Grann David

The Wager: A Tale of Shipwreck, Mutiny and Murder

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Дэвид Гранн

«Вэйджер. История о кораблекрушении, мятеже и убийстве»

Оглавление

Пролог

Часть первая. ДЕРЕВЯННЫЙ МИР

ГЛАВА 1. Первый лейтенант

ГЛАВА 2. Джентльмен-доброволец

ГЛАВА 3. Артиллерист

Часть вторая. В ШТОРМ

ГЛАВА 4. Мертвая расплата

ГЛАВА 5. Буря внутри бури

ГЛАВА 6. Alone

ГЛАВА 7. Залив боли

Часть третья. КАСТАВАЙС

ГЛАВА 8. Обломки

ГЛАВА 9. Зверь

ГЛАВА 10. Наш новый город

ГЛАВА 11. Морские кочевники

ГЛАВА 12. Властелин горы Мизери

ГЛАВА 13. Конечности

ГЛАВА 14. Увлечения народа

ГЛАВА 15. Ковчег

ГЛАВА 16. Мои мятежники

Часть четвертая. ОБСУЖДЕНИЕ

ГЛАВА 17. Выбор Байрона

ГЛАВА 18. Порт Божьего милосердия

ГЛАВА 19. Привидение

ГЛАВА 20. День нашего избавления

Часть пятая. РЕШЕНИЕ

ГЛАВА 21. Литературный бунт

ГЛАВА 23. Grub Street Hacks

ГЛАВА 24. Досье

ГЛАВА 25. Военный трибунал

ГЛАВА 26. Версия, которая победила

Эпилог

Пролог

Единственным беспристрастным свидетелем было солнце. Несколько дней оно наблюдало за тем, как странный объект поднимается и опускается в океане, безжалостно подбрасываемый ветром и волнами. Один или два раза судно едва не разбилось о риф, что могло бы положить конец нашей истории. Но каким-то образом - то ли по воле судьбы, как утверждали впоследствии некоторые, то ли просто по счастливой случайности - судно попало в бухту у юго-восточного побережья Бразилии, где на него обратили внимание несколько жителей.

Длиной более пятидесяти футов и шириной десять футов, это была какая-то лодка, хотя выглядела она так, словно ее собрали из обрывков дерева и ткани, а затем избили до неузнаваемости. Паруса были изорваны, гик разбит. Морская вода просачивалась сквозь корпус, изнутри исходило зловоние. Прохожие, подойдя поближе, услышали тревожные звуки: на борту корабля находилось человек тридцать, их тела были почти до костей истощены. Одежда на них в значительной степени распалась. Лица были покрыты волосами, спутанными и засаленными, как водоросли.

Некоторые были настолько слабы, что не могли даже стоять. Один из них вскоре испустил последний вздох и умер. Но тут с необычайным усилием воли поднялась фигура, похоже, главного, и объявила, что они - кастаньеты с британского военного корабля Его Величества "Уэгер".

Когда это известие дошло до Англии, оно было встречено с недоверием. В сентябре 1740 г., во время имперского конфликта с Испанией, корабль Wager с 250 офицерами и командой вышел из Портсмута в составе эскадры, выполнявшей секретное задание: захватить испанский галеон, набитый сокровищами и известный как "приз всех океанов". Вблизи мыса Горн, у оконечности Южной Америки, эскадру накрыл ураган, и считалось, что "Уэйджер" затонул со всеми своими людьми. Но через 283 дня после последнего сообщения о том, что корабль видели, эти люди чудесным образом появились в Бразилии.

Они потерпели кораблекрушение на пустынном острове у побережья Патагонии. Большинство офицеров и членов экипажа погибли, но восемьдесят один человек, оставшийся в живых, отправился в путь на самодельной лодке, собранной частично из обломков судна Wager. Набившись в лодку так плотно, что едва могли двигаться, они преодолевали шторма и приливные волны, ледяные бури и землетрясения. Более пятидесяти человек погибли во время этого тяжелого путешествия, и к тому времени, когда через три с половиной месяца немногочисленные остатки корабля достигли Бразилии, они прошли почти три тысячи миль - это было одно из самых длинных путешествий кастамайзеров, когда-либо зафиксированных в истории. Их находчивость и отвага вызывали восторг. Как отметил руководитель группы, трудно было поверить, что " человеческая природа способна выдержать те страдания, которые мы пережили".

Через полгода еще одну лодку выбросило на берег, и она причалила в пургу у юго-западного побережья Чили. Она была еще меньше - деревянная землянка, приводимая в движение парусом, сшитым из лоскутов одеял. На борту находились еще трое выживших, и их состояние было еще более ужасающим. Они были полураздеты и истощены, на их телах копошились насекомые, обгладывая то, что осталось от их плоти. Один из них был в таком бреду, что, по словам его спутника, "не помнил ни наших имен... ни даже своего собственного".

После того как эти люди выздоровели и вернулись в Англию, они выдвинули шокирующее обвинение против своих товарищей, всплывших в Бразилии. Они не были героями - они были мятежниками. В ходе последовавшей за этим полемики с обвинениями и встречными обвинениями с обеих сторон выяснилось, что, оказавшись на острове, офицеры и команда корабля Wager боролись за живучесть в самых экстремальных условиях. Столкнувшись с голодом и низкими температурами, они построили форпост и попытались восстановить морской порядок. Но по мере ухудшения ситуации офицеры и команда "Уэйгера" - эти предполагаемые апостолы Просвещения - погружались в гоббсовское состояние разврата. На корабле появились враждующие группировки, мародеры, брошенные на произвол судьбы, убийства. Несколько человек стали жертвами каннибализма.

Вернувшись в Англию, главные фигуры из каждой группы вместе со своими союзниками были вызваны в Адмиралтейство для участия в военном трибунале. Суд грозил раскрыть тайную сущность не только обвиняемых, но и империи, самопровозглашенной миссией которой было распространение цивилизации.

Несколько обвиняемых опубликовали свои сенсационные и дико противоречивые рассказы о том, что один из них назвал " темным и запутанным" делом. Сообщения об экспедиции оказали влияние на философов Руссо, Вольтера и Монтескье, а впоследствии на Чарльза Дарвина и двух великих морских писателей - Германа Мелвилла и Патрика О'Брайана. Главной целью подозреваемых было склонить на свою сторону Адмиралтейство и общественность. Выживший представитель одной из сторон составил, по его словам, " верный рассказ", настаивая: " я был очень осторожен, чтобы не вставить ни слова неправды, так как фальшь любого рода была бы крайне нелепой в произведении, призванном спасти характер автора". Лидер противоположной стороны утверждал в своей хронике, что его противники представили " несовершенное изложение" и " очернили нас величайшей клеветой". Он поклялся: " Мы стоим или падаем благодаря правде; если правда не поддержит нас, ничто не сможет".

Все мы придаем хаотичным событиям своего существования некую последовательность, некий смысл. Мы копаемся в необработанных образах наших воспоминаний, отбираем, выжигаем, стираем. Мы становимся героями своих историй , что позволяет нам жить с тем, что мы сделали или не сделали.

Но эти люди считали, что от рассказанных ими историй зависит их жизнь. Если им не удавалось рассказать убедительную историю, их могли привязать к корабельной балке и повесить.

Часть первая. ДЕРЕВЯННЫЙ МИР

ГЛАВА 1. Первый лейтенант

Каждый человек в эскадре нес вместе с морским сундуком свою тягостную историю. Может быть, о поруганной любви, или о тайном тюремном заключении, или о беременной жене, оставленной на берегу в слезах. Возможно, это была жажда славы и богатства или страх перед смертью. Дэвид Чип, первый лейтенант "Центуриона", флагмана эскадры, ничем не отличался от других. Грузный шотландец лет сорока с вытянутым носом и напряженным взглядом, он был в бегах - от разборок с братом из-за наследства, от преследовавших его кредиторов, от долгов, из-за которых он не мог найти подходящую невесту. На берегу Чип казался обреченным, неспособным преодолеть неожиданные жизненные препятствия. Однако, сидя на палубе британского военного корабля, бороздящего просторы океана в подзорной трубе и шляпе, он был уверен в себе и даже, как некоторые сказали бы, надменен. Деревянный мир корабля - мир, связанный жесткими правилами военно-морского флота, морскими законами и, главное, закаленным человеческим товариществом, - стал для него убежищем. Внезапно он ощутил кристальную упорядоченность, ясность цели. И новое место службы Чипа, несмотря на бесчисленные риски - от чумы и утопления до пушечного огня противника, - давало ему то, чего он так жаждал: шанс наконец-то получить богатый приз и стать капитаном собственного корабля, превратившись в морского владыку.

Проблема заключалась в том, что он не мог уехать с проклятой земли. Он оказался в ловушке - действительно, проклят - на верфи в Портсмуте, вдоль Ла-Манша, и с лихорадочной тщетностью боролся за то, чтобы "Центурион" был оснащен и готов к отплытию. Его массивный деревянный корпус длиной 144 фута и шириной 40 футов был пришвартован к стапелю. Плотники, конопатчики, такелажники и столяры прочесывали его палубы, как крысы (которых тоже было предостаточно). Какофония молотков и пил. Мощеные улицы, проходящие мимо верфи, были запружены грохочущими тачками и конными повозками, носильщиками, торговцами, карманниками, матросами и проститутками. Периодически раздавался леденящий душу свисток боцмана, и из пивных, расставаясь со старыми или новыми возлюбленными, спешили на отходящие корабли, чтобы избежать офицерских наказаний, спотыкались члены экипажей.

На дворе был январь 1740 г., и Британская империя в спешном порядке готовилась к войне со своим имперским соперником - Испанией. И это неожиданно повысило перспективы Чипа: капитан, под началом которого он служил на корабле Centurion, Джордж Энсон, был выбран Адмиралтейством в качестве коммодора и возглавил эскадру из пяти боевых кораблей против испанцев. Повышение было неожиданным. Будучи сыном небогатого деревенского сквайра, Энсон не обладал тем уровнем покровительства, той смазкой или "интересом", как это более вежливо называлось, который двигал многих офицеров вверх по служебной лестнице вместе с их людьми. Сорокадвухлетний Энсон поступил на флот в возрасте четырнадцати лет и прослужил почти три десятилетия, не возглавив ни одной крупной военной кампании и не захватив ни одного выгодного приза.

Высокий, с длинным лицом и высоким лбом, он отличался какой-то замкнутостью. Его голубые глаза были непостижимы, и за пределами компании нескольких доверенных друзей он редко открывал рот. Один государственный деятель после встречи с ним заметил: " Энсон, как обычно, говорил мало". Еще более скупо Энсон вел переписку, словно сомневаясь в способности слов передать то, что он видел или чувствовал. " Читать он любил мало, а писать или диктовать свои письма - еще меньше, и эта кажущаяся небрежность... навлекала на него недоброжелательность многих", - писал один из родственников. Позднее один дипломат заметил, что Энсон настолько не разбирался в мире, что был " вокруг него, но никогда в нем".

Тем не менее, Адмиралтейство признало в Энсоне то, что за два года, прошедшие с момента его вступления в экипаж Centurion, увидел в нем и Дешевых: грозного моряка. Энсон мастерски владел деревянным миром и, что не менее важно, владел собой - в трудную минуту он сохранял хладнокровие и выдержку. Его родственник отмечал: " Он имел высокие понятия об искренности и чести и придерживался их без отступлений". Помимо Дешевых, он привлек к себе внимание целой плеяды талантливых младших офицеров и протеже, которые боролись за его расположение. Один из них позже сообщил Энсону, что обязан ему больше, чем собственному отцу, и готов на все, чтобы " соответствовать тому хорошему мнению, которое Вы обо мне имеете". Если бы Энсон преуспел в своей новой роли коммодора эскадры, он мог бы назначить любого капитана по своему усмотрению. А Чип, который вначале служил у Энсона вторым лейтенантом, теперь стал его правой рукой.

Как и Энсон, Чип провел большую часть своей жизни в море, и поначалу он надеялся избежать этого тяжкого испытания. Как однажды заметил Сэмюэл Джонсон, " ни один человек не станет моряком, у которого хватит изобретательности, чтобы попасть в тюрьму; ведь находиться на корабле - это значит находиться в тюрьме с возможностью быть утопленным". Отец Чипа владел большим поместьем в Файфе (Шотландия) и одним из тех титулов - второго лэрда Росси, которые навевают мысли о благородстве, хотя и не дают его в полной мере. Его девиз, выбитый на фамильном гербе, гласил: Ditat virtus: "Добродетель обогащает". От первой жены у него было семеро детей, а после ее смерти - еще шестеро, в том числе Дэвид.

В 1705 г., когда Дэвиду исполнилось восемь лет, его отец вышел за козьим молоком и умер. По обычаю, основную часть наследства унаследовал старший наследник мужского пола - сводный брат Дэвида Джеймс. И вот Давид оказался под влиянием неподвластных ему сил в мире, разделенном на первых и младших сыновей, на имущих и неимущих. Джеймс, ставший третьим лэрдом Росси, часто не выплачивал пособие, завещанное сводным братьям и сводной сестре: видимо, кровь была гуще, чем у других. В поисках работы Дэвид поступил в подмастерья к купцу, но долги росли. Поэтому в 1714 г., когда ему исполнилось семнадцать лет, он сбежал в море, и это решение, очевидно, приветствовалось его семьей - его опекун писал старшему брату: " Чем скорее он уйдет, тем лучше будет для тебя и меня".

После этих неудач Чип, казалось, только сильнее погружался в свои гноящиеся мечты, еще решительнее уклонялся от того, что он называл " несчастливой судьбой". В одиночку, в океане, вдали от знакомого ему мира, он мог бы проявить себя в борьбе со стихией - победить тайфуны, одолеть вражеские корабли, спасти своих товарищей из беды.

Но хотя Чип преследовал нескольких пиратов, включая однорукого ирландца Генри Джонсона, который стрелял из пистолета, опираясь стволом на культю, эти предыдущие плавания оказались в основном безрезультатными. Его отправили патрулировать Вест-Индию, что, как правило, считалось худшим заданием на флоте из-за опасности заражения. Шафрановый бич. Кровавый поток. Лихорадка ломаной кости. Голубая смерть.

Но Чип выдержал. Разве это не повод для гордости? Более того, он заслужил доверие Энсона и дослужился до первого лейтенанта. Несомненно, помогло то, что они разделяли презрение к безрассудному балагану или к тому, что Чип считал " vaporing manner". Один шотландский министр, впоследствии сблизившийся с Чипом, отметил, что Энсон взял его на работу, потому что он был " человеком разумным и знающим". От желанного капитанского звания Чипу, некогда брошенному должнику, оставалась всего одна ступенька. А с началом войны с Испанией ему предстояло впервые вступить в полномасштабное сражение.

Конфликт стал результатом бесконечной борьбы европейских держав за расширение своих империй. Каждая из них стремилась завоевать или взять под контроль все большие территории земли, чтобы эксплуатировать и монополизировать ценные природные ресурсы и торговые рынки других стран. При этом они порабощали и уничтожали бесчисленное множество коренных народов, оправдывая свои безжалостные корыстные интересы - в том числе и зависимость от постоянно расширяющейся атлантической работорговли - тем, что они каким-то образом распространяют "цивилизацию" в беднейших уголках Земли. Испания долгое время была доминирующей империей в Латинской Америке, но Великобритания, уже имевшая колонии вдоль восточного побережья Америки, теперь была на подъеме и была полна решимости сломить власть своего соперника.

Затем, в 1738 г., Роберт Дженкинс, капитан британского торгового судна, был вызван в парламент, где, по его словам, заявил, что испанский офицер ворвался на его бриг в Карибском море и, обвинив его в контрабанде сахара из испанских колоний, отрезал ему левое ухо. Дженкинс якобы продемонстрировал отрезанный отросток, замаринованный в банке, и пообещал: " мое дело для моей страны". Этот инцидент еще больше разжег страсти в парламенте и памфлетистах, и люди стали требовать крови - ухо за ухо - и немалой добычи. Конфликт стал известен как Война за ухо Дженкинса.

Вскоре британские власти разработали план нападения на центр колониальных богатств Испании: Картахену. Южноамериканский город на берегу Карибского моря, откуда в Испанию вооруженными конвоями доставлялась большая часть серебра, добываемого на перуанских рудниках. Британское наступление, в котором участвовал огромный флот из 186 кораблей под командованием адмирала Эдварда Вернона, должно было стать крупнейшей амфибийной атакой в истории. Но была и другая, гораздо менее масштабная операция, порученная коммодору Энсону.

С пятью военными кораблями и разведывательным шлюпом он и около двух тысяч человек должны были пересечь Атлантику и обогнуть мыс Горн, "захватывая, топя, сжигая или иным образом уничтожая" вражеские корабли и ослабляя испанские владения от тихоокеанского побережья Южной Америки до Филиппин. Придумывая свой план, британское правительство стремилось избежать впечатления, что оно просто спонсирует пиратство. Однако в основе плана лежал акт откровенного воровства: захват испанского галеона, груженного девственным серебром и сотнями тысяч серебряных монет. Дважды в год Испания отправляла такой галеон - не всегда это было одно и то же судно - из Мексики на Филиппины, чтобы закупить шелк, пряности и другие азиатские товары, которые, в свою очередь, продавались в Европе и Америке. Эти обмены были важнейшими звеньями в глобальной торговой империи Испании.

Дешевые и другие, которым было поручено выполнить миссию, редко были посвящены в планы власть имущих, но их манила заманчивая перспектива: доля в сокровищах. Двадцатидвухлетний капеллан "Центуриона", преподобный Ричард Уолтер, , составивший впоследствии отчет о плавании, назвал галеон " самым желанным призом, который можно было встретить в любой точке земного шара".

Если Энсон и его люди одержат победу - " , если Богу будет угодно благословить наше оружие", как выразились в Адмиралтействе, - они продолжат облет Земли, прежде чем вернуться домой. Адмиралтейство выдало Энсону код и шифр для письменной связи, и один из чиновников предупредил, что миссия должна быть выполнена " самым секретным и быстрым образом". В противном случае эскадра Энсона может быть перехвачена и уничтожена большой испанской армадой, собираемой под командованием дона Хосе Писарро.

Чипу предстояла самая длительная экспедиция - он мог пробыть в ней три года - и самая опасная. Но он видел себя морским рыцарем в поисках "величайшего приза всех океанов". А по пути, возможно, он еще станет капитаном.

Однако, как опасался Чип, если эскадра не отправится в путь быстро, то вся партия будет уничтожена силой, еще более опасной, чем испанская армада: бушующими морями вокруг мыса Горн. Лишь немногим британским морякам удалось успешно пройти этот путь, где ветры обычно достигают штормовой силы, волны поднимаются почти до ста футов, а во впадинах таятся айсберги. Моряки считали, что наибольший шанс выжить выпадает на августовское лето, с декабря по февраль. Преподобный Уолтер ссылался на эту " важную максиму", объясняя, что зимой не только море сильнее и температура ниже, но и меньше часов дневного света, в которые можно разглядеть неизведанную береговую линию. Все эти причины, по его мнению, делают плавание вокруг неизвестного берега "самым тревожным и страшным".

Но с момента объявления войны, в октябре 1739 года, "Центурион" и другие военные корабли эскадры, включая "Глостер", "Перл" и "Северн", были брошены в Англии, ожидая ремонта и оснащения для следующего плавания. Дешели беспомощно наблюдал за тем, как идут дни. Наступил январь 1740 года. Затем февраль и март. Прошло почти полгода с момента объявления войны с Испанией, а эскадра все еще не была готова к отплытию.

Это должна была быть внушительная сила. Военные корабли были одними из самых сложных машин, которые когда-либо были придуманы: плавучие деревянные замки, перемещающиеся через океаны с помощью ветра и паруса. Отражая двойственную натуру своих создателей, они были задуманы как орудия убийства и как дома, в которых сотни моряков жили одной семьей. В смертоносной плавучей шахматной игре эти фигуры были расставлены по всему земному шару, чтобы достичь того, что задумал сэр Уолтер Рэли: " Кто владеет морями, тот владеет торговлей всего мира; кто владеет торговлей всего мира, тот владеет богатствами всего мира".

Дешевые знали, каким крутым кораблем был "Центурион". Стремительный и прочный, весом около тысячи тонн, он, как и другие военные корабли эскадры Энсона, имел три высоченные мачты с пересекающимися ярдами - деревянными лонжеронами, на которых разворачивались паруса. Одновременно "Центурион" мог нести до восемнадцати парусов. Корпус корабля блестел лаком, а на корме золотым рельефом были изображены фигуры из греческой мифологии, в том числе Посейдон. На носу корабля возвышалось шестнадцатифутовое деревянное изображение льва, выкрашенное в ярко-красный цвет. Для повышения шансов выстоять под шквалом пушечных ядер корпус корабля был обшит двойным слоем досок, толщина которых местами превышала фут. Корабль имел несколько палуб, расположенных одна на другой, на двух из них по обеим сторонам располагались ряды пушек - их грозные черные дула торчали из квадратных орудийных отверстий. Огастус Кеппель, пятнадцатилетний мичман, один из протеже Энсона, хвастался, что у других военных кораблей не было "ни единого шанса в мире" против могучего "Центуриона".

Однако строительство, ремонт и оснащение этих судов и в лучшие времена были непосильным трудом, а в период войны и вовсе превратились в хаос. Королевские верфи, являвшиеся одними из крупнейших производственных площадок в мире, были переполнены кораблями, которые уходили в плавание, полустроились, нуждались в погрузке и разгрузке. Корабли Энсона стояли в так называемом "Гнилом ряду". Как ни сложны были военные корабли с их парусным движителем и смертоносным оружием, они в основном строились из простых и скоропортящихся материалов: пеньки, парусины и, прежде всего, древесины. Для строительства одного крупного военного корабля могло потребоваться до четырех тысяч деревьев; при этом могло быть вырублено сто акров леса .

В основном это был твердый дуб, но и он был восприимчив к разрушительной силе шторма и моря. Teredo navalis - красноватый корабельный червь, который может вырастать в длину более фута - проедал корпуса кораблей. (Колумб потерял два корабля из-за этих существ во время своего четвертого плавания в Вест-Индию). Термиты также прогрызали палубы, мачты и двери кают, как и жуки-смертники. Разновидность грибка еще больше разъедала деревянный остов корабля. В 1684 году Сэмюэл Пипис, секретарь Адмиралтейства, был потрясен, обнаружив, что многие новые военные корабли, находящиеся в процессе строительства, уже настолько прогнили, что " могут затонуть у самых швартовов".

По оценкам одного из ведущих кораблестроителей, средний военный корабль должен был прослужить всего четырнадцать лет. И чтобы прослужить так долго, корабль после каждого длительного плавания должен был практически переделываться, с новыми мачтами, обшивкой и такелажем. В противном случае это грозило катастрофой. В 1782 году 180-футовый Royal George - в то время самый большой военный корабль в мире - стоял на якоре у Портсмута с полным экипажем на борту, и вода начала заливать его корпус. Корабль затонул. Причина была спорной, но следствие обвинило " в общем состоянии разрушения корпуса". По оценкам, погибло около девятисот человек.

Как стало известно "Дешели", при осмотре "Центуриона" были обнаружены обычные морские раны. Корабельный мастер сообщил, что деревянная обшивка корпуса была " настолько изъедена червями", что ее пришлось снять и заменить. В носовой части фор-мачты была гнилая полость глубиной в фут, а паруса, как отметил Энсон в своем журнале, были " сильно изъедены крысами". С аналогичными проблемами столкнулись и остальные четыре корабля эскадры. Кроме того, на каждое судно приходилось грузить тонны провизии, включая около сорока миль канатов, более пятнадцати тысяч квадратных футов парусов и целую ферму скота - кур, свиней, коз и крупного рогатого скота. (Затащить таких животных на борт было очень сложно: бычки " не любят воду", - жаловался один британский капитан).

Дешели умолял военно-морскую администрацию завершить подготовку "Центуриона". Но это была знакомая история военного времени: хотя большая часть страны жаждала сражений, люди не желали платить за них достаточно. А флот был напряжен до предела. Дешели мог быть непостоянным, его настроение менялось как ветер, а тут он застрял в роли сухопутного жителя, толкателя пера! Он требовал от верфи заменить поврежденную мачту "Центуриона", но они настаивали на том, что полость можно просто залатать. Чип написал в Адмиралтейство письмо, в котором выразил недовольство таким " очень странным способом рассуждения", и чиновники в конце концов согласились. Но время было упущено.

А где же был этот ублюдок флота - "Вэйджер"? В отличие от других военных кораблей, он не был рожден для сражений, а был торговым судном - так называемым "Ост-Индийским", поскольку торговал в этом регионе. Предназначенный для перевозки тяжелых грузов, он был громоздким и неповоротливым, 123-футовое судно бросалось в глаза. После начала войны флот, нуждаясь в дополнительных судах, приобрел его у Ост-Индской компании почти за четыре тысячи фунтов стерлингов. С тех пор он находился на хранении в восьмидесяти милях к северо-востоку от Портсмута, в Дептфорде, королевской верфи на Темзе, где с ним произошла метаморфоза: каюты были разорваны, в наружных стенах прорезаны дыры, а лестница уничтожена.

Капитан судна Wager Денди Кидд наблюдал за ходом работ. Ему было 56 лет, и, по слухам, он был потомком печально известного буканьера Уильяма Кидда, опытным моряком и суеверным человеком - он видел предзнаменования, таящиеся в ветрах и волнах. Лишь недавно он получил то, о чем мечтал Чип: право командовать собственным кораблем. По крайней мере, с точки зрения Чипа, Кидд заслужил свое повышение, в отличие от капитана "Глостера" Ричарда Норриса, чей отец, сэр Джон Норрис, был знаменитым адмиралом; сэр Джон помог обеспечить сыну место в эскадре, отметив, что " будет и действие, и удача для тех, кто выживет". Глостер" был единственным судном в эскадре, которое быстро ремонтировали, что заставило другого капитана пожаловаться: " Я три недели простоял в доке, и ни один гвоздь не был вбит, потому что сын сэра Джона Норриса должен быть сначала обслужен".

У капитана Кидда была своя история. Он оставил в школе-интернате пятилетнего сына, которого тоже назвали Денди, и у него не было матери, которая могла бы его воспитать. Что будет с ним, если его отец не переживет плавание? Капитан Кидд уже опасался предзнаменований. В своем журнале он писал, что его новое судно чуть не " перевернулось", и предупреждал Адмиралтейство, что оно может оказаться "кривошипом" - судном с аномальным креном. Для придания корпусу балласта, чтобы корабль не опрокинулся, более четырехсот тонн чугуна и щебня были спущены через люки в темный, промозглый, пещерный трюм.

Рабочие трудились в одну из самых холодных зим в Англии, и как раз в тот момент, когда "Уэгер" был готов к отплытию, Чип, к своему ужасу, узнал, что произошло нечто необычное: Темза замерзла, переливаясь с берега на берег толстыми, не поддающимися разрушению волнами льда. Чиновник из Дептфорда сообщил в Адмиралтейство, что "Уэгер" заключен в тюрьму до тех пор, пока река не растает. Прошло два месяца, прежде чем корабль был освобожден.

В мае старый East Indiaman наконец-то вышел из Дептфордской верфи в качестве военного корабля. Военно-морской флот классифицировал военные корабли по количеству пушек, и, имея двадцать восемь, он относился к шестому рангу - самому низкому. Его окрестили в честь сэра Чарльза Уэйгера, семидесятичетырехлетнего первого лорда Адмиралтейства. Название корабля казалось вполне подходящим: разве все они не играли в азартные игры со своими жизнями?

Когда судно "Уэгер" шло вниз по Темзе, дрейфуя вместе с приливами и отливами вдоль центральной торговой магистрали, оно проплывало мимо вест-индийских судов с сахаром и ромом из Карибского бассейна, мимо ост-индийских судов с шелками и пряностями из Азии, мимо охотников за ворванью, возвращавшихся из Арктики с китовым жиром для фонарей и мыла. Пока "Уэгер" ориентировался в этом потоке, его киль сел на мель. Представьте себе, что здесь можно потерпеть кораблекрушение! Но вскоре он оторвался, и в июле судно наконец-то вышло из гавани Портсмута, где его и увидел Чеп. Моряки нещадно разглядывали проходящие мимо корабли, отмечая их изящные изгибы или отвратительные недостатки. И хотя "Уэгер" приобрел гордый вид военного корабля, он не мог полностью скрыть свое прежнее обличье, и капитан Кидд обратился к Адмиралтейству с просьбой даже в столь позднее время покрыть судно свежим слоем лака и краски, чтобы оно могло сиять, как другие корабли.

К середине июля с начала войны прошло девять бескровных месяцев. Если эскадра отправится в путь быстро, то, как был уверен Чип, она сможет достичь мыса Горн до конца австралийского лета. Но военным морякам все еще не хватало самого важного элемента - людей.

Из-за длительности плавания и планируемых десантных вторжений каждый военный корабль эскадры Энсона должен был взять на борт даже большее количество моряков и морских пехотинцев, чем было предусмотрено проектом. Так, на "Центурионе", обычно вмещавшем четыреста человек, должно было находиться около пятисот, а на "Уэйгере" - около двухсот пятидесяти, что почти вдвое больше его обычного состава.

Компания Cheap ждала и ждала, когда же появятся члены экипажа. Но флот исчерпал запасы добровольцев, а в Великобритании не было воинской повинности. Роберт Уолпол, первый премьер-министр страны , предупреждал, что из-за нехватки экипажей треть кораблей военно-морского флота стала непригодной для использования. " О! Моряки, моряки, моряки!" - кричал он на одном из совещаний.

Пока Чип вместе с другими офицерами набирал матросов для эскадры, он получил еще более тревожное известие: завербованные люди заболевали. У них пульсировала голова, а конечности болели так, что казалось, будто их колотят. В тяжелых случаях к этим симптомам добавлялись диарея, рвота, лопающиеся кровеносные сосуды, температура доходила до 106 градусов. (Это приводило к бреду - " ловле воображаемых предметов в воздухе", как говорится в медицинском трактате).

Некоторые люди погибли еще до выхода в море. Только на "Центурионе" Чип насчитал не менее двухсот больных и более двадцати пяти умерших. Он взял с собой в экспедицию в качестве ученика своего юного племянника Генри... а что, если он погибнет? Даже неукротимый Чип страдал от того, что он называл " очень безразличным состоянием здоровья".

Это была опустошительная эпидемия "корабельной лихорадки", известной сегодня как сыпной тиф. Тогда еще никто не понимал, что эта болезнь - бактериальная инфекция, передающаяся вшами и другими паразитами. Когда лодки перевозили немытых новобранцев, теснившихся в грязи, люди становились переносчиками болезни, более смертоносными, чем каскад пушечных ядер.

Энсон приказал Чипу отправить больных в импровизированный госпиталь в Госпорте, недалеко от Портсмута, в надежде, что они успеют поправиться к началу плавания. Эскадра по-прежнему отчаянно нуждалась в людях. Но поскольку госпиталь был переполнен, большинство больных пришлось размещать в окрестных тавернах, где спиртного было больше, чем лекарств, и где на одной койке порой приходилось тесниться трем пациентам. Один из адмиралов заметил: " В такой жалкой обстановке они умирают очень быстро".

После того как мирные попытки укомплектовать флот не увенчались успехом, военно-морские силы прибегли к стратегии, которую один из секретарей Адмиралтейства назвал " более жестокой". Для принуждения моряков к службе были направлены вооруженные банды, которые фактически похищали их. Банды рыскали по городам и весям, хватая всех, кто выдавал признаки моряка: знакомую клетчатую рубашку, брюки с широкими коленями и круглую шляпу; пальцы, вымазанные смолой, которая использовалась для придания практически всему кораблю водонепроницаемости и прочности. (Моряков называли смольщиками). Местным властям было приказано " схватить всех бездомных моряков, водников, баржевиков, рыбаков и лихтеров".

Позднее один моряк рассказывал, что, гуляя по Лондону, незнакомец тронул его за плечо и спросил: " What ship?". Моряк отрицал, что он матрос, но испачканные смолой кончики пальцев выдавали его. Незнакомец свистнул в свисток, и через мгновение появился отряд. "Я оказался в руках шести или восьми грубиянов, которые, как я вскоре убедился, были бандой пресса", - писал моряк. "Они торопливо протащили меня через несколько улиц под горькие упреки прохожих и сочувственные взгляды в мой адрес".

Банды пресса отправлялись и на лодках, прочесывая горизонт в поисках приближающихся торговых судов - самого благодатного объекта для охоты. Часто захваченные мужчины возвращались из дальних плаваний и годами не видели своих семей, а учитывая риск последующего дальнего плавания во время войны, могли не увидеть их никогда.

Дешели сблизился с молодым мичманом на "Центурионе" Джоном Кэмпбеллом, которого прессовали во время службы на торговом судне. На его судно вторглась банда, и когда он увидел, как они уводят пожилого мужчину в слезах, он вышел вперед и предложил себя на его место. Главарь банды прессовщиков заметил: " Я бы предпочел иметь духа парня, а не рыдающего человека".

Говорят, что Энсон был настолько поражен галантностью Кэмпбелла, что произвел его в мичманы. Однако большинство моряков, чтобы скрыться от "похитителей тел", прибегали к экстраординарным мерам: прятались в тесных трюмах , записывали себя в мустьерские книги как мертвых, покидали торговые суда, не дойдя до крупного порта. Когда в 1755 г. банда журналистов окружила лондонскую церковь в погоне за находившимся в ней моряком, ему, согласно газетному сообщению, удалось ускользнуть, переодевшись в " длинный плащ, капюшон и чепец старой джентльменши".

Моряков, попавших в плен, перевозили в трюмах небольших судов, называемых тендерами, которые напоминали плавучие тюрьмы с решетками, закрывающими люки, и морскими пехотинцами, стоявшими на страже с мушкетами и штыками. " В этом месте мы проводили день и последующую ночь, прижавшись друг к другу, так как не было места, чтобы сидеть или стоять отдельно", - вспоминал один из моряков. "Действительно, мы находились в жалком положении, так как многие из них страдали морской болезнью, некоторые рвали, другие курили, а многие были настолько подавлены зловонием, что теряли сознание от нехватки воздуха".

Родственники, узнав о задержании родственника - сына, брата, мужа, отца, - нередко спешили к месту отплытия тендеров, надеясь увидеть своих близких. Сэмюэл Пипис описывает в своем дневнике сцену, когда на пристани у лондонского Тауэра собрались жены моряков: " За всю свою жизнь я никогда не видел такого естественного выражения страсти, как здесь, когда некоторые женщины оплакивали себя и бегали к каждой партии мужчин, которых приводили одного за другим, чтобы искать своих мужей, и плакали над каждым отплывающим судном, думая, что они могут быть там, и следили за кораблем, как только могли, при свете луны, так что мне было до боли в сердце слушать их."

Эскадра Энсона получила десятки прессованных людей. Дешевый обработал для "Центуриона" не менее шестидесяти пяти человек; как бы ни была ему неприятна пресса, он нуждался в каждом матросе, которого мог получить. Однако нежелающие идти на службу дезертировали при первой же возможности, как и добровольцы, которые испытывали сомнения. За один день с Северна исчезло тридцать человек. Из больных, отправленных в Госпорт, бесчисленное множество воспользовалось слабой охраной, чтобы сбежать, или, как выразился один адмирал, " удрать, как только они смогут ползти". В общей сложности с эскадры сбежало более 240 человек, включая капеллана корабля "Глостер". Когда капитан Кидд отправил бригаду журналистов на поиски новобранцев для "Уэйгера", шесть членов этой бригады сами дезертировали.

Энсон приказал эскадре ошвартоваться достаточно далеко от гавани Портсмута, чтобы добраться до свободы вплавь было невозможно, что нередко приводило к тому, что один из попавших в ловушку моряков писал своей жене: " Я бы отдал все, что у меня есть, если бы это были сто гиней, лишь бы мне удалось выбраться на берег. Каждую ночь я лежу только на палубе... Надежды на то, что я доберусь до тебя, нет... Сделай все возможное для детей, и пусть Бог благословит тебя и их, пока я не вернусь".

