, Эд, проползая, задел какую-то кнопку. Вот это уже было совсем не смешно!

Эд еле успел выставить над собой спасительную правую руку. Он сразу же почувствовал, какой огромный вес навалился на нее: не декоративная решеточка, совсем даже не декоративная. И острая, собака!.. Зубцы острые. И самое паршивое, что решетка не остановилась, наткнувшись на препятствие, а продолжала садистки нажимать вниз.

Эдвард сжал зубы и попробовал приподнять ее вверх. Движение отозвалось болью в остатках его нормального, живого плеча, решетка же если и сдвинулась, то только на доли миллиметра. Все тело Эдварда напряглось, стараясь удерживаться в туннеле таким образом, чтобы сообщать весь напор руке. Ну хоть на пару сантиметров вверх ее… так…

Эдвард сам не понял, что он сделал в последующие две секунды и как ему это удалось. Это было из серии «жить захочешь — извернешься!» Очевидно, ему все же удалось подтолкнуть решетку вверх довольно сильно, придерживая рукой, а потом каким-то образом сжаться в комок и перевернуться, таким образом, чтобы его тело оказалось по ту сторону решетки. Короче говоря, то, что ему не удалось сделать в самом начале пути, чтобы переброситься с Алом еще парой фраз. Вот только руку отдернуть Эд, разумеется, не успел: решетка упала сверху, придавив ее всем немаленьким весом, и вплющила в пол. Причем металлический пол пробила с такой силой, что листы обшивки смялись, будто ткань, и вдоль швов проступил голый камень. Ну, ребята, вы даете…

Эдвард еле удержал крик боли: как-никак, рука крепилась к его самым настоящим нервным окончаниям, и сигнал, пусть и порядком ослабленный, по ним проходил. Не сравнить с настоящей потерей руки — такое Эдвард, естественно, тоже переживал, слава богу, уже очень давно, хотя в желудке до сих пор начинало неприятно ныть при одном воспоминании, — но все равно более чем неприятно.

Эдвард ощутил еле уловимую дрожь скалы, и услышал какой-то невнятный вой.

«Не иначе, как тут работает сигнализация, — с тревогой сообразил он. — Черт, тогда мне надо поскорее драпать отсюда… Ну, если я завалил наш единственный шанс на спасение, Ал мне этого не простит…»

Эдвард торопливо сунул свою здоровую руку под плащ, рванул бинт повязки. Ух, присохла, больно-то как… ладно, сейчас главное — выбраться, а потом уже думать, что там больно, что не больно. Главное, кровь есть?.. Отлично, вот она! Вся рука в крови… Милая ты моя, хорошая, как же ты часто меня спасала… А самое главное: как здорово, что тебя так много, а то был бы я уже тысячу раз покойником.

Печать нарисовалась легко. Второй раз за день уже выручает обращение к старым фокусам… ну и ладно, ну и прекрасно, лишь бы и дальше выручало.

Каменная скала под рукой послушно прогнулась, создавая выемку, вполне достаточную, для того, чтобы выдернуть руку.

Эдвард встряхнул освобожденной конечностью. В локте сгибается, но плохо. Пальцы же почти не шевелятся. Ладно, хоть плечевой сустав не пострадал: поднимает и опускает руку свободно. И то хлеб. Проживем.

Все, раз уж он знает, что выход близко, хватит с него ловушек! Плевать ему, что там, на поверхности! Да он их всех… сейчас… одной левой!

Все равно тревога сработала, значит, о его побеге знают.

Эд хлопнул в ладоши, приложил их к потолку над собой… сим-сим, откройся, как говаривал один бедный, но предприимчивый алхимик из легендарного города Багдада.

Над ним послушно образовался туннель, по косой в сторону выхода из вентиляции. Эд прислушался. Воплей не слышно, значит, ни у кого под ногами земля не разверзлась. Можно лезть.

Он полез. Тоннель сперва был каменный (видимо здесь, под базой, была скала… что неудивительно: горы рядом). Потом камень сменился землей, и стало труднее: даже если тоннель и не норовил осыпаться, все равно земля лезла за шиворот и в нос. Да и червяки всякие попадались. В общем, когда Эд выбрался на поверхность, он был грязным, злым и весьма скептически рассматривал идею добра и всепрощения.

«Первого, кто попадется — на куски!» — кровожадно думал государственный алхимик.

Однако ему тут же пришлось забыть о мести: к его огромному удивлению, он оказался где-то в лесу. Сперва он решил, что его просто сбила с толку темнота: уже наступила ночь. Когда только успела?.. Казалось, когда они с Алом спускались на еще и обеда не было… Никаких землянок, тихо, зелено… трава даже не примята. И кругом дубы. Поблизости от базы дубняка не было. Эдвард подумал и решил, что ход вывел его куда-то за пределы периметра (а что, совсем не глупо — устроить воздуховоды подальше от базы). Теперь бы еще сообразить, где это и куда ему надо идти, чтобы побыстрее попасть в ближайшую деревню… как там она… Маринбург, да?.. Надо бы или вскарабкаться на дерево (ага, замечательная идея, Эд, с твоей-то рукой!) или поискать открытое место, чтобы сориентироваться по звездам. Погодите-ка, что это вон там за просвет между деревьями?.. Или глаза его подводят?..

Эдвард довольно медленно (поспешишь — людей насмешишь, даже если в темноте тебя никто не видит), растирая ноги левой рукой, пошел в сторону просвета. И, не дойдя, замер: он услышал звук. Странный и громкий, совсем не подходящий для ночного леса. Как будто работал какой-то двигатель.

Звук продолжался совсем недолго, но Эд машинально упал на землю ничком, прислушался… от земли звук шел явственно, но глухо. Вот стих. Потом кто-то отчетливо сказал в ночной тишине:

— Эй, Ральф, ну сколько нам еще ждать?

Ему что-то ответили неразборчиво — наверное, приказали заткнуться, — и больше Эд ничего не слышал. Но этого было достаточно. Там, на поляне (а уже было понятно, что за деревьями — поляна) был какой-то механизм и как минимум двое людей у механизма. Они чего-то ждали.

Эд поспорил сам с собой, что эти люди непременно имеют касательство к эсерам. Он по-пластунски, морщась от боли в ране, пополз поближе, и укрылся за узловатыми корнями деревьев. Ну, ну, ребята! Давайте, скажите еще что-нибудь!

Никто ничего не сказал. Когда Эдвард высунулся из-за корня, он с удивлением понял, что поляна, залитая лунным светом, была пуста. Ни людей, ни механизма, на ней не наблюдалось. Но тут уже в воздухе явственно начал распространяться запах сигаретного дыма: рядом кто-то закурил.

Тут в голове у Эдварда со щелчком что-то встало на место, и он понял, что поляна — это вовсе и не поляна, а огромная яма, затянутая маскировочной сеткой. А механизм и люди — в яме.

Но что толку строить механизм в яме?.. Если это машина, то она никуда не уедет. Это имеет смысл, только если механизм взлетит. Может, там у них воздушный шар?.. Тогда зачем воздушному шару мотор?.. Или это какая-то землеройная машина? Или машина-попрыгунчик?..

В любом случае, сделать он ничего не мог. Оставалось либо продолжать свой путь в неизвестном направлении, не обращая внимания на непонятный механизм, либо сидеть и ждать, пока что-то не прояснится. Конечно, по уму надо бы второе — кто знает, что тут у мятежников спрятано, вдруг что-то важное, — но где-то на базе его ждал Ал, и Эд не мог позволить себе задерживаться. Кроме того, избитое и израненное тело болело все сильнее. Если он не поторопится, у него скоро кончатся силы, и тогда он уже совсем никуда не дойдет.

Подумав так, Эд только хотел ползти обратно, как земля под ним содрогнулась. Нет, это было не просто содрогание — это была полномасштабная встряска. Если бы он стоял, он не удержался бы на ногах.

Он вскочил… и упал снова, от второго толчка. Затем земля затряслась снова, на сей раз более сильно. Черт побери, да что же это такое?! Надежда на то, что это никак не связано с Альфонсом, была слабой.

Толчки стихли. Тут Эдвард явственно услышал чей-то матерок. Потом громкий голос, не тот, который он уже слышал, а другой, сказал:

— Бридж, заводи шарманку, звонила… — все остальное снова потонуло в звуке работающего мотора.

Эдвард остался лежать, обдумывая ситуацию. Что-то рвалось под землей, это ясно. И это наверняка связано с Алом… черт, там же такие запасы этой самой красной воды, пусть даже и очищенной! Если ее ограждают от соприкосновения с воздухом, может быть, она может взорваться?.. Да нет, ерунда, будь она такой взрывчатой, ее бы человеческий организм не усваивал… Хотя водород тоже взрывчатый. В общем, хрен поймет! В свойствах очищенной воды Эдвард не слишком-то разбирался, хотя бы потому, что лишь недавно узнал о ее существовании. Логично предположить, что они так или иначе должны дублировать свойства красной воды, но ослабленная концентрация может привести к… а, черт, сейчас бы ручку, бумагу и два часа свободных! Но, может, брат сумел каким-то образом оттуда выбраться?.. Да, Ал непременно выбрался, иначе и быть не могло!

Тут звук из ямы стал громче. Эд вскочил на ноги и выскочил на открытое место… и не зря. Из ямы как раз поднимался аппарат.

Эдвард таких никогда не видел. Больше всего он был похож на кабинку от грузовика, поставленную на коньки, снабженную длинным хвостом-стрелой и вентилятором на макушке. Вентилятор, правда, был огромный. Аппарат поднимался почти вертикально, только наклонив нос к низу. А в кабине Эдвард заметил белый халат Жозефины Варди! На руках женщина держала маленькую девочку.

Эд кинулся вперед и успел схватиться за одно из коньковых «лезвий» аппарата. Схватился левой рукой, потом подтянулся, поймал лезвие локтем правой руки. Теперь он держал конек надежно, практически в объятьях. Руке больно, но хватка надежная.

— Не уйдешь! — прошипел он сквозь зубы.

Почему Жозефина решилась покинуть базу?! Пошла бы она на это, оставив запертого и разозленного Ала?! Что это были за взрывы?

Неужели она решила сбежать, ликвидировав базу вместе со всеми, кто скрыться не успел?! Эдвард никогда не слышал ни о какой системе уничтожения, но вполне вероятно, что военная база была ею оборудована… Но зачем?! Может, она прознала, что Эдвард сбежал, и, отказавшись от мысли использовать его и Ала, решила замести все следы?!

Кстати, а как она сама попала к вертолету?! Ведь ее там раньше не было, когда Эд вышел к поляне…

Аппарат поднимался. Жозефина заметила Эда, постучала по плечу второго пилота, показала на него. Пилот только пожал плечами. Сделать он явно ничего не мог. Жозефина отсадила девочку куда-то в сторону (Эдвард увидел, что там, в кабине вертолета, есть еще кто-то), полезла в карман пиджака за пистолетом. Вытащила. Направила на Эда сквозь открытую дверь кабины. Государственный алхимик понял, какую глупость он только что сделал.

И тут полыхнуло. В лесу на мгновение стало светло как днем, все озарилось розовато-белым светом. Потом пришел звук: ужасающий грохот, такой грохот, что Эд практически оглох и обязательно отцепился бы от «конька», если бы был способен разжать руки. А потом пришел удар горячего воздуха, такой сильный, что моментально высушил лицо и рот, а аппарат покачнулся в воздухе. Эд очень явственно видел лицо Жозефины Варди… видел, как губы ее шевельнулись, и прочел по губам: «Отправляйся к брату!», когда она надавила на курок.

Эдвард не почувствовал, куда вошла пуля. В глазах у него потемнело, руки разжались сами собой, и он полетел вниз, прямо в лесные ветки. Сверху они кажутся мягкими и мохнатыми, но поверьте — это совсем не так. Впрочем, наверное, деревья смягчили полет… во всяком случае, Эдвард выжил.

— Вот, собственно, и все, что я знаю, — Эдвард смотрел прямо в глаза Мари. — Потом меня нашли ваши односельчане. Я читал рапорты наших агентов… Там действительно была яма, в которой они прятали аппарат. Из ямы вел подземный ход прямо до базы. По нему-то Жозефина и выбралась, когда поняла, что дело плохо. Поиски в лесу вели не только жители Маринбурга и соседних деревень, но и наши специалисты. Там, где была база — оплавленная земля. Воронка. Лес горел… по нашим данным, впрочем, уже потушили: слава богу, вчерашний ливень помог. Естественно, никого не нашли. По нашим предположениям, на базе оставалось еще немало людей.

— Они все погибли? — спросила Мари.

— Кто знает?.. — Эдвард пожал плечами. — Когда с нами там проводили инструктаж, неоднократно подчеркивалось, что одномоментной эвакуации не предусмотрено.

— Но…

— Если вы хотите спросить, есть ли какая-то надежда для моего брата… — Эдвард опустил глаза. — Не знаю. Я не хочу верить, что он просто так вот взял, и… Но… это очень вероятно. Я только знаю, что надежда есть всегда, пока тела не нашли. Мы с ним во многие переделки влипали, и, как видите, всегда выбирались живыми. Так что… если был хоть малейший шанс к спасению, Ал его нашел.

«Он не верит, — поняла Мари по тону. — Он сам себя уговаривает». Она вспомнила, как он плакал в первый момент, когда очнулся.

— А… ваши бумаги? — спросила Мари. — Вы трансмутировали бумагу тогда, помните?

— О да, записи я привел в прежнее состояние… — Эдвард невесело усмехнулся. — В этом плане фюрер нужные доказательства получит. Как будто они сейчас кому-то нужны… Мари… То, последнее, что сказал мне Ал — это ведь касалось вас?

Мари кивнула. Говорить она была не в состоянии.

Эдвард тоже молчал. Было ясно видно, что он не знает, что сказать. Посему выбрал, видимо, наименее болезненный путь: заговорил о делах.

— Значит, вот как… скажите, вы знаете, кто такая Жозефина Варди? Ал назвал ее по фамилии, и теперь я понял, почему. Вы ведь с ней очень похожи. Ваши родители… где они живут?

— Мои родители погибли во время Северной войны. Я жила в приюте с тех пор. Никаких родственников у меня не осталось.

— Мари… не могло так случиться, что ваша мать осталась жива? — и тут же торопливо начал. — Я понимаю, очень тяжело признать…

— У меня не осталось фотографий родителей, — перебила его Мари, — но моя мать была низенькой полной женщиной. Волосы у нее были светлые и прямые, глаза — зеленые, а кожа — белая. Я похожа на отца: он был высокий, смуглый, темный и кудрявый. У отца когда-то была сестра… я слышала о ней только мельком, от матери. Сам отец не любил о ней говорить. Я даже не знаю, как ее звали. Может быть, это она.

— Очень возможно, что она, — Эдвард так и впился в нее взглядом. — Что вы точно о ней знаете?..

— Да практически ничего. Они с отцом очень сильно поссорились, еще до того, как отец познакомился с матерью, так что даже мама ничего не могла сказать, хотя я, конечно, спрашивала — мне же все было интересно… Помню только фотографию, на которой папа лет десяти, вместе с ужасно похожей на него девочкой… фотография старая, черно-белая.

— Эта сестра… сколько ей было лет?

Мари задумалась на секунду.

— Не знаю точно. Отец называл ее младшей сестрой… но, судя по той фотографии, разница между ними была небольшая, может быть, год или два.

— А сколько лет было бы сейчас вашему отцу?..

— Ох, погодите… — Мари потерла лоб. — Я как-то никогда не задумывалась… Моей маме было двадцать пять, когда она меня родила, стало быть, тридцать три, когда…отец был старше ее на три года. С тех пор прошло восемнадцать лет, стало быть, ему был бы пятьдесят один…

— Значит, это должна быть она. Внешнее сходство, фамилия…

— Скорее всего… — Мари глубоко вздохнула. — Скажите, что мне теперь делать?

— В каком смысле? — удивился Эдвард.

— В прямом. Возвращаться в Маринбург? От меня больше ничего не потребуется? Или понадобится давать свидетельские показания?

— Понадобится. То, что мы сейчас записали, — Эдвард махнул рукой на уже выключенный диктофон. — Вообще-то, есть еще… а, черт с ним. Я все улажу. Но… Мари, вы не сможете вернуться в Маринбург.

— Почему? — удивилась она.

— Вся деревня эвакуирована, как и две соседних. Не стоит оставлять людей в местности, отравленной этой водой. Жителям будут выплачены компенсации и обеспечен бесплатный проезд всюду, куда они ни захотят. А пока их поселили частью в городской гостинице, частью в военной гостинице. Что касается вас…

— Тогда я попрошу другую работу, — сказала Мари. — Мне же еще три года отработать на правительство. Я училась по государственной программе.

В голове ее проносились какие-то мысли об оставленных в Маринбурге Кваче… может, фрау Вебер додумалась его прихватить?! Деньгах, вещах… ладно, бог с ними. Ничего настолько ценного у нее там не было. Разве только альбом с фотографиями…

Военный идиотизм во всей красе! Смысл эвакуировать население после того, как жители годами жили в местности, отравленной этой самой очищенной водой?! Типичное маханье кулаками после драки. С другой стороны, вряд ли стоит говорить это Эдварду Элрику. Едва ли он такая большая сошка, чтобы самостоятельно принимать или отменять подобные решения.

Кроме того, по зрелом размышлении, в этом есть какой-то смысл. Мало ли еще какая гадость могла оказаться на той базе. Может, и хорошо, что людей увезли. Но без возмущенных воплей не обойтись.

— Простите, — Эдвард сказал мягко. — На вас столько всего свалилось… И я ничего не могу сделать, чтобы помочь вам.

— О господи! — Мари посмотрела на него почти сердито. — Какая МНЕ разница?! Я эту женщину не видела никогда, и не увижу… это МНЕ надо пытаться помочь вам! Тем более, что все это коснулось и меня тоже… И… простите меня.

— За что? — удивился Эдвард.

— Так просто… — Мари сжала руки на коленях. — Я чувствую себя виноватой. Во всем…

Эдвард невесело улыбнулся.

— Смешно, но я тоже. Будем спорить, кто виноватей?.. В конце концов, я был там, а вас не было. И я — профессионал. Как профессионал я облажался по полной. Надо было вызвать подмогу сразу, и тогда…

— Что толку! — перебила его Мари. — Так можно сидеть и предаваться самобичеваниями до Страшного Суда. Господин Элрик, я…

— Зовите меня Эдвард. Если можно. «Господин Элрик» — звучит в нашей с вами ситуации идиотски.

— Отлично, — согласилась Мари. — Тогда и вы меня зовите Мари. Так вот, Эдвард… Могу я попросить вас об одном одолжении?

— Для вас — все что угодно, — он был предельно серьезен. Мари удивленно раскрыла глаза. Эдвард пояснил, — понимаете, последнее, что мне сказал мой брат — это было о вас. Если я могу что-то сделать, только назовите. Какая бы помощь вам ни потребовалась…

— Я хотела вас попросить только об одном, — снова прервала его Мари. — Вы ведь будете заниматься этим делом?

— Разумеется, — его глаза мрачно сверкнули. — Зубами вцеплюсь.

— Тогда держите меня в курсе. Я хочу знать, когда вы… закончите с этим. Когда вы будете все знать. И схватите их. И я… хотела бы свидетельствовать на суде. И… если нужна будет моя помощь, в каком угодно качестве… медицинский эксперт из меня никакой, даже если таковые понадобятся, проще будет обратиться к столичным профессионалам, но… — она запнулась. — В общем, я хочу быть в курсе.

— Разумеется, Мари, — Эдвард так же смотрел ей в глаза, как в начале разговора. И в глазах его также была умело маскируемая боль. — Знаете… вы мне все больше и больше нравитесь. Я…был бы рад, будь у меня такая сестра, — на этом месте он отвел глаза и дальше произнес уже очень глухо. — Можете всегда рассчитывать на мою поддержку.

— Эдвард… — Мари запнулась. — Я… не знаю, что было бы. Мы с Алом… Альфонсом очень мало были знакомы. Но… я очень рада слышать это от вас. Простите.

Она встала и вышла из палаты. Ей просто надо было выйти. «Такие сцены не для меня, — думала Мари с тоской, прижимаясь горячим лбом к холодной стене коридора. — Не для меня, не для меня…» — она повторяла, как заведенная. А потом еще говорила себе: «Он не верит. Он совсем не верит…»

— Он не верит, правда? — спросил сзади Мари обеспокоенный женский голос. Мари резко обернулась.

Позади нее стояла женщина лет тридцати. Высокая, хоть и ниже Мари, красивая блондинка с голубыми глазами. Мари ее видела — не так давно, на семейной фотографии. Жена Эдварда Элрика, вспомнила она. Как-то… Синди… нет, Уинри! Ладно, госпожа Элрик сойдет.

— Во что? — спросила Мари.

— В то, что Ал жив, конечно же, — сердито ответила женщина. — Боже мой, я не могу поверить! Он так легко сдается! Обычно он всегда дрался до последнего. Я боюсь, что это его подкосит.

— Простите?..

— Простите вы меня, я была очень невежлива… Меня зовут Уинри Элрик… о, вы догадались, да?.. У меня одно извинение: я приехала сюда только утром, до этого всю ночь не спала… Вы ведь Мари? — женщина сощурилась. — Врач из Маринбурга?.. Эд пока не раскололся ни на что, из всей этой истории он мне даже из несекретной части поведал с гулькин нос! Сказал только, что Ал взорвался… собственно, он только об этом со мной и говорил. Заодно, сказал, что вы с Алом были знакомы, и вроде бы даже… — она замялась. — Ох, простите мою невежливость еще раз…

— Ничего страшного, — Мари покачала головой. — Чего уж там… история такая. Странная. Да и я сама тоже… три дня черт знает в каком режиме.

— Мари, и все-таки?.. Как Эдвард?.. Он даже со мной не говорит, а…

— Конечно, он не верит! — довольно резко ответила Мари. — Видели бы вы, какой там взрыв! Кто бы верил после этого?! Эдвард рассказал мне, как там всего было… у тех, кто был на территории базы, шансов уцелеть просто не было! А в лесу его не нашли… Я не знаю, на что способна ваша алхимия, но там… лес на километры осветило! У меня стекла дрожали, а в соседнем доме их выбило! А мы километров за десять от базы были, если не больше… Опять же пожар…

Мари почувствовала, что слезы хлынут сейчас потоком. Все-таки она не выспалась. Все-таки ей того времени было мало.

И вдруг Уинри Элрик — совершенно незнакомая Мари, по сути, женщина, — шагнула к ней и крепко обняла девушку. Так бывает: они ничего не знали друг о друге, но обеим было плохо, и они это поняли. Случаются такие моменты безошибочной интуиции. Мари уткнулась ей в плечо, в пахнущей хлоркой белый халат, и подумала о своей маме, и о этой безвестной Жозефине… и чуть не разревелась. Именно что чуть. В последний момент сдержала слезы, но рыдания сдержать не удалось. По крайней мере, не все. Уинри тоже не плакала.

Потом они сидели вместе на скамейке в коридоре.

— Всего один день… — задумчиво спросила Уинри. — Вы его любили?

— Да как сказать… — уклончиво ответила Мари. — Все было так быстро… не знаю… Знаете, самое смешное: он действительно сделал мне предложение. Но я так и не поняла, шутка это, или нет…

— Не шутка, — сказала Уинри твердо. — Уж поверьте мне. Я знаю Ала практически с рождения. Во-первых, он с такими вещами шутить бы не стал, а во-вторых, он идеалист. Он верит в любовь с первого взгляда. Уж если он сказал о вас Эду… стало быть, это было серьезно. Знаете, у Ала была пара каких-то историй с девушками, но он их держал в строгом секрете. Никому ни словечка. Стеснялся, наверное… не знаю.

— Хотите сказать, не случись этого всего…

— Не случись этого всего, он бы, вполне вероятно, как раз заставил бы вас поехать в Ризенбург, знакомиться с Эдом и со мной. А может, сначала затащил бы в ближайший загс, а потом — знакомиться. Я всегда смеюсь над теми, кто считает Ала мягким человеком. Он не менее упорный, чем Эд, и гораздо более упрямый иногда. Просто это по-другому проявляется.

— Да, упрямый… — кивнула Мари. — И… бесшабашный. Рискует часто не по делу. И любит это. Хотя все время говорит, что терпеть не может.

— О да, — Уинри грустно улыбнулась. — А мой даже не говорит. Он вообще мало что говорит о работе. Если я его пытаюсь расспросить, начинает болтать о всяких пустяках. Меня это жутко злит. С другой стороны, и работа у него такая, что не очень-то поговоришь… Но все равно, мог бы хоть что-то рассказывать! А то уходит — и ждешь, ждешь… Сначала не волнуешься, если командировка длительная… месяц не волнуешься, два, три… На четвертый начинаешь крыть его благим матом, чтобы хоть позвонил… а потом звонок — и езжай в больницу к черту на кулички!

— Хорошо, если в больницу… — задумчиво сказала Мари. И тут же спохватилась: «Что я сказала! Сейчас начнет извиняться за бестактность!» Но Уинри извиняться не стала. Произнесла только:

— Да… хорошо, если в больницу.

Они сидели и молчали.

— Вы его любите? — спросила Мари.

— Очень, — ответила Уинри. — Потому и держусь. Хотя хочется сорваться, наорать на всех и послать все к черту.

— И Ала вы тоже любили?

— И сейчас люблю. Знаете, Мари, я уговорю Эдварда напиться. И сама с ним напьюсь. Он почти не употребляет алкоголя, но сейчас надо. Хотите присоединиться? Вам это тоже будет полезно.

— Я бы с удовольствием, — кивнула Мари. — Только мне надо ехать.

— Куда?

— Куда подальше. Деревня-то эвакуирована. Мне нужна новая работа. Новые люди. Может, зря я два года торчала в Маринбурге?

— Приезжайте к нам. Я буду рада вас видеть. Честно. И Эдвард будет рад. Думаю, вы ему понравились. Нет?..

— Не думаю, что это стоит делать. Мало ли, что было… вы… вы будете проводить похороны и все такое?..

— Лучше этого не делать, — тихо сказала Уинри. — Ради Эдварда. Чем дальше — тем лучше. Пока есть хоть один шанс из миллиона… хоть тень шанса… Хотя бы до истечения официальных полугода…

— Пригласите меня на похороны тогда. Меня можно будет найти через министерство образования. И… вот еще что, давайте я оставлю вам адрес моей подруги Кристины. Она живет в Столице, и я поддерживаю с ней связь. Она будет знать, куда я теперь поеду.

— Хорошо… Запишите и наш адрес в Ризенбурге, и еще Эдвардов служебный телефон на всякий случай.

На прощание Уинри обняла Мари. Обычно Мари становилось неловко, если посторонние люди проявляли к ней сердечность, однако сердечность Уинри не показалась ей ни фальшивой, ни наигранной. Все совершенно по делу.

Уже выйдя на улицу, Мари сообразила, что так и не узнала ни у кого, куда же, собственно, поселили жителей Маринбурга… и мысленно махнула рукой. Метнулась в голове мысль, что надо разыскать Квача… Мари от души надеялась, что с ним ничего не случилось в суматохе. Хоть бы кто-то догадался о нем позаботиться…

Как ни странно, крамольной мысли, что вот и представился случай избавиться от навязанного «подарочка» не мелькнуло.

Однако только Мари вышла из госпиталя, ее ждал сюрприз. Она увидела Хромого Ганса, который с самым независимым видом сидел на скамеечке в госпитальном парке, выставив вперед почти не сгибавшуюся ногу: ту самую, которая автопротез. Около Ганса чинно сидел Квач. Увидев Мари, пес сразу не то взвыл, не то заскулил — и кинулся к ней. Да так кинулся, что чуть с ног не сбил. Честно говоря, Мари удержалась только потому, что схватилась за дерево. Затем последовали ритуалы облизывания, обнюхивания и вообще бурных приветствий. Квач переволновался, истосковался и был сам не свой.

Когда Квач закончил выражать свою радость (точнее, поумерил ее выражение до признанных в приличном обществе рамок), к Мари как раз подошел Ганс.

— Здравствуйте, доктор, — сказал он.

— День добрый и вам, Ганс.

— Мельник сказал, что вы здесь. Черт его знает, как, но ваш пес, похоже, все понимает. Притащил меня сюда, только услышал. Отдыху не давал до самого госпиталя.

Мари широко улыбнулась.

— Врете ведь, Ганс! Квач не мог знать, где в Орвиле госпиталь, он никогда здесь не был.

— Ну и что? — ничуть не смутившись, пожал плечами Ганс. — Все равно ныл. А где госпиталь — он не знал, зато знал я. С вами все в порядке, Мари?

— Все, — кивнула она. — А почему вы спрашиваете?

— Боюсь, как бы вас в чем не заподозрили, — произнес он, и Мари поняла: беспокойство и впрямь было нешуточное. — Особенно, если этот инспектор вроде как погиб.

— Господи, Ганс, в чем они могли меня заподозрить?!

— Нет, ни в чем… — Ганс скривился. — Мать Михаэля сказала, что будто это вы ее сына всякими лекарствами накачала.

У Мари даже сил сердиться или расстраиваться не было. Вот оно как. Что ж, так тоже бывает…

У нее внезапно отпало всякое желание снова видеться с народом из Маринбурга. Нет, ну это надо же…

— Если что… — сумрачно продолжил Ганс, — у меня тут могут кое-какие знакомые найтись… жалко, что с инспектором Элриком потолковать не получилось… и вообще — жалко. Я его еще по службе помню. Но у них тут вроде его брат за главного. Этого я тоже знаю. Тоже ничего, но может под горячую руку много наломать. Так что если что… Мари, если вдруг я чем-то смогу помочь…

— Все в порядке, Ганс, — произнесла Мари грустно. — Я как раз с мистером Элриком и говорила. Меня ни в чем не подозревают.

— Вот и хорошо, — вздохнул Ганс с очевидным облегчением. — Мари… может быть, он вам сказал, нашли ли девочек?

— Они будут искать, — сказала Мари. — И обязательно найдут.

Она запретила себе сомневаться. Найдут. И Аниту, и Грету. В добром здравии. И Мари поглядит в глаза женщине, которая осталась ей самой ближайшей родственницей на этой Земле. Через решетку, которая отгораживает скамью подсудимых от зала суда.

…Когда Эдвард исчез в воздуховоде, Альфонс задумался. На самом деле, он вовсе не так браво себя чувствовал, как пытался изобразить. Жозефина Варди в любой момент могла что-то придумать, чтобы попытаться до него добраться. Или газ какой-то ядовитый пустить, если расстанется с мыслью взять их живыми, и решится пожертвовать своим сообщником. А почему бы и нет?.. Если бы Ал был злодеем — давайте только на минутку предположим — он бы таким союзником, как Панчини, пожертвовал бы, не задумываясь.

Вот, кстати…

Панчини валялся у аквариума, придерживая рукой щеку, и тихо скулил. Эдвард врезал ему явно не настолько сильно, чтобы закатывать такой концерт, и явно не настолько сильно, насколько он того заслуживал, поэтому Ал не обращал на него особого внимания. Поскулит и надоест. Ал решил заняться делом.

Для начала он еще раз обошел весь зал (они с Эдвардом уже тщательно его осмотрели, но лишний раз не помешает). Ничего нового обследование не добавило. Все такие же совершенно гладкие аквариумные стены, все тот же гладкий пол с алхимической печатью… высокий, розовый и светящийся потолок. Четыре лючка вентиляции по сторонам света. Безнадежно высоко, чтобы туда мог забраться один человек, и безнадежно узко, чтобы туда мог протиснуться кто-то такой широкоплечий, как Альфонс. А если бы даже протиснуться он и умудрился, то, без сомнения, застрял бы на первом же метре. Оригинальный способ самоубийства…

Обе двери — массивные и запертые.

Чисто любопытства ради Ал проделал алхимией по дырке в обеих (Эрнесто каждый раз поскуливал), и обнаружил за ними тоже розовые стенки аквариума. Ну вот… чего и следовало ожидать.

Так, эти аквариумы передвижные, и придвинула их Жозефина снаружи. А что, если их точно так же можно назад и вдвинуть?.. Ну, надавить чем посильнее… Чем?.. А это уж вы, господин государственный алхимик, сами думайте.

Альфонс попробовал: вырастил из пола здоровенный таран таким образом, чтобы он надавливал на стекло. Остановиться пришлось тогда, когда стекло ощутимо захрустело. Нет, ничего хорошего не выйдет: Ал только аквариум разобьет, рыбок выпустит, а наружу не протолкается.

Черт, вот если бы можно было превратить материал пола во что-то упругое, вроде резины… К сожалению, неорганику в органику никак не переделаешь, тут и пытаться нечего.

Хлопком ладоней Ал привел пол в порядок, а затем, подумав, и обе двери. Потом сел, скрестив ноги, на пол, и задумался. Сначала он намеревался усиленно размышлять, как бы выбраться из западни, но в какой-то момент поймал себя на том, что думает о Мари. И мысль эта вызвала у него улыбку.

Вот уж воистину, подходящие место и время…

Надо будет, действительно, купить ей кольцо, когда он выберется отсюда. Даже если она не согласится выйти за него замуж… а почему, собственно?.. Вроде бы предварительно соглашалась. Все равно кольцо надо купить. Глаза у нее зеленые… наверное, с изумрудами пойдет. Что-то простое, но красивое. Как она сама.

Как там говорят… никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь?.. Отправлялся на рутинное, ну только что неприятное задание… а в итоге оказался в смертельной опасности, но зато встретил девушку своей мечты. Фортуна на мелочи не разменивается.

Усилием воли Ал вернулся к обдумыванию плана побега. Или сначала построить баррикады у обеих дверей?.. Или еще как-то насолить Жозефине отсюда?.. Может быть, закоротить какие-нибудь винтики в этом аппарате, что в центре зала?.. Нет, а вдруг этот аппарат рванет?.. Умирать во цвете лет в планы Ала не входило.

Кстати, а какое все-таки отношение Жозефина имеет к Мари?.. Фамилии одинаковы, сами похожи… родственница, скорее всего. Но почему Мари о ней ни словом не обмолвилась?.. Сказала, что родители погибли… Ну, либо не настолько погибли, либо Мари сама об этой родственнице не знала. Нет, вернемся к более насущным делам. Итак, как вообще эта база устроена?.. Если он сможет запустить цепную реакцию через эту очищенную воду… ну и что, что с ней нельзя алхмичить, это еще не доказано… По крайней мере, не доказано ими с Эдвардом. Может быть, они просто подходили к проблеме не с того конца?..

Ал не знал, сколько он просидел так. Может быть, довольно долго. Может быть, даже задремал. Наверное, как раз на обдумывании замечательного плана о том, как бы вынудить Жозефину войти в этот зал, изобразив сердечный приступ (эх, жалко, что все камеры расколошматили… а, с другой стороны, Эдвард тогда не смог бы вылезти нормально…) он и отключился. Все-таки спать этой ночью ему довелось мало.

Очнулся он внезапно. Что-то изменилось. Ал не мог бы в точности сказать, что, но изменения выглядели очевидными… Нет… чувствовались. Что-то произошло. Что-то… что…

— Они начинают… — прохрипел Эрнесто Панчини. Он, выпрямившись в струнку, стоял у противоположной стенки. — Они… начинают…

— Кто они? — резко спросил Ал. — О чем вы?

— Она… Жозефина держала меня рядом с собой, потому что я хорошо мог чувствовать телепатию… — пробормотал Панчини испуганно. — Вы думаете, я был просто игрушкой?! Нет, я был полезен! Полезен! Слышите, я говорю, полезен! Она снова им вколола это… и заставила их искать меня…

— Вколола? — Ал от всей души пожелал, чтобы голова у него работала быстрее. — Вколола наркотики? Девочкам?!

— Да… Чтобы они слушались ее… Альфонс… вы же алхимик… спасите меня! — почти взвыл Эрнесто. — Хуже нет, когда они… о нет!

— Прекратите истерику! — прикрикнул на него Ал. — Мужик вы или нет?!

Сам он ничего не чувствовал. Нет… что-то такое… очень слабое, и не сказать, что неприятное. Просто странное. Но…

Ал вперил взгляд в стенку аквариума напротив. Большая рыба как раз подплыла к ней и уставилась на Ала, шевеля плавниками и бессмысленно раскрывая губастый рот. «Какие они толстые!» — подумал Ал невпопад, и тут же сообразил, что еще недавно рыбы вовсе не были такими толстыми. Более того, они были почти плоскими… а сейчас…

Рыба раздувалась. Все сильнее и сильнее. Бока ее наливались, чешуины растягивались… Алу показалось, что все это происходит очень-очень медленно.

«Что это?!» — прошептал он.

Ответ пришел сразу. Видимо, кто-то наверху сжалился все же над Алом и ускорил должным образом его мыслительный процесс. Телепатия — свойство, которое появляется благодаря очищенной красной воде. Рыбки живут в воде. Эрнесто — сам не телепат, но человек, почему-то хорошо ощущающий телепатию, говорит, что хуже ее нет и быть не может… Вывод-то очевиден, судари мои.

«Она первый раз применяет телепатию вблизи этой комнаты!» — уже твердая уверенность.

Рыба лопнула. Ошметки прилипли к стеклу изнутри. Вода в аквариуме странно заискрилась. Ал услышал, как захрустели стеклянные стены.

— Пропало… — Эрнесто, изумленный, отнял руки от головы.

В толще розовой воды что-то сверкнуло… молния, черт, самая настоящая! Вот еще одна! И уже толща воды искрится, как не всякое грозовое облако.

— Выпустите меня! — закричал Эрнесто, и рванулся к одной из дверей. Заколотил по ней. — Жозефина, выпусти!

Ал молчал. Он не совсем понимал, что происходит. Хотя гипотеза у него, конечно, была…

Вдруг Ал увидел, как рванула еще одна близко подплывшая к стеклу рыба. Наверное, там рвались и еще — он их просто не видел. Бронированное стекло не выдержало, пошло трещинами. Потоки розовой, странно искрящейся воды, хлынули в комнату, сбивая Ала с ног. Падая спиной на печать, Ал еще успел подумать: «Не хочу под землей!»

А потом вода взорвалась. Телепатия — странная штука. Это ведь излучение. И свойства этого излучения еще не до конца изучены. А, честно говоря, не изучены совсем.

Во всяком случае, потребовалось еще какое-то время, чтобы взорвались и все остальные запасы воды в подземных аквариумах.

Когда Жозефина Варди убегала по подземному коридору, волоча за собой двух еле переставляющих ноги девчонок, она сокрушалась о том, что у них не было времени и средств провести полноценные исследования.

Впрочем, это было делом будущего.

Мари провела в Орвилле еще несколько дней. Несмотря на обещания Эдварда, ей пришлось пару раз дать показания, да и с односельчанами она встретилась. Фрау Вебер передала ей альбом со старыми фотографиями: оказывается, она догадалась забрать его перед эвакуацией. Она также знала, где Мари хранит деньги, и взяла их тоже. Мари от души поблагодарила женщину.

Потом Мари получила в министерстве новое направление. Предлагали даже Столицу — она отказалась. На то были свои причины.

Девятую ночь после взрыва Мари встретила в поезде. Она лежала в купе на верхней полке и глядела на низкий, бледно светящийся в свете убывающей луны изгиб потолка. По потолку пробегали то тень, то свет от скользящих за окошком фонарей.

…это тебя убили. Это тебя взорвали, это тебя разнесли алой пылью, красным светом на полнебосклона. Так почему же я лежу, израненная и избитая, не в силах произнести ни слова, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой?..

Зачем же тебя отняли у меня? Почему так случилось?

Наверное, я была слишком осторожна. Если бы я рискнула махнуть рукой, полюбить тебя сразу и навсегда… одна ночь — и в вечность. Прижаться всем телом, шепнуть: «Никуда не отпущу! А гори оно…» Кто знает, как повернулось бы колесо судьбы, если бы мы все вели себя по-другому в тот день.

Но я не рискнула — и вечность опрокинулась на тебя, придавила тяжелым грузом, не вздохнуть…

Что лететь по небу, что задыхаться под землей — какая разница той мне, что лежит на кровати и смотрит в белый потолок, на котором никогда не было и никогда не будет звезд?

Потолки не плачут, а небо — умеет…

Как я мало тебя знала! Всего только и успела — понять, что мне надо больше. До конца жизни.

Господи… я не верю в тебя… господи… если ты все-таки есть… утешь меня, утри мои слезы, потому что я не могу, не умею плакать, отвыкла, разучилась, господи, господи…

Господи ты большой, ты все знаешь лучше, скажи мне, что даже одного мига — достаточно, если этот миг — навсегда… Скажи, что главное — это сердца, и вера, и души, а не плоть… скажи мне все это, господи, потому что я не верю больше ни в сердце, ни в душу…

Господи…

Что же ты молчишь, господи?!

Или это я оглохла под колпаком своего невнятного, бессловесного горя?!

Господигосподигосподигосподигосподигосподигосподигосподигосподигоспогос…

Бонусы

* * *

Ал хочет перевязать Эда.

Эд: Слушай, может, не надо с меня рубашку снимать?

Ал: Если перевязывать поверх рубашки, все присохнет. И инфекция в рану может попасть.

Эд: А иначе на этой сцене все яойщицы будут слюнки пускать.

Ал:…

* * *

Эдвард: Это еще кто?

Ал: Моя будущая жена, мать моих детей, вдова и соседка по могиле.

Эд:…

* * *

Эдвард: Вертолет! Тьфу, блин, в Аместрис же нет вертолетов! Ясно… это мне кажется. От переутомления. Пойду вздремну.

Ложится под кустик на травку и засыпает.

Мадоши: Эй, проснись! Ты же не увидишь взрыв! А я так старалась ради тебя! У тебя брата там убивают, а ты!..

Эдвард (сонно): Мадоши-тян, кого ты пытаешься обмануть? Все равно не убьешь… В этом фанфике Ал главный герой, ему еще долго отдуваться.

Мадоши: Называй меня Мадоши-сенсей!

Эдвард: С чего бы это? Ты ниже меня ростом.

Мадоши (обреченно): Сбылась мечта идиота. Вставай, ты! — пинает Эдварда по пяткам, после чего прыгает на одной ножке и трясет ушибленную.

Мадоши: Уй!

Эдвард: Вот, а туда же, в сенсеи… ты запомни сначала, какая нога у меня железная.

Мадоши: А чего я сделаю, если ты сплошь везде отзеркаленный?! Короче, вставай! Ну, тебе еще с вертолета падать!

Эдвард: А зачем, собственно?.. Пускай найдут меня селяне спящим… Сэкономим время и кучу усилий.

Мадоши: А затем, что несправедливо: Ала я убью…

Эдвард: Ну-ну…

Мадоши:… Ала я убью, а ты такой относительно неповрежденный! Вставай, лежебока! — снова пинает его, на сей раз не по пяткам, и снова скачет, тряся отбитой ногой.

Мадоши: Уй! Я чего-то не поняла: у тебя ж металл только до колена?!

Эдвард: Вот что значит развитая мускулатура. До Армстронга мне, конечно, далеко…

* * *

Мари: Не знаю, что вы подумали, но моя мама была низенькой белокурой женщиной…

Эдвард: А, блин! А какая параллель с Ленью пропала!

* * *

Уинри: Я уговорю его напиться…

Мари: Знаешь, на твоем месте я бы попробовала другие способы снятия стресса у любимого мужа… Как врач рекомендую.

Уинри: Да знаешь, руку-то я ему не починила… неудобно без руки-то…

Мари: Так даже интереснее! Он сопротивляться не сможет в случае чего.

Уинри: Хмммм…

* * *

Эд: Ну и сколько мне еще думать, что Ал мертв?

Мадоши: Ну… всю вторую часть.

Эд: За что?!

Мадоши: Я же говорю: не нрависся ты мне.

Эд: Неправда! Бьешь — значит любишь!

Мадоши: Моя единственная главная чистая любовь — Аракава-сенсей!

Эд: Вот и писала бы фанфики про нее, а не про нас.

Часть II. Человек из прошлого

Глава 11. Письмо Кристине

«Дорогая Кристина!

Прости, что я так безобразно долго не отвечала на твое последнее письмо. Сама знаешь: чтобы я что-то написало, необходимо совпадение многих благоприятных признаков — рак на горе, дождичек в четверг…

Ну вот, вступление закончено, как учила нас миссис Анзель (помнишь эту старую сволочь?..)

Как у тебя дела? Я читала о вашем новом открытии: поздравляю! Зная тебя, думаю, что твой вклад в разработку этих „антибиотиков“ больше, чем кажется из статьи: там написано, что ты была просто ассистенткой… профессора все так же присваивают себе плоды честных трудов?.. Надеюсь, только, что, если это так, ты не слишком переживаешь: я уверена, тебя ждут еще более великие дела (читай: станешь известным профессором и начнешь сама воровать идеи у студентов).

В прошлом письме ты говорила, что я плыву по течению. Но, Кристина, повторю тебе то, что уже говорила не раз: далеко не всем быть гениями и героями. Я стала врачом только потому, что трезво оценивала свои силы. Мне хотелось сделать хоть немного полезного. Поэтому такая жизнь (по течению, я имею в виду) меня устраивала — и продолжает устраивать. Каждому свое, как говорится.

Ты, должно быть, удивлена, что письмо пришло с другого адреса. Дело в том, что в Маринбурге произошло кое-что не слишком приятное, и мне — да и не только мне — пришлось уехать оттуда. Большего я говорить не в праве. Встал вопрос: куда ехать потом?.. Мне вспомнился мой родной Кото-Вер[4]… холмы там действительно зеленые, а небо такое синее, какого, кажется, нигде и не увидишь. А еще всего час езды до моря… ты когда-нибудь видела море?.. Я уже плохо помню его, но мне кажется, что это было удивительно хорошо: идти по серому песку вдоль полоски прибоя. Там даже осталась моя двоюродная тетка с материнской стороны… или она троюродная? Так вот, в Орвиле я узнала, что в Кото-Вер строят больницу, и попросила министерство направить меня туда. Однако строительство должно было закончиться только к Новому Году, и поэтому меня направили пока в Нэшвил. Это небольшой шахтерский поселок, там всего один врач в поликлинике и один фельдшер. Врач решил взять длительный отпуск, и меня определили временно, вместо него. Когда я приехала сюда, я была ужасно разочарована: мрачные скалы вокруг, горизонта нет, леса — не лиственные даже, а хвойные, и вблизи городка припорошены угольной пылью… Но постепенно я стала обживаться: люди здесь очень дружелюбные, городок процветает, клиника, хоть и небольшая, но очень хорошо оборудована, есть начальная школа, в которой преподает учительница из Столицы… она тоже сирота, тоже училась по государственной стипендии, отрабатывает пять обязательных лет. Я с ней очень подружилась. Один из местных шахтеров, сын хозяина гостиницы, презабавный парень, ухаживает за ней. Думаю, все идет к свадьбе. Что касается меня, то не знаю, останусь ли я тут насовсем, но три обязательных года, думаю, доработаю. Получилось это случайно: меня банальнейшим образом подсидели. Можешь себе представить, когда подошел к концу срок двухмесячного отпуска прежнего врача, мне пришло из Столицы постановление, что отныне я назначена здесь на постоянное место! Тот врач попросту слинял, разорвав контракт, и выплатил неустойку. Думаю, нашел в Столице местечко потеплее… Сперва я разозлилась, но, по зрелому размышлению, не стала возмущаться. Здесь неплохо, но работа иногда бывает очень тяжелая: недавно, например, был обвал, двоих шахтеров завалило, и мы почти сутки их откапывали. Да, именно мы: я тоже там присутствовала. Фельдшерицу отпустила, она у меня старенькая, и с астмой. Что поделаешь, nobless oblige…

Но все равно здесь хорошо. Видела бы ты, какую чудесную квартиру мне дали. Под окном моей спальни растет рябина. Сейчас, осенью, листья покраснели: здесь холоднее, чем в Столице. Говорят, что снег ляжет в конце ноября и продержится до самого марта. Ну или уж до февраля точно. С нетерпением жду первого снегопада! И горячая вода есть, не в пример дому в Маринбурге. Правда, мебели у меня мало. Квач — это мой пес, помнишь, — обожает носиться по всей квартире, боюсь, что он может что-то сбить. Из комочка, который прекрасно помещался у меня на ладонях, он превратился в натуральное чудище неимоверных размеров. Окрестные шавки ходят на него всей бандой, потому что он пользуется очень большим успехом у женского населения, но мой герой всегда в выигрыше. Из-за этого обормота я, между прочим, до сих пор не решаюсь завести котенка.

Ну, подумаешь, Кото-Вер… Мне, кстати, пришло письмо оттуда. От тетушки Альберты. С содроганием прочитав весь этот набор местных сплетен, я решила, что, пожалуй, мне следует держаться подальше. Тем более, что восемнадцать лет назад она всеми правдами и неправдами открещивалась от того, чтобы взять меня к себе, а теперь, видите ли, возмечтала выдать замуж за своего великовозрастного обалдуя-сыночка… Не знаю, смеяться или плакать.

Теперь, наверное, приступаю к тому, что вообще заставило меня взяться за это письмо… последние месяцы мне не хотелось писать писем, но теперь, кажется, пора выговориться. Наверное, я начну издалека, а то трудно объяснить, чтобы кто-то еще, кроме меня, понял… Кристина, помнишь, как той, самой первой зимой в приюте, когда отключили отопление, мы все сбивались в кружок и рассказывали сказки о лете? О том, как оно придет и каким оно будет. У нас выходило, что буквально на каждом кусте распустятся цветы и ягоды — причем одновременно! — и солнце будет светить даже ночью, и можно будет загорать целыми днями, и ничего не делать. А самое главное, должно было быть очень тепло — я до сих пор помню, как не могла согреться ни днем, ни ночью под одеялом. И Кит тогда рассказал сказку об ученике алхимика… Помнишь? Злой и загадочный мастер разрешил мальчику открывать все двери, только одну не велел трогать… И как-то раз, когда мастер ушел, а была зима — такая же холодная как у нас — мальчишка не утерпел и открыл эту дверь, потому что ему очень страшно было одному в большом темном доме. А за дверью была сказочная страна, где в реках текло молоко (вот эта деталь, мне, кстати, никогда не нравилась, но, помнится, остальные были в восторге), а на деревьях росли не только фрукты, но и конфеты. И там мальчик долго-долго шел, с ним происходили разные приключения, а потом он нашел своих родителей, которые на самом деле давно умерли (кажется, в начале этой истории мальчик идет в ученики к алхимику как раз чтобы оживить родителей, но я не уверена…). Они еще не сразу вспомнили мальчика, потому что тот злой алхимик наложил на них какие-то чары, но мальчик нашел какой-то амулет, что-то сделал, и в итоге они все-таки вспомнили, и мальчик остался с ними и зажил счастливо…

И вот, я как будто почувствовала себя героем этой истории. Как будто бы я снова стала маленькой, и так замерзла, что даже начала согреваться — обморожение началось… А потом как-то открыла дверь чулана, а она оказалась дверью в волшебную страну, где тепло и солнечно… Как будто я стояла на пороге, испуганная, что вот сейчас моргну — и волшебство исчезнет, и дышу на пальцы по привычке… А ко мне в комнату уже влетели лепестки цветов, закружились под потолком бабочки, соловей сел на настольную лампу и засвистел. Даже не знаю, как сказать лучше — не мастерица я описывать.

Если вкратце — я встретила человека, который показался мне лучше других на свете. Но его убили на следующий день (тревожная тенденция у меня наблюдается в отношениях с противоположным полом, не так ли?). Там была сложная запутанная история — прости, больше рассказать не могу. Твоя тихая Мари действительно умудрилась вляпаться в неприятное дело, и дала слово, что никому ничего не расскажет. Его брат расследует дело, он обещал держать меня в курсе, если что, но два месяца — ни слуху ни духу. Впрочем, рассказать он мне может только одно: что нашел убийц и отомстил им. Я знаю, он найдет. Такой уж человек…

Знаешь, я вспоминаю, и мне все кажется сном. Мы были знакомы всего два дня. Я знаю, ты не веришь, что можно влюбиться в кого-то за такой короткий срок, но когда он был рядом, помню, я чувствовала, будто знаю его всю жизнь. Улыбаешься? Качаешь скептически головой?.. Кристина, мне тоже трудно поверить. Мне кажется, что до него была совсем другая Мари. Я даже не чувствую боли: меня как будто выключили, а потом снова включили.

Знаешь, после Кита, я еще думала, что смогу найти себе кого-то… быть счастливой… теперь мне даже сложно представить, кем же должен быть этот „кто-то“. Другого мне не надо. Как это, наверное, ужасно неправдоподобно на твой взгляд, ну что сделаешь…»

Мари отложила ручку и задумалась. Посмотрела на фразу про тенденцию с противоположным полом… усмехнулась собственному умению шутить сквозь слезы. Потом скомкала весь последний лист и метко запустила его в мусорную корзину. Это все-таки очень личное. О да, было бы замечательно поделиться с кем-то, но… они с Кристиной не виделись уже три года. Поймет ли она?.. Да и кто вообще может понять такое? Это слишком хрупкое, слишком ранящее, слишком неопределенное, слишком похожее на сон, который снялся и улетел…

Да и слова подобрались слишком гладкие. Вот всегда так — пишешь кровью сердца, а получается школьное сочинение. Где вообще найти подходящие буквы и слоги, чтобы выразить подобное?

Мари вздохнула. За окном мокла под серым сентябрьским дождиком рябина в палисаднике. Крупные алые ягоды, пышная багряная крона, которая и не думала еще осыпаться, казались слишком тяжелыми для тонкого ствола. Нам часто приходится нести груз, который выглядит непосильным…

Итак, где же мы теперь?..

«Не знаю, смеяться или плакать…

Напиши все же поподробнее, как у тебя дела. Как, ты помирилась с Висентом?.. Если хочешь знать мое мнение, я советовала бы тебе выходить за него замуж. Да, он вряд ли сделает большую карьеру, но он честный, трудолюбивый, и он искренне и глубоко любит тебя. Где ты еще такое найдешь?.. Нам ведь почти уже двадцать семь, мы не становимся моложе…»

Она снова густо зачеркнула последние слова. Что за пессимизм?.. Кристина, жизнерадостная яркая блондинка, любила повторять, что в тридцать жизнь только начинается. В городах — возможно. Но она, Мари, слишком долго прожила в деревне, где ее считали почти безнадежной старой девой, и попала под власть стереотипов. Не стоит портить подруге настроение. Тем более фраза в целом выглядит как: «Все равно ты никого другого не найдешь…»

Мари продолжила.

«Напиши мне, если можешь, как дела у наших: Лиз, Мирей, Анджея, Мэико… Анджей мне послал какую-то невразумительную открытку, из которой я только и поняла, что у него все хорошо, чего и нам желает. Мэико говорила мне как-то, что собирается родить ребенка сразу, как только закончит Академию: так ее муж хотел. Не знаешь, родила ли?.. Ну и другие новости, какие сочтешь нужными: я же тут живу совсем в глуши… Да, вышли, пожалуйста, новые лекарственные каталоги FAA[5], а то к нам они доходят раз в год по обещанию. У нас только Минздрава нашего… как всегда, от частных отстает на полгода-год. И вот что еще… было бы замечательно, если бы ты купила и переслала мне кое-какие препараты. По официальным каналам уж очень долго дожидаться. Твоя Мари, кажется…» — Мари задумалась. Вроде бы она уже употребляла выражение «твоя Мари»… ах нет, оно осталось в выброшенном листочке, — «…кажется, совершила маленькое открытие. Ты не представляешь, в каких количествах здесь расходуется самый обыкновенный аспирин: в шахтах очень болит голова. А еще, наряду с астмой у взрослых мужчин здесь очень часто встречается малокровие. Я проверила по записям предыдущего врача: похоже, что проблемы как раз у тех, кому я выписываю больше всего аспирина. Вот я и подумала, если рекомендовать какое-то другое лекарство?.. Помнишь, Анджей все мучил профессора Римли переводами про ибупрофен?.. Профессор еще возмущалась, что он все время одно и тоже переводит, а Анджей возмущался в ответ, что больше ничего в книжке нет… неудивительно, если книжка — сборник статей с конференции по ибупрофену. У Анджея был просто талант выводить преподавателей из себя… Ну, вернемся к лекарству: если тот же аспирин шахтеры могут покупать в областном центре, в аптеке, самостоятельно, то ибупрофен — лекарство относительно новое, там его нет (когда в прошлый раз я ездила в центр за покупками, я проверила). И в стандартных бланках заказа его, ясное дело, тоже нет. Если можешь достать, скажи мне, я вышлю деньги наложенным платежом: общественность готова на это дело скинуться. Ну и тоталкаин: сама знаешь, я не слишком опытный зубной техник, у меня соглашаются лечиться только тогда, когда обезболивание такое, что и у слона бивень позволит выдернуть безболезненно.

Ну вот, на такой излишне прагматичной нотке — извини! — заканчиваю свое длинное письмо. Побочное следствие того, что пишу редко: хочется писать помногу.

Искренне твоя, Мари».

Мари еще раз пробежала глазами по строчкам. Привычка, оставшаяся еще со школы… так, орфографических ошибок нет, пунктуационных тоже, залоги-артикли-акценты расставлены все как надо (Кристина была из тех же краев, что и Мари, так что Мари писала ей на их родном диалекте). Можно запечатывать и бросать в ящик.

Рядом, уже запечатанное, лежало письмо Курту и Альберту. Мальчишки прислали ей открытку недавно — поздравили с днем рожденья. Оказывается, семьи обоих остались в Орвиле: Франц Вебер нашел работу в местном полицейском департаменте, а дед Курта купил в городе квартиру, поместил остаток денег, что ему выплатили в качестве компенсации за дом и мельницу, в банк, и решил жить на проценты. Оба парнишки были довольны таким поворотом событий: они нашли в Орвиле какого-то удалившегося от дел алхимика, который согласился учить их за умеренную плату. Оба собрались поступать в Столичный Университет, на факультет Естественных наук. Похвальная целеустремленность в двенадцать лет… Мари готова была биться об заклад, что исходила она на девяносто процентов от Альберта.

Мальчики спрашивали, не известно ли что по поводу Греты… Увы, Мари не могла написать им в ответ ничего обнадеживающего. Посоветовала только не терять надежды.

Надежда — очень хрупкое чувство. Что это такое, как его измерить?..

Мари взяла чашку за ручку, глотнула. Чай, разумеется, уже остыл, руки об него не согреешь. Ну что ж, бывает.

Она откинулась на спинку стула и машинально, по старой школьной привычке, начала раскачиваться на стуле. Тут же спохватилась, остановила раскачивание. Ей не двенадцать лет, если она упадет, последствия могут быть самые неприятные. Да и стул жалко.

— Ну что? — спросила Мари вслух. — Пойти, что ли, приготовить лапшички с мясом?

Для обеда было еще рановато: несмотря на серые сумерки за окном, сейчас не было и одиннадцати. Мари же ела, если не было пациентов, обычно часа в два. Но если есть свободное время — обязательно надо готовить мясное блюдо, потом или не успеешь, или сил не будет. Да и Квач, услышав ее слова, одобрительно заворчал, не просыпаясь (он дрых на кровати Мари: ночью она его туда не пускала, потому что задавит же, туша… а днем прогонять — сил не было).

Мари снова повторила в пустоте комнаты: «Лапши-ички… лапшуленьки…»

Так мама говорила.

«Вот приготовлю лапшуленьки, и пойдем погуляем».

Интересно, мама была счастливой, когда Мари родилась?.. Наверное, была. Она говорила, что ей очень хотелось дочку. Вообще-то, им с папой хотелось еще и сына, но они откладывали, пока Мари не подрастет. «Поможешь мне за братиком приглядывать, да?» — в шутку спрашивала мама у семилетней Мари. Мари радостно кивала.

Ничего они не успели…

Когда Мари жила с Китом, она порою думала, что, может быть, ребенок помог бы ему образумиться… но боялась. А ну как нет? И что она тогда будет делать?.. Вот и добоялась, что тоже ничего не успела. Никогда-то не успеваем самого важного…

Мари уже стояла на пороге кухни, как вдруг услышала дребезжащий стук в окно. Она обернулась. О господи… Майкл, парнишка лет пятнадцати, местный скороход.

Мари быстро подошла к окну, распахнула его.

— Тетя доктор, в третьей шахте обвал! — крикнул Майкл. — Троих завалило!

— Откапывают? — спросила быстро Мари.

— Одного уже, еле дышит! Других еще… Быстрее надо, тетя доктор!

«Ну никакого уважения, — еще успела внутренне усмехнуться Мари, подхватывая аптечку. — Что там „тетя Марихен“, что здесь — „тетя доктор“. Хорошо хоть не дразнятся».

На самом деле, Мари это скорее нравилось. Она радовалась, что ребятишки и подростки в Нэшвиле любили ее — такого редко удается добиться врачу. Тем более, что прививки она всегда ставила в срок, и больные зубы драла без всякой жалости.

На кухне Мари сунула ноги в резиновые сапоги, накинула клеенчатый плащ… потом спохватилась, вернулась от входа к холодильнику (Мари всегда недоумевала, как еще лет десять назад врачи без него обходились), вытащила оттуда кусок говядины, а с нижней полки белую коробку без надписи — там у нее лежало обезболивающее и шприцы. Мясо плюхнула в раковину — отогревать. Квач воспитанный, то, что не в миске, не возьмет, если в конец не оголодает. Но Мари не должна отсутствовать совсем уж долго… ну, хотелось бы надеяться…

— А вы хоть знаете, куда идти? — спросил Майкл. Он еще не отдышался от бега, с трудом хватал ртом воздух, но все туда же — рвался провожать.

— Уж найду как-нибудь третью шахту! — воскликнула Мари на ходу. — А ты пойди оденься потеплее, а то простудишься.

— Доктор, только не ходите Запрудной, там грязь опять! Идите через насыпь!

— Хорошо!

Запрудной совершенно закономерно называли главную улицу поселка, которую всегда затапливало, что по весне, что по осени. Старожилы рассказывали, катая во рту папиросы, что в первые годы, бывало, приходилось переправляться из дома в дом на плоту. Врали, наверное. Будь такая грязь, дома бы залило до самых окон. Что касается насыпи, то такое прозвище закрепилось за длинной каменной косой вполне себе естественного происхождения, которая тянулась по краю деревни почти до самых шахт. На косе ничего не росло, и откуда она взялась, никто сказать не мог. Но в дождливую погоду все предпочитали обходить именно там. Дольше, но надежнее.

Мари выскочила на косу и торопливо зашагала по мокрым камням. Ноги скользили, чемоданчик сразу стал ужасно неудобным и громоздким, мешал держать равновесие. Еще мешала юбка: надо было сразу переодеться в родные и привычные камуфляжки, так нет же, поторопилась, пошла в домашнем… Мари отметила, что никто еще не спешит по косе к третьей шахте, значит, Майкл молодец: бежал во весь дух, успел вовремя. Или все уже там?..

Интересно, что случилось?.. Если бы взорвался газ, шума было бы больше, небось, уже и колокол забил бы… Нет, скорее всего, обвалилась одна из крепей, и вряд ли в главной штольне, и вряд ли очень низко — тремя заваленными не отделались бы. Скорее всего, ничего опасного.

…Только бы никому не надо было ничего ампутировать! До сих пор Мари не доводилось этого делать, и она молилась, чтобы и впредь не пришлось. В голове, как всегда, крутились какие-то совершенно дурацкие фрагменты из анатомических атласов, и она снова понимала, что ничего не помнит. Вот тебе и так, как тоже любила говорить мама… Это через два-то года работы, когда она, казалось бы, и собаку в своем деле съела, и ничем ее не удивишь!

Ну а если все-таки?.. Воображение моментально нарисовало Мари картинку, по которой «неопасный» завал оборачивается тремя ужасно покореженными телами, в которых непонятно как еще тлеется жизнь, и она не знает, с какого начинать, бросается к одному, другому…

Мари ускорила шаг, одновременно пытаясь представить себе небо. Чистое, безоблачное небо, синее-синее…

— В сторону! — отчаянный голос прилетел откуда-то сбоку.

Мари машинально отшатнулась. Раздался хлопок, похожий на то, как если бы из бутылки шампанского выбили пробку — короткий и совсем не страшный. Щеку обожгло горячим, свист воздуха: мимо явно пролетела пуля. Тело само вспомнило навык: чемоданчик полетел в сторону («Как бы ампулы не разбились!» — успело подуматься), Мари упала на землю и замерла, прижавшись к камням насыпи.

Мимо нее вперед рванулся какой-то человек… Мари увидела его со спины и успела узнать по знакомой полосатой рубашке: Кайял, ухажер Лиды, учительницы…

— Стой! — кричал Кайял. — Стой, мерзавец!

Он ломанулся в заросли по ту сторону насыпи… Треск сучьев. Еще один хлопок.

— Кайял! — крикнула Мари.

Тишина.

— Кайял! — Мари вскочила на ноги, бросилась вперед. Надо же было ноге подвернуться… Мари не обратила на взбунтовавшуюся конечность никакого внимания. Ну, больно, ну, потерпим…

Она буквально съехала по насыпи. Кайял лежал тут же, у края леса. Лежал ничком.

— Кайял! — она упала на колени рядом с ним, приложила руку к спине… к тому месту, где на рубашке вокруг выходного отверстия стремительно расползалось темное пятно. К счастью, справа… так, теперь прощупать… пуля прошла в сантиметре ниже лопатки. Навылет — значит, ребра целы. Повезло…

Кому повезло больше — ей или Кайялу — Мари не могла сказать так вот сразу.

Раненый слабо зашевелился:

— Доктор…

— Молчи. Помоги мне тебя посадить, — Кайял сперва не понял, чего она хочет, но Мари потянула его вверх и прибавила несколько непечатных выражений — дошло. Кайял послушно попытался сесть, и с помощью Мари ему это удалось.

Она принялась стремительно расстегивать рубашку. Слава богу, не футболка, а то пришлось бы тяжелее.

— Доктор… — сиплый шепот пациента перекрывался булькающими звуками при каждом частом вдохе-выдохе. — Этот…

— Я сказала — заткнись! — Мари наконец стянула с него окровавленную рубашку и стремительно оглянулась. «Ага, вот оно»: повезло — женщина протянула руку и сорвала два крупных листа подорожника.

— Держи так — она приложила один лист к ране на груди, схватила Кайяла за руку и положила его руку поверх листа, — прижми крепче! Как только я закончу перевязку, станет легче дышать!

Раненый лишь слабо мотнул головой, но руку прижал.

Мари вскочила, взгляд на часы, обернулась… где же он… Ага, вот: чемоданчик лежал чуть в стороне, метрах в пяти от нее. В два шага (или, скорее прыжка), она подскочила к нему, схватила, вернулась назад, раскрыла стремительным движением… Вытащила толстую смотку перевязочного бинта, несколько чистых марлевых тампонов и зажим. На секунду отведя руку Кайяла от груди, она вложила в рану два тампона (мужчина скривился), остальные резким движением затолкала в рану на спине (отчетливый стон, перемежаемый влажным бульканьем) и заткнула вторым листом. Зубами потянула за конец бинта и начала накладывать петли: одна, вторая через корпус, одна через плечо с поврежденной стороны. Уф, вроде все… затянуть…

— Смотри мне в глаза! — Мари прихватила Кайяла за подбородок, второй ругой нащупав сонную артерию с поврежденной стороны: пульс частый, но сильный, зрачки расширены («…болевой и травматический шок…»), но не пульсируют. Значит, крупные сосуды не повреждены, внутреннего кровотечения нет, непосредственной угрозы жизни нет… Сколько времени?.. Меньше минуты прошло?.. Молодец, Мари, хорошая девочка…

— Держись за меня, и пошли! Нужно сделать нормальную перевязку! И не волнуйся! Через неделю, — враки это все, хорошо если через три, но Кайялу об этом говорить не надо, — уже будешь как новый!

Кайял со стоном повис на плече Мари.

— Идем! Дыши глубже, но не часто! Давай… раз-два…

Медленной, шатающейся походкой пара направилась к деревне.

— Доктор… — шепот Кайяла неприятно шелестел, на большее он сейчас способен не был. — Этот мерзавец… за вами охотился. Я его видел… В кустах…. Но теперь он сбежал….

— Кайял, не отвлекайся. Сейчас дойдем, и мне еще на обвал в третьей шахте…

— Какой обвал?.. Там нет обвала… Я только что оттуда…

На околице Нэшвилла их встретил Большой Билл Адамс: местный сторожил, лилипут и всезнайка. Помощи с него было никакой, но Мари отправила его к шерифу. Заодно и уточнила насчет обвала: нет, все спокойно, какие обвалы?.. ничего подобного нет.

Пока Адамс бегал к шерифу, Мари встретила еще Нелли, одну из шахтерских жен, и уже с ее помощью они легко дотащили Кайяла до «больницы» — так Мари называла хороший, стационарный медпункт Нэшвилла, который, все-таки, больше походил на ее избушку в Маринбурге, нежели на настоящую больницу. Там Мари вколола Кайялу обезболивающее, развязала импровизированную повязку и тщательно осмотрела оба отверстия, и входное и выходное. Подумала, и решила, что иссечения тканей можно не делать — не такая рана большая. Кто-то предпочитал маленькие и аккуратные пули. Она только поменяла тампоны в ране и наложила более тугую повязку. Прибежавшую фельдшерицу отправила менять белье в изоляторе: вот, наконец-то, впервые за два месяца у нее появился постоянный пациент.

Мари вышла из операционной — и, разумеется, под дверью у себя застала пол-Нэшвила. Адамс сработал на пять. Первой к ней кинулась Лида — схватила за рукав, заглянула в лицо своими трагическими голубыми глазами.

— Мари! С ним все будет в порядке?!

— Жить будет… — устало сказала Мари. — Перенервничал просто.

— Мари, что случилось?! Кто в него стрелял?! Грабители?!

— Не говори глупости, какие грабители в стороне от поселка? — сердито спросила Мари. Она устала, и дипломатичность ее иссякла.

— Это браконьеры! — прогудел басом кто-то из пришедших сюда шахтеров. — Точняк, у них как раз в горах самый сезон…

— Молчи, дурья твоя башка, зачем браконьеру в Кайяла стрелять? — возразил другой голос.

— Дак промахнулся…

— Доктор, доктор, можно к нему?! — Мари узнала мать Кайяла, как-то сразу постаревшую. Отец Кайяла стоял рядом с женой, но молчал.

— Успокойтесь, с ним все в порядке… я ему снотворное вколола, пусть отдыхает… часика через два навестите… И вообще, разойдитесь все, что за собрание устроили?! Я же сказала — жить будет!

— Доктор, ну хоть поглядеть-то можно через щелку?! Живой ли он, деточка моя…

— Поглядеть можно, — смилостивилась Мари, но приоткрыть дверь не успела.

— Нет, ядрена-матрена, кто стрелял-то?! — это снова шахтер.

— Вот сейчас и разберемся, кто стрелял, — лейтенант Джефферсон, глава местных сил правопорядка, прорезал толпу плечом вперед и взял Мари за рукав. В Нэшвилле, как и везде, охрана общественного спокойствия осуществлялась представителями специальных армейских подразделений, но, если в Маринбурге хватало одного сержанта Вебера, здесь было аж пятеро военных под началом лейтенанта. — Нам бы поговорить по поводу этого выстрела, если не возражаете. Вы единственный свидетель.

— Охотно, лейтенант, — сказала Мари. — Мне только переодеться…

Пока она кидала в замочку заляпанный кровью и грязью халат — когда еще миссис Томас с ее артритом до него доберется, проще все самой сделать — и прибирала перед зеркалом растрепавшиеся волосы, она успела заново собраться с мыслями, и события на залитой дождем насыпи вернулись к ней, как наяву. Под сердце закрался холодок. Кто-то прятался в кустах и хотел застрелить ее, но Кайял увидел его и успел предупредить Мари… Да вдобавок погнался за ним, но этот кто-то стрелял снова и ранил Кайяла. Кто-то охотится на Мари… Да нет, чушь, совпадение, кому она нужна?.. Подумаешь, обычная сельская врачиха, таких тысячи…

…Нет, не тысячи.

«…скажите, вы знаете, кто такая Жозефина Варди? Ал назвал ее по фамилии… и теперь я понял, почему. Вы ведь с ней очень похожи».

Вот, пожалуйста.

Да нет, не может быть! Даже если эта Жозефина ее тетя, ведь сама Мари никогда ее не видела… Но что делать?.. Она не может рассказать лейтенанту Джефферсону о Жозефине, он ничего не знает о той истории двухмесячной давности… Это ведь должно держаться в секрете.

Мари вышла к лейтенанту с твердым намерением рассказать ему только то, что видела своими глазами. То есть, заморочить ему голову по полной программе.

— Скажите, это не мог быть браконьер? — спросил ее лейтенант, когда она закончила рассказывать.

— Мог быть, — Мари сделала честные глаза. — Это мог быть даже кто-то, кто польстился на мой чемоданчик. Вы же знаете, я всегда ношу с собой обезболивающее…

Лейтенант подумал немного, потер подбородок. Ясно, что фраза о браконьере его совершенно не убедила.

— Я выделю вам Джонса в охрану, — сказал он наконец. — Пусть постережет денька два. А сам пока разошлю оповещение, что объявился опасный грабитель. Не исключено, кто-то по пьяни в самом деле позарился… тут дальше в горах осенью браконьеров полно. Но вряд ли. Слишком сложная схема для браконьера: выслеживать вас, позвать через мальчика… Вы сами-то как, ничего?

— Ничего, — честно ответила Мари. — Но вы допросите Майкла. Почему он мне соврал насчет обвала в шахте?.. Я не верю, что он мог мне сказать об этом, если видел, что обвала нет: с этим не шутят.

Лейтенант кивнул.

Мари продолжила:

— Если кто-то ему велел бежать за докторшей, потому что обвал, это, наверняка, был кто-то… ну, из жителей поселка. Раз он поверил. Значит, Майкл может показать этого человека. Но зачем кому-то из Нэшвилла меня убивать? Полный бред.

— Я так не думаю, — покачал головой лейтенант. — Если бы это был кто-то из Нэшвилла, он бы сам мог вас позвать. Ему незачем было бы припутывать еще и мальчишку. Вы бы пошли?

— Конечно.

— Ну вот, — согласился лейтенант. — Так что это был кто-то, кого вы не знали. Но вот почему ему поверил Майкл и позвал вас? Или он был с ним заодно?

— Глупости, — возмутилась Мари. — Ему же всего пятнадцать лет. И он очень честный мальчик.

— Вот это-то и удивляет… — вздохнул лейтенант. — Ладно, найдем и спросим. Собственно, уже послал его разыскать. Но вы все-таки не волнуйтесь.

— Я за Майкла волнуюсь, — тихо сказала Мари. — Если он не заодно с этим, а покушение на меня не удалось…

Она не продолжила фразу, но лейтенант ее понял. Для него эта мысль тоже явно новостью не оказалась.

— Его уже ищут, — сказал он. — Сразу же начали искать.

Спустя три часа Майкла так и не нашли, даже когда лейтенант оповестил Адамса, и к поискам подключилось все жители Нэшвилла, что не были на работе. Подросток как сквозь землю провалился. Его мать места себе не находила. А Мари… Мари устало подумала, что чего-то в таком духе и следовало ожидать. И спросила лейтенанта:

— А вы не пробовали искать в таких местах, где… ну, куда можно нечаянно упасть, например?.. Или столкнуть? Или спрятать…

Лейтенант только пронзительно посмотрел на нее, и промолчал.

Вернувшись домой, приласкав (и накормив наконец-то!) скулящего Квача, Мари заметила на столе конверт. Ну все ясно: окно было открыто, и почтальон бросил письмо прямо туда. Кто бы это мог быть?.. Кристине Мари так и не ответила, значит, вряд ли она…

Но письмо было от Кристины.

«Мари! — писала она. — Пишу это письмо, потому что ужасно волнуюсь за тебя! Что у тебя происходит, все ли в порядке?! До Маринбурга я просто не могу дозвониться, и вообще, с этим городом произошло что-то странное: туда невозможно стало добраться, а мое письмо, которое я написала месяц назад, вернули, как недошедшее до адресата! Я стала узнавать в министерстве, у Винсента есть там знакомые, и мне сказали, что ты теперь работаешь здесь. Так что пишу сюда. Мари, как ты можешь?! Ты так долго не отвечаешь на письмо, и вдруг ко мне приходит какой-то мужичок с ноготок, представляется начальником чрезвычайного отдела из МЧС, и начинает меня о тебе расспрашивать: мол, что я о тебе знаю, и надежный ли ты человек! Я, конечно, ничего не хотела ему рассказывать, но он припер меня к стенке. Сказал, что ты, вроде, ни в чем не виновата и никто тебя ни в чем не обвиняет, но будто бы твое имя в каком-то темном деле запутано. Я ему, разумеется, наговорила только самого хорошего. Слава богу, он про Кита и его связи не интересовался, а то я бы прямо и не знала, что отвечать. Но пронесло. Может, не раскопали? И еще он чего-то такое обмолвился, что не то ты в опасности, не то можешь оказаться в опасности… в общем, я ужасно переживаю! Ты знаешь, какой я нервный человек! Всю ночь не спала, пока наутро Винсент не сходил в министерство и все не разузнал о тебе! Короче, напиши немедленно, что там у тебя и как, а если что, то приезжай ко мне жить! Я сейчас снимаю двухкомнатную квартиру, ну и Винсента оттуда выгоняю с переменным успехом. Он, кстати, передает привет и тоже будет рад тебе помочь, если что. Так что не стесняйся просить нас о помощи в случае чего!

С любовью, твоя Кристина».

«Н-да…» — подумала Мари. В стиле Кристины — коротко, сумбурно, но дышит теплыми чувствами. Если бы она так истории болезни вела, как письма пишет — не доучиться ей и до третьего курса.

Нет, то, что Эдвард Элрик наводил о ней справки, ее не удивило. Вот если бы он этого не сделал — было бы странно, ведь она, как никак, проходила по делу главной свидетельницей. Но так напугать ее здравомыслящую, хоть и несколько перевозбудимую подругу — это надо постараться. Что ж он ей наговорил?! И ведь ясно, что ничего по делу, потому как государственная тайна.

Значит, Мари в опасности, причем Элрик в курсе, а вот сама она…

А тут еще этот выстрел… и пропавший Майкл…

Погодите, но не мог же сам инспектор Элрик устраивать на нее покушение? Это какой же двуличностью надо обладать…

Мари поняла, что у нее начинает болеть голова. Ну правильно, давление, небось, повысилось… Она достала из ящика стола свою записную книжку и вытащила бумажку, засунутую под кожаную обложку. Засунутую, чтобы никогда не доставать… ну что ж, выходит, «никогда» все-таки наступает.

Она подвинула под руку телефон, и набрала длинный, сложный номер.

— Здравствуйте, — сказала она в трубку, — могу я поговорить с мистером Эдвардом Элриком?..

— Простите, рабочий день уже кончился, я не знаю, на месте ли он… — ответил мелодичный женский голос. — А по какому вы делу? Может быть, я перенаправлю вас к заместителю?

Мари вспомнила свои препирательства с секретаршей из личного аппарата фюрера.

— А может, вы все-таки посмотрите?.. Если он на месте, скажите ему, что это говорит доктор Мари Варди из Маринбурга. Скажите, что это очень важно.

— Хорошо, сейчас посмотрю… А, вот он, как раз идет… Мистер Элрик! Мистер Элрик, на проводе доктор Варди из Маринбурга, она говорит, что это очень важно…

Трубку схватили почти сразу, Мари даже удивилась. Вот только что она слышала приглушенный лепет секретарши, и тут же прозвучало сухое, деловитое:

— Алло?

— Алло, Эдвард, вы должны меня помнить… — начала Мари. — Это Мари Варди. Не хотелось бы отнимать ваше время, но…

— Что-то случилось? — резко спросил он.

Мари набрала в грудь воздуху и в нескольких сжатых выражениях рассказала все. Только о письме Кристины не упомянула. Ответ был очень кратким.

— Ждите, я перезвоню через полчаса, — сказал он и повесил трубку.

Мари тоже повесила свою, удивляясь, что он даже не спросил обратного номера. Или у них там какие-то специальные аппараты стоят, которые это определяют?..

Телефон зазвонил даже раньше, чем через полчаса.

— Мари, я приеду в Нэшвилл ночным поездом. Он приходит в два ноль три. Скажите шерифу, пусть пришлет кого-нибудь меня встретить. Сами ни в коем случае не ходите.

— Х-хорошо… — ответила Мари, изрядно удивленная. — Но вовсе нет необходимости…

— Давайте я буду решать, есть необходимость или нет. Тем временем постарайтесь быть как можно более осторожной! Максимально! Ясно вам?

Мари только успела выдать какое-то невнятное соглашательное междометие, как трубку повесили.

«А быстро он», — сказала она про себя.

Она бросила взгляд на незапечатанное до сих пор письмо Кристине. Ну что, берем и отсылаем?.. И делаем вид, что ничего не было?

Вот как письмо всего за день может безнадежно устареть…

* * *

У нее были восхитительные глаза цвета морской волны, которые очень легко заволакивала пелена слез. Ее полная грудь соблазнительно волновалась при каждом ахе и вздохе (а вздыхала она часто). А еще у нее были совершенно неподражаемые ушки — они так мило розовели, стоило ей заслышать какую-нибудь рискованную шутку. Иными словами, она была достойным экземпляром в его коллекции.

До недавнего времени.

— Анджей! — она капризно надула пухлые губки (нижняя чуть пухлее, верхняя чуть тоньше). — Нам давно уже пора поговорить серьезно!

— Милая моя, разве с такой очаровательной девушкой разговаривают о серьезных вещах?.. — попытался Анджей отделаться дежурной шуткой. Увы, не вышло — красавица Ирэн была настроена решительно.

— Анджей, но ты же… — она почти плакала. — Ты же мне не звонил уже неделю! А вчера… вчера ты не пришел на свидание!

— Как же так, милая? — удивился Анджей. — Я пришел и я ждал тебя, ровно в семь сорок, под часами, как договаривались!

— Ничего подобного! — она топнула ногой. — Мы договаривались не под часами, а у Главной Библиотеки! И не в семь сорок, а в шесть! А ты — не пришел!

— О господи, как я мог так ошибиться! Не иначе, как все мое соображение отшибает начисто при мысли о твоем прекрасном лице! Милая моя, когда я вижу тебя, я живу в каком-то поэтическом тумане, мне хочется петь, а не говорить, летать, а не ходить! Удивительно ли, что я перепутал какие-то пошлые числа?!

На самом деле Анджей, несмотря на общую безалаберность, отличался прекрасной памятью, и замечательно помнил и время, и место свидание. Помнил — и совершенно сознательно обходил, потому что гулял в это время с не настолько симпатичной, но зато та-акой аппетитной Мадлен, секретаршей из бухгалтерии. Вечер закономерно продолжился у Мадлен дома (она снимала комнату)… а вот теперь приходилось выкручиваться.

— Я не верю тебе! — Ирэн взмахнула длинными черными ресницами, похожими на копья. «На копьях ваших ресниц вы распяли мое сердце!» — плел ей Анджей в самом начале их короткого, но бурного романа. — Ты… ты обманщик!

— Мадленочка, солнышко…

— Что?! — щечки Ирэн моментально вспыхнули пятнами. — Ты… ты как меня назвал?!