Чип, считавший, что хороший моряк должен обладать " честью, храбростью... стойкостью", был, несомненно, потрясен качеством задерживавшихся рекрутов. Обычно местные власти, зная о непопулярности прессы, выбрасывали неугодных на свалку. Но эти призывники были жалкими, да и добровольцы были не лучше. Один адмирал описывал одну группу новобранцев как " , полную оспы, чесотки, хромоты, королевской болезни и всех других недугов, из лондонских госпиталей, которые будут служить только для размножения инфекции на кораблях; остальные, большинство из них - воры, взломщики домов, птицы Ньюгейта (тюрьмы) и самая грязь Лондона". В заключение он сказал: "Во всех прежних войнах я не видел ни одной партии перевербованных людей, которые были бы настолько плохи, короче говоря, они настолько плохи, что я не знаю, как это описать".

Чтобы хотя бы частично решить проблему нехватки людей, правительство направило на эскадру Энсона 143 морских пехотинца, которые в те времена являлись подразделением армии со своими офицерами. Морская пехота должна была помогать при вторжениях на сушу, а также на море. Однако это были настолько сырые новобранцы, что они никогда не ступали на корабль и даже не умели стрелять из оружия. Адмиралтейство признало, что они были "бесполезны". В отчаянии флот пошел на крайний шаг: собрал для эскадры Энсона пятьсот инвалидов из Королевского госпиталя в Челси - пансиона, основанного в XVII веке для ветеранов, которые " были старыми, хромыми или немощными на службе у короны". Многим из них было за шестьдесят и семьдесят, они страдали ревматизмом, плохо слышали, частично ослепли, страдали от конвульсий или лишились множества конечностей. С учетом возраста и болезней эти солдаты были признаны непригодными к действительной службе. Преподобный Уолтер описал их как " самые дряхлые и жалкие предметы, которые только можно собрать".

Когда эти инвалиды добирались до Портсмута, почти половина из них ускользнула, включая одного, который ковылял на деревянной ноге. " Все, у кого были конечности и силы, чтобы идти, покинули Портсмут", - отметил преподобный Уолтер. Энсон обратился к Адмиралтейству с просьбой заменить, как выразился его капеллан, "этот престарелый и больной отряд". Однако новобранцев не нашлось, и после того, как Энсон уволил нескольких самых немощных, его начальство приказало им вернуться на корабль.

Дешевые наблюдали за прибывающими инвалидами, многие из которых были настолько слабы, что их приходилось поднимать на корабли на носилках. Их панические лица выдавали то, что все втайне знали: они плывут на верную смерть. По признанию преподобного Уолтера, " они, скорее всего, бесполезно погибнут от затяжных и мучительных болезней, и это после того, как они потратили активность и силы своей молодости на службу своей стране".

23 августа 1740 г., после почти года задержек, битва перед сражением была закончена: " все было готово к продолжению плавания", как записал в своем журнале один из офицеров "Центуриона". Энсон приказал Чипу выстрелить из одного из орудий. Это был сигнал к отшвартовке эскадры, и при звуке взрыва все силы - пять военных кораблей и восьмидесятичетырехфутовый шлюп-разведчик Trial, а также два небольших грузовых судна Anna и Indus try, которые должны были сопровождать их в пути, - ожили. Офицеры выходили из кают, боцманы трубили в свистки и кричали: "Всем приготовиться! Все по местам!"; члены команды забегали, гася свечи, привязывая гамаки и распуская паруса. Казалось, все вокруг Чип-Ансона пришло в движение, а затем и корабли пришли в движение. Прощайте сборщики долгов, коварные бюрократы, бесконечные разочарования. Прощай все это.

Когда конвой шел по Ла-Маншу в сторону Атлантики, его окружили другие уходящие суда, борясь за ветер и пространство. Несколько судов столкнулись, напугав непосвященных сухопутчиков на борту. И тут ветер, переменчивый, как боги, резко переменился перед ними. Эскадра Энсона, не выдержав такой близости к ветру, была вынуждена вернуться в исходную точку. Еще дважды она выходила в море, но отступала. 5 сентября лондонская газета "Дейли Пост" сообщила, что флот все еще " в ожидании благоприятного ветра". Казалось, что после всех испытаний, выпавших на долю корабля Cheap, он обречен остаться на этом месте.

И все же 18 сентября, когда солнце уже садилось, моряки поймали попутный ветер. Даже некоторые из непокорных новобранцев почувствовали облегчение от того, что наконец-то отплыли. По крайней мере, у них были дела, которые отвлекали их, и теперь они могли преследовать этот змеиный соблазн - галеон. "Люди были полны надежд разбогатеть, - писал в своем дневнике моряк с судна "Уэгер", - и через несколько лет вернуться в Старую Англию, нагруженные богатствами своих врагов".

Чип занял свое командирское место на квартердеке - возвышенной площадке у кормы, служившей офицерским мостиком, на которой располагались штурвал и компас. Он вдыхал соленый воздух и слушал великолепную симфонию вокруг: покачивание корпуса, треск фалов, плеск волн о нос. Корабли шли изящным строем, "Центурион" шел впереди, расправив паруса, как крылья.

Через некоторое время Энсон приказал водрузить на грот-мачте "Центуриона" красную подвеску, означающую его звание коммодора флота. Остальные капитаны тринадцать раз выстрелили из своих пушек в знак приветствия - раздались громовые хлопки, в небе поплыл шлейф дыма. Корабли выходили из Ла-Манша, рождаясь в мир заново, а Чип, не теряя бдительности, наблюдал, как берег удаляется, пока, наконец, его не окружило синее море.

ГЛАВА 2. Джентльмен-доброволец

Джона Байрона разбудили истошные крики боцмана "Вэйджера" и его товарищей, созывавших утреннюю вахту: "Вставайте, спящие! Подъем!" Было неполных четыре утра, на улице еще темно, хотя со своего места в недрах корабля Байрон не мог понять, день сейчас или ночь. Как мичману на "Уэйгере" - ему было всего шестнадцать лет - ему отвели место под квартердеком, под верхней палубой и даже под нижней палубой, где обычные матросы спали в гамаках, свесив тела с балок. Байрона засунули в кормовую часть орлоп-палубы - сырую, безвоздушную дыру, лишенную естественного освещения. Единственным местом под ним был трюм корабля, где скапливалась грязная трюмная вода, и ее дурманящий запах донимал Байрона, спавшего прямо над ним.

Корабль "Вэйджер" и остальная эскадра находились в море всего две недели, и Байрон все еще привыкал к окружающей обстановке. Высота палубы орлопа была менее пяти футов, и если бы он не пригнулся, стоя на ногах, то ударился бы головой. Он делил этот дубовый свод с другими молодыми мичманами. Каждый из них имел пространство не шире двадцати одного дюйма, на котором можно было разложить свои гамаки, и порой их локти и колени толкались со спящими рядом; все равно это было на семь дюймов больше, чем у обычных моряков, хотя и меньше, чем у офицеров, особенно у капитана, чья большая каюта на квартердеке включала спальную комнату, столовую и балкон с видом на море. Как и на суше, здесь ценилась недвижимость, и то, где ты лежишь, определяло твое место в чине.

В дубовом хранилище хранились те немногие вещи, которые Байрон и его спутники смогли вместить в свои морские сундуки - деревянные чемоданы, в которых хранилось все их имущество для путешествия. На борту судна эти ящики служили стульями, карточными столами и письменными столами. Один писатель описал койку мичмана XVIII века как захламленную кучей испачканной одежды и " тарелками, стаканами, книгами, шляпами с петухами, грязными чулками, зубными щетками, кучей белых мышей и попугаем в клетке". Но главным украшением кают-компании мичмана был деревянный стол, достаточно длинный, чтобы на нем могло лежать тело. Он предназначался для ампутации конечностей. Койка служила операционной хирургу, а стол служил напоминанием о грядущих опасностях: как только "Уэгер" окажется в бою, дом Байрона наполнится пилами для резки костей и кровью.

Боцман и его товарищи, городские глашатаи, продолжали кричать и дудеть в свистки. Они двигались по палубам, держа в руках фонари и наклоняясь над дремлющими моряками, и кричали: "Вон или вниз! Вон или вниз!" Если кто-то не поднимался, то его гамак отрывался от каната, на котором он висел, и тело падало на палубу. Боцман корабля "Уэгер", грузный мужчина по имени Джон Кинг, вряд ли стал бы трогать мичмана. Но Байрон знал, что от него следует держаться подальше. Боцманы, в обязанности которых входило приводить в порядок команды и выносить наказания, в том числе бить непокорных бамбуковой тростью, были известными грубиянами. Однако в Кинге было что-то особенно нервирующее. Один из членов команды отметил, что Кинг страдал " таким порочным и буйным нравом" и был "так груб в выражениях, что мы не могли с ним смириться".

Байрону нужно было быстро вставать. Времени на то, чтобы помыться, не было, да это и так редко делалось из-за ограниченного запаса воды, и он стал одеваться, преодолевая дискомфорт, который испытывал, обнажаясь перед незнакомыми людьми и живя в таком убожестве. Он происходил из одного из старейших родов Англии - его происхождение можно было проследить до Нормандского завоевания, и он был рожден в дворянском роду с обеих сторон. Его отец, ныне покойный, был четвертым лордом Байроном, а мать - дочерью барона. Его старший брат, пятый лорд Байрон, был пэром палаты лордов. И Джон, будучи младшим сыном дворянина, был, по тогдашнему выражению, "почтенным" джентльменом.

Как далеки были пари от Ньюстедского аббатства, родового поместья Байронов, с его захватывающим дух замком, часть которого была построена как монастырь в XII веке. Поместье площадью три тысячи акров было окружено Шервудским лесом, легендарным местом обитания Робин Гуда. Мать Байрона выгравировала его имя и дату рождения - 8 ноября 1723 г. - на одном из окон монастыря. Молодому мичману Уэйгеру суждено было стать дедом поэта лорда Байрона, который часто вспоминал Ньюстедское аббатство в своих романтических стихах. " Сам особняк был обширен и почтенен", - писал он, добавляя, что он "оставляет грандиозное впечатление на ум, / По крайней мере, тех, чьи глаза находятся в сердце".

За два года до начала экспедиции Энсона четырнадцатилетний Джон Байрон бросил элитную Вестминстерскую школу и поступил добровольцем на флот. Отчасти это было связано с тем, что его старший брат Уильям унаследовал родовое поместье, а также манию, которой были заражены многие Байроны, - в итоге он растратил семейное состояние, превратив Ньюстедское аббатство в руины. (" Зал моих отцов пришел в упадок", - писал поэт). Уильям, устроивший инсценировку морских сражений на озере и смертельно ранивший кузена на дуэли на шпагах, получил прозвище Злой Лорд.

У Джона Байрона было мало возможностей заработать на достойную жизнь. Он мог пойти в церковь, как это сделал один из его младших братьев, но это было слишком скучно для его чувств. Он мог служить в армии, которую предпочитали многие джентльмены, поскольку там можно было часто сидеть без дела на лошади и выглядеть дебоширом. Затем был флот, где нужно было работать и пачкать руки.

Сэмюэл Пипис пытался убедить молодых дворян и джентльменов в том, что поход в море - это " почетная служба". В 1676 г. он ввел новую политику, чтобы сделать этот путь более привлекательным для привилегированных молодых людей: если они проработают на военном корабле не менее шести лет и сдадут устный экзамен, то будут зачислены в офицеры Королевского флота Его Величества. Эти добровольцы, которые часто начинали либо как слуги капитана, либо как так называемые "мальчики из королевского письма", в конечном итоге получали звание мичманов, что давало им двусмысленный статус на военном корабле. Их заставляли работать, как обычных моряков, чтобы они могли "освоиться", но в то же время их признавали офицерами-воспитателями, будущими лейтенантами и капитанами, возможно, даже адмиралами, и разрешали ходить по квартердеку. Несмотря на все эти соблазны, морская карьера считалась несколько неприличной для человека с родословной Байрона - "извращением", как называл ее Сэмюэл Джонсон, знавший семью Байрона. Тем не менее Байрон был очарован таинственностью моря. Он был очарован книгами о моряках, таких как сэр Фрэнсис Дрейк, настолько, что взял их с собой на борт "Вэйджера" - истории о морских подвигах, спрятанные в его морском сундуке.

Однако даже для молодых дворян, которых привлекала морская жизнь, внезапная перемена обстоятельств могла стать шоком. " Боже мой, какая разница!" - вспоминал один из таких мичманов. "Я ожидал увидеть нечто вроде элегантного дома с пушками в окнах; упорядоченный набор людей; короче говоря, я ожидал найти разновидность Гросвенор Плейс, плавающую вокруг, как Ноев ковчег". Вместо этого, по его словам, на палубе было "грязно, скользко и мокро; запахи отвратительные; все зрелище отвратительное; а когда я заметил неряшливое одеяние мичманов, одетых в потертые круглые куртки, застекленные шляпы, без перчаток, а некоторые и без обуви, я забыл обо всем великолепии... и чуть ли не в первый раз в жизни, а хотелось бы сказать, что и в последний, достал из кармана платок, закрыл лицо и заплакал, как ребенок, которым я был".

Хотя бедным и пресыщенным матросам выдавался базовый комплект одежды, известный как "slops", чтобы избежать, как считалось, " нездоровых запахов" и "отвратительного зверства", на флоте еще не была введена официальная униформа. Хотя большинство мужчин, принадлежащих к роду Байрона, могли позволить себе роскошные кружева и шелка, их одежда, как правило, соответствовала требованиям корабельной жизни: шляпа, чтобы защищать от солнца; куртка (обычно синяя), чтобы не замерзнуть; шейный платок, чтобы утирать лоб; и брюки - диковинная мода, заведенная моряками. Эти штаны, как и куртка, были коротко обрезаны, чтобы не зацепиться за канаты, а в плохую погоду их покрывали защитной липкой смолой. Даже в этой скромной одежде Байрон выглядел потрясающе: бледная, светящаяся кожа, большие, любопытные карие глаза, колечки волос. Один из наблюдателей позже назвал его неотразимо красивым - " чемпион своей формы".

Он снял гамак и свернул его на день вместе с постельными принадлежностями. Затем он торопливо полез по лестницам между палубами, стараясь не заблудиться во внутренних дебрях корабля. Наконец он, как чернорабочий, выбрался через люк на квартердек, вдыхая свежий воздух.

Большая часть команды корабля, включая Байрона, была разделена на две поочередные вахты - около сотни человек в каждой, и пока он со своей группой работал наверху, те, кто ранее дежурил, утомленно отдыхали внизу. В темноте Байрон услышал торопливые шаги и лепет акцентов. Здесь были люди из всех слоев общества, от денди до городских нищих, у которых вычитали зарплату, чтобы заплатить коменданту Томасу Харви за их помои и столовую посуду. Помимо профессиональных флотских мастеров - плотников, копровых и парусных мастеров - здесь были люди самых разных профессий.

По крайней мере, один из членов экипажа, Джон Дак, был свободным чернокожим моряком из Лондона. Британский флот защищал работорговлю, но капитаны, нуждавшиеся в квалифицированных матросах, часто нанимали свободных чернокожих. Хотя общество на корабле не всегда было так жестко сегрегировано, как на суше, дискриминация была широко распространена. А Дак, не оставивший после себя никаких письменных документов, столкнулся с угрозой, которой не было ни у одного белого моряка: в случае захвата за границей его могли продать в рабство.

На борту судна находились десятки мальчишек - некоторые, возможно, в возрасте шести лет, готовившиеся стать обычными матросами или офицерами. Были и дряхлые старики: повару Томасу Маклину было за восемьдесят. Некоторые члены экипажа были женаты и имели детей; Томас Кларк, капитан и главный штурман судна, даже взял с собой в плавание маленького сына. Как заметил один из моряков: " "Военный корабль" по праву можно назвать олицетворением мира, в котором есть образец любого характера, как хорошие, так и плохие люди". Среди последних, по его словам, были "разбойники, грабители, карманники, дебоширы, прелюбодеи, игроки, шуты, скупщики бастардов, самозванцы, сводники, тунеядцы, грубияны, лицемеры, нитяные красавцы-шарлатаны".

Британский флот славился своей способностью объединять разрозненные личности в то, что вице-адмирал Горацио Нельсон называл "группой братьев". Но на корабле "Уэйджер" было необычное количество безвольных и хлопотных членов экипажа, в том числе помощник плотника Джеймс Митчелл. Он пугал Байрона даже больше, чем боцман Кинг: казалось, он пылает убийственной яростью. Байрон еще не мог знать наверняка, какая сущность таится в его товарищах и даже в нем самом: долгое и опасное плавание неумолимо обнажает скрытую душу человека.

Байрон занял свое место на квартердеке. Вахтенные не просто несли вахту: они участвовали в управлении сложным кораблем - левиафаном, который никогда не спал и постоянно находился в движении. Будучи мичманом, Байрон должен был помогать во всем - от подрезки парусов до передачи сообщений офицерам. Он быстро обнаружил, что у каждого человека есть своя собственная должность - она определяет не только место работы на корабле, но и его иерархическую позицию. Капитан Кидд, руководивший кораблем с квартердека, был вершиной этой структуры. В море, вне пределов досягаемости любого правительства, он обладал огромной властью. "Капитану приходилось быть для своих людей отцом и духовником, судьей и присяжным", - писал один историк. "Он имел над ними большую власть, чем король, - ведь король не мог приказать выпороть человека. Он мог приказывать и приказывал идти в бой и, таким образом, имел власть над жизнью и смертью каждого, кто находился на борту".

Лейтенант, Роберт Бейнс, был вторым командиром на корабле "Вэйджер". Ему было около сорока лет, он прослужил на флоте почти десять лет и представил удостоверения двух бывших капитанов, подтверждающие его способности. Однако многие члены экипажа считали его до безумия нерешительным. Хотя он происходил из знатной семьи - его дед Адам Бейнс был членом парламента, - они постоянно называли его "Бобылем", что, намеренно или нет, казалось вполне уместным. Он и другие дежурные офицеры контролировали вахту и следили за выполнением приказов капитана. Как штурманы, мастер Кларк и его товарищи прокладывали курс судна и указывали квартермейстеру нужный курс; квартермейстер, в свою очередь, руководил действиями двух рулевых, которые брались за двойной штурвал и управляли судном.

Неморяки, специализировавшиеся на тех или иных профессиях, составляли свою социальную ячейку: парусный мастер чинил полотна, оружейник точил мечи, плотник ремонтировал мачты и затыкал опасные течи в корпусе, хирург ухаживал за больными (его помощников называли лоблоли - по каше, которую они подавали).

Моряки тоже были разделены на подразделения, соответствующие их способностям. Верховые, молодые, ловкие и восхищающие своим бесстрашием, взбегали на мачты, разворачивали и сворачивали паруса и следили за ними, паря в небе, как хищные птицы. Затем шли те, кто был назначен на фордевинд - неполную палубу в носовой части корабля, где они управляли парусами, а также поднимали и опускали якоря, самый большой из которых весил около двух тонн. Как правило, синоптики были самыми опытными, на их телах были видны стигматы многолетнего пребывания в море: скрюченные пальцы, обветренная кожа, шрамы от ударов плетью. На нижней ступеньке, на палубе, рядом с квакающим и испражняющимся скотом, находились "вайстеры" - жалкие бездельники, не имеющие морского опыта, которые были вынуждены заниматься неквалифицированной рутинной работой.

Наконец, в особую категорию попали морские пехотинцы - солдаты, откомандированные из армии, которые были такими же жалкими лентяями. В море они подчинялись военно-морским властям и должны были подчиняться капитану судна Wager, но командовали ими два армейских офицера: сфинксоподобный капитан по имени Роберт Пембертон и его вспыльчивый лейтенант Томас Гамильтон. Гамильтон первоначально был назначен на корабль "Центурион", но его перевели в другое место после того, как он подрался с другим морским пехотинцем и пригрозил ему смертельной дуэлью. На корабле "Уэгер" морские пехотинцы в основном помогали грузить и таскать грузы. А если на корабле случалось восстание, капитан отдавал приказ его подавить.

Для того чтобы корабль процветал, каждый из этих элементов должен был быть интегрирован в единую четкую организацию. Неэффективность, ошибки, глупость, пьянство - все это могло привести к катастрофе. Один моряк описывал военный корабль как " комплекс человеческих механизмов, в котором каждый человек является колесом, лентой или кривошипом, и все это движется с удивительной регулярностью и точностью по воле своего машиниста - всемогущего капитана".

В утренние часы Байрон наблюдал за работой этих компонентов. Он все еще учился морскому искусству, его посвящали в - загадочную цивилизацию, настолько странную, что одному мальчику казалось, будто он " все время спит или видит сон". Кроме того, Байрон, как джентльмен и будущий офицер, должен был научиться рисовать, фехтовать, танцевать и хотя бы изображать понимание латыни.

Один британский капитан рекомендовал молодому офицеру, проходящему обучение, взять на борт небольшую библиотеку с классиками Вергилия и Овидия и стихами Свифта и Мильтона. " Это ошибочное мнение, что из любого тупицы получится моряк, - пояснил капитан. "Я не знаю ни одной ситуации в жизни, которая требовала бы столь совершенного образования, как у морского офицера: он должен быть знатоком литературы и языков, математиком и утонченным джентльменом".

Байрону также необходимо было научиться рулить, сращивать, скоблить и галсовать, ориентироваться по звездам и приливам, пользоваться квадрантом для определения своего местоположения и измерять скорость корабля, бросая в воду леску, перевязанную равномерно расположенными узлами, а затем подсчитывая их количество, проскочившее через руки за определенный промежуток времени. (Один узел равнялся чуть больше одной сухопутной мили в час).

Он должен был расшифровать новый, загадочный язык, взломать секретный код, иначе его высмеивали как сухопутного. Когда ему приказывали стянуть простыни, он должен был схватить веревки, а не постельное белье. Он должен говорить не о гальюне, а о голове - по сути, о дырке на палубе, через которую отходы сбрасываются в океан. И не дай Бог сказать, что он был на корабле, а не в корабле. Сам Байрон был окрещен новым именем. Мужчины стали называть его Джеком. Джон Байрон стал Джеком Таром.

В эпоху паруса, когда суда, движимые ветром, были единственным мостом через бескрайние океаны, морская лексика была настолько распространена, что ее переняли и те, кто живет на земле. Выражение "идти в ногу" происходит от того, что мальчишек на корабле заставляли стоять на месте для проверки, держась пальцами ног за палубный шов. "Трубить" - свисток боцмана, призывающий всех к тишине в ночное время, а "piping hot" - призыв к еде. Скутлбут" - это бочка с водой, вокруг которой моряки сплетничали в ожидании пайка. Корабль шел "три листа к ветру", когда обрывались лини на парусах и судно выходило из-под контроля. Выражение "закрыть глаза" стало популярным после того, как вице-адмирал Нельсон намеренно приложил подзорную трубу к глазу, чтобы проигнорировать сигнальный флаг своего начальника об отступлении.

Байрону пришлось не только научиться говорить как матрос и ругаться как матрос, но и выдержать строгий режим. Его день определялся звоном колоколов, которые отмеряли каждые полчаса в течение четырехчасовой вахты. (День за днем, ночь за ночью он слышал звон колоколов и бежал к своему месту на квартердеке - тело дрожало, руки мозолились, глаза слезились. А если он нарушал правила, его могли привязать к такелажу или, что еще хуже, выпороть "кошкой-девятихвосткой" - кнутом с девятью длинными плетьми, которые врезались в кожу.

Байрон также познавал радости морской жизни. Во время приема пищи еда, состоящая в основном из соленой говядины и свинины, сушеного гороха, овсянки и бисквитов, была на удивление обильной, и он с удовольствием обедал в своей койке вместе со своими товарищами, мичманами Исааком Моррисом и Генри Козенсом. Тем временем моряки собирались на орудийной палубе, отцепляли деревянные доски, свисавшие на канатах с потолка, и рассаживались за столы группами по восемь человек. Поскольку матросы сами выбирали себе товарищей, эти группы были похожи на семьи, и их члены предавались воспоминаниям и доверию друг к другу, наслаждаясь ежедневной порцией пива или крепких напитков. У Байрона начали завязываться те глубокие дружеские отношения, которые возникают в таких тесных каютах, и он особенно сблизился со своим товарищем Козенсом. " Я никогда не знал более добродушного человека, - писал Байрон, - когда был трезв".

Бывали и другие моменты веселья, особенно по воскресеньям, когда офицер мог крикнуть: "Всем играть!". Тогда военный корабль превращался в парк отдыха, где мужчины играли в нарды, а мальчики катались на такелаже. Энсон любил играть в азартные игры и заслужил репутацию хитрого карточного игрока, пустой взгляд которого скрывал его намерения. Коммодор также страстно любил музыку, и на каждом сборе, по крайней мере , присутствовал скрипач или два скрипача, а матросы исполняли джигу и рилс на палубе. Одна из популярных песен была посвящена войне за ухо Дженкинса:

Они отрезали ему уши и перерезали нос...

Затем с издевкой дали ему в ухо,

С пренебрежением говорит: "Отнеси это своему хозяину".

Но наш король, как я вижу, очень любит своих подданных,

Что он обуздает надменную гордость Испании.

Пожалуй, самым любимым развлечением Байрона было сидеть на палубе "Вэйджера" и слушать, как старые моряки рассказывают морские истории о потерянной любви, кораблекрушениях и славных сражениях. В этих историях пульсировала жизнь, жизнь рассказчика, жизнь, которая уже избежала смерти и может избежать ее снова.

Увлеченный романтикой всего этого, Байрон начал по привычке с упоением заполнять свои дневники собственными наблюдениями. Все казалось ему " самым удивительным" или "поразительным". Он отмечал незнакомых существ, например, экзотическую птицу - "самую удивительную из всех, что я видел" - с головой, похожей на орлиную, и перьями, "черными, как струя, и блестящими, как тончайший шелк".

Однажды Байрон услышал тот страшный приказ, который в конце концов получает каждый мичман: "Поднимайся!". Потренировавшись на небольшой мизенмачте, он теперь должен был подняться на грот-мачту, самую высокую из трех, которая вздымалась в небо на сто футов. Прыжок с такой высоты, несомненно, убил бы его, как это случилось с другим моряком на судне "Вэйджер". Один британский капитан вспоминал, что однажды, когда двое его лучших парней поднимались на вершину, один из них потерял хватку и ударился о другого, в результате чего оба упали: " Они ударились головами о дула пушек .... Я шел по квартердеку, и мне представилось это ужасное зрелище. Невозможно передать мои чувства по этому поводу и даже описать общее горе корабельной команды".

Байрон обладал художественным чутьем (один из друзей говорил, что его тянуло к знатокам) и очень боялся показаться нежным пофигистом. Однажды он сказал одному из членов команды: " Я могу переносить трудности не хуже лучших из вас, и должен использовать себя для их преодоления". Теперь он начал свое восхождение. Очень важно было забраться с наветренной стороны мачты, чтобы при крене корабля его тело было хотя бы прижато к канатам. Он перемахнул через поручень и поставил ноги на ратлины - небольшие горизонтальные канаты, прикрепленные к обтекателям - почти вертикальным тросам, удерживающим мачту. Используя эту сетку канатов как шатающуюся лестницу, Байрон поднялся наверх. Он поднялся на десять футов, потом на пятнадцать, потом на двадцать пять. С каждым ударом моря мачта раскачивалась взад-вперед, а канаты дрожали в его руках. Примерно на трети пути он подошел к грот-ярду - деревянному лонжерону, который отходил от мачты, как руки креста, и с которого разворачивался грот. Там же, на фор-мачте, осужденного мятежника вешали на веревке - или, как говорили, "прогуливали по Лестничному переулку и Конопляной улице".

Неподалеку от главного двора находилась главная вершина - небольшая площадка для наблюдения, где Байрон мог отдохнуть. Самый простой и безопасный способ попасть туда - проскользнуть через отверстие в середине платформы. Однако этот так называемый лаз считался строго для трусов. Если Байрон не хотел, чтобы его высмеивали до конца плавания (а не лучше ли ему было бы окунуться насмерть?), он должен был обойти платформу по краю, держась за тросы, которые назывались фаттоками (futtock shrouds). Эти тросы были наклонены под углом, и по мере продвижения по ним его тело наклонялось все больше и больше, пока спина не оказалась почти параллельной палубе. Не паникуя, он должен был нащупать ногой ратлинг и подтянуться к платформе.

Когда он встал на грот-мачту, у него было мало времени для радости. Мачта представляла собой не один длинный деревянный шест, а три огромные "палки", поставленные друг на друга. И Байрон поднялся только на первую секцию. По мере продвижения вверх веревки савана сходились, и промежутки между ними становились все более узкими. Неопытному альпинисту было бы трудно найти точку опоры для ног, а на такой высоте между горизонтальными ратлинами уже не было места, чтобы обхватить их руками для отдыха. Подгоняемый ветром, Байрон прошел мимо верфи грот-мачты, на которой крепился второй большой парусиновый парус, и мимо кронштейнов - деревянных стоек, на которых мог расположиться наблюдатель и получить более четкий обзор. Он продолжал подниматься, и чем выше он поднимался, тем сильнее чувствовал, как мачта и его тело кренились из стороны в сторону, как будто он цеплялся за кончик гигантского маятника. Орудия, за которые он ухватился, неистово тряслись. Эти канаты были покрыты смолой для защиты от стихии, и боцман был обязан следить за тем, чтобы они оставались в хорошем состоянии. Байрон столкнулся с неизбежной истиной деревянного мира: жизнь каждого человека зависела от работы других. Они были подобны клеткам человеческого организма: одна злокачественная может уничтожить всех.

Наконец, поднявшись почти на сто футов над водой, Байрон добрался до главного топгаланта, где был установлен самый высокий парус на мачте. К основанию верфи была привязана веревка, и ему пришлось шаркать по ней, опираясь грудью на верфь для равновесия. Затем он ждал приказа: свернуть парус или риф - свернуть его частично, чтобы уменьшить размах парусины при сильном ветре. Герман Мелвилл, служивший на американском военном корабле в 1840-х годах, писал в книге "Редберн": " Первый раз мы спустили верхние паруса темной ночью, и я обнаружил, что вишу на яру вместе с одиннадцатью другими, а корабль кренится и вздымается, как бешеная лошадь... Но несколько повторений вскоре сделали меня привычным". Он продолжал: "Удивительно, как скоро мальчик преодолевает свою робость перед подъемом на крышу. Для меня самого нервы стали устойчивы, как земной диаметр.... Я с большим удовольствием убирал паруса верхнего галланта и рояли при сильном ударе, и эта обязанность требовала двух рук на верфи. Это был дикий восторг, прекрасный прилив крови к сердцу, радость, волнение и пульсация всего организма, когда при каждом шаге тебя подбрасывает в облака грозового неба, и ты, как судный ангел, висишь между небом и землей".

Сейчас, стоя на вершине, Байрон мог видеть другие большие корабли эскадры. А за ними простиралось море - чистый простор, на котором он готов был написать свою собственную историю.

В пять часов утра 25 октября 1740 г., через тридцать семь дней после выхода эскадры из Англии, дозорный на Северне заметил что-то в зарождающемся свете. После того как команда зажгла фонари и выстрелила из нескольких орудий, чтобы предупредить остальных членов эскадры, Байрон тоже увидел это - неровные очертания на краю моря. "Это была Мадейра, остров у северо-западного побережья Африки, известный своим многолетним весенним климатом и превосходным вином, которое, как заметил преподобный Уолтер, " предназначалось Провидением для освежения обитателей засушливой зоны".

Эскадра бросила якорь в бухте на восточной стороне острова - это была последняя стоянка экспедиции перед почти пятитысячемильным переходом через Атлантику к южному побережью Бразилии. Энсон приказал экипажам быстро пополнить запасы воды и дров, а также запастись большим количеством ценного вина. Ему не терпелось двигаться дальше. Он хотел завершить переход до Мадейры не более чем за две недели, но из-за встречных ветров он занял в три раза больше времени. Все надежды обогнуть Южную Америку во время августовского лета, казалось, испарились. " Трудности и опасности перехода вокруг мыса Горн в зимнее время заполнили наши фантазии, - признался преподобный Вальтер.

Не успели они бросить якорь, как 3 ноября произошло два события, заставившие флот содрогнуться. Во-первых, Ричард Норрис, капитан корабля "Глостер" и сын адмирала Джона Норриса, неожиданно попросил об отставке. "С тех пор как я покинул Англию, - писал он в своем послании Энсону, - я очень плохо себя чувствую, и боюсь, что мое телосложение не позволит мне продолжать столь длительное плавание". Коммодор удовлетворил его просьбу, хотя и презирал любой недостаток храбрости - настолько, что впоследствии убедил флот добавить положение, согласно которому любой человек, уличенный в "трусости, небрежности или недовольстве" во время боя, "должен быть подвергнут смерти". Даже преподобный Уолтер, которого один из коллег назвал " довольно тщедушным, слабым и болезненным человеком", говорил о страхе: " Fye upon it! Это благородная страсть и ниже человеческого достоинства!". Уолтер резко отметил, что Норрис " бросил" свое командование. Позже, во время войны, когда Ричард Норрис был капитаном другого корабля, его обвинят в том, что он " величайшие признаки страха", отступив в бою, и отдадут под военный трибунал. В письме в Адмиралтейство он настаивал на том, что рад возможности " снять позор, который злонамеренность и ложь на меня обрушили". Но до начала слушаний он дезертировал, и больше о нем не было слышно.

Уход Норриса положил начало каскаду повышений среди командного состава. Капитан "Жемчужины" был назначен на "Глостер", более мощный военный корабль. Капитан "Уэйгера" Денди Кидд, которого другой офицер охарактеризовал как " достойного и гуманного командира, пользующегося всеобщим уважением на корабле", перешел на "Жемчужину". Его место на "Уэйгере" занял Джордж Мюррей, сын дворянина, который ранее командовал шлюпом "Триал".

Корабль "Триал" оказался единственным кораблем с пустым командирским креслом. Капитанов, из которых Энсон мог бы выбирать, больше не было, и среди младших офицеров разгорелась жестокая конкуренция. Один морской хирург однажды сравнил ревнивое соперничество на кораблях с дворцовыми интригами, где каждый " добивается расположения деспота и пытается подмять под себя его соперников". В итоге Энсон остановил свой выбор на упорном первом лейтенанте Дэвиде Чипе.

Удача повернулась к Чипу, наконец-то повернулась. Восьмипушечный корабль "Триал" не был военным кораблем, но это был его собственный корабль. В регистрационной книге "Триала" его имя теперь значилось как капитан Дэвид Чип.

Разные капитаны означают разные правила, и Байрону придется приспосабливаться к своему новому командиру на "Вэйджере". Кроме того, из-за смен, в тесную спальную каюту Байрона теперь вторгался незнакомец. Он представился как Александр Кэмпбелл. Ему было всего около пятнадцати лет, и говорил он с сильным шотландским акцентом, это был мичман, которого Мюррей привел с "Триала". В отличие от других мичманов, с которыми Байрон успел подружиться, Кэмпбелл выглядел надменным и непостоянным. Завоевывая статус будущего офицера у рядовых моряков, он производил впечатление мелкого тирана, безжалостно исполняющего приказы капитана, иногда с помощью кулаков.

В то время как смена командиров не давала покоя Байрону и другим людям, еще большее беспокойство вызывало второе событие. Губернатор Мадейры сообщил Энсону, что у западного побережья острова скрывается испанская армада, состоящая как минимум из пяти огромных кораблей, включая шестидесятишестипушечный военный корабль с семьюстами бойцами, пятидесятичетырехпушечный корабль с пятьюстами бойцами и корабль с огромным количеством пушек - семьдесят четыре и семьсот бойцов. Слухи о миссии Ансона просочились наружу, что впоследствии подтвердилось, когда британский капитан в Карибском море захватил корабль с испанскими документами, в которых подробно описывались все "разведданные", собранные об экспедиции Ансона. Враг знал все и отправил армаду под командованием Писарро. Преподобный Уолтер отметил, что эти силы были " предназначены для того, чтобы остановить нашу экспедицию", добавив: " По силе они значительно превосходили нас".

Эскадра дождалась темноты, чтобы ускользнуть от Мадейры, а Байрону и его спутникам было приказано погасить фонари на борту, чтобы их не обнаружили. Теперь они уже не скрывались в море. На них самих началась охота.

ГЛАВА 3. Артиллерист

Один из морских пехотинцев на "Вэйджере" ударил в барабан, раздалось зловещее "бить по каютам", и полусонные или полуодетые мужчины и мальчики бросились сквозь темноту к своим боевым постам. Они очищали палубы от незакрепленных предметов - всего, что могло разлететься на смертоносные осколки во время атаки. Четырнадцатилетний мальчик, служивший на британском военном корабле, вспоминал, что он "никогда не видел, как убивают человека", пока во время стычки осколок не попал товарищу в "макушку головы, и когда он упал, кровь и мозги хлынули на палубу". Еще более серьезной угрозой была перспектива превращения деревянного мира в пламя. Люди на "Вэйджере" наполняли ведра водой и готовились огромные пушки корабля, эти двухтонные железные чудовища с рылами, выходящими на восемь и более футов. Для выстрела из одной пушки требовалась команда не менее чем из шести человек.

Каждый член команды двигался по своему тайному замыслу. Пороховая обезьяна", набранная из числа мальчишек, спешила через орудийную палубу за патроном, который передавался наверх из подземного помещения магазина, где под замком хранились все взрывчатые вещества. На страже стояли морские пехотинцы. Внутри не разрешалось зажигать свечи.

Мальчик собрал патрон, в котором было несколько килограммов пороха, и поспешил к назначенному ему орудию, стараясь не споткнуться в гуще людей и техники и не вызвать взрывного пожара. Другой член команды взял патрон и засунул его в дуло. Затем заряжающий вставлял внутрь восемнадцатифунтовый чугунный шар, а для его удержания на месте - моток веревки. Каждое орудие устанавливалось на лафет с четырьмя деревянными колесами, и люди, используя прихваты, блоки и плотные тросы, тянули орудие вперед, пока дуло не высовывалось из иллюминатора. Одна за другой по обеим сторонам корабля появлялись пушки.

Триммеры и топмастеры тем временем занимались парусами. В отличие от поля боя, в море нет фиксированного положения: корабль постоянно меняется под воздействием ветра, волн и течений. Капитану приходилось подстраиваться под эти непредсказуемые силы, а также под движения коварного противника, и все это требовало огромного тактического мастерства - мастерства артиллериста и моряка. В ярости боя, когда во все стороны летят пушечные ядра, гранатометы, мушкетные выстрелы и осколки длиной в два фута, капитану может понадобиться поднять дополнительные паруса или спустить их, взять галс или кливер, броситься в погоню или убежать. А может быть, придется таранить носом вражеский корабль, чтобы его люди могли штурмовать его с абордажными топорами, тесаками и мечами, когда пулеметная стрельба уступит место рукопашной схватке.

Люди на "Вэйджере" работали молча, чтобы слышать отдаваемые приказы: "Зарядить патрон.... Навести ружье.... Взять свою спичку.... Огонь!".

Начальник команды, он же спичечник, просовывал медленно горящий фитиль в отверстие на закрытом конце орудия, а затем вместе с остальными членами команды отпрыгивал в сторону, когда вспышка воспламеняла патрон и выстрел разрывался с такой силой, что пушка резко отклонялась назад, пока ее не удерживал казенный канат. Если бы человек не успел вовремя сдвинуться с места, он был бы раздавлен. По всему кораблю полыхали огромные пушки , восемнадцатифунтовые шары проносились по воздуху со скоростью около 1200 футов в секунду, дым слепил, грохот оглушал, палубы содрогались, как будто море кипело.

Среди жары и света стоял наводчик корабля Wager Джон Балкли. Он был одним из немногих в этой разношерстной компании, кто, казалось, был готов к возможной атаке. Но оказалось, что призыв к оружию был всего лишь учениями, и коммодор Энсон, получив свежие сведения о затаившейся испанской армаде, стал еще более фанатично готовить всех к бою.

Булкли выполнял свои задачи с безжалостной эффективностью одного из своих холодных черных пистолетов. Он был настоящим моряком, прослужившим более десяти лет на флоте. Он начал свою карьеру с грязной работы, окуная руки в ведро с дегтем и откачивая трюм, учась вместе с угнетенными " смеяться над мстительной злобой", по словам одного моряка, "ненавидеть угнетение, поддерживать несчастье". Он поднимался с нижней палубы, пока за несколько лет до плавания "Энсона" не предстал перед экспертной комиссией и не сдал устный экзамен на звание канонира.

Если капитан и лейтенант получали свои полномочия от короны и часто меняли корабль после плавания, то технические специалисты, такие как канонир и плотник, получали ордера от Военно-морского совета и должны были быть постоянно приписаны к одному судну, сделав его более или менее своим домом. По рангу они были ниже морских офицеров, но во многом являлись сердцем корабля: профессиональным корпусом, обеспечивающим его бесперебойную работу. Булкли отвечал за все орудия смерти на корабле Wager. Это была важнейшая роль, особенно во время конфликтов, и это нашло отражение в уставе ВМФ: в нем было больше статей, посвященных обязанностям артиллериста, чем обязанностям мастера или даже лейтенанта. По словам одного из командиров, " канонир в море должен быть искусным, осторожным и храбрым, так как в его руках находится сила корабля". Wager перевозил боеприпасы для всей эскадры, и Балкли руководил огромным арсеналом, в котором было достаточно пороха, чтобы взорвать небольшой город.

Будучи набожным христианином, он надеялся однажды обнаружить то, что он называл " Garden of the Lord". Хотя на корабле "Уэгер" должны были проводиться воскресные религиозные службы, Булкли жаловался, что "молитва на корабле совершенно игнорируется" и что на флоте "набожность в столь торжественной манере совершается так редко, что я знаю лишь один случай ее совершения за многие годы моей службы". Он взял с собой книгу "Образ христианина: или Трактат о подражании Иисусу Христу" ( ) и, похоже, решил отправиться в вероломное путешествие хотя бы отчасти для того, чтобы стать ближе к себе и к Богу. Страдания могут " заставить человека войти в себя", - говорилось в книге, но в этом мире искушений " жизнь человека - это война на земле".

Несмотря на свои убеждения, а может быть, и благодаря им, Балкли овладел темным искусством артиллерийской стрельбы и был полон решимости сделать "пари", выражаясь одной из его любимых фраз, " ужасом для всех ее врагов". Он знал, в какой именно точке на гребне волны команда должна открыть огонь. Он умело смешивал патроны и начинял гранаты кукурузным порохом, а когда требовалось, выдергивал запалы зубами. Самое главное - он тщательно оберегал вверенные ему боеприпасы, понимая, что если они попадут в неосторожные или мятежные руки, то могут разрушить корабль изнутри. В военно-морском руководстве 1747 г. подчеркивалось, что канонир должен быть " трезвым, осторожным, честным человеком", и это, похоже, точно описывало Булкли, когда в нем отмечалось, что некоторые из лучших канониров были родом из " самых низких мест на борту, поднявшись до высокого положения исключительно благодаря усердию и трудолюбию". Булкили был настолько опытен и пользовался доверием, что, в отличие от большинства канониров на военных кораблях, его поставили во главе одной из сторожевых партий корабля Wager. В своем дневнике он с чувством гордости писал: " Хотя я был канониром корабля, я нес вахту в течение всего плавания".

Как отметил один из морских офицеров, Булкли казался инстинктивным лидером. Однако он застрял на своем месте. В отличие от своего нового капитана Джорджа Мюррея или мичмана Джона Байрона, он не был щеголем в шелковых чулках. У него не было барона в качестве отца или могущественного покровителя, смазывающего ему путь на квартердек. Он мог превосходить Байрона и служить ему наставником в военном деле, но в социальном плане все равно считался ниже его. Хотя случаи, когда канониры становились лейтенантами или капитанами, были редки, а Булкли был слишком прямолинеен, слишком уверен в себе, чтобы льстить начальству, что он считал " вырождением". Как отмечает историк Н.А.М. Роджер, " в соответствии с английской традицией специалисты оставались на своем месте; командование принимали офицеры, получившие образование только как моряки".

Булкли, несомненно, обладал внушительной физической силой. Однажды он подрался с соратником задиристого боцмана судна Wager Джоном Кингом. "Он заставил меня встать на свою защиту, и я вскоре одолел его", - писал Булкли в своем дневнике. При этом нет никаких сведений о том, как выглядел Булкли, был ли он высоким или низким, лысым или густоволосым, голубоглазым или темноглазым. Он не мог позволить себе заказать у знаменитого художника Джошуа Рейнольдса портрет, на котором он позирует в царственном военно-морском костюме и напудренном парике, как это делали Энсон, Байрон и мичман "Центуриона" Огастес Кеппел. (На портрете Кеппеля, выполненном по образцу классического изображения Аполлона, он изображен идущим по пляжу на фоне пенящегося моря). Прошлое Балкли тоже во многом туманно, словно вымазано смолой вместе с его мозолистыми руками. В 1729 г. он женился на женщине по имени Мэри Лоу. У них было пятеро детей - старшей, Саре, было десять лет, а младшему, Джорджу Томасу, не исполнилось и года. Они жили в Портсмуте. Это практически все, что нам известно о ранней биографии Булкли. Он появляется в нашем повествовании как один из тех поселенцев, которые прибывают на американскую границу без какой-либо истории, - человек, с которым приходится считаться только по его нынешним поступкам.

Тем не менее мы можем проследить некоторые его личные мысли, поскольку он умел писать и писал хорошо. От него не требовалось, как от более старших офицеров, вести вахтенный журнал, но он все равно вел его для себя. Эти тома, написанные на толстых листах бумаги пером и чернилами, которые иногда размазывались при качке судна или обрызгивании морской водой, были оформлены в виде колонок, под которыми каждый день отмечалось направление ветра, местоположение судна или пеленг, а также любые "примечательные наблюдения и происшествия". Записи должны были быть обезличенными, как будто дикие стихии можно было сдержать путем их кодификации. Даниэль Дефо жаловался, что бортовые журналы моряков зачастую представляли собой не более чем " нудные отчеты о том... сколько лиг они проплыли за день; где у них был ветер, когда он дул сильно, а когда тихо". Тем не менее, эти дневники, как и само плавание, обладали присущим повествованию импульсом, с началом, серединой, и концом, с непредвиденными поворотами. Кроме того, некоторые авторы вставляли личные заметки. В одном из своих дневников Балкли переписал строфу из стихотворения:

Смелыми были люди, которые первыми вышли к океану

Распустить новые паруса, когда крушение корабля было самым страшным:

Больше опасностей теперь только от человека,

Чем от скал, бурь и ветра.

После плавания капитан корабля сдавал в Адмиралтейство необходимые вахтенные журналы, в которых содержались огромные массивы информации для создания империи - энциклопедии моря и незнакомых земель. Энсон и его офицеры часто обращались к дневникам тех немногих моряков, которые отважились обогнуть мыс Горн.

Более того, на сайте в этих "журналах памяти", как их назвал один из историков, фиксировались все спорные действия и казусы, произошедшие во время плавания. В случае необходимости они могли быть представлены в качестве доказательства в военном суде, от них могли зависеть карьера и жизнь. В трактате XIX века, посвященном практическому мореплаванию, рекомендовалось " тщательно вести каждый вахтенный журнал, избегать всяких подстрочных записей и подчисток, так как они всегда вызывают подозрение". Далее: "Записи должны делаться как можно быстрее после каждого события, и не следует вносить ничего такого, чего бы не хотел подтвердить помощник в суде".

Эти вахтенные журналы становились также основой для популярных приключенческих рассказов для широкой публики. Благодаря печатному станку и росту грамотности, а также увлечению ранее неизвестными европейцам мирами, возник неутолимый спрос на те рассказы, которые моряки издавна плели на форштевне. В 1710 г. граф Шафтсбери заметил, что морские рассказы " в наши дни стали тем, чем были рыцарские книги в эпоху наших предков". Эти книги, разжигавшие пылкое воображение таких молодых людей, как Байрон, в основном напоминали хронологический формат журнала, но в них было больше личных размышлений; в них проникал индивидуализм.

Булкли не планировал публиковать свой собственный журнал - авторство этого растущего литературного произведения все еще в основном принадлежало только командирам или людям определенного положения и класса. Но в отличие от коменданта "Триала" Лоренса Миллечампа, который признавался в своем дневнике, что " не справляется" с задачей "писать следующие листы", Булкли с удовольствием записывал то, что видел. Это давало ему право голоса, даже если никто, кроме него, никогда его не услышит.

Однажды ранним ноябрьским утром, вскоре после того как Булкели и его спутники покинули Мадейру, наблюдатель, сидевший на мачте, заметил на горизонте поднимающийся корабль. Он подал сигнал тревоги: "Парус!".

Энсон позаботился о том, чтобы все пять его военных кораблей держались близко друг к другу, что позволило бы им быстро создать боевую линию - корабли равномерно распределялись, как вытянутая цепь, чтобы консолидировать свои силы и облегчить помощь любому ослабленному звену. В таком виде обычно и происходило столкновение двух флотов, но постепенно ситуация менялась, и кульминацией стал 1805 г., когда вице-адмирал Горацио Нельсон при Трафальгаре бросил вызов жесткой линии боя, чтобы, по его словам, " удивить и сбить с толку противника", чтобы "он не понял, что я собираюсь делать". Даже во времена Энсона проницательные капитаны часто скрывали свои намерения, используя хитрость и обман. Капитан мог подкрасться в тумане и украсть у противника ветер, заблокировав его паруса. Или притвориться терпящим бедствие, прежде чем атаковать. Или притвориться другом, поманив его на иностранном языке, чтобы подойти в упор.

После того как наблюдатель "Энсона" заметил судно, необходимо было определить, кто это - друг или враг. Один из моряков описал протокол, который применялся при обнаружении чужого корабля. Капитан бросился вперед и крикнул наблюдателю: " Мачта там!".

"Сэр!"

"Как она выглядит?"

"Судно с квадратным корпусом, сэр".

Капитан потребовал тишины на носу и на корме, а через некоторое время снова крикнул: "Мачту туда!".

"Сэр!"

"Как она выглядит?"

"Большой корабль, сэр, стоит по направлению к нам".

Офицеры и команда "Вэйджера" напрягались, пытаясь разглядеть корабль, определить его принадлежность и назначение. Но она была слишком далеко, не более чем угрожающая тень. Энсон подал сигнал капитану Чипу, недавно занявшему место на палубе быстроходного судна "Триал", начать преследование и собрать дополнительные сведения. Чип и его люди отправились в путь, расправив парусину. Булкли и остальные ждали и снова готовили пушки в нервном ожидании - постоянное напряжение, связанное с ведением войны в огромном океане с ограниченными средствами наблюдения и связи.

Через два часа "Чип" приблизился к кораблю и сделал предупредительный выстрел. Корабль опомнился и позволил Чипу приблизиться. Оказалось, что это всего лишь голландское судно, направляющееся в Ост-Индию. Эскадра вернулась к своим вахтам - враг, как скрытая сила моря, мог еще появиться на горизонте.

Вскоре после этого началась невидимая осада . Хотя пушки не стреляли, многие из товарищей Булкли стали падать, словно пораженные какой-то злой силой. Юноши уже не могли собраться с силами, чтобы взобраться на мачты. Больше всего страдали придавленные инвалиды, корчившиеся в своих гамаках, лихорадочные и потные, с рвотой в ведра или на себя. Некоторые из них бредили, и за ними приходилось следить, чтобы они не оступились в море. Бактериальная бомба сыпного тифа, заложенная на кораблях перед отплытием, теперь разразилась по всему флоту. " Наши люди становились все более расстроенными и болезненными", - заметил один из офицеров, добавив, что лихорадка "начинает царить среди нас".

По крайней мере, когда эскадра находилась в Англии, зараженных можно было доставить на берег для лечения; теперь же они были заперты на переполненных кораблях - социальное дистанцирование, если они вообще понимали это понятие, было невозможно - и их усеянные вшами тела прижимались к ничего не подозревающим новым жертвам. Вши переползали с одного моряка на другого, и хотя их укусы не были опасны, следы фекалий, которые они оставляли в образовавшейся ранке, были полны бактерий. Когда моряк невинно почесывал место укуса - слюна вошь вызывала зуд, - он становился невольным участником вторжения в свое тело. Болезнетворные микроорганизмы попадали в его кровь, как незаметный абордаж, а затем распространяли заразу от вши к вше и в кровь всей эскадры.

Булкли не знал, как защитить себя - разве что еще сильнее посвятить себя Богу. Хирург "Уэйгера" Генри Этрик оборудовал на нижней палубе лазарет, в котором было больше места для натягивания гамаков, чем в операционной на койке для мичманов. (Когда больные моряки были укрыты под палубой от неблагоприятных внешних воздействий, о них говорили "под погодой"). Эттрик был предан своим пациентам и умело владел ножом, способным ампутировать конечность за несколько минут. Он сконструировал так называемую "машину для вправления переломов бедра" - пятнадцатифунтовую конструкцию с колесом и шестерней, которая, по его словам, обеспечивала выздоровление пациента без хромоты.

Несмотря на такие нововведения, Этрик и другие врачи его эпохи не имели достаточного научного представления о болезнях и не знали, как остановить вспышку сыпного тифа. Школьный учитель "Центуриона" Паско Томас ворчал, что теории Этрика о заражении состоят из пустого " потока слов, почти не имеющих смысла". Поскольку понятие микробов еще не появилось, хирургические инструменты не стерилизовались, а паранойя по поводу источника эпидемии разъедала моряков, как и сама болезнь. Распространяется ли тиф через воду или через грязь? Через прикосновение или взгляд? Одна из распространенных медицинских теорий гласила, что некоторые застойные среды, как на корабле, выделяют вредные запахи, которые и вызывают болезнь у людей. Считалось, что что-то действительно "витает в воздухе".

Когда члены эскадры Энсона заболевали, офицеры и хирурги бродили по палубам, выискивая возможных виновников: нечистоты в трюме, плесень в парусах, прогорклое мясо, человеческий пот, гнилая древесина, дохлые крысы, моча и экскременты, немытый скот, грязное дыхание. Фетр вызвал нашествие насекомых - настолько библейских, что, по словам Миллешампа, "человеку было небезопасно открывать рот из опасения, что они залетят ему в горло". Некоторые члены экипажа вырезали из деревянных досок импровизированные вентиляторы. " Их нанимали несколько человек, чтобы они махали взад и вперед, перемешивая зараженный воздух", - вспоминал один из офицеров.

Капитан Мюррей и другие старшие офицеры провели экстренное совещание с Энсоном. Балкли не был включен в совещание - в некоторых помещениях его не пускали. Вскоре он узнал, что офицеры обсуждали, как впустить больше воздуха под палубу. Энсон приказал плотникам прорезать шесть дополнительных отверстий в корпусе каждого военного корабля, чуть выше ватерлинии. Тем не менее, распространение чумы ускорилось, и число зараженных увеличилось на десятки человек.

Эттрик и другие врачи, размещенные в лазаретах, были перегружены. Тобиас Смоллетт, чей пикарескный роман "Приключения Родерика Рэндома" основан на его опыте работы помощником морского хирурга во время войны с Испанией, писал об эпидемии: " Я был гораздо меньше удивлен тем, что люди умирают на борту, чем тем, что любой больной выздоравливает. Здесь я увидел около пятидесяти несчастных, сбившихся в ряды, прижавшихся друг к другу... и лишенных как дневного света, так и свежего воздуха; они дышали только... своими экскрементами и больными телами". Когда больной боролся за свою жизнь в одиноких морях вдали от дома, его товарищи могли навещать его, держа фонарь над его пустыми глазами и пытаясь подбодрить его, или, возможно, как описывал это капеллан на военном корабле, " роняя на него тихие слезы, или в самых душераздирающих выражениях призывая его".

Однажды на корабле "Вэйджер" несколько человек вышли из медотсека, неся длинный зачехленный пакет. Это был труп одного из их товарищей. По традиции, тело, предназначенное для захоронения в море , заворачивалось в гамак, вместе с которым находилось как минимум одно пушечное ядро (когда гамак сшивали, последнюю нитку часто продевали через нос жертвы, чтобы убедиться, что она мертва). Окоченевший труп укладывали на доску и накидывали на него "Юнион Джек", чтобы он меньше походил на мумию. Все личные вещи покойного, его одежда, безделушки, морской сундук, собирались на аукционе, чтобы собрать деньги для его вдовы или других членов семьи; даже самые закаленные моряки часто предлагали непомерные ставки. " "Смерть всегда торжественна, но никогда так, как в море, - вспоминал один из моряков. "Человек рядом с тобой, рядом с тобой, ты слышишь его голос, и в одно мгновение его нет, и ничто, кроме пустоты, не свидетельствует о его потере... Всегда пустует койка на фордевинд, и не хватает одного человека, когда собирается маленькая ночная вахта. На одного человека меньше, чтобы сесть за штурвал, и на одного человека меньше, чтобы лечь с вами во дворе. Вы скучаете по его фигуре, по звуку его голоса, потому что привычка сделала их почти необходимыми для вас, и каждый из ваших чувств ощущает эту потерю".

Зазвонил колокол "Вэйджера", и Булкли, Байрон и другие люди собрались на палубе, у трапов и бонов. Офицеры и команды других кораблей тоже подтянулись, образовав своеобразную похоронную процессию. Боцман крикнул "Снять шапки", и скорбящие обнажили головы. Они молились за погибших, а может быть, и за себя.

Капитан Мюррей произнес слова "Поэтому мы предаем его тело глубокому забвению". После того как флаг был снят, доску подняли и перебросили тело через перила. Тишину нарушил всплеск. Булкли и его товарищи смотрели, как их товарищ тонет под тяжестью пушечного ядра, пока не исчезнет в глубинах океана в своем последнем неизвестном плавании.

16 ноября капитаны грузовых судов "Анна" и "Индустрия", сопровождавших эскадру, сообщили Энсону, что выполнили свой контракт с флотом и хотят вернуться домой - желание, несомненно, усилилось из-за растущей эпидемии и надвигающегося мыса Горн. Поскольку эскадре не хватало места для хранения оставшейся на двух кораблях провизии, включая тонны бренди, Энсон решил отпустить только "Индустрию", которая оказалась не слишком пригодной для плавания.

Каждый военный корабль имел на борту не менее четырех небольших транспортных судов для переправки грузов и людей на берег или между кораблями. Самым большим был баркас длиной около тридцати шести футов, который, как и остальные, мог идти как на веслах, так и под парусом. Эти маленькие шлюпки крепились к палубе корабля, и, чтобы начать опасный процесс переброски остатков "Индустрии", люди Энсона начали спускать их в неспокойное море. Тем временем многие офицеры и члены экипажа спешно составляли депеши для отправки в Англию на "Индустрию". Пройдут месяцы, а то и годы, прежде чем им представится возможность вновь пообщаться с близкими.

Булкли мог сообщить жене и детям, что, несмотря на то, что смерть преследовала эскадру по всему морю, он чудом остался здоров. Если хирурги были правы, и лихорадка была вызвана ядовитыми запахами, то почему одни люди на корабле были поражены, а другие остались нетронутыми? Многие набожные люди считали, что болезни, лишающие жизни, кроются в падшей природе человека - его праздности, распущенности, разврате. Первый медицинский учебник для морских хирургов, изданный в 1617 г., предупреждал, что чума - это Божий способ отсечь " грешников от земли". Возможно, моряков "Энсона" поразили, как египтян, а Балкли пощадили ради какой-то праведной цели.

В ночь на 19 ноября передача груза "Индустрии" была завершена. В своем дневнике Балкли кратко записал: " Корабль-склад "Индустрия" расстался с компанией". Не подозревая о том, что он и другие члены эскадры вскоре будут захвачены испанцами. Их письма так и не будут доставлены.

К декабрю более шестидесяти пяти членов эскадры были похоронены в море. Болезнь, по словам преподобного Уолтера, была " не только ужасна в своей первой стадии, но даже ее остатки часто оказывались смертельными для тех, кто считал себя выздоровевшим от нее", поскольку "всегда оставляла их в очень слабом и беспомощном состоянии". Хотя главный хирург "Центуриона", самый опытный врач эскадрильи, имел в своем распоряжении лишь ограниченные средства, он мужественно работал над спасением жизней. Но 10 декабря и он скончался.

Эскадра отплыла дальше. Балкли вглядывался в горизонт в поисках Южной Америки, земли. Но кроме моря ничего не было видно. Он был знатоком его разнообразных оттенков и форм. Здесь были и гладкие воды, и лохматые, с белой каймой, и солоноватые, и прозрачно-голубые, и катящиеся, и сверкающие на солнце, как звезды, воды. Однажды, писал Балкли, море было настолько пунцовым, что " напоминало кровь". Каждый раз, когда эскадра пересекала одну полосу необъятного жидкого пространства, перед ней появлялась другая, как будто вся Земля была погружена в воду.

17 декабря - через шесть недель после отплытия с Мадейры и через три месяца после отплытия из Англии - Балкли увидел на горизонте отчетливое пятно: полоску земли. " В полдень мы увидели остров Святой Екатерины", - взволнованно записал он в своем бортовом журнале. Остров Святой Екатерины, расположенный недалеко от южного побережья Бразилии, находился под контролем португальцев. (В 1494 году, после прорывного плавания Колумба, папа Александр VI властным взмахом руки разделил мир за пределами Европы пополам, отдав западную часть Испании, а восточные регионы, включая Бразилию, - Португалии). Мыс Горн находился в двух тысячах миль к югу от острова Святой Екатерины, и, учитывая, что зима еще только надвигалась, Энсону не терпелось продолжить путь. Однако он понимал, что его людям необходимо восстановить силы, а деревянные корабли нужно подлатать, прежде чем входить во враждебные регионы, находящиеся под контролем Испании.

По мере приближения к острову стали видны густые леса и горы, уходящие в море. Когда-то здесь процветала ветвь индейцев гуарани, которые занимались охотой и рыболовством, но после того, как в XVI веке европейские исследователи вступили в контакт, а в XVII веке прибыли португальские поселенцы, их уничтожили болезни и преследования - бесконечная плата за империализм, которую редко, если вообще когда-либо, фиксируют в журналах. Теперь остров заполонили бандиты, которые, по словам школьного учителя Томаса, " бежали сюда из других частей Бразилии, чтобы укрыться от правосудия".

Эскадра бросила якорь в гавани, и Энсон немедленно отправил на берег сотни больных. Те, кто был здоров, разбили лагерь на поляне и соорудили укрытия из старых парусов, белые полотнища которых развевались на ветру. Пока хирурги и мальчики-лоботрясы занимались больными, Балкли, Байрон и другие охотились на обезьян, кабанов и, по описанию лейтенанта Филиппа Саумареса, "очень необычную птицу, называемую туканом, с красным и желтым оперением и длинным клювом, напоминающим черепаховую скорлупу" ( ). Моряки также обнаружили большое количество лекарственных растений. " Можно представить себя в аптеке, - удивленно заметил лейтенант.

Тем не менее, болезнь не ослабила свою хватку, и по меньшей мере восемьдесят мужчин и мальчиков умерли на острове, а их тела были похоронены в неглубоких песчаных могилах. В своем отчете Адмиралтейству Энсон отметил, что с момента выхода эскадры из Англии погибло 160 человек из примерно 2 000 ее членов. И это при том, что флот еще не начал самую опасную часть пути.

Рождество Булкли провел на острове. В тот день погибли три матроса, что наложило отпечаток на это событие, а празднование было настолько скудным, что никто из моряков не упомянул о нем в своих дневниках. На следующее утро они продолжали выполнять свои обязанности: пополняли запасы, ремонтировали мачты и паруса, мыли палубы дезинфицирующим уксусом. Внутри корпуса корабля также жгли уголь, чтобы выкурить размножившихся тараканов и крыс, - процедура, которую школьный учитель Томас назвал " абсолютно необходимой, поскольку эти существа доставляют много хлопот". 18 января 1741 г. на рассвете эскадра отправилась к мысу Горн.

Вскоре их накрыл шквал - первый намек на зловещую погоду. На шлюпе "Триал" восемь молодых топмастеров стояли на крыше, рифтуя парус, когда мачта сорвалась под ветром, выбросив их в море. Семь человек были спасены, отметил Миллешамп, хотя все они были " порезаны и ушиблены самым ужасным образом". Восьмой человек запутался в веревочных щупальцах такелажа и утонул.

После того как шторм утих, Балкли заметил, что "Жемчужины" под командованием Денди Кидда нигде не было. " Мы потеряли ее из виду", - записал он в своем дневнике. Несколько дней он и его коллеги искали корабль, но его не было вместе с людьми. Спустя почти месяц худшее было почти предрешено. И вот 17 февраля наблюдатель заметил, что мачты корабля скребут небо. Энсон приказал морякам "Глостера" плыть за ним, но "Жемчужина" уходила в сторону, как будто ее экипаж был напуган. Наконец "Глостер" догнал "Жемчужину", и ее офицеры рассказали о причинах своей настороженности. Несколькими днями ранее во время поисков эскадры они обнаружили пять военных кораблей, на одном из которых был поднят широкий красный штевень, означавший, что это флагманский корабль Энсона. В волнении "Жемчужина" помчалась навстречу флоту, но когда ее команда спускала баркас, чтобы отправить группу для встречи с коммодором, кто-то крикнул, что подвеска выглядит не совсем правильно. Это были не корабли Энсона, а испанская армада под командованием Писарро, который сделал копию подвески Энсона. " Они подошли к нам на расстояние пушечного выстрела, когда мы обнаружили обман", - доложил офицер с "Жемчужины".

Моряки "Жемчужины" немедленно натянули паруса и попытались спастись бегством. Когда их преследовали, пять кораблей против одного, они стали выбрасывать за борт тонны припасов - бочки с водой, весла, даже баркас, чтобы освободить палубы для боя и идти быстрее. Вражеские корабли, наводя орудия, приближались. Впереди "Жемчужины" постоянно меняющееся море потемнело и покрылось рябью - это был признак рифа, скрывающегося внизу. Если "Жемчужина" повернет назад, ее разнесут в щепки испанцы; если она продолжит движение, то может сесть на мель и затонуть.

Писарро дал сигнал своим кораблям остановиться. Корабль "Жемчужина" двинулся дальше. Когда она пересекла зыбь, люди на борту приготовились к удару, к разрушению, но не было ни малейшего толчка. Даже не вздрогнул. Вода была просто взбаламучена нерестящейся рыбой, и корабль скользил над ней. Эскадра Писарро возобновила преследование, но "Жемчужина" имела слишком большой перевес, и вечером она скрылась в темноте.

Пока Булкли и его коллеги оценивали последствия этой встречи (как они справятся с потерей провизии? как далеко находится эскадра Писарро?), один из офицеров на "Жемчужине" сообщил Энсону, что за время их разлуки произошло еще кое-что. " С прискорбием сообщаю Вашей чести, - сказал он, - что наш командир, капитан Денди Кидд, умер" от лихорадки. Булкли знал Кидда еще со времен службы на корабле "Уэгер", и это был прекрасный капитан и добрый человек. Согласно дневнику одного из офицеров, незадолго до смерти Кидда он приветствовал своих людей как " храбрых парней" и просил их быть послушными своему следующему командиру. "Я не смогу долго жить", - пробормотал он. "Надеюсь, я помирился с Богом". Беспокоясь о судьбе своего пятилетнего сына, за которым, казалось, некому было присмотреть, он составил последнюю волю и завещание, в котором выделил деньги на образование мальчика и " продвижение в мире".

Смерть капитана Кидда спровоцировала очередной виток изменений в капитанских должностях. Булкли сообщили, что недавно назначенный командир "Уэйгера" Мюррей снова получает повышение - на этот раз на более крупный "Перл". Что касается "Уэйгера", то он получит еще одного нового командира - человека, который никогда не командовал военным кораблем: Дэвид Чип. Люди задавались вопросом, понимает ли Чип, подобно капитану Кидду и коммодору Энсону, что секрет управления заключается не в тирании людей, а в убеждении, сочувствии и вдохновении, или же он окажется одним из тех деспотов, которые правят с помощью плети.

Булкли редко выдавал свои эмоции, и в своем дневнике он спокойно отметил этот поворот событий, как будто это было всего лишь очередное испытание в вечной "войне на земле". (В своей книге о христианстве он спрашивал: " Как увенчается терпение твое, если не случится с тобою беды?"). Но на одной тревожной детали он все же остановился. Он написал, что капитан Кидд, находясь на смертном одре, произнес пророчество относительно экспедиции: " Она закончится нищетой, паразитами, голодом, смертью и разрушением".

Часть вторая. В ШТОРМ

ГЛАВА 4. Мертвая расплата

Когда Дэвид Чип взошел на борт "Уэйгера", на палубе собрались офицеры и команда корабля, приветствуя его со всей помпой, полагающейся капитану военного корабля. Свистели, снимали шляпы. Но при этом чувствовалась неизбежная тревога. В то время как Чип внимательно разглядывал своих новых людей, включая напряженного канонира Балкли и нетерпеливого мичмана Байрона, они разглядывали своего нового капитана. Он больше не был одним из них, он был главным, ответственным за каждую душу на борту. Его должность требовала, писал другой офицер, " владения характером, цельности, энергичности ума и презрения к самому себе... Он - и только он - должен и призван привести в состояние совершенной дисциплины и послушания множество неуправляемых и разрозненных существ, чтобы... можно было поставить на карту безопасность корабля". Давно мечтая об этом моменте, Чип мог утешаться тем, что многие аспекты деревянного мира стабильны: парус - это парус, руль - это руль. Но другие были непредсказуемы, и как он справится с неожиданностями? Как задавался вопросом новоиспеченный капитан в рассказе Джозефа Конрада "Тайный собеседник", насколько он окажется " верен той идеальной концепции собственной личности, которую каждый человек устанавливает для себя втайне"?

Однако у Чипа не было времени на философствования: ему нужно было управлять кораблем. С помощью своего преданного стюарда Питера Пластоу он быстро устроился в просторной большой каюте, свидетельствующей о его новом статусе. Он спрятал свой морской сундук, в котором хранилось его драгоценное письмо от Энсона о назначении его капитаном "Вэйджера". Затем он собрал команду и встал перед ней на квартердеке. Его обязанностью было прочесть "Воинские уставы" - тридцать шесть правил, регулирующих поведение каждого человека на корабле. Он произнес обычную литанию - не сквернословить, не пьянствовать, не совершать скандальных поступков, унижающих честь Бога, - пока не дошел до статьи 19. Ее слова приобрели для него новый смысл, когда он произнес их с окончательным смыслом: "Ни один человек, находящийся на флоте или принадлежащий к флоту, не должен произносить слов мятежных или подстрекательских... под страхом смерти".

Дешевые начали готовить "Вэйджер" к переходу вокруг мыса Горн - скалистого бесплодного острова, обозначающего самую южную оконечность Северной и Южной Америки. Поскольку южные моря - единственные воды, которые непрерывно текут вокруг земного шара, они собирают огромную мощь, и волны на протяжении тринадцати тысяч миль накапливают силу, проходя через один океан за другим. Когда они, наконец, достигают мыса Горн, то оказываются зажатыми в сужающемся коридоре между самыми южными американскими мысами и самой северной частью Антарктического полуострова. Эта воронка, известная как проход Дрейка, делает поток еще более разрушительным. Течения не только самые длинные на Земле, но и самые сильные: они переносят более четырех миллиардов кубических футов воды в секунду, что более чем в шестьсот раз превышает расход реки Амазонки. А еще здесь дуют ветры. Постоянно дующие с востока Тихого океана, где им не мешают никакие земли, они часто разгоняются до ураганной силы и могут достигать двухсот миль в час. Моряки называют широты, в которых они дуют, именами, отражающими нарастающую интенсивность: "Ревущие сороковые", "Яростные пятидесятые", "Кричащие шестидесятые".