— Мммм… Ирэночка, любовь моя, никак! Понимаешь, ты мне жутко напомнила мою младшую сестренку, ее зовут Мадлен…

— У тебя нет младшей сестры! Ты же мне сам говорил, что у тебя только старушка-мама! Анджей! Ты… да ты… я знаю, ты вчера гулял с этой сисястой Мадлен из бухгалтерии! И она, сучка такая…

Ирэн, забывшись, сказала это громко, так, что слышно было на весь коридор. А дело происходило на вахте в конце коридора. Несколько оказавшихся в коридоре больных заинтересованно обернулись на звук голоса разгневанной медсестры. «Ну вот, — подумал грустно Анджей, — еще один идеал разбит вдребезги… а ведь она представлялась мне таким хрупким небесным созданием, неспособным сказать грубое слово…»

Из-за поворота появилась высокая статная Эллис, старшая по этажу. Перебранку она явно слышала, потому что была красной, как рак.

— Ах так, Анджей… — начала она. — Ах так…

С ней Анджей расстался полюбовно, месяца три назад. Наплел с три короба про «несходство характеров» и «останемся друзьями». Кто ж знал, что на сердце она что-то затаила… Беда всегда подкрадывается, откуда не ждали.

— Не Анджей, а доктор Величко! — официальным тоном поправил он. — Попрошу не забываться, мисс… — он помедлил на мгновение, пытаясь вспомнить фамилию женщины. — Браун!

— Прошу простить! — лицо Эллис казалось застывшей маской, и Анджей как всегда внутренне поморщился: ему было ужасно неприятно. Но что поделать?.. Кто поймет этих женщин? Хочешь по-хорошему, а они…

Эллис же продолжила:

— В таком случае, могу я осведомиться, что привело вас на наш этаж?

— Инопланетяне, — брякнул Анджей, и чуть не завыл: это надо же ляпнуть!

Против ожидания, Эллис восприняла его слова как должное.

— Это больные доктора Томаса.

— А он попросил меня проконсультировать, — сказал Анджей, чувствуя, как его дух воспаряет в заоблачные выси. — У меня ж диплом по мании преследования. Кстати, медсестра, — столь же официально он обратился к Ирэн, — не напомните мне, какая палата?

— Триста шестая, — сказала Ирэн голосом, исполненным ненависти.

— Отлично, — сохраняя как можно более независимое выражение лица и прижимая локтем папку (без всяких там историй болезни, а исключительно с шоколадкой для Мадлен), Анджей пошел по коридору к триста шестой палате. Он буквально чувствовал на своей спине дула двух пар пылающих праведным гневом женских глаз.

И только схватившись за ручку палаты, он сообразил, что ничего же не знает об этих «инопланетянах». Они что же, инопланетянами себя воображают?.. Тогда это совсем даже шизофрения, а не паранойя, тогда он глупость махровую Эллис наплел… а вдруг буйные?.. Да нет, глупость, буйных на этом этаже да еще не под замком не держат…

Анджей зашел в палату.

Она оказалась двухместным боксом. Две кровати, две тумбочки, раковина, столик с двумя табуретками у окна. За столиком сидели двое и играли в шахматы. Доску Анджей узнал: та самая, порезанная перочинным ножиком, за которой иногда сражались врачи в лаборантской. Выпросили, наверное, у кого-то из медсестер. У той же Ирэн.

Ни одного из этих больных он в глаза раньше никогда не видел. Один был черноволос, бородат, и мускулист, как боксер, лет сорока-пяти. Другой более хлипкого сложения, зато выше и моложе — почти ровесник Анджея… ну, может пять-семь лет разницы. Блондин, аккуратно подстриженный. Он-то и выигрывал, если Анджей правильно ухватил диспозицию на доске.

На приход доктора они не обратили никакого внимания.

— Сдаюсь, — сказал бородач. — Каюк.

— Можно на пат вывести, — заметил блондин.

— Не, сдаюсь, — покачал головой бородач. — Не выводится. Показывай.

Блондин переставил пешки.

Бородач поморщился.

— Ну и логика у тебя… — сказал он с досадой.

Потом обернулся к Анджею.

— Привет, доктор, — сказал он дружелюбно. — Присаживайся. Чаю хочешь?

— Да… — начал было Анджей.

— Да все мы понимаем, бабы достали, — заметил бородач. — Правда? — обратился он к блондину.

— Понимаем, понимаем, — кивнул второй «инопланетянин». — Сидите сколько хотите, мы никому не скажем.

— А… откуда вы про баб знаете?

— У меня слух очень хороший, — пояснил бородач. — Да и орала медсестричка наша в коридоре — будь здоров… Слушай, ты, конечно, доктор, образование имеешь и все такое, но прими-ка ты совет старшего человека: заводи лучше романы на стороне. А то ни на одном месте работы задерживаться не будешь.

— Точно так, — кивнул второй. — Вот я одно время чертежника на работу брал, Хайфен его фамилия была… Всем хорош был: и способен, и непьющ… а без работы уже третий месяц сидел. Потому что обязательно жен начальников обхаживал. Кредо у него такое было.

— Ну и чем все это кончилось? — против воли заинтересовался Анджей.

— Ну, он попытался невесту моего партнера соблазнить. А он парень горячий, разговаривать долго не стал… избил беднягу. Тот еле жив остался. Жалобу подал. Ну там с судом разбирательство было, но факт — от нас я его, разумеется, тоже уволил.

— Нет, я только тогда, когда девушка свободна… — заметил Анджей.

— Это, конечно, меняет дело, — улыбнулся блондин уголком рта.

Были они какие-то удивительно вменяемые и спокойные для центральной психиатрической лечебницы Столицы. Анджея прямо даже любопытство разобрало, какими судьбами они здесь оказались.

— Ребят, а вы кто вообще такие? — Анджей тут же поправился. — В смысле, откуда вообще взялись? Эллис… старшая сестра Браун вас инопланетянами назвала…

Они переглянулись и как-то в унисон хмыкнули.

— Вообще-то, инопланетянин только я, — сказал бородач. — Моя летающая тарелка разбилась два месяца назад, из-за того, что у вас тут взрыв был. Я как раз невидимостью маскировался и над лесом пролетал, а оно ка-ак бухнет!

— Какой взрыв? — не понял Анджей.

— А, у вас тут его сразу засекретили… — махнул рукой бородач. — Там, наверное, ваши военные какие-то эксперименты секретные проводили, да что-то не так пошло. А моя тарелочка гикнулась, наши только через пару месяцев прилетят меня спасать, вот и сижу тут пока.

Бородач говорил и щурился, как будто сам не воспринимал свою речь серьезно. У Анджея складывалось четкое впечатление, что в сумасшедшем доме этому человеку не место. Придуряется он. Косит, скажем, от алиментов. С другой стороны, он что, два месяца тут всем мозги дурит, а никто и не заметил?!

— А что ты тут у нас делал?

— Да сведения собирал. Я, понимаешь, ученый-этнограф, диссер скоро защищать по первобытным цивилизациям Сектора Скорпиона…

— А если ты ученый, то зачем говорил, что инопланетянин? — хитро спросил Анджей. — Неужели не знал, что тогда к нам попадешь?

— Тут две причины, — бородач вздохнул. — Во-первых, у нас на планете врать не принято. Больно нам от этого физически. Поэтому я стараюсь врать поменьше. Во-вторых, мне ж тут безопаснее всего! О пропитании заботиться не надо, о документах тоже, ни о чем голова не болит, знай сиди себе и сиди… а наши меня везде найдут. Кстати, меня зовут Керспи, если приблизительно на вашу фонетику. А вообще меня тут все Кир называют.

— Анджей Величко, — кивнул Анджей. — А ты кто, если не инопланетянин? — обратился он ко второму, тому, который был помоложе. — Из будущего, что ли?

— Нет, — человек покачал головой. — Из параллельного мира. Сам не знаю, как сюда попал. Но вообще-то я преступник. Я мог бы притвориться, что я нормальный, но я честно сказал, откуда я, потому что иначе меня бы как шпиона и убийцу посадили бы, а то и расстреляли.

«Час от часу не легче!» — мелькнуло в голове у Анджея, и ему сразу захотелось на всякий случай из палаты выйти. В общем, понятно… пришиб кого-то, не то со злости, не то случайно, ну и сочинило подсознание сказочку. Бывает. Только какой дурак его из-под усиленного надзора выпустил — у него же того и гляди снова буйство начнется!

— Так что ж ты тут сидишь, а не в одиночке? — спросил он.

— А я и сидел до недавнего, — охотно кивнул гость из параллельного мира. — Только два дня назад меня сюда перевели. Вроде как на поправку пошел. Кстати, меня Хайдерих зовут. Альфонс Хайдерих.

Бонусы:

* * *

Эд: Мадоши, теперь я еще и начальник… может быть, ты все-таки напишешь, что я умер молодым и красивым?..

* * *

Элисия: Шеф, вы знаете, я выхожу замуж! Он та-акой лапочка! Просто ангел, спустившийся на землю! А еще у него такие глазки, такая улыбка, он та-ак очарователен, когда сжигает по утрам яичницу, и еще я уже решила, какое свадебное платье надену, и вообще… Хотите, фотографию покажу?! У меня вот тут с десяток…

Эдвард: О чем я думал, когда взял в секретарши дочку Хьюза?!

* * *

Хайдерих: Мадоши-сэнсэй, за что меня в психушку?!

Мадоши: Любой, кто прожил с Эдвардом два года, просто не мог остаться психически нормальным.

Хайдерих: А Альфонс и Уинри?!

Мадоши: Они удачно маскируются.

* * *

Махоу: Нии-сан, зачем инопланетяне?

Мадоши: Ну… Пусть Ческа одного увидит! Всю жизнь мечтала. Мы, очкарики, должны помогать друг другу.

Глава 12. В отсутствии родственных связей…

У Эдварда Мэтьюза было прекрасное настроение. Да нет, не просто прекрасное — великолепное. Из окна автомобиля он, беззаботно насвистывая, обозревал утренние улицы Стокгольма. Глаза у него, правда, слипались после двух бессонных ночей, «городской» пиджак оказался безнадежно заляпан соляркой (как водится, забыл переодеться в рабочее, полез в механизм так… девчонки будут ворчать, ну и ладно), комары покусали неимоверно, кроме того, Эдвард умудрился обгореть… но оно того стоило — установка была испытана и признана годной в дело, а на счет конструкторского бюро «Хайдерих и Мэтьюз» переведена кругленькая сумма. Местный автомобильный босс даже предлагал Эдварду подумать самому (и уговорить партнера) перейти на постоянную работу в их компанию, однако молодой человек сразу же вежливо, но твердо отказался. Он знал отношение Хайдериха к этим вещам после событий почти двадцатилетней давности: никаких постоянных нанимателей, только разовые контракты! Да и сам Эдвард предпочитал ничем себя не связывать.

Еще его хорошее настроение вызывалось тем, что, пока они занимались этими «полевыми испытаниями», он успел присмотреть парочку приятных местечек для пикников. Надо подговорить девчонок и вытащить вместе с ними Ала из города — а то совсем скиснет, бедолага, в своей мастерской.

Эдвард осторожно завел машину в гараж, притороченный сбоку особнячка. Гараж был новый, особнячок — не очень, и вместе они смотрелись… неэстетично, по меньшей мере. Да и вообще, строеньице большими архитектурными достоинствами не отличалось. Выбиралось оно не по принципу внешнего вида, а по принципу дешевизны и вместительности: чтобы хватило места для мастерской, и чтобы всем можно было поселиться здесь же, двумя семьями. Насчет последнего особенно настаивала Уэнди: «Мне надоело, Эдвард, что ты все время в час ночи начинаешь звонить в дверь, будишь нас, а потом вваливаешься с диким криком: „Я знаю, в чем здесь загвоздка!“ — после чего мне еще на вас двоих кофе готовить весь остаток ночи…» Состоялся этот диалог лет семь назад. После чего и было решено, что жить надо однозначно вместе. Таким образом, сначала в особняк на тихой ГрюнеШтрассе (а в Мюнхене тоже жили на Зеленой улице…) переехали трое взрослых и двое детей… потом количество детей трагически сократилось до одного, когда маленькая Лиз умерла от дифтерита, а количество взрослых выросло до четырех. Жизнь…

Эдвард вбежал на крыльцо, дернул за ручку. Дверь оказалась заперта, и это его озадачило. Не сказать — насторожило. С чего бы запирать дверь, особенно, если девочки и Ал знали, что он вернется? Или они все ушли? А Тед в школе? Вроде рано еще…

А ключей, Эдвард, естественно, с собой не взял.

Он позвонил, и ему пришлось довольно долго ждать, прежде чем дверь открыли. На пороге стояла Мари. Глаза у нее были прямо дикие… не ее глаза какие-то…

— Эд! Боже мой! Ты живой, слава богу! — она шагнула к нему, прижалась всем телом, крепко обняла.

Слегка ошеломленный таким проявлением чувств — в духе Мари было, скорее, какое-нибудь ироничное приветствие, но никак уж не пылкие объятия, — Эдвард какое-то время стоял неподвижно, затем аккуратно взял ее за плечи и чуть отстранил.

— Конечно, я живой, а что со мной может случиться? В чем дело?

— Ал пропал! — шепотом сказала она, втаскивая Эдварда внутрь и захлопывая дверь. — Второй день нет! Как ушел на встречу с заказчиком в тот же день, как ты уехал в поле, так и нет! Уэнди места себе не находит! Я тоже вся извелась! Мы и так, и так прикидывали, что с тобой может быть, но как тебя найдешь! Там у вас даже телефонов нет… Тед даже предлагал съездить тебя разыскать, но мы его, конечно, не пустили…

— Ну-ка… — Эд взял Мари за подбородок, заглянул в глаза. — Успокойся, кнопка. Все будет хорошо. Все разрешится. Вы в полицию звонили?

— Я и так спокойна! — сердито ответила Мари. — Звонили, конечно! Еще как звонили! Они нам велели ждать три дня!

— Ладно. Где Уэнди?

— У себя, спит. Она две ночи не спала.

— Переживала?

— Вторую ночь переживала, а первую — доделывала заказ Лаундблума. Тебя нет, Ала нет, кто-то же должен был этим заниматься… Всяко не я, с моим медицинским образованием. Кстати, Лаундблум заказ забрал, остаток отдал, все в порядке. Сперва сомневался, что приходится иметь дело с женщиной, но потом ничего.

— Хорошо… То есть ничего хорошего. Ал что-нибудь говорил перед тем, как пойти на встречу?

— Нет, как всегда — ноль. Вы же никогда нам о своих делах не рассказываете.

На сей раз в голосе Мари звучал явный упрек, замаскированный под «смирение примерной жены» (на самом-то деле Мари никогда не была ни смиренной, ни примерной, не чьей-либо женой), которое она любила демонстрировать. Эдвард только отшутился:

— Да наши дела — самая скучная вещь на свете. Лишний раз вспоминать неприятно, не то что говорить…

А в груди у него шевелилось очень пакостное предчувствие. Он помнил, о, он отлично помнил, с какими именно заказчиками Ал собирался разговаривать в его отсутствие! И отлично знал, что он собирается им отказать — они это как раз очень подробно обсуждали. И оба, для разнообразия, сошлись во мнениях: с этим народом связываться не стоило. Если Ал пропал после беседы с ними — это могло означать самое худшее. Вплоть до того, что чей-то неопознанный труп найдут по весне… Или, скорее, что кого-то как раз сейчас держат в каких-нибудь застенках, допрашивая с пристрастием… но почему тогда еще не добрались до девочек?

— К вам никто странный не приходил? — спросил Эд.

— Только молочник в красных ботинках. С женой поссорился, вот она и отомстила — выкрасила обувь.

Эдвард против воли улыбнулся. В этом вся Мари — чем больше переживает сама, тем больше пытается поднять настроение другим.

— И к Теду в школе никто не приближался?

— Он не говорил… А вообще, не знаю, может быть, Уэнди и говорил, но мне — нет. У меня на работе тоже все тихо, — ответила она на невысказанный вопрос. — И у моих родителей.

И тут на столике в прихожей зазвонил телефон.

Эд подскочил к нему, опередив Мари, и схватил трубку.

— Алло?!

— Это мастерская Хайдериха и Мэтьюза? — спросил голос Ала.

— Ал! — Эдвард чуть было не завопил в трубку, но сдержался в последний момент. — Ты где?! С тобой все в порядке?! Ты чего девчонок напугал?! Я только приехал, а они…

— Слава богу! — ахнула позади Эдварда Мари.

— Потом, — перебил голос, — все потом. Все объясню. Такое дело… я сейчас в полицейском участке. Меня тут замели за бродяжничество, — смешок. — Сможешь приехать с моими документами?

— Само собой… — Эдвард удивленно моргнул. — Постой, а где ты был два дня? И почему вдруг в полиции…

— Потом, — собеседник ему даже не дал договорить. — Честное слово, я все расскажу. Ты приезжай пока. Двадцать третий участок.

— Ладно, а скажи…

Но трубку уже повесили.

— Девушка! — крикнул Эдвард. — Откуда был звонок?

— Из двадцать третьего полицейского участка, не слышали, что ли?.. — сердито сказал женский голос, и со щелчком аппарат разъединился.

— Он в полиции, — сказал Эдвард, задумчиво разглядывая телефон.

— Как? — удивленно спросила Мари. — Чтобы Альфонс что-то натворил?.. Не верю.

— Арестован за бродяжничество — так он сказал. И просил привезти документы. Пообещал рассказать подробности позже.

— Тогда я пошла будить Уэнди. Пусть радуется и ищет документы. Кстати, она наверняка захочет с тобой поехать, так что выводи драндулет из гаража. И… я бы тебе советовала еще пару бутербродов съесть. И с собой прихватить. Что-то мне подсказывает, что ты со вчерашнего дня не ел, да и Ал, скорее всего, тоже.

— Обижаешь, свет души моей, — весело заметил Эдвард, — как раз ел. Чашечку кофе в одной кафешке с утра.

— Невыразимо питательно, — фыркнула Мари.

И начала подниматься вверх по лестнице.

— А где Тед? — запоздало спросил Эдвард.

— В школе, конечно, где же еще… Кстати, вот! Заедете на обратном пути туда, пусть Ал передаст ему через учителей, что нашелся. Он тоже переживал.

— Без тебя бы мы не сообразили.

— Разумеется, — невозмутимо ответила Мари. — Куда вам, гениям, без обыкновенного здравомыслящего человека.

…Впрочем, никого будить Мари не пришлось: едва она взялась за ручку двери, как та распахнулась сама собой. Уэнди стояла на пороге, уже полностью одетая и явно готовая к выходу. В руках она держала сумочку с документами.

— Я готова, — объявила она напряженным тоном.

— Ты все слышала? — спросила Мари. — Ничего объяснять не надо?

— Надо, но объяснять должна не ты, а этот… где его только черти носили! — Уэнди сердито поджала губы. — Разумеется, я все слышала! Эдвард, как всегда, орал как полоумный.

— Замечательно, — мягко сказала Мари. — Паспорт не забыла?

— Взяла, — Уэнди похлопала по сумочке на боку и сломя голову, будто школьница, слетела вниз по лестнице.

Мари устало потерла лоб, и подумала, что самое время ей упасть на кровать и отключиться ненадолго, благо, на службу сегодня не надо (Мари работала три дня в неделю в городской больнице). Она не сказала об этом Эдварду, чтобы зря не волновать, но и Мари тоже две ночи не спала. Зато Эдвард вернулся наконец-то, и Альфонс нашелся, так что с ней все будет в порядке… С ними со всеми все будет в порядке… ей только надо выспаться. Определенно, выспаться, а то она упадет прямо в коридоре…

Только прежде чем спать, надо взять другой пиджак, спуститься с ним вниз и напомнить Эдварду, чтобы переоделся. Кажется, на рукаве она видела у него пятно солярки.

..Большую часть пути до двадцать третьего участка Эдвард и Уэнди проехали без единого слова. Уэндино молчание было мрачным и крайне многообещающим. Эдварду под ее взглядом хотелось съежиться, хотя он-то уж точно не был ни в чем виноват. В общем, он очень сочувствовал другу, которому должно было достаться по первое число.

Нет, ну действительно, куда он делся из дома на два дня?.. Альфонс был не из тех людей, которые способны отправиться в запой или там загул или оба вместе вот так, ни за что ни про что. Опять же, заказчики эти… век бы о них не слышать. Альфонс что-то такое мельком обмолвился, будто этих людей на него вывел его брат… А от Рейнхарда Гайдриха ничего хорошего ожидать в любом случае не приходилось.

Ну ладно, вот сейчас они его увидят, и он им все объяснит…

— Знаешь, я боюсь, — вдруг сказала Уэнди.

— Все-все, снижаю скорость, — произнес Эдвард, передвигая рычаг.

— Господи, да едь как хочешь! — с раздражением отозвалась она. — Я другого боюсь… вот приезжаем мы к участку, а он взорван! Или еще что-нибудь… И Ала там нет. Или это не Ал, а кто-нибудь еще. Знаешь, как в кошмарах бывает. Я так перенервничала последние дни…

— Не дай бог, — сердито сказал Эдвард. — Наверняка что-нибудь простое, и вы с Мари зря волновались. Может быть, надо было срочно куда-то выехать с заказчиками, а позвонить он не успел или телеграмму дал, а она потерялась… ну, мало ли. А ты вечно все преувеличиваешь.

— А ты вечно все преуменьшаешь.

— Плакса ты, вот ты кто.

— А ты задира.

После этого бредового диалога, живо напомнившего Эдварду их ссоры в те баснословные времена, когда они вдвоем носились наперегонки по анфиладам комнат в фамильном особняке Честертонов, обоим явственно полегчало.

— Все будет в порядке, сестренка, — мягко сказал Эдвард.

— Надеюсь, — Уэнди сжала ладони между колен и ссутулилась, как растерянный ребенок. — Надеюсь…

Увы — все оказалось совсем не в порядке. Это выяснилось сразу же, как только Эдвард, оставив Уэнди в машине («Посиди лучше тут, я мигом»), поднялся по ступеням в полицейский участок и подошел к стойке дежурного. Человек, который ожидал его, сидя на диванчике в участке под охраной бдительного молодого констебля, вовсе не был Альфонсом Хайдерихом.

Правда, при ближайшем рассмотрении он оказался весьма похож на Эдвардова друга: так могли бы быть похожи братья, так старая фотокарточка похожа на оригинал. Черты лица почти — или даже совсем — такие же, но, во-первых, человек был значительно шире в плечах да и вообще, отличался сложением, скорее, атлетическим. Худой, жилистый Альфонс уместился бы в нем полтора раза, если не два. Во-вторых, у человека была борода — короткая, но все же никак не двухдневная щетина. В-третьих, волосы у человека были несколько темнее, а глаза светло-карие, а не голубые. И, в-четвертых, он был лет на пять моложе.

Эдвард чуть было не заорал возмущенно: «Что это вы со мной шутки шутите!» — но странный тип махнул ему рукой и приветливо сказал:

— Здравствуй, Эдвард. Как там Уэнди поживает?

Голос был точно Альфонсов. Как по телефону.

И тут до Эдварда начало смутно что-то доходить.

— Замечательно. Мммм… как там погода в Шамбале?

— Хорошая. А у вас опять дожди?

— Да. Тяжелая погода для путешествий.

— И не говори. Добирался с приключениями.

Что с приключениями, это точно. Это по нему видно. Теперь ясно, почему его забрали за бродяжничество.

Во-первых, одежда человека, выдававшего себя за Альфонса, была порядком грязной и изорванной, как будто в ней по катакомбам лазали. И еще в какой-то гадости искупались: непонятные розовые пятна. Эдвард затруднился бы сказать так сразу, что за субстанция могла бы такие оставить. Кондитерский крем?.. Кроме того, покрой этой одежды изначально, вероятно, был несколько странным. Особенно ботинки. Ботинки вообще совершенно несуразные, Эдвард никогда таких не видел: на толстой рифленой подошве, высокие. Не то ботинки, не то сапоги.

Во-вторых, под глазом у человека красовался свежий синяк, одна щека расцарапана, руки… ну, костяшки пальцев сбиты… М-да, только татуировки злодейской не хватает.

«Когда мы встретились в том странном месте, — подумал Эдвард несколько отстраненно, — где был золотой свет и врата, он тоже выглядел весьма потрепанным. Только тогда ему было 12 лет. И я принял его за Ала… Ах да, его тоже зовут Ал. Альфонс Элрик, потому что он младший брат моего альтер-эго, который два года прожил в нашем мире».

И что, Хайдерих тоже там сидит, у этих врат, как сам Эдвард в тот раз?

Все это пронеслось в голове у Эдварда, пока он машинально показывал полицейскому документы (фотокарточка сгодилась), пока они — он и пришелец — подписывали бумаги. А когда они вышли из участка и направились к машине, Эдвард спросил:

— Тебя зовут Альфонс Элрик, я ничего не путаю?

— Ничего. Не возражаешь, что я сразу к тебе на «ты» обратился?.. Понимаешь, это надо было для того, чтобы полицейские не сомневались, что я действительно твой друг.

— Боже, как я переживу такое нарушение правил этикета! — ядовито отозвался Эдвард. — Потом, семнадцать лет назад мы были на «ты», если мне память не изменяет.

— Не изменяет.

— Ну и? Что там у вас, в параллельном мире, на сей раз стряслось?

— Заговор, опыты над людьми, взрыв неизвестной субстанции. Думаю, в результате этого взрыва выделилось огромное количество естественной энергии трансмутации, с помощью которой я сумел оказаться здесь. Как на гребне волны.

— Замечательно. Ребята, вы всегда так развлекаетесь?.. А теперь, может быть, придумаешь, как нормально объяснить это фрау Хайдерих?

Пришелец остановился как вкопанный.

— Это мисс Уэнди Честертон? — спросил он почти с ужасом.

— Она самая. Кстати, она в машине. И она нас увидела.

Уэнди не просто их увидела — она даже что-то (или все) поняла. Потому что она выскочила из машины — хлопнула дверца — и с совершенно безумными глазами бросилась к ним навстречу.

— Куда ты дел моего мужа?! — закричала она на Альфонса.

Криком она, впрочем, не ограничилась: заехала ему в челюсть кулаком. Никто никогда не учил Уэнди драться, однако рука, закаленная упорным трудом на ниве приборостроения, у нее была тяжелая, а удар она нанесла от души. Альфонс Элрик покачнулся и сел прямо на брусчатый тротуар, держась за лицо рукой.

— Простите меня, Уэнди, — тихо сказал он. — Честное слово, я не хотел.

* * *

Поезд волочился нестерпимо медленно. Впрочем, по мнению Эдварда, абсолютно все виды транспорта ездили недостаточно быстро. С другой стороны, может быть, это и к лучшему… можно, например, выспаться, или почитать какие-нибудь отчеты… в общем, делать то, на что обычно не хватает времени.

Первый пункт этой насыщенной программы Эдвард уже реализовал. Сказать честно, он нормально спал первый раз за много… много недель. Последнее время ему удавалось заснуть только со снотворным, или уже когда он уставал настолько, что просто валился с ног. А сегодня сон пришел сам. Наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки. Наконец-то появится возможность что-то узнать об убийцах Ала.

..Вот уже месяц Эдвард плотно занимался делом эсеров, вбухивая в него почти всю свою энергию (всю не получалось: руководство отделом тоже отнимало очень много сил, хотя Эдвард и перевалил на своего заместителя все, что только можно). И никакой отдачи. Правда, он потерял непозволительно много времени, когда валялся в госпитале, выздоравливая после ранений. С левой руки лубок сняли только недавно… ну, слава богу, хоть хорошо срослась и больше его не беспокоила. Правая нога, хоть и была повреждена меньше, срослась хуже, и теперь после долгой ходьбы начинала противно ныть. Равно как и по другим случаям. «Теперь у меня не две конечности, предсказывающие погоду, а три, — мрачно шутил Эдвард. — Было бы четыре, был бы ходячим барометром».

В общем, какие-то остатки той, внешней организации, в которую Эдвард пытался войти, отловить удалось. Но настоящее, тщательно законспирированное и профессионально организованное, подполье просочилось водой в песок. Жозефину Варди и вовсе обнаружить не удалось. Как выяснилось, жители многих деревень видели «странную штуку в небе», однако особого значения не придали — решили, что вечер пятницы дает о себе знать. Кроме того, «штуку» эту описывали по-разному. Нашлись те, кто говорил, что она летела на запад, однако объявилось двое или более свидетелей, которые сказали, что штука упала в озеро Медвежье к востоку от Маринбурга, где и затонула — только круги по воде и дохлая рыба.

Специальная лаборатория в Столице, главой которой по настоянию Эдварда поставили Флетчера Трингама, занималась исследованием проблем телепатии в срочном порядке, но значительных успехов пока тоже не видно. Впрочем, не далее, как сегодня вечером Флетчер звонил, договорился о встрече на завтра… мол, есть предварительные результаты. Встречу придется отменить… некстати, совершенно некстати.

Мальчиков Михаэля и Петера удалось таки привести в порядок — во всяком случае, идиотами они не стали. Однако о том, что с ними происходило на базе эсеров, они не могли вспомнить ничего значительного. Препарат, который им вкололи, оказался из секретных военных разработок — чего и стоило ожидать. Эдвард вспомнил, как Мустанга всего перекосило, когда Эдвард в своем докладе дошел до этого пункта, и фюрер коротко бросил: «Интересно, чего эти эсеры НЕ знали? На каком я боку ночью сплю?!» «Где ты хранишь стратегическую банку с растворимым кофе», — зло ответил Эдвард. «А откуда ты знаешь, что она у меня есть?» — насторожился Мустанг. «Мозгами пользуюсь».

На самом деле, про «стратегическую банку с кофе» Эдварду когда-то рассказал Ал, а Алу, в свою очередь, поведал о ней секретарь фюрера Филипс. Филипс тоже не знал, где она хранится, знал только, что она есть, и что будто бы это «счастливая» банка, сохранившаяся у Мустанга с академических времен, и подсыпает он туда традиционно только самый дешевый кофе.

Эдвард устало потер лоб, посмотрел за окно, где садилось рыжее солнце. Поскорее бы уже приехать. Майерс, министр, конечно, будет рычать и топать ногами, что Эдвард сорвался с места… ну и хрен. Все равно все знают, что МЧС — особое министерство, а Особый отдел, который возглавляет Эдвард — особый в квадрате. Подчинен лично фюреру.

— Скажите, что за город этот Нэшвил? — вдруг подала голос помощница Эдварда.

До сих пор она сидела молча, не желая, видимо, мешать его размышлениям, но, очевидно, два часа в полной тишине — для нее стало многовато.

— Я там давно не был, — пожал плечами Эдвард. — Раньше был — дыра дырой. Но с тех пор почти двадцать лет прошло.

— А…

— Кстати, Элисия, ты успела хоть матери позвонить до отъезда?

— Конечно. Спасибо, Эдвард, — девушка улыбнулась. Улыбка у нее была материнская, а глаза, умные, проницательные — отцовские. Эдвард изрядно колебался, когда три года назад миссис Хьюз попросила взять ее дочь в свою «команду». Просьба к нему была своеобразным внутрисемейным компромиссом: Элисия настаивала на том, что непременно хочет в действующую армию, а мать, естественно, об этом не желала и слышать. Ну и в результате — Академия Внутренней Службы и назначение в МЧС. Эдвард слегка опасался, не будет ли обвинений в кумовстве, но по зрелому размышлению решил плюнуть — и не прогадал. Адъютантом Элисия оказалась незаменимым: спокойная, цепкая, надежная. К тому же с совершенно лучезарным характером. Все работники Особого отдела на нее буквально молились.

Вот, скажем, был случай…

Так… Надо заняться делом. Эдвард уже знал за собой появившуюся последние два месяца страсть к воспоминаниям — и знал, что их надо опасаться, как огня. Потом. В другой раз. Позже.

— Элисия, ты с собой захватила отчеты Кингсли и Паоло?

— Захватила, — она кивнула. — Так и думала, что вы захотите их просмотреть. Только здесь свет плохой.

— На зрение я пока не жалуюсь. Давай-ка их сюда.

На зрение он действительно не жаловался: даже удивительно, если учесть, что всю молодость только и делал, что читал книги при первой же удобной (и неудобной) возможности.

Элисия достала из-под скамейки объемистую сумку и вытащила оттуда две картонные папки. Одну толстую — педанта Кингсли; другую, еще толще, Кармен Паоло. Последняя, лучшая Эдвардова оперативница, терпеть не могла и не любила писать отчеты, а посему ее доклад всегда изобиловал необработанными статистическими данными, кучей неразобранных фотографий и тому подобным. Можно было ругать ее и делать хоть по три выговора в квартал — как об стенку горох. Впрочем, результат всегда выдавала стопроцентный.

..Когда-то лучшими в отделе считались они с Алом. И втыки за неаккуратность получали по полной программе (особенно Эдвард). Потом Эдвард стал замначальника, и настрадаться от недовведенных до ума отчетов пришлось уже ему (не в последнюю очередь из-за этого он и напросился в свое время на эту миссию с эсерами). А теперь, вот уже три недели, Эдвард был начальником отдела (хотя, по всей логике, его после такого потрясающего провала полагалось бы разжаловать в рядовые… а с другой стороны — документы достал? Организацию прижал?.. Ну, национальный герой, как всегда… выть хочется от такого героизма). И о самостоятельных эскападах ему, видимо, предстояло забыть. Уволиться, что ли, и заняться свободным художеством? Вот хоть детективное агентство открыть…

Только зачем?.. Какой смысл, на самом-то деле?

Ладно, отчет. Думай об отчете. Вот он, пожалуйста, черные буковки на белом фоне… «Протокол исследования места происшествия…» Епрст! Опять!

— Элисия, пометьте, пожалуйста, послать инспектора Кингсли на недельные языковые курсы. Если не пойдет — оштрафуйте.

— Хорошо, — Элисия послушно черкнула что-то в своем блокноте.

Эдвард углубился в работу. Он не обращал больше внимания не на закат за окнами, не на темноту, которая своевольно вошла в купе через квадратное окно и расположилась, как у себя дома… не отреагировал, даже когда Элисия включила свет, только промычал что-то одобрительно. Часа за два он продрался сквозь отчет Кингсли, еще часа два разбирался с отчетом Паоло. После чего пришел в хорошее расположение духа, даже начал насвистывать.

Элисия тем временем читала маленькую книжечку в газетной обложке. Книжка представляла из себя дамский роман на кретском, но, если бы Эдвард спросил, Элисия не моргнув глазом ответила бы, что знакомится с новыми положениями оформления документации. Она очень тщательно поддерживала свое реноме идеального работника, а кретского Эдвард все равно не знал.

— Лихо, — сказал он Элисии, когда закончил. — Девочка молодец. Если бы еще имела хоть минимальное уважение к начальству — цены бы ей не было.

Элисия улыбнулась, но улыбку спрятала за книжку. Ей прекрасно была известна цена этих слов из уст Эдварда.

— Надо будет рассказать Алу, когда вернемся, пусть посмеется… — так же весело продолжил Эдвард и осекся.

И улыбка Элисии погасла.

— Извините… — Эдвард положил бумаги на сиденье, встал, и вышел из купе в коридор.

— Я соберу листы? — спросила Элисия вдогонку. — Мы через двадцать минут прибываем.

— Конечно, — ответил Эдвард негромко. — Конечно, соберите.

Когда Элисия через пятнадцать минут вышла в коридор, Эдвард стоял у окна, руки в карманах, и мрачно глядел куда-то в темноту. Взгляд его был холоден. Она знала, что он так и простоял все это время, не меняя ни позы, ни выражения лица.

Элисия против воли вспомнила маленькую девочку, которая при каждом звонке бежала к входным дверям: «Это папа!» Ведь звонок звенел так знакомо, и так знакомо поскрипывало крыльцо под весом пришедшего… конечно, это должен был быть он, иначе просто не могло быть… те похороны — всего лишь недоразумение, ее отец ни за что не улегся бы спокойно в каком-то дурацком гробу!

Но двери открывались — а за ними каждый раз оказывались совсем не те люди. В конце концов, мама сменила дверной звонок.

Разумеется, в два часа ночи платформа станции Нэшвилла была тиха и пустынна. Поезд стоял здесь всего лишь несколько минут: достаточно, чтобы подхватить пару-тройку пассажиров, буде таковые случаться. Ну или позволить кому-нибудь сойти.

В этот раз новых пассажиров не было, а сходили только Эдвард с Элисией. Поезд начал двигаться едва ли не тут же, как они ступили на перрон, и, не успели они оглянуться, как остались на станции в полном одиночестве — только горело желтое окошко в домике сторожа. Перрон представлял собой просто бетонную площадку с маленьким зданием вокзала. По ту сторону рельсов темнела молчаливая стена леса. С запада синюю высь неба изломанной темной линией прорезали горы, на востоке местность понижалась, и видно было очень далеко — железная дорога поблескивала между холмов рукотворной змеей. Осенняя влажная прохлада унесла запах нагретых рельсов — и тишина. Даже сверчок не поет. Осень уже, все сверчки спрятались на зиму. Или передохли — черт знает, что с ними перед морозами случается.

— Нас должны были встретить? — спросила Элисия.

— По крайней мере, я давал такие инструкции, — сухо ответил Эдвард. — Если меня, конечно, поняли правильно.

— Может быть, опоздали?

— Может быть. Подождем немного.

Прошло минут пять, однако никто не появлялся. Эдвард почувствовал, что начинает ощутимо мерзнуть. Черт бы подрал этот северный климат! В Столице осень еще совсем не давала о себе знать… А тут — каких-то семь часов на поезде, и уже…

В конце концов из домика вышел дежурный по станции, подошел к ним, держа в руках фонарь, и подслеповато сощурился.

— В чем дело, господа? — спросил он. — Вас кто-то не встретил? Нужна помощь?

— Спасибо, мы сами, — ответил Эдвард. — Насколько я помню, отсюда до Нэшвилла километра два?

— Больше, километра три будет, — покачал головой старик. — Днем минут за двадцать дойти можно. Но ночью… тут и волки водятся, между прочим. И холодно. Вон, девушка-то только в пиджачке…

— Спасибо, дедушка, я закаленная, — улыбнулась Элисия.

— А вы к кому, если не секрет? — спросил дежурный. — А то я тут всех знаю…

Эдвард секунду поколебался, потом сказал несколько небрежно:

— Да я к родственнице. Она в Нэшвилле доктором работает, может, слышали?

— А, как же, знаю, знаю! — оживился старик. — Варди фамилия у нее. Она мне уколы от радикулита ставила. Конечно, докторше такого доверия нет, как доктору… вон, у нас раньше Смитсон работал, так вон то был мужик… Она, правда, тоже ничего. Тут у нас обвал был с месяц назад, так хорошо держалась… Раненых потом еще поездом отправляли, я помню.

— А в последнее время с ней ничего не случалось необычного, не знаете? — поинтересовался Эдвард. — Может быть, буквально сегодня?..

Старик поджал губы.

— Да нет вроде, — неуверенно сказал он. — С чего бы с ней что-то случалось?.. Ну, говорят, парнишку сегодня все искали какого-то, только это с докторшей вроде бы не связано. Нашли, не нашли — пока не знаю. А вы, собственно, ей кто будете?

— Да так, — Эдвард неопределенно махнул рукой. — Дальний родственник. Ладно, мы пойдем. Значит, хорошая дорога, говорите?

— Хорошая, хорошая! Грузовики спокойно едут. Только лес кругом, мало ли… Я бы вам не советовал. Места, конечно, не безлюдные, но всякое бывало.

Эдвард потер подбородок. Разумеется, весьма маловероятно, чтобы злоумышленник, нападавший на Мари Варди, разнюхал об их прибытии, и устроил засаду, предварительно устранив шерифа. Однако полностью сбрасывать такое положение дел со счета не стоило. Кто его знает, может быть, эти преступники сюда уже целой бандой понаехали? Так что, ночевать на станции, а идти в Нэшвилл утром? А вдруг за ночь что-то случится? Зря он, что ли, спешил?

Или все-таки идти через лес, рискуя нарваться на засаду?

С другой стороны… ну, засада. Вряд ли их тут десять человек с пулеметами. Если соблюсти определенную осторожность…

Но Элисию надо все-таки оставить на станции.

Вдруг в ночной тишине Эдвард явственно услышал шум мотора, и в сквозные окна станции они увидели желтый отблеск фар. Мотор стих, хлопнула дверца, послышался оглушительный топот шагов (тот, кто бежал, определенно носил тяжелые сапоги), и на перрон, придерживая рукой форменную кепку, выскочил двухметровый румяный детина. Он суматошно оглянулся, заметил Эдварда, подбежал к нему и встал навытяжку (Эдвард сразу же почувствовал крайнее раздражение):

— Подполковник Элрик?

— Он самый, — Эдвард не стал добавлять «в отставке». Его должность в МЧС соответствовала куда более высокому званию, чем подполковник.

— Старший сержант Гордон. Мне поручили вас встретить и в город отвезти, значит.

— Почему опоздали, сержант?

— Так это… — детина замялся. — Пацана ж нашли. Майкла. Которого искали. Вот недавно. В яме нашли, мозги сотрясенные. Докторша его сейчас откачивает. Так что это самое… вот.

— В машину, — распорядился Эдвард. — И побыстрее. Я сам поведу.

— Шеф, вы не знаете дороги, — тихо сказала ему Элисия. — Может, лучше пусть поведет сержант?

Эдвард чуть поморщился.

— Да, пожалуй, вы правы.

Машина была старенькой, но ухоженной, и скорость сразу же набрала неплохую. В желтом свете фар мелькали стволы деревьев, как будто выныривающие из темноты, гравий бежал под колеса. Сержант, оказавшийся очевидцем событий (как раз он и нашел мальчика), рассказывал:

— Ну так, значит, это… мы ж его искали до темноты. И туда, и сюда… Я мимо того карьера, где щебень рыли года три назад, уже раз десять проходил, и тут что-то дернуло меня: ну-ка, дай спущусь, проверю… уже от отчаяния, наверное… Спускаюсь — а тропинка там крутая такая, вот-вот нае… простите, мисс…

— Ничего, — ответила Элисия.

— Продолжайте, — сказал Эдвард.

— Ну вот, тропинка там такая, что шею сломаешь, как нефиг делать. Я там это, значит, уже совсем почти спустился, и тут слышу, как вроде стонет кто-то. Ну я как ломанусь — и последние метра три на за… пятой точке, чуть штаны не порвал. А там под козырьком таким каменным, чтобы сверху, значит, не видно было, мальчонка лежит, Майкл, значит, вдовы Смит сынок, в крови весь… Я его вытащить хотел, а потом думаю: а ну как трогать нельзя? Кто там знает, что у него переломано? Я в деревню, за докторшей… Ну как еще мы второй раз шею не сломали, когда наново в этот карьер лезли: докторша, шериф, еще Кит, хозяин гостиницы… А мальчик в сознание пришел. Вроде того. Бредил, правда, больше. Докторша его так вроде поспрашивала, пощупала, потом голову его долго щупала, и велела Киту его нести. Ну, пока он нес, мы с шерифом там все осмотрели, что да как… короче, парня в карьер просто столкнули без затей, похоже… а потом, скорее всего, кто-то вот так же, как мы, по тропинке спустился, и его под козырек — того, запихал… может, решил, что дохлый уже, может просто убивать не хотел. Хотя как не хотел?.. По всему выходит, что паренек должен был знать, кто докторшу-то убить пытался…Ну, в общем, только мы с шерифом до участка добрались, он и вспомнил, что докторша ему говорила, что вы ж должны приехать! И послал меня, значит. Встречать. Еще машина, как на грех, заводиться не хотела… Мы тут подумали, уж не диверсия ли… а это просто еще бензина в баке не оказалось, пока заливали, то, се…

— Ясно, — прервал Эдвард его излияния, — спасибо, сержант. Мы, я так понимаю, уже приехали?

Свет фар как раз выхватил из темноты дощатые домики окраин.

— Да, типа того… сейчас как раз в участок…

— В участок меня не надо. Давайте к докторше. В поликлинику вашу. Она как раз там должна мальчика оперировать, если я правильно понял?

— Точно так. Только шериф велел…

— Мне не важно, что вам велел шериф. Я велел в поликлинику.

Сержант послушно завернул куда-то в проулок. Попетляв немного, он остановил машину около каменного — для разнообразия — двухэтажного дома. Во всех окнах первого этажа горел свет.

Эдвард буквально выскочил из машины, взлетел на крыльцо. Толкнув дверь, он оказался сразу в том помещении, что, по-видимому, служило приемной поликлиники. Здесь стоял маленький кожаный диванчик, а на стене висело три плаката: один о пользе чистки зубов (почти такой же украшал стену у врача в Ризенбурге во времена Эдвардова детства), другой — о прививках, третий — со стишком про гигиену. Вроде «Надо, надо умываться». Как раз под этим плакатом сидела на диванчике и плакала женщина лет сорока. «Вдова Смит», решил про себя Эдвард. Она не обратила на Эдварда никакого внимания, полностью поглощенная своим горем.

Сам же Эдвард через всю приемную рванул к белой двери, не помеченной никакими табличками (действительно, зачем таблички, если в Нэшвилле всего один врач?), распахнул ее…

— Стойте! — крикнула женщина позади него. — Там же операция!

Эдвард и сам уже понял, что там операция, и, пораженный, замер на пороге. Уж на что он повидал в жизни самых страшный картин, — и во время войны, и до нее, — но, то что он увидел теперь, пробудило в нем ужаснейшие детские кошмары и комплексы. Воистину, от такого зрелища только и могла замереть кровь в жилах. Захотелось заскулить и спрятать голову под одеяло.

«И вот эту… эту… я ехал спасать… — мелькнула у него в голове паническая мысль. — Это всех остальных надо спасать! От нее! Достойная родственница Жозефины Варди!»

Чуть в стороне от входа — но, тем не менее, с порога открывался прекрасный обзор, — стояло зубоврачебное кресло. Ужасный, ужасный агрегат, сам по себе не могущий вызывать ничего кроме дрожи в коленках. Сейчас с креслом были проделаны какие-то модификации, в результате чего оно приняло горизонтальное положение. На кресле лицом вниз лежал человек. Вместо головы у него была гора окровавленных салфеток… Нет. Просто голова его была покрыта окровавленными салфетками. Они оставляли открытыми только небольшое пространство на макушке, где что-то сахарно белело… «Череп!» — понял Эдвард. Кусок скальпа был отогнут и закреплен ланцетом, который торчал из раны неуместно бодро, словно кошачий хвост. Возле этой импровизированной койки стоял, согнувшись, еще один двухметровый здоровяк, вроде сержанта Гордона (да что их, специально, что ли, здесь выращивают на потребу некоторым комплексам?!) и блевал в тазик. И понятно, от такого заблюешь, хоть ты трижды косая сажень в плечах… Потому что самая страшная часть этой живой картины — это две женщины в белых халатах, которые стояли с той стороны от кресла, где располагалась подставка с осветителем и шунты. Эдвард скорее догадался, чем узнал, что одна из них Мари (они обе были в масках и хирургических шапочках). И Мари держала в руках сверло от зубоврачебной машины. Сверло работало! Оно жужжало!

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить — Мари собирается сверлить голову несчастного. Ну и дела здесь творятся!

Эдварду захотелось испустить дикий вопль и бежать отсюда за тридевять земель. Он всегда, всегда знал, что люди, который сверлят людям зубы, — настоящие психи! Да! Они все монстры, ужасные монстры, и от них нет спасения!

— Что вы делаете?! — Эдвард умудрился выговорить это почти спокойно, командирским тоном, с минимальными нотками истерии. — Немедленно остановитесь!

— Естественно, остановлюсь! — недовольно сказала Мари. Голос ее был приглушен марлевой повязкой, но интонация была вполне различима. — Потому что мне нужно, чтобы кто-то держал голову! Ну-ка, вот вы и подержите. Идите сюда, — последнее было произнесено таким повелительным тоном, что Эдвард против воли чуть было не сделал шаг вперед. Надо же, какие талантики! В прошлый раз он за Мари подобного не заметил.

— Какого черта?!

— Такого! — резко ответила женщина. — Быстро сюда, ассистируйте! Что он, три часа с открытым черепом должен валяться?! Давайте быстро! Держите его голову крепко, чтобы он не ей дернул, ясно вам?! И дверь за собой закройте.

Эдвард коротко, но емко ругнулся, однако послушно подошел, куда сказали, отпихнув плечом совершенно зеленого здоровяка. Ему уже стало ясно, что здесь происходит не нашествие инопланетян («Им нужен наш мозг!»), а действительно всего-навсего хирургическая операция. Хотя, признаться, такое применение и без того жуткого зубоврачебного инструмента вгоняло в дрожь. «Что б я! Еще раз! Пошел! К зубному!», подумал Эдвард, опускаясь на колени у изголовья кресла.

— Берите голову под салфетками, — сказала Мари, — у меня тут стерильность.

Эдвард кивнул и сделал, как велено. Он встретился глазами с глазами мальчика… рыжий такой малец, наверное, веснушчатый по весне… взгляд у того был мутный, остановившийся, хотя он явно был в сознании. Типичный взгляд не жильца… Эдвард их достаточно повидал.

— Мари, что с ним?

— Внутричерепное кровоизлияние! Не отвлекайте меня, — Мари наклонилась к уху пациента — Так, Майкл, скажи, что ты видишь?

— Свет…. Тень и свет… — Нижнее веко правого глаза затрепетало, но зрачки остались неподвижны —.. почему тут так мало места…ветер… перед глазами…

— Сейчас все будет в порядке, — пообещала Мари, но мальчик, казалось, не среагировал.

Она поднесла вращающееся сверло к голове парня. Эдвард зажмурился, чувствуя, что если этого не сделает, его тоже стошнит. Мозг — это святое. Пересадка автопротезов выглядела детскими игрушками… Потом, оказывается, гораздо легче — если тут применимо это слово — мучиться самому, чем смотреть, как мучаются другие. Мальчик мелко дрожал — Эдвард это чувствовал, поэтому приходилось очень крепко держать его голову. «Спокойно, парень», — процедил он сквозь зубы, обращаясь то ли к нему, то ли к самому себе. Амплуа ассистента при операции было для Эдварда совершенно внове.

«Балда, — успело еще подуматься за какую-то секунду, — надо было просто алхимией опоры из пола вырастить!» Он хотел было уже сообщить Мари эту идею, как тут жужжание моторчика смолкло, и Эдвард услышал радостный, даже какой-то девчоночий возглас Мари:

— О-па! Как хорошо попала! Прямо с первого раза!

«Что, уже все?! Она что, еще сверлила бы, если б не попала?!» — в ужасе подумал Эдвард.

— Ну вот и все! — почти проворковала Мари. — Сейчас еще секундочку, и будем зашивать… Насос, сестра!

«Какой насос?!» — в панике подумал Эдвард, и против воли распахнул глаза.

И увидел, что Мари держит в руках резиновую «грушу» с длинным носиком, из которого торчал шланг и игла, и собирается засунуть эту иглу куда-то в череп… ну, туда, где она просверлила… а маска у нее заляпана кровью! Ни черта себе! Откуда взялась кровь?! Из черепа хлынула?! По всему видать, что так…

Мари действовала насосом очень быстро, буквально несколько секунд. Потом передала грушу медсестре.

— Майкл! — Мари быстро обошла стол, встала на колени перед изголовьем кресла — Майкл, ты узнаешь меня?

— Тетя… Мари…

Взгляд перестал быть неживым, мальчик смотрел на врача, потом медленно перевел взгляд на Эдварда.

— А вы… кто?..

— Отлично! — Мари одним движением подхватилась с пола, держа руки на весу. — Сестра! Иглу и нить!..

— А вы… дырку заделывать не будете? — сглотнув, спросил Эдвард. Он почувствовал, что сам бы не прочь воспользоваться тазиком.

— Почему не буду? — удивилась Мари. — Вот же, зашиваю…

— То есть в черепе…

— А зачем ее заделывать?.. — Мари произнесла совсем радостно, как будто даже навеселе. — Ничего страшного, ну будет ма-аленькая дырочка… Зато отмазка! Мать ругает, что плохо учишься — голова мол, дырявая, — а ты ей: а и вправду дырявая!

«Не фига себе шуточки у врачей! — подумал Эдвард. — Тест на черноту юмора входит в госэкзамен?!»

— Ну вот и все, — удовлетворенно сказала Мари через несколько секунд. — Финита ля комедия. До свадьбы заживет, как говорится.

— Что, я могу идти домой? — робко подал голос Майкл.

— Ты можешь лежать, — сурово сказала Мари. — И приходить в себя. А потом можешь еще лежать. И спать. И так дня три, как минимум. И не надейся, что я выпущу тебя раньше… Кстати, Эдвард, а вы можете уже Майкла отпустить…

Мари сидела в кабинете шерифа и наблюдала, как инспектор Элрик ходит из угла в угол, аки тигр в клетке. Маленький такой тигр, но оттого не менее опасный. Глаза у девушки слипались, и больше всего на свете она хотела упасть прямо на пол, свернуться калачиком, и, не обращая внимания на условности и всякие мелочи вроде грязных половиц, придавить часиков двадцать. И когда она успела так устать?.. Вроде бы этой ночью выспалась…

Да… как говаривал их физик, «давайте посчитаем вместе». Сначала на нее напал убийца. Потом она оказывала первую помощь Кайялу. Потом она давала показания шерифу. Потом весь Нэшвилл разыскивал Майкла.

Потом его нашли, и Мари лезла в этот дурацкий карьер… Да, хорошо, что у мальчика, и в самом деле, позвоночник был не сломан. Но, когда с трудом удалось привести его в себя (на нашатырь он не реагировал, что сразу же Мари насторожило), то он даже не смог встать: руки и ноги мальчика, казалось, действовали совершенно отдельно от него. Голова была разбита, но череп не поврежден (насколько Мари смогла проверить). Мари почувствовала легкую панику: она была не в состоянии поставить диагноз! Ясно только, что не простое сотрясение мозга. Ребенок бредил, время уходило… Мальчик провалялся в таком состоянии на дне ямы несколько часов… Еще полтора, а то и два часа по ухабам до районной больницы — могли не довезти. Пришлось Мари, обмирая со страху, лезть аж в целых три своих неврологических справочника (молодец, не поддалась искушению бросить их еще в Столице, хоть и крайне сомневалась, что они ей понадобятся!), а потом надеяться, что она все правильно нашла, и это действительно внутричерепное кровоизлияние, а не какая-нибудь хрень, которую она в спешке просмотрела… и думать, чем заменить хирургическую фрезу, которой в комплекте, разумеется, не нашлось (хотя должна была быть! О, эти деревенские клиники!), и регулировать зубоврачебное кресло, и искать второго ассистента, и стерилизовать сверло, и успокаивать мать Майкла («Я буду делать операцию под местным наркозом… это просто и совсем почти не больно, потому что в мозгу нет нервных окончаний, и на черепе почти нет…»), и молиться богу, в которого Мари не верила, потому что стоило ей попасть иглой не туда… А тут еще этому бугаю-шахтеру, который бил себя в грудь и орал, что справится, стало худо, и Мари не знала, что делать, и ворвался инспектор Элрик… что он, наверное, о ней подумал, увидев то, что увидел! А когда игла вошла верно, и из маленького отверстия хлынула струя темной крови, Мари испытала такую дикую радость, которую не чувствовала… да, пожалуй, никогда не чувствовала. Как смертник, которого на эшафоте помиловали.

Трепанация черепа — не шутки, господа мои. Совсем не шутки. А Мари проводила ее первый раз в жизни…

Короче говоря, желание заснуть (а лучше сначала напиться, а потом заснуть), было вполне объяснимым. Но Мари держалась. Сон она еще могла себе позволить, а пьянку — ни в коем случае.

— Так значит, этот господин Штауманн, который чуть не убил Майкла… — резко произнес Эдвард.

— Господин Штауманн — приезжий журналист из Столицы, — кивнул Джефферсон. Они с Эдвардом только что закончили расспрашивать Майкла, и теперь обсуждали результаты. — Он не далее как два дня назад брал у меня интервью. Однако он должен был уехать — и уехал — еще вчера. То есть уже позавчера. Я сам провожал его на перрон. Приехал он 15-го, то есть, прожил три дня. Жил не в гостинице Дереков, а снимал комнату у Флитчей. Он со многими встречался, его многие знали, поэтому Майкл сразу поверил ему, когда он постучал к ним в окно и сказал, что в шахте завал.

— Значит, никуда он позавчера не уезжал, — подвел итог Эдвард.

— Нет, — согласно кивнул шериф. — Очевидно, сошел с поезда через станцию и вернулся назад пешком или на приготовленном транспорте. После убийства здесь он задерживаться не собирался. Одного я не возьму в толк, — шериф проницательно посмотрел на Мари, — чем доктор Варди могла так ему насолить? Такая тщательная подготовка, пусть и немного любительская…

— Понятия не имею, — устало сказала Мари. — Я его никогда не встречала. Я вообще за последние две недели никого нового в Нэшвилле не встречала.

— Это не в вашей компетенции, — отрезал Эдвард. — Тут дело государственной важности, лейтенант. В любом случае, доктора Варди я завтра же забираю с собой в Столицу, где она будет находиться под охраной МЧС.

— Понимаю, — лейтенант поморщился. — Надеюсь, нового врача нам пришлют?

— Постойте! — возмутилась Мари. — Как это — просто забирайте, и все?! А меня спросить?!

— Доктор Варди, — Эдвард Элрик смотрел как бы сквозь нее. — Мне очень жаль, но… обстоятельства того требуют. Боюсь, в Нэшвилле я просто не в состоянии обеспечить вам должную защиту. Вы же разумный человек. Вы должны понимать. Мне известно больше, чем вам, и со всей ответственностью заявляю: вам нельзя больше оставаться здесь. Одного убийцу спугнули, но они могут вернуться.

— Ну… — Мари взяла себя в руки. — Хорошо. Но я хотела бы обговорить с вами другие варианты. Не Столицу.

— А меня ни во что, полагаю, не посвятят? — спросил лейтенант. — В то, что творится на вверенном мне участке?

— Чертовски верно, шериф, — кивнул Эдвард. — Чертовски верно.

..Так и вышло, что в ту ночь поликлиника Мари была полна. Во-первых, в лазарете спали Кайял и Майкл, во-вторых, в кухне дрых сержант Гордон, честно делая вид, что охраняет, в-третьих… в-третьих, Мари, Эдвард и помощница Эдварда мисс Хьюз бодрствовали в гостиной.

— Этого Штауманна — на самом деле, конечно, его зовут иначе, — рассказывал Эдвард, — мы вычислили уже давно. Вели его самым тщательным образом. Надеялись, что он так или иначе приведет нас к нынешнему подполью. А неделю назад он пропал. Ускользнул. Вывернулся. Мы думали, он уже за границей. Потом один из агентов доложил, что видел его в Амбро-Бирс…

— Это же в десяти километрах! — ахнула Мари.

— Вот именно, — кивнул Эдвард. — Мы начали проверять, что его там интересовало. Представьте себе, как раз за минуту до того, как вы позвонили, я вспомнил о том, что вас направили именно в Нэшвилл.

— Вспомнили? — удивленно спросила Мари.

— Ну да, — кивнул он. — Сами знаете, я же наводил справки. Просто вылетело из головы совершенно. В общем, очевидно, что заговорщики вами заинтересовались. Не совсем понимаю, из-за чего… единственным мотивом может быть только то, что вы — родственница Жозефины Варди. Надо полагать, единственная оставшаяся в живых родственница.

— Вы полагаете, она решила меня убить? — пряча дрожь в голосе, спросила Мари. — Тогда почему теперь? Почему не раньше?

— Пока не знаю, — Эдвард покачал головой. — Но обязательно выясню. Быть может, она только сейчас узнала о вашем существовании. Но так или иначе, я должен защитить вас. Если вы поедете с нами…

— Я сделаю кофе, — быстро ответила Мари и встала из-за стола.

— Я не понимаю, почему вы не хотите ехать в Столицу, — устало сказал Эдвард. — Там есть все условия. Защищать вас гораздо легче.

— Вам кофе с сахаром или без? — спросила Мари.

— С сахаром, но без молока.

— А вам, мисс Хьюз?

— А мне с молоком, но без сахара, если можно.

Мари достала из ящика стола банку с растворимым кофе, насыпала в две чашки. Мисс Хьюз проследила за ее действиями.

— На меня кофе очень сильно действует, — пояснила Мари. — Глоток — и потом всю ночь не могу спать. И даже на следующий день. Поэтому я стараюсь его поменьше пить. Не бойтесь, не отравлю.

— Да нет, я тому удивляюсь, что вы кофе в письменном столе держите, — улыбнулась Элисия.

— А где его еще держать? — улыбнулась в ответ Мари. — Давняя традиция студентов-медиков. Или не только медиков… в принципе, любых студентов, наверное, кто в общежитии живет. Как видите, у меня и печка тут с чайником, чтобы на кухню лишний раз не ходить.

-..А если вы боитесь, что вас найдут подельники вашего друга Кита, — сказал Эдвард, как ни в чем не бывало, — то не беспокойтесь. Мы как-нибудь найдем способ вас от них охранить.

Мари вздрогнула и чуть не выронила банку.

— Справки наводили, да? — спросила она.

— Разумеется, — Эдвард вздохнул. — Надо же было знать… Да вы не волнуйтесь, за вами ведь ничего не числится предосудительного.

— Я и не волнуюсь, — Мари залила кофе горячей водой, добавила в одну из чашек молока и поставила чашки на стол. — Не волнуюсь. Просто неприятно.

— Ну тем более, — Эдвард осторожно взял чашечку, отхлебнул… поставил на стол — горячо.

— Не волнуюсь я, — повторила Мари. — Тем более, не такая уж я крупная птица, чтобы за мной охоту объявляли. И ничего я не делала. Может быть, обо мне уже и думать забыли. Но…

— Но? — сделал приглашающий жест Эдвард.

— Мне просто тяжело возвращаться в Столицу, — прямо сказала Мари. — Знаете, как-то не слишком приятные воспоминания с этим городом связаны. Если другого выхода нет — это одно, а если просто потому, что вам так удобнее… извините, Эдвард, мне что-то не верится, что эти эсеры действительно объявили на меня такую полномасштабную охоту… Скорее, просто решили убрать на всякий случай, а когда не получилось — может быть, и забудут?

— Мари, уж поверьте моему опыту: дело серьезное. Убийца — непрофессионал, но подготовка впечатляет. Когда пытаются убить кого-то «на всякий случай», столько сил не тратят. Ведь приятели Кита Танаки вас не выслеживают здесь?.. Не выслеживают. А эти ребята в следующий раз сделают выводы из своих ошибок и наймут профи… и тут мы можем не успеть.

— Вы и в этот раз не успели, — спокойно заметила Мари.

— Ну и не усложняйте нам задачу! — вспылил Эдвард. — Не верит она, что ее всерьез убивать пришли! А когда поверите?! Когда будете валяться с тремя дырками в животе?!

— Да все я верю! — Мари сжала руками виски. — Все я верю, Эдвард! Просто… черт, мне надо подумать. Понимаете? Просто немного спокойно подумать.

— Думайте, — согласился Эдвард, откинувшись на спинку стула. — До утра. Кстати, если вы так уж не хотите ехать в Столицу, у меня есть еще один вариант: почему бы вам не погостить у меня в Ризенбурге? Там вас, вполне возможно, потеряют… кроме того, наш дом хорошо охраняется.

— Нет, — Мари выпалила это совершенно бездумно. А потом успела подумать: «Дура, что я несу?! Это же лучший выход!»

— Почему так резко? — спросил Эдвард. — Вы, кажется, успели познакомиться с моей женой…

— Простите… — Мари вдруг встала, потом, подумав, снова села на стул… снова потерла руками виски. — Ладно… Эдвард, не буду вести себя, как героиня мелодрам, хотя очень хочется. Послушайте… ужасно не хотелось этого вот так говорить, чтобы вы, боже упаси, не подумали о каких-то претензиях с моей стороны…

— Сейчас вы мне скажете, что вы беременны, — меланхолично отозвался Эдвард, поднося чашечку к губам.

— Так вы знаете?! — удивилась Мари.

Эдвард поперхнулся кофе

Бонусы:

* * *

Мадоши: Жила-была самая обыкновенная шведская семья…

Эдвард Мэтьюз, Мари Виртиц и Уэнди Хайдерих хором: Мадош-ши!!!!!

Мадоши: А чем вам не нравится начало «Карлсона, который живет на крыше»?..

* * *

Шериф: Мне вообще тут кто-то что-то расскажет?!

Эдвард: Нет, ты эпизодический персонаж, тебе не положено… Да, словосочетание «профессиональный этикет» я тоже слышу впервые. И вообще, отстаньте, я все еще в печали.

* * *

Мари: Не буду вести себя как героиня мелодрам…

Эдвард: Поздно, уже ведешь.

Мари: Я должна тебе кое-что сказать…

Эдвард: Когда женщина говорит что-то в таком роде, это может означать только одно: она ждет ребенка.

Мари: Откуда ты знаешь?

Эдвард: Я же 17 лет женат… Постой, ты что, серьезно?! Блин, надо точно сделать томограмму! Когда я успел?! Не фига не помню!

Элисия: Мари, только не делайте УЗИ до родов — если окажется, что это девочка, шеф не переживет…

Глава 13. Жертвы фанатизма

Мари проснулась оттого, что, во-первых, прямо ей в лицо светило солнце, во-вторых, было очень жарко, в-третьих, они больше никуда не ехали. Она обнаружила, что заснула сидя. И проспала, должно быть, больше часа: шея нестерпимо ныла.

Мари повертела головой, растирая пальцами позвоночник. Помассировать вокруг каждого, особенно вокруг пятого… Потом снизу вверх пробежаться, и сверху вниз… вот так, хорошо…

В купе никого не было. За закрытыми дверями ходили люди и слышны были голоса, чуть более громкие, чем обычно. Так всегда бывает, если поезд остановился. Мари лениво повернула голову и посмотрела в окно. Станция… маленькая. Мари не видела здания вокзала, и потому не могла прочесть названия. Ну и ладно. Какая, в общем-то, разница?.. В Ризенбург они приедут все равно только завтра утром, а сейчас еще, совершенно точно, день.

Мари слегка подалась вперед, пытаясь найти другой ракурс, и все-таки увидела название, выстроенное из больших белых букв над крышей вокзала: Камелот. Да, ничего себе населенный пункт.

Впервые за долгие годы Мари ехала не сама — ее везли. То есть она могла позволить себе не заботиться о том, какие станции мелькают за окном. Могла… и, наверное, надо было, хоть раз в жизни. Позволить себе расслабиться немного, все такое… Не получалось.

«Я чертовски устала», — подумала Мари.

Она не просто устала — она чувствовала себя словно в идиотском сне. Подумать только, еще вчера утром она писала письмо подруге в наивной уверенности, что будет на месте, когда на это письмо придет ответ… Три раза ха-ха, как говорила та же Кристина.

Мари вспомнила вдруг, каким беспомощным оказалось лицо Эдварда в тот момент, когда он пролил кофе. Как он вскочил и уставился на нее совершенно безумными глазами, в которых горела такая надежда, такая боль… и какое-то еще чувство, какому Мари не сразу подобрала описание. Ужас?.. Да, пожалуй, страх. Бешеный страх. Только вот к чему относился этот страх, Мари так сразу сказать не могла.

«Собачьи глаза», — определила Мари про себя. Не самое лестное сравнение, конечно, но уж больно верное. У Квача часто на морде появлялось точно такое же выражение, если ему случалось провиниться, а потом Мари его прощала.

«Интересно, где мы стоим? — подумала она еще. — А где Квач?.. И где Эдвард и мисс Хьюз?.. Наверное, как раз вывели Квача погулять…»

Тут же она увидела чемодан Эдварда, небрежно заброшенный на верхнюю полку — чемодан Мари лежал рядом, а сумки мисс Хьюз не было, — и вспомнила, что с мисс Хьюз они расстались еще пару станций назад: она пересела на поезд в Столицу. Эдвард отправил ее с отчетом, который он писал все утро, и хмуро сказал, что приедет в Столицу позже, как только отвезет Мари в Ризенбург.

Боже, как Мари не хотелось с ним ехать! Она понимала, что в свете покушений это полная глупость, но… черт побери, в нынешнем состоянии эмоционального раздрая все, что ей нужно было — это немного спокойствия и рабочей рутины. Нормальная, обычная жизнь, привычная, та, в которой Мари полагалась бы только на саму себя. Но Эдвард предлагал ей не просто защиту… он предлагал помощь. Как он сказал ей: «Мари, вы просто обязаны поехать со мной в Ризенбург! Если не ради вас самой и вашего ребенка, то ради нас с Уинри!» Совершенно неотразимый аргумент. Если припомнить, всю сознательную жизнь Мари тем и занималась, что ставила нужды других превыше собственных желаний. А ведь ребенок действительно, если подумать, оказался якорем, который надежнее чего бы то ни было привязывал ее к семейству Элриков. Даже если, когда закончится вся эта бодяга с покушениями, она разругается с ними вдрызг, все равно от этого опосредованного родства никуда не деться.

Ее пугает эта связь, или она рада ей?.. Не понять. Не слишком ли дерзко с ее стороны надеяться на то, что у нее могут появиться родственники?

Поезд дернулся, желудок Мари на секунду ушел вниз, а потом станция за окном медленно поплыла влево. Мари вздохнула и прикрыла глаза. Сейчас Эдвард появится… Если бы Ал был жив, — на этой мысли сердце болезненно сжалось, — и они бы действительно поженились, она бы называла Эдварда «старшим братом». У нее никогда не было братьев.

Поезд медленно набирал ход. Перрон быстро остался где-то позади, и потянулись железнодорожные развязки со стоявшими на ходу цистернами и платформами, и над всем этим — густое переплетение проводов. А высоко над проводами — синее-синее осеннее небо… Впрочем, здесь осень еще не чувствуется: деревья за окном совсем зеленые.

Дверь купе резко стукнула, открываясь, и, почти без паузы, с таким же стуком, закрылась. Вошедший либо очень спешил, либо был на нервах, либо просто не признавал слова «аккуратно».

— А, Эдвард, вот и вы! А я просыпаюсь, а вас нет… — начала Мари, оборачиваясь от окна к двери… и слова замерли у нее на кончике языка.

В купе, прислонившись спиной к зеркалу и тяжело дыша, стоял незнакомец. Он был невысокого роста, гораздо ниже Мари — наверное, даже ниже Эдварда, а это кое-что да значило. Лет сорока или чуть моложе. Небрит. Седоват. Длинный темный плащ, грязный и мятый. Под плащом такие же мешковатые, но вроде бы чистые брюки с подтяжками и белая рубашка. На ногах… Мари моргнула. Человек был в одних носках. В руках он держал большой пистолет. Собственно, Мари смотрела прямо в дуло.

— Крикнешь — стреляю, — проговорил человек. Голос у него был хриплым, но не простуженным, а, скорее, прокуренным. Да, табаком от незнакомца пахло сильно.

— У меня горло слабое, — проинформировала его Мари.

И откуда вырвалось?.. Голимая неправда, между прочим. Наверное, от страха.

Теперь уже настал черед человека изумленно на нее смотреть. Однако длилось его замешательство недолго.

— Сейчас встанешь, — процедил он сквозь зубы, — и выйдешь в коридор. Я пойду за тобой, буду все время держать на прицеле. В тамбуре поговорим.

— Поговорить можно и здесь, — сказала Мари как можно более спокойно, хотя мир вокруг нее зазвенел и поплыл, как случалось только в моменты самого большого ужаса. Например, во время ответственной операции. Но во время операций ее до сих пор спасал отработанный навык… — Кстати, почему вы называете меня на «ты»? Мы с вами на брудершафт не пили.

— Молч-чать, — прошипел человек.

— Я же не кричу, — спокойно сказала Мари, тогда как какая-то часть ее заходилась в ужасе нервным криком: «Ты что?! Спорить с человеком, который держит тебя на прицеле?!». — И вообще, вести меня в тамбур имеет смысл, только если вы собрались меня там убить. Знаете что, я не намерена облегчать вам задачу. Убивайте прямо здесь.

«Вот сейчас должна распахнуться дверь, и ворвется Эдвард… Ну же, Эдвард, где вы?!»

Лицо человека исказилось, в глазах что-то вспыхнуло, он вскинул пистолет. «О, все, сейчас действительно убьет… — подумала Мари почти отрешенно. Переход от спокойных солнечных мыслей в пустом купе к необходимости активных действий был слишком резким. — Вот гадость!»

Она сама не поняла, что случилось в следующий момент. Видимо, сработал один из боевых навыков, которые так старался вколотить в них сэнсэй. А может, просто инстинкт самосохранения. Ее руки, сложенные на коленях, левая поверх правой, вдруг словно бы независимо от нее взметнулись вперед и вверх, и сцепленные ладони ударили по пистолету. Теснота купе сработала на нее: далеко тянуться не пришлось. Ствол ушел вверх, прозвучал выстрел — негромкий, похожий на бутылочный хлопок. Так вот что такое это утолщение на дуле — глушитель!

Одновременно с выстрелом она вскочила, со всей силы ударила человека коленом в солнечное сплетение, так, что он согнулся пополам. А когда согнулся, Мари добавила по шее. Человек рухнул на колени, упершись лбом в койку. Мари схватила его за руку — ту, что с пистолетом, и вывернула ее в локте. «Я забыла, как это делается! — мелькнула у нее паническая мысль. — Сейчас ничего не получится! И еще сэнсэй говорил, что это самый трудный захват…» Опасения оказались напрасными: рука вывернулась послушно, пальцы разжались и пистолет выпал прямо в подставленную ладонь Мари. Т-тяжелый, зар-раза! Мари не приходилось держать в руках боевого оружия. Стрелять она тоже не умела. У Кита был такой (и не один), но он не позволял Мари к ним прикасаться. «От этих штук зависит моя жизнь, голубушка, — говорил он ей с той самой ухмылкой, которую она так у него не любила. — Так что держи свои чудные проворные пальчики от них подальше».

Ну, общий принцип действия понятен: конец с дыркой направляешь на того, кого хочешь подстрелить, и жмешь на курок. Правда, сейчас Мари предпочла бы пистолету старую добрую палку. Или хотя бы нож. Еще лучше — ее коробочку с анестетиками. Уж с ними-то она точно знает, как обращаться. А вообще-то, любую вещь можно использовать не по прямому назначению.

Мари тут же продемонстрировала этот принцип, засветив незнакомцу пистолетом по затылку. На секунду она испугалась, что переусердствовала, но крови заметно не было, а человек обмяк.

— Не нарушу клятвы Гиппократа, да?.. — пробормотала Мари, толкая дверь купе в сторону. — Ну, я и не нарушаю: помощи он у меня не просил.

Прямо напротив купе стояла какая-то светловолосая женщина в черной кожаной куртке и потрепанных камуфляжных штанах и смотрела в окно. Даже ее спина выражала напряжение.

— Танидзаки-сан… — женщина резко обернулась, оказавшись совсем молоденькой девушкой, увидела Мари, и глаза ее расширились. Мари почему-то сразу поняла: она с этим, который в купе. Девушка стояла неудобно, по затылку пистолетом не огреешь.

— Вы… — начала светловолосая.

— Я, — согласилась Мари.

«Ударить ее под диафрагму! — пронеслось в голове у Мари. — Нет!»

Губы девушки сжались в нитку, она сунула руку в карман и одним движением выдернула оттуда что-то… что-то щелкнуло, раскрываясь, и отбросило солнечный зайчик. Нож, черт!

Мари уже почти привычно увернулась, когда девушка попыталась ударить ее. Теперь нападающая оказалась к ней боком, так что неудобство ракурса больше Мари не останавливало. Пистолетом в висок…

И только когда девушка неловко сползла по стенке, Мари сообразила, почему не стала ее бить в живот: испугалась подсознательно, что та была беременна. Н-да…

Она быстро оглянулась по сторонам. Никого. Коридор был совершенно пуст. Никто эту маленькую сценку не увидел, тем более, заняла она всего несколько секунд. Мари схватила девушку за шиворот и буквально втащила в купе. Потом достала носовой платок, нагнулась, взяла через ткань нож, обернула его и сунула в карман. Вернулась в купе и закрыла за собой дверь. Связать бы чем этих Бонни и Клайда… нечем… Эдвард, да где же вы бродите?! С проводницей чай пьете?!

А если Эдварда вообще нет в поезде?! Что, если эта парочка каким-то образом умудрилась его выманить или даже убить?! Нет, не может быть. Они же сущие дилетанты, если даже Мари с ними справилась, не может быть, чтобы они или им подобные вырубили грозного инспектора Элрика!

Можно ли как-то запереть купе?! Во всяком случае, не снаружи. Сейчас бы самое логичное — оставить покушенцев-неудачников здесь и бежать к службе безопасности поезда, но… вот, мужчина уже шевелится. Хорошо, что так быстро приходит в себя, значит, она его, по крайней мере, не убила и не покалечила.

Мари сглотнула непрошенный комок в горле и направила на мужчину пистолет.

— Только шевельнись, стреляю, — сказала она, и собственный голос показался ей дрожащим и ужасно неубедительным. — Отвечай на вопросы. Кто ты?!

Все правильно: пусть так и стоит. Спиной к ней. Чтобы, в случае чего, неудобно было кидаться. И чтобы не видел, что делается с девушкой. С девушкой не делалось ничего: она лежала, скрючившись, на полу купе, и очень мешала Мари удобно поставить ноги. Но пусть думает, что Мари и ее держит под прицелом. Или он так не думает?.. Ох, ну что за головная боль — эти драки! Хуже шахмат, потому что все на самом деле.

Мари терпеть не могла шахматы, хотя неплохо в них играла.

— Даг Танидзаки. Так я и знал, что ты тоже из той же кодлы, — процедил мужчина. Мари не могла видеть гримасу, которая исказила его лицо, но она была уверена, что это нечто весьма неприятное. — Это все Тиша…

— Какой кодлы? — спросила Мари. — Признавайтесь, вас послала Жозефина Варди?

— Не знаю никакой Варди, — почти выплюнул Танидзаки. — Никто меня не посылал! — он грязно выругался. — Только я поклялся, что отомщу этому сучонку, и я это сделаю!

— Та-ак… — до Мари медленно начало что-то доходить. — Кому вы должны были отомстить?

— Стальному, блять, Алхимику! — интонация его была неподражаемой. — Двадцать лет! Двадцать гребаных лет!

«Стальной Алхимик! — моментально пронеслось в голове. — Это о нем говорил тогда Курт!»

— Почему вы хотели отомстить ему? — спросила Мари.

— Он меня упек на двадцать лет! Меня только сейчас выпустили! Я поклялся, что уничтожу его! Он оскорбил меня! Все эти двадцать лет я представлял, как располосую этого мелкого, как…

Мари машинально отметила тон Танидзаки: так разговаривать с человеком, который приставил тебе к затылку пистолет, можно, только если ты доведен до крайности.

— А какое отношение имею я к этой легендарной личности? — холодно поинтересовалась Мари.

— У тебя та же фамилия, ё! Хочешь сказать, что это совпадение?!

«Еще один Варди?!» У Мари душа ушла в пятки. Еще какой-то потерянный родственник, о котором она ни слухом, ни духом?! Если так пойдет и дальше, ребятам придется брать билеты и становиться в очередь на право доставить ей неприятности.

— Как вы выследили меня из Нэшвилла?

В Нэшвилле, определенно, не появлялось больше посторонних: всего несколько часов назад Эдвард устроил лейтенанту Джефферсону подробнейший допрос на этот счет.

— Какого черта ты нам сдалась? Мы его выслеживали. От Столицы.

— Его… кого?

— Эдварда Элрика, бля!

«Ну ни хрена себя! — мысленно ахнула Мари. — Так он что, и есть эта самая эпическая фигура?.. Интересно, как это соотносится с тем, что Ал говорил по поводу их неприятностей в детстве…»

Но почему они сказали, что у нее та же фамилия?

— Позвольте спросить, а как меня, по-вашему, зовут?

Если бы мог, Танидзаки, наверное, покосился бы на нее, как на психа.

— Отвечай! — прикрикнула Мари.

— Сьюзен Элрик.

«Ну, спасибо, хоть не Луиза-Аделаида какая-нибудь», — кисло подумала про себя Мари. Ясно, со стороны Эдварда логично было оформлять ей билет под чужим именем. То, что он взял ее второе имя, пусть и несколько исковерканное под его родное наречие, — чистой воды любезность. И сделал он это в Зингсдорфе, той самой промежуточной станции. Билет от Нэшвилла до Зингсдорфа Мари сама держала в руках, и он был оформлен на нее, Марию Варди, как полагается. А вот в Зингсдорфе Эдвард сказал, что сам обо всем позаботится, и, пока Мари и мисс Хьюз пили кофе в привокзальном кафе (в случае Мари кофе был уже бесполезен, как она убедилась буквально через пару часов), ходил по делам. Поезда она прождали больше часа, так что успеть можно было многое. Тем более, поезд мисс Хьюз уходил даже позже, что давало еще дополнительный временной лимит.

Мозги Мари наконец-то заработали так, как надо. Если бы могла, она бы дала себе пинка за глупость. Ну конечно, на месте Эдварда она бы непременно на какой-то удобной станции переменила бы билеты, чтобы сбить преследователей с толку. Более того: она бы созвонилась с местным отделением МЧС… полиции… кто там обязан оказывать Эдварду содействие… и вызвать бы оттуда какую-нибудь женщину, и ее бы отправить вместе с мисс Хьюз в столицу под именем Мари Варди. Тогда для того, кто взялся бы проверять записи, это выглядело бы… как?.. Правильно: инспектор Элрик с помощницей везут из Нэшвилла свидетельницу в Столицу, потом на полпути инспектор пересаживается и едет домой, с какой-то своей родственницей, которая, видимо, дожидалась его в Зингсдорфе, а его помощница везет свидетельницу дальше в Столицу. И наверняка еще с какой-то охраной. Конечно, умный преследователь станет проверять оба направления, так что эта уловка не сбила бы со следа, но, почти наверняка стоила бы какой-то задержки по времени и заставила бы противника рассеять силы. Да, именно так Мари бы и сделала, опасайся она нападения, а не было оснований предполагать, что инспектор Элрик глупее ее. А Мари он ничего не сказал, скорее всего, чтобы «не волновать». Мужчины! Всегда одинаковы.

Но это не объясняет, откуда здесь взялась эта преступная парочка. К Жозефине Варди они никакого отношения, скорее всего, не имеют, да и вообще нужна им не Мари, а Эдвард. Мари попала под раздачу случайно. Везет ей в последнее время, ничего не скажешь…

— Зачем вы хотели меня убить? — спросила она.

— Я не хотел вас убивать, — злобно сказал Танидзаки. — Я хотел отомстить этому ублюдку!

— Убив меня?

— Он сам виноват! Только мы залезли в поезд, как этот маленький поганец куда-то делся!

В общем, все и так было ясно.

— Кто эта девочка? — спросила Мари.

— Не трогай ее, — в голосе Танидзаки прорезались молящие нотки. Впрочем, они были почти на сто процентов заглушены высокомерием. — Она ни о чем не знает! Она просто думает, что я встретил старых друзей.

— Тогда почему она кидалась на меня с ножом?

— Тиша не могла на тебя кинуться! Она полная размазня. На чертову муху руки не подымет.

— Ладно. Последний вопрос. Почему вы без обуви?

— Что?

— Почему. Вы. Без обуви.

— А я без? — в тоне Танидзаки звучало такое искреннее удивление, что Мари не знала, что и подумать.

— Без, без, — подтвердила она.

— Ну надо же… — неуверенно проговорил он. А потом захохотал в голос.

Дверь купе резко распахнулась.

«Эдвард! Ну наконец-то!» — подумала Мари со смесью радости и раздражения. Обернулась к дверям… Там стояла проводница, и глаза у нее размером и формой походили на два чайных блюдца.

— Здравствуйте, — сказала Мари. — Позвоните, пожалуйста, охране поезда. На меня тут пытались напасть. И чем скорее, тем лучше.

Проводница затравленно кивнула и попятилась.

Когда она исчезла, Мари с новой силой ударил страх. Если этот тип сейчас накинется на ее и отберет пистолет… сумеет ли она выстрелить?..

А что, сумеет, наверное. Ведь она защищает не только себя. Но лучше бы не приходилось этого делать. Значит, тянуть время, отвлекать его, чтобы не дать задуматься о всяких возможных планах нападения.

— Почему вы так ненавидите инспектора Элрика? — спросила Мари резким тоном. Лишь бы он не опомнился, лишь бы… — Разве будь на его месте другой инспектор, он бы не упек вас в тюрьму?

— Тогда он еще не был инспектором. И он назвал меня коротышкой! — прошипел Танидзаки. — Он посмел… этот маленький сопляк… да еще издевался! Вы можете себе представить, каково это?! — последняя фраза была произнесена с неожиданным надрывом.

И тут Мари не выдержала, и расхохоталась сама.

А потом дошло: Эдварда в поезде действительно не было! Не было. Вот почему Танидзаки его не выследил. Так где же он? И где Квач?!

Эдвард соскочил с подножки на перрон вслед за Квачем. Пес, на поводке и в наморднике, радостно взвыл и кинулся к ближайшему столбу, чуть не выдернув поводок из руки Эдварда. Собаки. Каким образом он позволил втянуть себя в дело, в котором замешана собака?.. Можно подумать, ему дома собак не хватает. И какого черта он вообще об этой псине заботится?..

Ладно, не в Кваче дело, а в Мари. Она спала — заснула сидя. Лицо ее выглядело почти изможденным. Эдвард даже поймал себя на мысли: «Бедная девочка». Девочка?.. Ну да, она младше его на девять лет. В любом случае, будить ее Эдварду не хотелось, поэтому, когда на остановке Квач встрепенулся, заскулил и начал тыкаться носом Эдварду в колени, ему пришлось, скрипя зубами, повести собаку на прогулку. Хорошо еще, воспитанный пес не стал делать свои дела в вагоне.

Хм… кстати, а покормить его не надо?.. Вроде бы в Зигсдорфе Мари его кормила, а с тех пор прошло довольно мало времени, но кто его знает…

Ожидая, пока Квач закончит поливать столб, Эдвард со скучающим видом обозревал перрон. Обыкновенный провинциальный вокзал, две полосы… Здание, над крышей большие буквы «Камелот»… смешное название, Эдвард еще с юности над ним потешался. С тех пор, как он проезжал здесь последний раз (года три назад), здание успели покрасить, и добавили новую пристройку. Как раз около этой пристройки стоял человек… кто-то очень знакомый. Разговаривал с каким-то работягой, но сам на работягу не похож: строгий костюм, очки… вот неловко подцепил галстук, ослабил… ужасно знакомый жест. Кто-то все время поступал так. Только ослаблял не галстук, а… что?.. Правильно, форменный воротничок! Шея у него все время потеет, вот что. Как-то он Эдварду на это жаловался.

Росс Малькольм!

Как он выжил?!

Не успел Эдвард осознать эту мысль во всей ее полноте, как человек обернулся. Их взгляды встретились. Ясно, что тому много времени на узнавание не потребовалось: внешность инспектора по-прежнему оставалась весьма приметной. Рот Малькольма приоткрылся, он плечом толкнул дверь, около которой стоял, и скрылся внутри пристройки.

— Стоять! — крикнул Эдвард, и сорвался следом. Поводок был намотан на его кулак, так что Квачу пришлось волей-неволей рвануть за человеком. Пес чуть ли не в воздухе полоскался, с такой скоростью несся Эдвард. Неудачно сросшаяся рука моментально заныла. Епрст, она-то тут при чем?! Он же не на руках бежит!

Эдвард так же ударил плечом в дверь пристройки… слава богу, она послушно отворилась. Внутри было тихое станционное кафе: влажные от пролитого пива столы, между ними снуло шла к стойке толстая официантка в наколке, покосившейся на сожженные перекисью водорода, химически уложенные кудри… Она оказалась на дороге, и Эдвард толкнул ее плечом, так что поднос — к счастью, пустой, — который девушка держала в руках, полетел на пол. Вслед за Эдвардом между столами пронесся Квач, тоже толкнув официантку.

— Хам! — заорала девица, — животное! — но Эдвард уже вылетел в дверь… Дверь была из тех, что еле держатся на петлях и открываются в обе стороны. Когда Эдвард подбегал к ней, она еще хлопала от того, что через нее проскочил, без сомнения, Малькольм.

Перед вокзалом была не площадь — так, крохотная площадка, обсаженная кустами жасмина. Сейчас жасмин уже, конечно, прихватило золотом, но по весне белые облака цветов одуряюще пахли, вызывая у отъезжающих острую ностальгию, а у приезжающих — буколическое желание осесть в этом тихом городке навсегда… Наверное. Эдвард, разумеется, об этом не думал.

Росс, отчаянно и неумело «качая маятник» («Этот идиот, что, думает, что я собрался по нему стрелять?!») рванул к одной-единственной машине, притулившейся на подъездной дорожке. Старенький, но ухоженный «паккард» на паровом движке… Вода — чудесная субстанция. Такая податливая.

Так, размотать поводок… какого черта он намотал его на кулак?! Это с полсекунды… Квач, скуля, бросился в кусты… теперь вперед!

Эдвард бросился наперерез выруливающей на более широкую проездную дорогу машине и вскочил на капот. Трюк, в лучших традициях былых времен, удался на все сто: Эдвард видел за стеклом похожие на плошки глаза Малькольма, когда алхимик, хлопнув в ладоши, прижал обе руки к капоту. Жалко портить хорошую вещь, ну да ладно…

Под капотом слабенько бухнуло, машину занесло задом и развернуло пару раз. Эдвард спрыгнул. Из-под крышки капота повалил неприятный серый дым.

Эдвард обежал машину, рванул дверцу на себя, вытащил Малькольма.

— Как тебе удалось спастись?! — прорычал он. — Отвечай!

Ведь Малькольм был там, на базе! Если он смог, так, может, и… Видение отчаянной, безумной надежды буквально обожгло Эдварда. Он почти задохнулся на секунду, потому что воздуха как-то сразу перестало хватать. К счастью, Малькольм ничего не заметил. Мальчишка все так же испуганно и зло смотрел на Эдварда.

— Как ТЕБЕ удалось спастись, предатель?! — почти выплюнул он. Может быть, плюнул бы и по-настоящему, да только галстук, который Эдвард тянул на себя, почти душил паренька.

— Здесь вопросы задаю я! — рявкнул Эдвард. — Отвечай, быстро!

— Наследница Вождя позаботилась о нас. Мы ушли еще до взрыва. Мы попали в пожар, но сумели уйти.

Значит, никакого чудесного избавления из подземелья не было… Или все-таки? Наследница вождя… Жозефина Варди? А вождь кто? Неужели Панчини? Сделала из него мученика… ладно, это потом.

— Сколько было эвакуировано?! Отвечай, сколько?!

Росс Малькольм, обвиснув в руках Эдварда, молчал и улыбался. Что за знакомое выражение лица, боже! Эдвард видел его не раз. Во всех мирах. Фанатизм — вот как это называется.

Ругнувшись, Эдвард втолкнул своего пленника обратно в машину. Хлопок, приложить руки к сиденью — и то плотно сомкнулось вокруг Малькольма, охватывая его мягкими, но совершенно непреодолимыми тисками. Это произошло так быстро, что тот даже рвануться прочь не успел. Да и не был он, со своей университетской физподготовкой, противником Эдварду.

— А теперь скажи вот что, — тихо произнес Эдвард. — Тебя послали следить за мной?

— Да! — выпалил Росс очень быстро. — Мы всегда следим за предателями!

— А ведь врешь, — скучным голосом произнес Эдвард. — Если бы тебе дали задание следить за мной, ты бы так мне не подставился. Да и не отправили бы тебя в одиночку. Значит, ни ты, ни твои начальники не ожидали меня встретить здесь. Ничего, сейчас я позвоню в местный полицейский участок… они имеют приказ о содействии. Потом тебя перевезут в Столицу, если надо, и допросят с медикаментами, если ты не заговоришь так. Но подумай, Росс… ты парень молодой, тебе наговорили с три короба, и все такое… если ты будешь сотрудничать со следствием, ты можешь отвертеться от обвинения в измене Родине. Понимаешь?.. Измена — гарантированная вышка. Если ты просто жертва…

— Все мы жертвы, — губы Росса искривились. — Жертвы войны. Я не буду ничего говорить, Эдвард. Я умру за то же дело, что и вождь. Если в тебе осталось хоть что-то святое, то ты скажешь маме, что это был просто несчастный случай.

— Кто тебе позволит, щенок! — рявкнул Эд. — Умирать собрался, тоже мне! Если ты думаешь, что кто-то предоставит тебе возможность для красивого самоубийства в камере… Эй, Росс, стой!

Но было уже поздно. Парень вдруг наклонил голову и вцепился отчаянно зубами в край высокого воротника-стойки… лицо его перекосилось, потом закатились глаза, он отпустил рубашку, и голова упала на грудь.

Эдвард ругнулся и прижал пальцы левой руки к шее юноши. Пульс бился часто и неровно.

— Росс! — Эдвард схватил парня за волосы, запрокинул голову, ударил его по щекам… ушиб локоть о приборную доску: в машине не размахнуться. — Росс! — еще удар. Нажать на грудную клетку…

— П-поздно… — прошипел Малькольм. — Мы победим…

— Росс! — Эдвард снова ударил его, на сей раз в челюсть, со всей дури. И сообразил, что ударил труп.

Только тогда Эдвард понял, отчего у него туман в глазах. Не туман. Это слезы.

Дурак! Мальчишка! Черт возьми, какой же идиот! Зачем было кончать с собой?! Он что, решил, что его будут пытать?! Что за идиотизм — зашитые в воротник ампулы?! Одно дело, когда так поступают шпионы — хотя они-то обычно, предпринимают что-то более технологически сложное, но и более надежное… типа ампулы в зубе. Ампула с ядом в воротнике — это прошлый век!

Да и вообще, кто мог предвидеть, что эсеры пойдут на такие меры?.. Ведь Росс — явная пешка, он не мог знать ничего важного! Или все-таки?..

«Ты мог, — понял Эдвард с убийственной ясностью. — Именно ты. Ты знал, что эта… вошла в контакт с какой-то иностранной державой. Ты знал, насколько она безжалостна и изобретательна. И ты знал, насколько Росс наивен и восторжен. Так что это все — твоя вина. Снова твоя. Смерть этого одураченного мальчишки на твоей совести».

И тут Эдвард услышал далекий, но тем не менее вполне различимый гудок. Это поезд отходил от станции.

О нет! Там же Мари, и совершенно одна! Кто знает, что может случиться?!

Поджавший хвост Квач подошел к машине, сунул нос внутрь и, жалобно поскуливая, с надеждой смотрел на Эдварда. «Пойдем теперь к хозяйке, а?.. Ну пожалуйста!»

Полицейские Кениг-Велли встретили Эдварда как ангела небесного. По крайней мере, Мари так показалось. Ребята, кажется, уже совсем запутались, что с ней делать. С одной стороны, она, вроде как, задержала преступника… но, с другой, ехала по подложным документам (по крайней мере, так это выглядело, ибо на руках у Мари, разумеется, был паспорт на ее нормальное имя, без всяких там «Элриков»), а кроме того, сама быстрота и активность ее действий, кажется, побудили полицейских держаться с ней настороже. Ее сняли с поезда вместе с арестованными на следующей станции (против чего Мари совершенно не возражала, так как ей еще надо было найти Эдварда), и начали довольно-таки вежливо, но настойчиво расспрашивать: кто она такая, кем приходится начальнику Особого отдела Элрику (по тому, как полицейские норовили вытянуться по струнке при одном упоминании этого учреждения, Мари заподозрила, что отдел этот еще более Особый, чем она думает, и уж точно к МЧС имеет мало отношения… хотя это еще как понимать «чрезвычайную» ситуацию), и так далее, и тому подобное. Все ответы Мари типа: «Да я обычный сельский врач!» вызывали только вежливое недоверие. Кажется, они подозревали в ней не то сообщницу, не то вообще неизвестно кого. То, что Эдварда с ней в купе не оказалось, только подогревало их подозрения.

Потом, слава Богу, последовал звонок из Камелота, разом решивший все проблемы. Оказывается, инспектор, отставший от поезда, уже направляется сюда, чтобы забрать свою спутницу. А заодно, очевидно, дать указания по поводу Дага Танидзаки и его несовершеннолетней подельницы Тиши Леннокс. Факт несовершеннолетия девочки, кстати, заставил глаза местного следователя загореться нехорошим блеском, ибо это давало возможность влепить «поездному террористу» еще одну статью. Не то чтобы ему их не хватало, но ведь всегда приятно, правда?.. Обвинять ли саму Тишу — и в чем обвинять — пока было не ясно. Мари, повинуясь неким неясным до конца соображениям, не стала показывать полиции нож. Всегда успеется. Ей было жалко девочку. Если Тише припишут нападение с попыткой убийства… как минимум пять, а то и восемь лет тюрьмы. Если она исхитрится доказать, что ничего не знала, как то заявил Мари Даг, ее могут и вовсе отпустить. Мари решила сначала переговорить с ней. Кроме того, Мари мучила совесть: оказалось, она двинула пистолетом Тише по голове слишком сильно, так, что девочка заработала сотрясение мозга. Сейчас ее положили в небольшой лазарет при полицейском участке.

Эдвард явился только под вечер, что было значительно позже, чем ожидала Мари, и явно позже, чем нужно было для душевного равновесия стражей порядка. Мари как раз сидела в маленькой комнатке рядом с кабинетом местного следователя, ужинала (один из служащих принес бутербродов и чая — из участка Мари на всякий случай не выпускали), как она услышала знакомый голос за полуприкрытой дверью.

«Ну слава богу!» — подумала Мари, и вскочила с низенького диванчика.

Дверь распахнулась, на пороге стоял Эдвард. По мнению Мари, он вообще улыбался весьма редко, но таким мрачным она его еще не видела.

— Мари, с вами все в порядке? — хрипло спросил он.

Мари чуть вскинула брови.

— А похоже, что что-то не в порядке? Я что, валяюсь здесь на полу, истекая кровью? Эдвард, может быть, хватит шаблонных фраз?

— Вы о чем? — удивился он.

— А, — Мари махнула рукой. — Почему-то во всех кинофильмах и книгах герои только и делают, что спрашивают друг друга, все ли с ними в порядке. А вам ведь наверняка уже доложили, что я цела и невредима.

— Но отнюдь не благодаря мне, — Эдвард поморщился.

— Да, действительно, — в голосе Мари явственно проскочил сарказм: она слишком устала, чтобы его маскировать. — Где вас носило? Или это государственная тайна? И где Квач?

— Почти, — Эдвард устало потер лоб. — Прошу, — он сделал приглашающий жест в кабинет детектива. — Расскажите нам еще раз обстоятельства дела. А Квач, — он поймал ее нетерпеливый взгляд, — тут же, в приемной. Я его поручил одному сержанту.

И в кабинете детектива, на сей раз не только под взглядом сего достойного представителя власти, но и под взглядом Эдварда, Мари в очередной раз поведала всю историю.

— Кстати, может быть, скажете мне, за что этот Танидзаки так на вас обозлился? — спросила Мари.

— Да, инспектор, мне тоже очень хотелось бы знать, — кивнул детектив. — Сам Танидзаки говорить отказывается. Мы запросили из центрального архива информацию о нем, но пока не получили.

— Мммм… честно говоря, не помню, — пожал плечами Эдвард.

— Что?! — Мари и детектив в праведном гневе уставились на него.

— А он, похоже, вас отлично помнит! — не сдержавшись, добавила Мари. — Чуть меня не прикончил в знак этой памяти.

— Ну, разве я обязан запоминать всех?! — почти огрызнулся Эдвард. — Двадцать лет назад мне было четырнадцать! Я тогда был вольным государственным алхимиком, ездил по стране, искал приключений на собственную задницу! Видно, во время одного из этих приключений с ним и пересекся…

— Может быть, если вы на него посмотрите? — спросил инспектор, и протянул Эдварду через стол сделанные здесь же, в участке, фотографии Танидзаки.

Эдвард, прищурившись, некоторое время изучал их.

— Нет, — сказал он, откладывая фотографии в сторону. — Видно, он сильно изменился. Ал, наверное, вспомнил бы… — Эдвард сильно помрачнел. — Кстати, а как зовут девочку?

— Тиша Леннокс, — ответил детектив. — Мы пока ее предварительно допросили. Она или и в самом деле ничего не знает, или решила уйти в глухую несознанку. От таких молоденьких штучек можно ожидать чего угодно. Кстати, она студентка столичной Академии Художеств.

— Леннокс… — Эдвард наморщил лоб. — Леннокс… и художники… и Танидзаки… Ну конечно! Именно Академия Художеств! — Эдвард хлопнул себя по лбу. — Боже мой, как я мог забыть! А ведь мы тогда так гордились, что сумели раскрутить это дело. Понимаете, — обратился он к Мари и детективу, — нам поручили этот случай, потому что сын потерпевшего был знаменитым алхимиком. Ну, по знакомству, то се… Сперва подозрение пало на Леннокса… Джима Леннокса, это один из преподавателей был, еще совсем молодой человек… потом, к счастью, мы вышли на настоящего виновника — его учителя, знаменитого Дагласа Танидзаки.

— Никогда о таком не слышал, — пожал плечами детектив.

— Я тоже, — кивнул Эдвард, — но я никогда не интересовался живописью. А он вроде как был известен. Но потом, конечно, от него все отвернулись…

— А что он натворил? — спросила Мари.

— Убил хомячка, — коротко пояснил Эдвард. — Топором.

В комнате повисло удивленное молчание.

— Не знал, что наш уголовный кодекс так строго карает за вивисекцию, — осторожно начал детектив. — Или это был какой-то особенный хомячок?

— Да нет, ничего особенного, разве что он принадлежал Президенту Академии.

— Все равно я не понимаю…

— И в момент совершения преступления сидел на голове у хозяина.

— О!

— Художники — темпераментный народ, — поморщился Эдвард. — Эту бы энергию — да в картины.

— Но он действительно был гениален? — спросила Мари. — Я о Танидзаки, конечно.

— Говорят, что да, — пожал плечами Эдвард. — Я уже сказал, что не слишком увлекался живописью. Но Алу его картины очень понравились.

Мари не знала, о чем Эдвард вспомнил, когда произнес эту фразу. А внутреннему взору инспектора Элрика внезапно предстал длинный коридор в здании Академии, светлый, с бесконечным рядом окон по одной стене и с бесконечным рядом картин по другой. В коридоре возвышается фигура, крайне неуместная здесь — точнее, уместная, только в качестве музейного экспоната. Высокий человек в доспехах стоит, сложив за спиной шипованные руки в перчатках, и немигающим взглядом смотрит на одну из картин. К нему подходит маленький художник — профессиональная принадлежность явствует хотя бы из того факта, что на нем берет со значком кисти: отличительный знак членов Академии.

— Вам нравится картина? — спрашивает маленький.

Высокий вздрагивает, от чего его доспехи слегка лязгают, оборачивается, потом взгляд его дрейфует вниз.

— Ах, извините, я не слышал, как вы подошли… Очень… очень интересная картина, — вежливо говорит человек в доспехах. Видно, что он не хочет никого обижать. У человека в доспехах очень высокий, застенчивый голос. Трудно поверить, что такой голосок, больше подошедший бы десятилетнему ребенку, соответствует телу, столь могучему, что оно смогло вынести груз стальных доспехов.

— Но вам она не нравится? — взгляд малыша-художника столь пронзителен, словно он старается разглядеть истинное лицо своего собеседника сквозь маленькие глазницы шлема.

— Ой нет, что вы! Наоборот, очень нравится! Я тут стою уже полчаса, перед одной этой картиной. Просто… ну, просто…

Он снова смотрит на картину. Художник тоже смотрит на нее. На картине изображен неимоверно яркий, красочный город. Таких городов не бывает, не только в настоящем, но и в книжках по истории. Его архитектура — какая-то чудовищная смесь архитектуры Аместрис и Креты, с небольшим привкусом стародхармского стиля. А луковки куполов, увенчанные крестами, вообще не похожи ни на что. Высокие белые и красные башни возносятся к ярко-синему небу… Только вот беда: художник и зрители смотрят на этот город сквозь окно, заляпанное грязью и подозрительно темно-бурыми потеками, похожими на запекшуюся кровь…и в углу окна — паутина. А еще к стеклу прижимается щекой, гладит его руками, с этой стороны, юная девушка… невообразимо ужасное существо с угловатыми руками, где кости торчат под серой пергаментной кожей, с длинными сальными волосами, невнятными патлами падающими на искривленную шею, с трагически прекрасным, но искаженным судорогой лицом…. И глаза — живые, молящие, сухие, — самое страшное на этом лице. Она стоит на коленях у окна, одетая в какое-то темное тряпье. Вены девушки вскрыты, и кровь стекает на пол. А в самом ближнем к зрителю, но и самом темном, так что он еле различим, углу валяется опасная бритва.

— Мне кажется, — взволнованно пытается подобрать слова человек в доспехах, — что… что… от этой картины словно волны умирания исходят! Такой гнев, такое презрение к миру… Не знаю… эта дохлая, высохшая бабочка на подоконнике… и посмотрите, как скрючены ее руки…

— Бабочки? — художник удивлен.

— Нет, нет, девушки, конечно! Вы только посмотрите! А вот так кости торчат… ясно же, что у живого человека они так торчать не могут…

— Это специальный прием, — сухо произносит художник. — Чтобы выразить экспрессию.

— Тем более! И… посмотрите, если приглядеться, тут видна словно бы сеточка тонких-тонких морщин на городе за окном… Как будто лак потрескался… как будто город не настоящий, а просто какая-то доска с лакированным рисунком, подсунутая в раму. А… ну вот, глядите, оконный переплет ужасно похож на раму! А на самом деле там глухая стена, или что-то совсем-совсем страшное… Извините.

— За что? — холодно интересуется художник.

— За то, что не могу сказать лучше, — сконфуженно поясняет человек в доспехах. — Просто это страшная картина! На нее так и тянет смотреть. Тот, кто ее написал, был гением, но вряд ли он был добрым человеком. И уж конечно, счастливым он не был.

— Хм, — художник трет подбородок.

— Ох, так вы ведь, должно быть, его знаете?! — спохватывается человек в доспехах. — Прошу вас, не передавайте ему это мнение, он ведь может обидеться!

— В честном мнении нет ничего обидного, мистер. Кроме того, он был бы польщен, что его картина произвела на кого-то столь глубокое впечатление. Но, если вы так желаете, я ничего не буду ему говорить.

— Спасибо большое! — человек в доспехах вежливо кланяется.

Художник лающе усмехается и идет прочь.

«Странный какой… — бормочет под нос человек в доспехах. — Эй! Ну я и тупица! Может быть, это он и есть автор картины?!»

Из двери в конце коридора выскакивает светловолосый мальчишка в красном плаще. Длинные волосы мальчика заплетены в косичку, но лицо у него такое мрачное, что никто не посмел бы в шутку обозвать его «девчонкой».

— А, Ал, смотрю, ты времени не теряешь! — одобрительно говорит мальчишка, провожая взглядом удаляющуюся фигуру художника. — Вместо того, чтобы смотреть на эту академическую мазню, разговариваешь с одним из подозреваемых!

— С подозреваемым? — Ал удивленно смотрит на брата. — Ты что, уже не считаешь, что Леннокс убийца?

— Нет, ты был прав, не так все просто. Но если ты каждый раз возьмешься испытывать симпатию к подследственным… хотя, подозреваю, дело не в нем, а в его жене.

— Брат!

— Да ладно, ладно… Симпатичная она, симпатичная, я тоже заметил. Только зря ты, на маму она никак не похожа… Так о чем вы говорили с Танидзаки?.. Он учитель Леннокса, что б ты знал. Ему тридцать два года, по здешним меркам — молодое дарование.

— Танидзаки? — Ал бросает еще один испуганный взгляд на картину. — Брат… так это его картина?

— А? Ну, наверное… мне тут на него уже полхудсовета пожаловались, как на психа: рисует какие-то мрачности, ни с кем почти не общается, высокомерен, — пожимает плечами Эд, без особого интереса оглядывая картину. — Самый подходящий для нас объект. Точно, вот в уголке его подпись… Эй, у нее что, рука сломана?

— Это выразительный прием.

— А-а…

— Черт бы побрал этого полковника! — бурчит Эдвард себе под нос, когда они идут дальше по коридору. — Сидит в своем Ист-Сити, нет бы самому приехать расследовать, если это так важно! И как раз тогда, когда я напал на след…

— В Лиор мы еще успеем, — успокаивающе отвечает ему брат. — Настоятель от нас никуда не уйдет.

А сам думает: «Такую картину мог бы нарисовать убийца».

И Эд, хотя делает вид, что не интересуется живописью, в глубине души думает о том же.

Заночевали они в гостинице в Кениг-Велли — подходящих поездов не оказалось. Небольшая гостиница была почти пуста — только на первом этаже рабочие-контрактники в одном из номеров шумной компанией пили водку. Второй этаж, таким образом, оказался полностью в распоряжении Квача — он бегал по коридору, виляя хвостом, и облаивал лунный свет, что струился из забранных мелким разноцветным стеклом окон в холле. Мари, однако, этого не слышала: она упала, как подкошенная, на кровать в своем номере, и заснула. В комнате Эдварда до утра горел свет — но инспектор тоже спал, прикрыв лицо газетой.

С утра, до их поезда, Мари и Эдвард еще успели зайти в лечебницу навестить Тишу. Эдвард хотел расспросить девочку, чтобы выяснить, какое отношение она имела ко всему этому делу. Точнее — чтобы составить свое о ней мнение. На присутствии Мари настояла сама Мари, которую мучили угрызения совести: она, врач, кого-то ранила!

Когда они вошли, Тиша в сером больничном халате сидела на кровати и рисовала что-то в блокноте. Она вскинула голову, когда отворилась дверь.

— Разве с сотрясением мозга можно рисовать? — с участием спросила Мари.

Тиша как-то даже подалась от нее в сторону и замкнулась в себе. Глядя на нее, Мари весьма отчетливо увидела, насколько же она юна. Шестнадцать лет, не больше. Блондинка с серо-голубыми глазами и светлой кожей, в чертах лица тоже нет ничего необыкновенного. Судя по всему, вполне обычная девочка, заблудившаяся между жизнью и своими о ней представлениями.

Боже мой, неужели Мари сама когда-то такой была?.. Шестнадцать лет… десять лет назад… Она как раз закончила школу, но еще жила в приюте, поступала в университет. Это уже потом, осенью, Кит забрал ее из общежития, когда нашел ту квартирку… Институтские подруги, которыми она уже успела обзавестись, отчаянно завидовали Мари, хоть и старались этого не показать: она, единственная из них, была уже самостоятельной, у нее был почти муж и почти собственное жилье. И самой Мари хотелось думать, что все так и есть… по крайней мере, она старалась надеяться на лучшее, и гнала от себя мысли о весьма вероятном несчастливом будущем. Что ж, для нее все сложилось еще не так плохо… Как она пришла к Киту с одной тощей сумкой, половину которой занимал фотоальбом, так с той же сумкой от него и уехала.

— А вы что, врач? — наконец спросила Тиша.

— Врач, — кивнула Мари. — Терапевт.

— Ааа… — Тиша отложила в сторону блокнот. Потупила взгляд. Потом отчаянно вскинула глаза на Мари. — Я… я хотела извиниться.

— Ты говоришь это, потому что тебе грозит тюрьма? — сухо спросил Эдвард.

Тиша покраснела.

— Думайте, что хотите! — грубо сказала она.

— Кто он вам? — спросила Мари. — Ваш отец был его учеником.

— Да, — Тиша прижала к груди кулачок. — Вряд ли вы поймете, — она враждебно покосилась на Эдварда.

— А ты попытайся, — произнес он с легкой иронией.

Тиша поджала губы.

— Отец очень уважал своего учителя. Он его все время навещал в тюрьме. Они переписывались. И когда отец умирал год назад, он просил меня, чтобы я непременно встретилась с Танидзаки-сэнсэем. Но он мог бы и не просить, — девочка снова чуть покраснела. — Я… я с детства восхищалась Танидзаки-сэнсэем! Я считаю его и своим учителем. Я училась на его работах.

— А что твоя мать? — вдруг спросил Эдвард. — Двадцать лет назад я мельком встречался с ней. Очаровательная женщина.

— Умерла при родах. Что-то пошло не так, и врачи спасли только меня. Так что Танидзаки-сэнсэй — все, что у меня осталось от родителей.

— А с кем ты живешь? — вдруг спросила Мари.

— У моей подруги. Ее зовут Дзеппа. Лючия Дзеппа. Она тоже учится в художественной школе, и когда папа умер, ее родители позвали меня к ним жить. Они очень хорошие люди. Правда, они отговаривали меня, когда я сказала, что хочу встретить Танидзаки-сэнсэя, но в конце концов поняли, что это бесполезно, и отпустили… В общем, я привезла его в Столицу, но он почему-то почти сразу решил поехать еще куда-то. Я очень за него волновалась: он неуравновешенный, и вообще… поэтому я напросилась с ним.

— Ты знала, ради чего он поехал? — спросил помрачневший Эдвард.

Тиша нагнула голову и принялась как-то очень внимательно разглядывать свои руки. Наконец она буркнула:

— Догадывалась. Но я не знала точно, кому он хочет мстить! — она задрала подбородок. — Честное слово! И я надеялась, что до этого так и не дойдет! Я всё откладывала звонок в полицию, и вот…

— А ты подумала о своих опекунах? И о своих родителях? Что они сказали бы? — процедил Эдвард сквозь зубы.

— Я… я не хотела! Я не хотела, чтобы до чего-то такого дошло! Я не виновата! Так получилось! — Тиша вот-вот готова была заплакать, это было ясно.

Мари подумала о ноже, который все еще лежал в кармане ее плаща, завернутый в носовой платок.

— Эдвард, можно мне сказать пару слов с девочкой наедине? — вдруг, повинуясь безотчетному порыву, сказала она.

— Зачем? — подозрительно спросил Эдвард.

— В конце концов, она на меня пыталась кинуться. Я хочу попробовать понять… пожалуйста, Эдвард. Вам ведь, кажется, уже все ясно?

— Ясно, — Эдвард поморщился.

— Что грозит сэнсэю? — Тиша жадно смотрела на Эдварда.

— Беспокоилась бы о себе, девочка, — Эдвард встал со стула. — Я буду за дверью.

И вышел. Дверь негромко щелкнула.

Мари и Тиша какое-то время сидели молча. Мари смотрела на девочку. У той на щеках выступили красные пятна, она мяла руками серую ткань халата.

— Извините… — снова начала она.

— Не извиняйся, — перебила Мари. — Ты знаешь, что я не отдала нож полиции, стало быть, я тебя простила. В виду явного малолетства.

— Мне действительно жалко! Просто когда дверь открылась, и я увидела Танидзаки-сэнсэя там… в такой позе… я решила, что с ним сделали что-то плохое. Я была в ярости.

— Ты любишь его?

— Я всю жизнь его любила, — ответила девочка просто. — Да-да, конечно, вы скажете, что я молода, и это пройдет…

— Ни в коем случае, — сухо сказала Мари. — С чего бы мне утешать ту, что на меня напала? Я не настолько духовно продвинута.

— Правда? — Тиша с облегчением вздохнула. — Спасибо.

В палате было душно, только в тишине работал вентилятор. Мари подумала, до чего же он неестественно звучит. Лучше бы окно открыли… Но за окном была решетка — не тюремная, а узорная. Тоже приятного мало.

Мари улыбнулась, и Тиша улыбнулась тоже невеселой улыбкой. «А она совсем неглупая девочка», — отметила Мари.

— А знаете, — вдруг сказала Тиша. — Вы могли бы и отдать нож. Ну, посадили бы меня… зачем мне теперь свобода? Его у меня снова отнимают. А я его всю жизнь ждала.

«Я тоже всю жизнь ждала одного человека, — подумала Мари. — Жила с другим, а ждала только его, сама не зная. Но всего через день его отняли у меня. Ну что, будешь меряться со мной горем, девочка?»

Мерить горе — занятие безнадежное.

— Покажи мне твои рисунки, — вдруг попросила Мари.

— Что? — Тиша изумленно уставилась на нее.

— Ты тоже художница. Покажи мне свои рисунки, пожалуйста.

— У меня с собой только этот блокнот… тут только наброски.

— Не важно.

Тиша послушно протянула ей блокнот. Он был большой, с иную тетрадку размером. Листы гладкие, белые, не линованные. Перегнут на середине, и на верхнем листе Мари увидела почти фотографически точный набросок решетки на окне и березу в палисаднике за ним. Любопытствуя, она заглянула на несколько листов назад… и ахнула. С листа на нее смотрело изображение Альфонса. Значительно моложе, чем тот Альфонс, которого она знала, может быть, всего на пару лет старше Тиши. Лицо у этого, незнакомого ей, юноши было мрачным, сосредоточенным, решительным и почти злым. И еще он усмехался уголком рта.

— Это…что? — спросила Мари нетвердым голосом, протягивая блокнот обратно Тише.

— А, это? — Тиша пожала плечами. — Не помню… ах, нет! Это со старой газеты… Дерек притащил, чтобы декорации делать, у его родителей на чердаке до фига. Меня фамилия знакомая зацепила. Элрик. Ну, там оба брата были, молодые совсем. Я обоих срисовала. Посмотрите, на той стороне.

Мари перевернула листок. Там был другой набросок: Эдвард, тоже совсем молодой, может быть, чуть помладше самой Мари. У него, наоборот, выражение лица было какое-то совсем ему несвойственное, едва ли не сконфуженное. Как будто он чувствовал себя крайне неловко.

— Это из какой-то статьи, там про количество жертв, когда цистерна взорвалась… журналист доказывал, что это диверсия, а официальный вердикт МЧС гласил, что просто взрыв природного газа, или что-то в этом роде.

Рисунки были выдержаны с той же фотографической точностью, что и окно. Мари машинально полистала альбом дальше… котята, щенята, птички, мама с коляской и книжкой на лавке, играющие дети… явные зарисовки с натуры. А, вот эта башня скопирована с какой-то известной гравюры, Мари только автора запамятовала.

— Это тоже из газеты? — Мари показала рисунок разбитой, лежащей на боку машины.

— Да, — Тиша кивнула. — Ничего в технике не понимаю, поэтому пришлось срисовывать до детали.

— Тиша, — Мари вернулась к листочку с портретами. — Вам очень нужен этот листик?

— Да нет, — Тиша пожала плечами. — Хотите его взять?

— Очень хотела бы, — Мари кивнула.

— Как память о нашем приятном знакомстве? — в голосе Тиши звучала неуклюжая подростковая ирония.

— Просто как память, — сказала Мари.

— Ради бога, — Тиша потянулась, сама вырвала листочек из альбома и отдала его Мари. — На здоровье.

— Спасибо, — Мари сложила его и сунула в карман. — До свидания, Тиша.

— А что со мной будет? — с вновь прорезавшейся тревогой вдруг спросила девочка.

— Я думаю, все у тебя будет хорошо.

Тиша ничего не ответила.

В поезде Мари наконец-то вспомнила, о чем еще хотела поговорить с Эдвардом, да что совершенно вылетело у нее из головы со всеми этими разборками. За окном купе уже тянулся густой сосновый лес, освещенный лучами вечернего солнца, а Квач, успокоенный скормленной ему курицей, мирно дрых у ног Мари, когда она спросила:

— Почему вы записали меня под фамилией Элрик? Чтобы сбить с толку эсеров?

— Не только, — Эдвард выглядел так, как будто не хотел заводить этот разговор.

— А в чем дело? И почему вы со мной сначала это не обсудили?

— Я хотел это с вами обсудить позже. Вы выглядели ужасно усталой.

— Не больше, чем вы, — отпарировала Мари.

— Ну вот, мы это и обсуждаем, правда? — огрызнулся Эдвард. — Одну причину вы уже назвали: хотел запутать тех, кто будет вас разыскивать. Другая… Другую надо обсуждать. Это… ну, своего рода предложение. И не спешите сразу отказываться, подумайте сначала…

— Я вас внимательно слушаю, — произнесла Мари.

— Дело в том, — Эдвард вздохнул. — Тут… надо немного углубиться в семейную историю. Как я понял, Ал вам никогда не рассказывал о… человеческой трансмутации?

— Нет, как-то об этом мы не говорили, — вздохнула Мари. — Если только… ну, он мне упоминал, что вы с ним влипли в какие-то большие неприятности в детстве. Это было связано с человеческими трансмутациями?.. Кстати, вот, вспомнила, что хотела спросить! Так вы и есть тот самый знаменитый Стальной Алхимик?

— Да, — Эдвард кивнул. — А вы не знали?

— Нет, — Мари покачала головой. — Танидзаки сообщил…

— Ну вот, собственно, я хотел вам рассказать, почему заработал это прозвище, — Эдвард поморщился. — То есть, с самим прозвищем все просто: мои протезы вы видели.

— Так это с тех пор? — удивилась Мари. — С детства?

— Ну да. Точнее, мне было одиннадцать лет.

— Какой-то несчастный случай?

— Отчасти. Хотя я сам был виноват. Еще легко отделался, как вы сейчас увидите… Ну ладно, надо начинать по порядку. Короче говоря, когда мне было два года, а Алу едва исполнился год, наш отец ушел из дома. Мама провожала его, стоя на пороге. Она начала его ждать… спустя несколько месяцев, наверное. Она не показывала, но это было видно. Она ждала его каждый день. Мы с братом занялись алхимией очень рано… кажется, сразу, как только научились читать, то есть мне было года четыре, ну, пять, может… Начали случайно — дома было очень много книг… потом мы стали тренироваться усиленно, потому что маме нравилось, что мы этим занимаемся. Ей нравилось, что мы похожи на отца. Он был очень искусным алхимиком. Она очень любила его.

Эдвард замолчал. Его лицо казалось оранжевым в свете заката.

— Он завел другую семью? — тихо спросила Мари.

— О нет, — Эдвард откинулся на спинку сиденья. — Он вернулся. Через… четырнадцать лет. Мне было шестнадцать. Да только наша мама к тому времени уже восемь лет лежала в могиле. Она заболела чем-то почти сразу после его отъезда. Не знаю, почему она не обращалась к врачам… врач потом сказал, что болезнь была неизлечима, но мне кажется, что если бы она обратилась раньше, то… может быть, они нашли бы какой-то способ… — лицо у Эдварда было такое, что Мари поняла: ему до сих пор очень тяжело об этом говорить. — Она очень тосковала по отцу. Мне казалось, она умирает только из-за него. Ну и, конечно, одной вести хозяйство с двумя детьми очень тяжело. С тех пор я возненавидел отца. Не хотел знать о нем ничего: что он делает, где он, жив он или мертв… Когда надо было хоронить маму, мы с Алом с помощью тети Пинако разослали письма всем знакомым отца, чтобы известить его, но… только через три года отозвался один из его корреспондентов. Отец как будто пропал. Я думал, что он пропал навсегда. Видите ли… родители не были женаты. Для всех это выглядело так, что наш отец бросил любовницу после рождения второго ребенка. Соседи жалели нас, жалели маму… это было ужасно, если честно…. Когда мама умерла, мы не могли примириться с ее смертью. По крайней мере, я не мог. Может быть, Ал и смирился бы в итоге — он всегда был разумнее. В общем, я сказал ему: «Давай оживим маму». И он согласился.

— Вы потерпели неудачу? — спросила Мари, вспомнив холодный голос Ганса. Что-то там он говорил, что успех человеческой трансмутации хуже, чем неудача.

— Напротив, — голос Эдварда был также холоден. — Мы преуспели. Если это можно так назвать. Вместо матери мы оживили чудовище, которое потом доставило нам много хлопот. Мертвого оживить невозможно. Можно… можно сконструировать тело, и призвать туда какие-то куски памяти, но душу синтезировать нельзя. Что бы это ни было — «душа». Получится гомункулус, монстр… Однако такой обмен весьма и весьма «дорог»… вы же знаете основной принцип алхимии?

— Равноценный обмен, да, — Мари напряженно слушала, ожидая, что сейчас услышит какой-нибудь очередной ужас. Это не человек, а ларец Пандоры, только внутри — страхи, а не страсти.

— Так вот, человек — это не просто сумма химических веществ. Очевидно. И не только суммой химических веществ надо расплачиваться за попытку… даже за попытку. Алхимический круг возмещает разницу за счет тела алхимика. Я потерял ногу. Ал… когда сияние исчезло, я увидел горку одежды на том месте, где стоял брат. И лужу крови.

Вот он, ужас.

— Погодите, но Ал, которого я знала, живой человек?! Не какой-то там гомункулус или как его там?! Вы же его не оживляли?!

По губам Эдварда скользнула мрачная улыбка.

— Нет, каким-то чудом мне хватило ума этого не делать. Я придумал ход, который тогда показался мне спасительным… в итоге он таким и оказался, но отнюдь не благодаря мне. Мы занимались всем этим в мастерской отца. А там, не знаю уж, зачем, стояли старинные доспехи. Две пары. Они там были, сколько мы себя помнили. Одни полные… в смысле, со всеми деталями, только без щита и меча, от других — только панцирь на подставке. Мне удалось доковылять до них и свалить те, что были полные. Пока… пока трансформация творилась, я побывал в одном очень странном месте. Туда, как я потом узнал, способны попасть только самые искусные алхимики… было бы чем гордиться. И там я кое-что понял… — Эдвард постучал пальцем по виску. — Словами этого не объяснишь. В общем, я понял, как сделать то, что еще никто не делал. Я начертил собственной кровью — у меня все руки были в крови — печать на доспехах изнутри, и совершил трансмутацию. Я хотел прикрепить душу Ала к доспехам — душа пока еще не должна была уйти далеко. Я думал, что погибну… мне было все равно. Если вспомнить, я тогда надеялся, что без меня Ал каким-то образом найдет способ вернуть себе нормальное тело. Я был виноват и должен был искупить вину — хотя бы ценой собственной жизни. Кроме того, из нас двоих именно Ал больше заслуживал жить.

Мари вдруг с дрожью вспомнила, как она рыдала над телом матери. Одно из тех воспоминаний, которые ей хотелось загнать глубоко-глубоко и никогда не отпирать. Тогда ей думалось: «Господи! Возьми мою жизнь вместо ее! Пусть лучше у мамы родятся еще дети, мама такая хорошая, пусть лучше она живет!» Господь, естественно, не внял ее молитве…

Она живо представила страх и гнев мальчика, потерявшего единственного брата… единственного оставшегося члена семьи…

— Но вы не умерли? — спросила Мари. — Потеряли руку, но остались живы, да?

— Да, — Эдвард кивнул. — Тогда… я даже огорчился. Мне хотелось умереть и уйти от всего этого. Я видел этого монстра в круге… видел доспехи, которые вдруг ожили и обратились ко мне голосом Ала… Думал, что смерть искупит вину. Знаете, мне кажется, некоторую вину искупить просто невозможно.

— Искупить — нельзя, — тихо сказала Мари. — А простить — можно. Ал ведь вас простил? Или я ошибаюсь? А вы его? Ведь вы вместе делали все это.

— Ну, Ал простил, конечно. Он всегда был ко мне незаслуженно добр. А я его и не винил никогда. Его-то за что винить? Он просто, как всегда, не мог бросить меня одного, — Эдвард вздохнул. — Эгоистично, конечно, но я благодарен за это судьбе. Может, для него все обернулось бы и лучше, но я без него… просто с ума сошел бы, наверное. Впрочем, — Эдвард хмыкнул, — в этом плане все еще впереди.

— То есть, погодите… Ал несколько лет провел в виде ходячих доспехов? — Мари потерла лоб. «Мне кажется, что я покрываюсь ржавчиной и рассыпаюсь…»

— Пять лет. Потом нам удалось вернуть ему тело. Это тоже было не так просто… Именно поэтому Ал физически моложе меня на шесть лет… был моложе. Вообще-то у нас с ним разница в год. А в итоге всей этой истории последовали приключения, которые растянулись еще на два года. Мы же были вплотную запутаны с этим делом с Северной Войной.

«Мне тридцать три или двадцать восемь, это как считать».

— Так вот… — Эдвард глубоко вздохнул. — О чем я хотел поговорить… Знаете, Мари, потом нам удалось помириться с нашим отцом. Более или менее. Но я очень долго винил его за все, что произошло. И Ал очень переживал из-за всего этого. Элрик — это фамилия нашей мамы, не отца. Мне кажется… мне кажется, Алу было бы очень тяжело знать, что его ребенок не носит его фамилию.

— Такое случается сплошь и рядом, — покачала головой Мари. — Нет… в принципе, если вы предлагаете мне дать ребенку фамилию «Элрик», я совершенно не против… но как? Ведь Ал… — она не сказала «мертв», запнулась. Потом твердо закончила: — Умер. Эдвард почти вздрогнул.

— Да, — сказал он. — По всей видимости, так. Знаете, сегодня, в Камелоте, я понял, что все-таки надеялся. Может быть, надеюсь в глубине души до сих пор. А вы?

Вопрос застал Мари врасплох.

— Не знаю, — сказала она. — Может быть… Мне все кажется, что это какая-то ошибка, что этого не могло быть…

— Но это есть, — просто сказал Эдвард. — Мари… Помните, я сказал, что очень был бы рад, если бы у меня была такая сестра?

Мари кивнула.

— Это осталось в силе. Как вы понимаете, у меня есть связи. Черт, да если понадобится, я к фюреру обращусь! Можно оформить документы задним числом, будто вы с Алом были женаты… будто вы поженились за несколько дней до его… исчезновения..

— Зачем? — пораженная, воскликнула Мари.

— Много причин, — Эдвард начал загибать пальцы. — Во-первых, Ал хотел на вас жениться, разве нет? И вы были не против. Можно сказать, что этим мы просто выполним его последнюю волю. Во-вторых, я знаю, он бы хотел, чтобы его ребенок от женщины, которую он любил, носил бы его фамилию. Черт, да любой нормальный мужчина этого хочет! И, возможно, для вашего ребенка это будет важно, когда он подрастет… В-третьих… вы бы получали пенсию. Довольно большую пенсию. Я верю, что вы женщина независимая и способны сами позаботиться о себе, но все-таки с маленьким ребенком тяжело. А зарплата врача не такая большая. Я бы очень хотел, чтобы вы жили с нами, но… жизнь может повернуться по-разному. Во всяком случае, в случае чего вы не будете зависимы от нашей помощи. Думаю, для вас это важно… хотя это не значит, что я когда-нибудь откажусь вам помогать. В-четвертых — самый несерьезный довод — Мари Варди исчезнет и появится Мари Элрик… или даже лучше Сьюзен Элрик, по второму имени. Тогда вас труднее будет отследить в случае чего. Мы, конечно, предпримем все возможные меры для вашей охраны, но тут никогда лишняя страховка не помешает. Поэтому прошу вас, подумайте. Не отказывайте из гордости.

Мари склонила голову. Она обнаружила, что плохо видит свои руки — сумерки как-то незаметно сгустились совсем, наполнили купе мягкой серой ватой. Вдруг зажегся свет.

Мари вскинула глаза на Эдварда.

— Последний довод ложный, — сухо сказала она. — Если эти ребята имеют возможность следить за вашим домом, они все равно обнаружат мое присутствие. Это уже вопрос о том, как построена ваша собственная охрана.

Эдвард вздохнул.

— Ну… ладно. Но остальные…

— Погодите, не перебивайте меня, пожалуйста… Если вы, Эдвард, считаете, что это действительно поможет… мне, нашему с Алом ребенку, вам… давайте это сделаем. В конце концов, это действительно только бумага.

Квач заворочался и, не просыпаясь, ткнулся носом в ногу Мари. Да, вот оно как бывает, мой верный собак. Так оно налетает, нечто большее, чем мы, и не оставляет ничего — ни счастья, ни надежды, ни имени.

Маленькая разболтанная колымажка на бешеной скорости неслась через холмы, вздымая за собой хвост пыли, достойный иного танка. Мало того, что колымажка неслась: она еще как-то подозрительно виляла, как будто водитель ее был пьян… или у него не хватало силенок удержать тугой руль.

— Нина, сбавь скорость! — если бы кто-то оказался поблизости от дороги… точнее, на том ее участке, мимо которого пронесся маленький пикапчик с открытым кузовом, когда прозвучали эти слова, он бы услышал панический девчоночий визг. — Ни-ина!

— А вот фиг вам! — последовал хладнокровный ответ. — Спокойно, старшенькие, все под контролем! И руль у меня из рук не рвите, тогда все полетим!

Ответом был синхронный двухголосый вопль.

Если бы кто-то мог заглянуть внутрь пикапчика, он бы увидел, что на переднем сиденье сидят три почти одинаковые девчонки. Одинаковые солнечно-золотистые волосы, одинаковые янтарные глаза… И лица практически один в один друг друга повторяли. Только две девчонки были постарше, а одна помладше. И за рулем сидела как раз младшая, а две старшие, стиснувшись слева[6], пытались этот руль отобрать. От чего машина и виляла. При этом на коленях у одной из старших, той, что в сарафане, стояла корзинка, прикрытая тряпкой, чтобы пыль не попадала. Из-под тряпки доносилось очумелое мяуканье.

— Как маленькие, честное слово! — возмутилась младшая, и решительно закрутила руль так, что машина едва не съехала в кювет, но обошлось: прошла двумя колесами над канавой.

— Ну вот, — удовлетворенно заметила Нина, когда машина миновала опасный участок. — А вы боялись.

Старшие сестры наконец-то сели смирно, и, поскольку Нина и не думала сбавлять скорость, вцепились в сиденье обеими руками. То есть одна обеими руками, а та, что с корзинкой, только одной: второй она удерживала свой странный багаж на коленях.

— Элрики не боятся, — неуверенно возразила одна.

— Так что мы не боялись, — поддержала вторая. — Мы…

— Просто волновались, — продолжила первая. — А на твоем месте, Нина, я бы скорость сбавила.

— А то рассыплется, — это уже вторая.

— Ну уж нет! — Нина фыркнула, явно не намереваясь уступать бездушной технике. — Не рассыплется. Я сама проверила. Так что не боись.

— А, ну ладно! — одна из старших, одетая в шорты и майку, потянулась и распахнула люк в крыше. — Значит, будем наслаждаться скоростью!

— Трис, ты чего, серьезно?! — ахнула вторая, с корзинкой.

— Ага… Ну-ка… — совершенно забыв о своем недавнем страхе, девочка в шортах вскочила на сиденье и высунулась наружу.

— У-ау! — завопила она. — Клево! Как будто летишь! Клево, Нин, поддай скорость!

— Ну вот, и Триша тоже… — девочка в сарафанчике вздохнула. — Мама и так нас отругает, что мы сбежали из лагеря, а если она узнает, что Триша опять высовывалась из люка на крыше…

— А кто ей скажет? — спросила Нина, лихо объезжая кочку. — Разве ты, сестрица Сара.

— А если мама еще узнает, что мы пустили Нину за руль… — Сара вздохнула.

Потом откинула угол тряпочки, сунула руку в корзину и спросила:

— Ну как вы там? Все нормально?

Ответом было жалобное мяуканье.

— Потерпите, скоро приедем, — обнадежила Сара.

— Я чинила, мне и вести! — бодро воскликнула Нина, отвечая на последнее замечание сестры, по поводу руля. — Без меня вы на этом металлоломе из лагеря не уехали бы. А мама не будет сердиться, потому что еще одна машина в хозяйстве появится, вот! Ух ты, Трис, шухер, прячься! Папа!

— Что?! — Сара вытаращилась на дорогу. Нет, она ничего не путала, до Ризенбурга оставалось еще километров пять как минимум. А отец сейчас вообще в Столице, на расследовании, роет носом землю, как говорит мама, из-за дяди Ала…

Триша, конечно, окликов не слышала, поэтому Саре пришлось ущипнуть свою близняшку за ногу. Сама она никого ни на дороге, ни в лугах не видела, но Нининому зрению можно доверять. Даром, что она очки носит: очки у нее для близи, а не для дали.

Триша недовольно спустилась обратно на сиденье.

— Ну чего? — спросила она. — Ничего со мной не случится, жарко сегодня, меня не продует!

— Я не о том, — сказала Сара. — Нина папу увидела.

— Папу? А он откуда…

Но тут Нина уже затормозила, резко, так, что девчонки чуть не шмякнулись носами о лобовое стекло, и выпрыгнула из кабины. Сара тоже распахнула дверцу и последовала ее примеру.

Они остановились как раз на перекрестке, где широкая проселочная дорога, по которой приехали девочки, пересекала узкую колею, что вела к Ризенбургу от станции. И теперь даже Сара с Тришей увидели, что по этой дороге к перекрестку приближаются трое: мужчина, женщина и собака. Они издали узнали отца по его знаменитому черному плащу с длинными рукавами. Мама говорила, что в молодости он носил красный плащ, но после того, как побывал на действительной, а потом уволился, решил сменить его на что-то менее броское. Лично Саре не казалось, что черное кожаное пальто — совсем неприметная вещь, да и жарко в нем летом наверняка, но папе, наверное, виднее, какая там у них в Столице мода…

— А кто с папой? — удивленная, спросила Триша. — Может, тетя Ческа?

— У тети Чески отпуск недавно был, когда она к маме на неделю приезжала, — наставительно сказала Нина. — А отпуск у нее один раз в году. И собаки у нее нет. Может, тетя Лиза?.. Нет, тетя Лиза одна бы не приехала… и собака у нее маленькая, а у этой большая. А у этой женщины походка совсем другая… и волосы кудрявые… не, я ее не знаю. Она откуда-то с юга.

— Почему?

— Кожа смуглая. Не как у лиорцев или ишваритов, но почти. Такие на юге живут. Наверное, случайная попутчица. Может быть, к мистеру Саймону племянница наконец-то приехала, он ее который год уже ждет.

— А может, она просто сильно загорела?

— Ну, может…

Отец явно заметил их, помахал рукой. Они с женщиной ускорили шаг. Триша заметила, что у отца в руке, как всегда, собственный небольшой чемодан, а на другом плече висит довольно объемистая матерчатая сумка, очевидно, принадлежащая женщине. Надо же, галантность проявляет… Как говорила мама, обычно отца приходилось по три раза пинать, прежде чем ему приходило в голову оказать любезность своей спутнице.

Первым к девочкам подбежал пес — большой, белый и лохматый. Обошел кругом несколько раз, дружелюбно виляя хвостом, потыкался носом, уделил особое внимание корзине, что держала в руке Сара — девочка машинально подняла ее повыше. Впрочем, интерес собаки был вполне дружелюбным.

Они приблизились к перекрестку. Нина, конечно, рванула отцу навстречу на крейсерской скорости, прыгнула ему на шею. Ему пришлось поставить чемодан и крепко обнять ее. Триша и Сара тоже пошли навстречу, посему слышали, как он сказал:

— Ну, чего вы опять натворили? Что это за грузовик? Угнали, что ли?

Впрочем, тон у него был совсем не сердитый.

— Не-а, — Нина помотала головой, зарываясь лицом в отцовскую рубашку. — Это у столовки ржавел потому что сломался это нашего физкультурника а он себе новую купить решил потому что ему сказали что не починить а я спросила можно мы себе заберем если починим а он сказал что ладно потому что все равно никуда не годится а тогда я…

— Все ясно, — со смешком отозвался Эдвард Элрик, отрывая от себя младшую дочь и ероша ее короткие волосы. — А теперь объясни, почему вы от скаутов сбежали за неделю до срока?

— А чего они как эти! — сердито сказала Нина.

— Ага, пап, нет, ну ты представляешь, — поддержала ее подошедшая Триша, — там лес, речка за оградой, а нас не пускают, а внутри только пыль, и поле вытоптанное, и в футбол играть заставляют, а на природу только строем и с двумя надсмотрщиками… то есть вожатыми…

— А еще, — застенчиво произнесла Сара, — нас с Тришей все время петь заставляли, чуть ли не каждый вечер, и все время одно и то же. Мы почти уже охрипли совсем.

— Да! — с новыми силами возмутилась Триша. — И не одной своей песни не дали исполнить! Сказали, что они слишком непонятные и недетские! А чего непонятные, очень нормальные, мы же не виноваты, что там все тупые!

— И узлы всякие дурацкие, и соревнования! — снова добавила Нина. — Учат на местности ориентироваться и деревья отличать, и через ручей на канатах перебираться, а только предложишь простейшую лебедку соорудить, как тут же… И малыши все! А к ним, — она чуть ли не обвиняюще показала на сестер, — меня не пускали, потому что они старшие…

— И нас к Нине не пускали, — подтвердила Сара.

— И форма! — Триша сердито одернула собственную ярко-оранжевую майку. — Представляешь, она там грязно-зеленая!

— Так, а теперь выкладывайте настоящую причину, — процедил сквозь зубы Эдвард. — Начнем с очевидного… Сара, что у тебя в корзинке?

— Это?.. — Сара поставила корзинку на землю и сняла тряпку. Белый пес тут же снова попытался сунуть нос внутрь корзины, но женщина коротко велела ему «Сидеть!» — и он послушно уселся, время от времени укоризненно косясь черным блестящим глазом на хозяйку: «Эх, ты, я ж только познакомиться…»

— Понимаешь, папа, — продолжила Сара, — это кошка, мисс Пусси, что с кухни, родила, а старший повар хотел утопить… Даже в воду бросил. Триша за ними прыгнула и вытащила… Там пять котят было, но двое уже захлебнулись, а трое — вот…

В корзинке лежало три котенка. Один белый с черным пятном вокруг правого уха, другой — солнечно-рыжий, третий простецкий, серый в полосочку. Все очень маленькие, но уже не слепые — они смотрели со дна корзины трагическими голубыми глазами. Серенький открыл рот и мяукнул.

— Это Слоненок, — сказала Триша. — Здоровается. Она самая вежливая. Рыженькую зовут Солнышко, а беленькую — Пышка.

— Понимаешь, пап… — голосом не менее трагическим, чем глаза у котят, произнесла Нина, — они ведь тоже сестры…

— Ой, какая прелесть! — женщина, стоящая рядом с Эдвардом, мигом присела на корточки рядом с корзиной, восхищенно заглянула внутрь.

— Только кошек нам не хватает для полного счастья, — кисло произнес Эдвард.

— Пап, но не могли же мы их просто бросить! — воскликнула Нина. — Ты ведь не против, если они будут жить с нами?

Эдвард скривился.

— Еще три бестии, шныряющие по всему дому… кошачьи волосы повсюду… царапины на мебели… — он вздохнул и продолжил уже совсем с другой интонацией. — Разумеется, я не против. Кошки, так кошки. Хорошо, что не десять.

— Ур-ра! — Нина захлопала в ладоши. — Папа не сердится!

Эдвард только вымученно улыбнулся.

— А вас как зовут? — взяла тем временем Триша инициативу в свои руки и обратилась к спутнице отца.

— Мари… — начала женщина.

— Мари Элрик, — решительно произнес отец, мигом отвлекшись от увлекательного диалога с Ниной. — Она жена дяди Ала, девочки. Вам, стало быть, тетя.

Ответом было изумленное молчание.

Бонусы:

* * *

Мари: Блин, да где этот Эдвард?!

Эд: Ну, извини, тут заговорщика встретил, гнался за ним, все такое…

Мари: Да мне плевать на тебя, но куда ты дел мою собаку?!

* * *

Мари: Я обычный сельский врач. Таких двенадцать на дюжину.

Детектив (глубокомысленно кивает): Да, а еще говорят, что фюрер Мустанг пытается искоренить темное тоталитарное наследие предыдущих веков…

* * *

Ал (задумчиво): Ну вот, теперь я понял смысл поговорки «Без меня меня женили».

Мадоши: Погоди, а какие я тебе устрою похороны!

* * *

Эд: Я разрешил своим дочерям держать кошек. Трех. Нет предела тому, что я готов сделать в память о брате!

Edo_edu: Эдвард многое мог вынести в память о брате, но когда все три кошки окотились…

Мадоши: На самом деле эти котята — мальчики, Триша по неопытности неправильно определила пол. Не настолько я люблю издеваться над Эдвардом.

Глава 14. Семейный очаг

Эдвард остановил грузовик у ворот, вышел, и хотел было помочь Мари выбраться из кабины, но она уже вылезла сама, последовав за настороженно озирающимся Квачем. Пес доставил ей немало забот, пока они ехали… ладно, спасибо хоть не лаял и ничего в машине не наделал.

Девочки тем временем выпрыгнули из кузова и сразу кинулись к входной двери. В дом они влетели с разгону — дверь, очевидно, не запиралась, хотя замок имелся.

Дом Элриков стоял под лучами яркого полуденного солнца совершенно пустынный, и, казалось, вымерший. Само же место Мари, будь ее воля, объявила бы Официальным Воплощением мира и покоя. Как будто его специально пять дизайнеров-рекламщиков придумывали для плаката о продаже недвижимости. Зеленые холмы, горы далеко на горизонте, безмятежно поблескивающая гладь реки, три яблоневых дерева у стены, на самой широкой ветке одной из яблонь покачиваются качели… Зеленый плющ густо обвивал нижний, каменный этаж здания, почему-то недовольно сползая с верхнего, деревянного. Одно из окон верхнего этажа было открыто, белая тюлевая занавеска лениво и безмятежно колыхалась на ветру. Жарился на солнце, забытый внизу у крыльца, старый полосатый шезлонг, видимо, основательно разломанный некими малолетними проказниками и многократно чиненый.

Даже не верится, что сюда совсем недавно вошло горе.

— До чего мирное место, — улыбнулась Мари. — Сразу понимаешь, что этот дом стоит здесь уже лет пятьдесят, а то и побольше. Теперь так не строят.

— Да нет, ему лет семнадцать, — задумчиво произнес Эдвард, ладонью отгоняя Квача, который крутился возле него, напрашиваясь на ласку. — Мы построили его сразу после войны. Пришлось потрудиться. Сами упахались, плотников нанимали, то, се… Алхимией всего не сделаешь.

— А… тут что-то раньше было?

— Тут — нет, — Эдвард посмотрел на нее и внезапно улыбнулся. — Просто место хорошее. Вид хороший. Немного ближе к станции когда-то был наш с Алом дом. Теперь пепелище совсем заросло. Только по яблоне можно еще что-то заметить: кое-где на коре подпалины, да несколько сухих веток торчит. А вон там, — он махнул рукой, показывая направление, — где деревня начинается, была мастерская Рокбеллов. Но ее сожгли во время войны. Мы потом решили построить этот дом посередине, между нашим старым домом и старой мастерской.

— Чтобы тут не было ничего плохого? — Мари грустно улыбнулась.

— Да нет, не то чтобы… Просто…

— А мамы нет! — услышали они крик сверху. Запрокинули головы.

Нина, маша рукой, высовывалась из самого верхнего окошка.

— Мамы дома нет! — крикнула она. — И Дэна тоже!

— Ну, что Дэн где-то шляется, было понятно с самого начала, — вздохнул Эд, — потому что в противном случае нас был уже облаяли, обшерстили и облизали. А девчонок еще и поваляли бы по земле. Уинри, скорее всего, по вызову уехала.

— По вызову? Она разве врач?

— Она механик автомейлов, разве вы не помните? — Эдвард посмотрел на Мари несколько удивленно. — Эта ручка — ее работа, — он помахал правой рукой. — Иногда приходится ехать к клиенту, если он не в состоянии сам придти на ремонт, и родственники не могут его привезти. А еще она чинит технику. Трактора, комбайны, прочее…

— Машины в гараже тоже нет, — доложила Триша, выглянув из-за угла дома.

— Значит, уехала далеко. Ладно, пойдемте в дом, — вздохнул Эдвард. — Сара, сделаешь нам что-нибудь поесть? Я голоден как волк.

— Конечно, — Сара кивнула. — Если мама не забыла опять пополнить запасы. Когда она живет одна и заказов много, она может неделю на бутербродах держаться и не заметить.

— Если что, я сбегаю в магазин! — Триша вскинула руку. — Только чур, я покупаю йогурт!

— В прошлый раз тебе с него плохо стало, — заметил Эдвард, распахивая входную дверь.

— У, это когда было! Полгода назад!

— Может быть, может быть, — Эдвард явно думал о чем-то своем. — Проходите, Мари. У нас есть свободная комната на втором этаже, для гостей. Пока поселим вас там, а потом видно будет.

Мари послушно перешагнула через порог. Квач сунулся было за ней, но Мари сердито шикнула на него. Пес тут же поджал хвост. Вел он себя как-то без особого энтузиазма, топорщил шерсть на загривке.

— На веранде его можно посадить? — спросила Мари.

— Пожалуйста, — рассеянно махнул рукой Эдвард. — Дэн обычно здесь и живет.

Тут Мари углядела под столом подстилку и в дальнем углу миску, и живо поняла, почему Квач держался так настороженно: чуял другую собаку. Ну что ж, раз пока этой собаки здесь нет, то она и не будет беспокоиться. Беспокойства ей хватит, когда этот самый Дэн появится…

Мари быстро привязала Квача за невесть зачем вделанную в стену около косяка железную петлю с другого конца веранды, подальше от миски. Велела «Лежи» и, не обращая внимания на жалобное поскуливание, повернулась, чтобы войти в дом, но Триша ее опередила.

— Я пойду там проветрю! — девочка проскользнула вперед, Мари услышала, как простучали ее ноги вверх по ступеням. — И цветы принесу! — потом Мари еще вроде бы услышала что-то про фиалки, но поручиться не могла.

— Цветами у нас Триша занимается, — пояснил Эдвард. — Она и плющ вырастила. Остальные не любители.

Голос у него звучал как-то тускло, и Мари решила, что он смертельно устал. Ну еще бы. Для нее-то переживаний было выше крыши, а уж для него…Он ведь почему-то вбил себе в голову, что обязательно должен нести за Мари ответственность.

Эдвард прикрыл дверь, снова взял сумку Мари и жестом предложил ей подниматься по лестнице. Лестница взбегала к потолку, заворачиваясь вокруг балки, прямо перед ней. Перед тем, как встать на первую ступеньку, Мари еще успела окинуть взглядом гостиную, которая начиналась сразу от двери, без прихожей (Мари в первый момент это удивило — она привыкла, что в Нэшвилле, в более холодном горном климате у каждого дома прихожая есть непременно): просторная, скромно, если не скудно, обставленная, но довольно уютная. Мари заметила камин, и подумала, что никогда не жила в доме с камином…

— Внизу у нас мастерская, кабинет Уинри, кухня, гостиная и операционная, — пояснил Эдвард на ходу. — И еще на всякий случай что-то вроде гостевой: комната, в которой можно разместить пациента, если необходимо оставить его здесь на пару дней.

— То есть у вас две комнаты для гостей? — спросила Мари, которая уже поднялась по лестнице до площадки и второго этажа и отошла в сторону, чтобы дать Эдварду пройти.

— Нет, — ответил тот. — То не для гостей, а для пациентов.

Лестница, на самом деле, убегала и выше, на чердак, но Мари логично рассудила, что вряд ли им туда.

Второй этаж выглядел вполне обыкновенно: просто коридор с окном в конце. По обеим сторонам коридора — двери.

— Наша с Уинри спальня, детская, спальня Альфонса и свободная комната. Большая ванная комната внизу, она одна на весь дом. Но, когда строили дом, Уинри настояла на том, чтобы у каждой комнаты был свой туалет. Стоило порядочно денег и еще больше нервов нашему строительному подрядчику, но себя оправдало.

Эдвард распахнул перед Мари самую дальнюю по коридору дверь.

В комнате уже обнаружилась Триша: она действительно принесла аж два горшочка с фиалками — Мари порадовалась, что у нее аллергия только на герань — а сейчас решительно орудовала веником.

— Давно не подметали, — объяснила она. — Вы погодите, я мигом… А-апчхи!

Комната была самой обыкновенной, довольно-таки маленькой, зато уютной. Большую ее часть занимала широкая кровать, снабженная мягким матрасом (спина Мари сразу как по сигналу заныла, благодарно вспомнив оставленные в Нэшвилле пружины) и двустворчатый шкаф. Еще там у окна стоял стол, а у стола — стул. Мари понравились обои: желтовато-бежевого цвета, в синий цветочек. Если ей не изменяла память, очень похожие были когда-то в комнате родителей.

Окно выходило на другую сторону дома. Там зеленый склон холма нырял прямо к стоящей в низине деревушке, чьи разноцветные крыши ничуть не напоминали красноватые в Маринбурге, или коричневые в Кото-Вер… равно как и железные в Нэшвилле. Между домами густо курчавилась зелень, только слегка тронутая желтизной. За деревушкой начинался лес, а небо над лесом было синее-синее, такое, каким оно бывает только теплым началом осени.

— Здесь довольно давно никто не жил, — извиняющимся тоном произнес Эдвард. — Уже месяцев пять, по-моему. С тех пор, как к нам в гости приезжала Ческа.

— Тетя Ческа — это мамина подруга, — скороговоркой протараторила Триша. — Она к нам всегда в отпуск приезжает. Одежду вы вешайте в шкаф, а постельное белье и полотенце я вам сейчас принесу. Вам что-нибудь еще нужно?

— Нет, спасибо…

— Отлично! Я мигом, — Триша действительно мигом вылетела за дверь. Мари удивилась, как это половицы под ней не скрипят. Потом она вдруг снова просунула голову в дверь и бодро отрапортовала:

— А Сара там уже обед готовить начала, я по запаху чую! Так что скоро будем есть!

И исчезла снова.

Мари, честно говоря, больше всего хотела упасть на кровать, не дожидаясь ни еды, ни постельного белья, и… ну пусть не спать, сегодня-то ей вроде бы удалось выспаться — но долго-долго пялиться на выбеленный потолок и ни о чем не думать. Ни о чем не думать, ничего не бояться, нисколько не грустить…

— Ну ладно, вы устраивайтесь… — сказал Эдвард.

Махнул ей рукой, и вышел.

Мари осталась одна.

Устраиваться ей не хотелось. Что такое, почему так гудят ноги?.. Вроде бы, не много прошла… И руки почему-то тупо ноют в плечах, как будто кирпичи таскала. Это не говоря уже о том, что глаза подозрительно щурятся от яркого света.

«Нервное переутомление, — поставила себе диагноз Мари. — Часов двенадцать крепкого, здорового сна… Но завалиться прямо сейчас не вполне вежливо… Нет, сначала поесть… И опять же, дождаться Уинри, хоть поздороваться…»

И тут снизу, со двора, донеслось басовитое гавканье. И чуть менее мощный, сипловатый, еще не устоявшийся молодой лай. Квач.

Мари как подбросило. Еще секунду назад она думала — не встанет. Теперь вскочила с кровати и кинулась к окну. Чего и следовало ожидать.

Посреди двора заливался бешеным лаем крупный рыже-белый сенбернар. Он был, пожалуй, не больше Квача, но старше — это точно. Лапы очень массивные, в рыжеватых пятнах шерсти проглядывали седые нити. И лаял он глухо, мощно, как настоящий патриарх.

Патриарха не без труда удерживала за ошейник Уинри Рокбелл — Мари легко узнала ее сверху по длинному хвосту золотистых волос. При этом держал пса, в основном, авторитет хозяйки, а не ее мускулы — по сенбернару было видно, что он троих таких, пожалуй, за собой уволочет, не особо напрягаясь.

Квач же, как видела Мари, не слишком-то и рвался со своего поводка — а то бы и его удержала разве что цепь, на которую пароходы швартуют, а никак не кожаный ремень. Скорее всего, ее пес был испуган, и ему меньше всего хотелось попадаться старику-сенбернару на зуб… тем более, что последний тут, строго говоря, в отличие от Квача, был дома. Еще чуть-чуть, и белый пес заскулит, жалобно поджимая хвост, как маленький щенок.

— Квач, фу! — крикнула Мари, высовываясь из открытого окна по пояс. Как еще пресловутые горшки с фиалками не сшибла — чудо просто. — Тихо! Смирно! Лежать! Ах ты, черт!

— Дэн, спокойно! — в свою очередь надрывалась Уинри. — Тихо, Дэн! Это свои, свои!

Неизвестно, чем бы все это закончилось, но тут из дома выскочил Эдвард. Он, вероятно, как раз переодевался, потому что на нем были еще дорожные брюки со стрелками, но ботинок уже не было, а вместо рубашки — простецкая черная майка без рукавов, которая выставляла поблескивающий хищным металлом автопротез на всеобщее обозрение.

— Дэн, прекратить немедленно! — рявкнул Эдвард страшным голосом.

Сенбернар немедленно перестал лаять, и чуть ли не хвост поджал, пожирая Эдварда преданным, истинно собачьим взглядом. Тут же затих и Квач, едва не заскулив от облегчения.

Эдвард подошел к псу, схватил его одной рукой (металлической) за ошейник, другой потрепал по голове. Дэн яростно вилял хвостом и порывался вылизывать хозяину лицо.

— Ну-ну, я тебе тоже рад, — ворчливо произнес Эдвард. — Ты, перспектива на бешбармак…

— А мне ты, значит, не рад? — сердито осведомилась Уинри.

— Ты ж не лаешь, — резонно возразил Эдвард.

— Ах, не лаю? — вкрадчиво-ласковым тоном спросила Уинри. — Сейчас начну!

Она попыталась врезать мужу кулаком под дых, но тот, даром что обнимал собаку, легко блокировал ее удар.

— Какого черта ты опоздал на сутки! — яростно воскликнула она. — Я уже не знала, что и думать, в какие морги звонить!

— Уинри, ты сама уехала по вызову, значит, не так уж волновалась! И потом, сутки — это в пределах…

— Не надо про пределы! Высшую математику я знаю лучше тебя!

— Спорим, ты не извлечешь корень пятой степени в уме?

— Эдвард Элрик, я сказала «высшую математику», а не «арифметику в пределах средней школы»! Которую ты, между прочим, так и не закончил! И если ты выучил таблицу степеней до шестой, это еще не повод…

Обалдело моргая, Мари выслушивала это со своего окна на втором этаже. Явно шла полным ходом семейная перебранка, вероятно, сулившая супругам много удовольствия… чего нельзя сказать о случайных свидетелях. Мари повергла в недоумение некая абстрактная алогичность данного спора. И чем дальше, тем больше он скатывался куда-то в район детского сада.

— Не желаю слышать попреки в моей профнепригодности от женщины, которая ни разу в жизни не пользовалась косметикой!

— Да, не пользовалась! И горжусь! И посмей мне сказать, что я несексуально выгляжу, и твой затылок познакомиться во-от с этим ключом поближе!

— Ой-ой-ой, напугала!

— Мальчишка!

— Девчонка!

— Авантюрист!

— Истеричка!

— Маньяк-алхимик!

— Маньячка-механик!

«Им больше тридцати? — ошалело подумала Мари. — Нет, правда?»

Тут Уинри осеклась, выпрямилась (для вящего эффекта она орала на Эдварда, слегка наклонившись вперед). Эдвард почему-то не воспользовался явной капитуляцией своей «прекрасной половины», а замолчал тоже, причем крайне мрачно уставился на нее.

Мари вдруг осенило. «Вот на этом-то месте их обычно и прерывали». Она даже знала, кто. И почти наяву услышала упрекающий голос: «Брат! Уинри! И не стыдно вам? Как дети малые, честное слово!»

Конечно, на сей раз произносить эти слова было некому. Но Эдвард и Уинри, наверное, куда лучше Мари увидели чью-то тень, укоризненно вступившую между ними.

Уинри вдруг обернулась к дому, широко улыбнулась и радостно замахала рукой. Мари не сразу сообразила, что машет она именно ей.

— Мари! Привет! Извини, Эдвард совсем не умеет себя вести. Эти малолетние оболтусы тебя хоть нормально устроили?

На лице у нее было такое выражение, как будто Мари была ее давней и старой подругой, которая ни малейшего отношения не имела к «авантюристу»-мужу, а ему просто поручалось довести ее от станции.

— Эй, это я, что ли, малолетний оболтус?! Между прочим, я тебя старше!

— На два месяца. А у женщин ускоренное психическое развитие.

Мари показалось, что Уинри сейчас покажет Эдварду язык.

— Ну ладно, заметано, старушка, — хмыкнул Эдвард.

— Что?! — взвыла Уинри, но гениальный алхимик уже удрал в дом.

— Спасибо, все хорошо! — крикнула Мари сверху. Про себя она раздумывала, не каждый ли день тут такие концерты, и не будут ли они ее будить с утра пораньше. Или не давать уснуть за полночь…

Ладно. Может, это они так встрече радуются. Да и вообще, одно дело ссоры от собственной стервозности, другое — от большой любви. На что у Мари было мало опыта в таких вещах, но уж одно от другого отличалось слету.

Обед прошел в «теплой, дружественной обстановке». Уинри весьма холодно держалась с мужем, который «опоздал, и заставил меня волноваться, чертов коротышка!» и весьма сдержанно — с дочерьми, которые провинились тем, что сбежали из лагеря («Умный человек всегда может обсудить свои проблемы и договориться!»), и только с Мари была ласковой и сердечной. Эдвард, понятное дело, не желал рассказывать, почему они задержались — чтобы не волновать — посему хранил молчание, которое с каждой минутой становилось все более мрачным. Мари чувствовала себя крайне неловко, но поделать ничего не могла. Приходилось терпеть.

После обеда Мари извинилась и отказалась от долгих задушевных бесед под тем предлогом, что хочет спать. Уинри тут же развила бурную деятельность по проверке того, как устроили дорогую гостью. Она принялась показывать ей, как зажигать колонку, наливать ванну, вознамерилась снабдить ее по крайней мере двумя полотенцами (без толку Мари отнекивалась, что у нее есть), и вообще с воодушевлением взялась играть роль радушной хозяйки. Она же помогла Мари выгулять Квача, накормить его и провести с ним сеанс внушения: «Все хорошо, все замечательно, все будет еще лучше, и не смей ни на кого гавкать!» Квач радостно соглашался вести себя хорошо и вилял хвостом, но, когда Мари кончила его гладить и пошла мыться, жалобно заскулил.

Часом позже Мари, чисто вымытая, в Уинрином халате (который хозяйке был широк, а Мари оказался в самый раз, хоть и коротковат), сидела на кровати и пыталась расчесывать волосы. Вообще-то с влажными волосами это делать не рекомендуется, но Мари знала по опыту, что, если промедлить, кудри превратятся в некую враждебную ей массу, наделенную собственной потусторонней жизнью и накачанную зверским количеством статического электричества.

В дверь постучали.

— Да? — спросила Мари.

— Это я, Уинри. Можно войти?

— Пожалуйста.

Уинри вошла, закрыла дверь за собой. Огляделась. Спросила:

— Ну как, устроилась? Ничего больше не надо?

— Спасибо, все хорошо, — Мари улыбнулась.

— Послушай, я хотела с тобой немного поговорить. Можешь еще пятнадцать минут позевать?

— Могу и дольше… — Мари не совсем понимала, к чему это.

— Мари! — произнесла Уинри ласковым, проникновенным тоном. — Расскажи, пожалуйста, почему вы все-таки опоздали?

«Так я и знала…» — обреченно подумала Мари. Вслух же спросила, пытаясь потянуть время:

— Уинри, а откуда ты вообще знаешь, что мы опоздали?

— Эдвард мне позвонил и сказал, что вы приедете. И назвал примерный срок, — глаза у Уинри были — куда там следователю прокуратуры. Не говоря уж о выражении лица.

Ну и что. Подумаешь…

— Когда это было?

— Три дня назад, вечером.

Мари провела несложный подсчет, и с чувством ругнулась.

— Тогда я еще не согласилась с ним ехать!

— Эдвард такой, — пожала плечами Уинри. — Поскольку я его не убила, хотя имела массу возможностей, приходится мириться. У тебя есть козырь: тебе с ним мириться не обязательно. Ну ладно, не отвлекайся. Почему вы задержались? Эдвард не хочет говорить, потому что я все равно пойму, если он соврет. А вот ты…

— А почему ты думаешь, что я скажу, если Эдвард молчит? — довольно-таки холодно спросила Мари.

— Вот как? — Уинри опасно сдвинула брови. — Нет, я еще понимаю, когда Эдвард берется опекать меня даже от дурных вестей, словно маленькую девочку… с переменным, впрочем, успехом… но какого черта ты это делаешь?

Мари вздохнула, сдаваясь.

— Как-то это не очень хорошо, — призналась она. — Если Эдвард не хочет, чтобы ты знала, мне остается только уважать его решение. То, что с ним случилось, только его касается. И вообще, может быть, это засекречено?.. Я даже и не знаю.

— Если не знаешь, значит, точно не засекречено, — фыркнула Уинри. — Если ты узнаешь что-то секретное, тебя заставляют столько бумажек подписать, что трем бюрократом работы на год хватит разбирать.

— А тебе приходилось?

— Поживи с этими двумя психами с мое, и не то… — она осеклась. — Да, приходилось, конечно. Так что можешь быть уверена: ни во что особенно секретное ты не вляпалась. Да и у меня допуск есть.

— Допуск?

— Ну да! Мне из-за братцев во столько всего пришлось влезть, что нашим милитаристам-бюрократам оставалось либо убить меня, либо все это дело узаконить. Убить Эдвард не дал: как-никак, подруга детства, личный механик и вообще полезная личность…

— А еще жена, — поддакнула Мари.

— Нет, женой я тогда еще не была… — Уинри махнула рукой. — Кстати, знаешь, до сих пор иногда удивляюсь, как это я умудрилась ей стать.

— Ты не собиралась соглашаться?

— Нет, я удивлена, как Эдвард вообще додумался сделать мне предложение! Я была куда более низкого мнения об его умственных способностях.

— Может, он был пьян? — предположила Мари, улыбаясь: такое потешное лицо было у Уинри в этот момент. Совсем девчоночье и слегка обиженное.

— Слушай, а это идея! — серьезно согласилась Уинри и задумалась. Потом усмехнулась. — Нет, не подходит: он от спиртного сразу засыпает.

— Может, лунатил?

— Ага, и я с ним в пару, что согласилась!

Мари вдруг хихикнула.

— Ты чего?

— Представила эту картину в лицах. Как Эдвард идет к тебе с протянутыми вперед руками и закрытыми глазами, а ты…

— Отмахиваюсь от него подушкой?

— Опрокидываешь на него ночной горшок!

Тут захохотали обе, и уже в голос.

— Смех смехом, а что все-таки было? — спросила Уинри, когда приступ веселости был избыт.

Мари задумалась. С одной стороны, ей совершенно не хотелось встревать в эти дела: если Эдвард считает разумным не говорить что-то своей жене, то почему говорить должна она?.. А с другой стороны, ей не хотелось что-то скрывать от Уинри: ведь они в самом деле как будто подружились. Да и ведь никто не сказал, что она должна выкладывать именно все… Разумная дезинформация — не ложь.

— Да ничего особенного, — сказала Мари словно бы нехотя. — Просто-напросто я заснула, а Эдвард пошел выгуливать Квача. Ей-богу, до сих пор удивляюсь, как ему это с рук сошло! Чужую собаку, да еще такую здоровую…

— Эдварда почему-то очень любят собаки, — задумчиво ответила Уинри. — Он к ним равнодушен, а они в нем души не чают. Я еще не встречала собаку, которая его бы не слушалась.