Кроме того, резкое обмеление морского дна в этом районе - глубина с тринадцатисот футов уменьшается до трехсот - в сочетании с другими грубыми силами порождает волны устрашающей величины. Эти "валы мыса Горн" могут перевернуть девяностофутовую мачту. На некоторых из этих волн плавают смертоносные берги, отколовшиеся от пакового льда. А столкновение холодных фронтов из Антарктики и теплых фронтов вблизи экватора порождает бесконечную череду дождей и туманов, снега и снега, грома и молний.

Когда в XVI веке британская экспедиция открыла эти воды, она вернулась назад, сражаясь в "самых безумных морях", как описывал их капеллан, находившийся на борту. Даже те корабли, которые завершали путешествие вокруг Горна, теряли бесчисленное количество жизней, а многие экспедиции заканчивались гибелью - кораблекрушением, затоплением, исчезновением, - так что большинство европейцев вообще отказались от этого маршрута. Испания предпочитала доставлять грузы к одному побережью Панамы, а затем тащить их более чем за пятьдесят миль через знойные, пораженные болезнями джунгли к кораблям, ожидающим на противоположном берегу. Все, что угодно, лишь бы не искушать судьбу Горна.

Герман Мелвилл, сделавший этот переход, сравнил его в "Белой рубашке" со спуском в ад в "Инферно" Данте. " "На тех концах земли нет летописей, - писал Мелвилл, - кроме развалин лонжеронов и корпусов, намекающих на мрачный конец, - кораблей, которые вышли из своих портов и больше никогда о них не слышали". Он продолжал: "Неприступный мыс! К нему можно подойти с той или иной стороны, как угодно - с востока или с запада, с попутным ветром, по ветру или с четверти, и все равно мыс Горн есть мыс Горн.... Небо в помощь морякам, их женам и малышам".

На протяжении многих лет моряки напрягались, пытаясь найти подходящее название для этого водного кладбища на краю земли. Одни называют его "Ужасным", другие - "Дорогой мертвецов". Редьярд Киплинг окрестил его " ненавистью слепого Рога".

Дешевый вглядывался в свои схематичные карты. Названия других мест в этом регионе были не менее пугающими: Остров Опустошения. Порт голода. Скалы Обмана. Залив Разрыва Друзей.

Как и другие капитаны эскадрильи, Чип приближался к этому вихрю частично вслепую. Чтобы определить свое местоположение, ему нужно было вычислить градусы широты и долготы, опираясь на воображаемые линии , нанесенные картографами на глобус. Широтные линии, проходящие параллельно друг другу, показывают, насколько далеко от экватора находится человек - на север или на юг. Дешево мог сравнительно легко определить свою широту, определив положение корабля относительно звезд. Но, как пишет Дава Собел в книге "Долгота", вычисление этого положения с востока на запад было загадкой, которая на протяжении многих веков ставила в тупик ученых и моряков. Во время экспедиции Фердинанда Магеллана - , впервые обогнувшего земной шар в 1522 г., - писец на борту корабля написал, что лоцманы " не говорят о долготе".

Продольные линии, проходящие перпендикулярно параллелям широты, не имеют фиксированной точки отсчета, как экватор. Поэтому мореплавателям приходится самостоятельно определять точку отсчета - порт приписки или другую произвольную линию, по которой можно судить о том, насколько далеко на восток или на запад они находятся. (Сегодня Гринвич (Англия) считается главным меридианом, на котором отмечается ноль градусов долготы). Поскольку долгота представляет собой расстояние в направлении суточного вращения Земли, ее измерение осложняется еще и временем. Каждый час суток соответствует пятнадцати градусам долготы. Если моряк сравнит точное время на своем корабле с временем в выбранной точке отсчета, он сможет вычислить свою долготу. Но хронометры XVIII века не были надежными, особенно в море. Как писал Исаак Ньютон, " по причине движения корабля, перемены жары и холода, сырости и сухости, а также разницы в силе тяжести в разных широтах, таких часов еще не было сделано". У Дешевого были с собой золотые карманные часы, которые он, несмотря на долги, бережно хранил. Но они были слишком неточны, чтобы помочь.

Сколько судов с драгоценными жизнями и грузами потерпели крушение из-за того, что моряки не знали точно, где они находятся? В темноте или в густом тумане перед мореплавателями мог внезапно возникнуть подветренный берег - берег, лежащий в том направлении, куда несется судно. В 1707 г. четыре английских военных корабля врезались в скалистый островок у юго-западной оконечности Англии - своей собственной родины. Погибло более тринадцатисот человек. С годами число погибших в результате неправильной навигации росло, и величайшие ученые пытались разгадать тайну долготы. Галилей и Ньютон считали, что ключ к загадке дают звезды, похожие на часы, а другие придумывали самые смешные планы, в которых использовали все: от "воплей раненых собак" до "пушечных взрывов сигнальных кораблей". В 1714 году британский парламент принял закон о долготе, предложив за "практичное и полезное" решение приз в двадцать тысяч фунтов стерлингов, что сегодня эквивалентно примерно трем с половиной миллионам долларов.

Бывшее судно Чипа "Центурион" сыграло свою роль в испытании потенциально революционного нового метода. За четыре года до этого рейса на его борту находился сорокатрехлетний изобретатель Джон Харрисон, которого первый лорд Адмиралтейства Чарльз Уэгер рекомендовал как " очень изобретательного и трезвого человека". Харрисон получил свободу действий на корабле, чтобы провести испытания своего новейшего изобретения - часов высотой около двух футов с шариковыми гирями и колеблющимися рычагами. Часы находились на стадии разработки, но когда Харрисон использовал их для определения долготы "Центуриона", он безошибочно сообщил, что корабль отклонился от курса на... шестьдесят миль! Харрисон продолжал совершенствовать свой хронометр, пока в 1773 г., в возрасте восьмидесяти лет, не получил приз.

Но у Чипа и его коллег не было такого чудодейственного прибора. Вместо этого они были вынуждены полагаться на "мертвую точку отсчета": для определения времени использовались песочные часы, а для определения скорости корабля - опущенная в море леска с узлами. Этот метод, включавший также интуицию в отношении влияния ветров и течений, был похож на обоснованную догадку и прыжок веры. Слишком часто для командира, по словам Собеля, " техника мертвого отсчета означала, что он - покойник".

По крайней мере, календарь обнадеживал. Сейчас был февраль, а это означало, что эскадра достигнет морей вокруг мыса Горн в марте, до наступления австралийской зимы. Вопреки всему, партия сделала это. Но чего не знал Чип - и чего не знал никто из людей - так это того, что лето на самом деле не самое безопасное время для огибания Горна с востока на запад. Хотя в мае и в зимние месяцы июня и июля температура воздуха холоднее и света меньше, ветры умереннее и иногда дуют с востока, что облегчает плавание в сторону Тихого океана. В остальное время года условия более суровые. В марте, когда солнце находится прямо над экватором, западные ветры и волны достигают своего пика. И вот Cheap направлялся в "ненависть слепого Рога" не только по мертвому счету, но и в самое опасное время.

Дешево вел "Вэйджер" на юг, вдоль побережья нынешней Аргентины. Он обнимал остальные шесть кораблей эскадры и держал палубы готовыми к бою на случай появления испанской армады, а паруса были спущены и люки задраены. " Здесь стояла неопределенно бурная погода, с... таким сильным ветром и морем, что нам было очень тяжело идти", - писал школьный учитель Томас.

На корабле "Триал" по-прежнему была сломана мачта, и для ее ремонта эскадра на несколько дней остановилась в прибрежной гавани Сент-Джулиан. Предыдущие исследователи сообщали, что видели в этом районе жителей, но теперь он казался заброшенным. Единственное, что мы встретили здесь примечательного, - это броненосцы, или то, что моряки называют "свиньями в доспехах", - писал комендор "Триала" Миллешамп. "Они размером с крупную кошку, нос как у свиньи, толстый панцирь... достаточно твердый, чтобы выдержать сильный удар молотком".

Сент-Хулиан был не только местом запустения, но и мрачным памятником того, что долгое плавание в условиях клаустрофобии может нанести ущерб корабельной компании. Когда Магеллан бросил здесь якорь в день Пасхи в 1520 г., несколько человек из числа все более возмущавшихся людей попытались свергнуть его, и ему пришлось подавить мятеж. На крошечном островке в гавани он приказал обезглавить одного из мятежников - его тело было четвертовано и подвешено на виселице для всеобщего обозрения.

Пятьдесят восемь лет спустя, когда во время кругосветного плавания Фрэнсис Дрейк остановился на острове Сент-Джулиан , он также заподозрил заговор и обвинил одного из своих людей, Томаса Доути, в государственной измене. (Доути просил вернуть его в Англию для проведения надлежащего суда, но Дрейк ответил, что ему не нужны " хитрые адвокаты", добавив: "И законы меня не волнуют". На том же месте казни, которое использовал Магеллан, Доути был обезглавлен топором. Дрейк приказал выставить голову, из которой еще текла кровь, перед своими людьми и воскликнул: " Ло! Это конец предателям!".

Пока Чип и другие капитаны "Ансона" ожидали починки мачты "Триала", один из офицеров указал место, где были совершены казни. Лейтенант Саумарес выразил опасение, что это место, похоже, является " местом обитания адских духов". И вот 27 февраля Чип и остальные члены экипажа с облегчением покинули место, которое Дрейк назвал Островом истинного правосудия и суда, а его команда - Островом крови.

Течения тянули паломников на край света. Воздух становился все холоднее, сырее, снег иногда припорошил доски. Чип стоял на квартердеке, закутанный в свою самодельную капитанскую форму. Он не терял бдительности, временами поглядывая в подзорную трубу. Здесь были пингвины, которых Миллешамп назвал " наполовину рыбой, наполовину птицей", а также южные правые киты и горбатые киты, раздувавшие свои хвосты. Впечатлительный Байрон позже писал об этих южных морях: " Невероятно много китов, которые здесь водятся, это делает их опасными для корабля, мы были очень близки к тому, чтобы столкнуться с одним, а другой взорвал воду на квартердеке, и они самые большие из тех, что мы когда-либо видели". Затем был морской лев, которого он считает " довольно опасным животным", отмечая: "На меня напал один из них, когда я меньше всего этого ожидал, и мне стоило больших усилий освободиться от него; они чудовищного размера и, когда разгневаны, издают страшный рев".

Люди поплыли дальше. Когда эскадра огибала южноамериканское побережье, перед глазами Дешевых предстала горная цепь Анд, протянувшаяся по всей длине континента, а ее занесенные снегом вершины возвышались местами более чем на двадцать тысяч футов. Вскоре над морем поплыл туман, словно призрачное присутствие. Он придавал всему, писал Миллешамп, " приятный жуткий эффект". Предметы словно мутировали. "Земля иногда казалась непомерно высокой, с огромными изломанными горами, - писал Миллешамп, - а потом волшебным образом растягивалась, изгибалась и сплющивалась. "Корабли претерпевали такие же изменения: то они становились похожими на огромные разрушенные замки, то имели правильную форму, а иногда напоминали большие бревна, плывущие по воде". В заключение он сказал: "Казалось, что мы действительно находимся в эпицентре волшебства".

Когда Чип и его люди направились дальше на юг, они прошли мимо устья альтернативного пути в Тихий океан - Магелланова пролива, который Энсон решил обойти, так как он был очень узким и местами извилистым. Они прошли мимо мыса Одиннадцати тысяч девственниц и мыса Святого Духа. Они выскользнули за пределы материка, не оторвавшись от него. Единственным ориентиром для них был остров на западе площадью почти двадцать тысяч квадратных миль, на котором возвышалось еще больше андских вершин. Школьный учитель Томас жаловался, что на замерзших склонах нет " ни одной веселой зелени среди всей этой мрачной картины".

Этот остров был самым крупным в архипелаге Огненная Земля, куда Магеллан и его компания сообщали из лагерей туземцев о пламени. Конкистадоры утверждали, что обитатели этих низин - раса гигантов. По словам писаря Магеллана, один из них был " такого роста, что самый высокий из нас доходил ему только до пояса". Магеллан назвал этот регион Патагонией. Возможно, это название произошло от ног жителей - "пата" по-испански означает "лапа", - которые, по легенде, были мамонтовыми; а возможно, название было заимствовано из средневековой саги, в которой фигурировал чудовищный человек, известный как "Великий Патагон". В этих выдумках был какой-то зловещий замысел. Изображая туземцев одновременно величественными и менее человечными, европейцы пытались сделать вид, что их жестокая миссия завоевания в какой-то мере праведна и героична.

К вечеру 6 марта эскадра находилась у восточной оконечности Огненной Земли. Для Чипа и его подчиненных наступило высшее испытание мореходства. Энсон приказал экипажам дождаться утреннего света. Пусть посмотрят, если ничего другого не остается. Вэйджер дрейфовал рядом с другими кораблями, носом к ветру, раскачиваясь взад-вперед, как будто отбивая такт метроному. Небо над ними казалось таким же огромным и черным, как море. Ставни и обтекатели вибрировали на ветру.

Чип приказал своим людям провести последние приготовления. Они заменили изношенные паруса на новые, закрепили пушки и все остальное, что могло стать смертоносным снарядом в бурном море. Колокола отсчитывали каждые полчаса. Спали немногие. Несмотря на отвращение Энсона к бумажной работе, он тщательно составил инструкции для Чипа и других капитанов, которым было велено уничтожить эти планы вместе с другими конфиденциальными документами, если их корабли попадут в руки врага. Во время перехода, подчеркнул Энсон, капитаны должны сделать все возможное, чтобы избежать разделения с эскадрой, - или: " вы ответите на противоположное, подвергая себя огромной опасности". В случае разлуки капитаны должны были обогнуть Горн и встретиться на чилийской стороне Патагонии, где им предстояло ждать Энсона в течение пятидесяти шести дней. "Если за это время я не появлюсь на борту, вы должны будете считать, что со мной произошел какой-то несчастный случай", - писал Энсон. Он особо подчеркнул один момент: если он погибнет, они должны продолжить миссию и соблюдать субординацию, передав себя в подчинение новому старшему офицеру.

С первыми лучами солнца Энсон открыл огонь из орудий "Центуриона", и семь кораблей вышли на рассвет. Впереди шли "Триал" и "Жемчужина", их наблюдатели расположились на кроштейнах, чтобы, по словам одного из офицеров, "прочесывать в поисках островков льда" и "подавать своевременные сигналы об опасности". Анна" и "Уэгер", самые медленные и менее прочные корабли, пристроились сзади. К десяти часам утра эскадра подошла к проливу Ле-Мер, который представляет собой отверстие шириной около 15 миль между Огненной Землей и островом Эстадос, или Статен-Айленд, - воротами к мысу Горн. Войдя в пролив, корабли вплотную подошли к острову Статен. Это зрелище встревожило людей. " Хотя Огненная Земля имела чрезвычайно бесплодный и пустынный вид, - отметил преподобный Уолтер, - этот остров "намного превосходит его по дикости и ужасу своего вида". Он состоял из одних только скал, сшибленных молниями и землетрясениями, шатко сложенных друг на друга и возвышающихся на три тысячи футов в ледяном одиночестве. Мелвилл писал, что эти горы " вырисовывались, как граница какого-то другого мира. Сверкающие стены и хрустальные бастионы, как алмазные сторожевые башни на самой далекой небесной границе". В своем дневнике Миллешамп описал остров как самое ужасное, что он когда-либо видел - " подходящий питомник для отчаяния".

Изредка в воздухе парил белобрюхий альбатрос, демонстрируя огромный размах крыльев, самый большой среди птиц - до 11 футов. Во время предыдущей британской экспедиции один из офицеров заметил альбатроса у острова Стейтен и, опасаясь дурного предзнаменования, застрелил его, после чего корабль потерпел крушение на одном из островов. Этот случай вдохновил Сэмюэла Тейлора Кольриджа на написание стихотворения "Rime of the Ancient Mariner". В поэме убийство альбатроса навлекает на моряка проклятие, в результате чего его спутники умирают от жажды:

Вместо креста - альбатрос

На шее у меня висело.

Тем не менее, люди Энсона охотились на этих птиц. " Я помню, как одного поймали на крючок и леску... приманкой послужил кусок соленой свинины", - писал Миллешамп. Хотя альбатрос весил около тридцати фунтов, добавил он, "капитан, лейтенант, хирург и я съели его на ужин".

Чип и его спутники, похоже, избежали проклятия. Несмотря на несколько близких столкновений, им удалось избежать кораблей Писарро, а небо было теперь ярко-голубым, а море - потрясающе спокойным. "Утро этого дня по своей яркости и мягкости, - сообщал преподобный Уолтер, - было приятнее, чем любое другое, которое мы видели со времени нашего отплытия из Англии". Корабли легко и спокойно двигались в сторону Тихого океана. Это был " удивительно хороший переход", - записал в своем вахтенном журнале один взволнованный капитан. Убедившись в том, что предсмертное пророчество капитана Кидда оказалось неверным, мужчины начали хвастаться своими успехами и планировать, что они будут делать со своими будущими сокровищами. " Мы не могли не убедить себя в том, что самая большая трудность нашего плавания уже позади, и что наши самые смелые мечты вот-вот осуществятся", - отметил преподобный Уолтер.

И тут тучи почернели, закрыв солнце. Завыли ветры, из ниоткуда возникли злые волны, разбиваясь о корпуса кораблей. Носы кораблей, в том числе и льва центуриона, выкрашенного в красный цвет, погружались в глубокие впадины, а затем с мольбой вздымались к небу. Паруса вздрагивали, канаты хлестали, корпуса скрипели, словно могли разлететься на куски. Хотя другие суда постепенно продвигались вперед, "Уэйджер", доверху нагруженный грузом, попал в яростное течение, и его, словно магнитом, понесло на восток, к Статен-Айленду. Он был на грани того, чтобы разлететься на куски.

Пока остальные члены эскадры беспомощно смотрели на происходящее, Чип созвал всех способных людей на "Вэйджере" и выкрикивал команды. Чтобы уменьшить парус, топмастеры поднимали мачты. Как вспоминал один из топмастеров, испытавший на себе шторм: " Сила ветра буквально захватывала дух. Мы стояли на верфи, держась ногами за канат, и цеплялись за все, за что могли ухватиться. Приходилось поворачивать голову, чтобы сделать вдох, иначе ветер просто заталкивал воздух в горло. Дождь жалил лицо и босые ноги, словно твердые гранулы. Открыть глаза было практически невозможно".

Чип приказал своим помощникам свернуть верхние паруса и спустить грот. Ему нужен был идеальный баланс: достаточно парусины, чтобы поднять корабль со скал, но не настолько, чтобы опрокинуть его. Еще сложнее было то, что каждый член экипажа должен был действовать безупречно: Лейтенант Бейнс проявил редкую смелость, уверенный в себе канонир Балкли доказал свое мастерство, мальчишка мичман Байрон набрался храбрости и помог своему приятелю Генри Козенсу; часто непокорный боцман Джон Кинг, послушно держащий команду на посту; рулевые, маневрирующие носом в тисках течений; синоптики, управляющие парусами; плотник Джон Камминс и его помощник Джеймс Митчелл, предотвращающие повреждения корпуса. Даже неопытные вайстеры должны присоединиться к этим усилиям.

Стоя на квартердеке, обдавая лицо ледяными брызгами, Чип собрал все силы, пытаясь спасти корабль. Его корабль. Каждый раз, когда "Вэйджер" начинал удаляться от острова, течение снова притягивало его к себе. Волны разбивались о высокие скалы, скрежеща и извергаясь. Рев был оглушительным. Как сказал один из моряков, остров, казалось, был создан для одной цели - " уничтожить жизни хрупких смертных". Но Чип сохранял самообладание и управлял всеми элементами корабля, пока постепенно, удивительным образом, не вывел "Вэйджер" в безопасное место.

В отличие от побед в сражениях, подобные подвиги в борьбе с природными стихиями, зачастую более опасными, не приносили никаких лавров, то есть ничего, кроме того, что капитан описывал как гордость команды корабля за то, что она выполнила свой жизненно важный долг. Байрон удивлялся, что они " были очень близки к тому, чтобы разбиться о скалы", и все же "мы старались сделать все, что в наших силах, чтобы наверстать упущенное и вернуться на прежнее место". Суровый Балкли оценил Чипа как " превосходного моряка", добавив: "Что касается личной храбрости, то ни один человек не проявил ее в большей степени". В тот момент, когда большинство из них испытали последний всплеск радости, Чип стал тем, кем он всегда себя представлял, - властелином моря.

ГЛАВА 5. Буря внутри бури

Штормы не прекращались ни днем, ни ночью. Джон Байрон с трепетом смотрел на волны, которые разбивались о борт "Вэйджера", раскачивая 123-футовое судно так, словно оно было не более чем жалкой гребной лодкой. Вода просачивалась практически через все швы корпуса, заливая нижние палубы и заставляя офицеров и членов экипажа покидать свои гамаки и койки; теперь уже не существовало понятия "под погодой". У людей горели пальцы, когда они хватались за мокрые канаты, мокрые верфи, мокрые обтекатели, мокрый штурвал, мокрые лестницы, мокрые паруса. Байрон, промокший не только под проливным дождем, но и на волнах, не мог удержать на своем теле ни одной сухой нитки. Казалось, что все вокруг капает, рассыхается, разлагается.

В марте 1741 г., когда эскадра неслась сквозь воющий мрак к неуловимому мысу Горн (где именно он находился на карте?), Байрон старался держаться на вахте. Он расставлял ноги, как ногастый гаучо, и держался за что-нибудь надежное - иначе его могло выбросить в пенистое море. В небе сверкнула молния, промелькнув перед ним, а затем мир стал еще чернее.

Температура продолжала падать, пока дождь не превратился в снег и снег. Кабели обледенели, и некоторые люди получили обморожение. " Ниже сорока градусов широты нет закона, - гласила моряцкая пословица. "Ниже пятидесяти градусов нет Бога". А Байрон и остальные члены экипажа находились сейчас в "яростных пятидесятых". Ветер в этих краях, отмечал он, дует " с такой силой, что ничто не может ему противостоять, а море так высоко, что оно работает и разрывает корабль на куски". Это, по его мнению, "самое неприятное плавание в мире".

Он знал, что эскадра нуждается в упорстве каждого человека. Но почти сразу после того, как 7 марта "Уэйгер" прошел пролив Ле-Мэр, он заметил, что многие из его товарищей уже не могут подняться из своих гамаков. Их кожа стала синеть, а затем чернеть как уголь - " пышность, - по словам преподобного Уолтера, - грибковой плоти". Их лодыжки ужасно распухли, и то, что их разъедало, продвигалось вверх по телу, к бедрам, бедрам и плечам, как какой-то едкий яд. Школьный учитель Томас вспоминал, что вначале он ощущал лишь небольшую боль в большом пальце левой ноги, но вскоре заметил твердые узлы и язвы, распространяющиеся по всему телу. Это сопровождалось, писал он, " такими сильными болями в суставах коленей, лодыжек и пальцев ног, которые, как мне казалось до того, как я их испытал, человеческая природа никогда не могла бы выдержать". Позже Байрон заразился этим ужасным заболеванием и обнаружил, что оно вызывало " самую сильную боль, какую только можно себе представить".

По мере того как беда проникала в лица моряков, некоторые из них стали напоминать чудовищ из их воображения. Их налитые кровью глаза выпучились. Зубы выпали, как и волосы. Их дыхание источало то, что один из спутников Байрона назвал нездоровым зловонием, как будто смерть уже настигла их. Хрящи, скреплявшие их тела, казалось, расшатывались. В некоторых случаях даже старые травмы проявлялись вновь. У человека, пострадавшего в битве при Бойне, которая произошла в Ирландии более пятидесяти лет назад, древние раны вдруг прорезались заново. " Еще более удивительно, - заметил преподобный Уолтер, - что одна из костей этого человека, зажившая после перелома в битве при Бойне, теперь снова рассосалась, "как будто никогда и не срасталась".

Кроме того, было воздействие на органы чувств. В один момент мужчин могли одолевать видения буколических ручьев и пастбищ , а затем, осознав, где они находятся, они погружались в полное отчаяние. Преподобный Уолтер отметил, что это " странное уныние духа" характеризовалось "дрожью, трепетом и... самыми ужасными страхами". Один из медиков сравнил это явление с " падением всей души". Байрон видел, как некоторые из людей впадали в безумие - или, как писал один из его спутников, болезнь " проникала в их мозг, и они сходили с ума".

Они страдали от болезни, которую один английский капитан назвал " морской чумой": цинги. Как и все остальные, Байрон не знал, чем она вызвана. Цинга, поражавшая компанию после как минимум месяца пребывания в море, стала великой загадкой эпохи мореплавания, погубив больше моряков, чем все остальные угрозы, включая пушечные бои, штормы, кораблекрушения и другие болезни, вместе взятые. На кораблях Энсона цинга появилась после того, как люди уже были больны, что привело к одной из самых тяжелых морских эпидемий. " Я не могу претендовать на то, чтобы описать эту ужасную болезнь, - сообщал обычно флегматичный Энсон, - но ни одна чума не сравнится с той степенью, в которой мы ее пережили".

Однажды ночью, во время бесконечного шторма, когда Байрон боролся со сном на своей промокшей, дребезжащей койке, он услышал звон восьми колоколов и попытался выйти на палубу для очередной вахты. Пробираясь по лабиринту корабля, он с трудом мог видеть - лампы были потушены из опасения, что они могут упасть и загореться. Даже повару не разрешалось зажигать плиту, и люди вынуждены были есть мясо сырым.

Когда Байрон вышел на квартердек, ощутив холодный порыв ветра, он с удивлением обнаружил, что на вахте находится всего несколько десятков человек. " Большая часть людей, - писал Байрон в своем отчете, - была выведена из строя из-за усталости и болезни".

На кораблях не хватало рабочих рук для их обслуживания. Хирург Генри Эттрик, которого после смерти главного хирурга "Центуриона" перевели туда с "Уэйгера", пытался остановить вспышку болезни. Спустившись на орлоп-палубу "Центуриона" и облачившись в плащ , он достал пилу и вскрыл несколько трупов, пытаясь определить причину болезни. Возможно, мертвые спасут живых. Согласно его отчетам, " кости жертв после соскабливания плоти выглядели совершенно черными", а их кровь имела необычный цвет, похожий на " черно-желтый ликер". После нескольких вскрытий Этрик заявил, что болезнь вызвана холодным климатом. Однако когда Этрику указали на то, что цинга так же распространена и в тропическом климате, он признал, что ее причина может оставаться "полной тайной".

Вспышка бушевала, как буря внутри бури. После того как Эттрик перешел на "Центурион", хирург "Триала" Уолтер Эллиот был переведен на "Уэйгер". Байрон описывал его как щедрого, активного и очень сильного молодого человека, которому, казалось, суждено было прожить дольше всех. Эллиот был предан капитану Чипу, который теперь сам боролся с цингой. " Это было очень большое несчастье, - заметил Эллиот, - что их капитан "заболел в такое время".

Доктор сделал все возможное, чтобы помочь Дешели, Байрону и другим больным. Но существовавшие средства лечения были столь же бесполезны, как и теории, лежащие в их основе. Некоторые люди, полагая, что в природе земли должно быть что-то жизненно важное для человека, утверждали, что единственным средством лечения является закапывание больных в землю по самые подбородки. Один из офицеров во время другого плавания вспоминал, что на сайте он увидел странное зрелище: " двадцать мужских голов, торчащих из земли".

Пока экспедиция Энсона находилась в морской ловушке, в качестве основного лекарства назначались "таблетки и капли" доктора Джошуа Уорда - чистящее средство, которое рекламировалось как " множество чудесных и внезапных исцелений". Энсон, не желавший, чтобы его люди подвергались тому, что он не смог бы вынести сам, принимал таблетки первым. Томас писал, что большинство людей, принявших их, были схвачены " очень сильно, как рвотой, так и стулом". У одного матроса после приема одной таблетки из ноздрей начала хлестать кровь, и он лежал почти при смерти. Уорд оказался шарлатаном: его снадобье содержало ядовитое количество металлоида сурьмы и, как подозревали некоторые, мышьяка. Пилюли лишали больных необходимых питательных веществ, что, вероятно, стало причиной многих смертей. Хирург Эттрик, который впоследствии умер от болезни во время плавания, с отчаянием признал, что все имеющиеся у него методы лечения бесполезны.

А ведь решение было таким простым. Причиной цинги является недостаток витамина С, вызванный отсутствием в рационе сырых овощей и фруктов. В организме человека, лишенного этого витамина, перестает вырабатываться волокнистый белок - коллаген, который скрепляет кости и ткани, а также используется для синтеза дофамина и других гормонов, влияющих на настроение. (Люди Энсона, по-видимому, страдали и от других витаминов, например, от недостаточного содержания ниацина, который может привести к психозу, и витамина А, вызывающего ночную слепоту). Позднее лейтенант Саумарез почувствовал силу некоторых питательных веществ. " Я мог ясно видеть, - писал он, - что в строении человеческой системы есть некое Je ne sais quoi, которое не может быть обновлено, не может быть сохранено без помощи определенных земных частиц, или, говоря простым языком, земля - необходимый элемент человека, а овощи и фрукты - его единственное лекарство". Все, что требовалось Байрону и его спутникам для борьбы с цингой, - это цитрусовые, и когда они остановились в Сен-Катрин, чтобы собрать припасы, там оказалось в изобилии лаймов. Лекарство - этот запретный фрукт, которым спустя десятилетия будут угощать всех британских моряков, дав им прозвище "лаймы", - было у них под рукой.

Пока эскадра плыла дальше, Байрон с ужасом наблюдал, как многие больные задыхаются. Казалось, что они захлебываются. Один за другим они умирали - вдали от своих семей и могил предков. Некоторые, кто пытался встать, - сообщал преподобный Уолтер, - умирали, не дойдя до палубы; нередко и те, кто был в состоянии ходить по палубе и выполнять какие-то обязанности, падали замертво в одно мгновение". Даже те , кого переносили в гамаках из одной части корабля в другую, умирали внезапно. " Ничто не было более частым, чем каждое утро хоронить по восемь-десять человек с каждого корабля", - писал Миллешамп в своем дневнике.

В общей сложности около 300 из 500 человек, находившихся на корабле "Центурион", в конечном итоге были занесены в списки "DD" -Discharged Dead. Из примерно 400 человек, находившихся на корабле "Глостер" и вышедших из Англии, три четверти были похоронены в море, в том числе и вся доля новобранцев-инвалидов. Капитан, который сам был очень болен, записал в своем вахтенном журнале: " Столь жалкое зрелище, что слова не могут выразить страдания, в которых умерли некоторые из людей". На "Северне" было похоронено 290 человек - почти половина экипажа "Триала". На "Уэгере" Байрон видел, как первоначальная компания из 250 офицеров и команды сократилась до менее чем 220 человек, а затем и до 200. А те, кто остался в живых, были почти неотличимы от мертвых - " настолько слабы и так сильно уменьшились, - по словам одного из офицеров, - что мы едва могли ходить по палубе".

Болезнь разъедала не только узы, скреплявшие тела моряков, но и сами суда. Некогда могучая эскадра напоминала корабли-призраки, на которых, по словам одного из очевидцев, процветали одни паразиты: " Между палубами видели такое огромное количество крыс, что любому, кроме очевидца, показалось бы невероятным". Они заселяли спальные помещения, бегали по столам с едой, уродовали трупы, лежавшие на палубе в ожидании погребения. У одного трупа были выедены глаза, у другого - щеки.

Каждый день Байрон и другие офицеры заносили в свои отчеты имена товарищей, только что "ушедших из этой жизни". Капитан корабля "Северн" писал в рапорте в Адмиралтейство, что после смерти капитана корабля он назначил на эту должность матроса по фамилии Кэмпбелл, который проявил " большое усердие и решительное поведение при всех наших трудностях и опасностях"; несколько минут спустя капитан добавил в той же депеше: "Я только что получил извещение, что мистер Кэмпбелл сегодня умер". Мичман "Центуриона" Кеппель, чей больной беззубый рот напоминал темную пещеру, так устал составлять каталог погибших, что извиняющимся тоном написал: " Я не внес в свой журнал сведения о смерти нескольких человек".

Не остался без внимания в записях и более поздний уход из жизни. Запись, усеченная стандартными сокращениями "AB" - "Able Seaman" и "DD" - "Discharged Dead", теперь смазана, но все еще разборчива, как выцветшая эпитафия. Она гласит: " Henry Cheap, AB, DD... at sea". Это был молодой племянник и ученик капитана Чипа. Его смерть, несомненно, взволновала нового капитана "Уэйгера" больше, чем любой шторм.

Байрон пытался обеспечить своим товарищам достойное погребение в море, но трупов было так много, а рук для помощи так мало, что тела часто приходилось бесцеремонно переваливать через борт. Как сказал бы поэт лорд Байрон, опиравшийся на " my grand-dad's 'Narrative'", " Without a grave, unknelled, uncoffined, and unknown."

К концу марта, после почти трех недель тщетных попыток пройти через проход Дрейка, эскадра оказалась на грани того, что преподобный Уолтер назвал " полным уничтожением". Единственной надеждой было быстро обогнуть Горн и достичь ближайшей безопасной точки приземления - островов Хуан-Фернандес, необитаемого архипелага в Тихом океане в 350 милях от западного побережья Чили. "Добраться туда было единственным шансом избежать гибели в море", - отметил преподобный Уолтер.

Для Джона Байрона, любителя морской литературы, этот архипелаг был не просто убежищем, но и местом, овеянным легендами. В 1709 г. английский капитан Вудс Роджерс остановился здесь, когда его команда была поражена цингой. Как он описывал в своем дневнике, позже опубликованном под названием "Кругосветное путешествие", который с удовольствием читал Байрон, Роджерс был поражен, обнаружив на одном из островов шотландского моряка по имени Александр Селькирк, который пробыл там более четырех лет после того, как был оставлен своим кораблем. Благодаря необычайной изобретательности ему удалось выжить: он научился разводить костер, скребя палки, охотился на животных и добывал дикую репу. " Когда его одежда износилась, - пояснил Роджерс, - он сделал себе пальто и шапку из козьих шкур, которые сшил... не имея никакой другой иглы, кроме гвоздя". Селькирк читал из Библии, которая была у него с собой, " так, что, по его словам, в этом уединении он был лучшим христианином, чем когда-либо прежде". Роджерс назвал Селькирка " абсолютным монархом острова". Когда сказка передается от одного человека к другому, она разрастается, пока не становится такой же широкой и мифической, как море. А история Селкирка послужила основой для написания в 1719 г. Даниэлем Дефо вымышленного рассказа "Робинзон Крузо" - воспевания не только британской изобретательности, но и колониального освоения страной дальних стран.

В то время как Байрон и его товарищи по кораблю подвергались ударам стихии, они были очарованы видениями Хуана Фернандеса, которые, несомненно, стали еще более ослепительными благодаря их скабрезным мечтам. На этом " долгожданном острове", как назвал его Миллешамп, они найдут изумрудные поля и ручьи с чистой водой. Томас в своем дневнике сравнивал остров с Эдемом из романа Джона Мильтона "Потерянный рай".

Однажды апрельской ночью Байрон и другие члены эскадры решили, что они прошли достаточно далеко через проход Дрейка и к западу от мыса Горн, чтобы наконец повернуть на север и спокойно направиться к Хуану Фернандесу. Но вскоре после того, как корабли взяли курс на север, наблюдатель на "Анне" заметил в лунном свете странные образования - скалы. Экипаж "Анны" дважды предупредительно выстрелил из пушек, и вскоре вахтенные других кораблей также заметили выступающий подветренный берег, сверкающие скалы, возвышающиеся, как записал в своем вахтенном журнале один из капитанов, " как две черные башни необычайной высоты".