— Ну и все равно странно… В общем, он пошел выгуливать Квача и, разумеется, опоздал на поезд! Я на следующей станции сошла, чтобы дождаться его, а он появился только под вечер. Следующий поезд уходил с утра, так что мы переночевали там.

— Ясно… — Уинри подозрительно посмотрела на Мари. — И из-за такого пустяка Эдвард комедию ломал?

— Может, он не хотел, чтобы ты знала, что он на поезд опоздал? Глупая ведь оплошность, в общем-то.

— Может быть… А точно больше ничего не случилось?

— Случилось. На меня в поезде напал вооруженный маньяк-мститель с несовершеннолетней помощницей, я их в одиночку скрутила и сдала в полицию.

Уинри улыбнулась.

— А инопланетян не было?

— Нет, инопланетян не было. Только маньяк.

— Ну тогда ладно… — Уинри хмыкнула. — А у тебя с чувством юмора все в порядке. Приятно слышать.

— Это профессиональное.

— Слушай, может, устроим соревнование? Уверена, что по черному юмору механик автопротезов обычного врача переплюнет!

— Тебе придется дать мне фору: у тебя практики больше.

— Это что, намек на мой преклонный возраст?

— Ты сама это сказала!

И на этом месте Мари широко зевнула, еле успев прикрыть рот рукой.

— Ох, извини, я тебя отвлекаю, а ты спать, наверное, хочешь! — Уинри бросила неуверенный взгляд за окно, где солнце, хоть и перевалило за полдень, совсем еще не собиралось клониться к закату.

— Очень хочу, — призналась Мари. — Я думаю, мы еще завтра поговорим, ладно?

— И завтра, и послезавтра, и когда захочешь, — оптимистически пообещала Уинри. — Тебе что-нибудь еще надо?

— Нет, спасибо, у меня все есть.

— Ладно, я пошла… спи, сколько хочешь, если завтра вдруг проснешься, а меня дома не будет — меня могут вызвать с утра — тереби кого-нибудь из девочек. Лучше Сару, если сможешь отличить от Триши…

— А Эдварда?..

— Что Эдварда?.. А, так ведь он завтра уедет с утра пораньше! Он только тебя привез, а сам будет в Столицу возвращаться. Не в состоянии выбрать даже дня, чтобы побыть с детьми! — лицо у Уинри на этой фразе стало очень сердитым. — Ну ладно, спокойной ночи!

И она вышла. А Мари едва нашла в себе силы переодеться, как только за Уинри закрылась дверь. Ей казалось, что она так устала, что заснет сразу же, может быть, даже просто повалившись на пол. Тем не менее, она какое-то время еще лежала без сна, думая… думая о том, что за стеной — комната Ала. И о том, что вряд ли ее разбирали. Надо завтра заглянуть туда… Надо… обязательно. Но не хочется. Страшно. Что она сможет, кроме как неловко переминаться на пороге?..

Хотя Уинри не говорила дочерям, что Эдвард собирается уезжать уже на следующий день, эта новость каким-то образом стала им известна. Справедливо рассудив, что уговорить отца задержаться у них все равно не выйдет, девчонки решили, что надо использовать его пребывание дома по полной. Нина, на правах младшей любимой дочки завладела им первой и потащила Эдварда в сарай-пристройку, где с разрешения матери отгородила уголок и занималась там «всякой ерундой», как неодобрительно отзывалась Триша. Девочка с гордостью продемонстрировала отцу собранный перед поездкой в лагерь радиоприемник, а еще наполовину доделанную заводную кошку.

— Я хочу еще сделать такую же мышку, — заявила она, — и как-нибудь так устроить, чтобы кошка все время ловила мышку! Только как?.. Может быть, что-то типа локатора в кошку встроить, а в мышку приемник?

Эдвард послушно это все осматривал, соглашался, что, конечно, кошка будет мировая, но предположил, что дизайну не хватает аккуратности, да и шлифовка некоторых деталей подкачала.

— А я знаю! — задиристо заявила Нина. — Мама мне уже сказала. Ничего, я над этим работаю. Вот увидишь, я вырасту, и у меня будет фабрика заводных игрушек. Самых лучших игрушек в Аместрис!

— Раз говоришь, значит, будет, — пожал Эдвард плечами. — Только, помнится, месяц назад ты говорила, что будешь делать автопротезы, как мама.

— Одно другому не мешает! — авторитетно фыркнула девочка. — Помогая маме в мастерской, я могу раскрутиться и заработать начальный капитал. И вообще, папа, мне всего семь лет! Может, я еще сто раз передумаю, и решу стать великим мореплавателем.

Эдвард против воли улыбнулся.

Кроме того, он выполнил обещание, данное Трише и Саре, и проверил, как они дерутся. Разумеется, девчонкам даже повалить его ни разу не удалось. Под конец Эдварду удалось их скинуть одновременно, когда они разом на него насели. Садясь и потирая ушибленный локоть, Триша обиженно заявила:

— Так нечестно, папочка! У тебя же металлическая рука, ее даже вывернуть нельзя! Уж не говоря о том, что она сильнее! — Триша пыталась схватить как раз металлическую руку, поэтому ей и досталось больше.

— Вот как? — сухо произнес Эдвард, задетый за живое. — Ну-ка поднимайтесь! Давайте-давайте, второй раунд. Я не буду пользоваться правой рукой. Вообще. Как будто ее нет.

И он картинно заложил руку за спину.

Триша и Сара переглянулись.

— Так нечестно, — твердо сказала Сара. — Нас и так двое, а ты один. Мы не будем так драться.

— Вы сначала поборите, а потом рассуждайте, — фыркнул Эдвард. — Ну-ка, ну-ка, подходите! Так я и знал, что все девчонки трусихи.

Сестры не стали переглядываться. Только Сара метнулась в бок, намереваясь зайти со спины, а Триша с воплем кинулась прямо на отца, отвлекая внимание. Неплохая, наверное, задумка, но успехом она не увенчалась: Эдвард встретил Тришу на подлете, перехватил ее руку одной левой, шагнул в бок и сделал неуловимое движение, закрутив руку девочки и заставив ее обойти кругом вокруг себя. При этом он успел еще пригнуться, так что Сара, не рассчитав, перелетела прямо через него. Впрочем, она тут же перекатилась по траве и вскочила, готовая к новой атаке. Не тут-то было: Эдвард уже держал руку Триши в захвате, прикрываясь девочкой, как щитом. Триша стояла на цыпочках, и явно не могла даже пошевелиться: любое неосторожное движение стоило бы ей вывихнутого локтя.

И, действительно, правой рукой Эдвард во время боя ни разу не воспользовался.

— Вот так-то, — сказал он, усмехнувшись. — Не советую пока тягаться с отцом-инвалидом. Вот, кстати, еще один недостаток боя вдвоем. С одной стороны, вы можете взять противника в клещи, с другой стороны, если он додумается взять в заложники одну из вас — вторая окажется практически беспомощной.

Триша от обиды закусила губу.

— А плевать я на нее хотела! — внезапно широко улыбнулась Сара. — В комнате будет больше места!

И, прыгнув вперед, ловкой подсечкой, практически проехавшись по земле, зацепила ногами ноги Эдварда! Стальной Алхимик, не ожидавший подобного, не удержался, и упал, еле успев извернуться так, чтобы не подмять дочерей. Несколько минут барахтаний — и он уже лежал на земле, а на нем верхом, заломив ему левую руку, сидели Триша с Сарой.

— Сумасшедшая! — свирепо крикнул Эдвард старшей дочери. — Кто так подножки ставит?! Чтоб ты знала, у тебя все получилось исключительно по правилу «дуракам везет»! А если бы я на тебя упал?! Или на Тришу?! У тебя лишние кости завелись?!

— Извини, папа, — скромно ответила Сара, и по голосу Эдвард понял, что на лице у нее смущенное выражение, а глаза потуплены. И не поймешь, притворяется, чертовка, или всерьез. — Но ведь мы выиграли?

— Это был нечестный прием!

— Выигрыш есть выигрыш! — подбоченившись, заявила Триша. — Нечего было отвлекаться! А тебе, сестрица, я еще припомню! «В комнате больше места», надо же! Да ты и так на нижней полке спишь!

— Но ведь оно себя оправдало, правда? — спросила Сара невинным тоном.

В этот момент она до боли напомнила Эдварду своего дядю.

В общем, даже неполный день семейной жизни утомил Эдварда так, как не утомляла неделя в министерстве. Когда он вечером лежал в горячей ванне, то изо всех сил отгонял от себя кощунственные мысли: слава богу, с этаким наплывом дел, как сейчас, ему до Рождества не разгрестись… А может быть, и на Рождество придется в Столице остаться… нет-нет, это будет нечестно по отношению к Уинри. Или вызвать ее с детьми в Столицу на недельку?.. Вдруг девчонки в Столице присмиреют… тем более, их можно будет сплавить с Ческой на экскурсии какие-нибудь… по крайней мере, Нину точно. Они с Ческой друг друга обожают, одного поля ягоды. Разве что Ческа читает книги просто потому, что ей это нравится, а Нина — из практических соображений. Ну и Триша с Сарой найдут, чем заняться, и оставят бедного, уставшего, замученного отца в покое… А они с Уинри хоть немного побудут вдвоем… Когда они последний раз с ней вместе были где-то?.. Кажется, лет пять назад, когда оставили девочек с бабушкой Пинако, и поехали в отпуск на море… Хорошо было. Правда, тогда Альфонс еще вздумал заступиться за уличную проститутку, в результате они ввязались в драку с местной бандой из главных, а потом, как логическое следствие, вмешались в операцию по «зачистке», проводимой местным полицейским отделением… короче, отдых удался на славу. Уинри, правда, почему-то была недовольна…

Ах нет же, есть ведь еще Мари… Она, наверное, не захочет ехать в Столицу, оставлять ее одну Уинри не пожелает, а бросить на новую родственницу девчонок будет полнейшим свинством. Значит, как ни крути, придется Эдварду на Рождество все-таки приехать в Ризенбург…

«Вот странно, — думал Стальной Алхимик, нежась в ванне, и чувствуя, как к нему нисходит философское расположение духа, — пока работаю, чуть свободная минутка — сразу вспоминаю их… правда, свободные минутки бывают нечасто. А едва сюда приеду — сразу тянет сбежать, куда подальше. Воистину, дурная голова, как говорила бабушка…»

Эдвард услышал, как открылась и закрылась дверь, а, приподнявшись над бортиками ванны, увидел, что в комнату вошла Уинри. Весь день она картинно на него дулась, и Эдварду захотелось нырнуть поглубже: он предчувствовал, что неприятного разговора не избежать. Что ж, такова, очевидно, доля всех мужчин на земле… если уж фюрер своей жены побаивается…

Однако он тут же заметил, что лицо Уинри было не сердитым, а скорее задумчивым.

— Эд, — сказала она тоном, который Эдвард про себя называл «загробным», — нам надо поговорить.

— Да?.. А это не может подождать, пока я выберусь?

— Нет-нет, я не хочу тебя торопить! Лежи-лежи!

— А по-моему, ты просто хочешь, чтобы я был как можно более беззащитным… — проворчал Эдвард себе под нос. Уинри, впрочем, его фразу проигнорировала.

— Знаешь что, — сказала она, присаживаясь на низенький стульчик для ополаскивания, — Мари мне рассказала, почему вы опоздали… и мне кажется, что она что-то недоговаривает.

— Ну, начать с того, что рассказывать про то, как ты в одиночку скрутила двоих нападавших с огнестрельным и холодным оружием не так-то просто, — резонно заметил Эдвард. — Мари — девочка скромная и немного стеснительная, как ни странно.

— Что?! — Уинри вытаращилась на Эдварда так, как будто у него посередине лба отросло третье ухо.

— Ну да, даже странно: вроде взрослый человек, а…

— Я о другом! Этот маньяк-мститель… что, и правда был?!

— Ну… полагаю, это можно назвать и так, — осторожно заметил Эдвард.

— Ого! — Уинри растерянно моргнула. — А я-то решила, что она шутит! Ну-ка, рассказывай…

— Язык мой враг мой… — буркнул Эдвард и ушел под воду.

— Эдвард Элрик! — он почувствовал, как сильная рука хватает его за волосы и бесцеремонно тащит на поверхность. — Ну-ка, рассказывай! Опять из-за твоей небрежности чуть кого-то не убили! И кого! Мари! Этого ребенка!

— Уинри! Она ненамного младше нас. Ей двадцать семь две недели назад исполнилось!

— Да?.. Я бы ей больше двадцати двух не дала… двадцать четыре, с поправкой на то, что колледж закончила. Ну ладно, не отвлекайся! Это опять ты во всем виноват?! — на сей раз Уинри увлеклась и макнула Эдварда в воду, так что ответом ей послужило уже невнятное бульканье.

— Что?! Не слышу!

— Бу-бу-бу!

— Эд, выражайся нормально!

Из-под воды вынырнула рука, и, схватив Уинри за майку, потянула вниз. Уинри взвизгнула, но сделать ничего не смогла, ибо находилась в крайне неустойчивом положении. Момент импульса, объединившись с законом тяготения, возобладал, и она плюхнулась в ванну.

— Эдвард Элрик, посмотри, что ты наделал! Я теперь вся мокрая!

— Правильно, и такой ты мне нравишься больше.

— Эд! Прекрати сейчас же! Мне щекотно!

— И не подумаю.

— У нас серьезный разговор! Ой!

— И почему я все время дерусь с женщинами?.. Врут, сволочи, что с ними можно договориться!

— Ну я тебе покажу! Не я одна тут щекотки боюсь!

— Это нечестный прием!

…Сара прервала куплет на середине, — стоящее в гостиной пианино отозвалось тяжелым протяжным вздохом.

— Нет, я не могу играть в таких условиях! — сказала она, недовольно морщась из-за воплей и плесков из ванной. — Они так дом обрушат.

— За двадцать лет не обрушили, — флегматично пожала плечами Трис. — Слушай, по-моему, вот это место не по нашим голосам. Ты, может, еще и дотянешь, но мне так низко не спеть. Надо поднимать.

— Тренироваться надо, — наставительно произнесла Сара. — Что могу я — можешь и ты… У нас с тобой одинаковые гены. А вообще, может, ты и права… — она погрустневшими глазами взглянула на партитуру. — Но оно так красиво звучало!

— А если разложить? — предложила Триша. — На два голоса… Я — верхним, ты нижним…

— А потянем? — усомнилась Сара.

— Ну, попробовать-то можно…

…Когда через двадцать минут Уинри, завернутая в банный халат, и Эдвард, уже переодевшийся в пижаму, заглянули в гостиную, они обнаружили дочерей, голова к голове склонившихся к пианино. Эдвард только одобрительно улыбнулся и пошел наверх, в спальню, а Уинри задержалась в дверях.

— Опять в четыре руки играете? — спросила она.

— Нет, к школьному фестивалю песню готовим, — пояснила Сара. — Он в начале октября.

— Вас же в хор не пустили, — Уинри наморщила брови, пытаясь припомнить эту историю. История прошла мимо нее: дело было как раз в конце июня, когда произошел тот самый взрыв под Маринбургом[7].

— Это Тришу не пустили, потому что она старосте класса нос расквасила, — поправила Сара.

— За дело! — вставила Триша.

-..А я сама не пошла. Но ничего!

— Мы и вдвоем подготовим, так, что все ахнут!

— Только не переусердствуйте, — вздохнула Уинри. Потом, помявшись, спросила: — Кстати, вы ничего не слышали такого?

— Какого? — невинно поинтересовалась Сара.

— Значит, не слышали. Вот и хорошо, — с этими словами Уинри ушла.

Сара с Тришей переглянулись и хихикнули.

— Взрослые, а как дети, честное слово, — сказала Триша.

— И не говори! — поддержала ее Сара.

…Этой ночью Уинри долго не могла заснуть — а стало быть, не мог заснуть и Эдвард. Они давно уже привыкли засыпать одновременно, совершенно о том не задумываясь. Она лежала, прижавшись к груди мужа, и бездумно поглаживала пальцами его плечо: то место, где плоть переходила в металл. Обычно Эдварда эта ее привычка раздражала: не потому, что прикосновение к старым шрамам было ему неприятно, а потому, что ему каждый раз казалось — жена воспринимает его не как живого человека, а как некий ходячий экспонат, образчик своего мастерства. И важнее всего для нее в нем то, что сделано ее собственными руками. Уинри знала, что ему это не нравится, и обычно старалась этого не делать, но сейчас она просто ни о чем таком не думала, и рука ее двигалась совершенно рефлекторно — как школьник, задумавшись, во время нудной лекции рисует на полях тетрадки кораблики, бегущие по волнам, и над ними чайку в небе.

— Слушай, — вдруг сказала она. — Ты же не спишь, да?..

— Заснешь тут… — хмыкнул Эдвард, — когда ты так громко думаешь… на всю комнату.

— И о чем я думаю?

— О Мари. Угадал?

— Угадал… Слушай, она все-таки что-то…

— Недоговаривает?

— Именно. Ты ведь говорил, что ее тетка…

— Это не для посторонних ушей, помнишь?

— Да помню я! Я к тому, что…

— Ты считаешь, что Мари имеет с ней какую-то связь?

— Нет, я так не думаю! Но я думаю, что эта ее родственница может попытаться с ней связаться.

— Уинри, она пытается ее убить! Пусть и чужими руками!..

— Мне почему-то кажется, что это не она…

— Уинри, это скорее всего она. В любом случае, этот дом надежно охраняется. Наружной охраной. А если что, я все-таки перевезу вас всех в Столицу. И мне плевать, почему Мари опасается туда ехать…

— А, так вот почему ты привез ее сюда! Она не хочет ехать в Столицу?.. Я еще тогда удивилась, почему она после событий в Маринбурге в крупный город не перебралась, а предпочла куда-то в глушь…

— Знаешь что, давай, ты сама ее расспросишь, ладно?.. Тут опять сведения, которые я узнал из… своих источников. Не честно по отношению к ней это тебе рассказывать. Она, скорее всего, скажет, если ты ее спросишь.

— Спрошу обязательно. Мне хочется ей помочь. Знаешь, я понимаю, почему Альфонс в нее влюбился с первого взгляда. Она вызывает симпатию. Какая-то очень правильная девушка. Может быть, даже слишком правильная.

— Может быть… Но, Уинри, я сюда ее привез не только потому, что она боится в Столицу. Дело в том, что она ждет ребенка.

Уинри замерла. Потом осторожно спросила:

— Альфонса?

— Она говорит, что другая возможность исключена.

— Так это же замечательно! — Уинри приподнялась на локте, глядя мужу в лицо. — Это… это правильно. Ал был бы очень рад… Но… бедная девочка, — она закусила губу.

— Вот именно, — Эдвард кивнул. — И… Уинри… Если с ней что-то случится…

— С ней ничего не случится! — Уинри крепко обняла его, прижалась к груди, произнесла яростным шепотом. — Все будет хорошо! Слышишь?! Все — будет — хорошо! И ты завершишь это дело, и найдешь убийц Ала, и вообще… Ты же всегда выходил победителем, правда?

Эдвард обнял ее, прижал к себе, как будто боялся отпустить. Как будто без нее его бы давно унесло неведомо куда, и неведомо где швыряло бы…

Луна освещала добротный двухэтажный дом на вершине холма, чуть в стороне от деревни Ризенбург. Белый холодный свет заливал детскую, где на двухэтажной кровати крепко спали две девочки, набегавшись за день, и у одной даже во сне зверски болел ушибленный локоть — но она ни за что не дала бы это знать! Другая видела партитуру, которую надо было переделать… Что касается третьей девочки, чьей кроватью был маленький, как раз по росту, диванчик у противоположной стены, то она и вовсе не спала. Она, накрывшись одеялом, читала при свете фонарика приключенческий роман про похождения отважного детектива Хиткинса и его смелой помощницы Амалии Роуз… Эта книга сериала повествовала о юности бесстрашного сыщика, когда он однажды помог в расследовании самому Стальному Алхимику и его брату. И, хотя Нина периодически хмыкала про себя: «Не правда! Папа так ни за что бы не сказал!», или «Ну-ну! Посмотрим, как бы это у них получилось…», оторваться она все равно не могла.

Еще луна заглядывала в соседнюю комнату на верхнем этаже, очень аккуратно прибранную, которая пустовала, но где из-под кровати высовывались стоптанные клетчатые тапочки, и в еще одну, где, свернувшись на кровати клубочком, спала усталая молодая женщина. Она видела путаные, бестолковые сны, в которых бежала по крыше поезда за исчезающим в дыму мужским силуэтом… Снам предстояло забыться после пробуждения — как то происходило каждое утро последние два месяца. Оно и к лучшему.

Мари почему-то думала, что проснется на рассвете и успеет попрощаться с Эдвардом, однако вышло иначе: усталый организм, отлично зная, что ему требуется, продрых до полудня. Сперва Мари, увидев за окном поднявшееся высоко солнце, вскочила, как ошпаренная («Лекции проспала! То есть какие лекции?! Утренний прием! Ой, нет, станцию!»), но тут же вспомнила, где находится, и расслабленно откинулась на подушки снова. Надо же… почти сутки. Интересно, а где тут надо искать съестное? Завтрак она пропустила, но наверняка ее покормят, если попросить. Или она сама что-нибудь найдет. Только где? На кухне. А где кухня? Внизу, на первом этаже, это она точно помнит…

Мари удивилась себе: обычно, просыпаясь утром, о еде она не думала. Желудок начинал возмущаться пренебрежительным к себе отношением только часа через два после пробуждения. Это все потому, что она так долго спала?.. Или беременность дает о себе знать?.. Ну ладно, слава богу, что хоть не тошнотой по утрам… Работая в сельской поликлинике, и раньше, во время интернатуры, Мари такого насмотрелась и начиталась, что тошнота казалась ей наименьшей из бед, однако все равно хорошо, что она обошла ее стороной.

Ой, а как там Квач?!

Мари все-таки вскочила, босиком подбежала к окну… Слава богу, брызг крови по всей лужайке не наблюдается: значит, Дэн Квача за ночь не сожрал. И Квач тоже никого не куснул… Из своих наблюдений Мари могла заключить, что Квач был весьма дружелюбной собакой и с другими людьми сходился легко (даже слишком легко, на ее вкус!), однако у нее еще не было случая проверить, как он поведет себя в случае ее длительного отсутствия. Разве что тогда, когда она уехала из Маринбурга сопровождать раненого Эдварда, да ведь тогда с Квачем оставались хорошо знакомые ему Курт, Альберт, фрау Вебер, Хромой Ганс… а теперь? Уинри он всего только раз и видел, то же самое девочек…

К своему удивлению, Мари увидела, как от леса идет Уинри. Вокруг нее, в ошейнике, но без поводка, скачут две собаки — Дэн и Квач. Обе казались одинаково дружелюбными. У Мари с одной стороны отлегло от сердца: Квач показал небывалую способность к адаптации, да и с чужим кобелем, с которым и драки можно было ожидать легче легкого, подружился… а с другой стороны она почувствовала что-то вроде ревности. Квачу сейчас полагалось бы лежать смирно, смотреть на всех щенячьими глазами и скулить, что его любимая хозяйка его бросила в незнакомом месте (тем более что Мари до сих пор держала его в доме, а не на улице), а то и гавкать на каждого встречного и поперечного от расшалившихся нервов. Вместо этого… ну что за собака! Не собака, а заводная игрушка! С Эдвардом пошла, с Уинри пошла… Правда, она его с ними обоими знакомила, объясняла… но все равно.

Или это они такие талантливые собачники?

Ладно, тем лучше. Можно не спеша умыться…

Умывшись и одевшись, Мари, тем не менее, почувствовала угрызения совести, и, вместо того, чтобы отправиться на поиски еды, пошла сказать доброе утро Квачу. На веранде она обнаружила и Уинри: та возилась с Дэном, а Квач смирненько лежал в сторонке на своем конце веранды, ничем не пристегнутый. Впрочем, когда Мари переступила порог, он тут же вскочил и бросился к ней, тычась мордой в колени и всячески выражая свою радость.

— Нам повезло, что они оба на редкость спокойного характера, — сказала Мари. — И все-таки я бы не рискнула его отвязывать.

— А я и не рисковала, — хмыкнула Уинри. — Эдвард, когда уходил, обнаружил, что они оба отвязались. Дэна я сроду не привязывала, он, наверное, возмутился, не понял, зачем это нужно, и освободился…

— А Квач за компанию, — вздохнула Мари. — Ладно, что хоть поводки перегрызли, а не друг друга… Ну, привет, морда! Ух, ты дурачина! Зачем развязался? Ну зачем? Хочешь, чтобы тебя сожрали?

— Между прочим, у Квача поводок не перегрызен, — произнесла Уинри, явно забавляясь. — Он развязан.

— Дети отвязали?

— Что ты, девочки ни за что не стали бы. Это Дэн.

— Ты серьезно?

— Ага. Он умеет узлы зубами развязывать, по крайней мере, простые. Сколько раз я его на этом занятии ловила!

Мари улыбнулась и встрепала собаке уши.

— А ты быстро заводишь друзей, да?

Квач утвердительно тявкнул.

— Теперь нам надо от этих «друзей» котят стеречь, — озабоченно произнесла Мари. — Квач, конечно, добродушный, но как с кошками себя ведет — не знаю. Лаять лает, а вот будет ли есть…

— Нет, Дэн не лает, — покачала головой Уинри. — Он иногда даже играет с кошками.

— Значит, хорошо…

И тут Мари неожиданно для самой себя села на крыльцо. Села и осталась сидеть, уткнувшись лицом в колени.

Квач тревожно заскулил, потыкался мордой в макушку, но ничего от хозяйки не добился.

— Мари… — осторожно спросила Уинри. — Ты плачешь?

— Нет, — сказала Мари. — Нет. Не плачу.

Она действительно не плакала.

— Может быть, тебе еще поспать?

— Нет, все хорошо. Просто… мне надо посидеть. Хорошо здесь.

Действительно, хорошо. Яркие пятна солнца на желтых досках веранды, на зеленой траве, на широких, зазубренных листьях вьюнка, чуть прихваченных уже по краям желтизной. Пахнет нагретым лугом, поздними цветами и влагой от земли. Деревья в лесу шумят. А кроме этого тихо, и совсем-совсем ничего можно не бояться…

— Уинри, мне страшно…

Мари услышала шелест одежды, звук шагов, скрип досок — Уинри встала, подошла и села рядом. Положила руку Мари на плечо. Мари вдруг поняла, что ее давно уже никто вот так не касался.

— Это бывает. Это всегда так бывает. Не бойся, Мари. Мы поможем тебе защитить твоего ребенка. С ним все будет в порядке. Честно.

Бонусы:

* * *

Мари: Ну вот, я попала к Элрикам, и, наконец-то, как положено настоящей Мэри-Сью, займусь описанием интерьеров и семейного счастья…

Мадоши (возмущенно): Ты не Мэри-Сью!

Мари: Паспорт показать?

* * *

Эдвард (девочкам): Да я вас одной левой!

Мадоши: Ты тоже надеешься на правило «Дуракам везет»?

* * *

Уинри: Девочки, вы ничего такого не слышали?

Сара и Триша: Мама, а как ты думаешь, почему мы решили заняться пением и поиграть на пианино?

* * *

Эдвард: Мари ждет ребенка.

Уинри: Ребенка Альфонса?

Эдвард: Нет, блин, моего!

Уинри: Эдвард Элрик, еще одна такая шутка, и третий автопротез я тебе буду выдавать только дома под расписку!

* * *

Уинри: По-моему, твоя собака слабоумная…

Мари: Нет, что ты. Она просто выдуманная.

Глава 15. Гестапо на хвосте

Несколько слов для постоянных читателей сей растянувшейся эпопеи:

1 сентября 1939 года Гитлер напал на Польшу. С этого дня началась Вторая Мировая война.

Причиной послужило наличие так называемого «Данцигского коридора»: полоски польской территории, которая отделяла Восточную Пруссию от остальной Германии. Польша получила эти земли по итогам Версальского мира, которым завершилась Первая мировая война. Требование пересмотра этого мира — основное программное требование НСДП. Гитлер пришел к власти во многом потому, что выдвинул его: оно соответствовало чаяниям немецкого народ.

Мюнхенское соглашение (Мюнхенский сговор): договор великих европейских держав, осенью 1938 года, согласно которому Гитлеру позволено было забрать значительную часть чешских земель. Чехословакия в переговорах даже не участвовала), апофеоз политики «умиротворения» Германии (суть ее была в том, что если давать Гитлеру все, что он хочет, тот угомониться и начнет нападать на СССР, защитив от него Европу). Кончилось это тем, что Гитлер забрал себе Чехословакию целиком (ноябрь 1938).

В августе 1939 года прошли трехсторонние франко-английские переговоры в Москве, которые закончились ничем — можно спорить, кто был в этом виноват, но менуэт танцевали все три стороны. Гитлер и Сталин договорились значительно быстрее: пакт Молотова-Риббентропа был подписан уже 23 августа 1939 года. В секретном приложении договорились о разделе Польши и Прибалтики.

Швеция всю Вторую Мировую оставалась нейтральным государством, но была вынуждена пропустить войска Гитлера на территорию Норвегии. Дания перед войной числилась потенциальным союзником Гитлера, поэтому из нее, как и из Голландии и Румынии, разведка была выведена (не хватало ресурсов, чтобы охватывать все европейские страны). Позже в Данию тоже вошли Гитлеровские войска (1940).

Разумеется, подлинной является биография Р. Гайдриха, о которой Э. Мэтьюз говорит как о «вымышленной». Просто мне очень не хочется переписывать «Завоеватель Шамбалы Reconstruction», а, когда я его писала, мне не удалось ознакомиться с подробной историей этого исторического мерзавца. Короче, авторский вымысел. Имею право. Пусть люди, понимающие в истории, запишут это в копилку моих глюков, которых, уверена, уже набралось немало!?

Раз уж мы переходим в реальный мир, прошу извинить за все исторические и топографические неточности. Я стараюсь, но мало ли…

Для семейных советов Хайдерихов — Мэтьюзов — Виртицов традиционно был зарезервирован большой обеденный стол в гостиной. Обычно важные вопросы, требующие всеобщего внимания, обсуждались по вечерам, когда все взрослые члены семейства собирались дома. По таким случаям Уэнди зажигала уютную настольную лампу под оранжевым абажуром, а Мари, которая обычно занималась готовкой (Уэнди готовила плохо и дело это не любила), выставляла на стол какое-нибудь вкусное печенье. В полутьме, с единственным ярким пятном света, лежащим посреди стола, в кругу друзей и любимых, даже самые неприятные вещи, такие, как задолженность по арендной плате за мастерскую, казались чуть менее неприятными. По крайней мере, Альфонс Хайдерих любил повторять именно так.

Сейчас, однако, уютными сумерками даже не пахло — день белый на дворе, даже полудня нет. Тед еще в школе. И «отец семейства», как, за глаза, разумеется, называли его женщины, за столом отсутствовал.

— Так, я ничего не понимаю! — Мари потерла лоб. — Объясните мне еще раз! Вы знакомы с этим… — она хотела сказать «типом», но в последний момент заменила на более нейтральное, — двойником, или нет? Или как?

Уэнди и Эдвард переглянулись.

— Во плоти я с ним не встречался, — пожал плечами Эдвард. — А парой слов переброситься довелось.

— Я с ним общалась, — осторожно заметила Уэнди. — Но очень мало… Вот с его братом поговорить успела… В общем, семнадцать лет назад это был очень вежливый молодой… человек.

— Откуда эта заминка? — спросила Мари с иронией.

— Оттуда, что он в те годы ходил в здоровенных доспехах, — Уэнди понизила голос, хотя «двойник» в это время мылся в ванной, которая располагалась от гостиной довольно далеко, и слов ее заведомо услышать не мог. — Таких здоровых… думаю, они ему и сейчас великоваты оказались бы. А ему тогда было вроде бы семнадцать лет! Столько же, сколько Алу! Вот и представьте, чем нужно заниматься, чтобы в семнадцать лет иметь такие плечи?!

— Да не было ему семнадцати! — вспылил Эдвард. — Он был моим ровесником! Двенадцать, не больше! И не носил никаких доспехов! Обычный пацан, только с длинными волосами. Ала напоминал гораздо больше, чем сейчас, вообще как две капли воды, только глаза другого цвета, и волосы немного темнее… Или такие же?.. Нет, не помню.

— Может быть, вы говорите о разных людях? — отчаявшись разобраться, предположила Мари.

— Ну, если только это были два разных человека со старшими братьями Эдвардами Элриками… — раздумчиво произнес Эдвард.

— Да, вот брат его вредный был мальчишка! — Уэнди дернула плечом. — Вроде тебя, Эд.

— Благодарю за комплимент, сестренка, — Эдвард даже поклонился ей, сделав вид, что снимает невидимую шляпу.

— Всегда пожалуйста.

— Может быть, хотя бы ради такого случая поговорите серьезно? — мягко предложила Мари.

Эдвард и Уэнди нахмурились, но возражать не стали. Уэнди сразу опустила глаза и помрачнела. Мари тут же мысленно выругала себя. Нет, ну зачем было их дергать?! Уэнди хоть немного отвлеклась… Легко ей, Мари, выступать: это ведь не у нее непонятно куда пропал муж, а вместо него появился некий подозрительный незнакомец! Ее Эдвард вот, слава богу, сидит напротив, цел и невредим…

— Объясняю, Мари, — вздохнул Эдвард. — Насколько я помню и понимаю — а мы с Алом несколько раз заводили разговор на эту тему — прибывшего к нам человека зовут Альфонс Элрик. У него есть старший брат Эдвард Элрик. Причем так же, как этот парень — двойник Ала, его брат — мой двойник. Пока понятно?

Мари хотела было тряхнуть головой, потому что она совсем запуталась в этих одинаковых именах и двойниках, но потом поморщилась и принялась загибать пальцы.

— Так, значит этот парень — двойник Ала. У него есть старший брат, которого зовут так же, как тебя. Он твой двойник. И с ним были знакомы Ал и Уэнди. Ну и ты немного. Так?

— Умница, любовь моя, — хмыкнул Эдвард, — пните нашу Мари, и ее хватит на логику для второго класса церковно-приходской.

Мари пропустила шпильку мимо ушей — когда Эдвард нервничал или злился, он постоянно отпускал подобные штучки. Мари на них с самого начала не обижалось: это был своеобразный показатель, что Эдвард считает ее «своей» больше чем кого бы то ни было. Больше даже, чем Уэнди или Ала: с ними он таких резкостей себе, как правило, не позволял.

— Они оба из параллельного мира, — продолжил молодой человек. — Когда-то давно они натворили там дел — каких, я так и не понял, потому что Альфонс не то специально туманно изъяснялся на этот счет, не то сам толком не знал… В общем, старшему брату пришлось уйти в наш мир.

— Его выгнали? — Мари саркастически подняла брови. — Выселили за буйство?

— Что-то вроде того, — серьезно кивнул Эдвард. — То есть, я так понял, что он такой ценой спас жизнь брату… не знаю уж точно. В общем, он попал к нам. Однако, поскольку я являюсь его двойником, а два человека, по всей видимости, не могут находиться одновременно в одном и том же мире, меня выбросило в одно странное место… погоди, я, кажется, не так излагаю… туда я попал раньше, еще когда…

— Это не важно, Эд, — Уинри положила ему руку на плечо. — Рассказывай, как понял.

— Погоди, может быть, это важно… в общем, там была какая-то ерунда, вроде бы этот Элрик два раза к нам перемещался… короче говоря, после первого раза он попал в мое тело, а мою душу выгнал к Вратам. Потом он умудрился попасть под рухнувший дирижабль…

— Вот уж действительно невезуха! — против воли хмыкнула Мари.

— А то! Очевидно, мой двойник на мелочи не разменивался… В общем, он ушел к себе, а я не смог вернуться: тела-то не стало! Так и остался сидеть у Врат, что ведут из мира в мир. И сидел так очень-очень долго… там время течет иначе, его не сосчитаешь… ни есть, ни пить не хочешь… но потом выяснилось — пять лет… А потом — опа, опять появился этот Элрик! Вывалился из врат, в совершенно жутком виде — без ноги и без руки — и пропал! Исчез снова в нашем мире. На сей раз в своем теле — мое-то не то погибло, не то во врата перенеслось из-под дирижабля, мы так и не поняли. А потом через долгое время из Врат, с той стороны, выпал еще один мальчишка. Его брат. Вот этот самый Альфонс-двойник. Короче, что выяснилось?.. Оказывается, прошло два года. Этот Эдвард в нашем мире каким-то образом совершенно случайно познакомился с нашим Алом. Эдвард Элрик, насколько я понял, своего брата крепко любил, поэтому подружился и с его вариантом в нашем мире. А Альфонс потом мне рассказывал, что, когда они встретились, он прямо обалдел — он его за меня принял. Вы вспомните, что я тогда числился погибшим… В общем, они сдружились, все такое… а через два года вляпались в одну историю… тут уже Уэнди знает.

— Знаю, — Уэнди не поднимала глаз. — Только не люблю вспоминать. Это связано с моим отцом… не самое приятное.

— В общем, рассказывать это долго, — махнул Эдвард рукой. — Но, короче говоря, там все так совпало, что тот мальчик… ну, Ал-двойник… тоже в наш мир попал, и им в этой заварушке не то помог, не то помешал… и так вышло, что в итоге и Элрики в свой мир вернулись, и дядю Роя моего они из тюрьмы освободили, а потом дядя Рой, Ал и Гогенхайм меня вытащили…

— Гогенхайм? — перебила Мари. — Это тот старик, который тебя учил когда-то?.. У которого жена недавно умерла?

— Да, именно он, — кивнул Эдвард. — Он тоже из другого мира оказался, представляешь?

— Ну ничего себе! — ахнула Мари. — Они что, сюда все бегут? У нас для них курорт?!

— Может быть, — Эдвард пожал плечами. — Я как-то Гогенхайма не расспрашивал. Неудобно было. Он и так не слишком разговорчивый…

— Жуткий же у них тогда мир!

— Может быть, здесь сафари, — покачала головой Уэнди. — Я сейчас тебе еще больше удивлю. Этот Гогенхайм — отец Эдварда Элрика. А стало быть, и нашего незваного гостя.

— Напоминает плохой сентиментальный роман. Слушайте, а вышитых пеленок ни у кого не находили?

— Нет, нам было как-то не до того. Но попробуй, может быть, тебе больше повезет: кажется, сейчас закручивается история как раз такого рода.

— Ладно…. Погодите… — Мари вцепилась в край стола и подалась вперед. — Так выходит, раз этот двойник попал сюда, Ал, оказался сейчас где-то в том мире?! Или вообще погиб?! Или сидит без тела, и не может вернуться?

Уэнди вздрогнула.

— Ну, что без тела, это вряд ли, — поспешил успокоить ее Эдвард. — Сами видите: тело-то явно не Алово. Меня другое волнует… прошлый раз они попали в наш мир из того, потому что и там, и у нас шли всякие запрещенные эксперименты, ну и вот… тут эти искатели Шамбалы такое замутили, что чуть было войну не развязали, да и у них, в том мире, как я со слов Ала понял, тоже дай боже творилось… а что сейчас?

— Сейчас тоже война на горизонте… — выговорила Уэнди, ни жива ни мертва. — В Испании…

— Да брось ты… — неуверенно произнес Эдвард. — В Испании уже три года воюют. А Гитлер вроде после Мюнхена угомонился… а если Европа сговорится с Советами, может и вовсе дальше не двинуться. Рейх он собрал, что же дальше?

— И ты в это веришь? — горько воскликнула Уэнди. — Ты на карту посмотри, гений! Данцигский коридор!

— Нет, если наша родина и Франция…

— Господи, можно подумать, ты кроме воскресной школы нигде не учился! Да они ни за что в жизни не договорятся с Советами, кому грамоты первым вручать! Черчилль ни за что не выбьет из парламента согласие на переговоры! А если они и договорятся… Знаешь, я как-то не хочу отправляться в лагерь, все равно, свастика или красная звезда у него над воротами! И мне безразлично, отправят ли меня туда, как представительницу низшей расы или классово чуждый элемент!

— Первой в лагерь все равно отправят меня, — холодно оборвала их Мари. — Что при Гитлере, что при Сталине. Как еврейку. Пусть в нашей семье уже поколения три не празднуют Йом Киппур. А теперь давайте к делу. То есть ты, дорогой мой, опасаешься каких-то осложнений? В связи с международной обстановкой или в связи с межмировыми путешествиями?

— И с тем, и с другим! — отрезал Эдвард. — Те ребята, которые вокруг нас крутились, никуда не делись! А Ал бился об заклад, что они по наводке его дражайшего братца пришли!

Над столом повисло молчание.

— Ты нам этого не говорил… — тихо проговорила Мари. — Так что, люди Рейнхарда Гайдриха…

— Почему сейчас?! — перебила ее враз побледневшая Уэнди, хотя едва ли можно было побледнеть еще сильнее. — Ну почему именно сейчас?! Мы так надеялись, что они оставят нас в покое!

— Замечательный вопрос, — вздохнул у нее за спиной знакомый голос.

Уэнди вздрогнула и обернулась. Но это был всего лишь двойник. Он только что вышел из душа: у него на плечах висело полотенце, очевидно, чтобы перекинутые поверх длинные волосы не намочили рубашку.

Мари облегченно вздохнула про себя: слава богу, одеть пришельца удалось нормально. Эдвардовы брюки и рубашка ему подошли. Эдвард Мэтьюз был только чуть ниже ростом пришельца и чуть уже в плечах (он был ниже и настоящего Альфонса, но не таким худощавым — в отличие от старшего друга, Эдвард был фанатом физических тренировок). Рубашка, которая самому Эдварду была широковата (Мари ошиблась с размером, когда покупала), гостю пришлась в самый раз.

Гость вежливо кивнул всем, как будто просто здороваясь, и присел за стол.

— Эдвард, Уэнди… — начал он. — Госпожа Виртиц…

— Никаких «госпожей», — перебила его Мари. — Кажется, у нас не будет времени рассусоливать. Если Эдвард и Уэнди — то уж и Мари, пожалуйста. А я вас буду звать просто Альфонс, хорошо?

— Хорошо, — кивнул он. — Я как раз хотел уточнить. Насколько я понял, вы считаете, что попали в переделку. Почему?..

— Это долгая история… — поморщился Эдвард. — Понимаешь…

— Сильнейшая страна на континенте — Германия — вот-вот развяжет войну против всех остальных, — отрезала Уэнди. — Мы находимся в нейтральном государстве, но разведка Германии здесь чувствует себя как дома. А муж, как на грех, приходится близким родственником одному из руководства Германии.

«Вот уж кратко так кратко!» — подумала Мари, и внутренне усмехнулась.

— Почему «как на грех»? — Альфонс Элрик взял стул и пристроился за стол, между Эдвардом и Уэнди. — Это может быть преимуществом…

— Потому что брат моего мужа — настоящий… даже не знаю, кто! — Уэнди вспыхнула от возмущения. — Альфонс, давайте, мы вам потом расскажем страшные сказки?.. Поверьте мне на слово, этому человеку лучше на глаза не попадаться лишний раз. Лучше, чтобы он вообще о нашем существовании не знал. А Ал с ним не просто на ножах: когда они встречались последний раз, то пытались друг друга убить. Как на грех, Рейнхард Гайдрих знает, какой Ал хороший инженер, и…

— И хочет заполучить нас с ним для работы в секретных лабораториях, — перехватил инициативу Эдвард. — Полномочные представители уже выходили на нас. Предлагали, разумеется, ах какие чудные условия, но нам сразу стало понятно, откуда ветер дует. Если бы мы приняли это приглашение, это был бы билет в один конец. О нет, конечно, работать на Рейх нам пришлось бы, но вот касательно условий контракта… — Эд хмыкнул, на лбу его вдруг проявилась вертикальная морщинка. — Альфонс, ты когда-нибудь слышал о концлагерях?

Пришелец только головой покачал.

Входная дверь скрипнула, и все присутствующие разом вздрогнули.

Гость из параллельного мира ощутимо напрягся. Мари подумала, что вот сейчас он выхватит откуда-нибудь пистолет… ну и ладно, что она нигде не видела у него пистолета, такие ребята всегда преотлично умеют их прятать! — и начнется очередная мужская игра в стрельбу. Ей богу, убила бы их всех, когда…

И начала бы с сильных мира сего, разумеется.

— Это просто Тед вернулся из школы, — взволнованно сказала Уэнди.

— Тед?

— Наш с Альфонсом сын, Теодор Эдвард Хайдерих, ему пятнадцать…

Дверь столовой приоткрылась, и в комнату вошел высокий белобрысый мальчишка лет четырнадцати.

— Привет, — растерянно сказал он. — А по какому случаю?.. Про папу что-то узнали?.. Дядя Эд, а вы разве уже приехали?..

— Раз я сижу здесь, разумеется, приехал, — сердито отозвался Эдвард.

Тут Теодор заметил Альфонса. Мари знала, что парнишкой он был наблюдательным — небось сразу обратил внимание на сходство незнакомца со своим отцом, и даже то, что одет пришелец был в пиджак дяди, от него не укрылось.

На лице у Теда появилось весьма удивленное выражение, но он только вежливо сказал:

— Здравствуйте.

— Очень приятно, Тед, — гость кивнул. — Меня зовут Альфонс Элрик.

Мари подумала: гость, наверное, порядком ошарашен — если верить старым фотографиям (которых, впрочем, было не так уж много и не такого уж высокого качества), Теодор внешне представлял из себя вариант молодого Альфонса Хайдериха, без существенных отличий от оригинала. А стало быть, скорее всего, и этого вот господина из другой вселенной. Наверное, странновато смотреть на свою молодую копию…

И тут глаза мальчишки вспыхнули.

— Элрик?! — воскликнул он. — Самый настоящий Элрик?! И вы из параллельного мира?! Значит, это были не просто сказки?!

— Сказки? — теперь сбитым с толку казался уже пришелец.

— О господи! — Эдвард театральным жестом схватился за голову. — Уэнди, ты что, в самом деле поручала Алу укладывать детей?!

— Только когда они были совсем маленькие, потом их обычно не нужно было специально укладывать… — Уэнди явно была в растерянности. — Да уж, тут я дала маху… и он же предупреждал меня, что совершенно не умеет рассказывать сказки!

— Я тебе мог это раньше сказать, — хмуро заметил Эдвард. — Был у меня опыт, когда Рой и Лиза попросили нас посидеть с их старшеньким… ну тогда, когда мы к ним в гости ездили. Можешь поверить: этот застенчивый тип начал трехлетнему ребенку «Войну Миров» пересказывать!

— Хорошо, что не Эдгара По… — хихикнула Мари.

— А вы алхимичить тут можете? — деловито спросил Тед. — Или законы нашего мира этому препятствуют?.. А вы через Врата сюда попали, или вас опять убили? И где папа? Вы с ним телами поменялись, или как, вы же его двойник, да? У вас там опять что-то случилось? Опять философский камень, или что-то еще?

Взрослые, сидящие за столом, переглянулись.

— Ребята, нас сделали, — фыркнул Эдвард. — Мы можем себя поздравить: стали взрослыми и занудными. Действительно, рассуждаем тут о всяких мрачных вещах да паникуем, вместо того, чтобы как следует расспросить нашего гостя. Тед сразу нащупал самые интересные вопросы…

— А вот тут я с вами не согласен, — мягко заметил пришелец. — По-моему, до прихода Теда мы говорили как раз о том, о чем надо. Рассказать вам историю своего появления здесь я могу и потом, тем более, что сам толком не понимаю, как же это случилось. Скажите сразу: вы точно уверены, что нам надо бежать? Или вы просто опасаетесь? Я не совсем понял.

— Ох! — глаза Теда расширились. — Нам надо куда-то бежать? От кого?

— От гестапо, — сухо ответила Уэнди. — Чтобы твоего отца и Эдварда не запрягли пахать в какой-нибудь шараге, вроде института Арийской Расы…

— Институт Арийской Расы не занимается физикой, он… — растерянно возразил Тед, и тут до него дошло. — Мам, так что, отцу и дяде Эду предлагают работу на Рейх?! Так это же замечательно! Мы же сможем тогда поехать в Германию, а там…

— Чтобы я больше этого от тебя не слышала, — резко оборвала его Уэнди. — Тед, мы же с тобой уже имели разговор на эту тему. Не всему, что говорит фюрер, следует верить. И уж подавно лучше прислушиваться к тому, что…

— Но мам, ведь папа — немец! И сам я наполовину немец! А фюрер как раз хочет сделать Германию для немцев, он не хочет ни с кем воевать, он строит по-настоящему счастливую страну! Там сейчас такие возможности, и для молодежи, и для… для всех! Мало ли, что всякие там англичане с французами болтают, они же всегда хотят все только для себя… извините, мама, дядя Эдвард, но ведь это же правда, это не пропаганда! Это англичане с французами все войны развязывали! В Германии сейчас так… так… Почему вы так не хотите туда ехать?!

Кажется, мальчик разволновался не на шутку: перспектива поездки в Германию затмила перед ним даже факт прибытия гостя из параллельного мира.

— Ну почему у меня не родился нормальный, тупой ребенок… — вздохнула Уэнди. — Который не собрал бы себе портативную радиостанцию и не ловил бы Голос Германии…

— Тед, — строго сказала Мари, — а руки ты помыл, когда пришел с улицы?

— Н-нет… — Тед сконфузился. — Сейчас помою.

И ушел.

— Хороший мальчик, — тихо сказала Мари. — Может быть, слишком хороший. Даже удивительно, если учесть, сколько взрослых пыталось его воспитывать… детям вообще общество взрослых противопоказано.

— И слишком мало критического мышления, — строго отрезала Уэнди. — Мы уже с Алом столько с ним на эту тему разговаривали — без толку… Не запрещать же ему! Это еще хуже…

Ал чуть улыбнулся.

— Можете себе представить, — сказал он, — у моего брата трое дочерей. Их вообще почти никто не воспитывает, потому что его — и меня — постоянно нет дома, а его жена не мыслит жизни без своей работы. Так что можете себе представить, какое это стихийное бедствие!

Все послушно улыбнулись, но по-настоящему никого эта шутка не развеселила. Мари подумала, что сейчас вообще не подходящее время для каких бы то ни было шуток, во всяком случае, если их автор хочет, чтобы его оценили.

И тут снова хлопнула входная дверь. Да не просто хлопнула — по полу прихожей простучали самые настоящие тяжелые шаги. Не сапоги с подковками, однако звучало весьма угрожающе. И вошедший был не один.

— Вы еще кого-то…? — Альфонс только начал произносить вопрос, как дверь в столовую снова распахнулась, и на пороге появился невысокий темноволосый человек среднего роста и возраста. За его спинами маячила парочка куда более приметных типов 0 в силу роста и массивности. Мари отстраненно подумала, что как минимум еще двое должны остаться снаружи, и по одному сидеть в каждой из двух машин. Она совершенно не сомневалась, что машин подъехало именно две. А может быть, и три.

— Господин и госпожа Хайдерих, господин и госпожа Мэтьюз? — спокойным тоном спросил этот человек. — Потрудитесь проследовать со мной. Вы очень обяжете меня, если не будете оказывать сопротивления.

— Я вовсе не госпожа Мэтьюз, — холодно заметила Мари, и сама себе удивилась: зачем вылезла?.. Ох, язык ее болтливый…

— Я вовсе не господин Хайдерих, — она даже не успела удивиться, что они с гостем из параллельного мира произнесли свои реплики одновременно.

— И тем не менее, вы все пойдете со мной, — покачал головой человек. — И мальчик тоже.

Откуда-то из-за спин человека послышалось:

— Ребенка взял, шеф.

Мари говорившего, естественно, не видела, но почему-то сразу почувствовала, что у него должно неприятно пахнуть изо рта.

И тут Ал исчез. Во всяком случае, у Мари сложилось именно такое впечатление: только что он сидел за столом, и вот его не стало. Только стул опрокинутый валяется. А человек в дверях захлебнулся собственным хрипом из разбитого горла (господи, он что, кулаком его так?!) и оседает на пол. Кто-то — наверное, один из стоявших за спинами неприметного человека — выстрелил. Выстрел был больше похож на невнятный хлопок: пистолет оказался с глушителем, — но узнать его не составляло труда. Мари проворно (вспомнила старый опыт, вот уже довелось!) юркнула под стол. Кажется, она так испугалась, что умудрилась проскользнуть, даже не отодвинув стул. Оказавшись под столом, Мари хотела ущипнуть Уэнди за ногу, чтобы та тоже пряталась — единственный шанс уцелеть в подобной заварушке, если ты ничему не обучен, — однако она, очевидно, недооценила опытность своей подруги: Уэнди оказалась уже под столом.

— Тед… — прошептала Уэнди.

У Мари не нашлось такого же короткого слова, чтобы ее утешить. А длинные не выговаривались.

Заварушка же наверху, видно, закончилась. Женщины услышали еще один хлопок, такой же приглушенный. Потом снова топот ног, но Мари с облегчением поняла, что по крайней мере один из бегавших был Эдом, а значит, он уцелел. Она хотела поделиться этим обнадеживающим открытием с Уэнди, но тут снаружи пришелец-Альфонс спокойно сказал:

— Молодец, Тед. И не трясись ты так, что сделано, то сделано.

— Тед! — Уэнди рванулась из-под стола так, что едва не опрокинула этот довольно тяжелый предмет меблировки. Мари поспешила за ней.

Тед стоял за пределами столовой, даже не на пороге — в прихожей. В руках он держал небольшой пистолет. «Беретта, — отметила Мари. — Надо же, с ума сойти». Голубые глаза мальчишки были широко раскрыты, он весь дрожал.

На пороге валялось два тела. Еще одно валялось в самой столовой, у стола, — ничком. У этого последнего затылок был разнесен выстрелом.

— Что случилось? — как-то очень буднично просила Уэнди.

— Мама, я только что убил человека, — каким-то не своим голосом сказал Тед.

— Не спеши переживать, — ответила Уэнди на это. — Очень может быть, что он того заслуживал.

— Кстати, отличный был выстрел, — прокомментировал пришелец. — Я стоял почти на линии огня, но ты меня не задел. Тебя отец научил? Я помню, он отлично стрелял. Умудрился один раз даже дракона уложить.

Тед заторможено кивнул.

— Да. Он мне пистолет подарил… два года назад. Только у меня плохо получалось… это я сейчас от страха. И велел, чтобы я маме не показывал. Мам, извини, мы тебя волновать не хотели… А я услышал шаги, когда был в своей комнате, и решил на всякий случай его прихватить…

В прихожей появился Эдвард, с выражением крайней озабоченности на лице.

— Еще одного я сделал, — сухо сказал он. — Это — хорошая новость. А плохая — что на улице три машины. И люди. Хорошо, что оба пистолета были с глушителями, но скоро они наверняка решат выяснить, что это мы так долго, и…

— По крайней мере, теперь всем ясно, что надо драпать, — подвела итог Мари. Ее буквально колотило, а от страха она всегда становилась резче и грубее. — У кого-нибудь есть идеи?.. Уэнди, дорогая, если ты немедленно не скажешь, что у нас в мастерской припрятан подземный ход, я расплачусь.

— У нас нет никакого… — начала Уэнди.

— Откуда ты знаешь? — удивленно посмотрел на Мари Эдвард. — Мы с Алом вам ничего не говорили…

— Ребята, только не говорите, что этот ход есть, и он ведет в бордель через дорогу!

— Через дорогу от нас нет борделей! — сердито воскликнул Эдвард, но Мари уже не могла остановить истерический смех.

Впрочем, отсмеялась она довольно быстро. Собственно, хватило одного строгого взгляда господина Элрика.

— Если бежать, то бежать прямо сейчас, — жестко заявил он. — Поэтому берите деньги и документы. Если есть какие-то драгоценности, их тоже. Вещей — самый минимум, только то, что можно собрать быстро. Даю пять… ладно, семь минут. Уэнди, Мари, я на вас рассчитываю… Эдвард, пойдем, покажешь мне этот подземный ход. Тед, ты тоже с нами. Уэнди, позаботишься и о его вещах?

— Разумеется, — Уэнди кивнула. Мари подумала, что ее подруга держится гораздо лучше, чем она сама. Да и вообще стоило признать, что жизненный опыт есть жизненный опыт, и не выпендриваться.

Мари тоже кивнула и, вслед за Уэнди, кинулась наверх, в спальню. Так… сообразить… не паниковать, не торопиться. Что брать?.. Во-первых, сумку. Не чемодан, он тяжелый, а именно сумку, в которой лежит ее вышивание — она мягкая и с длинным ремнем через плечо. Вышивание долой, было бы чего жалеть… Так… смену белья, себе и Эдварду, пара рубашек, Эдвардовы брюки и собственные «походные» штаны… чуть не забыла, еще одну смену одежды гостю. Слава богу, все это просто найти. Все. Деньги… Денег у них в комнате хранилось не так много: на большие покупки копили сообща и эти деньги держали в кабинете Альфонса (Уэнди наверняка заберет), а копить просто так, «на черный день», ни Эдвард, ни Мари не любили. Но все-таки какая-то сумма, и довольно значительная, при них была. Драгоценности… ох, никогда Мари не любила эти цацки, а зря… всего-то у нее и есть, что золотая цепочка, подаренная родителями на совершеннолетие, золотые же часики (подарок на окончание колледжа), и серьги: серебряные, с топазами. Это уже подарок Эдварда — лет пять назад, когда он окончательно смирился с мыслью, что кольца она от него ни в каком виде не примет, всучил ей серьги, заявив, что «Не все же мне тебя только мороженым кормить!» Мари, действительно, всегда настаивала, чтобы Эдвард покупал ей мороженое, не признавая никаких других знаков внимания… Может, это она так подсознательно надеялась, что он одумается и не станет с ней связываться: Эдвард молоко не переносил в любом, даже в таком переработанном виде… Не одумался. Водил ее в кафе и даже мужественно пробовал какие-то пломбиры.

Ну ладно, оно и к лучшему: зато теперь, когда надо бежать, ей не приходится бросать коллекцию бесполезных, но дорогих сердцу безделушек, вроде тех, что копят в своих домах некоторые женщины.

Пока Мари думала о драгоценностях, выяснилось, что ее руки уже сами по себе сунули в сумку оба паспорта. Ну и слава богу… паспорта… что?.. Все?.. Косметичка! Мари косметикой почти не пользовалась, но там у нее лежали всякие полезные штучки, вроде маленьких ножниц, иголки с нитками, нескольких самых необходимых лекарств…

Ну что, как там часы?.. Четыре минуты всего прошло, молодец!

Мари выскочила из комнаты, и по дороге столкнулась с Уэнди. Очевидно, она приняла сходное решение не связываться с большими чемоданами, потому что в руках у нее болталась самостоятельно сшитая командировочная сумка, которую Ал брал с собой, если ему случалось отправиться «в поле».

— Деньги взяла? — спросила Мари.

— Конечно, — ответила Уэнди. — Ладно, пошли!

Они поспешили в мастерскую. Сия святая святых предусмотрительно занимала не только полуподвальное помещение, большое, как средних размеров спортзал, но и пристройку рядом, поменьше габаритами. Дверь в «подземный ход» располагалась именно в полуподвальной части мастерской, еще точнее, в дальнем углу маленького чуланчика, где хранились тряпки и старые детали. Когда Уэнди и Мари вошли в мастерскую, они обнаружили только Теда. Он сидел на корточках у входа в кладовку, привалившись спиной к стене. Мари подумала, что, возможно, его все-таки мутит. При их появлении он вскочил.

— А где остальные? — сразу же встревожено спросила Уэнди. — Куда они делись?

— Ушли на разведку, меня тут оставили, — огрызнулся Тед. — Можно подумать, я этому очень рад!

Ну точно, нервничает. Такой тон…

Мари заглянула в чулан. Там пахло старым машинным маслом, металлом и еще какой-то чепухой. Мари еще подумала, что это весьма дурацкое место для начала подземного хода, да и вообще для начала чего бы то ни было. Впрочем, и сам подземный ход выглядел весьма по-дурацки: так, просто дырка в стене. У девушки возникло предчувствие, что там внутри даже толком не выпрямишься.

— Ну и что нам делать? — спросила она у Уэнди, которая заглянула в чулан следом за ней. — Стоять тут и ждать?

— Стоять и ждать, — подтвердила Уэнди. — А лучше бы запереться в этом чулане, и заложить дверь изнутри.

— Но там же нет света! — воскликнул Тед.

— Ну и что?.. Да, именно так мы и поступим.

Они действительно втиснулись в чулан и закрыли дверь изнутри. После этого внутри стало очень темно и очень страшно — по крайней мере, Мари так показалось. Она с роду не боялась темноты, но оказаться запертой вот так… и убийцы снаружи… «Это склеп, — подумала она. — Аккуратный такой склеп для двух женщин и ребенка. Можно не распаковывать, поджигать сразу». Она почувствовала, что ее вот-вот начнет бить дрожь. Почему-то Мари очень боялась, что дом подожгут… совершенно зря, конечно. Даже если гестапо чувствовала себя в Швеции как дома, она явно не могла позволить себе учинить такой дебош посреди Стокгольма…

«А что если они войдут, и начнут обыскивать… ох нет, они все равно войдут и начнут! И рано или поздно найдут и этот чулан, и подземный ход, и…»

Вдруг она услышала позади себя какой-то невнятный шорох, словно бы шаги. И звук голосов. Сразу же шелест и чертыханья: в дыру протискивались Мари чуть не закричала, но вовремя сообразила: это же Эд. Тьфу ты, можно выдохнуть…

— Вот и мы, — так же шепотом сказал Эдвард, хватая Мари за плечо. — Ребят, а на фига вы сюда набились?

— Вас ждем, — спокойно ответила Уэнди, и Мари поразилась ее самообладанию. — Запаздываешь, Эд. В твоем стиле.

— А кого это я держу? — почти весело спросил он.

— Меня, — ответила Мари. — Я-то думала, уж меня-то ты в любой темноте узнаешь!

— Извини, любовь моя, нервы, — ответил Эдвард. Но голос его был веселым… притворяется, чтобы успокоить?

«Да нет, он действительно весел, — подумала Мари. — Или навеселе?.. Он в своей стихии, да, это точно… предчувствует опасность. Эдвард всегда был не дурак подраться». Если бы Мари знала о существовании адреналина, она бы, несомненно, подумала, что виной всему адреналин.

— Кто с тобой? — тревожно спросила Мари, потому что она чувствовала в темноте еще одного человека, незнакомого.

— Меня зовут Уле, — сказал незнакомый голос. — Что, ребята, влипли немножко?.. Ничего, где вход, там и выход! Пойдемте за мной, что ли…

— Уле — человек Бьерксена, — пояснил Эдвард шепотом. — Долго рассказывать, но, понимаете, когда мы с Алом обнаружили этот ход, нам пришлось с его ребятами договариваться о спокойной жизни… ну, мы кое на что закрывали глаза, они нам кое-когда помогали, когда мы им… а вот теперь они согласились помочь еще раз. Ну те-ка, отопру-ка я дверь… защелка их надолго не задержит, а так, может, не сразу догадаются, что мы именно отсюда ушли…

Все это он говорил, уже помогая Уэнди, Мари и Теду протискиваться одному за другим в подземный ход. Мари слышала, как Уэнди спереди ругнулась, задев за что-то головой, и Уле добродушно произнес: «Ну, ну, фру Хайдерих, хватайтесь за руку…» Ругань он, видимо, понял, хотя Уэнди говорила на своем родном языке.

Мари решила, что совет разумный, и схватила руку Уэнди. Точнее, локоть, ибо в той руке Уэнди держала сумку с вещами.

— Тед, бери меня за локоть, — скомандовала она мальчику.

— Так точно, — шепотом ответил он, и Мари сразу же почувствовала его влажную ладонь на своей руке. «А ведь он посильнее меня напуган, — поняла Мари. — Иначе откуда бы это „так точно“?.. Он никогда не увлекался военщиной…» Когда она подумала об этом, а еще о том, что путь замыкал Эдвард, ей стало гораздо спокойней. Не так уж много надо, в самом деле, чтобы преодолеть свой страх. А еще страх не мешал ей идти — просто передвигать ноги, сперва левую, потом правую…

Эдвард перед тем как уходить из подвальчика, пошуровал там, так что Мари услышала шум упавшей рухляди: вход замаскировал. Все равно найдут, конечно…

Ход некоторое время шел прямо, потом Уле предупредил: «Ступеньки». Уэнди, кажется, все равно споткнулась, но Мари была настороже, и ей удалось спуститься благополучно.

Когда ступеньки кончились, Уле велел ждать. Мари слышала, как он возится; наконец, их проводник зажег фонарь. Поставил его в нишу в стене… или на полку? Нет, это ниша. Причем там стоял еще один фонарь… неоднократно пользовались, видимо, этим местом. Что же это за «люди Бьерксена»?.. Воры? Контрабандисты? Что-то похуже?.. Ох, Эд, ох Эд! Погоди ты у меня! «Не волновать», видишь ли!

— Ну вот, — сказал Уле. — А теперь, дамы и господа, мне за спину, пожалуйста.

Мари и остальные послушно переместились дальше по коридору. Уле же протянул руку и нажал на рубильник, что торчал из стены рядом с фонарем. Мари, кстати, ни за что на свете не сказала бы, что это рычаг. Просто скоба какая-то…

Грохнуло. Из прохода, откуда они вышли, взметнулось вверх облако пыли. Мари закашлялась.

— Ну вот и все, — сказал Уле, довольно улыбаясь. — Все равно от этого прохода не было бы никакого толка, если бы они его нашли.

— Но теперь они точно поняли, куда мы делись! — ахнула Мари.

— Толку? — Уле улыбнулся еще шире. — Здесь под землей целые катакомбы. Не волнуйтесь, фру, выведем. Если люди Бьерксена за что-то берутся, никто не скажет, что они не держат слова.

— А где наш гость? — Уэнди вдруг с тревогой оглянулась. — Мы же не забыли его…

— Альфонс впереди, — успокоил ее Эдвард. — Он, собственно, основные переговоры и вел, я даже диву дался. Как будто он присутствовал при нашей с Бьерксеном самой первой встрече, ей-богу…

…Позднее, когда все уже было позади, Мари не уставала удивляться своей реакции. Ну что ж, ну ходила она под Стокгольмом. Ну подземный ход за ней обрушивался. Ну, с контрабандистами познакомилась. В пору было бы ощутить себя персонажем приключенческой книжки, или подумать, что все это не с ней происходит, или еще что-то в том же духе… Нет, ничего подобного. Как будто так и надо. Только страх звенел где-то на самой дальней границе сознания. Почему-то не за себя — за Эдварда. А впрочем, так и должно быть, наверное… Ведь он вечно суется на рожон, он же такой…

И, конечно, худшее не замедлило произойти.

Подземную «базу», где ждали их Бьерксен и Элрик, они нашли быстро. Как выяснилось, Хайдерихам-Мэтьюзам крупно повезло. Подземные ходы издревле использовались контрабандистами как резервные склады, тайные лазы и тому подобное, но, естественно, людьми они не кишат. Даже на тайные склады не каждый день наведываются. А вот сегодня здесь оказались люди: Бьерксен как раз ожидал партию товара и отправился с двумя помощниками подготовить место. По крайней мере, это он так объяснил, хитровато щуря глаза, а расспрашивать подробнее никто не стал.

«Тайный склад» — или та его часть, куда пустили их, посторонних, — представлял из себя всего лишь небольшую комнатушку с дощатым столом посередине. С потолка на шнуре свисала электрическая лампочка — неожиданная роскошь. Никаких тюков с английской шерстью или русских икон пачками тут не валялось, а стол был изрезан изречениями определенного толка. Мари как раз рассматривала какую-то заковыристую надпись (она решила, что это испанский: шведский язык матами не слишком богат, и почти все они библейского толка), когда Бьерксен — высокий, широкоплечий, почти беловолосый — выставочный экземпляр скандинава, если бы не вполне пиратские шрамы на лице — сказал:

— Ну что ж, я и в самом деле помогу вам выбраться. У меня с гестапо свои счеты. Только не так-то просто. Много вас, вот что. И компания сразу в глаза бросается. Здесь даже не надо специальных каких-то мер, и много людей, чтобы организовать поиск, не надо: достаточно несколько наблюдателей — и все…

— Что же, вы предлагаете нам разделиться? — спросил Элрик.

— Ага, предлагаю. Только вы сначала решите, куда вам надо.

— В первую очередь, за границу, — решительно сказала Уэнди. — Туда, где нет немецкой разведки. Например, в Данию.

— Дания… — Бьерксен поскреб подбородок. — Паром, значит… ну что ж, можно устроить. Документы, конечно, потребуются, да…

— Долго делать документы? — спросил Альфонс. — Нам надо выбираться быстро.

— На такую ораву?.. — вопросом на вопрос ответил Бьерксен. — Порядочно… Ладно, на паром я вас тут посажу, положим, и там адресок скажу, к кому обращаться… там сделают… а что дальше будете делать?

— А дальше разберемся, — сказал Альфонс Элрик. — Помогите нам добраться до Дании, это все, о чем мы вас просим.

— Я к тому… — Бьерксен поморщился. — Говорите, херр Хайдерих пропал?.. Не слишком хорошо. Душевный был мужик, что да, то да… — он подумал какое-то время. — Это я к тому, — наконец твердо произнес он, — что я могу доставить двоих из вас в Англию, если захотите. Мой кореш завтра туда плывет. Но — не женщин. Если отправите мальчика с кем-то из вас двоих, — он посмотрел на Эдварда и Альфонса, — можно устроить.

Уэнди Хайдерих нервно расхаживала по комнате взад-вперед. Комната ей категорически не нравилась… и вообще весь мир ей не нравился. Вся вселенная. Ей казалось, что небо над крышами Копенгагена уж слишком выцветшее. Совсем не то небо, которое нужно для душевного равновесия. Особенно, когда кого-то ждешь… Говорят, ждать и догонять — самые страшные пытки, но можете попробовать и убедиться: что ждать и убегать — ничуть не лучше.

Она ждала уже третий час. Не раздеваясь, только расстегнув легкое пальто, ходила по комнате, по вставшим горбом доскам, взад и вперед… доски скрипели, за окном, на соседней крыше противно взвизгивал от ветра флюгер: моряк с подзорной трубой. Золотые пятна солнца издевательски медленно ползли со стен на пол.

На кровати лежала ее шляпа и пара элегантных фисташковых перчаток. Без всякой видимой причины Уэнди необыкновенно разозлилась на эти перчатки. Нет, ну чего ей стоило купить обыкновенные, белые! Или и вовсе коричневые. У Мари, например, коричневые. Перед тем, как уходить, она одобрительно повертела их в руках, потом натянула и кивнула: «Сойдет, — сказала девушка. — Если бы были белые, не подошли бы». Пришелец из другого мира посмотрел на нее с любопытством: «А что, у вас цвет перчаток что-то означает?..» «Да нет… — ответила Мари, — но Кит как-то мне рассказывал, что в той среде белые перчатки — признак проститутки высшего уровня… а я-то хочу, чтобы меня приняли за скупщицу краденого или что-то в этом роде. Правда, может, он просто сочинял, но лучше перестраховаться». Потом Мари кинула виноватый взгляд на Уэнди. «Уэнди, прости… мои разговоры тебя не шокируют?» И Уэнди только оставалось покачать головой…

Уэнди прекрасно помнила, при каких обстоятельствах Эдвард и Мари познакомились семь лет назад, но все-таки этот неожиданный экскурс в прошлое подруги шокировал ее гораздо больше, чем она собиралась показать. Уэнди знала, что Мари никогда не принадлежала к городскому дну, скорее наоборот — ее отец был весьма уважаемым врачом с солидной практикой — однако каким-то образом она все время обрастала совершенно неподобающими знакомствами. А все ее первый… ну, Уэнди предпочитала думать о нем, как о «муже» — хотя никаким замужеством там и не пахло.

В любом случае, эти разговорчики заставили Уэнди только сильнее беспокоиться за Мари. И за ее спутника, конечно, тоже… Хотя… соблазнительная мысль… «Если с двойником что-то случится здесь, может быть, Альфонс вернется?..» Уэнди села на кровать и вздохнула, как вздыхала уже далеко не в первый раз за последние двое суток. С тем же успехом все могло оказаться строго наоборот: стоит двойнику погибнуть здесь, и ее муж уже никогда больше не окажется дома. Честно говоря, если бы не это соображение, Уэнди давно бы уже попробовала броситься на мистера Элрика с ножом. Вовсе не потому, что он ей был так уж несимпатичен — нет, он был вполне милым молодым человеком, к тому же, так похожим на ее Ала! — а просто чтобы сделать хоть что-то.

Беспокойство за Теда тоже присутствовало, но Уэнди в глубине души полагала, что с таким невозможным мальчишкой, как ее сын, вообще не может ничего случиться… особенно потому, что он с Эдвардом. На Эдварда всецело можно полагаться. Уэнди знала, что это нелогично — несчастья находили и ребят, гораздо более приспособленных к преодолению превратностей судьбы, чем ее вспыльчивый «названый братец», — однако ничего не могла с собой поделать. Если бы она начала переживать, тревога за сына оказалась бы так сильна, что дело вполне могло бы кончиться инфарктом — поэтому мудрое подсознание категорически отказывалось испытывать какие бы то ни было эмоции.

Наконец лестница заскрипела под чьими-то шагами. Уэнди, правда, вместо того, чтобы обрадоваться, буквально облилась холодным потом: ей показалось, что это не Элрик с Мари, а… «Они!» И непременно в черных мундирах со скрещенными костями.

В дверь постучали.

— Кто там? — спросила Уэнди спокойным тоном, не вставая с кровати. Спокойный тон дался ей с большим трудом.

— Это мы, дорогая! — сказал за дверью голос Мари. — Может, впустишь?

Уэнди, однако, потребовалось несколько секунд, чтобы подняться с кровати: она обнаружила, что ноги стали совсем как ватные.

Мари Виртиц и Альфонс Элрик действительно стояли за порогом, целые и невредимые. И никакие эсесовцы за ними не толпились. Молодые люди переступили порог, и Мари тут же уселась на кровать, бросив свою шляпку рядом с Уэндиной. Встряхнула короткими темными кудрями, зевнула, прикрыв рот ладонью.

— Боже, как спать хочется!

Альфонс тем временем спокойно прикрыл дверь, аккуратно снял пальто и повесил его на вешалку. Уэнди машинально — в очередной раз! — отметила, какие у него плавные, выверенные движения. Именно они почему-то сильнее всего убеждали ее, что этот бородатый парень и в самом деле из иного мира. Хотя умом она понимала, что какие-нибудь опытные спортсмены или, скажем, борцы так и в самом деле могли двигаться.

— Ну что, получилось? — нетерпеливо спросила Уэнди у обоих сразу, не слишком представляя, к кому же из них надо обращаться.

— Получилось, — спокойно ответил Элрик. — В общем-то, риск был минимален — Мари прекрасно знакома с законами местного дна!

— Ну, язык-то я знаю, — пожала плечами Мари. — А законы этого рода везде одинаковы. Кстати, Альфонс кокетничает: он тоже прекрасно знает все дела, кто бы мог подумать! Так и задумаешься, чем же он занимался там, у себя, а? — Мари весело подмигнула.

— Был кем-то вроде полицейского, я уже объяснял, — чуть улыбнулся Альфонс. — Так что вполне понятно, откуда у меня сведения такого рода… Мари, тебе не кажется, что надо показать Уэнди нашу добычу?

— Ой, конечно! Извини, — Мари полезла в сумочку и вытащила оттуда три маленькие плоские книжечки. — Вот. Пришлось, конечно, доплатить за срочность, но выглядят вполне, вполне… Я к тому, что нас сначала попробовали отвести к какому-то шарлатану, но потом, когда Альфонс намекнул — я мол, прекрасно понимаю, что у вас на уме, — согласились познакомить с настоящим мастером. На, дорогая! Ты теперь Ундина Ниттерих. Только не надо делать такое лицо, как будто лимоны ешь: не мы тебе имечко придумывали. Специалист сказал, что так проще буквы исправлять. А вот этот подозрительный тип — твой муж Александр Ниттерих. А я ваша дальняя родственница и подруга Мария Визински… Правда, мило звучит?

— Мило, мило! — сердито согласилась Уэнди. — А билеты на корабль вы взяли?

— Еще не успели, — покачал головой Альфонс. — Очень долго проходили, и решили, что ты будешь волноваться, если мы еще и в порт пойдем.

— Кстати, а такие билеты берут в порту? — спросила Мари немного растерянно. — Я полагала, есть какие-то предварительные кассы…

— Есть кассы, можно и в порту брать, все точно как с поездами… — пожала плечами Уэнди. — Но знаете… В следующий раз я пойду с вами. Совершенно не нравится здесь одной сидеть. Я боюсь, что в любой момент могут постучать в дверь, и…

— Ну что ты, — заметил Альфонс, — вряд ли нас могли так быстро выследить. Мы же не какие-нибудь шпионы, и наград за наши головы не объявляли. Может быть, даже трюк с поддельными паспортами был излишним. Просто следует соблюдать некоторую осторожность, и все будет хорошо.

В этот момент в дверь постучали.

— Не открывай! — воскликнула Уэнди.

Альфонс только вскинул брови. Мари усмехнулась.

— А не слишком ли ты мнительна, дорогая?.. Нет, я, конечно, понимаю, что ты женщина домашняя, но не переигрываешь ли?..

— Я — домашняя?! — ахнула Уэнди. — Да я над Атлантикой летала в молодости! Так что даже не думай, что ты… — она вскочила с кровати, и одним движением распахнула дверь.

За дверью стояло трое мужчин в длинных, словно сшитых по одной мерке, невыразительных пальто.

— Фру Хайдерих? — спросил один из них по-шведски. Уэнди затравленно кивнула. Ее почти парализовало, однако она до последнего надеялась, что это какое-нибудь недоразумение — что это вежливая датская полиция, например…

Один из людей в пальто аккуратно взял ее под локоть и заставил шагнуть обратно в комнату. Остальные двое вошли за ним, сразу же заполнив собой всю эту маленькую комнатку под крышей.

— Фру Хайдерих… — сказал один из них мягко. — Вынужден просить о вашем содействии. Не подскажете ли мне, где находится ваш муж?

Вежливость была обманчива. Уэнди знала это. Она понятия не имела, кто эти люди — СС ли, СД ли, гестапо — она не очень-то даже разбиралось, какое из этих ведомств какими делами занималось — однако кожей чуяла, что уж эти люди любезными быть не намереваются. Она испытала такой ужас, какого не было даже в первом ночном полете, когда отказал один из винтов — тогда она вообще не почувствовала ничего, кроме досады, и испугалась уже только, когда благополучно села на втором винте. Ноги словно бы подкосились, Уэнди поняла, что не в состоянии даже пошевелиться. Оставалось надеяться, что это сон, и она каким-то образом сейчас проснется…

Люди из ада. Оказывается, она никогда по-настоящему не допускала, что ребята с родины ее мужа действительно могут иметь к ней какое-то отношение. А теперь вот осознание пришло, и оказалось страшным.

— Простите, по какому праву вы сюда врываетесь? — холодно спросил Альфонс. — Мы с женой снимаем эту комнату!

— Вы ей не муж, — равнодушно сказал мужчина, окинув его оценивающим взглядом.

— Погоди, по-моему, похож… — нерешительно заметил второй.

— Похож-то похож, но когда бы он успел так разъесться? — хмыкнул первый. — Да этот и моложе будет.

— Кто вы? — спросила Мари.

Уэнди отметила, что и у нее голос сорвался: девушка побледнела и стала на себя не похожа.

— Вас это не касается, — лениво заметил первый. — Знаете что, у нас нет времени на долгие и вдумчивые допросы: мы находимся на территории другой державы. Пока еще другой. Так что, увы, подходящего подвала в моем распоряжении нет. Очень жаль — я просто буду вынужден убить вас, в случае чего, чтобы не оставлять свидетелей. И взяться за вашего компаньона. Найти его — вопрос времени.

— Сожалею, Альфонса Хайдериха больше нет в этом мире, — Альфонс Элрик говорил по-прежнему почти спокойно.

— И кто его отправил в мир иной? — с насмешкой спросил человек. Он по-прежнему держал Уэнди за локоть, и она чувствовала — хватка у него железная. Никаких пистолетов он ей к голове не приставлял, но она откуда-то знала без тени сомнения, что, в случае чего, он успеет прикончить ее почти молниеносно быстро.

— Я, — столь же спокойно произнес Альфонс Элрик.

И нанес удар.

Уэнди, впрочем, этого не увидела — у нее просто не было достаточного опыта, чтобы разглядеть его движение. Ей показалось, что ее просто отнесло в сторону и довольно мягко уронило на кровать. Женский крик. Уэнди не была уверена, кто это — она ли сама, Мари ли… Тем не менее, вскрик был очень короткий и словно придушенный. Бухнул выстрел. А в комнате на несколько мгновений поселился вихрь. Вихрь взбунтовался и кончился, как будто его и не было.

Уэнди не поддалась искушению упасть в обморок. Более того, она даже не зажмурила глаза. А вот Мари, кажется, сделала и то и другое, поэтому Уэнди первой имела возможность оценить последствия исторической битвы.

На полу комнаты едва ли осталось свободное место — еще бы, когда на не такое уж большое пространство падают трое крупных мужчин, так и кажется, что ногу теперь некуда поставить. Четвертый крупный мужчина — Альфонс Элрик — стоял посреди всего это великолепия и, недовольно морщась, разглядывал пистолет, невесть откуда взявшийся у него в руках.

— Совсем сноровку потерял, — пожаловался он Уэнди. — Один из этих успел выстрелить.

— Тебя… не задело? — спросила Уэнди.

— Нет, конечно… — он махнул рукой. — Уэнди, проверь, пожалуйста, что с Мари.

— Со мной все в порядке, — Мари села на кровати. — Просто отключилась на секунду. Извините. Не думала, что такая слабонервная.

— Со всяким может быть, не расстраивайтесь, — пожал плечами Альфонс. — Ладно, дамы, собирайтесь быстрее. Раз уж нас выследили, надо уходить. И не важно, в Англию, не в Англию, хоть на чем — на дирижабле, рыбацком баркасе, барже с углем! Уходить — и все!

Слава богу, сборы были не особенно суматошными: ни Уэнди, ни Мари своих сумок не распаковывали. У Альфонса же и вовсе вещей был самый минимум. Они быстро похватали сумки и выскочили из номера. За стойкой консьержки никого не оказалось — наверное, визитеры напугали маленького старичка до потери пульса. Дания — страна мирная и спокойная, такие эксцессы ей не привычны.

На улице Альфонсу удалось почти сразу поймать такси. Когда они уселись — Элрик на переднее сиденье, женщины на заднее, — Уэнди спросила по-английски, чтобы не понял водитель:

— Альфонс… что они сказали насчет того, что обязательно найдут Эдварда и Теда?.. Они ведь не могут этого сделать.

Альфонс задумался на некоторое время.

— Могут, — сказал он. — Мы ведь сущие дилетанты: прятаться и заметать следы не умеем… Только их выследить все-таки будет посложнее, чем нас. А кроме того, эта тройка уж точно больше никого не найдет.

— Альфонс! — ахнула Мари. — Вы их…

— Да, — жестко произнес Альфонс. — Одного. Двух других — надолго вывел из строя. Но того, который грозил Уэнди… Знаете, меня называют мягким человеком, и если бы речь шла только обо мне, я бы вообще не стал с ними связываться. Но я не могу отпустить безнаказанным человека, который готов походя убивать женщин и выслеживать детей!