В очередной раз навигаторы ошиблись, на этот раз на сотни миль. Корабли находились не к западу от оконечности континента, а были прижаты к ней ветрами и течениями, направленными на восток. Членам экипажа удалось вовремя повернуть и избежать крушения. Но прошло более месяца после входа в проход Дрейка, а они все еще не избавились от "слепой ненависти Горна". Миллешамп записал в своем дневнике: " Наши моряки, почти все отчаявшись когда-либо попасть на берег, добровольно отдали себя на волю роковой болезни". И они завидовали "тем, кому посчастливилось умереть первым".

Дух Байрона был подавлен. Чтобы избавиться от суши, они направились обратно на юг, в противоположную сторону от острова Робинзона Крузо, и снова попали в вихрь штормов.

ГЛАВА 6.

Alone

По мере того как эскадра пыталась обойти Южную Америку, штормы усиливались, превращаясь в то, что Байрон назвал "идеальным ураганом" ( ), хотя на самом деле штормов было много, каждый из них сменял другой с нарастающей силой, которая, казалось, должна была уничтожить всю экспедицию раз и навсегда. Из-за нехватки людей канонир "Уэйгера" Джон Балкли регулярно нес по две вахты подряд - восемь часов подряд под ударами ветра и волн. Как неофит Байрон, он записал в своем дневнике: " У нас была... самая большая волна, которую я когда-либо видел". Капитан-ветеран корабля "Северн" в своем отчете в Адмиралтейство также отмечал, что это было " большее море, чем я когда-либо видел" - практически точная фраза, которую использовал командир "Перла" Джордж Мюррей. Неожиданно эти морские люди оказались не в состоянии не только управлять им, но даже описать его.

Каждый раз, когда "Вэйджер" переваливался через волну, Балкли чувствовал, как корабль несется на лавине воды, падая в бездну, лишенную света. Позади него виднелась лишь нависшая гора воды, а впереди - еще одна страшная гора. Корпус корабля раскачивался от борта к борту, опрокидываясь так сильно, что борта иногда погружались под воду, а люди, находившиеся наверху, цеплялись за паутину канатов.

Однажды вечером, в одиннадцать часов, на эскадру обрушилась волна. " Яростное море накрыло нас с правого борта и разбилось о нос и корму", - записал в своем журнале школяр "Центуриона" Томас, добавив, что волна ударила с такой силой, что корабль полностью лег на бок, а затем медленно выровнялся. "Всех людей, находившихся на палубе, выбросило вниз и наполовину утопило".

Если бы Булкли не был постоянно пристегнут, его могло бы выбросить в воздух. Один матрос, брошенный в трюм, сломал бедро. У помощника боцмана при падении сломалась ключица, а при последующем падении она была сломана еще раз. Другой моряк сломал шею. Когда Томас находился на квартердеке "Центуриона", пытаясь наблюдать за тусклыми звездами, чтобы определить свое местоположение, волна сбила его с ног. " Вниз я упал на голову и правое плечо с такой силой, что был совершенно ошеломлен", - писал он. Едва придя в сознание, он был перенесен в свой гамак, где пролежал более двух недель - выздоровление было отнюдь не мирным, а его кровать - угрожающими качелями.

Однажды утром, когда Булкли стоял у штурвала "Уэйгера", его тоже чуть не унесло чудовищной волной, которая, по его словам, " перенесла меня через руль". В потоке воды один из четырех транспортных катеров, куттер, был перевернут на палубу. Боцман Джон Кинг хотел выбросить его за борт. Но Булкли приказал ему: " Ничего с ней не делать", - только после того, как он посоветуется с капитаном Чипом.

Дешевый находился в своей огромной каюте, где словно пронесся торнадо, и все было разбросано. Булкли в своем дневнике часто ругался на офицеров "Уэйгера": боцман был злой, мастер - бесполезный, лейтенант - еще более бесполезный, и он начал испытывать определенные сомнения в отношении своего нового капитана. Вышагивая с тростью с серебряным наконечником, которая лязгала, как деревянная нога пирата, Чип, казалось, все больше и больше стремился покорить стихию и выполнить свою славную миссию. Булкли не доверял этой черте Чипа, жалуясь в своем дневнике, что капитан часто не советуется с офицерами и набрасывается на каждого, кто выражает недовольство.

После того как Булкели рассказал ему о ситуации с куттером, Дешевых приказал ему попытаться спасти куттер и опустить стрелу кливера, которая опасно раскачивалась. Позднее Булкли с удовлетворением отметил в своем дневнике, что именно он спас куттер и закрепил стрелу кливера.

Из-за сильных ветров "Уэгер" и другие корабли иногда были вынуждены спускать паруса, по нескольку дней кувыркаться с голыми мачтами, отдаваясь на милость волн. В таком состоянии суда были неуправляемы, и однажды коммодор Энсон, чтобы повернуть "Центурион", был вынужден послать нескольких топмастеров встать на верфи, держаться за канаты и ловить ветер телами. Шторм бил их в лицо, грудь, руки и ноги, каждый из которых был нитяным парусом. С необычайной смелостью люди сопротивлялись ветру своими обмороженными, вогнутыми телами достаточно долго, чтобы Энсон мог маневрировать кораблем. Но один из топмастеров потерял хватку и был брошен в бурлящий океан. Оказаться рядом и спасти его было невозможно, и люди смотрели, как он плывет за ними, неистово пытаясь догнать, ведя героическую, одиночную войну с волнами, пока не скрылся вдали - хотя они знали, что он все еще там, плывет за ними. " Он может еще долгое время продолжать осознавать весь ужас своего безвозвратного положения, - заметил преподобный Уолтер.

Позднее знаменитый поэт XVIII века Уильям Каупер, прочитав рассказ Уолтера, написал книгу "Каставей", в которой представил себе судьбу моряка:

Смыло с борта,

О друзьях, о надежде, обо всех, кого лишили жизни,

Его плавучий дом навсегда покинут.

..................

Его товарищи, которые до

Я слышал его голос в каждом взрыве.

Больше не мог уловить звук:

И тогда, покорившись труду, он пил

Удушающая волна, и вот он уже тонет.

Ни один поэт не оплакивал его; но страница

Повествование искреннее,

Это говорит о его имени, его ценности, его возрасте,

Мокрый от слез Энсона.

Булкли и другие выжившие отплыли дальше. Они не только страдали от цинги, но и испытывали недостаток в свежих припасах. Каждый бисквит стал " настолько изъеден червями", - писал Томас, - что "от него почти ничего не осталось, кроме пыли, и небольшой удар немедленно превратил бы его в нее". Скота не осталось, а соленая "говядина и свинина были также очень ржавыми и гнилыми, и хирург старался не давать нам ничего из них есть, утверждая, что это хоть и медленный, но верный яд". На некоторых кораблях оставалось всего несколько бочек с питьевой водой, и капитан Мюррей признался, что "если бы Богу не было угодно избавить столько людей от болезней, они бы все умерли от жажды". Один матрос на "Центурионе" настолько обезумел, что его пришлось заковать в кандалы. А корабли людей - их последняя защита от сил природы - начали разрушаться.

На "Центурионе" сначала порвался топсейл, который разнесло почти на куски. Затем лопнуло несколько шпангоутов - толстых вертикальных канатов, поддерживающих мачты, а вскоре после этого волны разрушили головные туалеты, похожие на коробки на палубе, что вынудило людей облегчаться в ведрах или опасно перегибаться через перила. Затем в корабль ударила молния. " По нашей палубе пронесся быстрый, тонкий огонь, - писал мичман Кеппель, - который, разрываясь, издавал звук, подобный пистолетному, и поразил нескольких наших людей и офицеров, которые от силы удара стали черно-синими". Сумасшедший корабль", как назвал "Центурион" преподобный Уолтер, начал ненормально крениться. Даже гордый лев, дрожа, срывался с места.

На других кораблях офицеры составляли свой собственный "список дефектов ", который исчислялся страницами и включал в себя поломки бакштагов, кливер-линий, бунлиней, лееров, фалов, брасов, снастей, трапов, печей, ручных насосов, решеток и трапов. Капитан "Северна" сообщил, что его судно находится в тяжелейшем состоянии - все паруса порваны, и парусник должен был починить их мертвым.

Однажды Балкли услышал, как "Глостер" в тревоге стреляет из пушек: ярд на его грот-мачте раскололся надвое. Энсон приказал капитану Чипу послать Джона Камминса, талантливого плотника с корабля Wager, для ремонта. Камминс был ближайшим другом Булкли, и канонир наблюдал, как Камминс отправился на одной из небольших транспортных лодок, подпрыгивая на волнах, пока его, полуутонувшего, не вытащили на борт "Глостера".

Несмотря на то, что "Уэгер" был бельмом на глазу, он был священен для Балкли, и с каждым днем его опустошали еще больше, чем другие корабли. Ее били и кололи. Она накренилась, потяжелела, застонала, разлетелась на куски. И вот однажды, столкнувшись с волной, миззен, жизненно важная мачта, перевернулась, как топор, и вместе с такелажем и парусами рухнула в море. Остался только пень. Томас предсказал, что корабль в таком состоянии неминуемо погибнет в этих водах. Wager, барахтаясь в волнах, все больше и больше отставал от остальной эскадры. Центурион" вернулся к "Уэйгеру", и Энсон, используя говорящую трубу, которая позволяла ему общаться с капитаном Чипом через волны и рев ветра, спросил, почему он не установил топсейл на другой мачте, чтобы помочь двигать корабль.

" Мой такелаж весь разбит, сломан на носу и на корме, и мои люди почти все заболели и упали", - крикнул в ответ Дешево. "Но я поставлю его как можно скорее".

Энсон сказал, что проследит за тем, чтобы плотник Wager Камминс, который из-за непогоды застрял на Gloucester, был отправлен обратно. Когда Камминс прибыл, он вместе со своими товарищами сразу же принялся за работу: прикрепил к обрубку сорокафутовый гик и сконструировал парус. Это позволило немного выровнять судно, и "Уэгер" отправился дальше.

На фоне этих трудностей единственным начальником, которого Булкли никогда не критиковал, был Энсон. С самого начала командору досталась зловещая рука - плохо организованная экспедиция, но он сделал все возможное, чтобы сохранить эскадру и поддержать дух людей. Не обращая внимания на удушающую военно-морскую иерархию, он трудился вместе с командой, помогая выполнять самые тяжелые задания. Он делился с рядовыми моряками своими личными запасами бренди, чтобы облегчить их страдания и поднять настроение. Когда на судне ломалась трюмная помпа, он присылал такую же со своего корабля. А когда у него уже не оставалось запасов, он подбадривал мужчин и мальчиков своими словами, которые, учитывая его молчаливый характер, казались еще более волнующими.

Но здоровых мужчин и юношей для управления кораблями было слишком мало. На корабле "Центурион", на котором в свое время несли вахту более двухсот человек, было сокращено до шести матросов на вахту. Капитан Чип сообщал о корабле "Уэгер": " Моя корабельная компания в тот несчастный момент была почти вся больна... и они так устали от чрезмерной продолжительности плавания, долгой непогоды и нехватки пресной воды, что были очень мало способны выполнять свои обязанности". Некоторые суда не могли даже поднять парус. Капитан Мюррей писал, что его команда сопротивлялась стихии с " решимостью, которую не встретишь ни у кого, кроме английских моряков", но теперь, "будучи совершенно измотанными и усталыми от непрерывного труда и вахт, измученными холодом и недостатком воды... они стали настолько подавленными, что легли в отчаянии, оплакивая свои несчастья и желая смерти как единственного облегчения своих страданий".

10 апреля 1741 г., через семь месяцев после выхода эскадры из Англии и более чем через четыре недели после входа в проход Дрейка, "Северн" и "Жемчужина" стали отставать от других кораблей. Затем они исчезли. " Потерял из виду "Северн" и "Жемчужину"", - записал в своем дневнике Булкли. Некоторые подозревали, что офицеры этих кораблей сдались и повернули обратно вокруг мыса Горн, отступая в безопасное место. Томас утверждал, что они, похоже, "специально отстали".

Эскадра, состоявшая из пяти кораблей, из которых только три были военными, старалась держаться вместе. Чтобы сигнализировать о своем местонахождении, они вывешивали фонари и стреляли из пушек почти каждые полчаса. Балкли понимал, что если "Уэгер" отделится от флота, не говоря уже о коммодоре Энсоне, то некому будет спасти их от потопления или кораблекрушения. Им придется, по выражению преподобного Уолтера, "провести свои дни на каком-нибудь пустынном берегу, без всякой разумной надежды когда-нибудь снова сойти на берег".

Первым в тумане исчез "Центурион". После того как ночью 19 апреля Балкли заметил его мерцающие огни, он записал в своем отчете: " Это был последний раз, когда я видел "Коммодора". Он разглядел вдалеке другие корабли, но и они вскоре "исчезли", звук их грохочущих пушек заглушил ветер. Вэйджер остался один в море, брошенный на произвол судьбы.

ГЛАВА 7. Залив боли

Дэвид Чип, командир корабля Его Величества "Вэйджер", ни за что не хотел поворачивать назад. Его рота продолжала чахнуть, а его собственное тело было впалым от того, что он, чтобы избежать клейма цинги, предпочитал называть "ревматизмом " и "астмой". Его корабль, первый военный корабль под его командованием, был не просто изуродован, с отсутствующей мачтой, порванными парусами и плохими течами; он был одинок в зыбком море. Несмотря на все это, он плыл дальше, полный решимости найти Энсона на месте встречи. Если Чип не справится с этим заданием, станет ли он настоящим капитаном?

Как только эта цель будет достигнута, а оставшиеся в отряде Чипа выздоровеют, они приступят к реализации плана, доверенного им коммодору Энсону: нападению на Вальдивию, город на юго-западном побережье Чили. Поскольку на борту "Уэйгера" находилась большая часть вооружения эскадры, успех первого удара по испанцам, а возможно, и всей экспедиции зависел от того, успеет ли он чудом добраться до места встречи. Сама безнадежность ситуации обладала особой человеческой притягательностью: если бы Дешево победил, он стал бы героем, его подвиги прославились бы в моряцких балладах и пряжах. Сухопутные люди больше никогда не будут сомневаться в том, из чего он сделан.

Вахта за вахтой, звонок за звонком, он продолжал плыть, скрести, сражаться, пока не прошло три недели с момента его отделения от эскадры. С мастерством, смелостью и безжалостностью он провел "Вэйджер" вокруг мыса Горн, присоединившись к этому элитному клубу, и теперь спешил по Тихому океану, держа курс на северо-восток от чилийского побережья Патагонии. Через несколько дней он должен был прибыть на место встречи. Представьте себе выражение лица Энсона, когда он увидел потерянный Wager и понял, что его бывший лейтенант спас положение!

Однако Тихий океан не оправдал своего мирного названия. Когда "Вэйджер" направился на север от побережья Чили, все предыдущие штормы, казалось, объединились в одну климатическую ярость. Бог всегда был прядильщиком пряжи. Некоторые из них, казалось, были готовы "вырезать и бежать", как это делали офицеры и экипажи "Жемчужины" и "Северна". Но Чип - его глаза были воспалены, зубы разжаты - был непоколебим. Он требовал, чтобы его команда ставила паруса, взбиралась на мачты под порывами ветра и работала с ручным насосом, для чего нужно было опускать блюдца на длинной цепи в наполненный водой трюм, а затем поднимать их наверх - изнурительный ритуал, который нужно было повторять снова и снова. Дешево полагался на мичмана Александра Кэмпбелла, который заставлял команду выполнять его приказы. " Моя привязанность к капитану была ревностной", - признавался Кэмпбелл. Позже один из матросов выкрикивал проклятия в адрес мичмана и поклялся отомстить.

Чип неумолимо гнал людей вперед, подгоняя их, даже когда они выбрасывали за борт все больше трупов. " "Пусть судьба отдельных людей будет такой, какой она будет, - провозгласил Чип, - но честь нашей страны пусть будет бессмертной".

Пока они шли вперед, Джон Байрон, отметивший, что Чип " упорно не поддавался всем трудностям" и был невозмутим "опасениями, которые так справедливо тревожили всех", заглянул за край квартердека. Внимательный к природе, он заметил, что в стремительной воде плавают маленькие зеленые нити. Морские водоросли. Он с тревогой сказал канониру Балкли: " Мы не можем быть далеко от суши".

Джон Балкли считал, что их курс - это безумие. По словам штурмана мастера Кларка, они находились к западу от патагонского побережья Чили, но его мертвая точка отсчета и раньше ошибалась. А если они продолжат идти северо-восточным галсом, то могут зацепиться за неизвестный подветренный берег и не успеть повернуть, чтобы избежать крушения. Плотник Камминс заметил, что, учитывая "состояние корабля, в котором он находился , он не годится для выхода на сушу", особенно если учесть, что "все наши люди больны". Булкли пошел и спросил лейтенанта Бейнса, старшего офицера, почему они не изменили курс и не повернули на запад, обратно в море.

Лейтенант выглядел уклончивым. Когда Булкли снова надавил на него, Бейнс ответил, что он говорил с Чипом, и что капитан намерен успеть на рандеву вовремя. " Я бы хотел, чтобы вы пошли к нему, возможно, вы его убедите", - беспечно сказал Бейнс.

Булкли не пришлось искать встречи с Чипом. Капитан, несомненно, слышавший о ворчании канонира, вскоре вызвал его и спросил: "На каком расстоянии от суши вы находитесь?".

"Около шестидесяти лиг", - ответил Булкли, что составляло примерно двести миль. Но течения и штормы стремительно несли их на восток, к береговой линии, отметил он и добавил: "Сэр, корабль совершенно развалился. Мицзенмачта исчезла... и все наши люди погибли".

Впервые Чип разгласил секретные приказы Энсона, и тот настаивал, что не станет отступать от них и ставить операцию под угрозу. Он считал, что капитан должен выполнять свои обязанности: "Я обязан и полон решимости".

По мнению Булкли, это решение было " очень большим несчастьем". Но он подчинился приказу своего начальника, оставив капитана наедине с его гремящей тростью.

13 мая в восемь утра Байрон стоял на вахте, когда сломалось несколько шкивов для передних парусов. Когда плотник Камминс поспешил вперед, чтобы осмотреть их, грозовые тучи, скрывавшие горизонт, слегка разошлись, и вдали показалось что-то теневое и бесформенное. Может быть, это земля? Он подошел к лейтенанту Бейнсу, тот прищурился, но ничего не увидел. Возможно, Бейнс страдал от слепоты, вызванной недостатком витамина А. А может быть, это глаза Камминса обманывали. В конце концов, по расчетам Бейнса, судно находилось еще более чем в 150 милях от берега. Он сказал Камминсу, что "невозможно" различить землю, и не стал сообщать об этом капитану.

К тому времени, когда Камминс рассказал Байрону о том, что, по его мнению, он видел, небо снова погрузилось во тьму, и Байрон уже не мог разглядеть никакой земли. Он подумал, не сообщить ли об этом капитану, но Бэйнс был вторым помощником командира, а Байрон - простым мичманом. Не мое это дело, подумал он.

Позже в тот же день, в два часа дня, когда на вахте было всего три матроса, Балкли пришлось самому подняться на крышу, чтобы помочь опустить одну из верфей на фор-мачте. Пока корабль раскачивался, как какое-то дикое существо, он пробирался вверх по такелажу. Шторм хлестал его по телу, дождь хлестал по глазам. Он поднимался вверх, вверх, вверх - пока не достиг верфи, которая раскачивалась вместе с кораблем, едва не сбросив его в воду и не подняв обратно в небо. Он отчаянно держался, глядя на раскинувшийся перед ним мир. И тогда, как он вспоминал, " я увидел землю очень равнинной". Там были огромные скалистые холмы, и "Вэйджер" несся к ним, подгоняемый западным ветром. Булкли помчался вниз по мачте и по скользкой палубе, чтобы предупредить капитана.

Дешевый немедленно перешел к действиям. " Поднять нос и поставить передний парус!" - крикнул он получеловеческим фигурам , бродившим вокруг. Затем он приказал людям выполнить кливер - развернуть судно, отклонив его нос от ветра. Рулевой (был только один) закрутил двойной штурвал. Нос корабля начал разворачиваться по дуге на ветер, но тут шторм со всей силы накрыл паруса сзади, и корпус судна вздыбился на огромных волнах. Чип с тревогой смотрел на то, как корабль все быстрее и быстрее несется к скалам. Он приказал рулевому продолжать крутить штурвал, а остальным - заняться такелажем. И вот перед тем, как столкновение стало неизбежным, нос корабля развернулся на 180 градусов, и паруса с силой рванулись к противоположному борту, завершив кливер.

Теперь судно Wager шло параллельно береговой линии по траектории, направленной на юг. Однако из-за западного направления ветра "Чип" не мог направить судно дальше в море, и "Вэйджер" тащило к берегу волнами и течениями. Перед ними открылся пейзаж Патагонии, изрезанный и беспорядочный, со скалистыми островками и сверкающими ледниками, с дикими лесами, ползущими по склонам гор, и обрывами, уходящими прямо в океан. Чип и его люди оказались в ловушке в заливе, известном как Golfo de Penas - Залив скорби или, как предпочитают некоторые, Залив боли.

Дешевый думал, что им удастся вырваться, но тут внезапно паруса сорвало прямо с верфей. Видя, как отчаявшиеся люди пытаются закрепить такелаж на форпике, он решил пойти и помочь им, показать, что выход еще есть. Безрассудно, смело, он бросился к носу судна - бык, несущийся навстречу шторму и брызгам. И тут, не удержавшись на волне, он сделал оплошность (одну маленькую оплошность) и начал падать в пропасть. Он провалился в открытый люк и пролетел около шести футов, после чего ударился о дубовую палубу. Удар был настолько сильным, что кость в левом плече сломалась и торчала из подмышки. Бойцы отнесли его в каюту хирурга. " Меня подняли, сильно оглушив и поранив силой падения", - отметил Дешевых. Он хотел встать, чтобы спасти корабль и своих людей, но боль была непреодолимой, и он впервые за долгое время прилег отдохнуть. Хирург, Уолтер Эллиот, дал ему опиум, и на какое-то время Чип успокоился, уплыв в эфир своих снов.

В 4:30 утра 14 мая Байрон, находившийся на палубе, почувствовал в темноте, как "Wager" дрожит. Мичман Кэмпбелл, внезапно став похожим на ребенка, спросил: "Что это? Байрон вгляделся в шторм; он был настолько плотным - " ужасным, не поддающимся описанию", как он выразился, - что он уже не мог разглядеть даже нос корабля. Он подумал, не ослеплен ли "Вэйджер" мощной волной, но удар пришелся под корпус. Он понял, что это была затонувшая скала.

Плотник Камминс, проснувшийся в своей каюте от толчка, пришел к такому же выводу. Он поспешил осмотреть повреждения вместе со своим помощником Джеймсом Митчеллом, который, на этот раз, не был угрюм. Пока Камминс ждал у люка, Митчелл спустился по лестнице в трюм и посветил фонарем на доски. Никакого всплеска воды, - крикнул он. Доски были целы!

Однако, когда волны стали бить по судну, оно подалось вперед и ударилось о камни. Руль разлетелся вдребезги, а якорь весом более двух тонн пробил корпус корабля, оставив в "Вэйджере" зияющую дыру. Корабль начал крениться, переваливаясь все дальше и дальше, и паника охватила всех. Некоторые больные, не выходившие на вахту в течение двух месяцев, пошатываясь, выходили на палубу с почерневшей кожей и налитыми кровью глазами, поднимаясь с одного смертного одра на другой. " В таком ужасном положении, - заметил Байрон, - "Wager" пролежал некоторое время, и каждая душа на борту смотрела на эту минуту как на последнюю".

Очередная горная волна захлестнула судно, и оно понеслось вперед, спотыкаясь на минном поле скал, без руля и с морем, хлынувшим через пробоину. Матрос Митчелл кричал: " Шесть футов воды в трюме!". Офицер доложил, что судно теперь " заполнено водой до самых люков".

Байрон увидел - и, что, возможно, было еще страшнее, услышал - окружающие его волнорезы, громовые волны, сокрушающие все в своих челюстях. Они были вокруг корабля. Где же теперь была эта романтика?

Многие из них готовились к смерти. Некоторые падали на колени, читая молитвы в брызгах. Лейтенант Бейнс отступил с бутылкой спиртного. Другие, по словам Байрона, "лишились всякого чувства, как неодушевленные бревна, и под действием толчков и кренов корабля метались туда-сюда, не предпринимая никаких усилий, чтобы помочь себе". Он добавил: "Столь ужасна была картина пенящихся волнорезов вокруг нас, что один из самых храбрых наших людей не мог не выразить своего ужаса, сказав, что это слишком шокирующее зрелище, чтобы его вынести". Он попытался перекинуться через перила, но его удержали. Другой моряк ходил по палубе, размахивая своей саблей и крича, что он король Англии.

Один из моряков-ветеранов, Джон Джонс, попытался воодушевить людей. " Друзья мои, - кричал он, - давайте не будем унывать: вы никогда раньше не видели корабль среди волнорезов? Давайте попробуем протолкнуть его через них. Давайте, помогите, вот лист, вот скоба, держитесь. Я не сомневаюсь, что мы можем... спасти наши жизни". Его смелость вдохновила нескольких офицеров и членов экипажа, в том числе и Байрона. Одни хватались за канаты, чтобы поставить паруса, другие лихорадочно откачивали и спускали воду. Булкли пытался управлять кораблем, манипулируя парусами: то в одну сторону, то в другую. Даже рулевой, несмотря на неработающее колесо, оставался на своем посту, настаивая на том, что не стоит покидать "Вэйджер", пока он держится на плаву. И, что удивительно, этот всеми забытый корабль продолжал плыть. Истекая водой, оно плыло по заливу Боли - без мачты, без руля, без капитана на квартердеке. Мужчины тихонько подбадривали ее. Ее судьба принадлежала им, и она сражалась изо всех сил, гордо, вызывающе, благородно.

Наконец, она врезалась в нагромождение скал и начала разрываться на части. Две оставшиеся мачты начали падать и были срублены людьми, прежде чем они смогли полностью перевернуть корабль. Бушприт раскололся, лопнули иллюминаторы, выскочили трюмы, разлетелись доски, рухнули каюты, провалились палубы. Вода заливала нижние части корабля, переливаясь из отсека в отсек, заполняя все щели и отверстия. Наверху зашумели крысы. Люди, которые были слишком больны, чтобы покинуть свои гамаки, утонули, не дождавшись спасения. Как писал поэт Лорд Байрон в "Дон Жуане" о тонущем корабле, " произвел сцену, которую люди не скоро забывают", ибо они всегда помнят то, что "разбивает их надежды, или сердца, или головы, или шеи".

Невероятным образом уцелевшее судно "Вэйджер" преподнесло своим обитателям последний подарок. " По счастливой случайности мы застряли между двумя большими скалами", - заметил Джон Байрон. Зажатый между двумя большими скалами, "Вэйджер" не затонул полностью - по крайней мере, пока. Когда Байрон взобрался на высокую точку на развалинах судна, небо прояснилось настолько, что он смог разглядеть за ним волнорезы. Там, окутанный туманом, лежал остров.

Часть третья. КАСТАВАЙС

ГЛАВА 8. Обломки

Морская вода с пузырьками поднималась к хирургической рубке, где неподвижно лежал капитан Дэвид Чип. Находясь в этой каюте с момента ранения, он не был свидетелем столкновения, но он узнал громкий скребущий звук, которого боится каждый командир - скрежет корпуса о камни. И он понял, что "Вэйджер", судно из его прожорливых мечтаний, потеряно. Если он выживет, то предстанет перед военным трибуналом, который должен будет определить, не посадил ли он корабль Его Величества на мель из-за " умысла, небрежности или других недостатков". Будет ли он признан виновным - виновным в глазах суда, виновным в глазах Энсона, виновным в глазах самого себя - в том, что потерпел крушение первого военного корабля под его командованием и тем самым завершил свою военно-морскую карьеру? Почему лейтенант не предупредил его об опасности раньше? Почему хирург вырубил его опиумом - " , вопреки моим сведениям, - настаивал Чип, - сказав мне, что это всего лишь средство от лихорадки"?

Когда неиссякаемая армия волн продолжала свое наступление, он почувствовал, как оставшийся остов "Уэйгера" бьется о камни, издавая предсмертный хрип. Булкли вспоминал: " Мы с каждым мгновением ожидали, что корабль расколется", и сильные толчки "потрясли всех, кто находился на борту". Кость в плече Чипа была вправлена в ходе почти трехчасовой операции, но он все еще испытывал сильную боль.

Вскоре к дверям каюты хирурга подошли Байрон и Кэмпбелл - капающие капли, призрачные фигуры, казалось, из другого мира. Мичманы рассказали Чипу о случившемся и поведали ему об острове. С расстояния примерно одного мушкетного выстрела он оказался болотистым, бесплодным, занесенным бурей, с зарослями кустарника и горами, возвышающимися в непроглядной мгле. По словам Байрона, на острове не было " признаков культуры". Но он давал возможность спастись: " Теперь мы не думали ни о чем, кроме спасения жизни".

Чип приказал им немедленно развернуть четыре судна, которые были привязаны к палубе: тридцатишестифутовый баркас, двадцатипятифутовый куттер, двадцатичетырехфутовый баркас и восемнадцатифутовый ял. " Идите и спасите всех больных", - приказал он.

Байрон и Кэмпбелл умоляли Чипа сесть с ними на транспортное судно. Но он твердо решил следовать морскому кодексу: капитан должен последним покинуть тонущий корабль, даже если это означает пойти на дно вместе с ним. " Не обращайте на меня внимания", - настаивал он. Матрос Джон Джонс также попытался уговорить капитана покинуть судно. По словам Джонса, Чип ответил, что " если жизнь людей будет спасена, то его собственная не имеет никакого значения".

Байрон был потрясен храбростью Чипа: " Он отдавал приказы с таким хладнокровием, как никогда раньше". И все же в его решимости было что-то нервирующее, словно он верил, что только в смерти сможет вернуть себе свою честь.

Вода продолжала ползти вверх, хлюпая и булькая. Было слышно, как мужчины и мальчики карабкаются по палубе, и этот ужасный, тошнотворный звук скрежета дерева по камням.

Джон Балкли попытался помочь спустить шлюпки, но мачт, с которых их можно было бы поднять, уже не было, и некогда слаженная команда превратилась в хаос. Большинство людей не умели плавать и находились в мрачном раздумье: прыгать в воду и пытаться добраться до берега или оставаться на месте, пока корабль распадается на части?

Баркас - самый большой, самый тяжелый и самый необходимый из транспортных судов - был разбит и погребен под обломками. Но мужчины поняли, что более легкую баржу можно перетащить через палубу. Давай, давай! Хватаемся за борт и отталкиваемся! Сейчас или никогда. Булкли вместе с несколькими сильными матросами подняли баржу за борт и с помощью канатов спустили ее в море. Люди стали протискиваться на борт, толкаться, пихаться, и несколько человек прыгнули внутрь, едва не опрокинув баржу. Балкли наблюдал за тем, как люди гребли по волнам, сквозь туман и скалы, пока не достигли пляжа на углу острова. Это была первая твердая земля, которой они коснулись за два с половиной месяца, и они рухнули на землю.

Вернувшись на "Вэйджер", Балкли ждал, что кто-нибудь из них вернется с баржей. Никто не вернулся. Шел сильный дождь, и ветер теперь дул с севера, поднимая бушующее море. Палуба затряслась, Булкили и остальные вздрогнули так, как может взволновать только перспектива смерти, и в конце концов им удалось спустить ял и куттер на воду. Самых больных переправили первыми. Двадцатипятилетний комендор Томас Харви, отвечавший за снабжение судна провизией, проследил за тем, чтобы команда захватила все, что могла. Среди них было несколько фунтов муки, спрятанных в нечищеной табачной сумке, оружие и боеприпасы, кухонная и пищевая утварь, компас, карты и хроники первых исследователей для навигации, аптечка и Библия.

Через несколько часов большая часть компании была эвакуирована, но помощник плотника Митчелл, в глазах которого всегда читался убийственный блеск, отказался уходить, как и около десятка его товарищей. К ним присоединился боцман Кинг, тот самый офицер, который должен был следить за дисциплиной. Эта группа стала вскрывать бочки со спиртным и предаваться разгулу, предпочитая, как казалось, умереть в последней оргии веселья. " У нас на корабле было несколько человек, настолько не думающих о своей опасности, настолько глупых и нечувствительных к своему несчастью, - вспоминал Балкли, - что они впали в самое буйное бесчинство и беспорядок".

Перед тем как покинуть судно, Булкли попытался достать некоторые из судовых журналов . Журналы должны были сохраняться после кораблекрушения, чтобы впоследствии Адмиралтейство могло определить возможную вину не только капитана, но и лейтенанта, капитана и других офицеров. Булкли был потрясен, обнаружив, что многие записи "Уэйгера" исчезли или были уничтожены, причем не случайно. " У нас есть все основания предполагать, что для их уничтожения был нанят некто, - вспоминал он. Кто-то, будь то штурман или, возможно, даже более высокопоставленный офицер, хотел скрыть свои действия от посторонних глаз".

Джон Байрон надеялся собрать часть своей одежды, прежде чем покинуть корабль. Он спустился под воду и стал пробираться сквозь мусор, пока вокруг него поднималась вода. Мимо проплывали остатки его старого дома - стулья, столы, свечи, письма, сувениры, а также тела погибших. По мере того как он погружался все глубже, корпус судна прогибался, и вода хлынула внутрь. " Я был вынужден снова подняться на квартердек, не спасая ни одной тряпки, кроме той, что была на спине", - отметил он.

Несмотря на опасность, он решил вернуться за капитаном Чипом и вместе с несколькими офицерами пробился сквозь водный поток, пока не добрался до хижины хирурга. Байрон и остальные умоляли Чипа пойти с ними.

Он поинтересовался, все ли остальные люди были переправлены. Да, - ответили ему, - за исключением небольшой банды, которая намеревалась остаться. Дешевый сказал, что будет ждать. Но после того, как они поклялись, что сделали все возможное, чтобы убрать этих сумасшедших, и больше ничего сделать нельзя, Дешевый, наконец, нехотя поднялся с кровати. Опираясь на трость, он с трудом пошел, и пока Байрон и несколько человек поддерживали его, другие отнесли его морской сундук, в котором, среди немногих вещей, лежало письмо от Энсона с назначением его капитаном "Вэйджера". " Мы помогли ему сесть в лодку, - вспоминал Кэмпбелл, - и доставили на берег".

Под холодным, пронизывающим дождем они сгрудились на берегу. По подсчетам Дешевого, из первоначального состава "Вэйджера", насчитывавшего около 250 мужчин и мальчиков, в живых осталось 145 человек. Это были изможденные, больные, скудно одетые люди, которые выглядели так, словно потерпели кораблекрушение целую вечность назад. Среди них были семнадцатилетний Байрон и Булкли, бесхребетный лейтенант Бейнс, надменный мичман Кэмпбелл, товарищи Байрона - Козенс, который не мог оторваться от бутылки, и Айзек Моррис, искусный плотник Камминс, кошелек Харви, молодой, сильный хирург Эллиот, которого Чип, несмотря на вспышки гнева из-за опиума, считал другом, и бывалый моряк Джонс. Были также мастер Кларк и его сын, восьмидесятилетний повар и двенадцатилетний мальчик, свободный чернокожий матрос Джон Дак и верный стюард Чипа Питер Пластоу. Многие морские пехотинцы погибли, но их капитан Роберт Пембертон выжил, как и его лейтенант Томас Гамильтон, который был одним из ближайших союзников Чипа. На острове также лежало несколько инвалидов.

Чип не знал, где именно находится он и его люди, и что скрывается вокруг них. Было крайне сомнительно, что какие-либо европейские корабли пройдут достаточно близко к острову, чтобы заметить их. Они были отрезаны, потеряны. " "Естественно думать, что для людей, которым грозила гибель от кораблекрушения, выход на сушу был высшим достижением их желаний, - писал Байрон, добавляя: - Это было великое и милосердное избавление от немедленной гибели; но потом нам пришлось бороться с сыростью, холодом и голодом, и ни от одного из этих зол не было видимого средства". Чип считал, что единственным способом снова увидеть Англию является сохранение целостности корабля. Ему уже приходилось сталкиваться с тем, что на непотопляемой части затонувшего корабля осталась группа пьяниц... И неужели люди на берегу смотрели на него по-другому? Винили ли они его в том, что он оказался на берегу?

Быстро наступала ночь, и становилось все холоднее. Тонкая полоска пляжа не защищала от пронизывающего ветра и дождя. Хотя Байрон и его спутники были " слабы, оцепеневшие и почти беспомощные", они приложили все усилия, чтобы найти укрытие. Они тащились вглубь острова по спутавшейся болотной траве, а затем поднимались на крутые холмы, заросшие деревьями, которые постоянно сгибались от ветра, такие же сгорбленные и избитые, как и сами путешественники.

Пройдя небольшое расстояние, Байрон заметил среди леса куполообразное строение. Оно было покрыто кустарником и имело отверстие в передней части, около 10 футов в поперечнике и 6 футов в высоту. Это было что-то вроде жилища, которое Байрон назвал вигвамом. Он осмотрелся. Никаких следов обитателей, но они должны быть где-то здесь, либо на острове, либо на материке. Внутри укрытия находилось несколько копий и другое оружие, и мужчины опасались, что с наступлением темноты они попадут в засаду. " Неизвестность их силы и расположения вселяла тревогу в наше воображение и держала нас в постоянном беспокойстве", - отметил Байрон.

Несколько человек втиснулись в убежище, пытаясь укрыться от шторма, и освободили место для капитана Чипа, которому пришлось помочь войти внутрь. В таком состоянии он " наверняка погиб бы, если бы не было такого убежища", - писал Кэмпбелл.

Места для Байрона не нашлось, и он вместе с большинством остальных лег в грязь. Звезды, которые когда-то указывали им путь через море, были закрыты тучами, и Байрон оказался в полной темноте, слушая шум прибоя, толчки ветвей и стоны больных.

Штормило всю ночь. К утру шторм продолжался, а он не спал. Несмотря на то, что он и все остальные участники шторма промокли и наполовину замерзли, они заставили себя подняться на ноги - за исключением одного из инвалидов и еще двух больных мужчин, которые спали рядом с Байроном. Их ничто не разбудило, и Байрона осенило, что они мертвы.

У берега Чип опирался на трость. Над морем висел туман, окутывая его и его людей серой пеленой. Сквозь туман он мог различить остатки "Вэйджера", все еще зажатые между скалами, - гротескное напоминание о том, что с ними произошло. Было очевидно, что Кинг, Митчелл и другие отступники, отказавшиеся покинуть корабль, скоро утонут. Решив спасти их, Чип отправил молодого Кэмпбелла с небольшим отрядом за ними на яле.

Кэмпбелл отправился в путь и, поднявшись на борт "Вэйджера", был ошеломлен царившим там бедламом. Митчелл и его банда при поддержке боцмана Кинга захватили то, что осталось от корабля, и пиратствовали на обломках, как выжившие после апокалипсиса. " "Одни пели псалмы, - отмечал Кэмпбелл, - другие дрались, третьи ругались, четвертые валялись пьяными на палубе". Несколько опьяневших упали в воду и утонули, а их трупы были разбросаны среди веселящихся, вместе с пустыми бочками из-под спиртного и обломками корабля.

Кэмпбелл заметил бочку с порохом и отправился ее спасать. Но двое матросов, озлобленные тем, что он плохо обращался с ними во время плавания, набросились на него с криками: " Будь ты проклят!". Третий моряк бросился на него со штыком, лезвие которого сверкало. Кэмпбелл бежал со своим отрядом, оставив отступников на обреченном корабле.

Вечером, когда Чип находился в убежище, его разбудил взрыв, который был настолько громким, что перекликался с воем ветра. Вдруг прямо над его крышей с визгом пронесся металлический шар, который врезался в окружающие деревья и впился в землю. Затем последовал еще один взрыв - вспышка света, прорвавшаяся сквозь темноту. Чип понял, что люди на затонувшем судне, опасаясь, что оно вот-вот полностью затонет, стреляют из пушки на квартердеке - сигнал к тому, что они готовы сойти на берег.

Отставшие были успешно извлечены. Когда они шествовали на остров, Дешевых обратил внимание на их внешний вид. Поверх просмоленных брюк и клетчатых рубашек на них была одежда из тончайшего шелка и кружев, которую они стащили из брошенных офицерами морских сундуков.

Поскольку Кинг был боцманом, Чип считал его самым ответственным, и, пока остальные кастамайзеры смотрели на него, Чип шагнул к нему. Кинг в своем царственном наряде вел себя как верховный лорд. Левая рука Чэпа хромала, но правой он поднял трость и с такой яростью ударил Кинга, что грузный боцман рухнул на землю. Дешевый проклял его как негодяя. Затем он заставил Кинга и остальных, включая Митчелла, снять одежду с офицеров, пока они не стали выглядеть, по выражению Булкли, " как банда перевезенных преступников". Чип дал понять, что он по-прежнему их капитан.

ГЛАВА 9. Зверь

Байрон был голоден. За несколько дней, прошедших с тех пор, как его и его спутников выбросило на остров, они практически ничего не ели. " Большинство из нас постились" сорок восемь часов, - писал Байрон, а некоторые и того дольше. На суше они не встретили ни одного животного, на которое можно было бы поохотиться, - даже крысы. Что еще более удивительно, возможно, из-за сильного волнения, в водах у берега, казалось, не было рыбы. " Само море, - писал Байрон, - оказалось почти таким же бесплодным, как и суша". Наконец, кто-то подстрелил чайку, и капитан Чип приказал разделить ее между членами группы.

Мужчины собирали ветки, отбивали кусочки кремня и металла из ящика, пытаясь разжечь сырое дерево. Наконец, пламя взметнулось вверх, дым закружился на ветру. Старый повар Томас Маклин снял с птицы кожу и сварил ее в большом котле, добавив немного муки, чтобы получился густой суп. Паровые порции, как священные подношения, были разложены в несколько сохранившихся деревянных мисок.

Байрон наслаждался своей долей. Однако через несколько минут его и его спутников, по словам Байрона, " охватила мучительная тошнота в животе" и "сильная рвота". Мука была заражена. Люди были еще более истощены, чем раньше, и обнаружили, что климат здесь отличается почти непрерывными штормами. Британский капитан, проплывавший мимо острова почти столетие спустя, отмечал, как свирепые шквалы обрушиваются на него из постоянно надвигающихся туч , окутавших окружающие одинокие вершины, и называл это место " , где душа человека умирает в нем".

Как ни голодны были Байрон и его спутники, они боялись заходить далеко - их страх усиливался укоренившимися предрассудками. " Будучи твердо уверенными в том, что дикари удалились от нас на небольшое расстояние и ждут, когда мы разделимся, наши партии не совершали... никаких больших экскурсий", - отмечал Байрон.

В основном, каставары держались вдоль берега, ограниченного сочными лугами и крутыми холмами, поросшими густым колючим лесом. На юго-западе возвышалась небольшая гора, а на севере и востоке - более устрашающие пики, в том числе один, возвышавшийся на две тысячи футов, с плоской вершиной и поднимавшимися от нее парами, как от дымящегося вулкана.

Мужчины собирали на берегу мидии и улитки. На берег начали выбрасывать мусор с затонувшего судна: куски палуб, обрубок грот-мачты, цепную помпу, лафет, колокол. Байрон копался в мусоре, выискивая что-нибудь полезное. Из затонувшего корабля извлекли несколько трупов, и он отшатнулся от этих " отвратительных зрелищ". Но среди них лежало нечто, показавшееся ему неожиданно более ценным, чем сам галеон: деревянный бочонок, наполненный соленой говядиной.

17 мая, через три дня после кораблекрушения, канонир Джон Булкли попробовал несколько кусочков мяса. В своем дневнике он отметил, что скоро наступит Пятидесятница - седьмое воскресенье после Пасхи, когда христиане отмечают момент явления Святого Духа во время праздника урожая. Как сказано в Писании, в этот день "всякий, кто призовет имя Господне, спасется".

У Балкли, как и у большинства других людей, не было крова - он ел, спал и сидел на корточках под открытым небом. " Дождь лил так сильно, что это едва не стоило нам жизни", - писал он. Байрон, в свою очередь, опасался, что без укрытия нам будет " невозможно долго прожить". Температура держалась около нуля, а ледяные океанские ветры и постоянная сырость делали холод таким, что он проникал под одежду, синел на губах и заставлял стучать зубы. Такой холод убивал.

У Балкли возникла идея. Он попросил Камминса и нескольких самых крепких моряков помочь ему подтащить куттер к берегу, перевернуть его и подпереть килем вверх - цель, как писал Балкли, заключалась в том, чтобы " соорудить нечто похожее на дом".

Он и его друзья собрались в сухом убежище. Заметив бесцельно бродящего Байрона, Булкли приветствовал его. Когда пулеметчик собрал людей вместе, помогая им, они были ему благодарны. Он развел костер - эту искру цивилизации, и они столпились вокруг пламени, пытаясь согреться. Байрон в своем дневнике описал, как он снимал мокрую одежду, выжимал ее и вычесывал вшей, а затем снова надевал.

Мужчины обдумывали свое положение. Хотя Чип и наказал перебежчиков, они оставались источником беспокойства, особенно Митчелл. А в компании Балкли все чаще слышался " ропот и недовольство" в адрес капитана. Они винили его в своих бедах и задавались вопросом, что он делает для их спасения.

В отсутствие коммодора Энсона, который мог бы руководить ими, писал Булкли, " все стало приобретать новый облик". Среди людей, которые теперь уже не были беспрекословно послушны, царили "всеобщий беспорядок и смятение". В британском флоте волонтеры и наемные моряки переставали получать зарплату после списания корабля, и, как утверждали двое из каставеев, потеря "пари" означала, что для большинства из них заработок, скорее всего, прекратился: они страдали ни за что. Разве они не имели права быть " своими собственными хозяевами и не подчиняться командованию"?

Булкли в своем дневнике записал некоторые из жалоб на "Дешели". Если бы капитан посоветовался со своими офицерами в море, - писал он, - мы, возможно, избежали бы нашего нынешнего несчастного положения". Однако Булкли старался открыто не вставать на сторону агитаторов, отмечая, что он " всегда действовал, повинуясь командованию". Многие из недовольных по-прежнему тяготели к нему. Он доказал свои способности во время плавания (не он ли умолял капитана повернуть?), и теперь казался самым сердечным среди них. Он даже предоставил им кров. В своем дневнике Балкли записал строчку из поэта Джона Драйдена:

Ясность ума и мужество в беде,

Для достижения успеха больше, чем армии.

Булкли понимал, что без дополнительных источников пищи никто из них долго не протянет. Он попытался определить местоположение группы, используя звездную карту и мертвый отсчет. По его расчетам, они оказались на мели у чилийского побережья Патагонии, примерно на 47 градусе южной широты и 81:40 градусе западной долготы. Но у него не было никакого представления об острове. Была ли остальная часть острова столь же неблагоприятна для жизни человека? Учитывая, что горы заслоняли то, что лежало на востоке, некоторые из каставаров задались вопросом, не находятся ли они на материке. Это было надуманно. Но то, что этот вопрос вообще возник, подчеркивало, что они так же изголодались по знаниям, как и по еде. Им требовалось и то, и другое, если Булкли хотел найти путь назад к жене и пятерым детям.

Буря на мгновение стихла, и Балкли увидел чужое солнце. Зарядив мушкет, он отправился с отрядом на разведку. Байрон отправился с другой вооруженной группой, настаивая на том, что у них нет другого выхода, кроме как выяснить, есть ли за береговой линией хоть какая-то еда.

Земля была болотистой, и ноги тонули, когда они пробирались по лугам и лесистым склонам холмов. Они карабкались по гниющим стволам, вывороченным ветром, а живые и мертвые деревья стояли так плотно друг к другу, что это было похоже на марш через живую изгородь. Корни и ползучие растения опутывали ноги, колючки рвали кожу.

Байрон, прокладывая проход голыми руками, вскоре выбился из сил, хотя и не переставал удивляться необычному растительному миру. " Здешняя древесина, - писал он, - в основном ароматическая: железное дерево, древесина очень насыщенного красного оттенка, и еще одна, очень яркая желтая". В глубине острова он не видел много птиц. Были замечены вальдшнепы и колибри, несколько шипохвостых раядито и, по его словам, " большая разновидность малиновки красногрудой", которая оказалась длиннохвостым луговым жаворонком. По его словам, кроме морских птиц и грифов, это были " единственные пернатые обитатели". (Британский капитан, обследовавший остров почти столетие спустя, писал: " Как бы в довершение уныния и полного запустения места, даже птицы, казалось, избегали его окрестностей").

Однажды, когда Байрон находился вдали от своих спутников, он заметил сидящего на вершине холма стервятника с лысой и непристойной головой. Байрон подкрался к нему, стараясь не издавать ни звука, чтобы не шуршать листвой и не хрустеть колючками под ногами. Он уже прицелился в мушкет, как вдруг услышал неподалеку громкое рычание. И снова - совершенно незнакомый звук. Он бросился бежать. " Лес был настолько мрачен, что я ничего не видел, - заметил он, - но когда я отходил, этот звук преследовал меня". Сжимая в руках мушкет, он продирался сквозь когтистые ветки, пока не добрался до остальных членов своей группы. Некоторые из них утверждали, что не только слышали рычание, но и видели " очень крупного зверя". Возможно, это был лишь плод их воображения, поскольку их разум, как и тело, разрушался от голода. А может быть, как теперь считал Байрон и многие моряки, зверь был где-то рядом и преследовал их.

Через некоторое время они отказались от попыток пересечь остров - он был слишком непроходим. Единственное пропитание, которое удалось добыть, - это пара вальдшнепов, которых они подстрелили, и немного дикого сельдерея. " Что касается пищи, то на этом острове ее нет", - заключил Булкли. Байрон считал, что окружающая среда " скудна и не имеет аналогов ни в одной части земного шара, так как не дает ни плодов, ни зерна, ни даже кореньев для пропитания человека".

Байрон и несколько его спутников поднялись на небольшую гору, возвышавшуюся над их лагерем, в надежде хотя бы получше разглядеть , где они находятся. Гора была настолько крутой, что в ее склоне пришлось вырубать ступени. Когда Байрон добрался до вершины и вдохнул разреженный воздух, вид открылся потрясающий. Не оставалось сомнений, что они находятся на острове. Он простирался примерно на две мили с юго-запада на северо-восток и почти на четыре мили с юго-востока на северо-запад, где был разбит лагерь.

Во все стороны от Байрона простиралась еще более дикая местность: далекая, непроходимая и леденящая душу красота. На юге виднелся еще один пустынный остров, а на востоке, вдалеке, виднелась череда ледяных вершин - это были Анды на материке. Осмотрев остров, на котором сел на мель "Уэгер", он заметил, что со всех сторон его омывает дикое, бурлящее море - " , - сказал он, - такие мрачные волнорезы, которые отбили бы охоту у самых смелых предпринимать попытки на маленьких лодках". Казалось, что спасения нет.

ГЛАВА 10. Наш новый город

Из жилища туземцев вышел капитан Дэвид Чип с пистолетом. Мужчины продолжали смотреть на него с сомнением, как будто узнали о нем какую-то тайну. Не прошло и недели пребывания на острове, а он уже рисковал потерять их доверие, поскольку они осознали всю тяжесть своего положения. Три лодки не только не могли выдержать длительного путешествия, но и были слишком малы, чтобы перевезти большую часть оставшихся на острове людей. И даже если бы они нашли инструменты и материалы для постройки более крупного судна, на это ушли бы месяцы. Они застряли здесь на обозримое будущее, приближалась зима, а у них уже проявлялись признаки физического и психологического истощения.

Дешевые знали, что единство имеет первостепенное значение для их выживания, интуитивно понимая принцип, который впоследствии будет доказан наукой. В 1945 году в ходе одного из наиболее полных современных исследований лишений человека, известного как Миннесотский эксперимент по голоданию , ученые оценили влияние голода на группу людей. В течение полугода 36 добровольцев-мужчин, все из которых были одинокими, здоровыми пацифистами, демонстрировавшими умение ладить с окружающими, получали вдвое меньше калорий. Мужчины потеряли силу и выносливость - каждый сбросил примерно четверть своей массы, стали раздражительными, подавленными, неспособными сосредоточиться. Многие из добровольцев надеялись, что самоотречение приведет их, подобно монахам, к более глубокой духовности, но вместо этого они стали потворствовать друг другу, воровать еду и ссориться. " Скольких людей я обидел своим равнодушием, брюзжанием, властной тягой к еде?" - писал один из испытуемых. Другой испытуемый кричал: " Я покончу с собой", а затем повернулся к одному из ученых и сказал: "Я убью тебя". Этот человек также фантазировал о каннибализме, и его пришлось отстранить от участия в эксперименте. В отчете, обобщающем результаты исследования, отмечалось, что добровольцы были потрясены тем, " насколько тонкими оказались их моральные и социальные шкуры".

На острове Уэйджер каставоиды, и без того истощенные путешествием, получали гораздо меньше калорий, чем участники эксперимента, и испытывали гораздо большие страдания: ничто в их окружении не контролировалось. Капитан Чип, больной и ковыляющий, должен был справляться со своими собственными мучениями. И все же он доминировал. Он ненавидел советоваться с другими офицерами, а тут нельзя было терять времени. И он начал разрабатывать план по созданию форпоста в этой глуши, чтобы заложить семена Британской империи. Чтобы не скатиться в гоббсовское государство, где " каждый против каждого", Чип считал, что каставеям нужны обязательные правила и жесткие структуры, а также командир.

Чип собрал всех и ознакомил с Военным уставом, напомнив, что правила все еще действуют на суше, особенно те, которые запрещают любые " мятежные собрания... действия, замыслы" - под "страхом смерти". Бойцы должны были сплотиться, каждый выполнял поставленные перед ним задачи стойко и мужественно; они все еще были частью этого человеческого механизма, точно исполняющего волю капитана.

Учитывая потенциальную угрозу на острове и нехватку продовольствия, Чип решил, что его люди должны спасти обломки судна Wager, где несколько сегментов квартердека и фордека все еще находились над водой. " Первой моей заботой было обеспечить себя хорошим количеством оружия, боеприпасов и провизии", - писал он в своем отчете.

Он начал собирать команду для раскопок. Для этой опасной миссии он выбрал наводчика Джона Балкли, хотя считал его спорным матросом, так называемым морским адвокатом, который всегда был готов настаивать на том, что он знает все лучше своих начальников. После кораблекрушения Булкли казался самодовольным независимым, он построил себе отличную каюту и держал себя с другими людьми. Но, в отличие от лейтенанта Бейнса, Балкли был яростным работником - он выжил, и другие члены команды раскопок будут работать лучше под его руководством. Чип также отправил с ним мичмана Джона Байрона, который верно служил ему во время плавания и помог спастись с тонущего корабля.

Пока Чеп наблюдал за происходящим, Булкли, Байрон и небольшая команда новобранцев отправились в лодке; теперь благополучие всей группы было в их руках. Пока они гребли рядом с обломками "Вэйджера", их швыряло волнами. Когда лодка была прикреплена к кораблю, они перебрались на обломки, ползая по выщербленной палубе и треснувшим балкам, которые продолжали разрушаться даже тогда, когда люди сидели на них.

Пробираясь вдоль затонувших развалин, исследователи видели внизу, в воде, трупы своих соотечественников, плавающих между палубами; один неверный шаг - и они окажутся вместе с ними. " Трудности, с которыми нам пришлось столкнуться во время этих посещений затонувшего судна, не поддаются описанию, - писал Байрон.

Обнаружив среди обломков несколько бочек, они зацепили их лассом и перенесли на лодку. " Нашли несколько бочек с вином и бренди", - с волнением отмечал Булкли. В какой-то момент он добрался до капитанской кладовой и открыл дверь: " Вытащил несколько бочек с ромом и вином и доставил их на берег".

Вскоре Чип направил на раскопки дополнительные партии. " По приказу капитана мы каждый день работали на затонувшем судне, за исключением тех случаев, когда погода не позволяла", - писал мичман Кэмпбелл. Все три шлюпки были задействованы. Дешевых понимал, что каставерам необходимо спасти как можно больше, пока затонувшее судно не погрузилось в воду полностью.

Они пытались проникнуть глубже в корпус, в затопленные камеры. Просачивающаяся вода скапливалась вокруг них, когда они продирались сквозь слои обломков, как корабельные черви, прогрызающие корпус. Многочасовой труд зачастую не приносил ничего ценного. В конце концов, они проникли в часть трюма и извлекли оттуда десять бочек с мукой, бочку с горохом, несколько бочек с говядиной и свининой, контейнер с овсянкой и еще несколько бочек с бренди и вином. Они также извлекли холст, плотницкие инструменты и гвозди, которые, как отметил Кэмпбелл, " в нашем положении были бесконечно полезны". И это еще не все: несколько сундуков с восковыми свечами, тюки ткани, чулки, обувь и несколько часов.

Тем временем корпус судна все больше распадался на части - " взорвался", как выразился Булкли. А поскольку карабкаться по обломкам становилось все опаснее, и из моря торчало лишь несколько прогнивших досок, люди придумали новую стратегию: они закрепили крюки на длинных деревянных палках и, перебираясь через борт, пытались вслепую выловить дополнительные припасы.

На берегу Дешевый установил у своего жилища палатку, в которой хранилась вся провизия. Как и на "Вэйджере", он опирался на строгую иерархию офицеров и старшин, чтобы обеспечить выполнение своих указов. Но, несмотря на постоянную угрозу бунта, он доверял прежде всего внутреннему кругу союзников - структуре внутри структуры, в которую входили лейтенант морской пехоты Гамильтон, хирург Эллиот и кошелек Харви.

Чип также обеспечил сохранность всего оружия и боеприпасов в палатке магазина; без его разрешения никто не имел к ним доступа. Капитан всегда носил с собой пистолет, и он разрешил это делать Гамильтону, Эллиоту и Харви. Сверкая оружием, они встречали транспортные суда, когда те подходили к берегу, следили за тем, чтобы все было перенесено в палатку и зарегистрировано в казначейской бухгалтерии. Воровства не должно быть - еще один пункт "Ты не должен" в Воинском уставе.

Чип обнаружил, что порой Булкли раздражает все эти правила и предписания. В ночи, когда не было луны, канонир хотел продолжить добычу затонувшего корабля вместе со своими друзьями, но Чэп запретил ему это делать из-за риска кражи. Булкли жаловался в своем дневнике на Чипа и его окружение: " Они так остерегались хищений, что не позволяли лодкам уходить и работать ночью .... Из-за этого мы упустили несколько возможностей достать провизию и другие полезные вещи, в которых мы вскоре будем очень нуждаться".

Несмотря на такую напряженность, после недели пребывания на острове в целом появилось новое чувство цели. Чтобы сэкономить пайки, Чип выдавал их экономно, по выражению Байрона, " самым бережливым образом". В те удачные дни, когда Чип мог предложить кастаньетам мясо, кусок, обычно рассчитанный на одного человека, делился на троих. Но и это было больше, чем то, чем питались мужчины с тех пор, как осиротели на острове. " Наши желудки стали приятными и изящными", - писал Булкли. Периодически Чип мог подбадривать группу порциями вина или бренди.

Хотя помощник плотника Митчелл и его товарищи продолжали конфликтовать, открытое бунтарство поутихло; даже боцман Кинг стал держаться от них на расстоянии. Дешевый, чья неуверенность в себе могла привести к внезапным вспышкам, также казался более спокойным. А вскоре он и его люди получили необъяснимое благословение: их цинга стала излечиваться, сами того не подозревая, диким сельдереем, произрастающим на острове.

Кэмпбелл писал, что все это время Чип " выражал величайшую заботу о безопасности людей", добавляя: " Если бы не капитан, многие бы погибли".

По мнению Байрона, все кастаньеты были похожи на Робинзона Крузо, изобретательно добывавшего себе пропитание. Однажды они обнаружили новый источник питания: длинные и узкие морские водоросли, которые они соскребали со скал. Если варить их в воде около двух часов, получалось то, что Булкли считал " хорошей и полезной пищей". В других случаях Байрон и его спутники смешивали водоросли с мукой и обжаривали их на сале от свечей, называя хрустящую массу "пирожками" (slaugh cakes). Кэмпбелл отметил: "Однажды вечером я имел честь пообедать с Чипом", добавив: "Мы ели пирог из водорослей его приготовления, лучший из всех, что я ел на острове". (Кэмпбелл все еще был поражен видом того, что его командир довольствуется подобной пищей: " Этим бедным продуктом был вынужден довольствоваться даже капитан!").

Несмотря на то, что кастапо отчаянно пытались охотиться на черношейных бакланов, белохвостых буревестников и других водных птиц, манящих на скалы в море, добраться до них не было никакой возможности, так как лодки были заняты разработкой затонувшего судна. Даже тех, кто умел плавать, отпугивал прибой и температура воды, которая в это время года часто достигала сорока градусов. Если бы они все равно нырнули, то вскоре получили бы переохлаждение, а при их тонком теле смерть могла наступить в течение часа. Некоторые из них, не желая отказываться от охоты на птиц, собирали все подручные материалы и сколачивали самодельные миниатюрные плоты. К ним относились, как писал Булкли, " панты, лодки-бочки, кожаные лодки и т.п.".

Тридцатилетний моряк по имени Ричард Фиппс импровизировал плот, разбив большую бочку, затем взял часть деревянной оболочки и привязал ее веревкой к паре бревен. Хотя он плохо плавал, но смело отправился, по словам Байрона, " в поисках приключений на этом необычном и оригинальном судне". С разрешения Чипа он взял с собой ружье, и всякий раз, завидев птицу, как можно лучше держался на волнах, задерживал дыхание и стрелял. После некоторого успеха он стал пробираться дальше вдоль побережья, обследуя новые территории.

Однажды ночью он не вернулся. После того как он не вернулся и на следующий день, Байрон и остальные путешественники оплакивали потерю еще одного товарища.

На следующий день другой моряк, не унывая, отправился на своем плоту на охоту. Приблизившись к скалистому островку, он заметил крупное животное. Он подошел ближе, приготовив ружье. Это был Фиппс! Его судно опрокинуло волной, и он только успел вскарабкаться на скалу, где и застрял, дрожа и голодая, - кастамайзер из кастамайзеров.

После того как Фиппс был возвращен в лагерь, он сразу же приступил к строительству нового, более прочного судна. На этот раз он взял бычью шкуру, которая использовалась на Вэйджере для просеивания пороха, и обмотал ее вокруг нескольких согнутых деревянных шестов, получив подходящее каноэ. И снова отправился в путь.

Байрон с двумя друзьями сконструировал собственное опасное судно - плоскодонный плот, который они приводили в движение с помощью шеста. Когда они не занимались поисками затонувшего судна, то отправлялись на экскурсии. Байрон изучал увиденных им морских птиц, в том числе пароходную утку , которая имела короткие крылья и большие перепончатые лапы, а также издавала храп, когда чистила перья по ночам. Он считал эту утку птичьим эквивалентом скаковой лошади из-за " скорости, с которой она перемещается по поверхности воды, как бы наполовину летая, наполовину бегая".

Однажды, когда Байрон и два его друга отправились в далекое путешествие на плоту, их застал шквал. Они укрылись на выступающей скале, но, вытаскивая свое судно из воды, потеряли его. Байрон не умел хорошо плавать и смотрел, как уплывает их спасательный круг. Но один из мужчин нырнул в воду и вытащил его; не обошлось и без галантных поступков.

В этих плаваниях каставерам не удавалось поймать много птиц, но они радовались тем немногим, которые им удавалось поймать, а Байрон удивлялся тому, что их гордый флот патрулирует прибрежные воды.

Джон Балкли был на задании. Вместе с плотником Камминсом и еще несколькими крепкими друзьями он начал собирать ветки; на ровном месте в лагере они скрепили их в удлиненный скелетный каркас. Затем собрали в лесу листья и тростник и обложили ими наружные стены, дополнительно утеплив их кусочками шерсти, взятой с затонувшего судна. Используя полоски парусины в качестве занавесок, они разделили пространство на четырнадцать кают, или, как их назвал Булкли, "кают-компаний". И вуаля! Они построили жилище, которое по размерам превосходило капитанский дом. " Это богатый дом, и в некоторых частях света за него можно было бы купить неплохое поместье", - писал Балкли. "Учитывая, где мы находимся, лучшего жилища и желать нельзя".

Внутри деревянные доски служили столами, а бочки - стульями. У Балкли была отдельная спальная комната, а также место у камина, где он мог читать свою заветную книгу "Образец христианина: или трактат о подражании Иисусу Христу", которую он спас с корабля. " Провидение сделало ее средством моего утешения", - отметил он. Кроме того, теперь у него было сухое убежище, где он мог регулярно писать в дневнике - ритуал, который поддерживал его ум в тонусе и сохранял часть его прежнего "я" от разрушающегося мира. Кроме того, он обнаружил разорванный в клочья вахтенный журнал капитана Кларка - еще один признак того, что кто-то решил уничтожить свидетельства человеческих ошибок, которые могли привести к крушению. Булкли поклялся быть очень " внимательным при записи каждого дня", чтобы обеспечить "верную связь фактов".

В это же время другие путешественники строили свои " нерегулярные жилища", как назвал их Байрон. Здесь были и палатки, и навесы, и крытые соломой хижины, но ни одна из них не была такой большой, как у Булкли.

Возможно, из соображений соблюдения давно сложившейся классовой и социальной иерархии, а может быть, просто из стремления к привычному порядку, мужчины разделились на острове точно так же, как и на корабле. Теперь у Чипа было свое убежище, где он ел вместе с ближайшими соратниками и где за ним присматривал его стюард Пластоу. Булкли, в свою очередь, делил свой дом в основном с Камминсом и другими уорент-офицерами.

Байрон жил в приюте вместе со своими товарищами-мичманами, тесно прижавшись к Козенсу, Кэмпбеллу и Айзеку Моррису, как будто они снова оказались в дубовом склепе на палубе "Уэйгера". Капитан морской пехоты Роберт Пембертон занимал жилое помещение рядом с палатками других армейских подразделений. Моряки, включая Джона Джонса и Джона Дака, разбились по своим собственным палаткам. Плотник Митчелл и его банда отчаянных тоже держались вместе.

Территория больше не напоминала кемпинг. По словам Байрона, она образовала " своего рода деревню", через которую проходила улица. Булкли с гордостью писал: "Наблюдая за нашим новым городом, мы обнаружили, что в нем не менее восемнадцати домов".

Были и другие признаки трансформации. В одной из палаток группа устроила импровизированный госпиталь, где за больными ухаживали хирург и его товарищ. Для сбора питьевой воды они собирали дождь в пустые бочки. Некоторые из выживших нарезали полоски ткани, спасенной с "Вэйджера", и пришивали их к своей свободной одежде. Постоянно горели костры - не только для того, чтобы согреться и приготовить пищу, но и из-за малой вероятности того, что дым может быть обнаружен проходящим мимо судном. А в колокол "Вэйджера", выброшенный на берег, звонили так же, как и на корабле, - чтобы подать сигнал к трапезе или сбору.

Вечером некоторые мужчины сидели у костра и слушали рассказы старых друзей о том мире, который когда-то был. Джон Джонс признался, что, когда он уверенно просил команду спасти "Вэйджер" до наступления катастрофы, он и подумать не мог, что кто-то из них действительно выживет. Возможно, они были доказательством чуда.

Другие читали те немногие книги, которые им удалось спасти. У капитана Чипа был потрепанный экземпляр отчета сэра Джона Нарборо о его британской экспедиции в Патагонию в 1669-1671 годах, и Байрон одолжил его, спасаясь от приключений, все еще полных надежд и волнений.

Каставоры давали названия окружающим их местам, превращая их в свои собственные. Водоем перед пляжем они окрестили Дешевой бухтой. Вершину, возвышающуюся над их деревней, - ту самую, на которую поднялся Байрон, - они назвали горой Мизери, а самую большую гору впоследствии стали называть горой Энсон. А свой новый дом они назвали по имени старого: Остров Уэгер.

Спустя всего несколько недель большая часть пляжа была очищена от моллюсков, а на затонувшем судне оставалось все меньше и меньше провизии. Голод снова начал грызть мужчин, и их дневники превратились в бесконечный рассказ об этом: " Охота весь день в поисках пищи... ночью - блуждание в поисках пищи... совершенно измотаны из-за нехватки пищи... не пробовали ни кусочка хлеба, ни какой-либо другой полезной пищи в течение столь долгого времени... зовы голода..."

Байрон понимал, что, в отличие от одинокого путешественника Александра Селькирка, вдохновившего Робинзона Крузо, теперь ему придется иметь дело с самыми непредсказуемыми и непостоянными существами во всей природе - отчаявшимися людьми. " Злорадство и недовольство, вызванные трудностями, с которыми мы сталкивались, добывая пропитание, и малой надеждой на какие-либо изменения в нашем положении, разгорались с новой силой", - писал Байрон.

Митчелл и его банда бродили по острову с длинными бородами и впалыми глазами, требуя еще спиртного и угрожая тем, кто им противостоял. Даже друг Байрона Козенс каким-то образом налил себе лишнего вина и стал дико пьян.

Однажды поздно вечером кто-то пробрался в палатку с припасами рядом с жилищем капитана Чипа. " Палатка магазина была вскрыта, и из нее похитили большое количество муки", - писал Булкли. Это ограбление угрожало самому выживанию группы. Байрон назвал это " самым отвратительным преступлением".

На другой день, когда Митчелл и его товарищ обыскивали судно Wager, Байрон с группой отправился к ним. Прибыв на место, они заметили, что моряк, который был с Митчеллом, лежит на полузатопленной палубе. Его тело было неподвижно, а выражение лица не шевелилось. Он был мертв, а на его шее виднелись странные следы. Хотя Байрон не мог этого доказать, он подозревал, что Митчелл задушил его, чтобы оставить себе все трофеи, которые они спасли с затонувшего судна.

ГЛАВА 11. Морские кочевники

На горе Мизери и на побережье начал падать снег, закручиваясь ветром и наметая огромные сугробы. Все вокруг казалось выбеленным, словно стертым. Джон Балкли записал в своем дневнике: " Сильно морозит, и мы находим это очень холодным".

Зима наступила быстро, но не это больше всего волновало выживших. Еще до начала метели, когда Балкли вместе с Байроном и Кэмпбеллом обыскивал затонувшее судно, из тумана показались три стройных каноэ. В отличие от шатких плотов, на которых плыли путешественники, эти были прочными и крепкими, сделанными из наложенных друг на друга кусков коры, скрепленных китовыми сухожилиями и изящно изогнутых кверху на носу и корме. На борту находилось несколько мужчин с обнаженной грудью и длинными черными волосами, которые несли копья и рогатины. Шел дождь и дул сильный северный ветер, и Байрон, замерзнув, был поражен их наготой. " Их одежда состояла лишь из куска шкуры какого-то зверя на поясе и чего-то сплетенного из перьев на плечах", - писал он.

В каждом каноэ каким-то образом поддерживался огонь, и гребцы, казалось, не боялись холода, ловко маневрируя по волнам. Их сопровождали несколько собак - "похожих на кур", писал Байрон, - которые осматривали море, как свирепые соглядатаи.

Байрон и его спутники уставились на людей, которых они считали "дикарями". Те в ответ смотрели на белых, худых, волосатых нарушителей. "По их удивлению, - писал Байрон, - и по всем особенностям их поведения, а также по тому, что у них не было ни одной вещи, которая могла бы принадлежать белым людям, было видно, что они никогда их не видели".