И Уэнди вдруг поняла, что ни малейшего шока не испытывает. А еще подумала: ей даже жаль, что Альфонс не прикончил всех троих. Но вот сможет ли Эдвард при случае поступить так же?.. И сможет ли он постоять за себя и за Теда?..

Уэнди сидела на заднем сиденье такси, руками в фисташковых перчатках сжимая свою сумочку, и молилась.

— Грустим? — спросил Эдвард Теда.

Мальчик вздрогнул.

— Ох, дядя Эд… а я не слышал, как ты подошел.

— Это все двигатель шумит, — пожал плечами Эд. — О чем думаешь?

«Дурацкий вопрос, — подумал мальчик. — Почему взрослые все время задают дурацкие вопросы? Даже самые умные взрослые…»

Утро было пасмурным и туманным, как любое утро здесь. Белая густая дымка плыла над водой, гасила плеск волн, гасила звуки. Только мотор звучал натужно. Урр, урр. Как сердитый кот.

Тед сегодня проснулся рано, и просто стоял, опершись о борт, смотрел куда-то в туман. Он любил смотреть в туман. Глаза отдыхали, в такие моменты легче всего думалось. Самые интересные мысли крутились в голове. А еще можно было представить, что ничего не было, что они снова отправились на экскурсию во фьорды, и сейчас подойдет сердитая фру Снуррсон и начнет ругаться, чтобы не облокачивались на перила… как будто он вывалиться пытается, в самом деле, здесь же высоко! Вывалишься только, если очень захочешь.

— Нм о чем особенном… — неохотно ответил Тед.

— О маме беспокоишься?..

— Да, — упрямо сказал Тед. — Дядя Эд, я ничего не имею против того, чтобы с тобой путешествовать, но если бы это были просто каникулы! А так…

— С Уэнди все будет в порядке, — сказал Эдвард «взрослым», убедительным тоном — который уже раз за путешествие. — Она сильная. Они с Мари обе сильные. Понимаешь… тут уж действительно нужно было выбирать. Раз лучше было не рисковать выбираться вместе, логично, чтобы вместе с пришельцем был кто-то, кто хорошо знает этот мир, верно? А ты, уж не обижайся, парень, многим полезным опытом еще не обладаешь. Да и твоя мама, думаю, тебя бы с ним не отпустила. Со мной — другое дело.

— Я вообще не понимаю, зачем так необходимо было разделяться! — сердито воскликнул Тед. — Я… знаешь, я до сих пор не уверен, что нам угрожала опасность!

— Господи, Тед! — рявкнул Эдвард. — Они же, черт возьми, в наш дом ворвались! Да ты ведь сам одного из них…

— Вот именно, — это Тед сказал уже не сердито, а наоборот печально. — Дядя Эдвард… и теперь я не знаю. Я просто совсем ничего не знаю. Я думаю, Гитлер несет благо! Может быть, не сразу, не сейчас, а позже, но — благо! Ну, мало ли, какие там перегибы случаются… но ведь это же лучше, чем Советы, правильно? Случаются, конечно, перегибы… вот как нас преследовали. Но, может быть, если отец согласился сразу принять ту работу, ничего бы не было?!

— Как сказать… — Эдвард задумчиво потер подбородок. — Советы хотя бы всех остальных низшими расами не считают. Но ты прав, некоторые аспекты этого безобразия, что сейчас в Германии творится, выглядят вполне привлекательно… Слушай, Тед… даже не знаю, что тебе сказать. Я — просто техник, во всей этой политической говорильне не силен. Просто у меня есть кое-какой жизненный опыт, и он мне подсказывает, что хорошо, а что плохо. И все-таки… Тед, знаешь, своему отцу-то ты поверишь?.. Он тебе никогда не рассказывал о своем брате?

Тед мотнул головой.

— Я только знаю, что его брат — начальник СД. И все. И что они крупно поссорились, и в основном поэтому отец не хочет возвращаться в Германию. Вот уж чего не понимаю! Ну ладно, пусть даже его брат какой-нибудь негодяй, обманом пролезший во власть, но разве можно всех мерить по одной мерке!

— Ох, Тед… — Эдвард грустно покачал головой. — Рейнхард Гайдрих не просто начальник СД. Он еще и изобретатель «лагерей смерти»… знаешь, что это такое?

— Слышал, — уклончиво сказал Тед. — Но неужели они действительно существуют?

— Дядя Рой говорил мне, что существуют, — жестко произнес Эдвард. — А ему я верю. Ну а еще… если ты где-нибудь разыщешь официальную биографию Рейнхарда Гайдриха, ты увидишь, что там ни слова не будет о его младшем брате. Но это-то еще ладно — биографии обычно и не упоминают о таких вещах. Ты там прочтешь, что Гайдрих был ребенком из богатой семьи, что его отец был директором консерватории… или дед?.. Ох, не помню уже. Что он сам в этой консерватории учился. Что служил в подводном флоте. В общем, много чего прочтешь.

— Но разве дедушка не был сапожником… — начал Тед.

— Да, вот именно, — кивнул Эдвард. — Биография Рейнхарда от начала до конца придуманная. Он сам ее и изобрел… или для него изобрели, не суть важно. Разумеется, не описывать же, как он довел бедняка-отца до инфаркта, сперев из дома большую для него сумму денег и свалив вину на младшего брата!.. И вот этот человек ведет на твоего отца охоту. По многим причинам. Тут и личная ненависть, и месть за кое-какие события в прошлом, и желание избавиться от нежелательного родственника, и зависть, вероятно… да бог его знает, что еще! А он действительно занимает очень высокое положение. Даже пусть все остальные в Рейхе — отличные ребята, которые просто время от времени вынуждены действовать жесткими методами, чтобы привести немецкий народ к процветанию… как ты думаешь, дорого ли будет цениться там жизнь личного врага такого могущественного человека?..

Тед нервно облизнул губы. Воображения ему было не занимать.

— Вот видишь, — кивнул Эдвард. — Так что… знаешь, Тед, я надеюсь, со временем ты переменишь свои взгляды, но, скажу тебе, сейчас у тебя нет иного выхода, как скрываться с вместе с нами, глупыми заблужденцами.

— Я вовсе не считаю вас глупыми! — запальчиво воскликнул Тед. — Просто… я хочу понять.

— Ну тем более, — улыбнулся Эдвард. — Ладно, по-моему, сейчас самое время пойти перекусить… склянки бьют, слышишь?

Он приобнял Теда за плечи, уводя его от бортика.

— Я уже поел, — сказал Тед. — Я же раньше проснулся… зашел на камбуз, и попросил Стефана чего-нибудь перекусить. Ну он и выдал мне завтрак раньше.

— Ясно, — кивнул Эдвард. — Ну ладно, а я пошел.

И направился к корме.

— Доброе утро, Англичанин! — проходящий мимо матрос Пит, один из пяти членов экипажа хлопнул Эдварда по плечу.

— Привет, Коротышка! — отозвался тот.

Тед хотел было снова повернуться к борту, как тут… палуба взорвалась. Прямо под ногами Эдварда. Клуб дыма смешался с туманом. А Эдвард и Коротышка пропали — упали, наверное. И все равно из-за дыма ничего не видать.

В первую секунду Тед замер, вцепившись в борт. Потом его словно сорвало с места. Он помнил, где ведерко с песком и багор… помнил… точно помнил…

Палубу моментально заволокло дымом. Ничего не разглядеть. «Ладно, за борт я выпаду, только если очень захочу…» — подумал Тед. И тут же согнулся от кашля: дым оказался чрезвычайно едким. «Но я все равно пойду ко дну. Мы все пойдем ко дну. Мы тонем. Что же взорвалось?.. Двигатель?..»

Черт, нашел, о чем последний раз в жизни с дядей поговорить! О политике! А если Эдвард погиб?! Нет, нет, не может быть!..

Небо было необыкновенно красивым. Серо-голубым, жемчужным. Ветер пах солью и немножко снегом. Ветер прилетел с севера, с ледяных морей. Облака легкие, словно перья. Легкие складки на невесомой шелковой ткани. Моря складчатое, небо складчатое… Жизнь складчатая.

«Мари бы могла подойти сейчас, — подумал Альфонс. — Она подошла бы, коснулась моей руки своей и спросила бы с улыбкой в голосе: „О чем думаешь?“ Дурацкий вопрос, и она знала бы, что он дурацкий, поэтому ее тон был бы чуть-чуть извиняющимся. Самую капельку. А я открыл бы глаза и увидел бы ее… она стояла бы рядом, опершись о перила, ее волосы были бы распущены и их трепал бы ветер. И я сказал бы: „О тебе…“»

— О чем думаешь? — спросила Мари Виртиц с усмешкой в голосе.

Альфонс открыл глаза и обернулся. Он слышал, как она подошла, и теперь она стояла рядом, опершись локтем о перила и, чуть прищурившись, смотрела на него. Губы ее улыбались, как всегда иронично — кажется, эта Мари не умела улыбаться по-другому, — глаза были серьезными. Темные кудри — не темно-коричневые, а черные, — ветер швырял ей в лицо, но она не пыталась их прибрать.

— Ни о чем, — покачал головой Альфонс. — А Уэнди все еще спит?

— Да, так и не проснулась, с тех пор, как мы на борт поднялись, — пожала плечами Мари. — Завидую. У меня вот всегда бессонница, когда волнуюсь. Так что… — она вдруг зевнула, прикрыв рот рукой, и тут же хмыкнула. — Вот видишь.

— Знаю, — кивнул Альфонс совершенно машинально.

— Что знаешь? — удивилась Мари.

— Что у тебя бессонница.

— Ты наблюдательный… — кивнула она.

Альфонс не стал поправлять ее: бессонница от нервов была и у настоящей Мари. Собственно, если подумать, именно из-за этого их роман и начался…

— Послушай… двойник Эдварда в вашем мире — твой брат, да? — вдруг спросила Мари.

Альфонс кивнул.

— Ты не мог бы рассказать мне о нем?.. Мне интересно.

— Очень даже мог бы, — Альфонс кивнул и улыбнулся. — Тебя, наверное, интересуют отличия?.. Знаешь, я не слишком хорошо знаю вашего Эдварда, но могу точно сказать: мой брат гораздо более самоуверенный. И мрачный. И гораздо ниже ростом.

— Ниже ростом?! — Мари рассмеялась. — Не представляю Эдварда коротышкой!

— Да-да. Кстати, от слова «коротышка» он ужасно бесится. В юности даже накидывался на людей из-за этого. Теперь немного остыл. А может, это важный пост на него так повлиял.

— Какой пост? — с любопытством спросила Мари. — Эдварда на государственной службе я тоже не представляю!

— Мой брат тоже себя в таком качестве не видел. Но после войны у нас было тяжелые времена. Тогда фюрер решил организовать собственную спецслужбу… те, которые уже были, они… в общем, он не мог рассчитывать на их лояльность. А Эдвард, с одной стороны, обладал многими полезными навыками, с другой, был одним из немногих, кому Рой мог по-настоящему доверять…

— Рой? — переспросила Мари.

— Ну да, — Альфонс улыбнулся. — Я знаю, что в этом мире его двойник — дядя Эдварда. В нашем мире они просто большие друзья. Хотя постоянно грызутся, стоит им оказаться рядом в одном помещении.

— Ну да, здесь тоже, — кивнула головой Мари. — И очень друг друга любят. Так что, думаю, некоторые вещи никогда не меняются.

— Что-то вроде… наши миры вообще очень похожи. Ну так вот, собственно, тогда Эдвард и оказался частью Особого отдела МЧС… ну и я с ним за компанию. Особый отдел МЧС — это мы так до сих пор называемся для маскировки… — Альфонс хмыкнул.

— Что?..

— Да нет, просто забавно рассказывать такие жутко секретные вещи — пусть у нас это давно уже секрет полишинеля — вот так в открытую…

— Понимаю, — Мари улыбнулась. — А что Уэнди?.. Ты знаешь ее двойника в нашем мире?.. Может быть, там она как раз сестра Эдварда?

— Нет. Жена.

— Что?.. — Мари выглядела явно сбитой с толку. Потом она снова улыбнулась, но уже как будто через силу. — Ну да… может быть, и у нас все могло бы так повернуться, если бы он не пропал тогда… и эта их разница в возрасте…

— Не расстраивайся, — мягко сказал Альфонс. — Ясно же, что в этом мире он любит только тебя. Я вас достаточно наблюдал, чтобы это с уверенностью сказать. Как ты заметила, некоторые вещи никогда не меняются. Я достаточно знаю своего брата, чтобы худо-бедно понимать его двойника. К тому же, в нашем мире у них нет никакой разницы в возрасте. Там Эдвард меня старше. Они с Уэнди ровесники. А с твоим двойником он даже не знаком.

— То есть моего двойника ты у себя не встречал? — спросила Мари.

Альфонс промолчал. Он догадывался, что сейчас чувствовала Мари: выяснить, что люди, которые близки здесь, оказывается, близки и в параллельном мире… все, кроме нее. Она-то оказывается словно бы исключенной из тесного круга. Но сказать, что «да, встречал»… и что потом?.. Объявить все, как есть?.. Как-то оно будет странно… Очень странно. Да и сам Альфонс чувствовал себя ни лучшим образом. Он четко видел, что это не та Мари, что она очень похожа, почти, но все же отличается, самую чуточку… Разница почти мучительная: все так и кажется, что вот со следующим словом пелена слетит, что-то изменится, миры со щелчком встанут на место, и здешняя Мари станет его Мари…

Нет, не станет.

И здешний Эдвард никогда не станет вести себя как его брат.

И здешняя Уэнди никогда не станет вести себя как Уинри… и чем дольше он здесь задержится, тем чаще будет ловить в ее глазах то же самое мучительно выражение: ищущие… кто знает, может быть, он сам именно так сейчас смотрит на Мари?!

Альфонс полуприкрыл глаза.

— Может быть, еще встречу, — сказал он мягко.

Полуправда не прямая ложь.

— Может, оно и к лучшему, — Мари беззаботно пожала плечами. — А то еще выяснилось бы, что я какая-нибудь жуткая злодейка! У меня с детства были асоциальные наклонности. Если захочешь послушать баечки, как-нибудь расскажу, как я познакомилась с плохим мальчиком Китом. Послушай… выходит, двойник Уэнди тебе не жена?..

— Именно, — Альфонс кивнул, не открывая глаз.

— А я-то все дивилась, что ты так совершенно спокойно с ней общаешься! Мне вот было бы не по себе общаться с двойником Эдварда, например, особенно если бы с ним самим я бы оказалась в разлуке… — она снова пожала плечами. Помолчала. Потом спросила. — А у тебя кто-нибудь остался там?..

— Я холостяк, — Альфонс снова посмотрел на нее. — И детей у меня нет. Тед в нашем мире никогда не рождался. Или родился в другой семье. Во всяком случае, его двойника я никогда не встречал. Может быть, тоже еще встречу.

— Да, — Мари широко улыбнулась. — Теперь, если в один прекрасный день в ваш Особый отдел придет на работу устраиваться парень с его лицом, у тебя будет повод за ним приглядывать. Как-никак, двойник сына двойника, не чужой!

— Совершенно верно, — усмехнулся Альфонс.

Пароход «Жемчужина Уэльса» уверенно шлепал по воде в Англию. Облака в небе уверенно плыли по своим делам. Мари Виртиц уверенно шутила, скрывая страх. А у Альфонса Элрика сердце сжималось от тоскливой неуверенности. Теперь, когда билеты были куплены и Копенгаген остался позади, у него наконец-то появилась передышка, чтобы подумать о том, что же с ним случилось, и как ему вернуться домой.

А что если… никакого способа нет?..

Бонусы:

Тед: Здравствуйте, меня зовут Теодор Хайдерих. Мне 15 лет. В 15 лет в жизни каждого японского школьника начинается пора приключений… Остальным очень не повезло, что они со мной связались.

Эдвард Мэтьюз (ощупывая раскроенный доской затылок): А мне — больше всех.

* * *

Мадоши: Та-ак… как же мне вывести вас из дома, окруженного гестаповцами?.. Может быть, у вас на чердаке припрятан еще один самодельный самолет?.. (Уэнди Хайдерих отрицательно мотает головой) Нет?.. Точно нет?.. Ладно, что у нас не такое заезженное?.. А! Подземный ход!

(Все в большой и жирной капле)

* * *

Альфонс: Уэнди так странно на меня смотрит… Наверное, она хочет затащить меня в постель. Но я не дамся. Я храню верность моей Мари.

Уэнди: Нет, я хочу тебя убить, потому что это может вернуть моего мужа.

Альфонс:…

* * *

Мари: Альфонс-двойник так странно на меня смотрит… Наверное, он не может мне доверять, потому что он не знаком с моим двойником.

Альфонс: Нет, я хочу затащить тебя в постель.

Мари:…

Глава 16. Звонок от мисс Хьюз

— Как ты можешь не кричать… — вдруг сказала Уинри.

— Что? — Мари подняла глаза от шитья. Они обе, сидя за обеденным столом в гостиной, шили. Уинри перешивала свой старый рабочий комбинезон для Нины, не забывая поворчать, что «большая уже, могла бы и сама заняться». Вообще-то, Нина сперва попробовала сделать это самостоятельно, и кончилось это тем, что вещь оказалась изрядно порезанной. Теперь Уинри приходилось возиться, помимо всего прочего, и с плодами ее незавершенных усилий.

Мари шила распашонку.

— Я просто подумала… — тихо сказала Уинри, — что если бы я потеряла Эдварда, я бы вопила без передышки, а потом бы, наверное, потеряла сознание или еще что. И просто не знаю, как бы я дальше жила.

Мари хмыкнула.

— Счастливо.

— То есть?

— А как бы ты жила, если бы ты потеряла его семнадцать или двадцать лет назад, ты можешь себе представить?..

— Могу, — кивнула Уинри. — Да и представлять ничего не надо: я действительно его теряла. И пыталась убедить себя, что это навсегда, чтобы не ждать и не надеяться попусту…

— Ну вот, — пожала плечами Мари. — Все ты понимаешь. Просто ты с Эдвардом очень долго прожила. Он не только твоя любовь — он твоя привычка. Можно сказать, воздух, которым ты дышишь. Пусть он все время в отъезде…

— И хорошо! — воскликнула Уинри с неожиданной горячностью. — Когда он был еще мальчишкой, весь Ризенбург от его проделок стонал. Если бы он оставался здесь дольше, от этого городка вообще камня на камне не осталось. Да такого как Эдвард и не удержишь на одном месте. Хорошо хоть, это место остается тем, куда он всегда хочет вернуться.

— Ну вот видишь, — последний слог прозвучал невнятно, потому что Мари как раз откусила нитку. — Уверена, исчезни Эдвард навсегда или погибни много лет назад, ты бы только погоревала немного, потом взяла бы себя в руки и просто стала бы работать больше. Или вступила бы в армию. Или взяла бы на воспитание троих детишек. Или отправилась бы путешествовать. В общем, придумала бы что-нибудь. И кто знает, — Мари подняла голову от шитья и подмигнула, — может быть, была бы сейчас счастливее.

— Это уж точно. По крайней мере, не надо было бы все время за него беспокоиться, — сердито сказала Уинри, встряхивая комбинезончиком. — Готово!

— Посидишь еще, пока я не закончу? — спросила Мари. — Тут уже совсем немного осталось.

— Конечно, — Уинри кивнула. — Схожу сделаю чай.

На кухни, разливая заварку по кружкам, Уинри подумала, что все-таки Мари не права. Лукавит она. Сколько бы лет ни было любви, даже пусть потом ее место займет новая, все равно боль от гибели любимого существа так просто не забудешь. Она все равно остается с тобой — глубоко спрятанная на дне сердца, запертая на тысячи ключей. И тоска по несбывшемуся, пусть и замещенная важными делами сегодняшнего дня, все равно есть. Не может не быть. Просто сильный человек тем и отличается от слабого, что несбывшееся толкает его вперед, а не тянет назад.

Уинри вернулась с кружками в гостиную, поставила их на стол.

— Вот держу пари, — Эдвард не смог бы без тебя обойтись, — вдруг сказала Мари.

— Смог бы, — решительно возразила Уинри. — Не знаю только, в какое чудовище он бы тогда превратился, но — смог бы. Я — только кусок его сердца, и отнюдь не самый главный.

— А кто главный? — Мари удивленно вскинула на Уинри глаза. — Неужели… Ал?

— Не думаю, — Уинри покачала головой, садясь на стул. — Ты не поверишь, но Эд — неисправимый романтик. Ему все время нужно кого-то спасать и что-то защищать. Когда-то основным предметом его устремлений было спасти Ала и исправить собственную ужасную ошибку. Думаю, его вел в основном страх. Но еще где-то на середине пути это заменилось… не знаю… добиться справедливости?.. Спасти страну?.. Наказать зло?.. Звучит по-детски, но очень многие мужчины в глубине души остаются детьми. Сам Эдвард только посмеется, если ты скажешь ему, что это и есть его идеалы. Знаешь, я так поняла, что он и в другом мире пытался брать ответственность за судьбы мироздания! А когда они вернулись сюда, Эдвард вбил себе в голову, что он обязательно должен помочь Рою. Мол, «этот парень, конечно, полный придурок, но остальные еще хуже, так что, похоже, выбора у нас нет», — последней фразой Уинри очень похоже скопировала недовольные интонации Эдварда. — Не спорю, Рою тогда действительно надежные люди были нужны как воздух, но Эд всегда склонен все преувеличивать…

— Рой — это фюрер Мустанг? — уточнила Мари.

Уинри кивнула.

— Разве тебе никто не говорил, что мы, так сказать, дружим семьями? По крайней мере, мы с Лизой и Алом. Рой и Эд постоянно орут друг на друга… то есть Эд орет, Рой шипит, и оба получают массу удовольствия. Думаю, они очень друг к другу привязаны… в конце концов, их дружбе больше двадцати лет. Но ни за что не признаются, даже самим себе, — Уинри улыбнулась с неожиданной нежностью. — Знаешь, когда-то я Роя ненавидела. Потом поняла, что так нельзя. Просто нельзя. Наверное, нас с ним даже можно назвать друзьями теперь. Мне его очень жалко.

Уинри говорила еще, а Мари, низко склоняясь к шитью, думала, что она сказала Уинри не всю правду. Чтобы построить любовь, действительно требуется время. Она же, пожалуй, не успела влюбиться в Ала, просто успела понять, что могла бы… и что эта любовь в ее жизни стала бы главной. По-настоящему влюбляться она начала теперь, когда она дышала тем же самым воздухом. И странно, любовь не приносила боли. Только печаль без пустоты. Как будто они должны были встретиться снова… обязательно. Скоро.

Но страха смерти не было. Смерть не могла ее найти здесь, в Ризенбурге. Ни ее, ни ребенка.

— Готова! — Мари критически рассматривала распашонку, выставив ее вперед на вытянутых руках. — По-моему, вполне пристойно.

— А ты не хочешь ее украсить чем-нибудь? — спросила Уинри.

— Я не очень люблю кружева и оборочки, — ответила Мари извиняющимся тоном. — Если вдруг выяснится, что ребенок их любит, тогда и будем думать.

— Как же ты поймешь, что он их любит?.. У новорожденных даже глаза не фокусируются!

— Уж как-нибудь пойму.

Вообще, Уинри не то чтобы часто снились плохие сны — психическое здоровье у нее было отменное. Но той ночью она все же проснулась именно от кошмара, и долго лежала, глядя на светлый прямоугольник окна, слушая стук крови в висках. Пульс постепенно успокаивался, но все еще оставался слишком быстрым.

Ей приснилось, что Альфонс вернулся с того света и позвал Эдварда за собой. Сказал «Пойдем, брат, там тоже дела… без тебя не обойтись», потянул за рукав. А Эдвард виновато улыбнулся ей… и пошел, конечно. Куда бы он делся?..

Эта улыбка напугала Уинри до безъязычия.

Потом Уинри не могла припомнить, о чем же она думала тогда. Наверное, о всяких глупостях. Были мысли вскочить, куда-то пойти, что-то начать делать… но она не вскочила и никуда не пошла. Просто лежала и смотрела то в потолок, то на окно. Потом сообразила, что окно стало слишком белым, хотя луна уже зашла.

Уже, засыпая, Уинри подумала: «Это снег выпал. Конечно же, снег. Декабрь…»

А проснулась она с другой мыслью… точнее, с двумя совершенно разными мыслями, которые каким-то образом слились в одну.

«Скоро Рождество. С Эдвардом что-то случится».

Мысль была настолько сильной, что у Уинри похолодели кончики пальцев. Она села на постели, прижала пальцы к вискам, пытаясь успокоиться, но успокоиться не получалось — сердце билось быстро и неровно. «Прекратить истерику! — мысленно прикрикнула она на себя. — Немедленно!»

Не помогло.

Более того, ей немедленно начало казаться, что надо подойти к окну. Кто-то идет к дому. Прямо сейчас. Кто-то ужасный. Его приближение изменит все, обрушит… все.

«А вот не пойду», — подумала Уинри с испугом, как дети думают в кошмарах.

Но, конечно, встала и подошла. Остановилась у окна, почему-то держась за занавеску. Светло-желтый газ с зелеными квадратами — еще бабушка выбирала. Несвоевременная мысль скользнула по краю сознания: странно. Бабушки давно нет, а шторка есть.

Луг перед крыльцом действительно выстилал выпавший ночью снег, тут Уинри угадала правильно. Снег припорошил и ветки деревьев на берегу реки, оттенил темную воду светлой каймой. Окрестности Ризенбурга, еще вчера в скучной осенней грязи, вдруг в одночасье стали куда жизнерадостнее.

Никакой беды по лугу к дому не приближалось. К дому шла Мари, стараясь держаться дорожки из следов, видимо проложенной ею раньше. Впереди нее чинно выхаживал Дэн, гордо поднимая большие лапы, вокруг нарезал круги и весело тявкал, видимо, не в состоянии остановиться от радости, Квач. На руках Мари держала одного из котят. Уинри решила, что это Слоненок — во-первых, она была единственной чисто серенькой, во-вторых, только Слоненок пока продемонстрировала все задатки гулящей кошки, прочие были смирными домоседками.

Утро было совсем еще раннее, только-только рассвело, а солнце еще не встало. Небо на востоке шептало что-то самому себе скромными красками зимнего утра. Со стороны Ризенбурга доносились первые ноты ежеутренней переклички собак: деревня просыпалась. Крыши выглядели сейчас все до одной совершенно одинаковые: ровненькие, беленькие. Уинри подумала, что, еще когда она была маленькой, уже через несколько часов эта белизна оказалась бы изрядно испятнаной копотью из труб. Теперь по всех домах и отопление, и плиты были газовыми, и ни одного дымка не поднималось над крышами.

Квач вдруг выскочил вперед Мари и начал рыться в снегу. Что-то его там заинтересовало. Потом вырыл, вдруг перевернулся на спину и задергал лапами.

«Отрава?! — ахнул внутренний голос Уинри. — Ловушка?! Но зачем?! И кто?! Нет!»

— Квач! — обеспокоенный крик Мари был слышен даже сквозь стекло.

Уинри быстро рванула шпингалет… раму вверх… Время изменяется. Время становится совсем другим. За несколько секунд Уинри успевает продумать множество сценариев. Дом окружен… да, конечно, они уже тут, в деревне. Агенты внешней охраны выведены из строя. Девочки еще спят, не знают… или… нет, они же не выходили еще из дому! Звонить немедленно Эдварду, в Столицу… А если провод перерезан?.. А если до Эдварда уже тоже… добрались?.. Что тогда?.. Два пистолета лежат в секретном ящике за картиной… Мари умеет стрелять? Хотя бы чуть-чуть?

— Квач, дурилка такая, что ты делаешь?! — это тоже Мари. Она подбегает к Квачу, падает на колени… пес вскакивает, отряхивается и с довольным лаем начинает лизать ей лицо. Ну конечно, пытается лаять и лизать одновременно, отчего ни то, ни другое как следует не выходит.

— Придурок, — сердито говорит Мари, вскакивает, неловко отряхивает штаны от снега. Квач жалобно скулит, пытается заглянуть ей в лицо, тыкается носом в ноги… не может понять, в чем дело. Ведь он всего только унюхал что-то интересное… ну, может, замерзшую улитку под снегом, или еще что. Съел — штука оказалась вкусная — а потом решил немного поваляться. Снег ведь такой смешной, отчего не поваляться? Хозяйка, ну за что ты сердишься, а, хозяйка?..

Уинри закрывает окно и идет чистить зубы. Все. Динамическая сцена окончена.

Тем не менее, тревога никак не давала ей покоя. Даже утренняя сцена не перевела ее в разряд обыкновенных дурацких предчувствий. Наоборот, усилила. Ладно, сегодня было дурацкое совпадение… а завтра?..

Причиной тревоги был, без сомнения, кошмар. А причиной кошмара были впечатления предыдущего дня. Они с Мари наконец-то принялись разбирать вещи Альфонса. Точнее, решилась Уинри. Мари с ней просто не спорила.

Вещей у Альфонса было не слишком много — и он, и Эдвард выработали привычку обходиться минимумом, — а вот бумаг… полная картонная коробка под кроватью и три ящика стола. На дне одной из коробок Уинри с удивлением обнаружила пыльную, пожелтевшую от времени тетрадь. На простой серой обложке был нарисован шариковой ручкой знакомый рисунок: стрекоза, порхающая над кувшинками.

— Красиво, — сказала Мари, осторожно погладив обложку. — Неужели Ал это сам нарисовал?

— Нет, конечно, — сухо ответила Уинри. — Это моя тетрадка. Стрекозу моя подруга Милли нарисовала, у нее здорово получалось… Во время Северной войны она умерла в эвакуации от болезни. Интересно, что эта тетрадка здесь делает?.. — Уинри открыла тетрадь, и испустила возмущенный вопль. — Нет, ну конечно же!

— Что? — испуганно спросила Мари.

— Нет, ты только погляди, — Уинри явно сердилась. — Это же то самое упражнение по английскому на четыре страницы! Я все выходные за ним просидела, а в понедельник не смогла найти и не сдала! И мне поставили двойку, а меня поставили в угол… бабушка поставила! Неужели Ал его утащил?.. Зачем?! Я бы еще могла понять, если бы Эдвард напакостил… Да и то, он бы обязательно сознался, когда меня наказали!

Разъяренная, Уинри торопливо пролистала тетрадку… Вчиталась. Выражение ее лица вдруг изменилось. Какое-то время она помолчала, шелестя пожелтевшими страницами.

— А, — сказала она. — Понятно. На, — она сунула тетрадку Мари. — Думаю, из здесь присутствующих только тебе можно это читать. Нам с Эдвардом Ал никогда не позволял.

Мари только непонимающе смотрела на подругу.

— Это его дневник, — пояснила Уинри. — Он время от времени начинал его вести. Нам с Эдвардом никогда не показывал, пару раз они даже из-за этого дрались. Но, думаю, тебе можно.

— Не думаю, — решительно возразила Мари. — Он ведь не разрешал.

— Не дури. Твоему ребенку обязательно нужно будет это прочесть, когда немного подрастет.

— Вот пусть он и прочтет, — Мари отложила тетрадку в сторону. — Или она. А я не буду. Мало ли, что Ал там писал?..

— Вот именно, — с нажимом произнесла Уинри. — Поэтому мне кажется, что тебе стоит хотя бы проглядеть.

Мари задумалась. Потом приподняла бровь.

— Надеешься, что я тебе расскажу?.. А вот ни за что!

Уинри состроила гордое и обиженное выражение лица:

— А вот и не хотелось! — сказала она самым «детским» голосом, на который была способна.

Обе улыбнулись.

— Знаешь, — произнесла Уинри серьезным тоном, — я даже не уверена, что теперь нам с Эдом нельзя их смотреть. Мне кажется, теперь Ал бы разрешил… но… — она пожала плечами. — В общем, решай сама. Если надумаешь — остальные тетрадки в нижнем ящике стола. По-моему, их там довольно много… ну, штуки четыре точно есть. И толстые, в отличие от этой. А я пойду, доделаю протез для сына Одри Бентон.

— Это над которым ты ругалась?..

— Сама подумай, как я могу не ругаться?.. протез двух пальцев, безымянного и мизинца — у них же связанная мускулатура! Да еще с таким строением ладони, как у него… я вообще не могу понять, как его натуральные пальцы там помещались!

Уже выходя из комнаты, Уинри добавила:

— Но все-таки расскажи мне, если он написал, где он нашел мою тетрадку!

Наверное, Мари все-таки стала читать… по крайней мере, Уинри так решила, потому что в ту ночь, засидевшись допоздна над протезом для Майкла Бентона (вот еще одна причина для кошмаров: спать надо нормально!), Мари, поднимаясь из мастерской в спальню, заметила полоску света, проступающую из-под дверей комнаты Альфонса. Дверь была приоткрыта, и Уинри заглянула в щель. Она увидела Мари, которая слегка покачивалась на стуле, стоящим за письменным столом. Ее руки безвольно свисали по обеим сторонам спинки. Бумаги и тетрадки, которые женщины так и не разобрали, были разбросаны по ковру, на них лежало пятно света от настольной лампы. Вдруг Мари, видно, спохватившись, перестала качаться, взяла со стола лежащую перед ней тетрадку и начала ее медленно перелистывать.

Уинри отошла от двери и направилась в свою спальню. Думала, что долго будет лежать без сна, но заснула сразу. Зато приснилась всякая дрянь.

Все-таки рано она взялась вспоминать Ала. Рано. Еще слишком больно.

Так вот, тем утром за завтраком Уинри поняла, что была права. Мари действительно читала всю ночь: выглядела она, несмотря на раннюю освежающую прогулку, не слишком выспавшейся. И дело не в волнениях из-за Квача: девушка явственно позевывала и терла слипающиеся глаза. Уинри не стала спрашивать ее, что она вычитала, хотя язык чесался. Сама Мари разговор тоже не поддерживала, слушая веселую болтовню девочек. Сара и Триша взахлеб рассказывали, как продвигается их подготовка к рождественскому вечеру в школе. Триша размахивала руками, яростно жестикулировала и расписывала, как хороша Сара в костюме принцессы и как она здорово сыграет. Сара время от времени, когда ей удавалось вклиниться в поток речи Триши, вставляла что-нибудь о процессе изготовления декораций или о том, как всем классом уговаривали Пита, что ничего страшного, если он на сцене признается Трише в любви и даже поцелует ей руку — мол, все понимают, что это не по-настоящему.

— Мальчишки такие глупые, — сказала Триша, сморщив носик.

Мари не смогла удержаться от улыбки.

— Не говори так, — укорила Сара сестру. — Они не глупые. Они просто другие.

— Действительно, — согласилась Уинри. — Это очень некрасиво, когда женщина говорит так. Это сразу показывает ее ограниченность и неспособность достичь взаимопонимания.

— Но Уинри, я помню, что ты тоже говорила так, — заметила Мари шепотом, наклонившись к Уинри.

— Когда? — удивилась та.

— Ну, или не совсем так… возможно, вместо «мальчишки» ты сказала «мужчины»…

— Не помню, — смущенно буркнула ее собеседница и уткнулась в газету, которая до этого просто лежала на углу стола рядом с ней: газету принес почтальон, Мари забрала ее с крыльца, когда гуляла, и положила на угол стола.

— Кстати, тетя Мари, как тебе снег? — спросила Нина. — Нравится?.. Здесь горы рядом, поэтому снег иногда держится долго, и выпадает часто. Один раз целую неделю пролежал, а потом, когда растаял, через два дня, опять выпал! Представляешь?

— Здорово, — согласилась Мари. — В Столице снег тоже редко выпадает. А когда я жила в Кото-Вер, там и вовсе снега зимой почти не было. Но в Нэшвилле, где я раньше работала, там, говорят, снег почти всю зиму лежит не сходя.

— Ух, наверное, это классно! — воскликнула Нина. — Каждый день можно в снежки играть.

— Мне кажется, от теплой одежды быстро устанешь… — задумчиво произнесла Сара. — Кстати, тетя Мари, как вы себя чувствуете?..

— Спасибо, хорошо, — улыбнулась Мари.

Девочки считали своим долгом обязательно каждый день осведомляться, как она себя чувствует. Это началось с месяц назад, когда они выяснили, что Мари беременна. Мари ничего им не говорила: ей почему-то казалось, что Эдвард и Уинри им сказали. Однако, как выяснилось, нет, потому что однажды днем к Уинри подошла Нина и спросила: «Тетя Мари, Сара и Триша считают, что у вас будет ребенок. А мне кажется, что вы просто растолстели. Потому что откуда бы взялся ребенок, если дяди Альфонса здесь не было?.. Кто прав?» Пришлось объяснять. Нина наморщила лоб, как всегда делала, когда задумывалась — Эдвардовская привычка — и сказала: «Так выходит, сестры правы, и у нас будет брат или еще одна сестра?» Мари кивнула. «Это выходит, я перестану быть самой младшей в семье?» Мари снова кивнула. «Гип-гип ура! — воскликнула Нина и подпрыгнула. Потом схватила Мари за руки и проговорила, радостно глядя на нее. — Тетя Мари, я даю честное-пречестное слово, что буду самой лучшей старшей сестрой!» Мари захотелось рассмеяться, но она даже не улыбнулась, а серьезно кивнула — в третий раз.

Когда она ответила, Нина тут же начала рассказывать о новом проекте заводного клоуна, который она придумала, Триша ее перебила, девчонки начали переругиваться, Сара попыталась их успокоить — безуспешно. Обычно в таких ситуациях Уинри призывала дочерей к порядку, но в этот раз она почему-то не обращала внимания, буквально впившись взглядом в газету. Гадая, что же такого интересного она могла там найти, Мари вмешалась сама:

— Ну-ка тихо, быстро! Нина, ешь, а то у тебя каша остынет! А на твоем месте, Триша, я не стала бы себе делать третий бутерброд.

— Это еще почему?

— Растолстеешь.

— Ниче подобного, я до фига калорий в день сжигаю, — неразборчиво ответила Триша, запихивая бутерброд в рот одним куском. — Папа вон вообще очень много ест, и до сих пор не растолстел.

Мари только пожала плечами. Она давно заметила, что Триша ест довольно много для девочки своих лет — особенно на фоне умеренной в еде Сары — но, как ей показалось, с наступлением зимы она стала есть еще больше. Холода, наверное, влияют.

— Действительно, тетя Мари, Триша в этом отношении вся в папу, — согласилась Сара, допивая кофе. — Черная дыра.

— Это кто черная дыра? Это я черная дыра?!

Сара ласково улыбнулась сестре.

— Эй, девочки, — сказала Уинри вдруг, поднимая глаза от газеты. — А наша Мари, оказывается, стала знаменитостью. О ней уже в газетах пишут.

— Что?! — Триша и Нина тут же сорвались со своих мест, чтобы заглянуть матери через плечо, но она прикрикнула на них:

— Сидеть! Господи, что за девчонки… — усмехнулась Уинри. — Сейчас все расскажу и даже зачитаю. Короче, Мари объявили в розыск!

— Что?! — теперь была очередь Мари ахать. После первой фразы Уинри она подумала, что подруга просто решила пошутить, но теперь…

— Посмотри, — Уинри сунула Мари газету через весь стол, и постучала пальцем по одному из объявлений в рубрике «разыскивается». Собственно, она могла особенно и не стучать — Мари сразу же узнала свою фотографию, хоть и черно-белую, маленькую и плохого качества. Собственно, узнала она и источник: это они с Анджеем, Кристиной и Вицентом сфотографировались на четвертом курсе. Мари с удивлением отметила, что короткие волосы, которые она тогда носила, ей, оказывается, совсем не шли… Внизу шел текст.

— Тетя Мари, вслух! — умоляюще протянула Триша. — Вслух, пожалуйста!

Мари растерянным голосом прочла:

— «Варди Мария С., рост 178 см, возраст 27 лет, волосы черные вьющиеся, глаза карие…» Неправда! — Мари удивленно посмотрела на Уинри. — Волосы у меня темно-каштановые, а глаза серые.

— Скорее, серо-зеленые. Значит, кто-то перепутал, — Уинри пожала плечами. — У тебя ресницы очень темные, глаза от этого кажутся темнее. Ты читай дальше.

Мари прочла:

— «…особые приметы: шрам на правом бедре… — „На левом!“ — снова поправила Мари, но уже про себя. — Выехала 12 сентября из г. Нэшвилл (префектура Ист-Сити) в Столицу, с тех пор не давала о себе знать. Была одета… — Мари с удивлением прочитала довольно точный перечень одежды, в которой она вошла тогда в поезд на вокзале. — Информацию о местонахождении данного лица просьба сообщить по адресу… телефоны… или в любое отделение полиции».

— О господи! — Мари встряхнула головой. — Если мне не изменяет память, один из этих телефонов — телефон Анджея. По крайней мере, последние цифры точно его.

— А кто такой этот Анджей? — спросила Уинри. — Ты же, вроде бы говорила, что у тебя нет родственников.

— Все правильно, нет… Анджей — это мой бывший однокурсник, первый сорвиголова потока, — Мари сама удивилась, какую теплоту и грусть почувствовала она при этих словах. Черт побери, оказывается, она здорово по ним по всем соскучилась: по Кристине, Анджею, Сержу, Мияко… — Мы дружили компанией. Я у них считалась самой нелюдимой: мне часто надо было сразу спешить домой после лекций или практики. Пожалуй, ближе всех я была с Кристиной… помнишь, я тебе фотографию показывала?

— Конечно, помню, — Уинри кивнула. — Такая кудрявая красавица-блондинка.

— А нам не показывала… — начала Триша, но Сара пихнула ее локтем, и девочка обиженно замолчала.

— Да, точно. Очень энергичная и смелая, не то, что я. Она все время таскала меня с собой в какие-то пабы: говорила, что я здорово ее оттеняю, а того, что парней отобью, можно не бояться, раз я уже занята… Думаю, на самом деле она хотела, чтобы я нашла себе кого-то получше Кита. Но вслух не говорила. И, конечно, мы ни разу ни с кем стоящим не познакомились.

Мари говорила и говорила, а сама чувствовала, что ее несет куда-то не туда. Кажется, она здорово переволновалась из-за этого объявления.

Все правильно… она ведь даже не отправила то письмо. С Кристины бы сталось провести какое-нибудь свое собственное расследование, и выяснить, что Мари действительно уехала из Нэшвилла, но никуда не приехала… или еще хлеще: выяснить, что в Столицу приехала «бумажная» мисс Варди, сотворенная Эдвардом и его незаменимой секретаршей — с ума сойти от беспокойства! Да Мари бы не удивилась, узнай она, что Кристина ради такого дела специально Винсента гоняла до Нэшвилла и обратно!

— С тобой все в порядке? — участливо спросила Уинри.

— Да, конечно, — Мари кивнула, пытаясь собраться с мыслями. — По всей видимости, это все Кристина. Я не могу представить себе, чтобы Анджей меня разыскивал… да мы и не общались с самого окончания Академии! Кристина — другое дело. Мы периодически переписывались, а тут я так надолго пропала… я ведь ей после Маринбурга так и не написала, она меня сама каким-то образом разыскала в Нэшвилле… Черт, как же нехорошо, что она так беспокоится! Надо дать ей знать… Уинри, не возражаешь, если я позвоню Анджею от тебя?.. Кристина наверняка указала его телефон, потому что у нее своего нет!

— Во-первых, не тараторь, — прервала ее Уинри. — Во-вторых, нельзя.

Мари удивленно вскинула брови.

— Ты разве не помнишь, под каким предлогом тебя Эдвард сюда заманил?

— Заманил — хорошее слово, — заметила Мари.

— Вот именно, — Уинри невозмутимо продолжила. — Так вот, поправь меня, если что, но, по-моему, мы тебя здесь прячем от покушений. С этой точки зрения гораздо лучше, если твои друзья уверены в твоей смерти. Или не уверены, но подозревают. И уж во всяком случае, совсем лишнее тебе объявляться.

— Да, но… — Мари потерла лоб. — Как-то это неправильно. Кристина ведь волнуется…

— Мало ли, кто волнуется, — жестко прервала ее Уинри. — Я вот тоже волнуюсь. Эдвард знаешь, сколько не звонил?..

— По-моему, недели три… — нерешительно заметила Мари.

— Ха! Недели три! Да он как уехал два месяца назад, всего раз и дал о себе знать — что добрался, мол, благополучно! Потому уже Элисия звонила несколько раз — спасибо, не забывает старую подругу! И знаешь, Мари, я не удивлюсь, что своими звонками она прикрывает тот факт, что Эдвард вляпался в какую-то жуткую заварушку, или отлеживается в госпитале с тяжелыми ранениями.

Уинри поймала испуганный взгляд Сары, и тут же замолчала.

Молчание длилось несколько секунд. Потом Уинри вдруг рассмеялась и сказала легкомысленным тоном:

— Да ладно, я уверена, что с ним все в порядке! Просто с его стороны не хорошо не давать о себе знать. Сколько лет борюсь с этой идиотской привычкой… ну вот, скажем, что такого трудного в том, чтобы раз в неделю снять телефонную трубку и отзвониться домой?!

— Просто папа — законченный эгоист и никогда не может удержать в голове больше одной мысли, — буркнула Нина в кружку.

— Совершенно верно, — машинально согласилась Уинри, и тут же ахнула: — Нина! Чтобы я не слышала, как ты так говоришь о своем отце!

— Ага, а тебе можно?!

— Мне можно!

— Нечестно!

— Мир вообще несовершенен, заруби себе на носу.

И тут зазвонил телефон, прервав словесную потасовку.

— Я возьму, — Сара вскочила со стула и бросилась к аппарату в прихожей.

Через секунду она заглянула в кухню снова.

— Мама, это тебя, — сказала она растерянным тоном. — Мисс Хьюз.

Уинри тут же встала и быстро вышла их кухни, но ни от Мари, ни от девочек не укрылось, как она побледнела. «Регулярные» звонки Элисии обычно раздавались либо в пятницу вечером, либо по выходным и тоже после обеда. Но сейчас было утро среды.

Мари сделала глоток молока и посмотрела в тарелку. Странно, оказывается, она за разговором почти все съела — и когда успела?.. Вот сейчас этот кусочек омлета…

Мари еще не успела прожевать, как Уинри появилась в дверях. Лицо ее было непроницаемым.

— Вот что, — сказала она. — Папа поймал убийц дяди Альфонса, девочки. Так что Мари надо ехать в Столицу на процесс. Я поеду с ней. А вам, девочки, придется пожить самостоятельно. Я попрошу миссис Фэрфакс и миссис Бентон за вами присмотреть.

После секундной паузы, когда девочки осмысляли ошеломляющее известие, Нина скорчила рожу.

— Нечестно! Ты уже в этом году нас вот так оставляла, когда папа в больнице лежал!

— Да, — поддержала Триша. — Зачем просить эту старую миссис Фэрфакс?! Она — зануда! Мы и сами отлично справимся!

— Папа нашел убийц… — тихо проговорила Сара, но на нее никто не обратил внимания.

— Не сомневаюсь, что справитесь, а вот мои бедные нервы — нет, — отрезала Уинри. — Мари, прожуй, пожалуйста, то, что у тебя во рту. Мы едем сегодня после обеда, Элисия уже заказала нам билеты.

Собирались в спешке. То есть Уинри собиралась в спешке, пытаясь одновременно обежать всех своих деревенских приятельниц, которым еще не провели телефон, с тем, чтобы они обязательно присмотрели за девочками в ее отсутствие, обзвонить всех постоянных клиентов с сообщениями, что приемы переносятся, написать соответствующее объявление об отсутствии, тщательно запереть подвал с инструментами, чтобы девочки там не лазали… «Я уверена, что Нина — человек ответственный. К тому же она понимает, что там к чему. А вот Триша слишком легкомысленная, с нее станется просто туда забраться и все перебуробить, пытаясь отыскать какую-нибудь отвертку, — пояснила Уинри. Потом вздохнула: — Боже мой, еще одна такая отлучка в год — и я потеряю половину клиентуры…» «Ну, в этом году уже не успеешь», — резонно заметила Мари. «Да, разве что».

У Мари дел было гораздо меньше: ее вещи в любом случае помещались в небольшой сумке — все, кроме зимней куртки и ботинок, которые в любом случае следовало надеть. Обязательств у нее тоже пока не было — разве что перед Квачем. Мари думала о том, чтобы устроиться на работу в больницу в Ризенхалле — соседнем городке. В Ризенбурге своей больницы или даже просто поликлиники не было. Бродили у нее смутные мысли, что можно было бы таковую открыть и попробовать добиться государственной поддержки через министерство — а почему бы и нет?.. Но до рождения ребенка Уинри велела ей об этом даже не думать. «К тому же, дорогая, тебя ведь разыскивают, не так ли?.. Поэтому лучше сиди тише воды, ниже травы». Мари особенно не протестовала: впервые за последние… господи, сколько лет?.. она так долго наслаждалась полным ничегонеделанием. Ну не считать же делом нехитрые домашние обязанности, которые она по собственному настоянию делила с Уинри и двумя девочками-подростками (заставлять Нину делать что-либо по хозяйству было опасно для окружающих… в том смысле, что браться-то она бралась, но вот результат мог выйти непредсказуемым).

Единственное, что Мари все-таки пришлось делать, причем в спешном порядке, это печь ее Особый Кекс по рецепту фрау Вебер: Нина напомнила, что Мари, оказывается, уже давно обещала, а теперь она уезжает, и неизвестно, когда обещание исполнит…

Кекс был испечен, и с аппетитом съеден, пока ждали машину: великолепная мисс Хьюз организовала и доставку к станции, чтобы Уинри не пришлось никого просить отогнать ее машину обратно к дому.

— Я могла бы отогнать, — недовольно произнесла Нина.

— Через мой труп, — отрезала Уинри.

Наконец с улицы раздался гудок, и Уинри тут же вскочила. Она нервничала, и это было заметно — особенно Мари.

— Ну все, — сказала миссис Элрик, накидывая длинное серое пальто (парадное, насколько поняла Мари: по работе Уинри ездила в простеньком пуховике). — Пока, девочки. Будьте умничками. Не прошу вас слушаться миссис Фэрфакс или миссис Бентон — все равно ведь не будете. Но хотя бы изредка прислушиваетесь к собственному здравому смыслу.

— Мы будем слушаться Сару, — широко улыбнулась Нина.

— Сару — еще куда ни шло, — скорчила рожу Триша.

— Я за ними пригляжу, — серьезно кивнула Сара.

— Ты за собой пригляди! — строго сказала Уинри. — Я-то знаю, какая ты сама авантюристка в глубине души!

— Спасибо, мамочка! — Сара просияла.

Уинри быстро поцеловала дочерей, подхватила чемодан и направилась к двери. Мари уже стояла на пороге.

— А ты, тетя Мари? — вдруг спросила Нина.

— Что? — не поняла Мари.

— Вот что! — Нина подошла к Мари, потянула ее за рукав, и, когда Мари наклонилась, быстро поцеловала ее в щеку. — Так положено, — строго сказала девочка.

— Совершенно верно, — серьезно подтвердила Сара и, подойдя к Мари, тоже ее поцеловала. — Так положено, когда родные прощаются.

Триша последовала примеру сестер.

— Возвращайтесь скорее, — сказала она. — Вы обе. Без вас будет немного скучновато.

— Так я вам и поверила, — подмигнула Уинри и шагнула через порог. Мари вышла следом за ней, улыбнувшись девочкам.

«Мои племянницы», — подумала она с трудно поддающимся анализу, ошеломляюще новым чувством.

На веранде ей еще предстояло прощание с Квачем. Пес лаял, преданно заглядывал ей в глаза, но Мари чувствовала: паршивец вовсе не так опечален, как хочет показать. Здесь у него и площадок для игр хватает, и товарищей. Опять же, миска всегда полна, и игральщиц-чесальщиц много. Зачем ему еще какая-то хозяйка?..

Когда прощание с Квачем было закончено, свою порцию трепания за уши и по загривку потребовал Дэн: другу досталось, а я чем хуже?..

И только закончив с ними, Мари подошла к машине.

Уинри уже стояла там и беседовала с молодым, атлетически сложенным, что было заметно несмотря на толстый свитер и накинутую поверх него просторную ветровку, симпатичным парнем. Подходя, Мари услышала обрывок разговора:

— … Костеришь меня, небось, последними словами?..

— Наоборот, миссис Уинри, из караулки сбежал, — пожал плечами Билл. — Делать-то нечего… Скорее бы уже Рождество, правда?

— Правда, — кивнула Уинри. — Мари, это Билл Калхи, участковый из Ризенхалла. Билл, это Мари, моя сестра.

— Очень приятно, миссис, — кивнул Билл. — Давайте сумку, в багажник положу.

Мари послушно протянула сумку и полезла на заднее сиденье. Вторая половина сиденья, впрочем, была уже занята.

— Здравствуйте, — представился этот кто-то, тоже молодой парень, куда более худощавый и волосы подлиней. Лицо совершенно заурядное, лишний раз не посмотришь. — Я Кори, напарник Билла. А вы — миссис Элрик?

— Нет… — начала Мари, и тут же спохватилась. — То есть да, но не та.

— Младшая, ясно, — он широко улыбнулся. — Ну что, мы вас до станции довезем. Потом Билл вернется, а я с вами до Баргота. Дядю надо навестить, приболел старик малость.

«Сестра?» — подумала Мари, когда Уинри села в машину, на переднее сиденье, рядом с Биллом, который занял место за баранкой.

Девочки вышли на крыльцо и помахали им руками, а собаки даже немного пробежали за машиной, но довольно быстро им это надоело, и они отстали.

«Моя семья, — подумала Мари. — Вот странно…»

Всю дорогу до станции — впрочем, на машине это оказалось минут десять от силы — Билл развлекал их анекдотами. Потом так же с шутками и прибаутками вытащил багаж, и стоял вместе с ними на платформе, ожидая поезд — Уинри не захотела ждать на станции, и Мари тоже в помещение не пошла, хотя отправившийся туда «выпить чайку в буфете» Кори и предлагал составить ему компанию.

Пришлось ждать минут десять. Наконец, поезд подошел. Со станции тотчас появился Кори. Пожал руку Биллу на прощание и перехватил у него багаж обеих женщин. Мари обратила внимание, что у самого Кори вещей было всего ничего — полупустая сумка через плечо, и та небольшая. Не то он был крайне неприхотлив, не то знал, что его захворавший дядя не имел привычки болеть подолгу.

Купе оказалось двухместным, и там Уинри и Мари остались одни: Кори помог им убрать сумки в багаж, потом отправился в соседнее, куда у него был билет, и жизнерадостно заявил, что собирается проспать всю дорогу, потому что последние дни заработался насмерть.

Когда они остались одни, Уинри без сил упала на кожаный диванчик и спрятала лицо в ладони.

— Что случилось? — участливо спросила Мари. — Сборы так замучили?..

Но сердце у нее дрогнуло. Она уже поняла — не в сборах дело.

— Если бы, — глухо ответила Уинри из-под ладоней. — Мари… Эдвард в реанимации. При смерти. Элисия сказала — все решится в ближайшие двадцать четыре часа. То есть мы еще даже не успеем доехать до Столицы…

Мари промолчала.

— Извини, — так же глухо продолжила Уинри. — Я не хотела тебе говорить, так же, как девочкам… чтобы ты не гадала… не думала… Ведь ты действительно там нужна, они привезли Жозефину Варди… но… я просто не могу… извини.

— Тшш… — Мари пересела со своего места на сиденье Мари, обняла женщину за плечи. — Все будет хорошо. Правда-правда.

— Извини… — снова повторила Уинри, и разрыдалась.

А у Мари почему-то слез не было. Она решила, что это к лучшему — как-то очень отстраненно решила.

«Неужели убийцы Ала добрались и до его брата?.. Нет… нет! Ал бы… Я в это не верю… Ал умер бы, если бы допустил такое…»

…В той тетрадке со стрекозой, которую Мари сперва не собиралась читать, было написано корявым детским почерком:

«Сегодня нашел тетрадку Уинри, из-за которой она получила двойку. Не буду ей говорить, а то она расстроится. Лучше буду вести дневник. Хорошо, что это именно ее тетрадка. Уинри — самая лучшая девочка на свете. Когда я вырасту, я хочу на ней жениться. Если, конечно, она не скажет, что хочет выйти замуж за моего брата. Тогда пускай женится (зачеркнуто) выходит замуж за него. Все равно она самая лучшая на свете. Главное, чтобы она была счастлива. Так мама говорила. Главное, чтобы бы были счастливы те, о ком ты все время думаешь. Я все время о них думаю — о Уинри и о брате. Про них, наверное, и буду писать в этом дневнике. Потому что про себя писать скучно».

А в одной из толстых тетрадей, почерком еще более корявым и неуклюжим, было выведено:

«Все-таки ночи — самое страшное время. Я понимаю, почему в древности люди боялись ночи. Это время одиночества. Теперь мне ясно, что одиночество страшнее смерти. Его никогда нельзя допускать. Одиноким не должен быть никто. Поэтому я буду бороться до тех пор, пока от моего тела — даже такого тела, как это — осталось хоть что-то. Потому что я хочу, чтобы брат смог зажить когда-нибудь нормальной жизнью. Даже если я погибну, я надеюсь, что мой брат вернет то, что он потерял. Это самое твердое мое чувство. Не будь этой цели, я бы давно уже, наверное, сошел с ума. Смогу ли я когда-нибудь отблагодарить Эдварда за то, что он есть на свете?»

Бонусы:

* * *

Эдвард: Маттаку… мне устроили сеанс психоанализа, да еще и за глаза!

Мадоши: ыхы-хы… а ты вообще уже валяешься в реанимации!

Эдвард: (обреченно) Сознайся, тебе просто нравится видеть меня и моего двойника в крови и бинтах, да?..

Мадоши: (мечтательно) а еще избитого, несчастного, грязного, ободранного, отчаявшегося, желательно полуголого, а можно даже…

Эдвард: Эй, эй, стоять!!!!! Ты щас договоришься!

Глава 17. Две больницы

В Баргот они прибыли незадолго до полуночи. Нужно было делать пересадку на поезд до Столицы. Кори снова помог им с багажом, и даже выразил желание подождать два часа на вокзале, пока не прибудет поезд.

— Что вы, Кори, зачем такие сложности… — начала было Мари, — у вас же дядя в конце концов, спешите к нему…

— Старый хрыч не развалится, если подождет еще пару часиков, — легкомысленно ответил молодой человек. — А оставить вас здесь одних посреди ночи — и не просите.

— Мари, не спорь, — сказала Уинри усталым голосом. — Я понимаю, что ты у нас девочка вежливая, но в данном случае это ни к чему.

И Мари не стала спорить.

Кори действительно их развлекал, пока они сидели в небольшом кафе, причем Уинри и Кори пили кофе, а Мари — некрепкий чай. Правда, бьющей через край энергии Билла Калхи Кори не хватало, но все же он рассказал несколько забавных случаев со времен своей учебы в Полицейской Академии («И тут заходит сержант…»). Это, в свою очередь, заставило Мари вспомнить несколько подобных же происшествий из ее студенческой жизни, начиная от анекдотично-мрачного, когда две студентки решили поразвлечься после практики в морге и подкинули гражданину в трамвае в карман отрезанное ухо, и кончая остроумным стишком, который Анджей сочинил на Белый день для своей пассии… да вот беда, стишок попал не тому адресату. Бедного парня мстители искали по всему общежитию, пока он отсиживался на квартире у Мари.

Уинри слушала это с улыбкой, и в нужных местах даже смеялась.

Наконец, поезд прибыл. Рыцарство Кори зашло так далеко, что он даже подождал с женщинами на перроне. Наконец, из вагона появились двое военных и решительным шагом направились прямо к ним.

— А, кажется вас встречают… — сказал Кори. — Ну ладно, бывайте, миссис Элрик… и опять же миссис Элрик! До встречи в Ризенбурге.

— До встречи, Кори, — ласково ответила Уинри.

Молодой человек махнул рукой и быстрым шагом покинул платформу. Полупустая сумка болталась у него на плече.

Одного из военных, симпатичного светловолосого мужчину лет сорока, Уинри, как оказалось, знала.

— Капитан Брош! — воскликнула она. — Сколько лет, сколько зим! Господи, как же давно я тебя не видела!

— А, Уинри! — радостно воскликнул он. — Действительно, давненько. Как дочки?

— Замечательно, к школьному спектаклю готовятся. А как Мария, как ваши?

— Мария — хорошо, уже оправилась после операции. Доктор сказал, рецидива не будет. Тед вот осенью в Военную Академию поступил, Колин в седьмой класс пошел. Лоботряс, конечно, одни тройки. Не то, что старший брат.

— Тройки — дело житейское, — махнула Уинри рукой. — Слушай, а почему ты нас встречаешь?.. Ты же вроде как в армии, а не в Особом… По знакомству?

— И это тоже. Но вообще тут свои причины есть, потом расскажу… Пойдемте в купе… а, кстати, вы — Мари Элрик, полагаю?

— Да, — сказала Мари, гадая, посвящен ли этот человек в изобретенное Эдвардом прикрытие. — Можно просто Мари.

— Ох, извините, забыла вас представить… — сказала Уинри.

— Да ничего, — отмахнулся капитан. — Я — капитан Денис Брош, очень приятно. Старый знакомый и, даже можно сказать, фанат семьи Элрик.

— Шуточки у тебя, — поморщилась Уинри.

— А что?.. Встреча с Эдвардом и Альфонсом, можно сказать, оказала неизгладимое впечатление на мою неокрепшую юношескую психику… Мари, можете мне поверить, я был легкомысленным молодым человеком, а после встречи с ними стал еще легкомысленней! Уинри, да давай же ты мне свой чемодан! И вы, Мари, тоже давайте. Да, а это мой временный подчиненный на время деликатного задания по встрече особо ценных вас, лейтенант Шорт. Не удивляйтесь его, можно сказать, недовольной физиономии, он как раз из Особого отдела. Почему-то Эдвард собирает вокруг себя очень серьезных ребят и не менее мрачных девушек.

Лейтенант Шорт был таким же невысоким и не слишком атлетически сложенным молодым человеком, как Кори. Уголки его губ чуть дрогнули при словах Броша, но тут же вернулись в прежнее положение, наглядно показывая, что все не так страшно.

Капитан Брош, не переставая болтать, помог Уинри и Мари взобраться на поезд, довел их до купе.

— Ну вот, можно сказать, ваше место обитания, располагайтесь, — весело сказал он. — Что, спать будете, или придти посидеть?.. Свежие новости из Столицы, кинопостановки, то се…

— Велики и могучи языки Аместрис… «придти посидеть»[8]… Не знаю… — Уинри бросила какой-то отсутствующий взгляд на окно купе, за которым смутно белела подсвеченная фонарем стена вокзала. — Мари, ты как?

— Я бы предпочла поспать, — Мари зевнула. — Все-таки устала…

— Правильное решение, — кивнул капитан Брош участливо, но с той долей облегчения, которое появляется каждый раз, когда пропадает необходимость общаться с малознакомым человеком. — На вашем месте я бы тоже спал. А ты, Уинри?

— А я, наверное, не смогу заснуть после всего этого кофе, — Уинри улыбнулась. — Так что, если твой подчиненный не собирается спать, я бы пришла к вам и поболтала.

— Он-то?.. Даже если собирается, кто его будет спрашивать? — легкомысленно махнул рукой Брош. — Я — его начальство, прикажу, да и все.

Уинри рассмеялась.

— Смотри, расскажу Эдварду, как над его людьми издеваются!

— А он скажет, что правильно — пусть закаляются, салаги. Что я, Эдварда не знаю?.. Ну ладно, я пошел, а ты, как устроишься, приходи.

Брош исчез, энергично хлопнув дверью купе.

— Он всегда такой? — спросила Мари с улыбкой.

— Что ты, только когда нервничает, — ответила Уинри ей в тон. — Кстати, он не врет: в молодости он действительно был серьезнее. Хотя и ненамного. Вот его жена — просто прелесть. Обязательно надо будет вас познакомить.

— Ну что ж, думаю, нам все равно придется задержаться до окончания процесса, — рассудительно заметила Мари. — Так что будет время для светских визитов.

— Да, конечно… — Уинри опустилась на диван, вздохнула. — Между прочим, мне пришло в голову, что раньше мне всегда сообщали о ранениях Эдварда уже после того, как он выздоравливал… или я узнавала, когда он приезжал, чтобы починить руку или ногу. Сейчас второй раз…

— А первый?

Уинри удивленно посмотрела на подругу.

— Летом.

— Ах да, конечно…

— Ладно… — Уинри зевнула. — Вот что, мне раскладываться смысла нет. Мы будем на месте завтра в одиннадцать утра, все равно я до этого не засну. Так что я пошла к нашим милитаристам.

— Может быть, лучше попросишь снотворного у проводника? — спросила Мари. — Не слишком полезно, но…

— Да ладно, — Уинри легкомысленно махнула рукой. — Я легко могу ночку-другую не поспать. Иногда срочная работа наваливается неожиданно. А эти ребята сначала будут жуть как вежливы, потом начнут травить неприличные анекдоты, потом забудут о моем присутствии и станут говорить о политике и футболе… это будет ужасно занудно, но если их внимательно слушать, рано или поздно впадешь в транс, куда там спиритам. Что я, не знаю, как это бывает, что ли? Одно преимущество перед неформальными компаниями: спиртного не будет.

— Не будет? — сонно удивилась Мари. Она как раз гадала, имеет ли смысл застилать постель и раздеваться, или уснуть прямо так, сидя.

— Нет, конечно, они же на службе… о господи, да ты же засыпаешь совсем, давай я тебе помогу!

— Да ладно, иди, я еще хочу немного посидеть… — Мари села ровнее, энергично потерла средними пальцами уголки глаз, — в окно посмотрю. Люблю ночные путешествия.

— Ну, если в окно… — улыбнулась Уинри. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответила Мари.

Когда Уинри вышла, Мари действительно сколько-то смотрела в окно, но не могла разглядеть ничего, кроме мелькающих фонарей — через равные промежутки вдоль полотна, и иногда — синие звезды где-то в отдалении на пустой равнине. Насмотревшись, она подавила очередной зевок и решительно начала готовиться ко сну. Уже засыпая, Мари подумала, что ей очень жалко Уинри. И девочек. И Эдварда. И себя жалко. Но больше Уинри. И надо же, после того идиотского разговора о том, что будет, если с Эдвардом что-то случится…

Анджей отсиживался в ординаторской, прячась от медсестры Инессы, и читал книгу про пиратов — младший братишка разрекламировал давеча. Книга была интересная, так что Анджей едва обратил внимание, когда хлопнула дверь, и только спустя пару секунд тревожно подскочил… как оказалось, зря. Это была вовсе не Инесса, каким-то образом разведавшая его укрытие, а Эндрю, один из интернов.

— О, привет, ловелас! — весело поприветствовал его Эндрю. — Прячешься от своих жертв?

— А ты прячешься от работы? — недовольно спросил Анджей. — Какого тебе тут надо?

— Вообще-то, тебя ищу.

— Зачем еще?

— Да думал, может, в шахматы сыграем…

Во всем отделении только Анджей и Эндрю играли в шахматы достойно. Причем Эндрю еще в школе сдал на первый разряд, в институте на КМС, каковой ранг регулярно подтверждал, и мечтал когда-нибудь добраться до мастера. Анджей со своим честным вторым разрядом, полученным на последнем курсе, был ему не ровня, но хоть что-то…

А вот Анджею играть с Эндрю не нравилось. Нет, не потому что неприятно было все время проигрывать — иногда ему случалось поднапрячься и свести партию вничью, или даже выиграть, если Эндрю зевал. Просто Эндрю был настоящим фанатом Дома с Колоннами, как иные бывают фанатами футбольных команд, и во время шахматной игры только о политики и говорил. В отличие от него, Анджей избегал политики и футбола старательнее, чем разочарованных девиц. Да и чтение прервалось, как водится, на самом интересном месте: Грязный Ма Джонг как раз загнал главных героев в бухту, блокировав выход своими кораблями, а на берегу бухты располагался городок с воинским гарнизоном (с которым Ма, разумеется, сговорился заранее, пообещав поделиться добычей!) и двадцатью пушками. Что собирается придумывать неунывающий капитан Ди Шрам, оставалось полной загадкой.

— Извини, у меня еще дела есть, — с сожалением произнес Анджей. — Вот веришь, с удовольствием бы сыграл, но — нет.

— Нет, так нет, — пожал плечами Эндрю. — Между прочим, ты знаешь, что Драхма опять официальный протест заявила?

— Политикой не интересуюсь. Драхма протестует по поводу и без, — Анджей еще пытался оставаться вежливым.

— Да нет, вроде как, на сей раз у них повод есть. Кто-то там у них особняк какого-то высокопоставленного чинуши из МИДа сжег. А некое официальное лицо — не то из наших, не то из Ксинга, в статье туманно было, — поблизости засветилось. С Ксингом у нас договор о взаимопомощи. Но вообще, дичь полная — так официальное лицо и поедет в другое государство дома сжигать! Держите карман шире. Большая политика так не делается. Кроме того…

— Все-все, ясно! Извини, но мне еще работать надо, — отозвался Анджей, даже не пытаясь на сей раз скрыть раздражение, сунул книгу под мышку («Ах, черт, забыл страницу запомнить!») и поспешил прочь.

В коридоре Анджей, нацепив на лицо самое деловитое из подвластных ему выражений, заспешил по направлению к 306-й палате. С того памятного дня, когда Анджей спасался у «инопланетян» от разгневанных бывших пассий, он стал в этой палате завсегдатаем.

Молодой врач уже успел поговорить с доктором Томасом и выяснить истории двух странных больных. Человека, называющего себя Керспи (по документам он проходил как Джон Доу) действительно нашли в лесах, к востоку от столицы. Никаких особенных проблем с ним не было: он просто заявлял, что инопланетянин, и что-либо еще говорить о себе отказывался. Агрессии не проявлял, против заключения в сумасшедший дом не протестовал… здесь его пичкали легкими успокоительными и водили на беседы с психиатром. Толку, кажется, не было никакого.

Второй, назвавшийся Альфонсом Хайдерихом, представлял собой более сложный случай. В конце июня его привезли в 115-й полицейский участок и посадили под стражу, как подозреваемого в убийстве. Когда начался процесс, общественный адвокат настаивал на формулировке: «превышение необходимой самообороны»: он расстрелял двоих напавших на него грабителей, ни у кого из которых не обнаружилось не то что пистолетов — даже и ножей. Один из них выжил, и, сознавшись в попытке совершения ограбления, показал под присягой, что этот человек шел по улице пошатываясь, будто пьяный. Одет он был хорошо, посему грабители решили, что он может оказаться легкой поживой. Однако Хайдерих на нападение среагировал очень быстро и бурно: уложил обоих буквально парой выстрелов. Более того, потом он сопротивлялся задержанию полицией и нанес тяжелые ранения трем полицейским. Когда его все-таки скрутили и привезли в участок, анализы обнаружили у него в крови остатки мощного психотропного препарата. Доктор Томас рассказал Анджею то, что ему самому поведал как анекдот его приятель-судмедэксперт: препараты этого семейства когда-то использовались для нужд армии и полиции, но вот уже лет десять как списаны за устарелостью. Привыкания к препарату не выказал, документов при нем найдено не было, отпечатки пальцев его оказались нигде зарегистрированными. Он назвался Альфонсом Хайдерихом, и на процессе стоял на своем: прибыл, мол, из параллельного мира, из страны под названием Швеция. Там его преследовали представители спецслужб другого государства, поймали и накачали наркотиками, но он каким-то образом исчез из их рук и оказался здесь. За этих-то спецагентов он и принял грабителей. Он заявил, что по профессии механик, без высшего образования, женат и имеет сына, но понятия не имеет, где его семья и что с ней. Когда привлеченный эксперт попытался проверить его знания в механике, Хайдерих продемонстрировал только самое базовое знакомство с паровыми системами — для специалиста немыслимо. После обследования его направили в психиатрическую лечебницу № 4 сперва в отделение для буйных, опасаясь агрессии. Однако «пришелец» вел себя смирно, читал книги из библиотеки, позволенные лечащим врачом (в основном, исторические труды), и, кажется, никакой опасности не представлял. Поэтому его перевели на третий этаж и разрешили посещать библиотеку, столовую и комнату отдыха. Тогда-то Анджей с ним и познакомился.

Когда он зашел в этот раз, в палате 306 было тихо и спокойно. Кир лежал на кровати и, кажется, дремал, Альфонс Хайдерих сидел за столиком у окна, над шахматной доской, и напряженно размышлял.

— Привет, — сказал Анджей. — А я думал, ты в этой палате чемпион.

— Поначалу был. Но Керспи быстро учится, — покачал головой Хайдерих. — Второй день голову над ходом ломаю. Послушайте, Анджей… очень удачно, что вы зашли!

— Да? — спросил Анджей, присаживаясь на соседний свободный стул. — В чем дело?

— Вот, — Альфонс Хайдерих показал ему листок из газеты. — В библиотеке взял. Эта женщина в розыске… кажется, я ее знаю. Может быть, вы могли бы позвонить по данным здесь телефонам и расспросить о ней подробнее?

— А?.. — Анджей некоторое время смотрел на фотографию Мари, которую сам же отсылал в редакцию. — Простите… вы вот эту имеете в виду? Кудрявую?

— Да, — кивнул Альфонс Хайдерих. — Она очень похожа на женщину, которую я знал. Может быть, и она меня узнает? Вы не откажитесь связаться с ее родственниками, которые поместили объявление, в свободное время? А может быть, она уже нашлась?..

— Просыпайся, соня-засоня! — Мари разбудил энергичный голос Уинри, сопровождаемый сдергиванием одеяла. — Просыпайся-просыпайся, Столицу проспишь! Через час прибываем. Иди, умывайся, а я пока постель соберу.

Мари села на кровати, сонно моргая. Уинри выглядела бодрой и деловитой, глаза после бессонной ночи даже не покраснели.

— Элисия не звонила? — спросила Мари.

— Как бы она могла позвонить?.. В поезд?.. С вокзала позвоним, чтобы лишнего не ждать. Ну все, шагом марш!

Умываясь, Мари размышляла о том, насколько все-таки жизнь имеет свойство внезапно изменяться. Качается, как праздничный фонарик. Что если Уинри выйдет из телефонной будки побледневшая и скажет, что все кончено, и что срочно надо вызывать девочек в Столицу на похороны?! И как тогда все будет дальше?.. Что, в доме на окраине Ризенбурга отныне будут жить две вдовы с четырьмя детьми?.. Год за годом. Продираясь сквозь слои воспоминаний, свисающих со старых стен, как паутина.

«Нет, — поняла Мари с ясностью, такой же отрезвляюще холодной, как сквозняк по полу. — Никаких воспоминаний. И никакого Ризенбурга, если так! Я на это не согласна. И Уинри не согласится. Эдвард, лучше бы ты был жив! Пожалуйста, останься в живых!»

Действительность, как всегда, оказалась совершенно не похожей на любые представления о ней. Едва они покинули поезд — на перроне их ждали еще встречающие в форме — Уинри первым делом поспешила к телефонной будке. Лейтенант Шорт отправился с ней. Тем временем капитан Брош повел Мари к машине, придерживая за локоток и пытаясь рассказывать ей что-то веселое, но она вдруг, неожиданно для себя самой, прервала его.

— Простите. Я ужасно волнуюсь. Можно, мы просто подождем Уинри? Молча?

— Да, конечно… — ответил Брош слегка растерянно, и замолчал. Только мял в руках черные кожаные перчатки — полагаются к форме в зимнее время.

Тем не менее, когда они уселись в машину, Мари вдруг обнаружила, что напевает под нос какую-то песенку. Да нет, не какую-то… это мама любила петь, когда работала по вечерам над своими конспектами: когда Мари была совсем маленькой, мама еще училась.

— Вы что-то сказали?.. — обернулся к ней капитан Брош.

— Нет, ничего… — Мари улыбнулась. — Просто…

Такая вот была песенка.

«Если б не было тебя,

Я знаю, что не смог бы ждать,

Разгадал бы секрет бытия,

Только чтоб тебя создать…»

И еще:

«Если б не было тебя,

И я б не был собой самим…»[9]

Мари подумала, что у нее уже был человек, из-за которого она стала самой собой. Она… да, она проснулась. Или просыпается. И поэтому ей теперь ничто не страшно. А чего бояться, в самом деле?.. Умирать не страшно — подумаешь, момент!.. Жить год за годом тоже не страшно — она привыкла, разве нет?.. За ребенка бояться не надо. За Эдварда, Уинри и племянниц бояться не надо — надо просто в них верить.

Уинри хлопнула дверцей и села на заднее сиденье рядом с Мари. Она впустила в машину холод и влагу с улицы.

Мари не стала спрашивать «Ну как» — это показалось ей глупым. Она просто смотрела на лицо подруги, но оно было непроницаемым.

— Элисия сказала, чтобы ехали в больницу, — глухо произнесла Уинри. — Она пока не видела врача. Двадцать четыре часа — это был очень приблизительный срок. Может быть, в ближайшее время…

«Все, — подумала Мари. — Эдварду хуже. Элисия попыталась утешить Уинри».

— Поехали? — спросила Мари просительно.

— Сначала завезем тебя к нам на квартиру, — покачала головой Уинри. — Тебе надо отдохнуть.

— Я отлично выспалась, — твердо возразила Мари. — Так что мы едем в госпиталь. Ясно тебе?

— Ясно, — Уинри кивнула. — Капитан Брош…

— Да, конечно, — Брош тоже выглядел подавленным. — В Военный Госпиталь № 3, Фрэдди.

Машина тронулась с места.

«Если б не было тебя,

Зачем вообще тогда мне быть?

В шуме дней, как в потоках дождя,

Сорванным листом кружить…»

«Тьфу ты, черт, привязалась же!» — неприязненно подумала Мари.

Добираться в госпиталь оказалось не так долго, как Мари почему-то думала. Они ехали всего-то с полчаса. Мари не могла удержаться, и по дороге глазела на улицы Столицы, как маленькая девочка. Снег все падал, правда, почти сразу таял, коснувшись земли, и тротуары и улицы были мокрыми. Мари отстраненно подумала, что травматизм изрядно увеличится — не завидует она своим коллегам из столичных поликлиник!

Их машине позволили сразу заехать на территорию военного госпиталя, причем куда-то на задворки. Мисс Хьюз, подтянутая и аккуратная, со своим неизменным прямым пробором и забранными в аккуратные кольца над ушами волосами, встретила их у служебного входа — прямо у кучи мокнущих под снегом пустых коробок. Мари узнала на коробках логотип известной фармацевтической компании.

— Доброе утро, — сказала она вежливо. — Как добрались?

— Хватит, Элисия! — рявкнула Уинри, и проскочила мимо нее.

— Уинри! Стой, ты же не знаешь, куда! — Элисия помчалась за ней.

А Мари остановилась в нерешительности на пороге — уж она-то точно не знала, куда идти.

— Да, Уинри дает, — присвистнул капитан Брош, выбравшийся из машины вслед за женщинами. — Ладно, Мари, пойдемте, я вас провожу.

— А вы знаете, куда?

— Ну приблизительно… Хотя не думаю, что вас пустят.

Мари с капитаном Брошем появились около палаты как раз тогда, когда Уинри, опасно тихим, шипящим голосом спорила с молоденькой медсестрой перед дверями палаты. Медсестра едва не плакала, но оборону держала. Элисия Хьюз замерла рядом ледяной статуей и не произносила ни слова. Весь ее вид, казалось, говорил: «Скажите спасибо, что я провела вас в больницу в обход регистрационных процедур!» А «спасибо» сказать действительно стоило: Мари была знакома с организацией столичных больниц, и подчас ей казалось, что на охраняемую базу проникнуть было легче. То есть по крайней мере, если речь идет об охраняемой базе, ты можешь пускать в ход оружие.

— Не имею права, — отчаянно стояла на своем сестричка, — даже если ближайшая родственница! Только врач…

— Так приведете мне врача, тупая вы курица! — вышла из себя Уинри.

— Что за шум, а драки нет? — к спорящим подошел седой мужчина лет пятидесяти в белом халате, по властному тону которого Мари безошибочно опознала лечащего врача. Может быть, даже начальника отделения.

— Сейчас будет, — опасным тоном пообещала Уинри. — По какому праву вы не пускаете меня к моему мужу?!

— Вы — миссис Элрик? — спросил врач.

— Она самая!

— В таком случае, проходите, пожалуйста, — врач тронул медсестру за рукав. — Мисс Нейс, освободите проход, пожалуйста.

— Простите, доктор Прайс, но… — начала лепетать девушка.

— Ничего, я знаю, что вы действовали в соответствии с правилами, — кивнул врач. — А сейчас я беру ответственность на себя.

Уинри кивнула.

— Спасибо, доктор.

— Не за что, — покачал он головой.

Уинри вошла. А у Мари сердце упало — легкость, с которой врач впустил Уинри в палату в неурочный час, явно говорила…

Мари прогнала от себя эту мысль. Еще не хватало.

— Доктор… — Мари подошла к Прайсу, тронула его за рукав. — Простите… я сама врач. Не могли бы вы мне коротко описать, что с мистером Элриком? А то нам так толком никто и не сообщил.

— Кем вы ему приходитесь? — спросил врач.

— Жена его брата, — ответила Мари уже почти привычно. — Точнее, вдова.

— О! — взгляд доктора слегка изменился. — Если не умер в первые же сутки, значит, скорее всего, выкарабкается. Хотя я был уверен, что умрет. А вот когда придет в сознание — тут я вам не скажу. Может, через пять минут, может, через две недели.

— Так все-таки, что такое? — спросила Мари, подавив вздох облегчения — рано. — Отравление? Шок? Травма черепа?

— Отравления нет, — покачал врач головой. — Ожоги… ну, вторая степень и площадь, слава богу, небольшая. Перелом ребер — пустяки. Травма позвоночника — это уже сложнее. Вроде бы, тело не парализовано, но точнее я вам скажу, когда он окончательно придет в себя. Глаз, надеюсь, мы спасем — вправили там все на место и зашили веко. Вот легкое порвано и потеря крови — это уже совсем плохо. Переливание мы ему сделали, но пока видимого эффекта нет. Будем делать каждые два дня, состояние должно стабилизироваться. Плюс шок. Может быть, теперь, когда его жена здесь…

— Может быть, — Мари закусила губу.

— Вы позволите, если я закурю? — доктор похлопал себя по карманам, разыскивая сигареты.

— Лучше не надо, — покачала Мари головой.

— Ну как скажете… Кстати, вы не знаете, кто делал ему автопротезы?

— А что? — Мари бросила на доктора подозрительный взгляд.

— Да ничего. Восхитительная работа там, где дело касается механизма… но топорнейшая хирургия. Очень грубые шрамы. Такую технологию вживления уже лет десять не используют.

— Насколько я понимаю, этим шрамам уже больше двадцати лет, — довольно сухо сказала Мари.

— О?.. Вот как? — доктор посмотрел на нее с любопытством. — Это ж сколько ему было…

— Одиннадцать, насколько я знаю… Это Уинри делала ему автопротезы. Его жена. Ну, вы ее только что видели.

— О!.. — доктор присвистнул. — Что за женщина! Черт, я начинаю завидовать этому парню.

— А вы не женаты?

— Три года как вдовец. Так что я вас понимаю, коллега. Ничего. Живы будем, не помрем… Ладно, если вы не возражаете, пойду я все-таки закурю.

Он ушел.

Мари сидела в коридоре около палаты еще минут десять, наверное. Она была совсем одна — мисс Хьюз куда-то ушла, как и капитан Брош. По делам, наверное. Очевидно, у них теперь очень много дел.

Мари сначала посидела на кресле для ожидающих (здесь были нормальные кресла, даже с обивкой), потом встала, подошла к окну… подумала, что выглядывание из госпитальных окон может превратиться в нехорошую привычку. Летом шел дождь, теперь идет снег… Еще подумала о том, что каким-то образом Жозефина Варди и заговорщики отступили на второй план. С тех пор, как Уинри сказала, что Эдвард тяжело ранен, она о них даже ни разу не подумала, хотя поначалу новость о том, что история с эсерами наконец закончилась, поразила Мари больше всего. Когда же Эдвард успел стать ей так дорог?.. Ведь они не так уж много времени провели вместе…

Впрочем, нет, все правильно. Эдвард ей сразу понравился, а потом она по-настоящему подружилась с Уинри, а Уинри любит Эда… А еще Эда любят его дочки, а Мари подружилась и с ними тоже. И главное: Эда любил Ал, а Мари… Мари любит Ала. Даже сейчас. И может быть сейчас даже больше, чем в то утро, когда она проснулась рядом с ним. Да нет, не «может». Определенно, больше.

Как же это с ней случилось?..

Дверь за спиной скрипнула, Мари обернулась.

На пороге стояла Уинри, она чуть натянуто улыбалась.

— Ну вот, я, по крайней мере, его увидела, — сказала она с наигранным воодушевлением. — Выглядит не лучшим образом: весь в бинтах, а что не в бинтах, то какое-то синее. Но, полагаю, так легко я от него не отделаюсь. Мари, не возражаешь поскучать здесь еще чуть-чуть?.. Я бы хотела поговорить с врачом.

— Я с ним уже разговаривала в твое отсутствие, — сказала Мари. — Если хочешь, перескажу дословно. Без купюр.

— Ну, если только без купюр… Элисия сказала, что Прайс сейчас лучший доктор, что работает на армию, но эти лучшие доктора жутко высокомерные: всегда-то они знают, что тебе говорить, что не говорить! Может, он хоть с коллегой был откровенен!

Голос Уинри вдруг упал.

— Мари… Эдвард выживет?

— Доктор Прайс думает, что да, — тихо ответила Мари.

Уинри подалась вперед.

-..Но да придет в сознание — сказать трудно. Кроме того, имело место повреждение позвоночника…

— Эдвард может оказаться парализован? — спросила Уинри быстро.

Мари только беспомощно пожала плечами.

Уинри глубоко вдохнула. Улыбнулась.

— Значит, будем ждать. Но в любом случае очень приятно слышать, что мне не придется носить черное. Черное — это так уныло! — Мари подумала, что Уинри, как светлая блондинка, в черном смотрелась бы превосходно, но высказывать это, разумеется не стала. — Тогда пока поехали домой. Покажу тебе нашу квартиру в Столице. Если, конечно, Эдвард не превратил ее за последние месяцы в свинарник еще в большей степени, чем раньше. Вообще, Элисия пообещала мне, что присмотрит за ним, но ты же знаешь Эдварда!

Квартира Элриков в Столице оказалась большой — всего три комнаты и кухня, зато огромных размеров — но не слишком ухоженной. Когда они вошли, их встретил запах помещения, в котором давно никто не бывал. Окна в гостиной были задернуты, и в комнате был тот неприятный полумрак, который воцаряется днем в покинутых помещениях.

— Ффу! — воскликнула Уинри, отдергивая шторину. — Эдвард, должно быть, здесь давно не появлялся.

В комнате было очень пыльно — что, впрочем, из-за практически полного отсутствия обстановки производило не столь гнетущее впечатление, сколь могло бы. Здесь всего и мебели-то было, что большой диван-раскладушка и полупустой шкаф. На верхней полке шкафа стояла посуда (отнюдь не парадная), на нижней были сложены книжки. Средние полки пустовали.

— Как ты понимаешь, мы с девочками сюда редко приезжаем, — сказала Уинри. — Эдвард с Алом здесь живут… жили постоянно, когда в Столице, но они часто уезжали в командировки, то се… Если нам случалось оказаться в Столице всей семьей — а иногда бывало, — тогда мы с Эдвардом занимали одну спальню, Ал — другую, а девчонок укладывали на софе в гостиной. Конечно, можно было обзавестись квартирой побольше, эта Эдварду полагалась еще пятнадцать лет назад, при вступлении в должность… с тех пор его несколько раз повышали, предлагали и переехать, но он отказался. Мол, смысла нет. Вообще-то, я с ним согласна, но, боюсь, его просто пугала мысль, что придется перевозить архивы.

— Архивы? — переспросила Мари.

— Пожалуйста, — Уинри взбежала по лесенке на второй уровень, распахнула дверь. — Полюбуйся.

Мари заглянула.

Комната мало походила на спальню. Нет, кровать там была — хотя ее с трудом можно было увидеть из-под россыпей книг. Книги, папки и просто листы бумаги занимали в этой комнате особое положение — ими были плотно набиты шкафы, не оставившие на стенах свободного места, они неустойчивыми стопками громоздились на полу, оккупировали письменный стол, даже свисали в сетках с потолка.

— Гос-споди… — прошептала Мари. — Рай букиниста… Послушай, Уинри, Эд что, хранит дома рабочие документы?!

— Какое там! — Уинри махнула рукой. — Рабочие документы у них обычно «совсекретные». Это все научная литература, новинки по алхимии, материалы с конференций, черновики лекций и статей… по-моему, двадцать-тридцать фотокопий их книги на разной стадии законченности.

— Лекций?..

— Ну, преимущественно, Аловых. Он ведь еще и преподаванием немного занимался, знаешь ли. Ректор Университета Аместрис пригласил Эдварда читать лекции, но Эдвард отказался наотрез, зато согласился Ал. Это было лет пять назад. Сначала речь шла о том, что он только прочитает курс один семестр, но ему понравилось.

— А почему материалы Ала в комнате Эда?

— Это все мужская лень, — Уинри вздохнула. — Насколько я понимаю, они обычно жили в одной комнате — там даже нормальной кровати нет, только две кушетки, — а вторую использовали как кабинет. Пока мы все это разгребем, думаю, тебе будет проще пожить на диване в гостиной… он мягкий и широкий, если разложить. А я займу вторую спальню. Здесь, по-моему, дышать невозможно, не то что спать!

— Согласна, — с содроганием подтвердила Мари. — А знаешь, Ал произвел на меня впечатление аккуратиста…

— При Але было немного лучше, — подтвердила Уинри. — Они складывали книги в стопочки.

Она широко зевнула.

— Наверное, пока лучше этим диваном воспользоваться тебе, — мягко сказала Мари. — Ты же не выспалась. А я пока пойду пройдусь. Знаешь, мне кажется, что все-таки было бы неплохо навестить Кристину. Ведь она волнуется.

— Может быть… — Уинри снова зевнула. — Только никаких прогулок пешком! Сейчас позвоню Элисии, пусть организует тебе машину. Ты же важная свидетельница, тебя надо охранять, не забыла?

— Забыла, — призналась Мари. — Совершенно.

На Столицу опускались серые сумерки, ранние, как всегда зимой. Как ни странно, зима выглядела вполне настоящей: в воздухе даже кружился легкий снежок. И этот снежок — чудо из чудес! — с наступлением вечера даже не спешил сразу таять, опускаясь на мокрый от дождя тротуар. Лежал, по-хозяйски утверждая свои права на остывающий и устающий город.

Вот в таких сумерках Мари позвонила в обитую дерматином дверь. Дверь выглядела очень неряшливо: обивка местами слезла, из-под нее выглядывали кусочки поролона. Мари могла только догадываться, что за ней, вероятно, скрывалась уже много лет не ремонтированная квартира с пожелтевшим потолком, потекшими батареями и прохудившимся краном. Кристина всегда была слишком занятой, чтобы делать ремонт. Некоторые вещи не меняются…

Звонок прозвучал отчетливо — Мари ясно слышала его. В квартире никто не слушал радио, никто не варил кофе, никто не разговаривал и не ходил по комнате, скрипя половицами. Тихо было в квартире.

Странно… Может быть, Кристя спит?.. Или ее и вовсе нет дома?.. Но куда она могла уйти?..

Да мало ли! В кино решила отправиться с Винсентом. Или в театр. Или в больнице задержали. Все может случиться.

Для очистки совести Мари подождала еще секунд двадцать. Нет эффекта. Ну ладно, значит, не судьба… «Завтра зайду еще раз, — решила она про себя. — А может быть, позвонить в больницу?.. Если Кристина еще там….» Впрочем, эта мысль никуда не годилась: Мари вспомнила, что работу в онкодиспансере Кристина бросила, а вот куда она перевелась, Мари не имела ни малейшего понятия. Но еще раз заходить наобум и стоять перед закрытой дверью страшно не хотелось: Мари изумилась, насколько ее утомил подъем всего-навсего на пятый этаж. Не ожидала она от себя такого, честно…

Спускаться было легче. На площадке четвертого этажа Мари с удивлением заметила не забеленную надпись: «Серж+Влада=amore». Это на первом курсе Анджей нацарапал. Владу, помнится, уже во втором семестре отчислили за неуспеваемость.

Машина ждала у подъезда. Шофер — тот самый лейтенант Шорт — доброжелательно спросил:

— Ну что, домой, миссис? Или еще куда?

— Еще куда. Улица Хьюго Гранта, дом двадцать восемь.

Про себя Мари подумала, что уж там-то точно никого не застанет: Анджей наверняка куда-нибудь отправился с очередной пассией. Но… мало ли.

Анджей жил на втором этаже, о чем Мари подумала с изрядной благодарностью. Но вот звонок у него не работал — сколько Мари не давила на кнопку, за деревянной дверью не раздавалось ни звука. Пришлось стучать. К счастью, недолго — дверь очень скоро отворилась, — прихожая была ярко освещена, оттуда запахло сдобой, — и на пороге появился Анджей. Мари с удивлением подумала, что за два года, оказывается, можно порядочно состариться… разве у него была эта морщинка между бровями?..

Какое-то время Анджей просто смотрел на нее, не то не узнавая, не то не веря своим глазам.

— Привет, — сказала Мари. — Что, так и будешь держать меня на пороге?

— Мари! — ахнул Анджей. — Ты живая! Проходи, проходи же!

Он схватил ее за рукав, и едва ли не втащил в прихожую.

— Кристя! — заорал он. — Кристя, Мари живая!

— Сколько я просила не называть меня «Кристя», это идиотски звучит, — недовольно произнесла Кристина, появляясь в прихожей. В руке она держала незажженную сигарету.

— Мари! — взвизгнула Кристина, роняя сигарету на пол и тут же наступая на нее, ибо бросилась к подруге. — Мари! Господи, как ты меня напугала! Ты нас всех напугала! Как ты могла вот так пропасть?!

Она почти повисла у Мари на шее.

— Осторожнее! — ахнула Мари. — Кристи, ты меня задушишь.

Кристина прекратила обниматься, и тут, наконец, рассмотрела Мари хорошенько. И присвистнула.

— Ого! Девочка, это покрой твоего пальто, или?..

— Или, — Мари решительно принялась расстегивать означенное пальто. — Анджей, повесь, пожалуйста.

— А где ответственное лицо? — таким же обычным, деловитым тоном продолжила Кристина. — Внизу, в машине?.. Зови сюда немедленно, знакомиться будем.

— Подозреваю, что то, что осталось от ответственного лица, лежит сейчас под землей где-нибудь километрах в пятнадцати от Маринбурга, — ответила Мари с интонацией, которой сама от себя не ожидала. — Так что знакомить вас не с кем.

— О господи… — сказала Кристина, и попыталась сунуть в рот отсутствующую сигарету. — Мари, ты, как всегда, преподносишь сюрпризы… А… где ты сейчас живешь?.. Или ты собиралась жить у меня? А где твои вещи, в камере хранения?..

— Мои вещи там, где я сейчас живу. А живу я у моей семьи… ну, наверное, так это можно назвать. Точнее, у семьи ответственного лица. Послушайте, может, вы напоите меня чаем и позволите все рассказать по порядку, а?.. Точнее, то, что я могу рассказать…

— Ох, конечно, проходи… — Кристина потянула Мари за рукав в гостиную.

Мари отметила, что в этой комнате мало что изменилось за два года. Разве что прибавилось фотографий на стенах… нет, не фотографий девушек: Анджей был страстным фотолюбителем, так что гостиную украшали, в основном, виды Столицы в разную погоду. Да еще прожженный в нескольких местах, изношенных зеленый коврик исчез с пола, его место занял желтый, поновее… впрочем, он выглядел почти таким же несчастным, как его предшественник.

— Чудесный закат, — сказала Мари, показывая на одну из фотографий.

— Ага. Это перекресток Проспекта Одинокого Маршалла и Старой Гончарной, — довольно ответил Анджей. — Нравится?

— Перекресток? Что-то я не узнаю это место…

— Там недавно новый магазин построили, а старый особнячок снесли. Ну тот, с кошками на фронтоне.

— Кошек жалко…

— Их на набережную переставили, около цирка. Если хочешь, пойдем погулять потом, я тебе покажу.

— Добрый вечер, Мари, — поздоровался Винсент. Он сидел в кресле за низким журнальным столом (на столе стояла корзинка с булочками и блюдо с остатками магазинного тортика). — Очень рад, что ты наконец нашлась. Ты видела объявление в газете?

— Да, видела, и я хотела сказать…

— Да-да! — Кристина чуть ли не толкнула Мари на диван. — Садись, сейчас я тебе чаю налью, и рассказывай, быстро рассказывай! Что с тобой случилось? Почему ты не ответила на мое письмо, ты ведь была в Нэшвилле, я точно знаю! Что этот наглый мистер из МЧС от тебя хотел и зачем? Что это вообще за идиотская ситуация с Маринбургом? В новостях ни хрена не говорили, но один из моих пациентов работает на «Антенне Аместрис», так он сказал, что это была какая-то жутко секретная операция, но им запретили выпускать даже те крохи, что они нарыли! И как получилось, что ты в такой ситуации? Что это за семья? Почему ты уехала из Нэшвилла, что опять случилось?

— Кристина, дорогая, может быть, ты позволишь Мари сказать хоть что-нибудь? — предложил Винсент.

— А?.. — Кристина моргнула. — Я просто очень беспокоилась!

— Я верю… — Мари вздохнула. — Послушай, Кристина, я бы очень хотела вам все рассказать, но я, честное слово, не могу! Считай, что тот твой пациент был совершенно прав.

— Ты дала подписку? — быстро спросила Кристина. — Ох, чай, чай, да конечно… — она потянулась за заварником, стоявшим в середине стола. Заварник был новый, с желудями.

— Что-то вроде того, — кивнула Мари. — Ну… я пообещала.

— Кому? Тому коротышке? — Кристина приготовилась наливать в чашку. — Который не то штатский, не то военный, не то вообще не пойми кто?

— Этот коротышка — брат моего мужа, — заметила Мари.

— Да что б я сдохла! — Кристина резко выпрямилась, и темная струйка чая пролилась ей на колени, обтянутые красной тканью юбки.

Винсент оказался начеку, и перехватил заварник, пока Кристина не успела наделать еще больше ущерба.

— Но ты не носишь кольца! — воскликнула она таким обвиняющим тоном, как будто именно из-за отсутствия кольца она пролила чай.

Мари бросила удивленный взгляд на свои руки. И впрямь, нет! И никогда не было.

— Я вообще кольца не люблю, ты же знаешь, — сказала она, улыбнувшись. — Мешают они… мне кажется, это немножко старомодно.

А сама вспомнила: «Пока нет. Чтобы делать предложение по всем правилам, нужно кольцо. А где я его сейчас возьму? Так что с этим придется подождать хотя бы до завтра… Или даже еще дольше… У вас же тут наверняка нет ювелирного магазина». И как она обрадовалась тогда.

— Да? — Кристина кинула подозрительный взгляд на собственные руки, украшенные тремя разнокалиберными перстнями. — А я думала, ты вообще придерживаешься довольно старомодных взглядов, уж извини… Ох, моя юбка!

Кристина вскочила, как ошпаренная, и кинулась в ванную.

Мари улыбнулась. Замедленная реакция на подобные происшествия — это она тоже помнила отлично. Действительно, как прошлая жизнь…

Кристина вернулась из ванной очень скоро, продолжая оттирать юбку влажным вафельным полотенцем, и настояла, чтобы Мари немедленно выложила все, что с ней случилось. Пришлось выкладывать. К удивлению Мари, сокращенная версия выглядела вполне правдоподобно. Согласно ей, она познакомилась с инспектором Альфонсом Элриком в Маринбурге, а после завершения его секретного задания, когда весь Маринбург был эвакуирован («и не спрашиваете меня, что это было за задание, не имею права!»), они поженились. Однако у Альфонса было еще одно ответственное дело, поэтому Мари поехала в Нэшвилл, куда ее направило министерство. Однако ее муж погиб, и брат мужа забрал ее из Нэшвилла. А разузнавал он все про Мари у Кристины, потому что тогда еще не знал, что Мари — жена его брата, а думал, что она просто свидетельница по делу.

— Хорошо, и какой месяц? — деловито спросила Кристина, едва Мари договорила последнее слово. — Пятый, шестой?

Это за подругой тоже водилась: она никогда не давала себе времени на обработку новой информации. Мари иногда не была уверена, слушает ли Кристина вообще хоть кого-нибудь.

— Шестой.

— Ну ты героиня, — Кристина достала из пачки, лежащей на столе, сигарету, спохватилась и положила ее на пачку сверху. — Ты уверена, что потянешь?

— Уверена, — кивнула Мари. — Кроме того… знаешь, родственники Ала оказались очень хорошими людьми. Я очень подружилась с женой его брата, вас надо обязательно познакомить! Она немного похожа на тебя, Крис: тоже блондинка, тоже порывистая… правда, все-таки поспокойнее.

— Ха! Я — порывистая?! Да я сама сдержанность! Тьфу, черт, я же тебе так и не налила чая!

— Давай-ка я поухаживаю за Мари, — Анджей, до сих пор молчаливо сидевший на диване рядом с Мари, перехватил у Кристины заварник. — На правах хозяина этой халупы и все такое. Кстати, как-как, Мари, говоришь, звали твоего мужа? Альфонс Эйрик?

— Элрик. Представляешь, я выяснила, что они с братом очень знамениты были. Его брат, оказывается, был известен, как Стальной Алхимик, а еще они написали книгу…

— Элрик… — Анджей замер с заварником в руках. Мари подумала, что выпить чаю ей сегодня, очевидно, не судьба. — Альфонс Элрик… послушай, мне же буквально вчера это имя сказали! Да, Альфонс и Эдвард Элрики, точно! Я еще подумал: «Что за черт, где я это слышал», а это Стальной Алхимик! Ну точно!

— Ты о чем, Анджей? — спросил Винсент.

— Мой пациент, — Анджей повернулся к Мари и начал энергично рассказывать, размахивая многострадальным заварником. — То есть не мой, конечно, а доктора Томаса! Он увидел недавно твою фотографию в газете — ту самую, что мы разместили — и попросил меня, то есть не меня, а твоих родственников — он думал, что фотографию поместили родственники — спросить, может быть, они его знают! Он так и сказал: «спросите, может быть, они меня узнают». И еще попросил узнать, не связана ли ты с людьми по имени Альфонс и Эдвард Элрики. Я ему еще тогда сказал, что я твой институтский друг, и ты никогда таких людей не знала, но он все равно просил спросить тебя, если ты найдешься. Он даже знал кое-что про тебя: например, спросил, нет ли у тебя привычки тереть виски, когда ты размышляешь! И я сказал, что есть!

— Но как… — Мари потерла виски. — Анджей! — взмолилась она. — Расскажи же толком! Что за пациент, я ничего не понимаю!

— Ну, пациент… там их двое в палате. Я с ними пару месяцев назад познакомился, как раз в начале осени. Психи, конечно, но не буйные, очень даже интеллигентные ребята. Один, Кир, говорит, что он с другой планеты, а другой, этот самый, который про тебя спрашивал, заявляет, что он из параллельного мира.

— Параллельного мира! — ахнула Мари.

— Да, а что, тебе это что-то говорит? — удивленно спросил Анджей. — Вот не знал, что ты увлекаешься фантастикой!

— Как его зовут?! — Мари обернулась к Анджею всем корпусом, схватила его за лацкан пиджака. Ее саму удивило, сколько ярости прозвучало в ее голосе. — Имя!!

— Эй, ты что? — удивился Анджей. — Мари… спокойней!

— Имя!

— Альфонс его зовут, Альфонс Хайдерих — тезка твоего мужа, понимаешь какое дело…

Мари отпустила пиджак Анджея.

— Мне надо позвонить! — Мари попыталась вскочить, но выяснилось, что это не так-то просто: диванчик оказался очень низким и очень мягким, да и упершийся в коленки столик мешал. Ух, черт, ну и неуклюжей она стала! — Срочно!

Еще в дневниках было написано:

«А сейчас я должен описать то, что случилось с нами недавно. Наверное, если тетрадь когда-нибудь попадется кому-нибудь в руки, он решит, что видит перед собой черновик фантастического романа. А что, было бы неплохо написать такой роман! Вот только таланта рассказчика у меня ни на грош.

Но все-таки я обязательно должен изложить эту историю, тем более, что вечерами здесь совершенно нечего делать. Здесь — это в ставке штаба пятой армии. Эд каждый день ругается с начальством, чтобы нас послали на передовую, а по мне так нечего напрашиваться. Когда пошлют — тогда пошлют, и мы будем исполнять свой долг. Но он не хочет меня слушать — рычит и ворчит. Наверное, волнуется за Уинри, которая осталась в Столице. Ему кажется, что он лучше защитит ее, если пойдет немедленно штурмом на врага, автопротез наголо.

Ну ладно, я опять скачу с места на место, а мне надо привести мысли в порядок, иначе ничего не выйдет. Путешествия в параллельные миры — такое дело, что от этого и умом можно сдвинуться! А я так вообще чуть не свихнулся от радости, что брат вернулся! Ну и встретиться со своим двойником — тоже потрясение. Наверное, странно так говорить, но отличный парень этот мой двойник, Альфонс Хайдерих. Стреляет классно. Даже жаль, что я не успел с ним как следует подружиться… а может, и хорошо. А то заработали бы мы оба с ним раздвоение личности. А вот Эд успел, только так и не признается, чем же мы отличаемся. Ну и ладно.

Двойник Эда мне тоже понравился — хороший такой мальчик, только маленький еще. И двойник полковника Мустанга. И двойник Уинри. Самое приятное, что двойник господина Хьюза оказался живой… и еще — что отец жив. Я-то думал, он погиб тогда…

Ох, ладно, начну сначала! Самое главное: ко мне же память вернулась! Это случилось, когда…»

Мари тогда сидела над этой тетрадкой, не зная, шутка это или на самом деле, и не решаясь спросить у Уинри. Потом решила спросить — и не успела со всеми этими делами. Но теперь…

Альфонс Хайдерих. Двойник Ала из параллельного мира. Почему он здесь?! Означает ли это, что Ал — там?!

Бонусы:

* * *

Эд: Нет, Уинри! Не говори ей, что мы с Альфонсом жили в одной комнате!

Уинри: П-почему?..

Эд: Ты помнишь яойщиц из 10-й главы?! Они все еще тут!

Уинри: Но я же сказала, что там две кушетки!

Эд: О нет, ты плохо представляешь психологию яойщиц! Они сразу заострят вопрос: почему ты упомянула, что там было именно две кушетки, и почему именно кушетки?!

Уинри: А что, я должна с порога рассказывать Мари, что я купила эти кушетки в цветочек для гостиной, но, поскольку ты уже купил первый попавшийся диван в полосочку, они не подошли, и пришлось их убрать подальше?!

Эд: Да уж лучше бы рассказала…

Уинри: Вот это уж точно значило бы «заострить внимание». Кстати, а откуда ТЫ так хорошо подкован в психологии яойщиц?

Эд (с несчастным видом): Опыт.

* * *

Кристина: О, привет, подруга! Так-так-так, что тут у нас?.. Беременная, без мужа, еще и в каких-то темных делишках запуталась! Эх, говорила же я — добром не кончишь. Держаться, что ли, от тебя подальше?..

Мари: Да, я тоже рада тебя видеть.

Глава 18. Крепость Жозефины Варди

Элисия приехала в Драхму уже в третий раз, однако способность местных жителей даже в самый мороз, когда, кажется, кожа готова полопаться, не уходить с рынка и торговать, не переставала изумлять ее. Чего они тут только не продавали! Элисии случалось видеть даже свежие цветы, без всякого укрытия выставленные на прилавках. Наклониться к нежным лепесткам, попытаться вдохнуть свежий тонкий запах тюльпанов… коснуться замерзшей кожей гладкой нежности лепестков… Нет запаха, нет прикосновения: слишком холодно, слишком быстро. Цветы холода не терпят.

— Возьмешь, девочка? — спросила румяная пожилая продавщица. — Давай, как раз перед Мужским Днем хорошо берут…

В Драхме почему-то принято дарить цветы мужчинам. Элисии это всегда казалось диким, но в каждой стране свои обычаи… Женщинам здесь дарят напитки. Символизм наоборот, так сказать.

— Нет, спасибо, — Элисия выпрямилась.

— Ни за что не поверю, что такой симпатичной девочке некому подарить цветок или букетик! Давай, на последние скидочку сделаю…

— Ну разве что цветочек… — девушка улыбнулась. — Больше не надо.

«Приду в отель, поставлю в вазу, — решила она. — Только ведь замерзнет. Не доживет».

Продавщица сноровисто выдернула из вазы с теплой водой длинный алый тюльпан особой драхманской горной породы — и впрямь удивительно красивый цветок — быстро обернула стебель мягкой тряпицей.

— Возьмите, — сказала она, принимая от Элисии деньги и протягивая ей цветок. — Счастливого праздника.

— Спасибо, — ответила девушка. Поднесла цветок к лицу. Может быть, если держать подольше… Да, действительно, если глубоко-глубоко вздохнуть, вместе с холодным воздухом, болезненно обжигающим гортань, можно уловить что-то… тень аромата. Все равно как местное небо, затянутое ровными белыми тучами, иногда приобретает легкий оттенок голубизны, стоит тучам истончиться.

— Иностранка? — спросила вдруг женщина.

Элисия кивнула.

— Оно и видно, — женщина улыбнулась. — Что-то вы все к нам на лыжный сезон едете… мой тебе совет, девочка: приезжай лучше летом. Летом, конечно, гонок на санях не увидишь, зато и не замерзнешь с непривычки. Или весной. Видела, как цветет горная сирень?

— Горная сирень? — Элисия приподняла брови и округлила глаза в шутливом недоумении. — Это как горная вишня?

— Вроде того. Только красивее. Обычная сирень — сиреневая, а горная — голубая, как небо. Вот смотришь в долину — а там как одно небо над другим. Это не передать. Это видеть надо. И запах такой… — продавщица счастливо вздохнула. — Как будто снова молодой стала.

— Обязательно приеду, — Элисия помахала женщине рукой в белой шерстяной варежке. — Когда возможность будет.

Искреннее дружелюбие местных жителей, а также готовность нахваливать свою страну по поводу и без повода, всегда изумляли Элисию не меньше торговой активности. Ведь маленькое государство, одни скалы да снег, если бы не полезные ископаемые — бери его голыми руками… а такой патриотизм, что жителям Аместрис и не снился. Здесь правительство не ругают не потому, что система тоталитарная, а потому, что соседи косо посмотрят — не принято. Стыдно. Правда, и живут драхманцы благополучно. Куда благополучнее, чем в большинстве районов Аместрис. Даже странно, зачем им еще при таком-то раскладе против Аместрис интриговать?..

Нет, Элисия все понимала. Так называемый «аниольский коридор», возможность торговли с Островами, необходимость куда-то поставлять оружие — все это достаточно веские причины, чтобы составить заговор. Все это были достаточно веские причины, чтобы семнадцать лет назад объединяться с Кретой в Северный союз и вторгаться в Аместрис. Все это были достаточные причины, чтобы двадцать восемь лет назад исподволь финансировать ишваритское восстание… Да. Совершенно достаточно.

Элисия шла вдоль прилавка с выложенными шубами и старалась не слишком вздыхать про себя. Деньги были, шубу она вполне могла себе позволить. Но… нет! Это против принципа! Ведь натуральные шубы делают из животных! Из бедных, ни в чем не повинных животных.

Убивать людей в форме в порядке вещей — они знали, на что шли. Тяжело, но это можно пережить, сцепив зубы, — пережили же они с мамой смерть отца. Можно убивать преступников — этих-то тем более. Но убивать тех, кто не способен сопротивляться?.. Тех, у кого даже нет разума понять, за что его убивают? Это все равно, что убить маленького ребенка!

Покупатель в мясной лавке ничем не отличается от мясника.

Элисия никогда не ела мясо.

Отвернувшись от шуб (серебристая ангорка!.. а-ах!..), девушка краем глаза заметила роскошную черную косу и черноволосый же затылок. Элисия тут же обернулась: кто это ходит по такому морозу без головного убора?.. Иностранец, как она?.. (сама Элисия в первый приезд сюда зимой сделала такую ошибку, за что и поплатилась: волосы потеряли блеск и начали выпадать). И… да это девочка! Маленькая совсем!

Девочка стояла к Элисии спиной и рассматривала соседний прилавок с шубами. На ней была совсем легонькая меховая куртка, которую Элисия сочла бы подходящей к зиме в Столице, но не в Драхме, легонькие даже на вид брючки и тупоносые ботинки вместо теплых сапог. Роскошная коса, которую Элисия заметила первой, спускалась ниже колен. Наверное, при высоте здешних сугробов, хвостик постоянно оказывается в снегу.

Девочка обернулась от прилавка, и Элисия едва не выронила тюльпан. Это же… Гнев! То есть Том! Ничуточки не изменился.

— Том! — Элисия торопливо шагнула вперед, боясь, что вот сейчас потеряет мальчика в толчее. — Том, эй, ты меня узнал?!

Тут Элисия сообразила, что кричит на драхманском — вколоченная выучка оказалась сильнее радости. А ведь Том может и не знать драхманского…

Но он знал. Потому что остановился.

Мальчик не двинулся с места и даже не обернулся, пока она не подошла, а когда подошла, мрачно глянул на нее снизу вверх и констатировал:

— Элисия.

— Ну да! — Элисия широко улыбнулась. — Боже, как я рада! Сколько ж мы не виделись?

— Три года, — пожал плечами Том.

— Послушай, ты торопишься? У меня есть еще часа два, может быть, пойдем где-нибудь посидим? Я тут знаю неплохое кафе неподалеку, там подают та-акие пирожные…

— Пирожные меня не интересуют, — отрезал он довольно холодно. Но тут же добавил. — А как там с кофе?

— Сортов пятнадцать наберется. Пошли?

— С условием. Я угощаю.

— Идет!

Бывают жестокие девушки, которые издеваются над поклонниками. Элисия себя никогда к таковым не причисляла. Однако был один юноша… высокий, с огневым взглядом темно-карих глаз, с обаятельной усмешкой… Вот он не желал понимать простого человеческого отказа. Пришлось выкручиваться. «Выйду за тебя, когда станешь героем», — сказала Элисия.

На том и разошлись.

С тех пор от огневого юноши — ни слуху ни духу. От однокурсника Элисия узнала, что он сейчас где-то во Втором отделе… ага, заграничные операции, как же.

Когда-то она сама мечтала стать бравым спецагентом… языки зачем-то учила, набивала голову кучей прочих малопригодных в обычной жизни сведений. Единоборства, опять же, стрельба «из всех видов оружия», водительские права и разряд по спортивной гимнастике. И что теперь? Работает секретарем. Правда, у самого Эдварда Элрика. «Братца Эда», как она его звала в детстве.

— Жалеешь? — спросил Том, щурясь.

— Нет, — Элисия покачала головой, опуская ложечку в мороженое. Есть мороженое в такую погоду — тоже драхманская привычка. Но в отличие от прочих, она Элисии скорее нравилась, чем нет. Мороженое — оно в любую погоду вещь. К тому же, в кафе было тепло, почти жарко. — Ни капли.

— Вижу, — сказал Том.

— А ты как?

— Что как? — пожатие плечами. Взгляд мальчика-гомункулуса был устремлен в сторону стойки, где на полированной поверхности лениво толкались бледно-желтые, как выцветшие, блики зимнего солнца.

— Ну… чем занимаешься. Что планируешь.

— Работаю с отцом в лавке. Привычно. Планирую… какие у меня могут быть планы? День кончился — хорошо.

— Ты о чем? — таких нот мрачности и обреченности в голосе Гнева Элисия давно не помнила. Казалось, чуть-чуть отклонится в сторону пафоса — и получится рисовка, показуха. Качнется в строну мрачности — будет апатия. А так, на грани апатии и показухи, выходит нечто странное. Искренность?..

— Гомункулусы живы до тех пор, пока их подпитывает энергия философских камней. Понятия не имею, сколько во мне этих самых камней и насколько их хватит. Честно, — Гнев сделал глоток кофе и поморщился. — Нет, все-таки переборщили с гвоздикой.

Элисия хихикнула.

— Ты чего? — Том вскинул на нее глаза почти обиженно. — Я сказал что-то смешное?

— Просто ты слишком хорошенький. Ла-апочка… трагический тон — не твое.

— Блин, скажи мне кто другой — я бы обиделся, — буркнул он.

— Ты же знаешь: если ты умрешь раньше меня, я буду очень грустить и даже разревусь. Если я умру раньше тебя, мне приятно думать, что ты тоже будешь грустить и хотя бы придешь на мою могилу, — Элисия улыбнулась. — Так делают люди. Это все очень печально, но так устроена жизнь.

Том взглянул на нее со странным выражением — Элисия решила, что это была растерянность. Некоторое время никто из них ничего не произносил.

— Ты — это нечто, — сказал наконец Том. — Как ты умудряешься каждый раз вышибать меня из колеи?

— Потому что это неправильная колея, — махнула рукой Элисия. — Из правильной тебя было бы не вытащить грузовиком. И вообще, кто знает, сколько живут гомункулусы? Может, ты еще всех нас переживешь!

— Еще как переживу, — Том снова схватил чашку с кофе. — Просто из вредности.

— Другое дело!

…Бывают такие мужчины, которые ни в какую не замечают, что девушки в них влюблены. Ни предусмотрительность, ни забота, ни верность не способны пробить скорлупу их концентрации на Самой Важной Проблеме Сегодняшнего Дня.

Впрочем, бывают мужчины, которые еще и предпочитают ничего не замечать — например, потому что, у них есть любимые жены, чудесные дети, и они просто не хотят обижать воспылавших к ним страстью молодых особ.

А бывают и девушки, которые никогда, ни за что, даже под страхом смерти не покажут своей любви. Вот такие, как Элисия Хьюз, например.

— Ты по каким делам здесь? — спросила Элисия. — Послушай, что они сюда положили?.. Все никак не могу понять… клубника — не клубника…

— Да так, — Том дернул плечом, показывая всю несерьезность свалившихся на него дел. — Скончался один из деловых партнеров отца, надо было разобраться с бумагами.

— О? — Элисия насмешливо сощурилась. — Тебя принимают всерьез?

— Не сразу, — в тон ей хмыкнул Том. — Но когда надо — принимают. Потом, мой паспорт ты видела.

Элисия зачерпнула ложечкой немного мороженого и протянула Тому.

— Ну-ка, попробуй и скажи, что они сюда засунули! Может, хоть ты поймешь?..

— Нет! — Том отшатнулся от безобидной ложечки, как будто она была начинена динамитом.

— Не хочешь, как хочешь, — Элисия пожала плечами, и сунула означенную ложечку в рот. — Хотя вообще глупость делаешь. Ну, если тебе не нравится мороженое, мог бы хоть пирожное заказать. Там были такие симпатичные, с вишнями…

Том молчал.

— Сейчас я начну вести себя, как Изуми-сенсей! — пригрозила Элисия. — Я-то знаю, что ты на самом деле любишь сладости!

— Нет, как Изуми не будешь, — буркнул Том. — У тебя кишка тонка стукнуть меня головой об стол.

— Предположим. Но наорать могу. А ну-ка немедленно заказал свой любимый шоколадный пудинг! Я же видела, как ты на него пялился.

Том сердито на нее зыркнул, но промолчал.

— Сейчас сама закажу, — Элисия встала из-за стола. — И только попробуй убежать, пока я хожу!

— С одним условием.

— Да? — Элисия остановилась.

— Ты мне расскажешь, по какому делу сюда приехала.

— Ладно. Я и так собиралась. Что могу — расскажу. Только учти, тебе придется сразу же все забыть.

Она пошла к прилавку. Светлые кольца кос над ушами прыгали в такт шагам, как солнечные зайчики.

…Есть мужчины, которые ни за что не покажут свою любовь. Точнее, не покажут ту ее форму, которая будет… нежелательной. Ненужной. Сложной. Потому что у такой любви нет и не может быть ничего впереди.

К этой категории мужчин принадлежит, например, гомункулус, когда-то звавшийся Гневом.

Шоколадный пудинг съесть оказалось не так уж трудно. Совсем. По сравнению с поеданием философского камня… Камень горчил и вызывал изжогу… не говоря уже о том, что каждый укус давался через страх: а вдруг зубы сломаются?.. И обломки, сухие крошки впивались в десны… Пудинг был приторно сладким и вызывал тошнотное ощущение в желудке, да еще и налипал на зубах. Почему Элисия решила, что он любит эту гадость?.. Что он действительно любит, так шашлыки. Мясо, острые помидоры и жир по подбородку. И непременно пальцы потом облизать, это главное. Но сказать об этом Элисии?.. Лучше смерть.

Потом они отправились на прогулку. Элисия показывала Тому достопримечательности драхманской столицы, и Тому удавалось даже иногда выглядеть почти заинтересованным. Он не стал говорить, что видел знаменитую Падающую Башню, Собор Трех Рос и Снеговой Фонтан не раз — тогда бы Элисии почти наверняка стало бы интересно, какие такие деловые связи связывают его отца, Сига Кертиса, с представителями враждебного государства?.. И что отвечать правду — папенька, мол, тут не при чем, а работаю я, друг Элисия, на ту же контору, что и ты. Не твоя вина, если у вас — у нас! — левой руке не говорят о том, что делает правая.

Остается только порадоваться, что я не агент-оперативник. Надоело мне быть оперативником. Досыта нахлебался. Так и сказал Альфонсу Элрику пятнадцать лет назад: «Ты как хочешь, а я ни душу, ни тело Аместрис не продавал. Буду заниматься только тем, чем сам хочу». А Альфонс серьезно так ответил: «Никто и не просит продавать душу. Ты думаешь, Эд способен продать душу кому бы то ни было?.. Нет. Просто сейчас надежных людей не хватает. Отчаянно». Ал не стал уточнять, кому не хватает. И так все, в общем, понятно. Откуда надежные люди сразу после государственного переворота?..

Том — тогда он еще только привыкал к новому имени, которое отваливалось от него, словно присохший песок от купальщика на пляже — дернул плечом, хмыкнул и сказал: «Продать — может, и нет. А вот обменять…» Кажется, Ал еле сдержался, чтобы не двинуть Тому — нет, Гневу — в зубы. Но сдержался. И Гнев согласился в итоге. Если уж Ал начинал уговаривать, отказать ему было очень трудно.

Мысль об Але Элрике почему-то показалось болезненной. Вот поди ж ты… и виделись редко, и не сказать, чтобы такими уж большими друзьями были. Когда-то — и вовсе врагами. А все-таки он один из немногих помнил Тома еще Гневом… и с ним — одним из немногих — Том мог быть до конца откровенен. Кроме Ала, пожалуй, только с отцом и Эдом. И с мамой, пока была жива, но мама — это вопрос отдельный. А больше — ни с кем, даже с Элисией. С ней — в особенности.

Людям свойственно умирать. И всем свойственно умирать. Но чем лучше человек, тем, почему-то, больше вероятность преждевременного исхода.

Эти два часа прошли замечательно.

Эти два часа прошли ужасно.

Том млел от одной возможности быть рядом с Элисией… что-то эдакое бродило в нем, не пытаясь даже выбраться на волю. Просто… просто было хорошо. И одновременно горько. Однако в жизни гомункулуса все время было это «горько», поэтому «хорошо» он научился ценить куда больше остальных людей. Или просто — больше людей?..

Но настал момент, которого Том так боялся: Элисия посмотрела на наручные часы, нахмурила брови (Том не знал этого, однако в такие моменты девушка становилась удивительно похожей на отца), и сказала:

— Вот что… Шеф просил, чтобы в это время я вернулась в гостиницу. Может быть, сдвинулось что-то.

— Что сдвинулось? — спросил Том.

Дело в том, что Элисия так и не рассказала ему причины, по которой она вместе с Эдвардом приехала в Драхму. Только самое общее, канву событий — впрочем, это было уже гораздо больше, чем допускалось для «несекретных» слушателей. Том и не претендовал на иное. И то, как он подозревал, перепавшим крохам информации он был обязан отнюдь не личному знакомству с Элисией — личному знакомству с Элриками. В особенности, с младшим.

— Что-то, — туманно ответила Элисия. — Но может быть, и ничего. Поэтому, если Эд меня отпустит, я весь вечер буду свободной. У тебя нет никаких дел?

— Вроде бы, нет, — Том пожал плечами. — То есть я вполне могу проводить тебя до гостиницы и подождать, пока ты не перекинешься с Эдвардом парой слов.

— А почему подождать? — Элисия наморщила лоб. — Разве ты с ним поболтать не хочешь?.. Вы тоже давно не виделись.

— Мы никогда не были большими друзьями. Это по меньшей мере.

— Ну как хочешь, — в свою очередь пожала плечами Элисия. — И сиди букой, если тебе так больше нравится.

Они дошли до гостиницы — благо, гуляли по центру, где все близко — и Том остался ждать в холле. Днем холл пустовал, и скучающая, розовощекая девушка за стойкой нет-нет да и кидала на Тома, мрачно нахохлившегося в дорогом кресле, жалостливый взгляд: притащила легкомысленная девица с собой мальчонку — небось, племянник или младший брат, брошенный на опеку занятыми родителями, — сама, небось, загуляла с поклонником, а мальчишка сиди и жди. Скучай.

«Ревнуй».

Том действительно ревновал. К чему?.. Ведь ясно же, что у нее ничего нет с…

«К тому, что она его любит. Любит не так, как меня. К тому, что он человек, а я нет. К тому, что у него есть брат… был брат… а у меня нет. К тому, что у него есть жена и дети, а у меня…»

Ладно, у Тома не может быть ни жены, ни детей, ни брата. Благодарить надо, что хотя бы отец есть… ох, знать бы кого: Лето, Ишвару?.. Знать бы — уж икнулось бы господу от томовых благодарностей!

Вдруг двери лифта отворились, и в холл почти вылетел герой недавних томовых уксусных размышлений, Эдвард Элрик собственной персоной. Черное кожаное пальто, которое стало известным в определенных кругах не менее красного, что Стальной Алхимик таскал в молодости, он сменил на черный же тулуп с капюшоном по местной моде. Как-то они называются?.. Доха?.. Толстое зимнее одеяние прибавило низкорослому алхимику габаритов и внушительности. Но не напористости — напористость, как всегда, была при нем. Эдвард Элрик неизменно умудрялся заполнить собой все имеющееся пространство, так что взгляды всех присутствующих неизменно обращались к нему. Как ни странно, высокая, стройная, похожая на закутанную в меха амазонку Элисия изрядно терялась на фоне своего шефа. Мышка и мышка — мимо пройдешь, не заметишь. Мышка бежала, хвостиком махнула…

Том заметил бы Элисию всегда. В любой толпе. Сейчас она была особенно хороша: порозовевшая от жары, торопливо застегивающая расстегнутый было полушубок. При этом девушка пыталась одновременно поправить шарф и шапку. Трюк, который обязательно провалился бы у любого другого человека, если только у него не три руки, ей удался с блеском.

— Вот ты где! — взгляд Эдварда остановился на Томе с начальственной властностью, которая начала появляться у него… когда?.. Да, собственно, лет семнадцать назад и начала. До этого была властность не начальника, но самоуверенного мальчишки, которому кажется, что весь мир должен поступать по его хотению. Ей-богу, мальчишка нравился Тому больше…

— Ага, именно здесь, — развязно сказал Том. — Какие-то проблемы, Стальной?

Он не стал добавлять «малявка», однако несказанное можно было легко прочесть в конце фразы. Ага, вот такие мы… И плевать, что Эдварда Элрика теперь редко называют давним прозвищем, и плевать, что сказанное можно истолковать скорее не как завуалированное оскорбление, а как попытку сделать приятное старому… другу?.. ну не врагу же: не из-за чего им больше враждовать и нечего делить.

Вопреки ожиданиям, Эдвард не зарычал, скорее как-то мрачно, приветственно оскалился.

— Дело сдвинулось, — сказал он. — Хотел бы с тобой перекинуться парой слов, да недосуг. Вернусь — поговорим.

— Я еду с вами, — вдруг сказал Том.

Почему сказал, зачем сказал — непонятно. С чего бы это им брать с собой кого попало?.. Ведь ясно же, что предстоит именно дело… которое сдвинулось. И, скорее всего, в направлении изрядно опасном.

Эдвард прищурился.

— Хотя бы как охрана Элисии. Сомневаюсь, что у тебя тут много штатных людей.

Брови Эдварда чуть приподнялись.

— Мои боевые навыки ты должен помнить. А я… я просто посижу в машине. Ничего лишнего я не увижу. Я не в курсе никаких секретов.

Тут Том врал: он был в курсе всей ситуации, сложившейся вокруг Жозефины Варди, ее помощников в Дхарме, высокопоставленных и не очень, и вообще… По крайней мере, насчет той части сведений, которые собирал сам. Не знала как раз Элисия, и для нее приходилось выстраивать камуфляж.

— Когда я отказывался прокатить детей на машине? — ухмыльнулся Эдвард.

«Прибью поганца!» — Том чуть было не бросился вперед. Сдержался: потому что Элисия прижала к губам меховую рукавичку, скрывая смешок. В глазах ее плясали веселые искорки, но веселье не было обидным.

А даже если бы и было…

Том давно понял: на Элисию он не мог обижаться. Совсем не мог. Даже если она просто была рядом, любая обида уходила, стекала как с гуся вода.

Небольшая легковушка, которую Эдвард Элрик снимал на прокат, въехала на холм, с которого дорога спускалась в Долину Нищих. Собственно, сама Долина оказалась внизу, как на ладони: неширокое пространство, окруженное со всех сторон пологими холмами. С одной стороны, правда, долина спускалась к морю — насуплено-холодному, мрачному в это время года. Совсем рядом с городом — и десяти километров не отъехали. А на холмах, небось, по весне цветет та самая горная сирень. И горная вишня тоже где-то рядом. Подцветает.

Дураку ясно, что Долиной Нищих это место прозывалось в насмешку. Селились, здесь, говорят, век назад быстро разбогатевшие в горниле промышленной революции… Город с тех пор почти не приблизился: Гита, столица Драхмы, не росла в этом направлении. Прежние нувориши успели заматереть, женить сыновей и внуков на представительницах знати прежней и поотдавать дочек замуж за их же братьев и племянников… короче говоря, пустить корни в здешнюю мерзлую землю. И Долина Нищих стала респектабельнейшим местом.

Вот и особняк нынешнего Второго Товарища Управителя Ведомства Внешних Сношений (завернули как, завернули!.. Ну точно… сношаются, и внешне, и внутренне, и по-всякому… на наши деньги просто: заместитель министра иностранных дел) располагался именно здесь. Правда, пару месяцев назад Товарищу Министра вдруг ни с того ни с сего вздумалось его продать (правда, за кругленькую сумму) некой организации, известной как Братья Утренней Звезды.

Два дня назад, когда Эдвард Элрик и Том Кертис встретились на детской площадке на окраине Гиты, они уже успели поговорить об этом.

— Слишком явно, — произнес Эдвард, темнея лицом. — Какого черта… что, посторонний какой дом не могли им предоставить?.. Подстава, явная подстава.

— Да? — хмыкнул Том, бывший Гнев, дернув щекой. — А почему сам начальник Особого Отдела, Эдвард Элрик, рискуя шеей и конспирацией, едет в условно дружественную державу, участвуя в каком-то рутинном расследовании? Не подстава ли?

Эдвард смолчал. Он мог бы сказать: «У меня свои причины!» Он мог бы сказать: «Это не рутинное расследование! Убит мой заместитель, черт побери!» Он смолчал. Потому что знал: Тому наверняка есть, что сказать еще. Быть может, у местного МИДа тоже есть свои причины.

А у кого их нет?

На площадке играли дети: катались на ледяной горке. В одиночку, парами, тройками, «паровозиком». Весело смеялись, валялись в снегу, отряхивались от снега… Кто знает, может быть, родители этих детей жгли Ризенбург… а потом их убивали наступающие войска Мустанга? Может быть, сами эти мальчики и девочки, когда вырастут…

Какая разница?.. Прошлое остается в прошлом, будущее еще не наступило, а настоящее оглушительно смеется, радуясь солнечному деньку.

— Будешь смеяться, но, мне кажется, на сей раз это просто подстава со стороны мадам Варди. Или мадемуазель? — Том хмыкнул. — Сия особа, кажется, пытается запутать в свою кашу всех, кого можно и кого нельзя. Драхманское управление внешних сношений вовсе не поддерживает этих… двойников Союза Рассвета. Братков.

— Однако поддержка из Драхмы была, — покачал головой Эдвард. — Вертолет…

— Что? — Том нахмурился.

— Та летающая штуковина с винтом, которая упоминалась в отчете. Секретная разработка Драхмы. Оказывается, у Роя под сукном уже лежала пара донесений от разведчиков, и даже пару КБ он озадачил, а меня об их существовании в известность не поставил. Забыл, говорит. Умник! — буквально выплюнул Эдвард.

— Вертолет… — Том словно бы попробовал слово на вкус. — Я бы назвал: винтокрыл. Красивее звучит. Ну ладно. Так вот, похоже, под нашего общего друга Гарениша роет Управление по делам Народопроцветания.

Управление по делам Народопроцветания — это было, по меркам Аместрис, что-то вроде Министерства Образования, Здравоохранения и Труда, слитых воедино. Чушь собачья, короче говоря. Но у них работает, каким-то образом. По крайней мере, система управления Драхмы последний раз реформировалась семьдесят три года назад, а система Аместрис… ох, не надо по больному.

— Откуда такие выводы? Это в отчетах, которые мне передала резидентура Разведуправления…

— Можно подумать, ты с разведуправлением первый год работаешь! Они скорее удавятся, а конкурирующей фирме лишней буквы не выдадут!.. А то, что я говорю, это вообще никакой не секрет. Хватает и того, что я местные журналы да газеты скупаю и читаю регулярно. Хоть систему формирования исполнительной власти в Драхме, еще помнишь?

— Как не помнить, — Эдвард поморщился, как будто он бы скорее зубную боль терпел, чем означенную систему вспоминал. — Мажоритарно-пропорциональная…

— Ага, ага, она самая, — Том кивнул. — Сколько процентов голосов партия получила — столько их представителей в парламенте. И столько мест в исполнительной власти они имеют право потребовать от премьера.

— Мне всегда было интересно, как они делят проценты министров, — сухо заметил Эдвард.

Том оценил черный юмор. Заодно и напоминание: не повторяй то, что я и так знаю, не держи совсем уж за идиота.

— Так вот, сопоставь… На нынешних выборах Братки выиграли шестнадцать процентов голосов в парламент.

Эдвард хмыкнул. Это он тоже когда-то принял к сведению, но успел благополучно выпустить из головы. Да, в первый момент хочется заорать «Мало!» — но прикусите язык, почтеннейшие! Идиоту понятно, что для Аместрис шестнадцать процентов — нет ничего, потому что до сих пор всего три партии худо-бедно существуют, да и то, если «зеленых» присчитать. А в Драхме, где партий не три, а скорее уж тридцать три — и никто точно не считает?..

— Шестнадцать, — повторил Том. — А у правящих ныне либералов — тридцать шесть. Понял?

— Силу набрали… — пробормотал Эдвард, глядя в окно. Взгляд его был отсутствующим.

— Ну, они постарше наших будут, — фыркнул Гнев. — Наши эсеры — что! Так, филиал. И, кстати, более радикальные. Эти, Братки, поспокойнее будут. Ну там, социалисты, конечно, но без крайностей. И за расовую чистоту не в полный голос ратуют, в отличие от наших.

— У наших после Ишвара была благодатная почва, — бросил Эдвард. — Люди привыкли.

Он сделал небольшую паузу и спросил:

— Так что, хочешь сказать, что Управитель по Делам Народопроцветания — из братков?

— Из них. Достопочтенный Питрих. Не сталкивался с фамилией?

— Увы мне. Помню только силовиков.

— Зря.

— Я ж не разведка.

— Оправдываешься, Стальной.

— Оправдываюсь, — вздохнул Эдвард. — Плохо оправдываюсь. Ладно. И что?

— У Питриха с Первым Товарищем Управителя Внешних Сношений давно грызня. На идейной почве. Еще как вместе депутатствовали. Газеты лет десять назад только и пестрили их полемикой: молодые, горячие… в общем, Питрих это. Чую. Его уши торчат. Уверен, что это он через подставных лиц купил известный тебе особняк и предложил его нашей общей знакомой.

Тут Том хитрил — пропускал смысл слов через сито круглых, общепринятых фраз. Жозефина Варди вовсе не была его знакомой. Но надо же как-то дать понять, о ком идет речь! Имена он и раньше упоминать не любил, а с тех пор, как стал выполнять для Особого Отдела аналитическую работу, и вовсе разучился.

— Доказательства есть?

— А доказательствами ты бы своих ребят озадачил. Или, если своих нет — с разведуправлением связался. Я тебе не Джеймс Бонд, по крышам бегать и чужие документы на микрокамеру переснимать.

И снова Том хитрил. Он мог бы стать таким или почти таким Джеймсом Бондом — мог бы стать суперагентом, каким мечтала быть Элисия-подросток, Элисия-юная девушка… Но отказался семнадцать лет назад. Потому что не понаслышке знал, что такое лазать по крышам. Скучно. И никакого морального удовлетворения. То ли дело шевелить мозгами, составляя вместе края очередной запутанной головоломки…

Эдвард задумчиво прикусил губу. Взглянул на Тома искоса, как будто челка ему мешала — и как-то сразу вдруг стал моложе, больше похож на себя прежнего. На того самого потрясенного подростка, который подобрал на острове непонятного мальчишку с непомерно отросшими волосами. «Не бойся меня! Я просто хочу разобраться!»

Как же Гнев его тогда ненавидел!

Воспоминание о ненависти грело душу. В те времена он хоть имел моральное право заехать ему в рожу… теперь нет. Уже давно — нет. В особенности после того, как этот человек навзрыд плакал на похоронах Изуми. И после того, как он же потерял брата. Может быть, если бы Том вовремя представил вовремя нужные сведения — о Братках, о Варди, о чем угодно!.. Но он не нашел, не отследил… хотя уже больше пятнадцати лет мотается из Драхмы в Аместрис и обратно, под прикрытием отцовского бизнеса! Да, бизнес ширится: вот, недавно еще филиал открыли… Но и другие дела тоже делаются. Так почему же Том не ничего вовремя не нашел и не передал?! А?!

Мама Изуми говорила: ничего нет страшнее осознания собственной вины. Ты уже знаком с этим зверем, да?.. Ну так вот: ты знаком с самым ужасом мира.

Мама всегда оказывалась права в конечном итоге. И то, что зверь призрачный, никакой роли, в сущности, не играло.

Очевидно, Эдвард озадачил своих «Джеймсов Бондов» или там кого еще поиском доказательств. И даже успел связаться с местным внешним сношателем по этому вопросу. Потому что теперь они ехали именно к приснопамятному особняку, и на лице старшего Элрика… нет, теперь уже просто Элрика, застыло радостно-мстительное выражение. Не дать не взять, смысл жизни поджидал его за поворотом дороги.

Хорошо, что Том, сидевший на заднем сиденье, рядом с напряженно молчавшей Элисией, не мог видеть выражения его лица — максимум, отражение в зеркале иногда ловил.

Эдвард сидел на переднем сиденье, рядом с водителем. Водителя Том не знал: кто-то из молодых. А может, не положено было знать.

Том знал, что в этом особняке не просто особняк Жозефины Варди — там еще и хорошая лаборатория оборудована, и, говорят, комплекс для синтеза красной воды, и, наверное, те самые девочки-телепатки. Том им от души сочувствовал. Но считал, что, если девочки погибнут в пылу битвы, это будет не худшим исходом.

Еще Том надеялся, что сам Эдвард не пойдет на штурм. Да, когда-то, мальчишкой, он неплохо дрался, видимо, и сейчас дерется неплохо, плюс эта его невозможная алхимия… безусловно, Стальной — боец, каких мало. Но при всем при этом — боец. Одиночка, любитель, профан, пусть и нахватавшийся навыков во время своих одиночных вылазок. С профессиональными коммандос, обученными действовать в группах, ему не ровняться. Хорошо бы он это понимал.

Том не сомневался, что соответствующих специалистов Эдвард через границу провез. Теперь предоставить поле битвы им — и все дела. Стальной и так уже сделал все, что мог. Только бы он это понял. Только бы…

Если бы кто сказал сейчас Тому Кертису, что он сейчас переживает за благополучие человека, которого долго считал своим злейшим врагом, который злил и бесил его на протяжении последних почти двух десятилетий, которого… которого любит самая дорогая Тому женщина на свете… В общем, если бы нашелся идиот, сказавший это Тому, Том бы… Том не знал, что бы он сделал с ним. Но идиоту пришлось бы несладко.

Какое счастье, что никто ему так и не сказал.

Водитель почему-то подъехал не к нужному особняку, а выбрал дорогу в обход. Спустя несколько минут Том понял, почему: эта дорога забирала в гору. Они остановились там, где обочина расширялась, и оставался довольно приличный скальной козырек, нависающий прямо над особняком. Отвратительное расположение дома с точки зрения безопасности — плохие архитекторы работали. Да и вообще, всю Долину не так чтобы мастера планировали. С другой стороны, в прошлом веке ружья еще на нужное расстояние не стреляли. И бомб тоже особенно не было. А для хорошего алхимика, если он вздумает подкоп под дом пробить силой своего искусства, расстояние мало что значит.

— Шеф, можно, закурю? — спросил водитель.

Том не уставал поражаться: все подчиненные Эдварда чуть ли не на ты к нему обращались. Запанибрата были. Хотя нельзя сказать, что Стальной каким-то образом поощрял такую неформальность. Не запрещал — и ладно. При этом и уважали его крепко. Если бы Том был лично знаком с фюрером, он знал бы: у Мустанга похожий стиль командования. Не то что бы Эдвард копировал сознательно, просто у него в свое время не слишком много имелось примеров для подражания.

— Кури, — сказал Эдвард. — Только окно открой.

И тут же спохватился.

— Элисия, ты как? Не против?

— Не против, — ответила Элисия.

Сколько-то они сидели просто так, разглядывая шиферную крышу особняка, да мрачное море, которое тихо колыхало холодные волны где-то далеко, за ребристой чешуей других крыш. Особняк был из красного мрамора. В Аместрис — редчайший и роскошнейший материал, только на внутреннюю отделку. В Драхме — куда более дешевый камень: с их стороны Бриггсовых гор его хоть лопатой греби.

Потом Эдвард вышел из машины, хлопнув дверцей. Том подумал: неужели пойдет?.. По дороге, которой приехали, к домам? Или вниз, с кручи сиганет напрямик?!

Не сиганул. Встал снаружи, кажется, присел на багажник, задумался.

Том открыл дверцу со своей стороны, вылез, захлопнул дверцу, подошел к Эдварду. Встал рядом.

— Почему ты здесь, а не там? — спросил Том с усмешкой. — Убедился, что не ровня спецназу?

— Они убили моего брата, — глухо сказал Эдвард. — Понимаешь?.. Ала. Ровня там или не ровня… Я алхимик в конце концов. Государственный. Мне под силу взорвать весь особняк… думаешь, нет?.. Если я окажусь там… боюсь, потом уже никакого суда не будет. И расследования дальше тоже не будет.

— Настолько поумнел? — фыркнул Том. — Не верю.

— Правильно делаешь. Не верь. Я вот тоже не верю.

Но с места не сдвинулся.

Через какое-то время он посмотрел на часы. Внимательно так. А в машине у водителя запиликала рация.

Внизу же ничего не изменилось.

Водитель ответил на вызов.

— Орел, прием.

— Орел, это чайка. Гнездо сняли, яйца целы. Как понял? Прием.

— Отлично понял, чайка. Прием.

— Действуем по расписанию. Отбой.

«Шпионские игры», — подумал Гнев, кривя губы.

Эдвард глубоко вдохнул морозный воздух.

— На вокзал, — коротко сказал он, усаживаясь в машину. — Быстро.

Том юркнул на заднее сиденье. Его помощь и его заступничество не понадобились. И вообще все совершилось до неприличия быстро и буднично: ни тебе выстрелов, ни тебе взрывов. Снаружи даже ничего не заметно было.

Умом Том понимал, что именно так проходят все по-настоящему успешные операции. Умом-то понимал, но… видимо, недоиграл чего-то. Недобегал по крышам.

«Как себя чувствует Эдвард? — подумал вдруг Том. — Его месть за брата завершилась… или вот-вот завершилась. Не кажется ли ему, что его жизнь кончается?»

Завершенная месть — самый страшный яд. Она просто выпивает у тебя силы по капле. Такое вот у нее нехорошее свойство. Может быть, именно поэтому Тому казалось, что должно что-то случится. С Эдвардом, с Элисией… все что угодно. Вылезут откуда-то недобитые алхимики, из числа сторонников Варди, Эдвард не успеет с ними справиться, то да се, кровь на снегу…

Не случилось, слава… неизвестно, кому, но, определенно, слава.

А что теперь?.. Надо полагать, Эдварда уже ждет специальный поезд, отмазанный от всех таможенно-дипломатических проволочек, и добычу — те самые замечательные «яйца», небось, скоро погрузят туда. Едь до самой Аместрис — не хочу. Не оправдалось предчувствие.

— Ну что, Том, куда тебя подкинуть? — спросил Эдвард со странной сердечностью, уместной, пожалуй, и впрямь лишь по отношению к маленькому ребенку. — Называй место.

— Отель «Нетопырь», — мрачно сказал Том. — Улица Бхагавад, пять.

Его высадили у отеля. И Элисия даже поцеловала маленького гомункулуса в щеку — он не успел увернуться. Прикосновение губ обжигало долго…

Скоро Том вернется домой. Вечером уходит его поезд, до Дублита ехать трое суток. Надо будет порадовать отца: рассказать, что переговоры с потенциальными покупателями (хорошо идет аместрийская говядина, ох, хорошо!) завершились успешно. Предъявить два подписанных контракта. А о том, что еще случилось, Сигу Кертису знать не обязательно. Меньше знаешь — крепче спишь.

Том, бывший Гнев, спал очень плохо.

«Мне нельзя больше видеться с ней. Совсем нельзя. Надеюсь, с ней все будет в порядке…»

..С Элисией все было в порядке по приезду — по крайней мере, физически. Но то, чего боялся Том, все-таки случилось — уже в Столице. Когда преступницу Жозефину Варди везли в тюрьму, недозачищенные остатки столичных эсеров, неведомо как прознавшие о транспортировке («Утечка, — фюрер Мустанг подожмет губы и сурово нахмурится, глядя на главу разведуправления. — Утечка, либо у вас, либо в Особом Отделе. И ты мне ее найдешь. Понял?!») попытались отбить арестованную. Они не приблизились к успеху ни на йоту, но один из них, когда уже понял, что убежать не получится, протаранил своим автомобилем одну из легковушек сопровождения. Эсер, конечно, не знал, кто в ней ехал. А ехал в ней именно Эдвард Элрик, начальник Особого отдела собственной персоной. Обычно в таких случаях вела его секретарь, но в тот день она уступила место за рулем, подчинившись прямому приказу. Приказ звучал как насмешливое «Ей-ей, Элисия, обрыдло мне это уже… какой смысл быть большим начальником, если я даже баранку покрутить не могу?!» — но Элисия никому этого не скажет. Только будет терзаться про себя. Если бы за рулем сидела она… если бы… она бы наверняка смогла увернуться! Шофер из нее куда лучший, чем из Эдварда, это-то точно!

Зверь собственной вины самый страшный на свете, даже если он призрачный.

Бонусы:

* * *

Эдвард: Ну сколько мне еще валяться в реанимации?

Мадоши: Пока сессию не закрою — будешь валяться, как миленький! А будешь выступать — еще что-нибудь лишнее отрежу! *плотоядно оглядывает кровать*

Эдвард: Ну что ты, учеба превыше всего!

* * *

Элисия: Том, ты не хочешь признаваться мне в любви, потому что боишься, что я отвечу взаимностью и прослыву извращенкой-педофилкой?.. О, как это мило!

Том: Нет, я просто стесняюсь того, что у меня такое дурацкое имя.

* * *

Элисия: Ну-ка, попробуй и скажи, что они сюда засунули! Это не мышьяк и не цианистый калий. Напоминает синильную кислоту. Может, хоть ты поймешь?

Том:…

* * *

Прикосновение губ обжигало долго — аместрийские ученые старательно продумали формулу кислотной помады

Глава 19. Dum spiro spero

Уже стемнело, и за окном разыгралась нешуточная метель: во всяком случае, в свете фонаря стекло лизали настоящие волны снега, оставляя на нем примерзшие инеистые потеки. Альфонс Хайдерих уже достаточно изучил погоду этого города, чтобы быть уверенным: завтра все стает. Может быть, с утра, а может быть, к обеду, но стает непременно.

— Эх, гнилая погодка, — недовольно пробормотал Керспи, перебирая черную бороду толстыми пальцами-коряжками. — То ли дело у нас… снег… и радуги над снегом.

— Радуги? — переспросил Альфонс. Последнее время Керспи начал все чаще побеждать. Вот и сейчас: он уверенно разыгрывал черными эндшпиль при лишней пешке, а белые вынуждены были оставаться в обороне, время от времени уныло огрызаясь.

— Ну, вроде вашего северного сияния, только днем. Это, конечно, не водяные радуги. Какие-то там капризы атмосферы… рефракция там, или дисперсия?.. Хрен его знает, я же не синоптик. Я, друг мой, зверь-гуманитерий… Возьму-ка я пешку, пожалуй, — рука скакнула над доской, переставив ладью на Д2.

Альфонс нахмурился. Размен в таком эндшпиле гибелен, а кроме него после такого финта белым оставался один-единственный ход. Причем ход этот более всего походил на ловушку, причем даже не очень искусно спрятанную — скорее, издевательскую. Вот мол, я! Как ни крути, от меня не скроешься!

— Вот поэтому и сидите тут… — сказал Хайдерих, переставляя коня на F6. — Были бы механик, вроде меня, починили бы свою тарелочку легче легкого.

— Не факт, — не согласился Керспи. — Я ж не знаю точно, в чем проблема-то. Вдруг заменка полетела?.. В смысле, что чинить нельзя, только менять можно?.. Где бы я тут запаску нашел, а?.. — он взял еще одну пешку, и теперь черная ладья уверенно обосновалась на F2. Только что язык не показывала. — Что и требовалось доказать…

— Вот в том-то и дело, что наверняка сказать вы не можете. И кто вас, таких неподкованных, в одиночку выпускает, а?..

Хмуриться Хайдериху уже было просто некуда: черные получали завидное тактическое преимущество. Грозил вечный шах, да еще и с атакой на коня.

— Да, бес попутал… Я ж на грант надеялся, ан нет, не дали… Пришлось чисто на университетские фонды лететь. А там помощнику плата такая полагается, что разве кто из студентов возьмется, чтобы зачет за практику засчитали. А толку мне с того студента?.. Что он может, я могу лучше. А чего он не может…

— Все с вами ясно, — Хайдерих улыбнулся. — Хорошо хоть энергии хватило сигнал подать. Когда, говорите, за вами прилетят?

Куда же ходить?.. Нет, серьезно?.. Понятно, что конем — надо защищать пешку — но H4 или E3?

— Да вот… хмм… может, через неделю, может, через две. Недолго осталось.

— Жаль, — искренне сказал Хайдерих. — Где найдешь еще такого интеллигентного собеседника? Подселят какого-нибудь истерика…

Нет, и все-таки, куда?.. Что-то ты мне подскажешь, коняшка?..

— А вы опять буйствовать начните, чтобы в одиночку посадили.

— Ага! И успокоительные кололи снова… ну вы придумаете тоже, Керспи. Я от того раза чуть в самом деле с ума не сошел.

— Виноват, — буркнул Керспи, снова поглаживая пальцами бороду. — Мне-то ваши земные лекарства до лампочки, вот и…

— Ладно, где наша не пропадала, — махнул рукой Хайдерих. — Вдруг этот многообещающий юноша, Анджей…

И тут пришельца из параллельного мира осенило. Почему он так вцепился в этого коня, в самом-то деле?.. Все правильно вцепился: конь закрывает окно черному королю! И не надо его никуда двигать, пусть стоит, хорошенький, где стоял!

— А знаете, вам мат, — сказал Хайдерих почти с сочувствием.

Ибо ладья на С8 — и никаких проблем!

— Где?.. Ах, черт… — Керспи вцепился в бороду обеими руками. — Молодец, Альфонс! Коня-то я и не приметил!

Тут дверь распахнулась — ее открыл снаружи плечистый санитар. Позади санитара стояла симпатичная светловолосая женщина с холодными глазами. И Хайдерих, и Керспи ее прекрасно знали: это была замначальника отделением.

— Альфонс Хайдерих? — спросила она «тюремным» тоном. — Следуйте за мной.

Хайдерих и Керспи удивленно переглянулись. На процедуры больных приглашала, в лучшем случае, медсестра, а то и вовсе никто не приглашал — расписание оных было старожилам прекрасно известно. О посетителях тоже сообщали медсестры, но часы посещений — днем, а не вечером. Да и, посвятив друг друга в истории своего появления в психиатрической лечебницы, оба жильца триста шестой палаты были уверены: никто к ним не придет и придти не может.

— Ну что ж, — Альфонс Хайдерих поднялся. — Все равно партия закончена.

— Удачи, коллега, — вполголоса произнес Керспи.

Дверь закрылась за небольшой делегацией, и инопланетный этнограф остался в палате один. С тоской он поглядел на шахматную доску. Предчувствие, развивающееся в полную силу только у человека, долго прожившего в четырех стенах, подсказывало ему, что товарищ больше не вернется. Керспи оставалось только надеяться, что судьба его приятеля переменилась к лучшему. Кто знает, может быть, Хайдериху все-таки удастся вернуться домой к жене и сыну, о которых он так много рассказывал?

— Удачи… — повторил инопланетянин.

В конце концов, надежда — отличительная черта всех живых существ в любом уголке галактики.

Альфонса действительно провели в кабинет главврача. Он здесь ни разу не бывал, понятное дело, но как следует оглядеться не получилось: внимание Хайдериха моментально приковали к себе две женщины. Одна из них стояла возле письменного стола, скрестив руки на груди, и гневно постукивала ногой в сапоге по ковровой дорожке, а вторая сидела в «гостевом» кресле, почему-то крепко держась за подлокотники, как будто кабинет вот-вот должен был набрать вторую космическую.

Первая — это была Уэнди. Его, Альфонса, Уэнди.

Нет, конечно, на самом деле женщина отличалась от фру Хайдерих. Например, ее волосы, значительно длинней, кстати, были почти свободно распущены по плечам, лишь несколько прядей сколоты на затылке — такие прически носили в их мире только совсем молоденькие девушки. Во-вторых, юбка на ней была просто неприемлемо коротка: подобных в Германии не носил вообще никто — даже дамы легкого поведения. Впрочем, Альфонс уже знал, что здесь одеваются гораздо более открыто, и мужчины, и женщины… не сказать, чтобы знание такого рода было легко принять.

В-третьих, знакомая незнакомка казалась… жестче, что ли?.. Старше?.. Да, пожалуй, немного старше. Может, кто другой и не заметил бы — но только не Альфонс.

И все же, как похожа… как похожа… Как будто отражение в не слишком искусно сделанном зеркале, искаженное, но тем не менее — отражение родного лица. Сердце все равно забилось чаще, голова стала пустой, словно ее продуло вдруг холодным ветром.

Вторую женщину — ту, которой, в виду явной беременности, уступили кресло, — Альфонс тоже узнал сразу. Только и разницы, что кожа смуглее, кудри не черные, а темно-каштановые, да глаза… серьезнее, что ли?.. И почему-то не прячется даже в уголках рта такая обычная для Мари ироничная улыбка. Где она ее в этом мире потеряла?.. Наверное, там же, где и отвращение к браку и деторождению.

Обе женщины буквально впились в Альфонса глазами. Ему показалось: когда отвернется, взгляды не удержатся, отцепятся, словно гарпуны, выдирая клочки кожи с ошметками мяса. Они тоже в нем кого-то узнали?.. Скорее всего. Это может оказаться неприятнее, чем он себе представлял. «Может, лучше бы меня тогда казнили за убийство?»

— Пожалуйста, — сказал главврач — пожилой, очень высокий мужчина. Лицо у него точно окаменело, вертел бы в руках карандаш — сломал бы карандаш. Ни дать, ни взять, заставляют есть что-то отвратительно невкусное, да еще и нахваливать. — Пациент Хайдерих. Это тот, кто вам нужен?

Спросил не у двойника Уэнди — интересно, ее зовут так же?.. — и не у двойника Мари. У двух других: высокой, атлетически сложенной девушки, чьи светло-русые волосы были заплетены в две косы кольцами на затылке, — и немолодого мужчины в военной форме, такого незаметного, что, казалось, он теряется на фоне стены.

Девушка с косами — все-таки почти детская прическа! — бросила беспомощный взгляд на первых двух.

Кудрявая — Мари?.. — кашлянула чуть, и спросила… голос у нее был точь-в-точь как у Мари.

— Простите… вам имя «Эдвард Мэтьюз» о чем-то говорит?..

— Эдвард Мэтьюз? — Хайдерих даже вздрогнул: что-что, а это он не ожидал здесь услышать. Особенно, почему-то, из ее уст. — Да, конечно. Это мой друг детства и партнер по бизнесу. А вы…

— Меня зовут Мари Элрик, — перебила женщина. — Пожалуйста…скажите еще… что такое, по-вашему, Шамбала?!

— Шамбала — это… — он запнулся. После вопроса о Мэтьюзе этому уже можно было не удивляться. — Это не слишком приятное местечко. Там можно, например, получить власть. Можно воплотить свои мечты в жизнь. Только мне бы такой жизнью жить не хотелось.

Пальцы женщины сжали подлокотники так, что края ногтей побелели, а лунки, напротив, сделались едва ли не фиолетовыми.

— Это он! — воскликнула Мари Элрик. — Уинри, мисс Хьюз, капитан Филлипс, это точно он! Он отвечает так же, как было в дневнике!

— Так значит… — двойник Уэнди, которую назвали Уинри, опустила руки и бросила радостный взгляд — почему-то не на самого Хайдериха, как он в глубине души ожидал, а на Мари. — Значит, есть надежда…

— Постойте, дамы, — девушка — мисс Хьюз? — выступила вперед. — Доктор Хайнгис, поскольку наши выводы подтвердились, полагаю, мы можем забрать этого пациента?

Врач скосил глаза на официального вида бумажку, которая лежала перед ним на столе.

— Полагаю, у меня нет другого выбора, — сухо сказал он. — Но я этого так не оставлю. Я буду жаловаться министру.

— Вы всерьез думаете, что министр не в курсе? — спросил вдруг незаметный человек. Без малейшего следа иронии.

Главврач тяжело промолчал.

— Министр в курсе, — продолжил тот, кого звали капитан Филлипс. — Это был приказ фюрера. Кроме того, пациенту ничего не угрожает.

— Я не могу отпустить без медицинского надзора…

— Поверьте, надзор мы обеспечим.

Выражение лица главврача стало еще кислее.

«Ничего не угрожает?.. Фюрер?» — по спине у Хайдериха пробежал озноб. От одного этого слова во рту появлялся неприятный железный привкус, а воздухе начинало ощутимо пахнуть гарью.

Если наши миры действительно так похожи… Может ли быть, что на самом деле ему очень даже угрожают?.. Но ведь эти женщины, они и в самом деле двойники его жены и жены… ну ладно, пусть не жены… его друга… вероятно, им-то доверять можно?

— Так значит, мы пойдем, — произнесла девушка с косами неожиданно властно. — С вашего позволения…

Она направилась к выходу. Поравнявшись с Хайдерихом, слегка коснулась его рукава самыми кончиками пальцев.

— Пойдемте, господин Хайдерих. Мы вас забираем.

— Кто «мы»? — спросил он с необычной для себя резкостью.

— Особый отдел, если угодно. Я — Элисия Хьюз, личный секретарь господина Эдварда Элрика. Капитан Филлипс — старший секретарь фюрера. Обе миссис Элрик («Обе?.. Ну правильно… здешние Эдвард и Альфонс — братья…») — важные свидетельницы по вашему делу. Еще вопросы… — она перебила сама себя. — Нет, даже если у вас есть еще вопросы, все равно сначала пойдемте. Деваться вам сейчас некуда.

— Мы не желаем вам плохого… господин Хайдерих, — произнесла Уинри Элрик, двойник Уэнди Хайдерих. В ее голосе звучало участие и что-то еще — он мог понять, что.

Хайдерих пожал плечами и вышел из кабинета следом за симпатичной секретаршей. Ему действительно было некуда деваться. К тому же, он был почти уверен, что эти люди не желают ему зла. Почти. Слабый привкус сомнения оставался.

Каким-то образом этот привкус напоминал о днях одинокой жизни в Мюнхене — давным-давно, на заре юности, тысячу лет назад. Это и нервировало, и будоражило одновременно.

Капитан Филлипс задержался в кабинете, чтобы помочь Мари подняться с кресла.

Хайдериху не предложили зайти в палату, взять вещи или что-то еще в том же духе — просто вывели с заднего входа. Он не покидал помещение больницы последние несколько месяцев, и даже удивился, до чего терпким, почти острым показался ему холод. Воздух почему-то пах гвоздикой и имбирем, а почти настоящая метель хватала лицо мокрыми ладонями.

Шагать по снегу в казенных тапочках было, мягко говоря, неприятно, однако идти пришлось недолго: машина, куда Хайдериха запихнули, стояла вплотную к крыльцу. Его усадили на заднее сиденье, между Мари Элрик и Элисией Хьюз. Уинри Элрик села на переднее сиденье, рядом с водителем, и Хайдерих от души этому порадовался. Умом он прекрасно понимал, что общего у этой женщины и Уэнди не больше, чем у двух сестер-близняшек, разлученных во младенчестве… но только умом. Ее присутствие рядом вызывало в нем странное, нервное чувство — будто она была манекеном, искусной подделкой, замаскированной под оригинал неведомым гением обмана. Нехорошо и нечестно по отношению к ней. Может, пройдет, когда он привыкнет?.. Интересно, Эдвард Элрик, когда жил у них в Мюнхене, чувствовал примерно то же самое?.. Как же он умудрялся этого не показывать — с его-то темпераментом?

Едва дверцы машины захлопнулись, атмосфера в их маленькой группе совершенно изменилась. Лица женщин стали если не радостными, то радостно взволнованными, сбросив маски деловой напряженности.

— Господи, Альфонс! — воскликнула Уинри Элрик. — Это все-таки вы! Все-таки именно вы! И именно из параллельного мира!.. Это ничего, что я к вам так запросто, по имени?

— Какие церемонии, Уинри? — в тон ей ответил Альфонс. У него упал с души камень, и слегка кружилась голова: от предвкушения свободы, пусть и слегка подпорченного присутствием людей в форме, и от того, что нашлись люди, которые ему поверили! Неужели можно говорить правду без потаенной ироничной улыбки, можно говорить правду, и не казаться самому себе плохим игроком, неумелым пересмешником, получающим от судьбы одни пинки да зуботычины? Можно говорить правду — и не сомневаться в своем рассудке? Ведь одолевали, одолевали его иногда мысли — а что, если он на самом деле псих, если правы люди, держащие его взаперти?

А вдруг он и впрямь сходит с ума?.. Именно поэтому окружающие женщины так похожи на дорогих ему людей…

— Сейчас едем в одну из специальных резиденций фюрера, — заговорила Уинри, когда машина под руководством умелого шофера в той же синей форме выруливала со двора. Краем глаза Хайдерих заметил, что, едва они вывернули за ворота, за ними двинулись еще две поджидавшие там машины, — факт, который снова заставил его нервничать. — Насчет вас уже отдали распоряжения. Альфонс, вы… — она на мгновение задохнулась от волнения. — Вы хоть представляете, как много значит то, что вы… Да нет, откуда вам знать! Понимаете, Альфонс, мы же думали, что наш Альфонс мертв, а теперь, когда вы здесь… ну почему-то же вы здесь оказались! А тела так и не нашли! Я, конечно, не алхимик, но Рой тоже считает, что мог каким-то образом произойти обмен! Вы здесь, а он — там! Живой и здоровый! Вы представить себе не можете, как много это значит для нас! Для Эдварда!

— Отчего же, думаю, немного понимаю, — мягко сказал Хайдерих. — Я… тоже думал над этим, но так и не придумал ничего путного. В моем мире наука такими вещами не занимается. Единственное, памятуя об истории семнадцатилетней давности, я только мог надеяться, что мой двойник оказался в моем мире, а не застрял где-нибудь у врат. Хотя… наш мир не самое приятное место.

— Наш тоже, — сказала Уинри. Сказала таким тоном, что Альфонс машинально оглянулся на Мари: в его мире эта фраза, окрашенная столь знакомым безысходным юмором, могла принадлежать только подруге Эдварда. Однако та молчала, печально улыбаясь краешками губ, и Хайдерих понял, что это произнесла старшая миссис Элрик.

— Наверное, так говорят все, — кивнул Альфонс. — А насчет обменов… это у вас алхимия и все прочее, полагаю, вы сможете ответить лучше.

— Полагаю, — кивнула мисс Хьюз. — И фюрер тоже так полагает. Филлипс как раз занимается этим. Надо создать группу алхимиков, возможно, целую лабораторию.

Хайдерих сразу почувствовал себя неуютно. Оправдывались его худшие подозрения.

— Мне не хотелось бы становиться подопытным кроликом, — осторожно начал он.

— Не бойтесь, — сказала Уинри. — Ничего с вами плохого не случится. Рой вас в обиду не даст, в любом случае.

— Рой? — уж не имеет ли он что-то общее с Роем Мэтьюзом?.. Да нет, чепуха, просо имя совпало…

— Фюрер Мустанг, — это сказала уже Мари, и Хайдерих сразу же отбросил всякую мысль о сходстве этих двух Роев: он не мог представить дядю Эдварда, бунтаря и правдолюбца, официальным властителем. — Возможно, когда вы с ним встретитесь, он тоже покажется вам знакомым… так же, как показалась знакомой Уинри.

— Да? — удивленно спросила Уинри. — Я показалась вам знакомой, Альфонс? Вы знали моего двойника в своем мире?

— А Эдвард вам не рассказывал? — тихо спросил Альфонс. — Да, знаком. С двойником миссис Элрик — Мари — я тоже знаком.

— Вот как? — Мари выглядела удивленной не на шутку. — Как странно… — она потерла виски.

Уинри усмехнулась.

— Похоже, наша причудливая компания в любом из миров собирается вместе. И мы с вами там так же друзья?

Альфонс подумал и решил сказать.