Это была группа кавескаров (Ka-WES-kar), что означает "люди, которые носят шкуры". Вместе с несколькими другими коренными народами кавескары поселились в Патагонии и на Огненной Земле за тысячи лет до этого. (Археологические данные свидетельствуют о том, что первые люди появились в этом регионе около 12 тыс. лет назад, к концу ледникового периода). Численность кавескаров составляла несколько тысяч человек, а их территория простиралась на сотни километров вдоль побережья Южного Чили от Гольфо-де-Пенас до Магелланова пролива. Как правило, они передвигались небольшими семейными группами. Учитывая непроходимую местность, большую часть времени они проводили в каноэ и выживали почти исключительно за счет морских ресурсов. Их называли морскими кочевниками.

За многие века они приспособились к суровым условиям. Они знали практически каждую извилину береговой линии, носили с собой ментальные карты лабиринтов каналов, бухт и фьордов. Они знали укрытия, защищенные от штормов, кристальные горные ручьи, пригодные для питья, рифы, изобилующие съедобными морскими ежами, улитками и голубыми мидиями, заливы, где рыба собирается в стаи, и лучшие места, в зависимости от сезона и погодных условий, для охоты на тюленей, выдр, морских львов, бакланов и нелетающих паровых уток. По кружащим стервятникам или едкому запаху кавешар мог определить местонахождение выброшенного на берег или раненого кита, который давал бесконечную щедрость: мясо для еды, ворвань для добычи нефти, ребра и сухожилия для строительства каноэ.

Кавескары редко задерживались на одном месте более чем на несколько дней, так как старались не истощать запасы пищи. К тому же они были искусными мореплавателями, особенно женщины, которые обычно управляли каноэ и гребли веслами. Ширина этих длинных судов составляла всего около метра, но в каждом из них можно было перевозить семью и ее любимых собак, которые служили и ночными сторожами, и спутниками на охоте, и теплолюбивыми домашними животными. Благодаря неглубокому дну корпуса они могли огибать рифы и проникать в скалистые каналы, а для балласта их деревянный пол часто обмазывали камнеподобной глиной. Придерживаясь береговой линии и следя за небом на случай внезапных шквалов, кавескарцы преодолевали бурные пятидесятые и моря, в которых терпели крушение такие массивные корабли, как "Вэйджер". (Яган, мореходный народ, чья территория находилась южнее, на своих каноэ преодолевал даже штормы у мыса Горн).

Хотя у кавескаров и других каноэ не было металла, они изготавливали множество орудий из природных материалов. Из костей китов вытачивались резцы и колючие наконечники для гарпунов и копий, из челюстей дельфинов - изящные гребни. Кожа и сухожилия тюленей и китов служили тетивой для луков, рогаток и рыболовных сетей. Тюленьи пузыри служили мешочками. Из растений плели корзины. Из коры вырезали емкости и использовали в качестве факелов. Из раковин делали все - от черпаков до ножей, достаточно острых, чтобы разрезать кость. А из шкур тюленей и морских львов делали набедренные повязки и наплечные накидки.

Европейские исследователи, недоумевая, как можно выжить в этом регионе, и стремясь оправдать свои жестокие нападения на коренные народы, часто называли кавескар и других каноэ "каннибалами", однако не содержит никаких достоверных доказательств этого. Жители придумали множество способов добывать пропитание в море. Женщины, занимавшиеся в основном рыболовством, привязывали лимпитов к корявым сухожилиям и опускали их в воду, ожидая, когда удастся поднять приз вверх и схватить его одной рукой. Мужчины, занимавшиеся охотой, подманивали морских львов тихим пением или шлепками по воде, а когда те поднимались на поверхность, гарпунили их. Охотники ставили силки на гусей, которые в сумерках забредали на луга, из рогаток отстреливали бакланов. Ночью кавешар махали факелами на гнездящихся птиц, чтобы ослепить их, а затем били дубинками.

Кроме того, они справлялись с климатом без громоздкой одежды. Чтобы согреться, они смазывали кожу теплоизолирующей тюленьей ворванью. И в этой стране огня они всегда поддерживали огонь, используя его не только для обогрева, но и для жарки мяса, изготовления орудий труда и подачи дымовых сигналов. Бревна добывали из миртового дерева, которое горит даже в сыром виде; легко воспламеняющиеся перья птиц и гнезда насекомых служили для костра. Если костер все же гас, его разжигали ударом кремня по минералу пириту, содержащему сернистые газы. В каноэ костры разжигались на песчаных или глиняных очагах, и их растопкой часто занимались дети.

Кавешкары были настолько хорошо приспособлены к холоду, что спустя столетия NASA, надеясь найти способы выживания астронавтов на замерзшей планете, направило в этот регион ученых для изучения их методов. Один из антропологов описал, как местные жители добывали себе пропитание, переходя из лагеря в лагерь: " Домом мог быть галечный пляж, приятный участок песка, знакомые скалы и островки, одни - в зимние месяцы, другие - в течение долгих летних дней. Домом было и каноэ... с его очагом, питьевой водой, собакой или двумя, домашним и охотничьим снаряжением, почти всем необходимым.... Любая пища или материал, в которых они нуждались, находились в воде или на берегу".

Байрон, Балкли и Кэмпбелл помахали гребцам шляпами, приглашая их приблизиться. Экспедиция Энсона получила от английского короля снисходительный манифест, который он должен был вручить всем коренным народам, встреченным во время плавания, предлагая спасти их от якобы тяжелых условий жизни и помочь им создать правительство, чтобы они могли стать " счастливым народом". Однако каставеи понимали, что именно те люди, которых англичане считали "дикарями", могут быть ключом к их спасению.

Кауэскарцы не решались подойти. Возможно, они мало общались с европейцами, но, несомненно, знали о жестоком завоевании Испанией других коренных народов на севере и слышали рассказы о кровожадности бледнолицых людей-лодок. Магеллан и его группа конкистадоров, первые европейцы, достигшие Патагонии, заманили на свой корабль подарками двух молодых жителей одной из общин коренного населения - так называемых гигантов, а затем заковали их в кандалы. "Когда они увидели, что по засову на кандалах бьют молотком, чтобы заклепать его и не дать им открыться, эти великаны испугались", - писал летописец Магеллана. Испанцы хвастались, что обратили одного из них в христианство и назвали его Павлом, как будто они были искупителями. Однако оба заложника вскоре умерли от болезней. Позже, в XIX веке, несколько кавескаров были похищены немецким купцом и выставлены в парижском зоопарке как "дикари в естественном состоянии", собрав полмиллиона зрителей.

Байрон и его спутники пытались убедить кавескаров в том, что они не желают им зла, демонстрируя то, что Байрон назвал " знаками дружбы". Дождь хлестал по морю, гребцы дрейфовали ближе, собаки рычали, ветер шумел. Обе стороны пытались общаться, но ни одна из них не понимала другую. "Они не произносили ни одного слова из тех, которые мы когда-либо слышали", - вспоминал Байрон.

Трое англичан держали в руках тюки с тканями, извлеченными из затонувшего корабля, и предлагали их в качестве подарков. Кавескары взяли их и уговорили сойти на берег. Они вытащили свои каноэ на берег и последовали за Байроном и Кэмпбеллом через маленькую деревушку с причудливыми укрытиями, наблюдая за ними. Затем их привели к капитану Чипу, который, очевидно, жил в их жилище.

Чип торжественно приветствовал незнакомцев. Это была лучшая и, пожалуй, единственная надежда найти пищу для своих людей, к тому же они, несомненно, располагали важнейшими сведениями о расположении враждебных испанских поселений и о наиболее безопасных морских путях для бегства с острова. Чип подарил каждому из них матросскую шапку и красный солдатский плащ. Хотя они не проявляли особого интереса к ношению таких вещей, снимая их всякий раз, когда кто-то надевал на их тело, они ценили красный цвет (кавескары часто окрашивали свою кожу красным пигментом, полученным из сожженной земли). Капитан Чип также подарил им зеркало. " Они были поражены этой новинкой, - писал Байрон. "Зритель не мог понять, что изображено не его собственное лицо, а лицо какого-то другого человека, стоящего за ним, и поэтому он подходил к задней стороне стекла, чтобы узнать его". Кэмпбелл отметил, что кавескары были " чрезвычайно учтивы в своем поведении", а капитан Чип " относился к ним с большой вежливостью".

Через некоторое время кавескары уплыли на своих каноэ, и голубой дым от их костров обозначил их путь через море, после чего они исчезли. Чип не знал, увидит ли он их снова. Но через два дня они вернулись, на этот раз с удивительным количеством еды, включая трех овец.

Очевидно, они приложили немало усилий, чтобы заполучить овец. Кавескары, которые, как известно, не употребляли баранину, скорее всего, получили животных в результате торговли с другой коренной группой, которая контактировала с испанцами в нескольких сотнях миль к северу. Кроме того, кавескары принесли кастаньетам самые большие и лучшие мидии, которые я когда-либо видел или пробовал, по словам Булкли, " ". Голодные англичане были чрезвычайно благодарны. Кэмпбелл писал, что эти люди послужили " хорошим примером для многих образованных христиан!".

Кавескары снова ушли, но вскоре вернулись со своими женами и детьми, а также с другими семьями. Всего их было около пятидесяти человек - кораблекрушение было одной из тех достопримечательностей, которые, подобно выброшенному на берег киту, собирают вместе разрозненные группы кавескаров. Они казались " очень примиренными с нашей компанией", - писал Байрон, - и "мы обнаружили, что их намерение - поселиться среди нас". Он с восхищением наблюдал, как они начали строить жилища, которые они называли "ат", собирая высокие ветви и втыкая их в землю в виде овала. " Они сгибают концы этих ветвей, - писал Байрон, - так, чтобы они сходились в центре наверху, где они связывают их разновидностью древесной лозы, называемой гибким ягелем, который они расщепляют, держа его в зубах. Этот каркас, или скелет хижины, плотно закрывается от непогоды сучьями и корой". Эту кору кавескары привезли с собой на каноэ, содрав ее с своих предыдущих жилищ. Каждое жилище обычно имело два низких входа, которые закрывались занавесками из веток папоротника. Внутри, в центре пола, было место для очага, а сырая земля вокруг него была устлана папоротниками и ветками, на которых можно было сидеть и спать. Байрон отметил, что все это сооружение было сделано с большой скоростью - это был еще один способ защиты кавескаров от стихии.

Когда один из больных англичан умирал, кавешар собирался вместе с каставарами вокруг тела. " Индейцы очень внимательно следят за покойниками, постоянно сидят возле... трупа и тщательно укрывают его, - писал Булкли. "Каждый момент они смотрят на лицо покойного с большим вниманием". Когда тело опускали в землю, англичане читали молитвы, а кавескар торжественно стоял. "Видя, что во время службы люди не снимали шляп, - писал Булкли, - они были очень внимательны и наблюдательны, и так продолжалось до конца погребения".

Зная о беспомощности англичан, кавешар регулярно уходили в море, а затем волшебным образом возвращались с провизией для них. Байрон видел, как одна женщина уплыла со спутником на каноэ и, оказавшись на берегу, зажала корзину между зубами и прыгнула в ледяную воду. "Нырнув на дно, - писал Байрон, - она пробыла под водой удивительное время". Когда она вынырнула, ее корзина была наполнена морскими ежами - странными моллюсками, писал Байрон, " из которых во все стороны торчат несколько колючек"; каждый еж содержал четыре или пять желтков, "похожих на внутренние части апельсина, очень питательных и обладающих прекрасным вкусом". Положив ежей в лодку, женщина затаила дыхание и спустилась вниз за добавкой.

По наблюдениям Булкли, некоторые женщины кавескаров ныряли на глубину более тридцати футов. " Их ловкость в нырянии и длительное пребывание под водой, как это обычно бывает, покажутся невозможными тем, кто не был очевидцем", - писал он. Байрон считал, что " кажется, будто Провидение наделило этот народ своего рода амфибией".

Кавескарам также удавалось находить рыбу в лагуне, загоняя ее в сети с помощью своих собак, которых Байрон назвал " очень проницательными и легко обучаемыми". Балкли писал: " Этот способ ловли рыбы, как мне кажется, неизвестен больше нигде и был очень удивительным".

Судно "Кавескар" стало для "Дешели" спасательным кругом. Но уже через несколько дней помощник плотника Митчелл и другие матросы снова начали бесчинствовать. Не подчиняясь приказам Чэпа, они воровали спиртное, пьянствовали и уходили с оружием с затонувшего судна, вместо того чтобы сдать его в магазинную палатку. Байрон отметил, что эти люди - " теперь практически не контролируются" - пытались "соблазнить" женщин кавескаров, что "очень обидело индейцев".

По лагерю распространился слух, что Митчелл и его мародеры задумали украсть каноэ кавескаров и бежать с острова. Чип отправил Байрона и других союзников, чтобы сорвать заговор и охранять каноэ. Но кавескарцы были свидетелями коварной напряженности, нараставшей среди кастаков - людей, которые позволяли волосам расти на лице, не умели охотиться и ловить рыбу, носили тесную одежду, не позволявшую теплу костра согреть их кожу, и, казалось, были на грани разгула.

Однажды утром, проснувшись, Чип обнаружил, что все кавескары ушли. Они содрали кору со своих убежищ и уплыли на своих каноэ, унося с собой секреты своей цивилизации. " Если бы мы могли развлечь их, как полагается, - сетовал Байрон, - они бы нам очень помогли". Учитывая, что поведение каставаров послужило причиной столь внезапного отъезда, добавил он, они не ожидали, что когда-нибудь снова увидят кавескаров.

ГЛАВА 12. Властелин горы Мизери

Байрон нашел в лесу собаку. Кавескары оставили ее, видимо, торопясь уйти. Собака подошла к Байрону и шла за ним до самого лагеря, а ночью лежала рядом, согревая его тело. Днем она сопровождала Байрона повсюду, куда бы он ни пошел. " Это существо так полюбило меня и стало верным, что не позволяло никому приблизиться... не укусив", - писал он.

Байрон почувствовал облегчение от того, что у него появился верный спутник. После ухода кавескара застава вновь погрузилась в хаос. Провизия уменьшалась, и перед капитаном Чипом встала невыносимая проблема: если он продолжит выдавать прежние ежедневные пайки, то в краткосрочной перспективе ему удастся избежать гнева своих людей, но продукты закончатся раньше - и все умрут с голоду. Поэтому он решил урезать их скудные порции, провоцируя моряков в их "самый нежный момент". Булкли записал в своем дневнике, что они перешли на "сокращенную норму муки - один фунт на трех человек в день". Через несколько дней это количество было еще более сокращено.

Булкли, надеясь подкрепиться, отправился с группой к лагуне, где кавескар ловил рыбу. Но сами каваэскары ничего не обнаружили. " Жить нам теперь очень трудно", - писал Булкли. "Ракушки очень скудны, и их трудно достать".

В июне, когда наступила зима, световой день стал меньше, а температура постоянно опускалась ниже нуля. Дождь часто переходил в снег или снег с метелью. Град, писал Булкли, " с такой силой бьет по лицу человека, что он с трудом выдерживает его". Несмотря на стоицизм артиллериста, он жаловался, что, конечно, никто " никогда не встречался с такой погодой, как у нас", отмечая, что условия " настолько суровы, что человек некоторое время раздумывает, оставаться ли ему в палатке и голодать, или выйти на поиски пищи".

Однажды Байрон лежал в своем убежище, пытаясь согреться, и тут собака, сгрудившаяся рядом с ним, зарычала. Байрон поднял голову и увидел в дверях группу моряков с дикими глазами. Они сказали, что им нужна его собака.

За что? потребовал Байрон.

Они сказали, что если они не съедят его, то умрут от голода.

Байрон умолял их не брать собаку. Но они потащили ее, вопящую, из приюта.

Вскоре Байрон уже не слышал лая собаки. Мужчины зарезали животное - Байрон не записал, было ли это сделано выстрелом или вручную, как будто он не мог зациклиться на убийстве. Животное зажарили на костре, а прожорливые мужчины собрались вокруг пламени, ожидая своей доли. Байрон остался один, растерянный. Но в конце концов он подошел и в дымном свете костра стал наблюдать, как мужчины пожирают мясо и внутренности. В этих обстоятельствах артиллерист Балкли написал: " мы не думали, что английская баранина лучше этой".

Наконец Байрон протянул руку и взял свою порцию. Позже он нашел несколько выброшенных лап и кусков кожи и тоже съел их. " Настойчивые призывы голода довели наших людей до отчаяния, - признался он.

Поэт лорд Байрон, опираясь на описание своего деда, писал в "Дон Жуане":

Что они могли сделать? И ярость голода стала дикой:

Так спаниель Хуан, несмотря на все его уговоры,

Был убит и разделен на порции.

Менее чем через месяц пребывания на острове Джон Балкли наблюдал, как компания распадается на враждующие стороны. Сначала Митчелл и его группа из девяти преступников дезертировали из основной группы и организовали собственную базу в нескольких милях от острова, ища собственные источники пищи. Они были известны как "отделившиеся", и, возможно, для всех остальных было лучше, что они покинули лагерь. Но они были вооружены и, по словам Кэмпбелла, " бродили, где им вздумается". Существовало опасение, что такие люди, бродя по лесу, могут решить совершить набег на основное поселение, захватив транспортные лодки или провизию.

Один из моряков, находившихся в лагере, пропал во время фуражировки на горе Мизери, и поисковая группа обнаружила его тело, зарытое в кустах. Жертва, писал Байрон, была " проткнута ножом в нескольких местах и страшно изувечена"; ее немногочисленные припасы, очевидно, были похищены. Байрон подозревал, что Митчелл совершил " не менее двух убийств с момента гибели нашего корабля". Обнаружение тела и тот факт, что некоторые члены экипажа были готовы убить, чтобы выжить, потрясли поисковую группу. Моряки всегда заботились о том, чтобы похоронить своих погибших товарищей; как писал Байрон, было распространено поверье, что " духи умерших не успокаиваются, пока их тела не будут погребены; и что они не перестают преследовать и беспокоить тех, кто пренебрег этим долгом по отношению к ушедшим". Но вот люди поспешно отступили, оставив на земле полузамерзший труп.

Раскол нарастал и среди мужчин в поселке. Многие из них, включая боцмана Джона Кинга, стали нагло выражать свое презрение к капитану Чипу. По их мнению, он был упрям, тщеславен, завел их в это адское пекло и теперь не в силах их оттуда вытащить. Почему именно он должен определять, какие задания им выполнять и какое количество пищи им положено? Что дает ему право править с абсолютной властью, когда нет ни корабля, ни Адмиралтейства, ни правительства вообще? Мичман Кэмпбелл, сохранивший верность Чипу, сетовал на то, что многие люди " постоянно кричат против капитана и угрожают старшинам, которые стоят рядом с ним".

Чип ожидал, что сможет положиться на капитана морской пехоты Роберта Пембертона и его солдат, которые помогут подавить любые волнения в компании. Однако Пембертон вместе со своими вооруженными солдатами отделился от роты и сформировал собственную группировку, хотя они продолжали оставаться на заставе. Поскольку эти морские пехотинцы формально являлись частью армии и теперь находились на суше, Пембертон установил над ними свою единоличную власть. В своей хижине он соорудил деревянный стул и величественно восседал на нем в окружении своих солдат. Над его убежищем развевался оборванный флаг, обозначавший его территорию.

Кэмпбелл отметил, что компания Вэйджера погрузилась в " состояние анархии" с различными конкурирующими вождями. В компании было столько вражды, столько междоусобной ярости, что было " совершенно неясно, каковы могут быть последствия".

Байрон, стремясь избежать так называемых кабалистов, уединился на краю деревни. " Не любя ни одной из их вечеринок, я построил маленькую хижину, достаточно просторную для себя", - писал он.

Кораблекрушение разрушило старую иерархию, и теперь каждому человеку досталась одинаково жалкая доля. Булкли заметил, что такие условия - холод, голод, беспорядок - могут " действительно заставить человека устать от жизни". Но среди этой нищеты и убожества, среди этой демократии страданий Балкли, казалось, процветал. Он сохранил свое прекрасное убежище и проредил растительность вокруг него. И в то время как многие в компании, казалось, просто ждали смерти, вечного покоя, он продолжал фанатично добывать пищу: охотился на птиц, счищал с камней водоросли, извлекал из-под обломков все, что мог. Добытые продукты приходилось сдавать в общую палатку, но ему удавалось собирать для себя и другие ценные материалы: доски, инструменты, обувь, полоски ткани. Деньги на острове ничего не стоили, но, как городской купец, он мог обменивать их на другие предметы первой необходимости, а также оказывать услуги. Кроме того, у него был тайник с оружием и боеприпасами.

Каждое утро Булкли с опаской выходил из своего поместья. Он считал, что должен быть осторожен, как говорится в книге "Образец христианина": " , чтобы не быть обольщенным дьяволом, который никогда не спит, но ходит и ищет, кого поглотить".

Он заметил, что все больше и больше "людей", как он называл кастамайзеров, стекаются к его дому, и в частности к нему, Джону Балкли, чтобы выяснить, что делать дальше. Однажды капитан морской пехоты Пембертон отозвал Булкли и его друга Камминса в сторону, и все они совещались в жилище Пембертона. Убедившись, что никто не подслушивает, Пембертон признался, что считает лейтенанта Бейнса, второго командира, ничтожеством. Более того, в таком же свете он воспринимал и капитана Чипа " ". Теперь он, казалось, был предан Булкли, этому инстинктивному лидеру.

В данный момент капитана Дешевого больше всего беспокоили воры. Как коварные крысы, они пробирались по ночам в палатку магазина и уносили драгоценные самородки продовольствия. В условиях, когда компания находилась на грани массового голода, грабежи - так Булкли назвал эти " злодейские действия" - приводили в ярость остальных кастамайзеров. Корабелы и товарищи стали смотреть друг на друга с растущим подозрением: Кто из них крадет последние остатки пищи?

Единственный тип командира, которого моряки презирали так же сильно, как тирана, - это тот, кто не мог поддерживать порядок и не выполнял негласного обещания, что в обмен на верность людей он будет защищать их благополучие. Многие из них теперь презирали Чипа за то, что он не позаботился о сохранности их запасов и не поймал преступников. Некоторые требовали перенести продукты в убежище Булкли, настаивая на том, что он сможет лучше за ними присмотреть.

Булкли не выдвигал такого требования, но он обратился к Дешели, ища для "консультации" по поводу ограблений. Он говорил так, как будто представлял народ.

Дешевых считал, что если он не подавит беспорядки, то они уничтожат заставу. Поэтому он издал указ: все офицеры и морские пехотинцы должны по очереди охранять палатку магазина. Дешевый потребовал от Балкли взять на себя одну из ночных вахт и часами стоять в одиночестве на сыром холоде - напоминание о его низком звании. " Был отдан строгий приказ, - писал Булкли, - держать "бдительное око". Байрону также приходилось регулярно нести вахту. После того как он " устал от дневной охоты в поисках пищи", отмечал он, было трудно "защищать эту палатку от ночного вторжения".

Однажды вечером, когда Байрон был на дежурстве, он услышал какое-то шевеление. Он по-прежнему опасался, что после наступления темноты по острову бродит чудовищное существо. В одном из случаев, отмечал он в своем отчете, один из моряков утверждал, что во время сна его "потревожило дуновение какого-то животного, и, открыв глаза, он с немалым удивлением увидел в отблесках костра большого зверя, стоявшего над ним". Моряк рассказывал о своем спасении с "ужасом на лице". Позднее возбужденному Байрону показалось, что он обнаружил на песчаном грунте странный след: это был " глубокий и ровный след большой круглой ноги, снабженной когтями".

Теперь Байрон обшаривал темноту. Ничего не было видно, но он услышал звук, настойчивый и дикий. Он доносился изнутри палатки. Байрон достал пистолет и вошел внутрь. Там, перед ним, сверкали глаза одного из его товарищей. Он забрался под палатку и пытался стащить еду. Байрон направил пистолет ему в грудь, затем веревкой привязал руки вора к столбу и пошел предупредить капитана.

В надежде предотвратить дальнейшие инциденты Дешевый поместил его под стражу. Вскоре после этого вооруженный комендор Томас Харви вышел на прогулку и заметил фигуру, ползущую через кусты у палатки снабжения. "Кто там ходит?" Это был морской пехотинец по имени Роуланд Крусет. Харви схватил его и обыскал. Оказалось, что он нес, как записал Булкли, " муки на день для девяноста душ, и один кусок говядины под пальто", а еще три куска говядины он спрятал в кустах.

Другой морской пехотинец, Томас Смит, который был напарником Крусета, в это время охранял палатку магазина и был арестован как соучастник.

Весть об арестах пронеслась по поселку, взбудоражив вялых жителей и приведя их в ярость. Дешевый сказал Булкли и нескольким другим офицерам: " Я действительно считаю, что за ограбление торговой палатки, которая в наших нынешних условиях заставляет голодать все население, заключенные заслуживают смерти". Никто с этим не согласился. " Это было не только мнение капитана, но и всех присутствующих", - отметил Булкли.

Однако в конечном итоге Чип решил, что обвиняемые должны " руководствоваться правилами военно-морского флота и стоять или падать по ним". И на основании этих правил он решил, что они предстанут перед военным трибуналом: если на острове Уэгер было совершено преступление, то будет и суд.

Даже в условиях бескрайней пустыни, вдали от Англии и посторонних глаз Адмиралтейства, Чип и многие из оставшихся в живых людей придерживались британских военно-морских правил. Они поспешно организовали публичный суд с несколькими офицерами, назначенными в качестве судей. Согласно военно-морскому уставу, они должны были быть беспристрастными, хотя в данном случае никто не мог остаться незатронутым предполагаемыми преступлениями. Судьи, одетые в рваную одежду, были приведены к присяге, а подсудимые - к выходу. Ветер обдувал их тела, а обвинения зачитывались вслух. Вызывались свидетели, которые клялись говорить "правду, всю правду и ничего, кроме правды". Единственной защитой обвиняемых было, по-видимому, то, что они готовы были пойти на все, даже на жестокость и хитрость, лишь бы не умереть с голоду. Ни одно из заседаний не продлилось долго: все трое подсудимых были признаны виновными.

При пересмотре Военного устава было решено, что "преступление не затрагивает жизни", а значит, не заслуживает смертной казни. Вместо этого каждый виновный был приговорен к получению шестисот ударов плетью - настолько экстремального количества, что его необходимо было вводить частями по двести ударов в течение трех дней. В противном случае это было бы смертельно. Один матрос, которого однажды собирались подвергнуть жестокой порке, заметил: " Я уверен, что не смогу пройти через эту пытку; я бы предпочел, чтобы меня приговорили к расстрелу или повешению на ярме".

Однако многие из них считали, что шестисот ударов плетью недостаточно. Они хотели высшей меры наказания - смерти. Тогда выступил Булкли, предложивший, по его словам, " способ, следующий за смертью", который "наведет ужас на всех в будущем". По его мнению, после порки виновных следует сослать на скалистый островок у побережья, где есть хотя бы немного мидий, улиток и пресной воды, и оставить там до тех пор, пока у компании не появятся средства для возвращения в Англию.

Капитан Чип ухватился за эту идею. Конечно, после такого сурового наказания никто больше не посмеет нарушить его приказ и поставить собственные нужды выше интересов компании.

Чип дал команду "всем быть свидетелями наказания", и каставоры собрались под градом, когда одного из заключенных, Крусета, вывели наружу часовые. Эти люди прошли с осужденным моряком полмира, неся вахту, борясь с ураганами, пережив кораблекрушение. Теперь они смотрели на то, как запястья их товарища привязывают к дереву. Враждующую компанию на мгновение объединила общая ненависть.

С Крусета сорвали рубашку, обнажив спину; сначала на него обрушились ледяные камни. Затем один из мужчин схватил плеть и со всей силы стал колотить Крусета. Плеть рассекла кожу. Один из свидетелей порки отмечал, что после двух десятков ударов " рваная спина выглядит нечеловечески, она напоминает жареное мясо, сгоревшее почти до черноты на палящем огне, но плети все равно падают".

Человек, которому поручалась порка, бил Крусета до тех пор, пока не выбивался из сил. Тогда на смену ему приходил другой. " Когда беднягу наказывают, его мучительные крики пронзают душу", - вспоминал другой свидетель порки.

Крусет получил пятьдесят ударов плетью, затем еще пятьдесят, и еще. После того как он получил в общей сложности двести ударов за день, его развязали и помогли уйти. На следующий день избиение возобновилось. Так же били и других провинившихся. Некоторые морские пехотинцы настолько ужаснулись при виде мучающихся товарищей, что, по крайней мере, в одном случае отказались от третьей порки. После этого пленников вывезли на транспортной лодке и поместили на островок, где они оставались в полубессознательном состоянии, истекая кровью.

Дешевых считал, что ему удалось подавить дальнейшее неповиновение среди личного состава. " Я попытался... привести их к разуму и чувству долга", - утверждал он в своем отчете. Но вскоре было обнаружено, что из палатки магазина исчезли четыре бутылки бренди и четыре мешка муки; лишения оказались более серьезной угрозой, чем любые наказания, которые мог применить Чип.

В поисках пропавших продуктов в некоторые из убежищ ворвалась толпа кастамайзеров. Порывшись в палатках нескольких морских пехотинцев и вывернув их наизнанку, они обнаружили украденные бутылки и сумки. В преступлении были обвинены девять морских пехотинцев, но пятерым удалось бежать, присоединившись к группе сепаратистов. Четверо остальных были преданы суду, осуждены, выпороты и сосланы.

Грабежи продолжались, избиения усиливались. После того как очередного человека несколько раз ударили плетью, Чип приказал Байрону и нескольким людям грести вора к островку. Человек, казалось, был близок к смерти. Байрон вспоминал: " Мы из сострадания, вопреки приказу, подлатали ему хижину, разожгли огонь, а потом оставили беднягу доживать свой век". Через несколько дней Байрон с товарищами отправился к нему, чтобы принести немного еды, но обнаружил его "мертвым и окоченевшим".

ГЛАВА 13. Конечности

Капитан Чип увидел длинный белый след, похожий на рассыпанную муку, который тянулся к его жилищу. Он рассмотрел его более внимательно. Это был порох. Случайно ли его рассыпали или это часть какого-то заговора? Мичман Байрон сказал, что слышал от кого-то еще, что Митчелл и его группа сепаратистов пробрались в лагерь, чтобы " осуществить свой коварный замысел - взорвать своего командира, когда их с трудом отговорил от этого один человек, в котором еще оставались остатки совести и угрызения совести".

Дешевым было трудно понять, чему верить. Факты тоже могут стать жертвой воюющего общества. Ходили слухи и контрслухи, некоторые, возможно, специально распространялись, чтобы внести еще большую путаницу, еще больше подорвать его. Он уже не знал, кому можно доверять. Даже среди офицеров он обнаружил признаки нелояльности. Начальник морской пехоты Пембертон, по словам Чипа, потерял " всякое чувство чести или интересов своей страны". Непостоянный лейтенант Бэйнс менял свою верность по мановению ветерка, а боцман Кинг стал зачинщиком стольких ссор, что его собственные товарищи выгнали его из своего убежища. А тут еще Джон Балкли, казалось бы, червяк в яблоке. Дешево поинтересовался его лояльностью, и Булкли заверил его, что он и " народ" - опять эта фраза - "никогда не будут участвовать в мятеже против него". Но стрелок постоянно проводил собрания в своем импровизированном отеле, создавал союзы, строил свою маленькую империю, словно был монархом острова.

Прислушиваясь к буйству ветра, раскатам грома, барабанному бою града и реву прибоя, Чип опирался на трость. Когда Энсон дал ему звание капитана, это было больше, чем повышение: оно принесло уважение и почет, которых Чиз давно жаждал. И это означало, что у него есть шанс прославиться в качестве лидера людей. Теперь все это было подорвано, вместе с аванпостом. И он мучился от голода и, похоже, от собственных мыслей, лихорадочно размышляя, как он выразился, " о повторяющихся неприятностях и досадах, с которыми я сталкивался". Байрон заметил, что Чип " до последней степени ревновал" свою власть капитана, которая, как он видел, "ежедневно уменьшалась и была готова быть растоптанной".

7 июня, спустя почти месяц после посадки судна Wager на мель, он отдал простой приказ мичману Генри Козенсу перекатить спасенный с затонувшего судна бочонок с горохом на берег и занести в палатку магазина. Козенс, видимо, не в себе от выпитого спиртного, заявил, что бочка слишком тяжелая, и стал отнекиваться. Мичман отказывает капитану!

Дешевые кричали, что Козенс пьян.

" Чем же мне напиться, если не водой?" ответил Козенс.

"Ах ты, негодяй! Бери больше рук и кати бочку вверх".

Козенс сделал полусерьезный жест, чтобы позвать других, но никто не пришел, и Чип ударил его тростью. Затем Чип приказал схватить Козенса и посадить в палатку под охраной часового. " В этот день мистер Генри Козенс, мичман, был заключен в тюрьму капитаном", - записал Булкли в своем дневнике. "Вина, вменяемая ему в вину, - пьянство".

Вечером Чип проверил состояние своего пленника. Козенс обрушил на него шквал проклятий, оскорбления разнеслись по всему лагерю. Козенс кричал, что Дешевый еще хуже, чем Джордж Шелвок, печально известный британский буканьер, который двумя десятилетиями ранее потерпел крушение своего корабля "Спидвелл" на одном из островов Хуан-Фернандес. После возвращения в Англию Шелвока обвинили в том, что он намеренно затопил корабль, чтобы обмануть своих инвесторов. " Хотя Шелвок и был мошенником, он не был дураком, - сказал Козенс Дешевому. "И, ей-богу, вы - оба".

В ярости Чип поднял трость, чтобы избить Козенса - заставить его подчиниться, но его удержал часовой, который настаивал на том, чтобы капитан "не бил своего пленника". Чип быстро пришел в себя и неожиданным поступком освободил Козенса из-под стражи.

Но кто-то из людей подлил мичману еще спиртного, и он снова стал устраивать беспорядки, на этот раз поссорившись с близким соратником капитана - кошельком Томасом Харви. В трезвом состоянии Козенс всегда был доброжелателен, и Байрон считал, что кто-то из кабалистов напоил его друга спиртным, чтобы превратить его в своего пагубного агента.

Через несколько дней пошел особенно сильный дождь, вода капала с листьев и стекала по склонам горы Мизери. Козенс стоял в очереди, ожидая своей доли пайка, который комендант Харви выдавал из палатки магазина, когда до него дошел слух: Дешели решил сократить количество вина. В одно мгновение Козенс бросился к Харви, чтобы потребовать свою долю. Суконщик, еще не остывший от предыдущего спора, выхватил свой кремневый пистолет со стволом длиной около фута. Козенс продолжал наступать. Харви отбил молоток и прицелился, обозвав Козенса собакой и обвинив его в намерении совершить мятеж. Стоявший рядом с Харви моряк вмешался и отбросил ствол вверх как раз в тот момент, когда Харви нажал на курок. Пуля пролетела мимо Козенса.

Услышав выстрел и крики о мятеже, Чип выскочил из своего жилища. Глаза его горели, пистолет был уже в руке. Щурясь от дождя, он огляделся в поисках Козенса, который, как он был уверен, выпустил пулю, и закричал: "Где этот негодяй?".

Ответа не последовало, но он заметил Козенса среди растущей толпы. Чип подошел и, не задавая вопросов и не церемонясь, приложил холодный кончик ствола к левой щеке Козенса. Затем, как он позже опишет это, он " перешел к конечностям".

ГЛАВА 14. Увлечения народа

На звук взрыва Джон Байрон выбежал из своей хижины и увидел Козенса, лежащего на земле, " в крови". Капитан Чип выстрелил ему в голову.

Многие мужчины отступили назад, испугавшись ярости Чипа, но Байрон подошел и опустился на колени рядом со своим товарищем, когда дождь полил его. Козенс еще дышал. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слов не последовало. Тогда он " взял меня за руку, - вспоминает Байрон, - покачал головой, как будто хотел от нас уйти".