— Вообще-то, вы — двойник моей жены, Уэнди Хайдерих. А вы, Мари, — он обернулся к своей соседке, — двойник жены моего друга Эдварда Мэтьюза, — он решил не вдаваться в сложную схему взаимоотношений этой пары, тем более, что слово «невеста» не отражало истины, а слово «любовница» звучало фальшиво.

Обе женщины удивленно моргнули — почти синхронно. И уже совершенно синхронно сказали:

— Ничего себе!

— Простите, что в этом такого удивительного? — после короткой паузы спросил Альфонс. — Насколько я понял, раз вы обе «миссис Элрик», то и в этом мире…

— Потому что здесь, у нас, все обстоит с точностью до наоборот, — со смешком ответила Уинри. — Будете смеяться, но жена Эдварда Элрика — я. А Мари — жена Альфонса. Которого мы до сегодняшнего дня считали погибшим. Так что, можно сказать, ваше появление для нее значит больше, чем для меня — хотя я и люблю Ала. Но… но больше всего, мы надеемся, хорошие новости пойдут на пользу Эду.

— Да… Эдвард! — Хайдерих потер лоб. — Я думаю, уж он-то во всем этом безобразии с параллельными мирами должен разобраться лучше прочих. Но вы его ни разу не упомянули…

Еще Хайдерих подумал — но не сказал вслух: «И насколько я знаю Эдварда — если, конечно, он очень сильно не изменился с возрастом, — он бы не секретаршу с женой послал, а примчался бы сам галопом…»

— В этом-то все и дело, — Уинри закусила губу. — В этом… Видите ли, Эдвард сейчас… болен. Вот уже вторые сутки без сознания. Врачи говорят, что непосредственной опасности для жизни нет, — Альфонс машинально отметил это «непосредственной», — но когда он придет в себя — неизвестно.

Альфонс промолчал. Что сказать на это, он не знал. За окном плыли мимо ярко освещенные улицы незнакомого, немного страшноватого города — выше и просторнее, чем, как привык Хайдерих, должны были быть города. Подсвеченные прожекторами строгие фасады, выдержанные в классическом ордерном порядке, немногочисленные машины, куда более многочисленные прохожие, одетые почти привычно, яркие витрины… Взгляд Хайдериха скользнул по молоденькой, едва ли старше Теда, девице в такой коротенькой расклешенной юбчонке, что хотелось одолжить бедняжке пальто или хотя бы одеяло. Девица расставляла в витрине корзины с живыми цветами. Розы, лилии, гиацинты… Витрина с девушкой мелькнула и осталась позади.

«Я хочу домой», — подумал Хайдерих с внезапной тоской, которая стала явственнее с созерцанием свободы: как будто от ран отодрали присохшие бинты.

Откинувшись на спинку сиденья, он подумал, что точно так же, небось, сейчас хочет домой его двойник. Если он жив, конечно.

— Почем у вас эти яблоки? — спросил Альфонс Элрик продавца.

Тот ответил.

Ал прицокнул языком.

— Однако. Вчера еще…

— И не говорите, сэр, — вздохнул продавец. — Самому не по нутру. Но вещи в наш век меняются быстро, а мне надо кормить семью… Говорят, в Европе война на носу. Вот цены-то и взлетели.

— Ну что ж, — улыбнулся Альфонс. — Поддержим отечественного фермера… взвесьте-ка мне фунта два.

— Отечественного? — вздохнул старик. — А вы разве англичанин, сэр, не сочтите за грубость?

— Я англичанин, но родился в Шотландии, — спокойно ответил Ал, улыбаясь уголками губ. — А потом долго жил на континенте.

— А… — сказал старик Джонс, протягивая Алу пакет. Глазки при этом у него хитро блеснули: он, наверняка, уже предвкушал, как поделится свежей сплетней в пабе. Здесь, в Йоркшире, да еще в таком небольшом городке, каким был Бердфорд, каждый новый житель сходил за событие. Хотя местные изо всех сил старались изобразить полное отсутствие любопытства, на самом деле было совершенно ясно, что новоприбывшие иностранцы, которые сперва остановились у старой вдовы Хьюз, а потом сняли коттедж, на самом деле живут под неотступным надзором.

Сперва на них косились — но позже, когда Ал нанялся в помощники к местному аптекарю и стал пару раз в неделю заходить в паб, пересуды несколько ослабли. Через несколько недель, когда к «пришельцам» совсем привыкнут, должны будут стихнуть совсем.

С пакетом, полным покупок, Альфонс Элрик вышел из бакалейной лавки и размеренным шагом направился по деревенской улице к дому, привычно раскланиваясь с прохожими. Обычай приподнимать шляпу его сперва тяготил — тем более, что Ал терпеть не мог головные уборы, — но постепенно пришлось привыкнуть и к этому. Что ж, очень может быть, он пробудет здесь еще долго. Может быть, всю жизнь.

Дом встретил его мирным позвякиванием посуды — Уэнди готовила обед. Ал сперва поражался, до чего не похоже на Уинри у нее это выходило: никакой системы, суетливые метания по кухне с тряпкой в руках… потом только сообразил: Уинри-то учили готовить с детства, а потомственная аристократка Уэнди Честертон осваивала все исключительно на собственном опыте и в зрелом возрасте. Нет, получалось у нее совсем не плохо, но довольно-таки суматошно, и, в целом, отнимало гораздо больше времени, чем у Аловой сестренки.

Еще одно отличие: Уинри никогда не отказывалась от помощи. Сколько раз, бывало, Ал едва ли не за шиворот оттаскивал Эда от очередной монографии или отчета и отводил на кухню — хватит, мол, глаза портить… Нет, никакого спарринга: кто вчера плечо потянул?!.. Вот займись чем-нибудь мирным для разнообразия. Заодно и с женой пообщаешься.

Уинри обычно недовольно хмыкала — «давно пора», и в наказание за упрямство усаживала Эдварда резать лук. Ал обычно отделывался картошкой.

Что касается Уэнди, то она никакого вмешательства на кухне не терпела. «Не мужское дело», — заявила она, и выставила Альфонса. С тех пор он больше не предлагал.

— Что-то сегодня рано, — Уэнди, держа на весу мыльные руки, выглянула в прихожую и улыбнулась ему.

— Сегодня пятница, — пожал плечами Ал.

— Был на почте?

— Был. Ничего.

— Ну ладно, — обнадеживающе сказала Уэнди. — Может быть, завтра будет.

И скрылась на кухне.

Неунывающая натура — вот еще один общий признак всех женщин, окружавших Эдварда и Альфонса… в любом из миров. Уэнди говорила эту фразу каждый день вот уже почти месяц, и каждый раз ее голос звучал мягко и ободряюще — хотя именно ей следовало бы беспокоиться больше всех и выплакивать по ночам глаза в подушку.

Может быть, и выплакивала — Альфонс был не в курсе.

Они ждали письма от Мейсона Хьюза: он должен был сообщить им, когда удастся найти Эдварда и Теда. Когда, а не если. Их не оказалось ни на одном из условленных мест встречи, и весточки они о себе никакой тоже не подали. А ведь их путь в Англию должен был занять гораздо меньше времени, чем маршрут Альфонса и обеих женщин!

Ал ругал себя вслух, Уэнди и Мари утешали его, очевидно, повторяя аналогичные покаянные монологи про себя. Мейсон Хьюз, которого Уэнди разыскала сразу же по прибытии в Лондон, успокаивал их в своей обычной хладнокровной, чуть ироничной манере, и обещал обязательно помочь с поисками. Из-под земли достать. Живых или… однозначно живых, Уэнди, девочка моя, однозначно! И вы, милая Мари. Даже не думайте ни о чем другом.

Но, разумеется, они думали. Невозможно не думать. Очень может быть, Мейсон Хьюз предложил им отправиться в Йоркшир, где жили его жена и мать, не столько для того, чтобы скрыться от возможных преследователей — мало ли, насколько упорно гестапо станет преследовать Альфонса Хайдериха! — а, в основном, чтобы избавиться от необходимости каждый вечер повторять «Нет, пока ничего».

Миссис Хьюз не понаслышке знала, что это такое — беспокоиться за отсутствующего неизвестно где мужа. Кроме того, последние лет пять, когда дети выросли достаточно, чтобы уехать учиться в частные школы, ей не с кем было даже поделиться своими тревогами — старенькая свекровь не в счет. Ей, Уэнди и Мари было о чем помолчать за чашечкой чая.

Ближе к вечеру вернулась Мари — она устроилась медсестрой в местную клинику. Когда девушка объявила о своем решении, Ал, помнится, только кивнул; Уэнди же поджала губы. Несколько позже она спросила Ала, поймав его наедине: «Альфонс, почему ты не сказал ей, что она может не работать, если не хочет? Это же просто неприлично!»

«Что неприлично? — удивился Ал. — Работать?»

«Нет, неприлично с твоей стороны ничего не сказать! Ты же мужчина, а она — женщина».

«Ну да, и что тут такого?» — не понял Ал.

Уэнди только тяжело вздохнула и попыталась объяснить Алу кое-какие культурологические различия. Ее лекции не пропали втуне, но Ал все равно умудрялся время от времени попадать впросак и красиво садиться в лужу. Местные жители, впрочем, были достаточно терпимы и с пониманием относились к «иностранцам».

Впрочем, тихого вечера дома не получилось — как-то так вышло, что в этот день настроение у всех испортилось без видимой причины. Уэнди грустила, Мари была молчалива, и Ал рядом с женщинами не находил себе месте. Уэнди еще подумала: жалеет, небось, что не может прямо сейчас отправиться на поиски пути в свой мир. А все они. Из-за них он вынужден сидеть на месте.

В общем, часов в семь Альфонс снял с вешалки шляпу и сказал:

— Схожу, что ли, до «Бараньей головы» прогуляюсь.

«Бараньей Головой» назывался местный паб. Ни Уэнди, ни Мари не стали отговаривать Ала — с чего бы?.. В этом тоже была разница: в Ризенбурге Ал появлялся настолько редко, что не представлял себе — как это он мог бы провести вечер вне дома. Только Уэнди сказала:

— Не возвращайся слишком поздно, замерзнешь.

Альфонс кивнул. Выйдя на улицу, он замешкался — чего-то не хватало. Спохватившись, Ал вернулся и снял с вешалки шляпу.

В пабе сегодня было людно: среди фермеров присутствовало несколько шахтеров, которые всегда могли оживить и самую невеселую вечеринку. Даже бармен, Мрачный Вилли, сегодня выглядел не таким мрачным, как обычно. Играло радио, кто-то пьяно подпевал, кто-то с жаром нахваливал преимущество стаффодширской породы над суффолкской, кто-то жаловался на глистов у скота и на то, что «чуть что, так сразу грозятся карантин объявить — разве ж это дело».

— Вот, — услышал Альфонс краем уха, когда ему в лицо пахнуло жарким теплом баром, — вот, тебе повезло, малец: обычно-то у нас не так люно!

Обращались, разумеется, не к нему, но голос был незнакомым, а за три недели Альфонс уже успел выучить всех мало-мальски частых завсегдатаев паба. Он завертел головой, пытаясь обнаружить нового человека. «Этак скоро я и сам заделаюсь таким же любопытным деревенщиной!» — с усмешкой подумал он.

— Да, народу много собралось… — неуверенно ответил второй голос, более чем знакомый.

Теперь-то голова Альфонса сама повернулась в нужном направлении.

У стены, рядом с каким-то старым фермером в поношенном пиджаке с аккуратными заплатами на локтях, сидел Тед Хайдерих, неуверенно вертя в руках кружку с пивом.

Ал не смог удержаться от удивленного возгласа — едва ли членораздельного.

Тед тоже повернул к нему голову… И вскочил, резко ставя кружку на стол, так, что пиво едва не выплеснулось.

— Дядя Ал! — воскликнул он. — Вы нас нашли?!

Шум в баре стих словно по волшебству: все замерли и уставились на них. Не обращая внимания на зрителей, Ал подошел к мальчику и сграбастал его в объятия, прямо через стол.

— Нашелся, черт побери! — воскликнул Ал. — Нашелся, паршивец ты эдакий! Ты бы знал, как мать переживала!

Он даже не успел удивиться, что парень назвал его «дядя Ал» вместо «мистер Элрик».

— С мамой все в порядке? — робко спросил Тед. Спросил по-немецки, что характерно: очевидно, перешел на этот язык машинально.

— С мамой все замечательно, — ответил Ал на английском, широко улыбаясь. — Тебя, оболтуса, ждет не дождется. А где ты дядю своего посеял, а?

— Дядя Эд уже поправляется, — ответил Тед счастливым тоном. — Рука уже срослась, и нога совсем не болит. И с головы скоро можно будет повязку снимать. Так что все хорошо.

— О господи, — Ал отстранил Теда от себя на вытянутых руках. — Чую, парень, придется тебе много нам рассказать.

Тут фермер, про которого Ал совсем забыл, тронул его за локоть.

— Простите, мистер, — сказал он хмуро, — вы кем парнишке приходитесь?..

Только тут Ал сообразил, что, собственно говоря, по документам он — муж Уэнди, и, стало быть, отец Теда. Однако ничего не поделаешь: весь паб уже слышал, как Тед назвал его «дядей».

— Отчим я ему, — сказал Альфонс. — Отчим.

— Странно, — в глазах фермера была подозрительность. — Он об отчиме ни слова, все об отце.

Ал посмотрел на Теда. Мальчик мучительно покраснел.

— Я… — проговорил он по-немецки. — Мы с дядей Эдом… надеялись, что папа вернется.

Старик вдруг с размаху хлопнул Ала по плечу.

— Видно, хороший вы человек, мистер немецкий механик! Поехали, что ли, ко мне — заберете вашего друга.

Старик Рейнолдс жил за несколько миль от Бердфорда и редко наведывался в сам городок. Его сын был контрабандистом и, кажется, старик этим даже гордился. По крайней мере, в его голосе звучала именно гордость, когда он, сквозь шум мотора рассказывал Алу, как его сын однажды появился дома с двумя приятелями и незнакомым юнцом, неся тяжелораненого человека.

— Все-таки не понимаю я этого, не понимаю, сэр, — он качал головой, и в выцветших серых глазах читалось неодобрение. — Отчего в больницу не обратиться? Или в полицию?..

— Обстоятельства так сложились, — Ал только и мог, что пожимать плечами.

— Обстоятельства… — поругивался старик.

Впрочем, на самом деле ему явно приятно было осознавать, что они с женой вдвоем выходили пострадавшего при взрыве судна Эдварда. Еще, возможно, Рейнолдс в глубине души был бунтарем, не то непременно обратился бы к властям. А так нет — не обратился. Хоть и ворча, но взял под опеку нежданных гостей. Грозился, конечно, то в больницу позвонить, когда Эдварду становилось хуже, то в полицию — когда сам напивался под вечер. Но не позвонил, ни туда, ни туда.

Все это сбивчиво рассказали Альфонсу Тед и сам Рейнолдс, пока они на стареньком грузовичке ехали на его ферму в холмах. Ал, признаться, немного запутался: ему не было понятно, к чему такая секретность. Разве контрабандисты не сделали Эду и Теду новые документы, как обещали?..

— Контрабандисты подозревали… — сказал Тед по-немецки. — Они перевозили что-то из… союза, ну, вы понимаете. То, что им здесь, в Англии, заказали. И когда был взрыв, они заподозрили, что это либо англичане, либо русские.

Ал не мог сказать, что это многое для него прояснило.

— Союз? — спросил он. — В смысле, тот, который на востоке? — за прошедшие несколько недель Ал читал кое-что по политике и географии этого мира, но все еще путался: информации было слишком много. Называть государство по имени он не стал: все равно звучало это почти одинаково. — А при чем тут русские… ах, да.

— О чем это вы? — небрежно спросил Рейнолдс.

— Да так, — ответил Ал так же небрежно. — Парень мне начал кое-что рассказывать, а я напомнил ему, что неприлично говорить на языке в присутствии тех, кто его не понимает.

— Это да, это само собой… Только, Тед, ты учти… и вы, мистер: слово «руссишен» я уж как-нибудь пойму… Это так, между прочим. Меня вся эти ваши дела нисколько не интересуют.

«Ну вот, обидели старика…» — подумал Ал.

Тед сконфуженно замолк.

Дорога петляла между холмов, в распахнутые окна врывался ветер с запахом клевера. Места здесь вообще были красивые. Холмы, даже горы… реки с галечными отмелями. Вроде бы немного похоже на окрестности Ризенбурга — и все-таки совсем не так. И горы ниже, и трава, кажется, не такая зеленая… и вообще, здесь холоднее. Зимой, говорят, заносит так, что не пройти — не проехать. В Ризенбурге такого на памяти Ала не случалось. Может, кто из старожилов и помнил…

Солнце садилось, и Ал подумал, что возвращаться назад придется уже в темноте. Он размышлял над словами Теда. Значит, русские или англичане. Ну что ж, ничего странного в этом нет: контрабандисты, рискнувшие затесаться в шпионские игры между великими державами, должны быть готовы ко всему. Если груз был действительно так важен, не удивительно, что либо советская контрразведка, либо конкурирующая фирма с этой стороны попытались от него избавиться. Либо… либо даже не конкурирующая. Контрабандистам вполне могли дать фальшивку, и уничтожить ее, чтобы замести следы. По крайней мере… нет, Ал на месте безвестного английского чиновника так бы поступить вряд ли смог. Эд — наверное, смог бы. А вот фюрер Мустанг, скажем, смог бы без всяких наверное.

И в связи с этим нет ничего удивительного, что выжившие контрабандисты решили не испытывать судьбу и залечь на дно. Нежелание Эда показываться в больнице тоже вполне понятно… особенно, если его травмы действительно ограничиваются сломанными конечностями. Для брата Ала в этом не было ничего особенного… насколько он — по рассказам Мари и Уэнди — представлял здешнего Эда, для него тоже.

Грузовичок с пофыркиванием и потрескиванием притормозил у небольшого фермерского дома на вершине холма, окруженным типичными для этих краев хозяйственными постройками. Из дома выглянула пожилая женщина. Подслеповато щурясь, она вытирала руки о полосатый передник.

«Похожа на миссис Хитклифф, — подумал Ал. — Мать Бобби и Дэна…»

— Господи! — всплеснула руками миссис Рэйнолдс. — Это еще кто, Джонни?..

— Это мой отчим, тетушка Пеги, — сказал Тед, беря Ала за рукав. — Мистер…

— Эшби, — сказал Ал. — У нас с Тедом разные фамилии.

Он понятия не имел, какая фамилия была написана в фальшивых документах Теда. Им-то мистер Хьюз сразу же по прибытии в Англию выправил новые. Про себя Ал надеялся, что они не запутаются в этой разнообразной лжи. Нет ничего хуже, чем врать несогласованно. Вот хотя бы эти их выкрутасы по поводу отцов-отчимов… Ладно, теперь уже все равно. Можно и переехать. Даже, пожалуй, нужно. И наведаться к мистеру Хьюзу — пусть сделает Эду и Теду новые документы. И Алу заодно. Потому что… потому что теперь, когда нашелся Эдвард, он может поручить все это большое семейство его заботе. А ему надо разыскивать свою семью. Точнее, способ вернуться к ней. И — кто знает?.. Быть может, если у него получится, сумеет вернуться и Альфонс Хайдерих. Конечно, если он жив, и Ал не заменил собой мертвеца.

— Радость-то какая! — всплеснула руками миссис Рейнолдс. — Заходите, выпейте чаю! Я и пудинг испекла! Как чувствовала!

Она поспешила в дом, уверенная, что Ал последует за ней. Естественно, так и получилось.

В кухне, за большим столом, сидел Эд и что-то не то мастерил, не то починял. Ал решил, что это либо разобранный радиоприемник, либо сильно изуродованная газонокосилка… и тут же сообразил, что на маленькой фермой в Норд-Райдинге Йоркшира неоткуда взяться газонокосилке.

«Когда это Эд научился так здорово разбираться в механике? — подумал Ал. — И волосы обрезал…»

Эдвард обернулся ко входу, и лицо его вытянулось, когда он увидел вошедших.

— Эл… — начал он, и проглотил чуть не выскочившую фамилию. — Альфонс! Бог ты мой! Как ты умудрился?..

Сердце Ала пропустило удар, и он с легкой болью понял, что на мгновение подумал о местном Эдварде как о своем брате. Нет, он себя не обманывал… он знал, кто этот человек, он ни на секунду не забывал, что настоящий Эдвард никак не может здесь очутиться… и все-таки. Тут даже не внешнее сходство виновато. Дело не в двойнике, а в нем самом, Але Элрике…

— Никак не умудрился, — сказал он. — Случайно вышло. Мать мистера Хьюза живет в Бердфорде.

Эдвард отложил отвертку, вскочил из-за стола — Ал заметил, что он слегка прихрамывает — и, шагнув к Алу, сделал то, что, наверное, никогда бы не сделал настоящий Эдвард — обнял его.

— Черт, как я рад! — порывисто воскликнул молодой человек, отстранившись. — Я-то уж думал, придется вас черте-знает-как по всей стране разыскивать! Тед уж и писал мистеру Хьюзу, но…

— Мы как раз заодно ездили почту проверить… — подал голос Тед.

— Мистер Хьюз сменил адрес. Мы тоже сначала запутались, — покачал головой Ал.

— А оно вот как вышло! Вот уж точно… — Эд не договорил. — Как Мари? Уэнди? С ними все в порядке?

— С ними все замечательно. Они хорошо держатся. Очень скучают по вас, уж можете определиться, кто по кому скучает больше, — Эд усмехнулся. — Ну что ж, собирайте, что ли, вещи, если у вас есть, что собирать. А то ведь я сказал, что в паб пойду. Если скоро не вернусь, будут волноваться.

— Ну, они, наверное, вас простят, — хмыкнул Рейнолдс довольно. — С таким-то пополнением.

Ал улыбнулся ему в ответ.

— Тед держался молодцом, — сказал Эдвард. — У меня ведь было сотрясение мозга, толком не мог о себе позаботиться. Дня три еле в сознание приходил. Тед сам все организовал, и с Коротышкой Питом договорился… Ну молодец, что скажешь.

— Молодец, — согласился Ал.

— Слушай, пока я свои рубашки в сумку кину… — Эд широко улыбался. — Может, починишь приемник?.. Всего делов-то, пару ламп перепаять.

— Ламп?.. — Ал уставился на него непонимающе, потом кинул взгляд в разверстые внутренности приемника. — Какие лампы?..

— Аааа… — Эд хлопнул себя по лбу с неожиданной злой досадой («Еще одна „не та“ реакция», — отметил Ал). — Ну конечно! Я болван.

Тед удивленно смотрел на них. Ну конечно… мальчик-то сразу очень хорошо отделял своего отца от чужого человека, невесть откуда взявшегося в их жизни. Ему и в голову не могло придти, что взрослые люди способны запутаться в вещах, для подростка очевидных.

— Спасибо вам за все, — Эдвард повернулся к Рейнолдсу и его жене (она уже подошла к мужу и встала рядом… они любовались на встречу гостей, как художник любуется на дело рук своих).

— Пустяки, — сказал Рейнолдс твердо. — Мне приятно думать, что нашему беспутному сынку помогут. Ну, когда он в такой же переплет попадет. И заметьте, я вас не спрашиваю, что у вас за история и при чем тут… — он покосился на жену и досадливо смолк.

«А ведь ему до смерти хочется, чтобы мы ему все рассказали, — подумал Ал. — Хочется. Но мы не расскажем».

— Спасибо еще раз! — от души сказал Тед. — Без вас мы бы пропали.

Миссис Хитклифф… то есть миссис Рейнолдс вытирала рукой уголки глаз.

«Мне пора домой, — подумал Ал. — Мне давно пора домой. Как Эд выдержал здесь два года?.. Или я такой сверхчувствительный?..»

..Он еще более укрепился в этой мысли полтора часа спустя, когда наблюдал трогательную встречу Эдварда Мэтьюза и Мари Виртиц (по новым документам — Шмидт) на крыльце их дома. Эд подхватил свою возлюбленную на руки, закрутил…(но?) тут же охнул и поставил на землю, схватившись за левую руку правой. Возмущенная до глубины души, Мари потащила его в дом, ругая на ходу. Уэнди же в это время обнимала сына и плакала.

Когда она взглянула на Ала, он поймал в ее глазах боль…впрочем, недозволенное чувство тут же ушло, спряталось куда-то на дно. Ничего удивительного — Ал сам только что смотрел на Мари точно так же.

Ал поглядел на небо — уже стемнело, но звезд не было видно, потому что к вечеру небо затянуло облаками. А жаль. Насколько он помнил — правда, в астрономии Ал разбирался не так чтобы очень — звезды в двух мирах светили одни и те же.

Последний день лета… их должно быть видно особенно хорошо. По крайней мере, в их мире так.

На следующий день, первого сентября, силы вермахта вторглись в Польшу. Еще через два дня, третьего числа, Англия объявила Германии войну. Началась Вторая Мировая.

В больничной палате было тихо и темно. Снаружи светил желтым фонарь, и больше ничего — никакого движения. Окно выходит во внутренний двор, так что фары от проезжающих автомобилей не беспокоят больных. Восемь вечера. Еще сегодня с утра Уинри звонила Элисии с вокзала… Такое ощущение, что это случилось пару лет назад. А с девочками она вообще рассталась невесть когда — они, небось, и вырасти успели, и бабушкой Уинри сделать… А она все это время стояла тут, в больничной палате, прислонившись спиной к двери.

Ее не хотели пускать. Потребовалось пробиваться к главврачу, чтобы все-таки пустили. Уинри это казалось неимоверно глупым: если уж больной все равно без сознания, то разницы между днем и ночью не видит. Но за годы брака (а раньше того — дружбы) с Эдвардом она успела во всех подробностях изучить загадочную психологию госпитальных работников. В частности, раз и навсегда вычислила магическое влияние на них слова «режим». Осталось только книгу про это издать.

Днем Уинри уже приближалась к Эдварду и прекрасно видела, насколько он отвратительно выглядел. На одном глазу повязка, голова в бинтах, веко второго глаза неприятного синеватого цвета, а глаз целиком еще и обведен нездоровым сиреневым. Палитра художника, изучай — не хочу. А кожа бледная и холодная. Рука, когда Уинри взяла ее, была как у восковой куклы.

Казалось бы, Уинри видела своего мужа в самых разных состояниях, в том числе, наверное, если вспомнить, и в более разобранных. Пора бы и привыкнуть. Но ей все-таки казалось, что к этому привыкнуть невозможно. К виду — да. А к тому, как мучительно сжимается все внутри, как перед рвотой, да только рвота медлит… нет, никак.

Уинри медленно подошла. Взяла его руку еще раз.

— Эд… — начала она. — Послушай, пришел бы ты в себя…

Она подумала, что не знает, что еще сказать. Мол, «есть шанс, что Ал жив»?.. Глупость. Она знала, что Эд ее не слышит. Была в этом уверена. Да и… а что если Ал все-таки мертв, потому-то Хайдерих и попал сюда?.. Или жив — но они все равно никогда не смогут выяснить этого доподлинно, потому что не сумеют связаться с соседним миром. Правильно ли давать Эдварду надежду, которая может оказаться ложной?.. Уж она-то знала, с какой неистовой силой ее муж умеет надеяться.

— Эд… — она снова погладила его руку. Каждая линия знакома… и все равно Уинри ничего не может сделать. Надо смотреть правде в глаза: она никогда его по-настоящему не понимала. Она ужасная жена. Правда, и он муж не лучше… Всегда в своих делах, такой по уши ответственный за судьбы мира. И теперь она даже не может найти верные слова.

— Эд… — Уинри села на стульчик около кровати, и прижалась щекой к холодной коже его запястья. — Мы оба хороши. Мы оба друг друга стоим. Ты вечно боялся меня разволновать лишний раз, я больше всего боюсь дать ложную надежду. Если ты придешь в себя, ты сможешь встретиться с Алом Хайдерихом. Рой, наверное, как раз разговаривает с ним — пока я разговариваю с тобой. Если бы ты очнулся, всем было бы легче. И дочкам я еще ничего не говорила, что с тобой… И есть шанс, что Ал, может быть, жив…

Пальцы его не шевелились. Он и не думал просыпаться. Ну конечно. Она же прекрасно знает, что в этом состоянии мозг пациента ничего не воспринимает из внешнего мира. Или воспринимает крайне… опосредованно. Своеобразно.

Но до чего же неправильно видеть его таким!

— Ты так нам нужен. А мне — больше всех. Что бы там кто ни говорил. Я так устала…

Уинри сама не заметила, как заснула, держа руку мужа.

Он отомстил?..

Нет, он правда отомстил?..

Местью ничего не изменишь — это-то стоило понять уже давно. Он и понял. Более или менее. Но Жозефина Варди в любом случае сделала что-то гораздо страшнее, чем просто убила его брата. А он ее убивать не стал. И девочек он спас. Что с ними, интересно?.. Грета и Анита… им по десять лет. Среднее арифметическое между близняшками и Ниной. Когда они только родились, он все время боялся, что их тоже похитят… похитят и используют против него. Пока не случилось. Все еще впереди. Но детей похищают постоянно… дети вообще разменная монета в разных взрослых играх. Если хочешь что-то изменить — надо просто иногда принимать удар на себя. Да, точно, так он и сделал — принял удар. Элисия визжала. Она жива-то хоть?.. А он сам… Жив?

Эд почувствовал, что его знобит. Только левой ладони было очень тепло. Он приоткрыл глаза… не очень получилось. Во-первых, открылся только один глаз — второй почему-то никак не хотел. Во-вторых, открылся не до конца, а хорошо, если наполовину. Казалось, веко свинцом налилось.

Но, попытавшись приподняться на подушке и скосив этот самый глаз насколько возможно в сторону, Эдвард разобрал, что Уинри держит его левую ладонь у себя под щекой… спит на ней как на подушке. Ну надо же! Ничего себе, наглость! Как еще не затекла за ночь!

Эдвард ощутил стеснение в груди. Когда дело касалось Уинри, это происходило с ним довольно часто. Значит, он в госпитале… впрочем, уже по белому потолку все было ясно. Значит, он опять сильно пострадал. Значит, она всю ночь дежурила у его кровати… или, зная Уинри, будем честными — скорее всего, всю ночь преспокойно спала. Но сам факт…

— Эй!.. — с трудом Эдвард поднял вторую руку, автомейл (она слушалась плохо, но слушалась), и потормошил Уинри за плечо. — Механик-маньячка, ты что, задалась целью, чтобы мне и вторую руку отрезали?..

— Эдвард?! — Уинри проснулась и удивленно заморгала. — А ты как…

— Не ждали, да? — Эдвард снова откинулся на подушки. Его неприятно поразило, что затраченное усилие выжало его досуха. Казалось бы, можно и привыкнуть болеть за столько-то лет… но разве возможно привыкнуть к этой унизительной беспомощности?..

— Ждали! Ты даже не представляешь, как ждали! Эд! Ведь мы нашли Хайдериха! Альфонса Хайдериха! Ты представляешь?! Это значит, что Ал может оказаться в том, другом мире! Живым! Рой считает, что взрыв мог позволить…

Эд рывком сел на кровати.

— Черт побери! — выдохнул он. — Вот сукин сын!..

И не было понятно, кого он имеет в виду: фюрера, гостя из параллельного мира, собственного брата или, быть может, господа бога. Вероятно, всех четверых.

Бонусы:

* * *

Альфонс Хайдерих: Да, вот такой вот я ханжа… Инопланетян мне принять легче, чем короткие юбки. Про инопланетян я хоть у Уэллса читал…

Мадоши: А Бэрроуз?.. «Марсианские Хроники»?..

Альфонс: А их еще не издавали!

* * *

Тед: Дядя Ал!

Ал: Ты пьешь пиво?! Позор!

Тед: Блин, в кой-то веки от родственников отделался… и тут засекли!

Глава 20. Голый блондин с одноразовой бритвой и другие спецагенты

Альфонсу Хайдериху не часто приходилось сталкиваться с властьимущими. Однако газеты он, как и все, читал, романами тоже не брезговал — когда время выпадало. Поэтому представление о высших должностных лицах у него имелось. Так вот, согласно его представлению, любому мало-мальски важному чиновнику следовало если не промурыжить посетителя полдня в коридоре, то уж по крайней мере опоздать хотя бы на полчаса. Не обязательно даже по злому умыслу — просто все чиновники люди занятые. А занятия у них такие, что отчетности не требуют.

Что касается глав государств, то они, по мнению Хайдериха, прибывали вовремя только на встречи с себе подобными. Иначе как показать, что ты важная персона?

Глава Аместрис, человек, чья должность называлась мрачно, отдавая лязгом железа и пьяными криками штурмовиков на улицах Берлина, не опоздал. Более того: когда Хайдерих, стараясь держаться прямо и с достоинством (что достаточно сложно, если ты почти полгода провел в сумасшедшем доме), вошел в его кабинет, фюрер уже был там. Стоял у большого, на полстены, окна и глядел в подсвеченную прожекторами метель.

«И не боится вот так стоять, — подумал Хайдерих с некоторым уважением. — Хотя… тут, небось, охраны до чертиков».

Человек обернулся, и Хайдерих… даже не удивился. Нет, он, конечно, уже решил, что Рой Мустанг с Роем Мэтьюзом ничего общего не имеет, но мысль-то была. И теперь подтверждение этой мысли вызвало только легкое неудовольствие — ну ё-моё, совпадений, как в плохом романе!

С другой стороны… так ли удивительно, что их двойники и здесь, и там оказались близкими людьми?.. В конце концов, характеры почти одни и те же, да и миры похожи больше, чем кажется на первый взгляд.

Единственное, Мустанг выглядел старше. Правда, если подумать, Альфонс уже очень давно дядю своего друга не видел. А на черно-белой фотографии, которую Мэтьюзы прислали из африканской миссии, не больно-то много разберешь…

Но если бы мистер Мэтьюз лишился глаза, он бы, определенно, написал об этом любимому племяннику — следовательно, у настоящего Роя оба глаза на месте. А у этого — нет. Ну и так, по мелочи, отличий набиралось много. Инженер Мэтьюз носил длинные волосы, фюрер Мустанг был коротко стрижен. Инженер Мэтьюз любил улыбаться, у фюрера Мустанга от крыльев носа к уголкам губ протянулись тяжелые складки, а единственный глаз глядел с холодной властностью. Инженер Мэтьюз чуть сутулился, фюрер Мустанг держал спину по-военному прямо, хотя стояла в кабинете, прислоненная к подлокотнику кресла, тяжелая черная трость с простой рукоятью. Альфонс подумал, что в этой трости запросто может оказаться спрятанное лезвие.

— Добрый вечер, — сказал фюрер на удивление бесцветным, прямо-таки безэмоциональным голосом. — Очень рад вас видеть, господин Хайдерих. Присаживайтесь, — он указал налево, и Хайдерих только теперь туда посмотрел. Оказывается, в этом огромном кабинете был камин, и у камина, в пол-оборота друг к другу, стояли два кресла.

— Добрый вечер, — машинально ответил Альфонс, послушно шагнул, куда ему указали, и замешкался на секунду, решая, какое кресло занять… в конце концов, выбрал левое.

— Альфонс, когда мне случалось разговаривать с ним наедине, тоже всегда выбирал левое, — заметил Мустанг, присаживаясь в оставшееся. — Эдвард, кстати, тоже. Как вы думаете, почему?

— Не знаю, — пожал плечами Хайдерих. — Ближе ко входу?

— Не совсем, — на губах фюрера появился намек на улыбку. — Это из области бессознательного. Когда имеешь дело с правшой, лучше садиться слева от него, а не справа.

Хайдерих улыбнулся.

— Я не военный. Не боец.

— Это видно, — короткий кивок, без иронии или сарказма, просто констатация. — Но вы ученый?

— Когда-то был… — Альфонс пожал плечами. Воротник новой рубашки, которую ему дали переодеться, неприятно натирал горло — жесткий, не обносившийся… да и покрой немного непривычный. — В молодости я увлекался ракетостроением… знаете, новая, перспективная область. Но я не теоретик, если вы об этом. Больше прикладник. Потом от ракетостроения я отошел вовсе: знаете, как это бывает. Наука ушла вперед, и одиночкам там стало делать нечего. К тому же, мне требовалось скрываться. У меня была возможность устроиться в крупное бюро… я решил этого не делать. Никаких организаций, это точно. И путешествиями между параллельными мирами никогда не занимался.

— Да… — Мустанг вздохнул. — Кстати, не подбросите полено?.. Дровница с вашей стороны.

Альфонс послушно потянулся и аккуратно сунул в огонь сухой, заранее приготовленный чурбачок. Из камина дышало жаром. Уэнди, помнится, хотела, чтобы у них дома был камин… не получилось.

Хайдерих снова сел в кресло, откинулся на спинку. Жестковато немного… ну да ладно. Наверное, кресла в рабочем кабинете и не должны быть слишком уютными.

— Я безумно рад, что вы появились, — в ровном тоне Мустанга Альфонс впервые уловил что-то, похожее на эмоции. — Безумно.

Хайдерих посмотрел на него. Положительно, было от чего оробеть в этом человек. Да вот только Альфонс почему-то не робел. Страх, владевший им до того, как он вошел в кабинет, испарился бесследно, едва Хайдерих увидел самого фюрера. Сейчас Альфонс испытывал некоторую неловкость — как бывает, когда говоришь со старым и старшим знакомым, которого очень уважаешь, но с которым давно не виделся. И не более того.

— Мое появление… Это ведь еще ничего не гарантирует, — произнес Хайдерих мягким, слегка извиняющимся тоном. — Ведь все…

— Я знаю, — неожиданно резко отозвался фюрер. — Ну, позаботиться о гарантиях — это уже моя работа, как главы государства.

Он сделал паузу — по всему было видно, что фраза его не окончена, однако Хайдерих решил вклиниться.

— Я понимаю, что вы ничего не можете сделать в данной ситуации, — нарочито спокойно сказал он. — Я уже думал об этом.

— О чем вы?.. — фюрер слегка нахмурился.

— О том, — ответил Хайдерих. — Ведь о параллельных мирах ваша наука еще мало что знает?

— Именно.

— Научные открытия бывают двух видов. Первые обусловлены общим развитием мысли и буквально витают в воздухе… они могут реализоваться в нескольких местах одновременно, могут не реализовываться десятилетиями, но тем не менее, легко объяснимы. И бывают вторые — обусловленные уникальностью гения, совершившего его, и уникальностью сложившихся обстоятельств. Эдвард и его брат двадцать лет назад сумели попутешествовать между мирами скорее случайно?

— И опять вы правы.

— Тогда напрашивается вывод, что это открытие уникально. Никто его нигде не повторял. Чтобы вернуть меня домой… чтобы вернуть домой Альфонса Элрика, логичнее всего сейчас открыть лабораторию, организовать комплекс исследований.

— Снова совершенно верно, — Мустанг кивнул и посмотрел на Альфонса очень пристально. Тот отвел взгляд. — Я думал над этим.

— Но вы не можете отдать такой приказ, — произнес Хайдерих, глядя в огонь. — Исследования не удастся по-настоящему надежно засекретить. Или все-таки можно?.. — спросил он сам себя, и сам же себе ответил. — Да нет, вряд ли! Ведь у вас точно такая же конкуренция и гонка вооружений, как у нас… — нечто едва уловимое сказало Хайдериху, что его собеседник слегка напрягся при этих его словах. — Открытие, сделанное в одном государстве, рано или поздно сделается общим достоянием. И открытие такого уровня неизбежно можно будет применить в военном отношении. Причем, может быть, таким образом, о котором мы сейчас даже не подозреваем. Соответственно, контакты с параллельными мирами, сам новый принцип перемещения может привести к новому витку гонки вооружений. Причем не только здесь, у вас, но и там, у нас.

— И что? — чуть насмешливо спросил фюрер. — Вы полагаете, зная о возможности развития нового оружия, здравый государственный деятель не ухватится за возможность его получить обеими руками? Наплевав на все возможные последствия?

— Кто-то — возможно. Запросто. Облеченный властью фанатик — наверняка. Правитель стабильного демократического государства подумает трижды. И, как мне кажется, скорее всего, откажется от затеи. Я понял это еще пару месяцев назад, когда задумывался о том, что в принципе можно сделать в моей ситуации. И тогда же я решил…

— Не дергаться и смирно сидеть в психушке? — на сей раз в голосе фюрера звучала уже не ирония, а прямо-таки неприкрытый сарказм. Во всяком случае, для Роя Мэтьюза такие интонации означали бы именно это.

Хайдерих повернул голову и встретился взглядом с Мустангом.

Да, определенно, он правильно расслышал.

— Положиться на судьбу, — пожал плечами Хайдерих. — Или на удачу. Я понимал, что одному в чужом мире мне выжить будет сложно. Я ждал случая, который мне поможет, и готовился к нему — газеты читал, книжки по истории. Пытался адаптироваться. Случай представился. И теперь, возможно, нам следует положиться на удачу и готовиться к случаю, который позволит нам с Альфонсом Элриком снова поменяться местами.

— Вы очень похожи на Альфонса, — произнес Мустанг. — Очень.

Хайдерих склонил голову.

— Я, конечно, не фанатик. Я был совсем мальчишкой, когда изобрели танки… да. Но и Аместрис — далеко не стабильное демократическое государство, как вы изволили выразиться. Лаборатория будет организована, — Хайдерих снова вскинул глаза на фюрера, ибо не поверил своим ушам, но теперь уже Мустанг смотрел в огонь, избегая взгляда собеседника. — Я уже, собственно, отдал приказ. Этим будет заниматься полковник Уитби… Ну, вы еще познакомитесь. Он не алхимик, но опыт кураторства научных проектов у него изрядный. К тому же до сих не слишком высокое звание. Это удобно. Далее… Вы, конечно, понимаете, что от вас потребуется вся посильная помощь?.. Вы — наша единственная связь с тем миром.

— Надеюсь, разбирать на части вы меня не будете? — нервно хмыкнул ошарашенный Альфонс.

— Я тоже надеюсь, — кивнул Мустанг. — Но ученым виднее.

Хайдерих не понял: пошутил, нет?.. Однако ответил:

— В любом случае, я готов сделать все, от меня зависящее… Сведения какие угодно… Думаю, как от инженера от меня толку немного будет — у вас тут механика совсем другая… я не проверял, но не удивлюсь, если константы все-таки немного отличаются. А то как иначе могла бы работать эта ваша алхимия — не представляю. Здорово смахивает на магию, все-таки. Но, в общем, можете на меня рассчитывать. Я ведь хочу вернуться. У меня там жена и сын остались.

«И брат, — подумал Хайдерих про себя. — От которого их, в случае чего, никто не защитит… Ох, нет, лепечу, как полный придурок… но кто бы мог подумать…»

Фюрер встал и снова подошел к окну. Произнес:

— Очень рад, что вы настроены столь решительно.

Хайдерих не знал, что сказать. Зачем-то он тоже встал — наверное, ему казалось неудобным сидеть, если Мустанг стоял, а может быть, просто не знал, что же теперь делать. Наконец, сказал:

— Спасибо.

— Не за что, — ответил фюрер. — Это в моих интересах.

Потом он снова обернулся к Хайдериху.

— Кстати, не хотите чаю?

Хайдерих растерялся. Такого предложения он тем более не ожидал.

— Э… то есть…

— Мне хотелось бы расспросить вас о вашем мире. Согласитесь, не часто выпадает подобный случай. На сегодня с делами я уже покончил, так что время у меня есть. Или… быть может, вы устали? Голодны?

— Нет, спасибо, — Хайдерих махнул рукой и выпалил уже совершенно некстати. — А вы действительно очень похожи на Роя Мэтьюза. Так же притворяетесь, что вам все равно, но такой же любопытный!

— Мэтьюз? — Мустанг приподнял брови.

— Ваш двойник. Я сразу подумал, что вы очень похожи на одного моего знакомого. Он бывший военный инженер, сейчас работает в Африке… это такая местность… в миссии Красного Креста. Жена его там учительствует.

— Вот как? — Мустанг чуть улыбнулся. — Всю жизнь мечтал уволиться из армии и работать в благотворительной миссии, — он подошел к столу, нажал кнопку на селекторе и негромко сказал: — Люси, два чая, пожалуйста.

Хайдерих отметил, что обычной для важных господ, разговаривающих с секретаршей, барственной снисходительности в его голосе не появилось.

Мустанг вернулся к камину, снова сел в кресло, и Альфонс последовал его примеру.

— А что такое Красный Крест? Я понял, что это благотворительность, но звучит зловеще.

«Господи, мне что, рассказывать ему про христианство, крестовые походы, орден госпитальеров и Бум Международных Организаций в прошлом веке?!»

— Ну… исторически сложилось такое название, — пожал плечами Альфонс. — Крест — это символ одной из основных у нас религий… — Хайдерих продолжал говорить, отвлекаясь только на то, чтобы прихлебывать принесенный симпатичной, но отнюдь не молодой секретаршей чай.

Государственный деятель в кресле напротив слушал, и лицо его было непроницаемым. Впрочем, иногда он что-нибудь говорил — чаще всего, задавал вопрос.

Под конец разговора Альфонс спросил и сам:

— Скажите… а эта трость… у вас там шпага внутри?

— Шпага?! — лицо Мустанга, кажется, слегка вытянулось. Впрочем, Альфонс не поручился бы. — С чего вдруг?

— Не знаю, — пожал плечами Альфонс. — Просто подумал.

— Я не любитель холодного оружия, — так же пожал плечами фюрер. — Никогда не умел им пользоваться. Просто в последней военной кампании, где я участвовал, мне довелось попасть в переделку… Убить не убили, но ноги перебило. Сначала было ничего, но постепенно кости начали причинять неприятности.

— Простите…

— Не стоит извиняться, — снова едва уловимо улыбнулся Мустанг.

Альфонс вышел за дверь все еще в прострации. Он никак не мог поверить, что решение о начале полномасштабных исследований действительно принято, и возможность вернуться домой из призрачной и недостижимой мечты стала делом вполне реальным. Тем более он не мог понять: зачем же Мустанг рискнул?.. На облеченного властью фанатика он действительно не походил. Более того, Хайдериху казалось, что войну этот человек скорее ненавидит. Тогда в чем же дело?..

Может быть, все просто, и Мустанг действительно всего лишь хочет вернуть своего друга?.. Ведь они явно были лично знакомы, довольно неплохо знакомы… И он самостоятельно взял на себя ответственность за весь возможный риск, причем принял решение еще до их разговора…

Нет, государственный деятель, по представлению Хайдериха, не мог быть столь нерасчетливым — это уже граничило с изменой. Но с другой стороны, что Хайдерих знал о государственных деятелях?..

В одном он был уверен наверняка: фюрер Мустанг — личность героическая.

…Едва посетитель покинул кабинет «героической личности», Мустанг сел за стол. Поставил локти на столешницу, положил подбородок на сцепленные пальцы. Потом нахмурился каким-то своим мыслям, выдвинул ящик стола и достал оттуда зазубренный нож. Такие двадцать лет назад использовали в спецназе. С тех пор успели перейти на другую, более удобную рукоять, да и само лезвие по новому стандарту стало немного длиннее.

Двадцать лет назад Рой уже поставил личные мотивы выше долга перед страной — как он понимал долг. Он пошел на убийство из мести, зная, что это, скорее всего, окончится его казнью, а даже если и нет, навсегда исключит для него всякую возможность оказаться во главе государства. На волне государственных переворотов предводителями в итоге становятся те, кто ничем себя не запятнал.

Все вышло именно так: парламент получил лишь номинальную власть, фюрером стал чуть менее консервативный, чем Брэдли, Халкроу. В стране не изменилось практически ничего; доказательство — второе пришествие Данте. Мустанг оказался в опале. Кто ж знал, что последует Северная война и вся связанная с ней неразбериха?..

Все-таки он не герой. Скорее, трус и слабак. Маэс — вот кто был настоящим героем. Оба Элрика. Армстронг. Лиза — от нее героизма требуется больше всего и по сей день.

Он приложит все усилия, чтобы его трусость не привела к трагическим последствиям. Выбирать, кого предавать — страну или друга, — каждый решает сам. Он решил, и, когда его призовут к ответу, не дрогнет.

Мустанг взял нож, повертел его в пальцах… и резко развернувшись на каблуках, с хеканьем метнул его в висящую на стене напротив карту мира. Лезвие с коротким стуком впилось в маленький кружочек, помеченный «Бхагавата».

Мари вернулась домой — то есть в квартиру Элриков — довольно поздно. Щеки у нее горели, голова казалась ужасно легкой, по телу, напротив, неприятной тяжестью разливалась усталость. Уинри поехала к Эдварду в больницу — сообщить ему побыстрее о «находке века», пусть даже Эдвард от этого в себя не придет и вообще ни на что новость не повлияет. Что касается Мари, то ее уже, наверное, хватило бы только упасть на кровать и отключиться.

Охранник довел ее до двери, но, открыв замок, Мари его отпустила. Она знала, что в квартире установлена сигнализация, и что там все в порядке — иначе военных бы предупредили. И все-таки темная, полупустая комната с окном, затянутым влажной, подсвеченной снаружи фонарем испариной, выглядела жутковато. У Мари даже не было сил включить свет и повесить пальто на крючок. Стоя на левой ноге, она рукой стащила короткий сапожок с правой… оставшийся сняла уже без помощи рук. Бросила обувь как попало и, пройдя в гостиную, скинула пальто прямо на диван. Теперь в ванную… Умыться и вымыть руки. Ей наверняка станет легче…

Мари распахнула дверь ванной, пытаясь вспомнить, где располагался выключатель — внутри или снаружи… и замерла, ошарашенная.

Во-первых, ей в лицо пахнуло неожиданным теплом и явственным ароматом мыла, шампуня, каких-то мужских духов и, кажется, даже лосьона для бритья.

Во-вторых, ванная комната была ярко освещена — и как Мари не заметила полоску света под дверью?.. — а посреди, перед висящим на стене приличных размеров зеркалом, стоял высокий мускулистый блондин с намыленной нижней челюстью. В руке он держал безопасную бритву. Блондин был абсолютно голым.

Мари приоткрыла рот. Маньяк?! Не может быть! Тут же охрана! Сигнализация!

Предполагаемый маньяк опередил ее, громко сказав первым:

— Вы кто, черт побери?!

Голос у него был злым и испуганным, что вполне объяснимо в данных обстоятельствах.

Мари захлопнула рот и ответила с теми же интонациями:

— Это вы кто, черт побери?! Я здесь живу!

— Здесь Элрики живут! — объявил голый блондин. — И временно — я! А вы откуда взялись?! Дверью ошиблись?! Или городом?! Я, конечно, понимаю: архитектура в Аместрис однотипная…

Мари схватила с вешалки полотенце и бросила в мужика.

— Прикройтесь! И смойтесь! Тогда поговорим!

Выскочила из ванной, как ошпаренная, захлопнув дверь. Пораженная внезапной догадкой, включила свет.

Ну конечно… Диван, куда она так опрометчиво кинула пальто, был разобран, на нем сверху — прямо под пальто, на котором еще таяли островки снега — валялся видавший виды ярко-оранжевый спальник.

Вот уж вляпалась! Ну почему, почему Уинри ей не сказала, что они ждут гостей?! Наверное, из головы вылетело — не удивительно. Или гость явился незваным?.. Однако, очевидно, он хорошо знаком хозяевам и имеет какое-то право здесь находиться, иначе охрана бы его не пропустила. Потому что если он убийца, то уже сто раз мог бы ее, Мари, прикончить.

Мари чуть было не подхватила пальто, чтобы повесить его на вешалку… но, движимая смутным чувством мести, не стала трогать. Тоже мне, Джеймс Бонд, так ее пугать! А если бы она рожать начала раньше времени?! Или в обморок упала?!

Дверь ванной хлопнула, и в комнату выскочил блондин — одна щека выбрита, другая в трехдневной щетине, на бедрах полотенце, волосы всклокочены.

— Вы!.. — начал он возмущенно.

— Мари Элрик, — сказала Мари суровым, фельдшерским тоном. — Приятно познакомиться. А вас?

— Что меня?!

— Как вас зовут. Я представилась. Ваша очередь.

Мужчина аж вздрогнул. Подобрался.

— Как… Мари Элрик?.. Вы кто?

— Жена Альфонса Элрика, — ответила Мари. — Вот уже полгода, — подумала про себя: «Скоро и сама поверю». — А вы…

— Меня… меня зовут Рассел Трингам, — растерянно произнес блондин, усаживаясь на диван. — Я — коллега Стального и его брата. Я только что из экспедиции вернулся… Я когда в Столице живу, всегда здесь останавливаюсь… чтобы на гостинице сэкономить. У меня даже ключ есть. И охрана меня знает… вот и пустили…

Он казался даже виноватым.

— Ничего, — только махнула рукой Мари, тоже усаживаясь, подальше от него. — А… экспедиция… Вы геолог?

— Нет, — он скривился, привстал, выдернул из-под пальто Мари спальник и укутался в него, как в одеяло. Теперь Трингам стал выглядеть еще комичнее, и совершенно безопасно, что заставило Мари машинально насторожиться. — Ботаник я. То есть, вообще-то, алхимик, но с серьезным уклоном в ботанику. Вы не думайте, у меня в Столице квартира есть, — торопливо добавил он. — Только мне там лучше не появляться.

— В смысле? — не поняла Мари.

Трингам опасливо оглянулся.

— Женщины, — произнес он уголком рта. — Вот не поверите… Достали! — блондин чиркнул ребром ладони по горлу. — Нигде прохода не дают!

Мари не удержалась и фыркнула.

— Ну да, конечно, — устало сказал Трингам. — Не верите. Думаете, что я хвастаюсь. Ничего подобного! А все студентки, чтоб их! Даже под дверью караулят, засады устраивают… Секретарша наша с кафедры… всем растрезвонила, когда я возвращаюсь! Понимаете, я, вообще-то, в Академии Алхимии состою, на кафедре Флоро-трансмутаций, ну и нагрузка у меня, кстати, побольше, чем у Ала — он хорошо если одну-две группы в семестр берет! И вы себе не представляете этих сексуально озабоченных студенток! Догонят ведь и загрызут!

— Разве в Академии Алхимии много женщин? — удивилась Мари. — Я думала…

Трингам поморщился.

— Ну, сколько есть, столько и хватает… потом, к нам ведь на часть курсов ходит народ из Медицинской Академии, а там как раз девушек больше.

Мари ахнула.

— Что? — удивленно спросил Трингам.

— Так я о вас слышала! У нашей группы вашего курса не было, вы у двух параллельных вели! В вас все девчонки повлюблялись! Но вы же женаты!

Трингам чуть было не подпрыгнул на месте… и рассмеялся.

— Вот уж мир тесен! — воскликнул он. — Понимаете, я тогда совсем уже отчаялся, и мне посоветовали — Ал, кстати, посоветовал — обручальное кольцо потаскать. Увы, помогло лишь на десять процентов. Стало быть, вы студентка Медицинского?..

— Вообще-то, я уже больше двух лет как закончила, — улыбнулась Мари. Трингам ей все больше нравился и уже совершенно не пугал. Он ей чем-то напоминал Квача.

— Не верю! — воскликнул незваный гость, хитро прищурившись. — Вы слишком молоды! — и Мари поняла, что он сразу догадался: никакая она не студентка. И еще поняла, что не так уж безвинен был профессор Трингам в пламенных чувствах своих учениц, как пытался изобразить. — Ал вас недостоин! Я вызову его на дуэль и отобью вас немедленно, как только он вернется! К тому же, свинство с его стороны — так долго задерживаться на работе, позволяя супруге отлучаться одной по вечерам. Да еще в вашем положении!

Мари вздрогнула.

— Так вы еще ничего не знаете? — тихо спросила она.

— Что знаю? — удивился Трингам. — Говорю же, мой корабль сегодня только в порт вошел…

— Ал, вообще-то, пропал, — тихо ответила Мари. — Давно уже, еще летом. Мы думали, он мертв… До недавнего времени. Сейчас появилась надежда, но очень небольшая…

Трингам смотрел на нее и обалдело хлопал большими голубыми глазами. «Не должно быть у мужиков таких больших и таких голубых глаз, — подумала Мари. — Нечестно».

— Мои… — начал говорить Трингам, но слово «соболезнования» не успело слететь у него с губ. — …глубочайшие заверения во всемерном почтении. Могу я вам чем-то помочь, Мари?..

Мари снова почувствовала, до чего она устала.

— Заварите мне чаю, — устало попросила она. — Полагаю, если вы частый гость в этом доме, вы должны знать, где тут что.

Трингам кивнул, и, не снимая накинутого спальника, встал и прошлепал босыми ногами на кухню. Через мгновения оттуда донесся его крик:

— Мари, скажите, а где Эдвард и Уинри? Неужели они тоже пропали?

— Нет, — ответила Мари. — Эдвард в коматозном состоянии, а Уинри при нем в больнице. Вот недавно поехала.

Звон посуды и шелест упаковочной бумаги в кухне прекратился. Трингам заглянул в гостиную снова.

— Ну вот что, — сказал он сурово, — полагаю, вы меня под холодный дождь не выгоните?

Мари сделала невнятный жест, означающий одновременно и «нет», и «да». Она не совсем понимала, какова должна быть правильная грамматическая форма ответа на этот вопрос.

— В таком случае я сейчас вам сделаю яичницу с паприкой. Я замечательно умею готовить яичницу с паприкой. И вы выпьете зеленого чая. А потом ляжете спать, и если только вы заведете будильник, я его с утра при первом же звуке грохну об стенку.

— Благодарю вас, — от души сказала Мари. И, кажется, заснула сидя.

«У мужчин не должно быть таких глаз, — думала Элисия. — Нечестно. Неправильно».

Она сидела, уронив голову на руль, прикрыв глаза, и думала о неземных глазах своего шефа. Это, собственно, уже не в первый раз: каждый день, стоило остановить машину в гараже около дома, ей вспоминался Эдвард Элрик, сидящий на ящике запчастей, с пятном машинного масла на щеке… Он утирает со лба пот рукой в матерчатой перчатке и сердито говорит: «Черт бы побрал эту Уинри, совсем нас загоняла! Я ей кто, муж или наемный рабочий?! Если наемный рабочий — то не мешало бы мне что-то платить для начала! А если муж — то это же вообще беспредел!»

Элисия сейчас уже не могла бы вспомнить, что же Эдвард и Уинри тогда делали в их гараже… Чинили папину машину?.. Очень может быть. Или Уинри собирала какую-то экспериментальную установку?.. Тогда почему здесь, а не в Ризенбурге?.. Нет, Элисия не помнила. Помнила, что сама она промолчала, не зная, что сказать. Сейчас бы, наверное, решилась: «Я никогда бы над тобой не издевалась».

Кажется, именно в тот день она Эдварда и полюбила, хотя Элисия не взялась бы сказать точно. Может быть, она любила его всегда. С самого рождения.

Сейчас Эдвард умирал. Он мог и вовсе не выжить. То, что он выживал сотни раз в подобных ситуациях до этого, было слабым утешением. Элисия прекрасно понимала, что все когда-то бывает впервые. Если она могла сделать что-то — что угодно! — чтобы Эдвард жил, и чтобы ему было хорошо, она бы непременно это сделала.

Однако ниоткуда не выпрыгивали таинственные сверхъестественные существа, как это порой бывает в рождественских фильмах, и не просили пожертвовать собой, или отдать самое дорогое, что у нее есть, или еще что-нибудь…

Вот, кстати о рождественских фильмах: рождество скоро. Как неприятно.

Элисия выбралась из машины, как всегда машинально отмечая, что их пустой подземный гараж — идеальное место для засады. Охранник, один-единственный, впустив ее, сейчас мирно читает газету в будочке при входе. Зачем вообще строить такие огромные и пустые помещения?.. Насколько Элисия знала, ими пользовались только сотрудники службы безопасности да некоторые другие особо важные функционеры — из тех, кто жил в так называемых «правительственных» домах. Похоже, те, кто занимались охраной этих важных шишек, даже не задумывались о каких-то неприятных последствиях. Лично Элисия бы с удовольствием рассчитала бы качественные характеристики и схему размещения группировки, которая могла бы…

«Стоять, — одернула себя Элисия. — Ты ведь не собираешься брать штурмом собственный дом?»

Вообще-то об этой квартире ей было сложно думать как о доме. Она охотнее всего жила бы с матерью, если бы та ей позволила. Однако миссис Хьюз спровадила дочь самым ласковым, и самым не терпящим возражений образом. «Если ты будешь жить со мной, то ведь даже молодого человека постесняешься к себе лишний раз пригласить. А я не хочу быть тебе помехой».

«Но ты мне не мешаешь!»

«Сейчас не мешаю, а потом — буду».

Позже Элисия узнала, что имело место еще одно соображение: миссис Хьюз элементарно боялась за дочь. Специальные дома для правительственных работников, где ей предоставили квартиру, и охранялись специально, тогда как их дом — нет.

Ну вот так и вышло, что теперь она жила в однокомнатной квартире всего в десяти минутах езды от своей работы, а к матери ездила по четным числам. Элисия, вообще говоря, подозревала, что у матери есть любовник, но вслух они об этом никогда не говорили, и Элисия была бы последней, кто вздумал бы осуждать ее. В конце концов, отец умер двадцать лет назад…

«Нет, и все-таки, если бы я была злоумышленником, я бы непременно спряталась вон за той колонной», — подумала Элисия, закрывая дверцу машины на ключ.

В темноте за колонной что-то шевельнулось.

Элисия рефлекторно распахнула дверцу и чуть было уже не вскочила обратно в машину, панически думая о том, как сейчас придется с боем прорываться вверх по пандусу… однако тревога оказалась ложной. Увиденная ею тень выступила на свет и оказалась всего лишь Томом.

— Том! — Элисия вздохнула сердито и одновременно с нешуточным облегчением. — Слушай, как ты вообще тут оказался?!

— Извини, — он пожал плечами, и по голосу не слышно было, что он слишком раскаивается. — Вообще-то, я пугать не хотел. Я просто шел тебя навестить.

— Навестить? — спросила Элисия.

— Ну да, — ответил он. — У меня такое ощущение, что у тебя есть «История пятого королевства».

— Ну есть, — ответила сбитая с толку Элисия. Книга эта была ее любимой. — И что?

— А нельзя ли одолжить? — спросил Том. — Понимаешь, захотелось почитать. А в районной библиотеке мне ее отказались выдавать. Она у них почему-то в отделе цензуры стоит. А мой внешний вид провоцирует некоторых работников муниципальных служб на неверные выводы.

— Ну еще бы, — Элисия не могла удержаться от улыбки. — Расчлененки там хватает.

— Разве ж это расчлененка? — презрительно отозвался Том, бывший Гнев, и Элисия, читавшая некоторые секретные отчеты по долгу службы, не могла с этим не согласиться.

— Пойдем, — сказала Элисия, снова закрывая дверцу. — Я тебя чаем напою. Ну и книгу дам заодно.

Про себя она подумала, что Том, как всегда, удивительно кстати. Ну зачем, скажите пожалуйста, ему понадобилась «История пятого королевства»?.. Ясно же, что он совсем недавно вернулся в Столицу, узнал, что с Эдвардом, и явился ее подбодрить. Том всегда все понимает. И — удивительно! — он всегда все понимает правильно.

А она, Элисия?.. Она способна вообще хоть что-то правильно понять?..

Интересно, как Том рассчитывает ее отвлекать?.. Попытается ни в коем случае ничего не упоминать?.. Это будет весьма затруднительно, но, как известно, спецагенты — особенно, вот совпадение, спецагенты, работающие под началом Эдварда Элрика, — не ищут легких путей. Они ищут пути эффективные.

Когда они вошли и переобулись в домашние тапочки — Элисия в собственные, Том — в гостевые, Элисия сразу же прошла на кухню, но дверь закрывать не стала, чтобы они могли общаться. Она знала, что Том, как всегда, развалится на небольшом диванчике в гостиной и начнет вдумчиво изучать книжный стеллаж, оказавшийся напротив. В большинстве домов место напротив такого диванчика с некоторых пор начал занимать телевизор, но в квартире Элисиии телевизора не было вообще. Новости она получала по служебным каналам, а все остальное ей было в принципе не нужно.

Она знала, что сейчас Том задаст несколько вопросов, и даже знала, какого рода это будут вопросы…

— Ну ничего себе! Неужели Хорнби[10] переиздали?.. Несмотря на скандал?

— Скорее, благодаря ему, — отозвалась Элисия с кухни, повязывая передник.

— А куда запропастился Липшиц? Новый роман обещали еще осенью.

— Харви рассказал мне, что у него жена заболела, — Элисия как раз ставила чайник на плиту. — Поэтому он подзадержался с концовкой. Но весной, если все будет в порядке, книга должна выйти. Она будет называться… «Тьма ее сердца» или как-то так.

— Претенциозное название, тебе не кажется?

— Кажется. Но Липшиц любит удивлять. Кто знает?.. Вдруг получится удачно.

— Надеюсь…

Тут зазвонил телефон. На кухне зазвенела выпавшая из рук чашка. Том даже не вздрогнул. Он так и остался сидеть на диване со скучающим выражением лица, обозревая книжные полки. Он не смотрел в сторону кухонной двери, потому не видел, а скорее, знал, как Элисия выскочила оттуда и, потеряв на пороге шлепанец, на одной ноге допрыгнула до телефона, схватила бледно-зеленую трубку.

— Да?.. — это «да» прозвучало так, как будто Элисия только что спокойно лежала на диване, листая модный журнал.

Какое-то время она напряженно слушала, потом сказала ровным тоном:

— Спасибо, мистер Дэвис. Мне следует явиться на службу?

Еще одно молчание, на сей раз гораздо менее продолжительное, и девушка трубку повесила.

— Эдвард пришел в себя, — сказала она трудноописуемым голосом. — С ним все в порядке.

— Замечательно. А как тебе гость из другого измерения?..

— Ты об этом знаешь? — удивилась Элисия.

Том только фыркнул.

— Разумеется.

Элисия сообразила, что сказала глупость. Ну разумеется, она-то была всего лишь секретаршей и адъютантом Эдварда — пусть и весьма доверенным адъютантом — а Том, как-никак, аналитиком. Следовательно, вся информация сходилась к нему, потому что никогда нельзя знать заранее, что окажется полезным, а что нет. Сама же Элисия знала лишь то, что ей следовало знать.

Девушка всхлипнула и села на пол, — сперва на колени, а потом и полностью, — ничуть не заботясь о том, что дорогая шерстяная юбка ее светло-серого костюма может помяться. На глаза у нее навернулись слезы и вдруг хлынули неудержимым потоком.

— Слава богу… — шептала Элисия, размазывая слезы по щекам. — Слава богу…

А еще в ее всхлипываниях проскальзывало нечто вроде: «Ну за что мне это?!»

Том стоял рядом с Элисией и думал о том, что, несомненно, ее поведение — признак высочайшего к нему доверия: при ком другом Элисия не стала бы так рыдать. Однако лучше ему от этого не становилась.

Теперь Элисия выглядела совсем не красивой — слезы вообще редко кого красят. У нее потекла тушь с ресниц, а еще по щекам расплылись безобразные красные пятна, и она шмыгала носом, утирая его тыльной стороной ладони. Ей было так хорошо и так худо одновременно, что на стеснение сил просто не оставалось. А может быть, тут опять-таки все дело было в доверии.

— Элисия… — Том опустился на колени рядом с ней, что, было, несомненно, глупо — следовало поднять ее и усадить на диван. — Элисия… да не плачь же ты, дуреха эдакая!

Бесполезно: едва он приобнял ее за плечи, Элисия зарыдала еще пуще, прикрывая руками некрасиво растянутый рот.

— Элисия… — Том обнял ее и начал целовать, а потом отвел ее руки от лица и поцеловал в губы. Губы эти, как и следовало ожидать, были холодными, мокрыми и солеными. Том сам не понял, зачем он это сделал. Возможно, холодное логическое мышление, тщательно вырабатываемое в течении последних семнадцати лет, изменило ему. Привет разрушающим все и вся эмоциям, что едва не погубили его сразу после рождения?..

Когда Том осознал, что целует Элисию, первым его побуждением было отдернуть голову и извиниться, но в тот же момент он послал всю реальность под хвост гипотетическому коту. В самом деле: может быть, это их первый и единственный поцелуй за всю жизнь (за исключением того вполне возможного варианта последнего прощания закапыванием гроба… еще кто кого переживет). Так надо хотя бы попробовать насладиться им, что ли!

Собственно говоря, это был первый поцелуй вообще: пару лет назад, решив проверить, чего он стоит в этом плане, бывший гомункулус наведался в бордель. Его чуть было не выставили вон… и, в общем, наверное, выставили бы, если бы Том самым хладнокровным образом не сунул хозяйке под нос свое служебное удостоверение (то самое, на котором не положено указывать ни имени, ни фамилии). Мадам больше ему не перечила, и подыскала таки за соответствующую сумму соответствующую специалистку — не то небрезгливую, не то с фантазиями. В общем, что хотел, Том выяснил, но целовать ту женщину не целовал.

Ничего особенного в поцелуе как таковом не было — подумаешь, контакт слизистых оболочек. Однако сам факт того, что он целует именно Элисию, а не кого-нибудь, заставил сердце Тома колотиться так бешено, что он не удивился бы, если бы Элисия услышала этот звук и приняла бы его, скажем, за сигнал метронома, врубаемый после тревожного сигнала. Что сигнала не слышно — это не беда, сигнал она могла из-за рева и пропустить.

Одно хорошо, рыдать она перестала.

Когда Том отстранился, Элисия смотрела на него крайне изумленно. Том решил, что такого ошарашенного выражения он не видел даже на лицах членов общества Белой Книги, когда капрал Смитсон ногой вышиб дверь и ласково так предложил господам националистам «очистить помещение, а то накурено… полноте, вы же заболеете!» А ведь до сих пор Том холил и лелеял этот момент в своей памяти, как иллюстрацию человеческой способности удивляться.

— Вот оно как… — проговорила Элисия. — Вот значит что…

— В общем, тебе все понятно, — сухо произнес Том. Больше всего ему хотелось провалиться сквозь пол, так что он скорее бы действительно провалился, чем сказал бы хоть на слово больше.

«Я сейчас умру, — подумал он. — Вот просто возьму и умру…»

— Том… — на глаза Элисии навернулись новые слезы, так сказать, свеженькие, с пылу с жару. — Том, ты мой друг… ты мой лучший друг… и я очень люблю тебя, как друга, как брата…

«Все, можешь не продолжать», — хотел было сказать Том, но почему-то не смог.

Тут Элисия вдруг обняла его и поцеловала сама, притянув к себе. Это были удивительные ощущения. Объективно говоря, Том был гораздо сильнее Элисии. Ему ничего не стоило убить девушку — при всей ее солидной подготовке. Его физическая сила вполне позволяла схватить ее на руки и бежать с ней пару километров. Однако он был почти вдвое ниже Элисии ростом, и поэтому в ее объятиях вдруг почувствовал себя… ну, кем-то вроде плюшевой игрушки. Кому сказать, не поверят: Тому было это очень, очень приятно.

«Она знает, что такое неразделенная любовь, — думал Том, целуя лицо Элисии, — она точно это знает… И может быть, в другом настроении она ни за что бы не стала, но сейчас…»

Гордыня — смертный грех. Более того, гордыня — совершенно дурацкий путь очистить свою жизнь от всего, что могло бы ее украсить. Том уже успел стать достаточно человеком, чтобы научиться чувствовать влияние хода времени. Гладя руками плечи Элисии, он поклялся себе, что непременно сделает ее счастливой. Он знал, что это будет невероятно трудно. Знал. Но…

Счастье — это не достижение. Счастье — это состояние. Здесь и сейчас.

Бонусы:

* * *

Альфонс: Надеюсь, разбирать на части вы меня не будете?

Мустанг: Конечно, нет. На зап-части.

* * *

Мустанг, выдирая ножик из карты: А неплохо. Восемь из десяти, я бы сказал. Особенно, если учесть, что целился я в столицу Креты. Ну ничего, каждодневные тренировки позволят мне достичь истинного мастерства!

* * *

Мари: Как у настоящей Мэри-Сью, у меня должно быть множество поклонников-мужчин.

Рассел: И не рассчитывай. Я просто белый и пушистый. И еще я хочу соблазнить Уинри.

* * *

Элисия: Я не маньячка-педофилка! Я просто тоскую по своей несчастной любви!

Том: Да-а?.. А я-то надеялся…

Глава 21. Сквозь огонь

Я запомню тебя,

Ты себя сбереги.

Равнодушие тем,

Кто плюет нам в сердца.

Возвращаюсь домой,

Возвращаюсь домой..

Я запомню тебя от ступней до лица!

Время года зима…

Ночные снайперы.

В больничном саду росли густые зеленовато-голубые ели. Ухаживали за ними любовно, весной, летом и осенью взгляды прогуливающихся радовал еще аккуратный зеленый газончик. Сейчас вместо зеленого газончика на клумбах ершилась какая-то высохшая желтая щетка, с наколотыми на отдельные травинки невнятно-бурыми листиками. Не самое приятное зрелище.

И тем не менее Эдвард настоял, чтобы его каждый день выводили в сад. То есть не выводили, а выкатывали на инвалидной коляске, закутанного по самое горло в клетчатый плед. Такое положение казалось Стальному алхимику отчасти унизительным, но тут уж поделать было нечего. Он с детства привык. Зато вопрос о «прогулках» позволил ему поскандалить с госпитальным начальством и настоять на своем. Да и кроме того, это вносило разнообразие в монотонный госпитальный распорядок. Проснуться — попялиться в потолок — заставить себя через силу проглотить безвкусный, но «сбалансированный» завтрак — попробовать одного из врачей заставить принести свежие газеты или хотя бы радиоприемник — процедуры — дождаться Уинри, Мари, Чески или их всех вместе (иногда появлялись Фьюри или Брэда, но редко) — пообедать — поспать — процедуры — поскандалить по поводу выхода в сад (каждый день медсестры пытались отменить это дело под предлогом плохой погоды) — поговорить с Томом и Элисией (они приходили почти каждый день, но вечером) — а там ужин, процедуры и снова спать. Вот такое вот незатейливое времяпрепровождение.

К концу третьей недели Эдвард начал молиться, хотя и не верил в Бога, чтобы Крета объявила Аместрис какую-никакую, а войну. Тогда бы его наверняка выпустили.

Порою Эдвард чувствовал себя стариком. Порой — маленьким ребенком. Так или иначе, очарования его характеру вынужденное пребывание в госпитале не прибавило.

В тот день с утра его терзали дурные предчувствия, он раздражался сильнее обычного, а потому старался не давать себе волю. Вежливо разговаривал с медсестрами, не спорил с докторами и не грозил им всяческими карами, если его не выпустят в ближайшее время. Кажется, окружающие удивлялись.

Однако ничего плохого день не принес. С утра явилась Уинри — на сей раз без Мари, потому что Мари была в больнице. Нет, со здоровьем у нее порядок, врачи говорят, все замечательно. Ребенок родится приблизительно в середине апреля. Нет, Мари не говорила ей, мальчик это или девочка, нет, сама Мари тоже говорит, что не знает. И вообще, Эдвард, веди себя спокойнее… Помнится, когда я была беременна, ты так не переживал.

— Еще как переживал, — буркнул Эдвард в ответ на этот упрек. — Ты просто не видела. Потому что…

— Да, потому что когда я была беременна Сарой и Тришей, ты занимался террористами из Западного округа, а потом тебя обвинили в растрате, а потом…

— А когда ты была беременна Ниной, мы укрупнялись, и я тоже был занят по горло, — Эдвард поморщился. — Но когда я освобождался, я места себе не находил от беспокойства. Я рапорты наружки до дыр зачитывал. Ал надо мной посмеивался.

— Врешь, — сказала Уинри.

— Вру, — легко согласился Эдвард. — Конечно, не посмеивался. Кстати, как девочки закончили семестр?..

— Четверть, — поправила Уинри. — Сейчас у них сделали обучение по четвертям. Хорошо закончили… Я была уверена, что Триша нахватает троек, но она каким-то образом вышла ровно. Либо взялась за ум, либо они с Сарой снова менялись.

— Никогда не мог понять, как им это удается, — буркнул Эдвард. — Наверное, все учителя в наше время отупели. Чтобы их перепутать, надо быть слепым на оба глаза и глухим на оба уха.

Уинри загадочно улыбнулась. Порою она просто ненавидела своего мужа; порой любила его до боли. Вот в такие минуты она его любила: именно потому, что только он мог легко и безошибочно различать их дочек-близняшек. Даже сама Уинри не могла. Ал уж тем более не мог. А Эдвард — легко, хотя и видел их всего лишь несколько раз в год.

— Кстати, я хочу к ним поехать, — сказала Уинри. — Рождество уже через два дня… У них длинные рождественские каникулы, поживу с ними.

— Если хочешь, возвращайся в Ризенбург совсем, — пожал плечами Эдвард. — Тебя клиенты ждут.

— Ну спасибо, муженек! — Уинри нарочито картинно подбоченилась. — Чуть-чуть подправился, и сразу отсылаешь! Нет, скажу я тебе, я имею право на отпуск! Никуда мои клиенты не денутся. Я собираюсь насладиться невероятно редкой возможностью: ты прикован к койке, никуда не можешь от меня деться, и я могу тебя видеть каждый день, да еще по нескольку часов. Ну, когда еще мне выпадало подобное счастье?

Уинри сказала, что уезжает на следующий день, билеты уже организованы. А сегодня она пойдет еще гулять с Мари и Ческой — мол, до сих пор не было возможности просто так побродить по городу с подругами. Настолько не было, что она, Уинри, чувствует себя не живой женщиной, а второстепенной героиней какой-то многосерийной шпионской истории.

После обеда Эдварда вывели в сад даже без особых протестов. Правда, он настоял, что в этот раз пойдет сам, хватит с него коляски. Автопротез после долгого перерыва отзывался отвратительной болью в культе, но Эдвард только сжал зубы: к боли такого рода он был привычен.

Ему удалось сделать аж десять шагов до ближайшей скамейки, на которую и присел, стараясь, чтобы это не выглядело так, как будто он упал без сил. Увы — он действительно упал без сил. Какое-то время Эдвард сидел, глядя в бледное небо почти невидящими глазами, и не было сил даже порадоваться, что он постепенно выздоравливает. Ну, сколько раз в жизни он через это проходил?.. Сколько раз вытаскивал себя за уши?..

Ал бы сказал: «Не перенапрягайся, брат…»

Интересно, Ал сейчас жив или мертв?.. И насколько это «или» легче твердого «мертв»?..

Тут, будто в ответ на свои мысли, он услышал легкое покашливание. Эдвард обернулся — и без особого удивления увидел Альфонса Хайдериха, стоящего подле скамейки.

— Что стоишь?.. — спросил Эдвард. — Садись. С чего это тебя выпустили из-под охраны?..

— Я теперь ужасно несекретный, — произнес Альфонс, присаживаясь рядом с Эдвардом на влажноватые доски. — А ты лучше выглядишь. Знаешь, оба глаза тебе идут.

— Я Рою говорил то же самое, кстати. Швы сняли уже дней пять назад… Нет, серьезно… ты же, вроде, должен был работать над… ну, сам знаешь, чем. Что я не знаю, что ли, как такие вещи делаются?.. У нас есть пара таких… академических городков. Там если водитель что привезет и ненароком в туалет зайдет, так все, оставят работать. Я поражен, что тебе разрешили выйти в город.

— Эдвард, тебе стоит учиться слушать собеседника, — мягко, как всегда — это за двадцать лет не изменилось — произнес Хайдерих. — Меня не отпускали погулять. Я оттуда полностью ушел. Под клятву о неразглашении, однако. И по личному приказу… знаешь, кого. Так бы не выпустили, конечно.

— Поссорился с алхимиками?.. — усмехнулся Эдвард. — Я думал, у тебя иммунитет на наших гениев — после меня-то…

Тут он по-новому вгляделся в Хайдериха, и наконец-то заметил то, чего не заметил раньше: и то, что кожа у друга странно бледная, и то, что мешки у него под глазами, и красные прожилки в глазах…

— Что случилось?.. — спросил Эдвард обеспокоенно. — В чем дело?..

— Считай, что меня отпустили по состоянию здоровья, — Хайдерих грустно улыбнулся.

* * *

Военный городок Немезис был довольно-таки милым местечком, несмотря на мрачное название. Во всяком случае, все заборы, которых тут так же имелось великое множество, были изукрашены яркими изображениями неизвестных Хайдериху существ. Существа прозывались «Отважный бельчонок Чирк, лисенок Джерри, паровозик Туту и их друзья» и были персонажами какого-то очень популярного мультфильма, а заодно и комикса. Мультфильм был черно-белым, к чему Хайдериху привык, комикс тоже, что повергало его в состояние некоего культурного шока. Увидев первый раз журнальчик в руках у Габриэля Синистры[11], Хайдерих очень вежливо поинтересовался, присутствуют ли у местных цветовое восприятие. Вопрос был, конечно же, глупый: до сих пор все виденные Хайдерихом здесь искусственные сочетания цветов были редкостно гармоничны. Синистра, Туманный Алхимик, удивленно уставился на Хайдериха после этого простого вопроса и со свойственным ему тактом произнес: «Эээ… коллега, конечно же, присутствует! Просто не кажется ли вам, что излишние цвета в искусстве убивают пластику?.. Людям все еще далеко до создателя».

Дальше расспросы Хайдерих продолжать не стал — отчасти потому, что боялся: этакими темпами они и впрямь упрутся в вопрос создателя, а большинство местных христианами не являлись. Хайдерих не хотел лишний раз подвергать свою бессмертную душу искусу начать обращение неверных: он прекрасно понимал, что это было бы бесполезным, более того, в высшей степени вредным занятием, однако вколоченные в детстве инстинкты прилежного ученика воскресной школы вопияли.

Для самого Хайдериха дни здесь проходили, с одной стороны, весьма насыщенно, с другой стороны, крайне монотонно. Сперва его тщательнейшим образом исследовали медики, и признали, что совершенно ничем от среднего человека из этого мира не отличается. После чего он пообщался с местными техниками — и те радостно приняли его в свою компанию. Механика здесь развивалась в чем-то по другому пути, чем в родном мире Хайдериха, но общие принципы были схожи.

Вскоре он начал участвовать в сборке и наладке точных приборов, — по большому счету, оказалось, что эта работа квалифицированного, но всего лишь техника, даже не инженера, — все, чем он мог быть полезен, раз уж по необходимости оказался здесь, в обстановке высокой секретности. Однако недели через три, вскоре после того, как Хайдерих присутствовал при одном из начальных экспериментов, ему стало плохо. И довольно серьезно плохо, так, что его даже пришлось временно госпитализировать. Удивленный врач диагностировал легкую форму лучевой болезни.

— Ну и ну! — воскликнул он, пораженно глядя на Хайдериха сквозь очки. — Как это вы, голубчик, умудрились?.. Там же дозы-то были, простите меня, детские!

Хайдерих не слишком разбирался в дозах облучения, тем более, слово «Зиверт» было для местных пустым звуком, поэтому только пожал плечами.

— Вот что, — сказал доктор, — на всякий случай, чтобы больше в зону эксперимента — ни ногой. Приборами своими занимайтесь, если хотите, но только на расстоянии от полигона. Хотя… знаете, тут, собственно, на всей базе фон повышенный. Если вам из-за такого пустяка плохо, то прямо даже и не знаю. В обычных обстоятельствах я бы посоветовал вам уехать, но тут режим секретности… Связаться надо со Столицей, вот что.

В тот же вечер все собрались на обычные посиделки в коттедже Огдена. Они обычно собирались у него, ибо Огден жил в одиночестве, зато обожал общество коллег. Играли в преферанс, те, кто курил, курили, остальные на них ворчали. Кто-нибудь из женатых алхимиков обязательно приносил домашние закуски, которые на определенном этапе вечера сменялись покупными, а легкий алкоголь брали в магазинчике.

В тот вечер разговор совершенно естественно зашел о недомогании Хайдериха:

— Скажите, а какие именно дозы считаются у вас смертельными? — спросил профессор Огден, этот седеющий красавец. Несмотря на солидный возраст — что-то около шестидесяти — ученого отличал поистине юношеский энтузиазм. А взгляд его черных глаз был настолько целеустремлен, что лично Хайдериха он даже пугал. В общем и целом Огден был потрясающим типом, немного напоминавшим Хайдериху одного бизнесмена из Стокгольма, который как-то заказал им два авиамотора.

— Понятия не имею, — пожал плечами Хайдерих. — Радиацией стали заниматься… ну, не то чтобы недавно. Но, пожалуй, только лет десять назад выяснили, что она смертельно опасна.

— Для нас это стало очевидно, п-пожалуй, п-примерно тогда же, — застенчиво кивнул Алекс, которого Хайдерих сперва принимал за лаборанта, пока не выяснилось, что этот тощий нескладный юноша руководит всей лабораторией. — К-когда стали п-проводить м-массовые алхимические исследования. Д-до этого как-то не приходило в г-голову, что трансмутация может б-быть вредна не только своим итогом, но и сама п-по себе.

— Что? — от удивления Хайдерих чуть было не выронил карты из рук. — Вы хотите сказать, что при алхимической реакции выделяется излучение?!

— А вы не догадывались? — добродушно спросил Синистра. Они с Огденом переглянулись.

— Честно говоря, нет, — покачал головой Хайдерих. — Нет, я, признаться, был уверен, что у вас синтез не радиоактивный… даже сегодня, когда мне сказали про облучение, не соотнес. Решил, что тут просто повыше фон — как у нас в некоторых местностях. У нас-то алхимия невозможна.

— Ну, раз вы говорите, что у вас занимаются ядерными преобразованиями, значит, все-таки возможна, — осторожно произнес Огден. — Возможно, труднее запустить, да… Одной энергии мысли недостаточно, — он задумчиво потер подбородок холеной, алебастрово-белой рукой. — Вероятно, и побочных эффектов больше… Видите ли… да простят меня коллеги, я сейчас намереваюсь излагать популярным языком вещи, хорошо им известные… Алхимические преобразования делятся на три рода. Первый — это морфоалхимия: изменения формы тела без изменения его внутренней структуры. Туда же относится фитоалхимия, зооалхимия — область уважаемой Саманты. Второе — ядерная алхимия: изменения самой формы вещества. Пресловутое превращение свинца в золото или, не менее пресловутое, воды в вино, — Хайдерих дернулся, — как раз из этого ряда. Тогда-то, собственно, и выделяется излучение: в нашем мире, в основном, в виде электрического разряда, лишь небольшая ее часть оказывается альфа- и бэта-частицами, гамма-лучей в излучении от стандартной трансмутации практически нет. Ваша, вероятно, имеет обратную тенденцию. Даже удивительно! При такой разнице в фундаментальных основах материи между нашими мирами должно быть гораздо больше отличий…

— Может быть, они и есть! — взмахнула рукой, в которой она держала чашечку с кофе, Саманта Радклифф, специализировавшаяся на генетической алхимии женщина лет тридцати с губами, выкрашенными ядовито-оранжевой помадой. — Может быть, они развивались совсем на другой основе, нежели мы! И генетически они представляют совершенно иную, просто очень похожую внешне структуру. Мы не можем проанализировать так глубоко, чтобы это понять.

— Боже мой, Саманта, я знал, что вы хотели бы меня препарировать, но никогда не подозревал вас в стремлении распылить меня на атомы! — кротко произнес Альфонс. — Правду говорят, что женщины кровожаднее мужчин.

Он только здесь, в Немезисе, узнал, что такое «гены», и открытие это привело его в восторг.

Все засмеялись.

— Нет-нет, серьезно, — заметила покрасневшая Саманта. — Ведь мы еще не умеем анализировать генетический код, мы только знаем, что он существует. Что если на этом уровне обнаружатся отличия?.. Простите, Альфонс, но если бы вас можно было с кем-нибудь спарить…

Последовал новый взрыв смеха, и Саманта умолкла, пробормотав что-то типа «да ну вас всех» и закурила новую сигарету. Дымила она отчаянно, а все окурки, которые клала в пепельницу рядом с собой, раскрашивались оранжевым колечком.

— Так постойте, — сказал Альфонс, отчаянно пытаясь припомнить, какие же карты вышли, — ведь может так быть, что у вас изначально большая устойчивость к радиации, чем у нас?.. И именно это позволяет вам использовать алхимию!

— Очень может быть, — пожал плечами Огден. — Этот мир удивителен, мой юный друг.

Хайдерих внутренне поморщился. Ему скорее нравился Огден, чем нет, кроме того, Хайдерих крайне уважал его познания — как и алхимики. Однако вот этот покровительственный тон временами начинал раздражать. Может быть, потому что сам Огден выглядел от силы лет на пятнадцать старше Хайдериха, и приходилось все время напоминать себе, сколько же ему на самом деле.

— Постойте! — воскликнул Синистра. — Но так это значит, что Хайдериху вообще опасно здесь находиться! Он же может такую дозу поймать, что потом…

— Может быть, и в самом деле… — задумчиво произнес Огден. — Ему бы следует уехать… Как вы считаете, Алекс?

— Это должен решать п-полковник, — пожал плечами руководитель лаборатории. — Ведь Х-хайдерих точно так же в зоне сек-кретности, к-как все мы. И п-покинуть п-просто так ее не м-может. Но я п-поговорю с Уитби.

— А пока, — сказал Хайдерих, — позвольте мне поднять ставку.

Играли просто на очки — но ставка все равно имела символическое значение.

Уже несколько позже, когда все расходились по домам после игры (Хайдерих выиграл: как ни странно, в преферанс он был признанным чемпионом, несмотря на свой вечно неуверенный вид — а может быть, и благодаря ему), Алекс тихонько спросил у Огдена, надевая в прихожей пальто:

— Простите, а какой третий тип алхимии вы имели в виду?

— Мммм… я бы назвал ее эзотерической, — Огден улыбнулся. — Изменения душ… перенос… То, завесу над чем нам лишь приоткрыли Элрики. То, чем занимается мой друг Габриэль. И было бы любопытно знать, как соотносится с этим Философский камень и красная вода. Почему для их получения требуются жизни живых, более того, разумных существ?.. Почему не годятся животные, растения?.. Параллельные миры — путешествия в них, похоже, лежат на стыке алхимии второго и третьего типа.

— Вы думаете, это все еще вопросы алхимии? — тихо спросил Алекс.

— Ну не религии же.

— П-при всем уважении, сэр… Я б-бы сказал, что речь здесь идет о неких более глубинных законах. Да, алхимия имеет связь с ментальностью человека, но она имеет не меньше связей с иными науками — и зря мы так упорно отворачивается от физики. Мне показывали к-кое-какие засекреченные отчеты. Возможно, если бы занялись исследованием к-космического пространства, мы узнали бы много интересного. Вот, скажем, магнитные поля планеты — они могут оказывать очень интересные влияния на процессы трансмутации. А к-как дела с алхимией обстоят на других планетах системы?.. Мы знаем, что жизни на них нет, но…

Огден развел руками, признавая возможную правоту оппонента.

— Чем дольше я живу, Алекс, тем больше понимаю, как мало мы знаем. Пожалуй, как бы далеко мы ни зашли, мы всегда будем оставаться только в начале пути. И это прекрасно. Вы молоды; вам еще не понять, насколько прекрасно.

* * *

— Тебе надо радоваться, — сказал Эдвард Альфонсу. Над парком, над синеватыми пиками елей кружили вороны. — Ты обнаружил это вовремя. Представь, что было бы, задержись бы ты там подольше?..

— И все же я чувствую не только облегчение… — задумчиво произнес Хайдерих. — Ты знаешь… Никто из нас не может жить вечно. Я не очень боюсь смерти. То есть нет, боюсь, конечно, но… как бы тебе сказать?.. Я бы скорее…

— Ты бы, скорее, пренебрег риском погибнуть, но сделал бы что-то важное и нужное, или спас бы кого-то, кто тебе дорог, — закончил Эдвард. — Ага, знаю. Сам такой. И Ал такой.

— И мой друг Эд Мэтьюз, — улыбнулся Хайдерих. — Все мы такие. А так у меня странное чувство: как будто я сам напросился участвовать в чем-то нужном и важном, а потом сбежал с полдороги. И только потому, что у меня, видите ли, голова закружилась.

— Ага, температура поднялась и волосы полезли, — язвительно закончил Эдвард. — Не пори чепухи. Твоя безвременная гибель никакой бы пользы для науки не принесла.

— У меня не полезли волосы, — заметил Хайдерих. — И… да, я понимаю, что единственным выходом было уйти. И все-таки… я хочу вернуться домой, Эд. Здесь у меня с самого начала было чувство, что я иду по горящим углям, и чем дальше, тем больше. А твой брат там, у нас, если он жив, наверняка проходит через то же самое. А я ничем не могу помочь ни себе, ни ему, ни нашим семьям. Тут же случай представился, а…

— Но, как выяснилось, ты действительно шел сквозь огонь, — сжав зубы, произнес Эдвард. — Невидимый. Если он превратит тебя в головешку, пользы не будет, говорю снова. Сколько я еще раз должен это повторить?..

— Да ладно, трех раз хватит, — усмехнулся Хайдерих. — Эд… Слушай, ты прости меня.

— Идиотизм, — сердито отозвался Эдвард. — Это уж мне следует просить прощения. Это я втянул Ала в это дерьмо. Если бы не я, не было бы ни взрыва… ничего. А ты иди домой… ну, то есть к нам. Вид у тебя неважный.

— А, — Хайдерих улыбнулся. — Буду ночевать на диванчике в кухне. Как я понимаю, в гостиной там у них все еще живет Рассел Трингам?.. Для поднятия морального духа?..

— Выгони, — мстительно сказал Эдвард. — Пусть разбирается со своими пассиями, что дежурят у него под дверью. Хватит ему уже жарить моей жене яичницу по утрам!

— И что, вкусно готовит?.. — заинтересовался Альфонс. — Ради вкусной домашней яичницы я даже готов спать на диванчике на кухне.

— Да иди ты!

И оба рассмеялись.

* * *

— Тебе нравится эта шляпка? — спросила Уинри.

— Замечательная шляпка, — ответила Мари, не кривя душой.

Шляпка и в самом деле была исключительная: белая такая, с пушистым фиолетовым пером на тулье.

— Кич, — решительно заявила Уинри, отложив шляпку в сторону.

— Как это кич?! — возмутилась продавщица. — Вы только посмотрите на…

— Да нет, шляпка хорошая, — махнула рукой Уинри, — я имею в виду, что я в шляпке — это кич. Сроду не носила шляпок с перьями.

Мари только вздохнула.

— Есть множество вещей, которые мы сроду не делали.

— Дай-ка я примерю, — застенчиво произнесла Ческа. — Я тоже никогда в жизни не мерила таких шляпок…

А Мари так и не ударила Жозефину Варди, хотя ей очень хотелось.

Государственную преступницу содержали весьма прилично. Небольшая, но чистая камера с белыми стенами, низкая и узкая, но застеленная веселеньким постельным бельем с пчелками кровать. Имелся даже небольшой письменный стол, на котором стояла вазочка с засушенной мимозой. Если бы не решетка на окне, можно было бы подумать, что вы оказались в какой-то стесненной в средствах провинциальной больнице… и то, больница больнице рознь, в некоторых и решетки на окнах присутствуют.

Когда Мари вошла, Жозефина Варди сидела на кровати в свободной позе и смотрела на солнечный луч, падающий из этого самого окна. В луче, как водится, танцевали пылинки.

Мари с неприятным чувством подумала, что эта женщина и впрямь на нее похожа и, наверное, Мари такой и станет в старости. Или нет, не станет. Жозефина была очень стройна, даже худощава, Мари же отличалась спортивной комплекцией, и знала за собой легкую склонность к полноте, которая с годами наверняка проявится сильнее… мама ее, например, насколько Мари помнила, была довольно пухленькой особой. У Жозефины был очень умный, пронзительный взгляд, который буквально ошеломил Мари, едва она увидела свою тетку. Сама Мари, увы, блестящим интеллектом не отличалась. Наконец, Жозефина неповторимо иронично улыбалась, а Мари сомневалась, что ее лицевые мышцы когда-либо будут способны на столь впечатляющую мимику.

— У вас двадцать минут, — сказал охранник, закрывая за Мари дверь.

— Спасибо, — ответила Мари уже в пустоту.

Несколько секунд они молчали. Жозефина с улыбкой разглядывала Мари, Мари разглядывала Жозефину. Потом Мари сказала:

— Знаете что, я, пожалуй, сяду. Ноги затекли.

Отодвинула стул и села. Стул оказался дьявольски неудобным — по крайней мере, для нее. И низким. Непонятно, как потом с него вставать.

— Ну вот я тебя и вижу живьем, — сказала Жозефина. — Очень приятно, Мари. Ты здорово похожа на своего отца.

— Спасибо, — ответила Мари. — К сожалению, я плохо помню родителей.

— Мне очень жаль, что я не знала о твоем существовании. Я всегда не слишком хорошо ладила с детьми, но ради ребенка Жана я бы постаралась. Я ведь всегда очень его любила, знаешь ли.

— И поэтому вы попытались меня убить? — спросила Мари. Спросила без гнева: ей действительно было интересно.

— И ты туда же… — вздохнула Жозефина. — Из чего я заключаю, что эти умницы-аналитики мне не поверили. А ведь я рассказывала им все абсолютно честно. Поименные списки организации?.. Пожалуйста. И где лежат, и кого сама помню. Источники финансирования?.. С премоим удовольствием. Зарубежные контакты — все как на духу! И насчет тебя я тоже говорила правду: Мари, мне и в страшном сне не привиделось бы, чтобы я — и вдруг приказала тебя убить! Ну, сама подумай, не глупость ли это?.. Чем ты можешь мне помешать, повредить?.. Чего ты знала такого, чего весь Маринбург не знал?.. А вместе с тем, уничтожить дочь Жана — да ни за что на свете! Я бы тебя холила и лелеяла, честное слово. Это он порвал со мной всякие отношения, а не я с ним.

— Порвал отношения? — спросила Мари удивленно.

— Ты действительно хочешь узнать?.. — Жозефина улыбнулась. — Поверь, тебе подоплека нашей ссоры не понравится. Косвенно, именно из-за нее ты осталась сиротой и была вынуждена жить в приюте… сколько?..

— Восемь лет.

— Вот видишь… восемь лет. Впрочем, одержи верх я, тебя вообще бы на свете не было, скорее всего.

— Вы поссорились из-за мамы! — догадалась Мари.

— Разумеется, — Жозефина склонила голову. — Довольно частая ситуация в семьях, не находишь?.. Признаюсь честно: мне активно не нравилась Леона. Я считала ее абсолютно неподходящей партией для Жана… дело житейское, как говорится. С годами я поняла допущенную ошибку и больше ее не повторила бы. Вот только поезд ушел. Твой отец ни в какую не желал восстанавливать связь. Так что… я не пыталась тебя убить, девочка. Да, мои люди действительно следили за тобой — но они тебя охраняли. Там, в Нэшвилле, когда в тебя стреляли, а вместо этого попали в какого-то шахтера…

— Да… — напряженно произнесла Мари.

— То, что стрелявшего вообще заметили — заслуга моего человека. Если бы не он, тот убийца, завершил бы свое дело, ибо был профи высшего класса. Лучший в Столице — отчасти потому, что, насколько я знаю, работает не столько за деньги, а за верность.

Мари напряглась.

— Имя «Максим Дигори» тебе что-нибудь говорит? — спросила Жозефина. — А «Золотая печать»?

Мари ощутила сильное головокружение, даже что-то вроде тошноты, потом озноб, и токсикоз тут был не при чем. В груди стало холодно. О господи, как же она все-таки была права, когда не хотела ехать в Столицу! Зачем только она позволила Эдварду и Уинри привезти ее сюда!.. Хотя нет, если они достали ее и в Нэшвилле… Но… как так, ведь три года назад Старый Джо сказал, что они ее отпустят?!.. Ведь он сказал: «Уезжай, малышка, как можно быстрее, и не возвращайся — и о тебе забудут!»

— Вы рассказали об этом на допросе? — быстро спросила Мари.

— Разумеется, — кивнула Жозефина. — Рассказала. Мне не слишком поверили… сначала. Потом пришел этот симпатичный ребенок, который меня курирует, и вот он поверил сразу. Кстати, показатель, что не только я занималась опытами на детях.

Под потолком зашипело — сработал динамик.

— Прошу вас на эту тему не продолжать, — произнес суховатый женский голос, и тотчас отключился.

— Вот, — усмехнулась Жозефина. — И так всегда, когда речь заходит о чем-то интересном… Интересно, она имела в виду то или это?.. — она с юмором посмотрела на Мари. — Ну ладно, я уверена, что, раз уж действительно поведала обо всем, что знала, и даже обо всем, чего не знала, тебя будут охранять надлежащим образом и именно от того, от кого надо. А я действительно только защищала тебя, девочка. Мне бы неприятно было только что узнать о своей племяннице — и сразу потерять ее.

Она замолчала. Мари тоже не спешила говорить.

— Может быть, ты хочешь меня о чем-то еще спросить? — улыбнулась Жозефина. — Все меня о чем-то спрашивают. Нет?.. Тогда спрошу я. Ты, кажется, вышла замуж? — она указала на обручальное кольцо Мари.

— Если вы следили за мной, то должны знать, — пожала Мари плечами.

— После Нэшвилла — нет. Твой «инспектор», — Жозефина насмешливой интонацией выделила слово «инспектор», — принял достаточно серьезные меры. Ты, наверное, обо всех и не знаешь. Мы не смогли тебя обнаружить. Впрочем, простой арифметический подсчет подсказывает, что ты была беременна уже в Нэшвилле. Кто-то, эвакуированный из Маринбурга?.. Один из шахтеров?

Мари сжала руки на коленях.

— Альфонс Элрик. Вам это имя должно быть знакомо.

— О! — Жозефина расплылась в прямо-таки неудержимой улыбке. — Прости, девочка, просто это довольно-таки забавно. Кстати… а колечко-то знакомое. Это нам с Жаном от родителей достались: мужское и женское.

— Правильно, — сказала Мари. — Это мужское кольцо. Папа его носил, как обручальное, а ведь ростом с вас был и с меня. Так что его кольцо мне пришлось впору, а вот мамино не налезло — она была довольно маленькой. Обручальные кольца родителей мне передали. До сих пор они лежали под обложкой альбома, а недавно я их оттуда вытащила.

— Я думала, в них хоронят.

— Родителей хоронили северяне, если это можно так назвать — наверное, просто в яму покидали. Золотые украшения снимали, естественно… Потом их забрали со склада — что не растащили, — а так вышло, что один из офицеров был лично с родителями знаком. Он эти кольца узнал — они с маркировкой. Дата и инициалы. И отдал мне. Я тогда лежала в больнице, и врачи даже не были уверены, что я выживу. Еще тот офицер хотел меня удочерить, но он и сам погиб буквально через пару дней. Его звали старший сержант Николас Ласси. Я из нашего дома унесла альбом… его мне подарили на День Рождения, буквально за пару дней до штурма. Там на первой странице была только одна фотография — моя. Без них. Так что у меня от родителей не осталось фотографий, только вот эти кольца. Я боялась, что их у меня украдут, но обошлось. И вот теперь пригодились…

— Я бы хотела посмотреть альбом, — неожиданно мягко произнесла Жозефина Варди.

— Он у меня дома лежит, — сказала Мари. — Здесь, в Столице. Я его много лет таскала с собой повсюду, сама не знаю, зачем взяла из Ризенбурга… привычка, должно быть. Там сейчас очень много фотографий. И из приюта парочка… на одной есть даже Кит Танака… знакомо имя? — Жозефина покачала головой. — Значит, не так вы хорошо информацию собирали… Потом друзья из Академии, пара фотографий из Маринбурга, Квач — это моя собака… Теперь я туда наклеила еще всех Элриков. В альбоме много страниц.

— Я бы оставила все как есть, — улыбнулась Жозефина. — Одну фотографию. На память.

— Память памятью, а жизнь продолжается, — покачала головой Мари. — Мне иногда кажется, что я как будто ответ держу перед родителями: вот, посмотрите, у меня все как у людей! Я тоже бываю счастлива, бывает, печалюсь… я проживу хорошую жизнь. Понимаете?

— С трудом, — Жозефина Варди развела руками с шутливо-виноватой интонацией. — Признаться, обывательское счастье всегда оставалось для меня загадкой. И не сказать, чтобы я была особенно любопытна в этой области.

Мари все-таки удалось встать, она сделала шаг к двери.

— Постой, — сказала Жозефина. — Ты не хочешь меня еще о чем-нибудь спросить? Ну хоть о своем отце. Ведь рано или поздно меня казнят, и такой кладезь познаний пропадет.

— Не очень, — призналась Мари. — Кроме того, прекратите паясничать, в конце концов! Ничего не пропадет. Вы же прекрасно понимаете, что вас приговорят к смертной казни — а потом помилуют, из уважения к вашему преклонному возрасту и женскому полу.

— О! — Жозефина удивленно хмыкнула. — Да нет, девочка, ты ошибаешься. Не помилуют. Не тот случай. И политический мотив — чтобы не повадно было. И личная месть, опять же. А может, оно и пусть лучше казнят, чем идти на каторгу.

— И еще… — тихо сказала Мари, схватившись за дверную ручку. Она сомневалась, стоит ли говорить это, но все же сказала. — Дня за два до того, как родителей убили, я слышала, как они разговаривали поздно вечером. Знаете, как это бывает: родители думают, что ребенок спит, а он на самом деле слушает. Ночью хорошо слышно. Мама уговаривала отца разыскать вас. Помириться с вами. Она говорила отцу, что если с вами во время войны что-нибудь случится, он всю жизнь будет жалеть, что не поговорил с вами. Еще она говорила, что, если что-то случится с ними, вы сможете позаботиться обо мне — ведь ни у кого из них не было других родственников. Отец молчал-молчал, а потом очень сурово ответил маме, что всепрощением не отличается, и если она смогла простить вам, то, что вы сделали ей, то он не простит никогда. И что с его стороны торжеством милосердия было не выдать вас полиции.

Жозефина молчала. Мари не смотрела на нее.

— Я много думала над этим, — продолжила Мари. — И в конце концов, как мне кажется, поняла, о чем речь. Они говорили о покушении на убийство. Вы пытались убить маму. Я не ошиблась?

Жозефина молчала.

— Но почему?!

— Ты же говорила, что не хочешь слышать ответов, — ласково произнесла Жозефина. — К тому же, ты ведь и сама догадываешься… Знаешь, дорогая, если я чего-то хочу — меня мало что может остановить. Перед собой я никогда не лукавлю. Зато я всегда готова платить по счетам. Можешь ли ты сказать то же о себе?

* * *

Ческа повертелась в шляпке туда-сюда перед большим зеркалом, чья рама была украшена букетиками искусственных цветов.

— Не очень, — заметила она со вздохом, снимая произведение портновского искусства.

— Вам нужно что-то более строгое, — пришла на помощь продавщица. — Что-то более классическое.

— Спасибо, но нет, — печально ответила Ческа. — На самом деле я никогда не любила шляпки…

Из шляпного салона они направились в кафе. Сели подальше от входа, возле окна. За окном шумела и жила обычная послерождественская улица: ехали машины, ходили люди… Вот мимо прошла стайка детишек с двумя воспитательницами. Передняя несла в руках связку красных флажков.

— Ты, случайно, не знаешь, кто будет, мальчик или девочка? — спросила Ческа у Мари.

— Нет, — Мари пожала плечами. — Откуда?

— Ну, ведь как-то же определяют…

— Точно — нет. Да и зачем?

— Забавно будет, если родится девочка, — мечтательно сказала Уинри. — Четвертая близняшка! Скажи, Мари, у тебя кто-нибудь из родителей был светловолосым?

— Мама, — ответила Мари. — Светловолосая и кудрявая. Я кудрявая в нее.

— Значит, может быть еще одна блондинистая девочка, — улыбнулась Уинри, делая глоток чая. — Было бы весело.

Ческа хмыкнула.

— Больше всех веселился бы Эдвард.

— О, это да!

И женщины усмехнулись все вместе.

— Я бы хотела сына, — заметила Мари. — Я бы назвала его Дрейк.

— Почему Дрейк? — спросила Ческа.

— Просто… Был такой пират, знаменитый… Мне мама про него читала книжку, когда я маленькая была. Я еще подумала: вот выросту, обязательно назову так сына.

— Дрейк Элрик… попробовала Уинри вслух. — Не очень звучит. Язык спотыкается.

— Ну, я бы сокращала до «Ди», — пояснила Мари. — Или еще как-нибудь… — она задумалась. — Вариантов много. А девочку я бы назвала… — она хотела сказать «Франсуаза» — думала Мари о таком имени в детстве, тоже в честь того пирата, — но язык выкрутился: — Леона. Как маму. Девочки, давайте сменим тему. Я почему-то очень боюсь сглазить…

— Не удивительно — такая нервотрепка! Ну, не все же говорить о политике, — Уинри махнула рукой. — А то с этим Эдом…

Ческа улыбнулась.

— Что улыбаешься? — подозрительно спросила Уинри.

— Я подумала, что вы с Эдвардом очень часто нелестно отзываетесь друг о друге. «Этот Эд», «эта Уинри»…

— Ну да, а ты попробуй проживи вместе больше тридцати лет! — запальчиво ответила Уинри. — Еще не так заговоришь. Кстати, простите меня, девочки, я отойду…

Она вышла из-за столика и направилась в сторону туалета.

— Я, пожалуй, тоже, — заметила Ческа и тоже поднялась.

Мари на несколько минут осталась одна.

И вот этот-то момент, разумеется, и выбрал убийца, чтобы подсесть к ее столику.

Убийца был хорошо знаком Мари — его звали Джордж Некси, тридцати лет от роду, внешность малопримечательная, под подбородком на шее шрам — но не от «бандитской пули», а от неудачного стоматологического вмешательства. Он был старым другом и товарищем Кита.

— Привет, — сказал он, усаживаясь на стул Уинри, прямо напротив ее кофейной чашки и скомканной салфетки со следами крема от пирожного, и дружелюбно улыбаясь золотыми зубами. — Не ждала?

— Я думала, Максим Дигори за мной охотится… — произнесла Мари, едва соображая от страха, что говорит.

— Скажем так: мы с Максом занимались вдвоем, — осклабился Джордж. — Уж не думала ли ты, что мы тебе простим Кита? Спасибо, два года ждали, пока Хрыч Хадс не помер! А теперь пока, прости, нет времени.

С этими словами он выдернул из-под куртки револьвер. Мари поняла, что даже пригнуться или там под стол нырнуть — не успеет. Не в нынешнем неповоротливом состоянии.

Старик Хадс — это был глава Китовой группы. Он пообещал Мари защиту, если она уедет из Столицы. А Макс и Джордж были лучшими друзьями Кита. И, в отличие от него, они не понимали, как это можно: любить только одну женщину, и любить так постоянно, как он. Максимум посмеивались над его страстью. Как же они сказали… «Он из-за тебя, сучка, скурвился». Или не сучка. Какое-то другое слово употребили, сильнее. Память Мари его почему-то не удержала.

Джордж Некси выстрелил. Выстрел, который готовился два с половиной года…

…промахнулся.

Оглушенная — не выстрелом, револьвер был оборудован глушителем, скорее, внезапностью всего случившегося, — Мари смотрела, как Джордж валяется на полу, сбитый с ног вместе со стулом. Больше всего ее поразило, что одним из сбивших была молоденькая пухленькая девушка с длинными светлыми волосами и в черных очках — Мари заметила ее в кафе много раньше, она сидела у окна, читала газету и методично опустошала стоящие перед ней маленькие бутылочки с кефиром. Вторым был совершенно невзрачный мужчина, которого Мари, напротив, не заметила в упор. Ну да, конечно. Эдвард ведь предупреждал, что они будут всегда с охраной…

Мари закрыла лицо руками и зарыдала.

…Мари сказала Киту, что уходит от него. Сказала, что не может так больше. Сказала, что лучше она уедет. А Кит сперва рычал, бесился — она не боялась его гнева, потому что еще десять лет назад он поклялся, что никогда не тронет ее, но пару стульев он все-таки ногами разбил — а потом упал перед ней на колени, уткнулся лицом ей в ноги и сказал: «Если выбирать, ты или семья, я выберу тебя».

Мари ужасно испугалась — она всегда боялась этих бурных чувств… тем более, ей всегда казалось — дело не в ней, а в бурном темпераменте ее сожителя. В кого влюбляются неистово?.. В капризниц, в кокеток, в сильных и по-настоящему незаурядных дам, а что она?.. Скучная врачиха со скучными представлениями о должном. Киту нужно было кого-то сильно любить — вот он и придумал себе собственную Мари, которой никогда и не было.

Кит ушел, хлопнув дверью, а Мари стала собирать вещи. Собрала быстро, но ей казалось нечестным уйти, пока его нет. Она даже нашла в себе силы сидеть и читать «Юмористическую химию» Берроуза — с включенным радио, потому что от тишины квартиры делалось страшно. Вечером Кита, окровавленного, измочаленного и умирающего принесли к ней. Сказали: «Ты же доктор. Спасешь — забирай».

Разумеется, спасти его она не смогла.

…-Человек, который тогда, в Нэшвилле, сказал мальчишке Майклу, что на шахте произошел обвал, на самом деле не входил в организацию Варди. Да, он интересовался их риторикой, да, он посещал их собрания, но не более того. Это наша накладка, что мы не поняли этого раньше, — неохотно произнесла женщина в темных очках в ответ на прямой вопрос Мари. Она представилась как Карен, и больше ничего о себе не сказала. Даже очки не сняла. — Не говорите только, что я вам сказала, ладно?.. Нам не положено. И вообще, простите. Такого больше не повторится.

— Не за что, — устало ответила Мари. Она уже отревелась на плече у выскочившей из туалета Уинри, умылась, и теперь выслушивала агентессу более-менее спокойно. — Спасибо вам за то, что этого не произошло с более трагическими последствиями.

Но Карен ее уже не слушала. Она уже торопилась прочь. Совершенно правильно: ей еще предстояло получать втык от начальства. Еще предстояло разбираться, как это обычный бандит решился напасть на женщину, которую охранял Особый отдел. Мари-то знала, почему: вспылил. Долго ждал, наверное, вот нервы и не выдержали. Он всегда был вспыльчивым.

Как и Кит…

Но Особый отдел, разумеется, будет проверять. Ох у кого-то сегодня тяжелая ночь получится…

На следующий день Уинри уехала в Ризенбург к дочерям, чтобы они не встречали Рождество без матери, а Мари осталась в квартире Элриков втроем с Расселом Трингамом и Альфонсом Хайдерихом.

Для себя Мари заранее решила, что жить в одной квартире с двумя мужчинами, которые почему-то вбили себе в голову, что должны обязательно о тебе заботиться, — это должно оказаться самым потрясающим приключением в ее неудавшейся жизни. Однако не успели они ни втроем — Мари, Альфонс и Ческа — выйти из здания вокзала, проводив Уинри, как Хайдерих преподнес ей первый сюрприз. Он задумчиво посмотрел на небо, где собирались тучи — дождь будет, наверное, после обеда — и сказал:

— А если я не ошибаюсь, сумасшедший дом, в котором я сидел, где-то недалеко?

— Да, два квартала, — сказала Ческа, которая уже открыла дверцу служебной машины.

— Может быть, мы зайдем? — спросил Хайдерих.

— Скучаешь? — поинтересовалась Мари. Она не намеревалась шутить, просто все еще думала о Уинри — у той были не слишком-то счастливые глаза, когда она садилась в поезд, и она очень серьезно шепнула Мари на ухо: «Ты к Эду почаще заходи…», поэтому получилось не к месту.

Ческа хихикнула, Альфонс улыбнулся, но немного неловко.

— Что-то вроде того, — сказал он. — Сосед мой по палате… Я его так и не навестил с тех пор, как выписался. Нехорошо.

— Ну так давайте заедем, — пожала плечами Мари. — Или… Ческа, может быть, тебя сначала домой?..

— Нет-нет, я с вами, — сказала Ческа, нервно поправляя очки. — Я никуда не тороплюсь.

Мари была знакома с Ческой всего пару недель, но уже заметила, что та никогда не торопится уходить домой первой. И вообще оставаться одна не любит. Боялась она, что ли, своей пустой квартиры?.. А может быть, книг боялась?.. Еще бы, так много собрать — того и гляди, обрушатся на тебя и похоронят. И на помощь некого будет звать.

Это ужасно, когда никто не ждет тебя дома. Ужасно быть сиротой.

Вот так и получилось, что в вестибюль Психиатрической лечебницы Љ1 они вошли втроем, этакой слаженной группкой: Альфонс посередине, Мари и Ческа в виде конвоя по краям.

Вестибюль больницы заставил Мари мрачно поежиться: не любила она такие присутственные места. Вроде бы и приличная клиника, а все равно пахнет хлоркой, скукой и врачебными ошибками. Опять же, окна все время… не то что откровенно немытые, а какие-то не очень чистые.

У стойки регистратуры стояла толстая женщина — кстати, в модной шляпке с пушистым пером — и о чем-то визгливо разговаривала с вахтершей. Мари не хотела прислушиваться, но против воли уловила:

— Правильно, он чуть что, так псих, а кто работать будет?..

— Послушайте, Альфонс, а нас пустят к вашему другу? — спросила Ческа.

— А отчего нет? — пожал плечами Хайдерих. — Он же не буйный… тут пускают…

Мари смотрела на стойку регистратуры, и поэтому первой увидела, как из дверей вышел невысокий сутулый чернобородый человек в светлом плаще, и, шаркая ногами, побрел к выходу. У него был вид прощающегося с волей, только что наручников не видно.

Мари услышала за спиной сдавленное оханье Хайдериха… обернулась. У того было лицо, как будто он призрака увидел.

— Керспи! — воскликнул Альфонс. — Ты…

Чернобородый обернулся к ним, бороду прорезала широкая улыбка.

— Альфонс, друг мой! А меня, ты понимаешь, жена нашла! Неделю назад. Вот, сегодня забирает.

— Жена?.. — спросил Альфонс несколько растерянно.

Толстая женщина у регистратуры обернулась и смерила Альфонса подозрительным взглядом, после чего немедленно схватила Керспи за локоть.

— А вы кто ему, собственно, будете? — визгливость в ее голосе била все рекорды. — Симулянту этому?

— Милая, мы, собственно, в одной палате… — начал Керспи. — Он из параллельного…

— Я тебе не милая! — отрезала женщина. — Я тебе злая и противная, понял?!

— А что?.. — начал Альфонс.

— То! — отрезала женщина. — Симулянты хреновы! Один в больнице от жены от детей прячется, и другой такой же небось! — она злобно сощурилась на Мари. — Обрюхатил, небось, а жениться не захотел! Инопланетяне, гроб их, пришельцы, гроб их… По всей стране искать приходится, алкоголика подлого! А он вон где! Уж я с ним намаялась!

Сказать, что Мари, Ческа и Альфонс от такого энергичного выступления потеряли дар речи, значит, ничего не сказать.

Керспи вымученно улыбнулся.

— Вот оно как, друг, — смущенно сказал он. — Заходи как-нибудь…

— Только попробуйте! — прошипела толстуха, и потащила Керспи за собой к выходу. Бывший инопланетянин шел покорно, хотя Мари показалось, будто пару раз он попытался упереться ногой — без особого, впрочем, успеха.

— Вот оно как… — задумчиво сказал Альфонс. — А я-то был уверен, что он действительно инопланетянин…

— Инопланетян не бывает, — грустно заметила Ческа. — Совсем-совсем. Вы разве еще не знаете, Альфонс?

* * *

Дождь все-таки пошел после обеда, но ненадолго. Когда небо развиднелось, Мари заявила, что отправляется на прогулку. Хайдерих предложил себя в роли сопровождения, однако Мари наотрез отказалась: заявила, что хочет пойти одна. Альфонс спросил, разумно ли это в свете произошедших событий — о покушении в кафе он уже знал. Мари пожала плечами и ответила, что недавние события как раз показали, что совершенно одна она теперь не остается. «И вообще, Альфонс, мне надо немного подумать».

О чем Мари собиралась думать, Альфонс не знал. Ее лицо ему категорически не нравилось. Во всяком случае, когда у его старой подруги и в каком-то смысле невестки Мари Виртиц появлялись такие складочки у бровей, можно было гарантировать, что она вот-вот вляпается в какую-нибудь историю. Эта Мари, впрочем, как он успел заметить, была гораздо спокойнее и выдержаннее, поэтому можно было надеяться, что дело ограничится небольшой депрессией. Многие люди зимой грустят.

Не успела Мари выйти, как с работы вернулся Рассел Трингам. Был он грустен, зол и с порога начал ругаться матом. Материл он для разнообразия не студентов, которые ему прохода не давали, а свое начальство, которое что-то там напутало в публикации сборника — Хайдерих был слишком далек от академической среды, чтобы по скупым замечаниям понять, о чем же шла речь. Потом Рассел рухнул на кресло в гостиной и тоном умирающего лебедя заявил, что в свете такой вселенской подлости родного деканата козни обожающих его женщин уже не кажутся такими страшными, ибо все познается в сравнении, так что, возможно, он решится вернуться в родную квартиру. Но не сейчас, а денька через два, когда он свыкнется с этой мыслью и наберется смелости предстать перед прекрасными очами возможной засады…

— Что, решили, что можно снять внутреннюю охрану? — спросил Хайдрих.

— Ты о чем? — очень искренне удивился Рассел.

— Ну, не знаю я, как это у вас называется… последний круг обороны, так сказать. Ты ведь тоже государственный алхимик, причем боевой, если я ничего не путаю. Процесс ведь скоро, я так понимаю?

— Первое слушание послезавтра, последнее планируют не позже чем через месяц. Тут быстро надо, — зевнул Рассел, демонстрируя недюжинную осведомленность для человека, прежде этим вопросом совершенно не интересовавшегося. — Слушай, вы там кофе днем не купили, когда на вокзал ездили?

— Нет, не купили, — покачал головой Хайдерих. Встал с дивана. — Сейчас схожу.

— Да ладно, я сам, — великодушно махнул рукой Рассел. — Сиди уж. Это ж мне еще на завтра сто семнадцать рубежных контрольных проверять, не тебе.

— Нет-нет, я хочу пройтись, — ответил Альфонс, и вышел, накинув пальто.

Ему действительно очень хотелось прогуляться. Когда дверь парадного захлопнулась за ним и в лицо ударил холодный зимний ветер, Альфонс подумал, что больше всему на свете ему хочется сейчас поглубже сунуть руки в карманы, поднять воротник, да и пойти куда глаза глядят. Потому что, ей-богу, тошно ему было. Люди не те, имена не те… даже расстояния не те. И невозможно с этим никак справиться.

Как-то там сейчас Уэнди и Тед? Что они делают? О чем думают?.. Начались ли война, чего Уэнди так боялась?.. Он ее успокаивал — нет, ты что, после Мировой войны любому идиоту должно быть понятно, что следующая европейская война будет последней, потому что все же выжгут, а политики, как бы их ни ругали, все-таки далеко не идиоты… Успокаивал, но сам себе верил только на половину.

А Тед ведь искренне увлекался гитлеровской риторикой. Неужели до сих пор увлекается?.. А что если он вступил там, без него, в какое-нибудь объединение, а что, если даже решил сбежать из дома и… ну, скажем, добровольцем в немецкую армию вступить?

Все одни и те же изношенные до дыр мысли, и такие же бесполезные.

Кофе продавали в небольшой лавчонке на углу, такой, с колокольчиком над дверью и большим рыжим котом, спящим возле кассы. Продавщица, невысокая седая женщина, неожиданно тепло улыбнулась Альфонсу и сказала:

— Знаете, у меня от хорошего кофе всегда настроение повышается. Вы его сварите с корицей обязательно. Очень вкусно.

— Спасибо, — сказал Альфонс, — попробую.

Кофе он не слишком-то любил, пил только по рабочей необходимости — например, если им с Эдвардом случалось до утра работать над срочным заказом. Однако когда он выходил на залитое дождем крыльцо магазинчика, на душе отчего-то стало легче.

Надо учиться верить, не зная. Надо… надо как-то обустраиваться тут, в конце концов. Найдут ли те ученые алхимики дорогу в его мир — это еще вилами по воде писано. А жизнь продолжается.

Хорошо бы только она продолжалась в какую-нибудь погоду посолнечнее. А то прямо мелодрама, право слово…

— Альфонс! — окликнул его знакомый голос. Да что там знакомый, не далее как сегодня слышанный!

Альфонс удивленно обернулся. Керспи вывернул из-за круглой тумбы с афишами, радостно улыбаясь. Одет он был слишком легко для такой погоды, даже без плаща, не говоря уже о куртке. А на ногах — домашние шлепанцы.

— Друг мой! — он схватил Альфонса за рукав и потянул его за тумбу. — Друг мой, я ведь не ошибусь, если выскажу предположение, что вы очень хотите попасть домой?

* * *

— Ты хорошо подумал? — вопрос был задан самым что ни на есть внимательным и сочувственным тоном, однако что-то в голосе говорящего заставило Теда Хайдериха внутренне напрячься. Впрочем, ничего страшного не произошло бы, даже если бы его волнение и увидели бы: оно в таких обстоятельствах вполне уместно.

— Ну что ж… — Джон Вернон хлопнул его по плечу и раскрыл перед ним стариннную, нарочито скрипучую дверь. — Входи.

И Тед переступил порог.

За порогом обнаружилась самая обыкновенная гостиная, хорошо освещенная солнцем — первая половина дня. В приоткрытое окно — сегодняшний осенний день выдался на редкость жарким — долетали гудки клаксонов, звенел колокольчик на тележке с мороженым… Последнее время Лондон бурлил, горожанам раздавались противогазы и респираторы, на окраинах строили противотанковые укрепления — разумеется, не серьезные, потому что серьезно подумать о танковом штурме с континента было бы махровой глупостью, но надо же как-то занять народные силы?.. — однако рабочие дни пока оставались рабочими днями.

— Всем привет, — сказал Джон. Это был молодой человек двадцати одного года, высокий, атлетически сложенный и голубоглазый, и этим он на Теда походил. Тед искренне надеялся, что больше ничего похожего у них не было. — Ну, господа, многие из вас уже знают Теодора Хайдериха. Он немец, не так давно приехал из Швеции и, несмотря на свой юный возраст, горит желанием помочь нашему делу.

Тед улыбнулся, наверное, довольно смущенно. Всеобщее внимание его нервировало.

В комнате стулья стояли в несколько рядов, несколько человек сидело на диванах, но мест все равно еле хватало: было видно, что народу приходится тесниться. Все это были совсем молодые, но уже взрослые юноши: лет, наверное, восемнадцати-двадцати двух. Впрочем, Тед заметил и парочку своих ровесников.

— Ух ты! — услышал он голос откуда-то из угла комнаты, с сильным северным йоркширским акцентом — от этого акцента у Теда возникло легкое дежа вю, — настоящий немец! С ума сойти!

— Тшш, — кто-то толкнул чересчур эмоционального мальчишку в бок.

— Здравствуйте, — произнес Тед, сразу остро чувствуя свой германский акцент, и малый запас слов, и то, что он в сущности чужой среди этих людей, и одеты они больно хорошо — в Швеции и в Йоркшире так не одевались, и даже улыбки у них какие-то странные, не такие, к каким он привык. — Я… эээ, не совсем немец. Я наполовину англичанин. Но дело немцев, — тут голос Теда на мгновение сорвался, однако мальчику тут же удалось справиться с собой. — Дело, которое сейчас объединяет всех немцев, и которое должно объединить всю Европу, оно… ну, оно меня волнует не меньше, чем вас! И коммунистов я ненавижу, и… — он слегка сбился, не зная, что говорить, и коротко поклонился. — В общем, вот. Фюрер говорит о единении Европы, и я подумал… я подумал, что…

— Ясно, — Джон положил руку Теду на плечо. — В общем, Тед хочет быть с нами. Мы его примем?..

По комнате пронеслось какое-то шевеление: народ менял позы, кто-то улыбался, кто-то высказывался в том плане, что «да, конечно». Джон мог, в общем-то, и не спрашивать. «Сыны Ариев» были вовсе не какой-то сверхсекретной организацией. Скорее, этакий молодежный клуб «по интересам», для сочувствующих. Среди родителей этих парней тоже больших шишек не было. Клуб отличался нехарактерной для Англии в целом либеральностью: сюда принимали почти всех: даже не сторонников гитлеризма или фашизма, а просто тех, кто считал, что Германия может объединить Европу, или кто грезил победой над коммунизмом, или кому просто было скучно.

— Отлично, — весело сказал Джон. — Ты принят, Тед.

— Садись, — один из парней подвинулся на диване, что стоило ему порядочных усилий, и хлопнул по ткани рядом с собой. — Я Брюс.

— А меня зовут Саймон, — сказал парень, сидящий на стуле рядом с диваном. — Как ты думаешь, война с Германией начнется?..

— Да ни за что! — перебил Саймона Брюс. — Правительство не хочет воевать. Это все чистой воды недоразумение! Кому какое дело, напал фюрер на Польшу или нет?.. Полякам давно было пора подпалить усы! Все дело в том, что из-за этих дурацких гарантий премьер-министр просто не мог отступить…

— Одну секунду! — Джон повысил голос. — Друзья, напоминаю, что мы хотели сегодня поговорить на другую тему. Я достал это! — он помахал над головой несколькими отпечатанными на машинке листочками, которые до того нес в руке. — Достал! Речь фюрера в Рейхстаге от 1 сентября!

По комнате прокатился одобрительный гул.

— Уилл, прочти, пожалуйста! — Джон сунул листочки парню, сидящему неподалеку от него.

Тот встал, откашлялся, пробежал глазами верхний листок и начал медленно, четко читать хорошо поставленным голосом:

— Депутаты германского Рейхстага! В течение долгого времени мы страдали от ужасной проблемы, проблемы созданной Версальским диктатом, которая усугублялась, пока не стала невыносимой для нас. Данциг был — и есть германский город. Коридор был — и есть германский. Обе эти территории по их культурному развитию принадлежат исключительно германскому народу. Данциг был отнят у нас, Коридор был аннексирован Польшей. Как и на других германских территориях на востоке, со всеми немецкими меньшинствами, проживающими там, обращались всё хуже и хуже. Более чем миллион человек немецкой крови в 1919-20 годах были отрезаны от их родины. Как всегда, я пытался мирным путём добиться пересмотра, изменения этого невыносимого положения. Это — ложь, когда мир говорит, что мы хотим добиться перемен силой. За 15 лет до того, как национал-социалистическая партия пришла к власти, была возможность мирного урегулирования…

— Все-таки до чего он хорошо говорит! — шепнул Саймон Теду. — Ты, кстати, все понимаешь?.. Твой английский вполне на уровне, но…

— Спасибо, мне все понятно, — ответил Тед.

Ему действительно было все понятно.

Версальский мир действительно был позорен и унизителен для Германии. Данциг действительно мог бы — ну, по крайней мере, имелись некоторые основания для этого — считаться немецким. В Судетской области в Чехословакии, куда в тридцать восьмом году вторглись немецкие войска, действительно проживало более миллиона этнических немцев. Австрия действительно спала и видела, как бы присоединиться к Германии, с которой ее связывала общая история, общая культура, общие чаяния и враги.

Уничтожение евреев — отчасти перекос, отчасти необходимая мера.

Этнические чистки — мобилизация национального самосознания.

Тед все понимал.

— Друг моего отца, — шепнул Тед Саймону, — у которого мы сейчас живем… он говорит, что война все равно будет. Не позже зимы. Что нерешительность парламента — на поверхности. Что если бы Гитлер просто так напал на Польшу, то, может, наши бы еще и не вмешались, но ведь Германия союз со Сталиным подписала, а Чемберлен слишком ненавидит коммунистов и теперь он по-настоящему напуган.

— Чушь… — неуверенно возразил Саймон. — Вот как раз из-за союза со Сталиным он и не будет воевать…

Уилл прервался и беспомощно посмотрел на собравшихся. Джон строго сказал:

— Тед, Саймон, о чем вы так жарко спорите?.. Может быть, поделитесь?..

— Да так… — Тед слегка покраснел. Ему было неловко, что Уилл из-за него перестал читать.

— Нет, Джон, стой, это может быть важно! — заспорил Саймон. — Тед считает…

— Да я могу ошибаться, — запротестовал Тед. — Мало ли, что дядя Мейсон говорил… Может, я не так расслышал!

Все теперь смотрели на Теда. Он вздохнул и сказал:

— Ну… если хотите, я…

— Очень хотим, — заметил Джон.

Тем же Вечером Тед разговаривал с Мейсоном Хьюзом в домашнем кабинете последнего, в присутствии Альфонса Элрика. Эта комната на типичный английский начальственный кабинет не походила: здесь не было массивного шкафа темного дерева, лампы с красноватым абажуром и тяжелых портьер, зато имелась легкая этажерка, заваленная бумагами, какая-то очень техничного вида лампа с раздвижной стойкой, а окна прикрывали легонькие бежевые занавески. Но работали здесь много и плодотворно — это становилось ясно хотя бы по количеству чашек из-под кофе, скапливающихся под бумажными завалами.

— Ну, как все прошло? — спросил полковник Хьюз.

— Нормально… обычно, — пожал плечами Тед. — Все как вы и говорили. Обычные ребята… нормальные. Вроде меня.

— А я тебя предупреждал, что это не то, о чем в авантюрных романах пишут, — пожал плечами Мейсон. — Да и не стал бы я допускать тебя к… как это… приключениям.

— А я и не стремлюсь… — вздохнул Тед. — Просто мне хотелось… ну, вы понимаете. Показать, что я понял.

— Что ты понял? — спросил полковник.

— На какой я стороне, — со вздохом ответил Тед. — Вы знаете… идеи герра Гитлера мне по-прежнему симпатичны. Вот если бы вся Европа объединилась… под Германией, под Англией, все равно… это было бы сколько пользы! И торговля бы процветала, и наука…

— А ты не веришь, что Европа сможет со временем объединиться и так, без чьего-либо главенства?.. — мягко спросил полковник Хьюз.

— Вряд ли, — пожал плечами Тед. — Мы ведь веками жили врозь… враждовали. Нас только общий враг и может объединить… ну хотя бы вроде России. А если будет еще одна война… то, конечно, мы еще сто лет не объединимся! Если вообще уцелеем… Или все-таки будем дружить против Советов или там Японии, когда она Китай проглотит, а сами между собой грызться по поводу и без…

Мейсон Хьюз улыбнулся.

— Знаешь, я бы боялся не грызни, а бюрократии… — задумчиво сказал он. — Бесконечной говорильни… Со времен Макиавелли наши дипломаты только и учились, что разговоры разговаривать… Но в целом в твоих размышлениях что-то есть. Ну ладно, так все-таки, почему же ты три месяца назад пришел ко мне и спросил, не можешь ли чем-нибудь помочь?..

— Я ведь уже говорил вам.

— А все-таки еще раз повтори. Возраст у меня уже. Склероз начинается.

Тед улыбнулся. Мейсон Хьюз совершенно не выглядел старым. Ну, поседел немножко, а так на вид лет сорок, не больше.

— Я сказал: «хорошо было бы, если бы Германия объединила Европу». Но им не удастся. Я не знаю, кто победит в войне, которая вот-вот начнется, но я знаю, что проиграют точно все. Я уверен, что от Германии вообще мало что останется. И чем дольше продлится война, тем меньше останется. Я бы хотел помочь… хотя бы самым малым. Ведь это тоже моя родина. Я там никогда не был, но я немец. Да и Швеция может пострадать.

Мейсон улыбнулся.

Тед сник.

— Я наивные глупости говорю, да? — спросил мальчик.

— Нет, что ты, — ответил полковник. — Наивно немного, да, но уж никак не глупо. Кроме того…. как тебе сказать, я ведь тоже так думаю. И тоже стараюсь помогать понемногу… чем могу. Ты молодец, Тед. Ходи на собрания этих сынов Ариев, и если вдруг…

— Если вдруг со мной попытается связаться, или я четко увижу, что они имеют связь с Верноном, какие-то немцы или еще кто в том же духе, я немедленно рассказываю вам! — от волнения Тед слегка путался в словах. — Да. Но знаете, там сплошные разговоры. Ну и несерьезно все. Зачем они разведчикам или там вербовщикам?..

— Ну вот и проверишь, — полковник вздохнул. — Помнишь, что я тебе еще говорил относительно успеха и неудачи в нашей работе?..

— Да, сэр, — ответил Тед. — Кстати, я бы тоже хотел, чтобы они с резидентами не были связаны. Хорошие ребята.

— Да ничем им не грозит, даже если связаны, — поморщился Хьюз. — По домам разгоним да на заметку возьмем, вот и все.

— Ну… — Тед поднялся. — Я пойду, ладно?.. Мама хотела со мной насчет школы поговорить.

— Иди, конечно, — кивнул полковник.

— До свидания, дядя Мейсон… Дядя Ал…

Тед вышел.

Когда за ним закрылась дверь, Мейсон Хьюз с иронией посмотрел на Ала.

— Ну, как тебе мальчик?.. Убедился, что ему ничего не грозит?..

— Хороший мальчик, — сдержанно ответил Ал. — Я по-прежнему не одобряю этой его затеи, но в данном случае запрещать будет только хуже. Уж настолько-то я подростков знаю — их хлебом не корми, дай что-нибудь доказать… себе, миру. Желательно, наперекор всему остальному человечеству. Да и я не могу ему запретить — я ведь не отец. А Уэнди говорить нельзя, вы абсолютно правы.

— У тебя ведь нет детей? — спросил Хьюз.

— Нет. Как и у вас.

— У тебя все еще впереди, — Хьюз встал из-за стола, подошел к окну, выглянул на улицу. — Успеешь и отцом побыть, и мужем, и… черт, да чем только не успеешь! Послушай, ты на сколько лет меня моложе?..

— Лет на пятнадцать, я полагаю, — Ал пожал плечами. — Не знаю. Не важно. Знаете, полковник… вряд ли у меня в этом плане что-нибудь получится. Особенно если я застряну здесь.

— Ты заботишься о Уэнди и о Теде, как будто они твои собственные жена и сын.

— Скажем так: я чувствую моральную ответственность. Но Уэнди не моя жена, а Тед мне не сын все-таки. У меня… — Альфонс заколебался, потом все-таки сказал. — Дома я полюбил одну женщину. У нас было очень мало времени, но… я хотел бы вернуться к ней. Очень хотел бы. Извиниться за свое исчезновение, спросить, не даст ли она мне еще один шанс… Думаю, она ужасно на меня зла, если думает, что я пропал без вести. Или забыла меня, если думает, что я умер.

— Может быть, ты встретишь похожую на нее здесь? — спросил мистер Хьюз. — Ты же сам говорил, что в наших мирах живут двойники.

— Может быть, — Альфонс улыбнулся. — Спасибо, полковник.

— Я надеюсь, что ты вернешься, Ал. Очень надеюсь. И что наш Альфонс вернется тоже. Знаешь, я тут подумал…

На столе, где-то под бумагами, пронзительно заверещал телефон. Полковник ругнулся и принялся торопливо откапывать его, свалил стопку бумаги на пол, опрокинул едва полный стакан с кофе… Наконец, нашел, схватил трубку и раздраженно крикнул: «Да! Полковник Хьюз слушает!»

Через секунду лицо его вытянулось. Несколько раз он ответил в трубку односложно, потом повесил ее на рычаг.

— Ал, мне нужно уехать, — сказал полковник быстро и деловито. — К сожалению, в оперу с вами сегодня пойти не смогу, извинись за меня перед Эдом, Мари и Уэнди…

— Да ничего… — начал было Ал, но полковник прервал его нетерпеливым взмахом руки.

— Совещание. Срочное совещание. Вернусь, возможно, только завтра.

…Через пятнадцать минут полковник уже садился в автомобиль. Раздраженно расстегнув верхнюю пуговицу пальто, он коротко приказал водителю: «Чартвелл».

Опера Алу нравилась. От души нравилась. В Аместрис он так и не смог попасть в оперный театр — если не считать того раза, когда пришлось брать фигуранта на пару с Эдом, давно, лет десять назад. Ни конца, ни начала пьесы Альфонс так и не увидел.

Здесь же он был в опере уже третий раз за те месяцы, что они прожили в Лондоне.

— Это мое любимое место, — сказала Мари взволнованно, имея в виду игру солистки. — Правда же, она тут просто чудесна?..

Ал едва было не ответил машинально: «Да, конечно», но его опередили — ответил Эдвард.

— Конечно, — сказал он. И зевнул.

Эдварду опера откровенно не нравилась, так же, как и настоящему брату Альфонса. И вообще в театр, в кино или на любое иное культурное мероприятие его можно было заманить только с большим скрипом, или и вовсе мерами, которые Альфонс квалифицировал бы как шантаж.

Мари хмыкнула. Ее отличало замечательное качество: она все еще относилась к недостаткам своего невенчанного супруга с юмором.

Ал только гадал, обладает ли этим качеством его Мари. Глупо, конечно… С тем же успехом он мог бы гадать, жива ли она вообще: он ведь даже не знал, что случилось там, на месте взрыва. Да и Эдвард, если подумать, мог не уйти достаточно далеко…

Шестой месяц Альфонс Элрик гнал от себя подобные мысли.

Занавес задернули, публика бурно зааплодировала.

— Что? Уже антракт? — спросила Уэнди, вскинув голову. Кажется, во время пьесы она думала о своем. Последние месяцы давались ей не легко. Впечатление, или морщинки в уголках глаз стали заметнее?.. Ладно, насчет морщинок он, может, и преувеличивает, но она явно похудела. И вообще выглядит гораздо тише и грустнее, чем Ал хотел бы видеть аналог Уинри.

На днях Ал спросил ее, в порядке ли она, и Уэнди ответила: «Наверное, стоит издавать такие специальные правила для женщин. И первым пунктом должно стоять: „Никогда не любите своих мужей. Толку чуть, а беспокойства слишком много“». Ал пожал плечами: «Тогда должна быть особая человеческая памятка: „Вообще никого не любите“». Уэнди улыбнулась. «Да, это было бы проще».

В антракте все остались сидеть на местах. Вышел один Ал, по самой что ни на есть естественной причине. Несколько позже, споласкивая руки в туалете, он посмотрел на собственное отражение в зеркале и отметил, что надо бы подстричь бороду, а то отросла. И… да, непременно надо снова купить себе очки. До сих пор Ал это откладывал, отговариваясь тем, что зрение у него хорошее. Однако он носил их… ну да, с тех пор, как отпраздновал восемнадцатый — или двадцать четвертый — день рождения. И очки отлично служили ему.

Да уж, надо вживаться в этот мир. Бесполезно жить прошлым. Надо привыкать к настоящему. Здесь есть люди, за которых он чувствует ответственность; здесь есть люди, которых он рано или поздно научится любить. Здесь есть много такого, что надо сделать. Здесь иногда бывает больно… так же, как иногда бывало там.

А солнце здесь такое же. И воздух, что характерно. И цвета другие. И местная Мари не любит его… ну ладно, еще вопрос, любила ли та. Она же честно говорила ему, что ничего не знает и ни в чем не уверена.

В целом же, жить здесь можно. Долго и плодотворно. И с обычной долей человеческого счастья. Он, конечно, будет скучать по настоящему Эду и настоящей Уинри, да и по племяшкам, но печаль печалью, а день за днем.

В зеркале Ал увидел, как одна из кабинок распахнулась, оттуда вышел пожилой седовласый человек, направился к раковине… Когда он отвернул соседний кран и принялся намыливать руки, Ал негромко и удивленно спросил:

— Отец?

Человек вскинул глаза… они смотрели в зеркало, глядя друг на друга. Филипп Ауреол Теофраст Гогенхайм аккуратно сполоснул ладони, выключил воду. Они резко развернулись друг к другу и обнялись.

— Ал! — воскликнул Гогенхайм, когда они отстранились друг от друга. — Господи, не ожидал тебя здесь увидеть… Как же ты изменился… ты похож на отца Триши, ты знаешь?

— Я думал, я на тебя похож…

— Да, есть немного, но…

— Отец, как ты?..

— Да ничего, ничего, в общем… Триша умерла, ты знаешь?.. Та, которая здешняя. От рака легких. Я не думал, что переживу ее, но… Кстати, а что, Эдвард тоже здесь? Вы через Врата или как? И ваши двойники…

Тут дверь туалета резко, со стуком, распахнулась и на пороге появился некий мужчина, совершенно Алу незнакомый. Был он бородат, черноволос, всклокочен и одет очень странно, не говоря уже о том, что довольно небрежно. Да нет, не странно! Мозги Ала совершили определенный кульбит, совмещая нормы разных миров, и тут же он сообразил: мужчина был одет по моде Аместрис! Во всяком случае, эти плащи с капюшонами и отложными воротниками, притом непременно с зигзагами на боковинах, были последним писком в Столице года три назад.

— Элрик! — воскликнул он. — Вот вы где! А я вас повсюду ищу!

— Вы… — начал Альфонс.

— Вам привет от брата, — человек подскочил к Альфонсу, заговорщицки улыбнулся и схватил его за рукав. — А меня зовут Кир, и я друг Хайдериха. Ну, пойдемте, пойдемте, что же вы встали, — с этими словами он потащил оторопевшего Ала к одной из кабинок. На ходу еще оглянулся на Гогенхайма и бросил: — Извините, милейший, срочно-срочно! Окна осталось на двадцать три секунды!

Он пинком распахнул дверь кабинки, та весело скрипнула. А за дверью не было унитаза — за дверью оказался широкий пульт, похожий на пульт охраны какого-нибудь правительственного учреждения — со множеством экранов и рядами рычажков-переключателей, — а также со стоящей на краю грязной эмалированной кружкой, из которой торчала чайная ложечка.

— Привет, коллега! — навстречу растерянному Алу шагнул какой-то тип, ужасно на кого-то похожий (Ал не сразу сообразил, что похож тип на него самого, только бритый и более худощавый), хлопнул его по плечу и прошел в дверь за спиной Ала.

Потрясенный, Элрик обернулся.

Позади него действительно была дверь, но не туалетной кабинки: серая такая, плотно закрытая, с прикрепленной магнитиком запиской. Буквы записки были непонятными.

— Ну что, господин Элрик, — весело спросил чернобородый, — так куда вас высаживать в Столице?.. Около дурдома, с сопровождающей объясняться? Или сразу домой пойдете?

— А что здесь написано? — спросил Ал, ибо более умный вопрос у него так и не родился.

— Здесь написано: «Не буди вахтенного, дам в ухо». Ее обычно на ту сторону двери перевешивают.

— А где… — Ал оглянулся. Комната была странная. Очень маленькая, с двумя причудливо выглядевшими креслами, крепящимися к пульту рычагами (одно отведено в сторону, чтобы дать место), контрольных приборов здесь было — немеренно. Но больше всего Ала поразили не они, а необыкновенного качества — цветные, многие и объемные, а какие-то даже с движением — фотографии, расклеенные по стенам. Тема фотографий особым разнообразием не отличалась: голые и частично голые… женщины. Ну не девушки же! Хотя парочке, судя по всему, едва сравнялось шестнадцать.

В жизни Ала бывало всякое, но тут он едва не покраснел.

— А это рубка летающей тарелочки. Мужики по знакомству согласились…

Дверь с табличкой на секунду приоткрылась, и там показалось чье-то донельзя недовольное лицо. Рот недовольного открылся и что-то изрек — Ал не понял ни слова.

Кир что-то быстро ответил, дверь захлопнулась, и Алов проводник торопливо скакнул к пульту.

— Так, сейчас-сейчас…

— Что он хотел? — спросил Ал.

— Он меня торопил. Это пилот наш, ему не нравится, что я, гуманитарий, в рубке хозяйничаю, но тут троим не развернуться… Ага, вот она, эта кнопка.

Альфонс хотел уже было после фразы о гуманитарии заорать «Не нажимай тут ничего!», но попросту не успел. Кир уже решительно толкнул Ала в бок, да так, что алхимик чуть не упал. Попытался за что-то ухватиться… и обнаружил, что схватился за чахлую осинку в палисаднике.

Дворник в фартуке поверх теплой куртки неодобрительно посмотрел на Ала (во взгляде читалось неизменное «Наклюкались тут по случаю праздника…»), но ничего не сказал. Ал, ошалело оглянувшись вокруг, понял, что стоит он в палисаднике рядом с собственным домом, а над ним хмурится дождевыми тучами небо Аместрис. Зимнее небо Аместрис.

«Да боже мой! — подумал он. — Я же не договорил с отцом!»

Пораженный Гогенхайм наблюдал, как дверка туалетной кабинки, которая еще не перестала суматошно хлопать после того, как зашел его сын, остановилась, перехваченная чьей-то рукой, а в следующую секунду из кабинки появился Альфонс Хайдерих — его Гогенхайм последний раз видел лет пять назад, когда приезжал по делам в Стокгольм.

— Добрый вечер, — сдержанно поздоровался молодой человек. — Простите, это точно Опера? Мой друг Керспи ничего не перепутал?

Гогенхайм кивнул.

— Полагаю, твой друг не ошибся, — сдержанно сказал он.

— Тогда, может, вы мне подскажете, где моя жена?

— Боюсь, это тебе придется выяснять самостоятельно, — улыбнулся Гогенхайм. — Я здесь оказался случайно.

— Мы все здесь случайно, — вздохнул Альфонс Хайдерих.

* * *

Альфонс поднялся по лестнице на второй этаж в некоторой нерешительности остановился перед дверью их квартиры. Голова у него несколько кружилась. Он до конца не понимал, на каком свете — да-да, в каком мире! — находится, не сон ли все это и… и вообще он мало что понимал. Когда ничего не понимаешь, лучше всего делать то, что ты можешь сделать — как в задаче со многими неизвестными. Сейчас Ал мог, например, позвонить в собственную дверь. Тот странный человек, отрекомендовавшийся другом его двойника, во-первых, и инопланетянином — во-вторых, выбросил его именно сюда… значит ли это, что в квартире кто-то есть и что ему откроют?..

А зачем открывать — у него же есть ключ!

Альфонс сунул руку в карман, и только не обнаружив кармана на нужном месте понял, что в голове у него что-то сместилось. Проведенные вне дома месяцы будто изгладились из памяти, и он машинально решил, что одет в тот самый светло-серый удобный «штатский» плащ, в который одевался не на заданиях. У этого плаща были потрясающе удобные карманы… Он должен висеть сейчас дома, в Ризенбурге. Если его не выкинули. Уинри, кстати, давно точила на этот плащ зубы — заявляла, что он Алу категорически не идет, и давно пора осчастливить им ближайшую помойку.

Альфонс улыбнулся сам себе и позвонил.

Дверь открылась почти сразу.

— Пробежку, что ли, устроил?.. — весело спросил появившийся на пороге человек и начал говорить еще что-то, но осекся. В замешательстве посмотрел на Альфонса. Нахмурился, будто не узнавая.

Ал тоже машинально нахмурился, потому что не сразу сообразил, что за незнакомый мужик в тапочках и кухонном фартуке стоит на пороге его квартиры. Дошло до них одновременно.

— Рас?!

— Ал?!

Рассел сглотнул и посторонился.

— Ну проходи, что ли…

— Спасибо, — машинально ответил Ал. Прошел в гостиную.

Гостиная выглядела гораздо опрятнее, чем в те периоды, когда в квартире обитали только они с Эдом — как будто Уинри сейчас была в Столице. Еще Ал заметил, что на стене появились две новые картины — морские пейзажи, один с белым маяком на скале, другой с кораблем у причала. А в целом совсем ничего не изменилось.

— Ты опять здесь живешь? — спросил Ал. — Небось, снова соседи затопили, а у Флетчера опять кто-то из детей заболел, и ты не хочешь у них гостить?

— Почти… — задумчиво ответил Рассел.

— А где Эд и Уинри?

— Уинри уехала в Ризенбург, вот как раз сегодня утром. А Эдвард в центральном военном госпитале, уже больше трех недель.

Ал вздрогнул.

— С чем? — резко спросил он.

— Его помяли конкретно, когда они Жозефину Варди с компанией брали… Они же в Драхму смотались, ты не в курсе?.. Ну там то, се… Да не переживай ты, Эд уже выздоравливает. Уинри потому и уехала. Девчонки ваши там уже долго без нее, живность опять же… Ничего, вроде, все в порядке. А…

— Поеду-ка я к Эду, — сказал Ал. — Сегодня какой день недели?

— Суббота…

— А, плевать, — Ал махнул рукой. — Пустят.

И выскочил из квартиры на лестницу, машинально отметив, что пораженный Рассел забыл закрыть за ними входную дверь.

— Постой! — Рассел крикнул ему вслед, высунувшись в коридор. — Ты как вернулся-то?!

— А это уже начальство решит, когда я отчет напишу! — крикнул Ал беспечно, распахивая дверь на улицу. — Я сам ни черта не понимаю!

Ему уже давно не было так легко и тяжело одновременно.

Отчет… конечно, он напишет отчет. Но это потом. Сначала он должен увидеть Эда. Только теперь Ал понял, как он безумно скучал по брату — словно бы до сих попросту не позволял себе этого понимать. А еще Эд скажет ему, где найти Мари — наверняка ведь знает. Она наверняка проходила по делу как свидетельница. Эд всегда держит в голове все детали. И Ал непременно Мари отыщет. Если она еще помнит его… может быть, она даст ему еще один шанс?

Он торопливо шагал по улице, разбрызгивая лужи, и даже не вспомнил о том, что можно было бы сесть на трамвай или взять такси. Да и денег нормальных у него не было.

* * *

Мари остановилась перед входной дверью, чтобы немного отдышаться, прежде чем вставить ключ в замок. Ей было несколько неловко, что пустяковые два пролета заставили ее запыхаться — пусть едва-едва, но все-таки… Сколько там она дополнительного веса таскает?.. Ну килограмма три, не больше пока. Что уж, сразу и расклеиваться?

Прогулка помогла. Ели в парке стояли такие зеленые, и трава под ними кое-где тоже с лета почти не пожухла. Можно было представить, что это не зима, а весна, или даже лето, просто день необычно холодный. При мысли о лете делалось легче. Все-таки эта зима слишком затянулась… С ума сойти… а ведь всего-то месяц прошел от нее, проклятой.

Ключ повернулся в замке уже почти привычно, и Мари вошла, на ходу расстегивая плащ. Подумала «не забыть свернуть поводок», сообразила, что никакого поводка нет, и поняла, что соскучилась по Квачу. Как-то он там без нее?

Мари вошла в гостиную и увидела Рассела. Тот сидел на диване и курил, что было необычно: Мари знала, что он иногда курит, но фитоалхимик делал это крайне редко и, как правило, на улице.

— Рассел, что с вами? — спросила она осторожно. — Что-то случилось?

Рассел посмотрел на нее как будто даже удивленно.

— Ал вернулся, — сказал он.

— А он куда-то уходил? — поинтересовалась Мари, про себя подумав, что Хайдерих, очевидно, тоже любит гулять.

— Да нет же, — сказал Рассел, и достал новую сигарету. — Настоящий Ал вернулся. Если, конечно, это у меня не галлюцинации от перенагрузки на двух работах, — грустно прибавил он.

— Каких двух работах? — спросила Мари, но Рассел ничего не ответил.

И тут до нее дошло, что же он сказал. Да так дошло, что даже руки похолодели.

— Постойте… — сказала она. — Как это вернулся? По-настоящему вернулся?

Рассел кивнул.

— Ну и где же он?!

Мари показалось, что у нее голос сейчас сорвется на крик, но на самом деле она едва шептала.

— Убежал в больницу к Эду, — сказал Рассел. — Про вас даже не спросил. Вот я и думаю: может, галлюцинация? Чтобы Альфонс не вспомнил…

— Он не знает обо мне, — сказала Мари. — Он не знает! — и тихо засмеялась.

— Мари, с вами все в порядке? — осторожно спросил Рассел.

— Все в полном, абсолютном, замечательном порядке! Рассел, дорогой вы мой, я вам говорила, как я вас люблю?! Как вы замечательно готовите яичницу?! Ну ладно, я побежала!

— Мари, куда вы… — Рассел вскочил и поймал ее за рукав. — Машину хотя бы вызовите! Как же вы одна?..

Он усадил ее на диван, подскочил к телефону и начал набирать какой-то номер.

Мари сидела, сжимая руки, и чувствовала дикий ужас, затопивший все ее существо.

* * *

Альфонс был совершенно прав: несмотря на вечер субботы, его пустили, хотя дежурная сестра и вызванный ею на подмогу дежурный врач были не слишком-то рады по этому поводу. Помогло то, что начальник охраны госпиталя знал Альфонса лично, так что ситуацию удалось разрулить с наименьшими потерями.

Когда Альфонс вошел в палату Эдварда, его брат спал. С какой-то нежностью Ал подумал, что давненько не видел его спящим — может быть, уже несколько лет. А ведь в детстве это было самым привычным зрелищем: смотреть, как брат безмятежно дрыхнет и стараться ему не завидовать. Не завидовать — получалось. Не грустить — нет.

Ал осторожно закрыл за собой дверь, пододвинул к постели стул, аккуратно стоящий у постели, сел и задумчиво подпер подбородок рукой. Ему почему-то не хотелось будить брата.

Через какое-то время Эд открыл глаза и, недовольно морщась, сел на кровати.

— Гадость всякая снилась, — сказал он мрачно. — Будто тебя убили.

После чего зевнул.

— Ага, — сказал Ал. — Вот уж гадость так гадость.

Эд повернул голову и внимательно посмотрел на него. После чего сощурился и процедил сквозь стиснутые зубы:

— С-скотина. С-сволочь. Я бы тебе в челюсть заехал, да рука еще болит.

— Не заехал бы, — сказал Ал, сглатывая комок в горле. — С тех пор, как мама умерла, ты меня никогда первым не бил.

— Все когда-то происходит впервые, — мрачно заметил Эд, и откинулся на подушку. Прикрыл глаза. Сказал сердито: — Ты хоть понимаешь, что я так и не верил, что ты погиб?! Наизнанку вывернулся, заставил себя это понять, даже смиряться начал потихоньку — и тут опля, вроде как ты жив! Или нет — не поймешь! Черт побери, Ал, никогда больше так не делай!

— То же самое я могу сказать и тебе, — не менее сердито произнес Ал. — Кто тебя просил в больницу попадать, пока меня не было?! Знаешь, как я перепугался, когда Рассел мне сказал!

Они посмотрели друг на друга. И сказали хором — Эд зло, а Ал с улыбкой:

— Оба мы хороши.

После чего Ал все-таки крепко обнял брата.

— Осторожнее! — буркнул Эд. — У меня еще ребра толком не зажили! Сознавайся, Сколько тебе заплатили, чтобы ты закончил дело эсеров?!

Ал отпустил старшего брата еще до того, как Эдвард закончил фразу. И спросил обеспокоенно:

— Кстати, а что у нас делает Рассел?.. Чего-то он темнил…

— Что-что… — Эд по-прежнему смотрел сердито. — Жену твою охраняет. По просьбе Роя.

— Что?.. — Ал тут же сел прямо. — Какую жену?

— Мари, кого же еще, — Эд передернул плечами и отвернулся. — Она важная свидетельница, охранять надо было, прятать… Я просто… ну, я подумал, что это была хорошая идея. Вот и оформил там… задним числом. Вы люди взрослые, разберетесь теперь. Ну, разведетесь, в крайнем случае. Хотя лично я бы не советовал. Она… ну, ничего так, эта Мари. И ребенок, опять же.

— Ребенок?!

— Ну да… — Эд слегка кашлянул. На Ала он старался не смотреть. — Очень надеюсь, что это мальчик. Если мне не суждено обзавестись сыном, то, может, хоть племянником?..

Ал быстро подсчитал что-то в уме.

— Шестой месяц? — спросил он.

— Точно.

— И… где она?

— Собственно говоря, должна быть у нас. Не в Ризенбурге, а здесь. Если ты заходил домой, то просто удивительно, как ты ее не встретил.

Ал чувствовал дикий, отчаянный страх. «Ну все, — понял он. — Теперь она меня точно не простит. Да и как мне в глаза-то ей смотреть?..»

Не видя Мари полгода, он был уверен, что любит ее как никогда теперь… тем более, Эд о ней хорошо отзывался, а такая скупая похвала в его устах приравнивалась к прочувствованной речи у любого другого. Например, самая большая похвала, которую Ал слышал от него в адрес Уинри, гласила: «Она отличный механик и хороший друг».

Хорошо, что Мари теперь его жена: может быть, она не сразу пошлет его куда подальше, ведь развод — дело долгое. Он докажет ей, что он может быть ей хорошим мужем… обязательно докажет! Он сделает так, что она полюбит его так же, как он любил ее все это время…

Ал сгорбился на стуле, спрятав лицо в ладони. Ему было безумно страшно.

— Что с тобой? — с тревогой спросил Эд.

— Все хорошо, — Ал поднял голову и вымученно улыбнулся, подавляя в себе желание сорваться с места и броситься на вечерние улицы на поиски Мари. — Слушай… расскажи лучше, как вы Жозефину взяли?.. Она сбежала тогда, да?..

— Да… да нет, это неинтересно! Слушай, а как ты?.. Ты снова в тот мир провалился?.. К нам Альфонс опять попал, который Хайдерих… а ты…

— А я да, там был. Но толку рассказывать?.. Мир как мир. Ты там тоже был. У них там война началась. Большая будет война. Очень большая, — Ал вздрогнул. — Германия снова мутит воду, если тебе это о чем-то говорит.

— У нас, может, тоже, — мрачно ответил Эд. — С Драхмой не все гладко. Может быть, реванш взять собираются. Мне тут не приносят свежих газет, но что я, полный идиот, что ли?

— Не такая, как у них, — Ал мрачно помотал головой.

— Как я рад, что ты вернулся! — вдруг сказал Эд.

— Я тоже безумно рад, что я вернулся.

Скрипнула дверь. Ал повернул голову на звук…

* * *

Мари остановилась перед дверью в палату. Ей снова приходилось унимать сердцебиение: ах, ну что за напасть! На сей раз это не имело ничего общего с усталостью. Ей было просто очень холодно и очень-очень страшно. Как-то он посмотрит на нее?.. А вдруг у него совсем чужие глаза?.. Ну зачем, зачем она поехала сюда! Дождалась бы его дома — все не так страшно!

Если будет хотя бы самый маленький шанс все сохранить, она проживет с этим человеком до конца ее или его дней. Она ведь больше никогда, никогда не найдет кого-то, хотя бы отдаленно похожего!

Зато таких женщин, как она, и лучше нее, пруд пруди. Может быть, Ал даже кого-то уже встретил?

Что за глупости! Развела истерику… Может быть, он вообще не здесь.

Нет, здесь: она слышала тихие голоса за дверью.

Мари глубоко вздохнула и вспомнила, как он крикнул «Сзади!», когда они дрались на лужайке в сумерках. Вспомнила, как зашивала ему рану на щеке, волнуясь от того, что рядом, впервые за долгое время, оказался молодой, красивый и умный мужчина… вспомнила, как он взял ее за руку, рассказывая страшный сон… вспомнила, как отчаянно кричала, разрывая легкие, увидев столб огня над ночным лесом. Вспомнила, как плакала в вагонном купе. Вспомнила, какое нечаянное, странное, густо замешанное на горе счастье охватило ее, когда она поняла, что беременна и что отчаянно хочет этого ребенка. Вспомнила тетрадь со стрекозой на обложке.

Этого хватит. Этого должно хватить.

Она решительно толкнула дверную ручку.

Бонусы:

* * *

Заместителю начальника Спасательной Службы Сектора 13/50/02 Нофруатосу от КСС-66 (капитан спасательного судна-66) Морграуза, личный № 232322

объяснительная.

Задержка при возвращении со спасательной операции, назначенной от 21.22.3456, была вызвана сложной пространственно-межмировой-межвременной флуктуацией типа А42 в секторе 13/50/02-345А и Б. Так как в указанном квадрате существует природная аномалия вида «разлом между мирами» по терминологии АНГ, причем на обеих фокальных планетах наличествует развитая машинная цивилизация четвертой, ремонт спасательного судна производился своими силами. В результате прошу считать списанными:

трап корабельный марки А78 -1 шт. Основание: погрызен мышами

300 у.д.е., Основание: расчеты с местным населением для покупки необходимых материалов

Спирт медицинский — 3 литра. Основания: употреблен по прямому назначению.

Консервы рыбные, НЗ, 5 банок. Основание: испортились по истечению срока годности в результате нарушения целостности времени внутри корабля.

Подпись Дата

2006–2007 гг. г. Омск

© Copyright Мадоши Варвара, 07/04/2011.

Примечания

1

Quatsch (нем.) — чепуха, глупость.

2

Челлини и в самом деле был алхимиком, а вот у духа Э. Гамильтона искренне прошу прощения.

3

Филлипс — персонаж «З.Ш.R.», невзрачный человечишка, отлично знающий свое дело. По моей версии событий, он заменил Лизу, когда она ушла из «команды» Мустанга и пошла на повышение — якобы вскоре после конца сериала.

4

Coteaux-Verts (фр.) — прибл. Зеленые Холмы

5

Farmaceutical Association of Amestris

6

Рули английские.

7

Произвольно предполагаю, что занятия в школах Аместрис подчиняются тому же расписанию, что и в японских, то есть каникулы длятся два месяца — июль и август — а не три, как у нас.

8

По-японски так тоже можно сказать.

9

Мари вспоминает «ET SI TU N'EXISTAIS PAS» (Пьер Деланоэ, Клода Лемесля, Сальваторе (Тото) Кутуньо и Пасквале Лозито) в переводе группы «Несчастный случай» («Если б не было тебя»).

10

А.С. Хорнби — автор пособий для изучающих английский язык. И.В. Липсиц — автор прекрасного учебника по экономике для старших классов. Неслучайно.

11

Габриэль Синистра и другие упоминаемые в этой главе алхимики из «почтового ящика» были вызваны к жизни воображением Fayoli, которая когда-то здорово удивила меня, начав писать фанфик по моему варианту вселенной. Поэтому я оказала ответную любезность и написала кусочек с ее персонажами (с разрешения автора, разумеется).

Content

Варвара Мадоши
Жертвы Северной войны

Небольшое предисловие от автора (2011 г.)

Часть I. Человек из МЧС

Глава 1. Серьезное дельце

Глава 2. Добрый доктор Мари Варди

Глава 3. Бессонная лунная ночь

Глава 4. Знак

Глава 5. Встреча в папоротниках

Глава 6. Лучшая защита

Глава 7. А где же Ал?

Глава 8. Что рассказали Курт и Альберт

Глава 9. Берегитесь, Элрики идут!

Глава 10. О телепатии и рыбах

Часть II. Человек из прошлого

Глава 11. Письмо Кристине

Глава 12. В отсутствии родственных связей…

Глава 13. Жертвы фанатизма

Глава 14. Семейный очаг

Глава 15. Гестапо на хвосте

Глава 16. Звонок от мисс Хьюз

Глава 17. Две больницы

Глава 18. Крепость Жозефины Варди

Глава 19. Dum spiro spero

Глава 20. Голый блондин с одноразовой бритвой и другие спецагенты

Глава 21. Сквозь огонь

Примечания