В толпе стало неспокойно. Балкли заметил, что " пресловутые неуважительные слова Козенса в адрес капитана, возможно, заставили его заподозрить, что он замышляет мятеж", но было ясно, что у Козенса не было оружия. Байрон считал, что какими бы неправильными ни были действия Козенса, реакция Чипа была непростительной.

Зрители продолжали шевелиться, пока Козенс лежал перед ними, едва живой. " Несчастная жертва... казалось, поглотила все их внимание", - вспоминал Байрон. "Все взгляды были устремлены на него, а на лицах зрителей отражались следы глубочайшего беспокойства".

На фоне поднявшегося шума Чип приказал людям встать в шеренгу. Булкли раздумывал, не взять ли ему и его людям оружие. " Но, поразмыслив, я решил, что лучше идти без оружия", - вспоминал он.

Некогда крепкая фигура Чипа была изъедена голодом. Однако, оказавшись перед строем людей, он устоял на ногах, схватившись за пистолет. С флангов его прикрывали союзники: хирург Эллиот и лейтенант морской пехоты Гамильтон. После того как Булкли указал, что его люди безоружны, Чип положил пистолет в грязь и сказал: " Я вижу, что вы вооружены, и послал за вами только для того, чтобы вы знали, что я все еще ваш командир, так что пусть каждый идет в свою палатку".

Наступил момент неопределенности, когда море разбилось о берег. Булкли и его люди понимали, что если они откажутся подчиниться, то сделают первый шаг к свержению назначенного ими капитана и нарушению правил военно-морского флота - правил, по которым они жили. По словам Байрона, необдуманный выстрел Чипа в Козенса едва не спровоцировал "открытое восстание и мятеж". Но в конце концов Балкли отступил, и его примеру последовали остальные. Байрон, ушедший в свою хижину один, заметил, что недовольство компании, похоже, " на данный момент подавлено".

Наконец, капитан Чип приказал отнести Козенса в палатку для больных.

Балкли навестил там Козенса. Его лечил молодой человек по имени Роберт - помощник хирурга. Роберт осмотрел рану, из которой хлестала кровь. Первый учебник по медицине для морских хирургов предупреждал, что огнестрельные ранения " всегда сложны, никогда не бывают простыми и труднее всего поддаются лечению". Роберт попытался проследить путь пули. Пуля вошла в левую щеку Козенса, раздробив ему верхнюю челюсть, но выходного отверстия не было. Пуля все еще находилась в голове Козенса, примерно в трех дюймах ниже правого глаза. Роберт использовал бинты, чтобы остановить кровотечение, но для того, чтобы у Козенса был шанс выжить, пулю необходимо было извлечь хирургическим путем.

Операция была назначена на следующий день. Однако когда пришло время, главный хирург Эллиот не появился. Некоторые объяснили его отсутствие предыдущей ссорой между ним и Козенсом. Плотник Камминс сказал, что, по его сведениям, Эллиот намеревался прийти на , но в дело вмешался капитан Чип. Мичман Кэмпбелл заявил, что ему неизвестно, чтобы капитан когда-либо поступал подобным образом, и предположил, что конфликт разжигается дезинформацией - точно так же, как слух о сокращении винного пайка Козенса оказался ложным. Несмотря на то, что Кэмпбелл настаивал на том, что Дешевого обижают, утверждение о том, что капитан не позволил хирургу лечить Козенса, распространилось среди компании. " Это было расценено как бесчеловечный поступок капитана, - писал Булкли в своем дневнике, - и в значительной степени способствовало тому, что он потерял расположение людей". Булкли добавил, что для Чипа было бы более почетно убить Козенса второй пулей, а не отказывать ему в помощи.

В итоге Роберт попытался провести операцию самостоятельно. В учебнике по медицине говорилось, что первый долг хирурга - перед Богом - " , который видит не так, как люди" и "направит наши пути правильно". Роберт открыл медицинский шкаф, в котором лежали такие металлические инструменты, как ножи для разрезов, щипцы, пилы для костей, прижигающий утюг. Ни один из них не был простерилизован, и операция без анестезии с одинаковой вероятностью могла как убить Козенса, так и спасти его. Каким-то образом Козенс выжил. Осколок пули откололся, но Роберт смог добраться до основного осколка и извлечь его.

Козенс был в сознании, но ему все еще грозила смерть от потери крови, кроме того, существовал риск гангрены. Он хотел, чтобы его перевезли в дом Булкли, чтобы он был среди друзей. Когда Балкли попросил у Чипа разрешения на это, капитан отказался, настаивая на том, что Козенс замышляет мятеж, который угрожает их заставе. " "Если он останется жив, - сказал Чип, - я отведу его пленником к коммодору и повешу".

17 июня, через неделю после выстрела, Роберт провел вторую операцию Козенсу, пытаясь удалить оставшийся фрагмент пули и часть раздробленной челюстной кости. Помощник хирурга завершил операцию, но Козенс, казалось, угасал. В таких случаях, советовал учебник, хирургам не следует отчаиваться - " ибо Бог милостив". Козенс попросил Роберта оказать последнюю услугу: доставить на Балкли небольшой пакет с извлеченной пулей и кусочком кости. Козенс хотел сохранить улики. Роберт согласился, и Булкли положил смущающий пакет в свое убежище.

24 июня Балкли записал в своем дневнике: " "Ушел из жизни мистер Генри Козенс, мичман, промучившись четырнадцать дней". Возможно, Козенс и сгинул на острове, но, как писал Байрон, он оставался " очень любимым", а большинство каставаров были " крайне огорчены этой катастрофой".

Холодные, грязные, оборванные, они выбрались наружу и вырыли в грязи яму, вокруг которой лежали безымянные могилы мужчин и мальчиков, погибших, по словам Булкли, " разными способами с момента первого удара корабля". Окоченевшее тело Козенса вынесли из палатки для больных и положили в землю. Аукцион по продаже его имущества для сбора средств для семьи на родине не проводился: у него практически не было вещей, а у людей не было денег. Но прихожане позаботились о том, чтобы обмазать тело грязью, чтобы стервятники не клевали его. " Мы похоронили его настолько достойно, насколько позволяли время, место и обстоятельства", - вспоминает Булкли.

Они пробыли в ловушке на острове сорок один день.

ГЛАВА 15. Ковчег

У мужчин появился внезапный проблеск спасения. Плотнику Камминсу пришла в голову новая идея: если им удастся спасти баркас, затонувший вместе с обломками судна, то, возможно, они смогут переделать его в ковчег, который сможет унести их с острова. В ближайшие дни после гибели Козенса капитан Чип уединился в своей хижине, размышляя, рассуждая, отчаиваясь. Сочтет ли Адмиралтейство его стрельбу оправданной - или его повесят за убийство? Балкли заметил, что капитан становился все более взволнованным, потеряв не только " любовь людей", но и " всякое спокойствие духа".

Теперь Чип начал лихорадочно реализовывать план Камминса. В первую очередь необходимо было отрезать баркас, который запутался в обломках. Единственный способ освободить его - проделать отверстие в борту "Уэйгера". Задача была трудной и опасной, но люди справились с ней, и вскоре лодка была вытащена на берег. Потрескавшееся, залитое водой, слишком тесное, чтобы вместить хотя бы часть команды, судно, казалось, не смогло бы перевезти путешественников даже вокруг острова. Однако в ней было заложено ядро мечты.

Камминс руководил проектированием и переделкой судна. Чтобы вместить больше людей, тридцатишестифутовый корпус нужно было удлинить еще на 12 футов. Многие из имеющихся досок сгнили и подлежат замене. Кроме того, судно необходимо было переоборудовать в двухмачтовое, чтобы оно могло преодолевать огромные морские просторы.

По расчетам Камминса, строительство займет несколько месяцев, и это при условии, что они смогут собрать достаточно материалов, не говоря уже о том, чтобы продержаться столько времени. Каждый должен был помочь. Камминсу требовался еще один опытный мастер, но два его товарища по плотницкому ремеслу, Джеймс Митчелл и Уильям Орам, были в числе отделившихся. Хотя безумный Митчелл не был вариантом, Чип решил послать небольшую партию с тайной миссией, чтобы попытаться убедить Орама перейти в ряды перебежчиков. Неизвестно, как отреагирует Митчелл, если узнает об этой затее, и Чизу удалось привлечь к выполнению опасного задания только двух человек. Одним из них был Балкли.

Во время путешествия по острову Булкли и его спутник, переваливаясь с тяжелыми мушкетами через горы и продираясь сквозь непролазные заросли, старались остаться незамеченными. " В этом деле я был вынужден действовать очень скрытно", - писал Булкли.

Когда они добрались до лагеря сепаратистов, расположенного в нескольких милях, они подождали, пока Орам не окажется один, и подошли к нему. Булкли пробормотал, что у капитана Чипа есть к нему предложение. Ораму, которому было двадцать восемь лет, грозил практически смертный приговор: он либо умрет от голода вместе с другими сепаратистами, либо будет казнен за мятеж. Но если он вернется в основное поселение и поможет в переделке баркаса, то получит полное помилование от капитана и сможет снова увидеть свою родину. Орам согласился вернуться с ними.

К середине июля, через два месяца после кораблекрушения и через три недели после смерти Козенса, Чип заметил, что Булкли, Байрон и остальные члены компании деловито и нетерпеливо работают на ковчеге. Байрон отметил, что ничто не казалось " столь необходимым для того, чтобы ускорить наше избавление от этого пустынного места".

Сначала баркас уложили на толстые деревянные брусья, чтобы корпус был приподнят над землей. Затем Камминс распилил лодку пополам. Затем началась настоящая работа: нужно было не только сшить эти части вместе, но и придать им совершенно новую форму - более длинную, широкую и прочную.

Под дождем и снегом, в шторм и молнию Камминс, которого Булкели назвал неутомимым, оттачивал конструкцию с помощью нескольких инструментов, включая пилу, молоток и адзе, напоминающее топор. Он отправил людей в лес на поиски прочной древесины, имеющей естественный изгиб. Определив общую форму лодки, он начал укладывать куски дерева в каркас, напоминающий ребра над килем. Для изготовления досок требовалась древесина другой породы - длинная, толстая и прямая, которую необходимо было отрезать по точным размерам и затем прикрепить под прямым углом к изогнутой раме. Поскольку металлические гвозди были в дефиците, некоторые из спасшихся прочесывали обломки утонувшего судна в поисках дополнительных. Когда они закончились, плотник и его товарищ вырезали болты из дерева. Кроме того, они собирали и другие необходимые материалы: парусину для парусов, веревки для такелажа, свечной воск для конопатки.

Люди трудились, хотя многие из них сталкивались с изнурительными последствиями недоедания: их тела истончились до костей, глаза выпучились, волосы, похожие на солому, выпадали. Булкли сказал о брошенных: " Они очень страдают, и едва ли могут видеть, чтобы ходить". И все же их заставлял идти вперед этот таинственный наркотик - надежда.

Однажды Чип услышал панический крик, разнесшийся по поселку. На берег набегала шальная волна, захлестывала за борт и терзала остов лодки. Люди бросились туда и успели оттащить лодку подальше от берега, прежде чем море поглотило ее. Работа продолжалась.

План Чипа тем временем обретал новые, скрытые от глаз аспекты. Изучая карты, он начал верить, что существует способ не только сохранить их жизни, но и выполнить первоначальную военную миссию. По его расчетам, ближайшее испанское поселение находилось на острове Чилоэ, расположенном у чилийского побережья, примерно в 350 милях к северу от их нынешнего местонахождения. Чип был уверен, что компания сможет добраться туда на ковчеге и трех небольших транспортных судах - яле, катере и барже. По прибытии в Чилоэ - а именно это, по его мнению, было самым интересным - они могли бы совершить дерзкое нападение на ничего не подозревающий испанский торговый корабль, а затем, захватив это судно и запасы продовольствия, доплыть до места встречи и разыскать коммодора Энсона и всех оставшихся в живых членов эскадры. Затем они продолжат поиски галеона.

Риск был очень велик, и Чип, понимая, что ему придется убеждать людей в правильности своего плана, не сразу поделился с ними этими подробностями. Но, как он позже сказал: " Нам не нужно бояться брать призы, и, возможно, у нас будет шанс увидеть коммодора". Он верил, что еще есть возможность прославиться и искупить свою вину.

30 июля Балкли зашел в одинокую хижину Байрона на окраине деревни. Там он застал тощего, чумазого дворянского сына, погруженного в свои морские рассказы; он снова читал хронику сэра Джона Нарборо. Балкли попросил одолжить ему книгу, хотя и из прагматических соображений. Нарборо исследовал Патагонский регион, и Балкли полагал, что в этой книге - по сути, подробном журнале - могут содержаться важные подсказки, как безопасно провести ковчег от острова Вэйджер.

Байрон одолжил книгу Балкли, заручившись разрешением капитана Чипа, поскольку она принадлежала ему. Затем Балкли забрал ее в свою каюту и стал изучать текст так же внимательно, как и "Образ христианина". Нарборо описывал свое путешествие по Магелланову проливу, 350-мильному проходу между оконечностью материка Южная Америка и Огненной Землей, который предлагал альтернативный маршрут между Тихим и Атлантическим океанами, минуя проход Дрейка вокруг мыса Горн. " В любое время, если у вас возникнет желание войти в Магелланов пролив" со стороны Тихого океана, - писал Нарборо, - "по моему мнению, безопаснее всего будет пристать к суше на широте 52 градуса". Это отверстие находилось примерно в четырехстах милях к югу от острова Уэгер, и Балкли охватила идея. С помощью нового баркаса и трех небольших транспортных судов, по его мнению, кастаньеты могли бы пересечь пролив и выйти в Атлантику, а затем направиться на север в Бразилию, правительство которой, будучи нейтральным в войне , несомненно, предоставит им безопасное убежище и облегчит их путь в Англию.

Общее расстояние от острова Вэйджер до Бразилии составило бы почти три тысячи миль. И Балкли признал, что многие сочли бы это " безумной затеей". Пролив был извилистым и узким, местами он часто раздваивался, превращаясь в запутанный лабиринт тупиковых ответвлений. Мели и скалы загромождали воды, стояли непроглядные туманы. " Человек может перепутать правильный канал и зайти среди разбитых островов и скал так далеко, что подвергнет свое судно опасности", - предупреждал Нарборо. И хотя пролив был более защищенным, чем проход Дрейка, он был известен непредсказуемыми шквалами и ледяными порывами, известными сегодня как вильвау, из-за которых корабли оказывались на отмели. Именно поэтому коммодор Энсон, управляя парусной флотилией, состоящей из больших и громоздких военных кораблей по мертвому счету, предпочел рискнуть в открытом море вокруг мыса Горн.

Однако, как заметил Балкли, " отчаянные болезни требуют отчаянных средств лечения", и он считал этот путь в Бразилию единственно возможным. Проход Дрейка, расположенный на четыреста миль южнее, был слишком далек, а его моря были слишком смертоносны для их маленьких лодок. Что касается препятствий в проливе, то Нарборо проложил безопасный курс. Более того, он сообщил, что нашел источники пропитания, чтобы не умереть с голоду. Наряду с мидиями и лимпетами, писал он, " здесь водятся утки, белые и белощекие гуси, серые чайки, морские миусы, морские гагары и пингвины".

Для Балкли этот путь представлялся еще одним, более глубоким соблазном. Они сами определяли свою судьбу, освобождаясь от морской миссии, которая была провалена правительственными и военными чиновниками на родине, - миссии, которая была обречена с самого начала. Теперь они решили выжить, а не отправиться на север через Тихий океан, где испанская армада, скорее всего, уничтожит или захватит их в плен. " Наш путь через Магелланов пролив к побережью Бразилии был бы единственным способом предотвратить попадание в руки жестокого, варварского и оскорбительного врага", - заключил Булкели. "Наш баркас, когда будет закончен, не может быть пригоден ни для каких других целей, кроме сохранения жизни. Поскольку мы не можем действовать наступательно, мы должны заботиться о своей безопасности и свободе".

Булкли попросил мастера Кларка и других штурманов проанализировать маршрут, который он набросал на основе информации, полученной от Нарборо. Они тоже согласились с тем, что этот план представляет собой наилучший шанс выжить. Булкли поделился своим видением с остальными людьми, которые оказались перед принципиальным выбором. Они устали от войны, устали от смерти и разрушений и хотели вернуться домой, но повернуть назад означало отказаться от выполнения задания и, возможно, от остальной части эскадрильи. И что еще хуже, капитан Чип только что объявил, что ожидает от них исполнения патриотического долга и направления в противоположную сторону. Они найдут коммодора, поклялся он, и никогда не отступят.

Байрон наблюдал за тем, как аванпост, ненадолго объединившийся из-за строительства ковчега, теперь раскололся на две противоборствующие стороны. На одной стороне были Чип и его небольшой, но верный отряд. На другой - Балкли и его легионы партизан. До сих пор Байрон сохранял нейтралитет, но теперь это становилось невозможным. Хотя в центре спора стоял простой вопрос о том, в какую сторону идти, он поднимал глубокие вопросы о природе лидерства, верности, предательства, мужества и патриотизма. Байрон, аристократ, стремившийся подняться в военно-морском флоте и однажды стать капитаном собственного корабля, столкнулся с этими вопросами, когда ему пришлось выбирать между командиром и харизматичным канониром. Осознавая всю важность своего решения, Байрон был несколько осмотрителен в своих писаниях. Но очевидно, что он чувствовал себя обязанным перед Чипом и воспринимал Булкли, который, казалось, наслаждался своим новым статусом, как человека, подрывающего капитана и подпитывающего его глубокую неуверенность и паранойю. Более того, Чип, излагая свой план, вызывал в памяти тот имперский героизм и самопожертвование, ту мифопоэтическую морскую жизнь, которую так любил Байрон в своих романах.

С другой стороны, Булкли казался гораздо более уравновешенным и подходящим для командования людьми в их кошмарных условиях. Неумолимый, находчивый и хитрый, он стал лидером благодаря собственным достоинствам. В отличие от него, Чип рассчитывал на то, что люди будут неуклонно следовать за ним, основываясь исключительно на субординации. И, отчаявшись сохранить свой авторитет, он стал еще более фанатичным. Как заметил Булкли о Чипе, " потеря корабля была потерей его самого; он знал, как управлять, пока был командиром на борту, но когда все пришло в смятение и беспорядок, он решил утвердить свое командование на берегу своей храбростью и подавить малейшее оскорбление своего авторитета".

3 августа Байрон узнал, что Булкли собирается с большинством бойцов, чтобы обсудить их дальнейшие действия. Должен ли Байрон идти или остаться верным своему командиру?

На следующий день Дешевых увидел приближающегося Булкли со свитой. Когда артиллерист оказался в нескольких футах от него, он остановился и протянул лист бумаги. Он сказал, что это петиция, и начал читать ее вслух, как будто выступал в парламенте:

МЫ, чьи имена указаны ниже, по зрелом размышлении... считаем, что наилучшим, надежным и наиболее безопасным способом для сохранения тела людей на месте будет следование через Магелланов пролив в Англию. Датировано на пустынном острове на побережье Патагонии.

Несмотря на осторожность формулировок, это заявление имело вполне очевидный смысл. На встрече, состоявшейся накануне, Булкли предложил желающим подписать петицию. Один за другим они это сделали, включая начальника морской пехоты Пембертона, и мастера Кларка, продолжавшего защищать своего маленького сына, и древнего повара Маклина, еще цеплявшегося за жизнь, и матроса Джона Дака. Свою подпись поставил даже свирепый принудитель Чипа мичман Кэмпбелл. Байрон тоже нацарапал свое имя.

Теперь Балкли передал замызганную бумагу Чипу, который увидел внизу длинный список беличьих подписей. Петицию поддержали столько людей Чипа, что ему было трудно выделить кого-либо из них, включая главного зачинщика Булкли, для наказания.

Чип мог по пальцам одной руки пересчитать количество своих людей, которые не бросили ему вызов: кошелек - Харви, хирург - Эллиот, лейтенант морской пехоты - Гамильтон, стюард - Питер Пластоу. И еще одно имя, возможно, самое значительное, отсутствовало в документе: лейтенант Бейнс. На стороне Дешевого по-прежнему был второй по рангу морской офицер на острове. Высшая командная инстанция оставалась выверенной.

Ему нужно было обдумать свои дальнейшие действия. Держа в руках документ, он отстранил наводчика и его свиту, сказав, что ответит после того, как все обдумает.

Через два дня Булкли и Камминс были вызваны Чипом. Когда они вошли в его жилище, то увидели, что он был не один. Он убедился, что рядом с ним сидит лейтенант Бейнс.

После того как Булкли и Камминс разместились, Чип сказал им: " Эта бумага доставила мне много беспокойства, настолько, что я не смыкал глаз до восьми часов утра, думая о ней; но, я думаю, вы не совсем правильно взвесили ситуацию". Он был убежден, что они соблазняют людей ложными надеждами на легкий путь домой, в то время как на самом деле путь в Бразилию более чем на двадцать пятьсот миль длиннее, чем путь в Чилоэ. Если они пойдут своим путем, сказал он, "подумайте о расстоянии, которое придется пройти... когда ветер всегда против нас и где нет воды".

Балкли и Камминс подчеркнули, что на баркасе они смогут перевозить месячный запас воды и использовать небольшие транспортные суда для гребли к берегу и сбора провизии. "У нас не может быть врагов, кроме индейцев на каноэ", - сказал Балкли.

Дешели не дрогнул. По его словам, если они направятся в сторону Чилоэ, то смогут захватить торговое судно, груженное провизией.

Камминс спросил, как они могли захватить судно без пушек.

"Для чего нам мушкеты, - ответил Чип, - как не для того, чтобы взять на абордаж вражеский корабль?"

Камминс предупреждал, что баркас не выдержит пушечного огня. И даже если они каким-то образом не утонут, у них практически не будет шансов встретиться с Энсоном: "Коммодор мог разделить ту же участь, что и мы, - а может быть, и худшую".

По мере того как накал страстей нарастал, Камминс огрызнулся на капитана: "Сэр, это все благодаря вам мы здесь". И вот оно - то самое давнее обвинение. Камминс не унимался, настаивая на том, что капитану не следовало отправляться на сушу, когда судно "Уэгер" находилось в таком состоянии, а все люди были больны.

"Вы не знаете моих приказов", - сказал Чип. "Никогда еще командир не получал таких строгих приказов". Он повторил, что у него не было другого выбора, кроме как отправиться на встречу: "Я был обязан".

На это Булкли ответил, что капитан, независимо от приказа, всегда должен действовать по своему усмотрению.

Удивительно, но Чип оставил это замечание без внимания и вернулся к обсуждаемому вопросу. На почти дипломатической ноте он заявил, что может согласиться с их предложением пройти через Магелланов пролив, но для принятия решения ему нужно больше времени.

Булкли, не зная, не уклоняется ли Дешевых от ответа, сказал: "Народ неспокоен, поэтому чем быстрее вы решите проблему, тем лучше".

В течение всего обсуждения Бейнс практически молчал, подчиняясь Чипу. Теперь Чип дал понять, что встреча окончена, и спросил Булкли и Камминса: "Есть ли у вас еще возражения?".

"Да, сэр, еще один", - ответил Балкли. Он хотел получить от капитана гарантию, что если они отправятся вместе на баркасе, то он ничего не предпримет - не встанет на якорь, не изменит курс, не начнет атаку, не посоветовавшись со своими офицерами.

Понимая, что это фактически лишает его авторитета капитана, Чип не мог больше сдерживаться. Он закричал, что по-прежнему является их командиром.

"Мы будем поддерживать вас своими жизнями до тех пор, пока вы будете страдать от необходимости править", - сказал Булкли и вышел вместе с Камминсом.

Все вокруг Джона Байрона, казалось, собирали оружие. Так как капитан Дешевый отвечал за торговую палатку, он имел доступ к самому большому арсеналу и превратил свое жилище в вооруженный бункер. Наряду с оружием он хранил пару сверкающих мечей. Лейтенант морской пехоты Гамильтон, вооруженный ножом, часто помогал ему нести вахту. Понимая, что его силы еще не исчерпаны, Чип отправил каюра предложить сепаратистам бренди, чтобы склонить их к союзу, но мародеры так и остались вольной бандой.

Булкли узнал об этой попытке и назвал ее "подкупом". Тем временем он занялся тем, что собирал с обломков мушкеты, пистолеты и дробь, превратив свой дом в оружейный склад. По ночам Байрон видел, как помощники Булкли тайком разминировали затонувший корабль - бочки с порохом еще можно было спасти, как и ржавые ружья. Мичман Кэмпбелл, который по-прежнему симпатизировал Дешеву, заметил, что Булкли и его люди теперь " все в состоянии бросить вызов своим офицерам".

Общение между двумя группировками ухудшилось настолько, что Булкли поклялся никогда больше не приближаться к Чипу, и , хотя лидеры сторон находились в нескольких ярдах друг от друга, часто посылали эмиссаров туда-сюда, как дипломаты враждующих наций. Однажды Чип попросил лейтенанта Бейнса передать Булкли неожиданное предложение: почему бы в ближайшую субботу не использовать большую каюту Булкли как место богослужения, чтобы все мужчины могли молиться вместе? Это выглядело как предложение мира, проявление уважения к набожности Балкли и напоминание о том, что все они сделаны из одной глины. Но артиллерист учуял уловку и отказался от предложения. " Мы считаем, что религия имеет наименьшее отношение к этому предложению, - записал Булкли в своем дневнике. "Если наша палатка будет превращена в молитвенный дом... то, возможно, в самый разгар нашей набожности мы будем застигнуты врасплох, и у нас отнимут оружие, чтобы сорвать наши планы".

Байрону казалось, что обе группировки сговариваются и противодействуют друг другу, проводят тайные встречи, связывая себя секретами. Еще более усиливая напряженность, многие войска Булкли начали проводить военные учения. Пембертон выстроил своих истощенных пехотинцев в боевой порядок, а изможденные моряки тренировались заряжать мушкеты и стрелять по мишеням в тумане. Громкие залпы эхом разносились по всему острову. Байрон не видел боевых действий во время войны за ухо Дженкинса; теперь, как он понял, он может стать свидетелем их среди своих товарищей по кораблю.

25 августа Байрон почувствовал ужасающий грохот. Он был настолько сильным, что его тело содрогалось, и казалось, что все вокруг дребезжит и рушится: стены хижин, ветки на деревьях, земля под ним. Это было землетрясение - просто землетрясение.

ГЛАВА 16. Мои мятежники

27 августа, через два дня после того, что Джон Булкли назвал " сильными толчками и сотрясениями земли", он тайно встретился со своими самыми доверенными лицами. Хотя прошло уже три недели с тех пор, как Чип получил петицию, он все еще не дал окончательного ответа. Булкли пришел к выводу, что капитан не намерен соглашаться на план "Бразилия", поскольку никогда не отменит свой первоначальный приказ.

На встрече Балкли затронул запретную тему: мятеж. Полномасштабный мятеж не был похож на другие восстания. Он происходил внутри тех самых сил, которые были созданы государством для наведения порядка, - военных, поэтому он представлял такую угрозу для правящей власти и так часто жестоко подавлялся. Именно поэтому мятежи привлекали внимание общественности. Что заставляло блюстителей порядка впадать в беспредел? Были ли они крайними разбойниками? Или в самой основе системы было что-то гнилое, что придавало их мятежу благородство?

Булкли доказывал остальным, что восстание будет оправданным. Он считал, что для того, чтобы направлять нас, как брошенных на произвол судьбы, " правил флота недостаточно". В таком состоянии природы не существовало никакого писаного кодекса, никакого ранее существовавшего текста, который мог бы полностью руководить ими. Чтобы выжить, они должны были установить свои собственные правила. Он сознательно ссылался на права на "жизнь" и "свободу", которые британские подданные в определенные периоды истории озвучивали, пытаясь сдержать властного монарха. Но Булкли, понимая, что он является частью военно-морского аппарата, инструментом самого государства, выдвинул более радикальный аргумент. Он предположил, что настоящим источником хаоса на острове, нарушившим этику военно-морского флота, является сам Дешево, как будто он и есть настоящий мятежник.

Однако Булкли понимал, что если его и других поймают на заговоре против Чипа и сложившейся структуры военного командования, то их, как и Козенса, могут расстрелять еще до того, как они покинут остров. Даже если им удастся вернуться в Англию, они могут попасть под военный трибунал, состоящий из сослуживцев Чипа, и быть приговоренными к прогулке по Лэддер-лейн и Хемп-стрит. Как сказал один историк, " мятеж подобен ужасной, злокачественной болезни, и вероятность того, что пациент умрет мучительной смертью, настолько велика, что эту тему нельзя даже упоминать вслух".

Булкли пришлось действовать осторожно, проницательно, составляя письменный протокол, обосновывающий каждое действие группы. Будучи всегда морским юристом и рассказчиком, он уже фиксировал в своем дневнике каждое незначительное событие, которое, по его мнению, свидетельствовало о непригодности капитана к руководству. Теперь ему нужно было создать неопровержимую историю - вечную морскую сказку, которая могла бы выдержать общественный контроль и изнурительную судебную тяжбу.

Первым делом Булкели должен был заручиться поддержкой лейтенанта Бейнса. Было необходимо, чтобы Бейнс, как следующий по рангу командир, хотя бы номинально принял звание капитана. Это позволило бы доказать Адмиралтейству, что Булкили не стремится бездумно разрушить военно-морской порядок и захватить власть в свои руки. Бейнс в частном порядке признался Балкли, что считает проход через пролив самым разумным, но, похоже, боялся последствий разрыва с капитаном. Лейтенант, пожалуй, лучше других понимал, что может произойти, если выбрать проигравшую сторону в гражданском конфликте: его дед Адам Бейнс, радикальный республиканец и член парламента, выступал против роялистов, и в 1666 г., после возвращения власти, его бросили в лондонский Тауэр по подозрению в " измене".

Булкли настойчиво пытался склонить лейтенанта Бейнса на свою сторону, и после их очередного разговора Бейнс все-таки согласился сместить Чипа, но при одном условии. Сначала они составят официальный документ с изложением причин отплытия в Бразилию и дадут Чипу возможность подписать его - последний шанс склониться перед волей народа. Если он согласится, то ему будет позволено остаться капитаном, но с сильно урезанными полномочиями. Булкли отметил: " Мы полагали, что если капитану Чипу будет возвращено абсолютное командование, которое он имел до потери "Вэйджера", то он снова будет действовать по тем же принципам, никогда не будет советоваться со своими офицерами, а будет действовать произвольно, в соответствии со своим чувством и уверенностью в превосходстве знаний". Булкли добавил: "Мы считаем его джентльменом, достойным иметь ограниченное командование, но слишком опасным человеком, чтобы доверять ему абсолютное командование".

Если бы Чип отказался от этих условий, они бы его свергли. Расстрел Козенса, по их мнению, давал твердую основу для ареста капитана. Бейнс заявил, что каждый офицер, участвовавший в восстании, сможет предъявить эту бумагу, чтобы "оправдаться в Англии".

Булкли составил документ на клочке бумаги. В нем говорилось, что компания страдает от грабежей и междоусобных распрей - " , которые в итоге должны привести к разрушению всего организма". Поэтому люди "единогласно" решили отказаться от экспедиции и вернуться в Англию через Магелланов пролив и Бразилию.

На следующий день Булкли и Бэйнс отправились на встречу с капитаном, взяв с собой мушкеты и пистолеты. Они ворвались в жилище Чипа, где капитана окружала горстка людей, вооруженных до зубов.

Булкли достал из кармана документ, развернул его и начал читать вслух. Закончив, он попросил капитана подписать документ. Чип отказался и впал в ярость, заявив, что они оскорбили его честь.

Булкли вышел из дома и направился прямо к хижине Пембертона, где на стуле сидел морской капитан, окруженный своими солдатами. В хижине собрались и другие кастаньеты, желающие узнать, что же произошло. Балкли рассказал им, что, по его словам, капитан, " в самой презрительной манере, отверг все, что предлагалось для общественного блага". Пембертон заявил, что будет стоять за народ своей жизнью, и толпа закричала: " За Англию!".

Дешевых вышел из своего жилища и спросил, что за шум. Булкли и другие офицеры объявили, что договорились отстранить его от власти и передать командование лейтенанту Бейнсу.

Чип рокочущим голосом сказал: "Кто тот, кто примет от меня командование?". Он уставился на Бэйнса, ветер трещал между ними, и сказал: "Это ты?".

Бэйнс, казалось, исхудал - или, как рассказывал Булкли, "ужас перед капитаном до такой степени запугал лейтенанта, что он стал похож на привидение".

Бейнс ответил просто: "Нет, сэр".

Лейтенант отказался от заговора и от истории. Булкли и его люди вскоре отступили.

В течение нескольких дней после этого Дэвид Чип слышал, как его враги перегруппировываются за пределами его бункера. А некоторые из оставшихся союзников покидали его. Проводник Харви, поняв, что на корабле появился новый центр власти, покинул Чипа. Затем до капитана дошел слух, что его стюард Питер Пластоу - последний человек, от которого он ожидал такого поворота событий, - решил отправиться в пролив вместе с канонеркой. Дешевый послал за Пластоу и с недоверием спросил, правда ли это.

" Да, сэр, - ответил Пластоу. "Я воспользуюсь своим шансом, так как хочу попасть в Англию".

Чип назвал его негодяем - они все были негодяями - и велел уходить. Чип оказался почти в полной изоляции, капитан без роты. Он слушал, как люди, которых он окрестил " my mutineers", собирались в боевые порядки и тренировались в стрельбе из оружия. Однако официально Чип оставался у власти, и он знал, что Булкли не может действовать без Бейнса и рассчитывать на то, что ему удастся избежать петли в Англии.

Вскоре Чип передал сообщение Булкли, чтобы тот пришел на встречу с ним, на этот раз один. Хотя Булкли прибыл в сопровождении стрелков, в жилище Чипа он вошел один, с пистолетом. Чеп сидел на своем морском сундуке. На его правом бедре лежал его собственный пистолет, взведенный. Чип уставился на Балкли, который взвел пистолет, но затем медленно, шаг за шагом, отступил назад, заявив позже, что не хотел быть " вынужденным ради собственного спасения стрелять из пистолета в джентльмена".

Булкли вышел на улицу, где толпа становилась все больше и больше. Тогда Чип сделал нечто еще более поразительное, чтобы утвердить свой авторитет: он вышел из своего бункера без оружия и столкнулся с разъяренной толпой. " Здесь капитан проявил все поведение и мужество, которые только можно себе представить", - признал Балкли. "Он был один против толпы, все были недовольны им, и все были вооружены". И в этот момент ни один человек - ни Балкли, ни Пембертон, ни даже буйный боцман Кинг - не посмел и пальцем тронуть своего капитана.

Голод продолжал опустошать компанию. Джон Байрон никогда не знал, кто умрет следующим. Однажды рядом с ним упал в обморок его товарищ. "Я сидел рядом с ним, когда он упал, - писал Байрон, - и, имея в кармане несколько сушеных моллюсков (около пяти или шести), время от времени клал одного ему в рот.... Однако вскоре после того, как мой небольшой запас закончился, он был освобожден смертью". На острове погибло более пятидесяти путешественников, и некоторые из спутников Байрона настолько изголодались, что стали подумывать о страшном средстве - поедании мертвецов. Один мальчик в бреду отрезал кусок трупа перед погребением, и его пришлось удерживать, чтобы не съесть его; и хотя большинство людей на знали, что нельзя даже упоминать о каннибализме в своих письменных записях, Байрон признал, что некоторые начали разделывать и есть своих мертвых товарищей, что Байрон назвал " последней крайностью". Если бы оставшиеся в живых путешественники не покинули остров в ближайшее время, то этому кощунству подверглись бы еще больше людей.

5 октября, после 144 дней пребывания на острове, Байрон увидел то, что показалось ему миражом, вызванным голодом. На блоках, где когда-то лежали обломки баркаса, покоился великолепный корпус. Десять футов в ширину и более пятидесяти футов в длину, с досками от кормы до носа, он имел палубу, где команда могла нести вахту, трюм для хранения вещей, румпель для управления и бушприт. Теперь Байрон и его компаньоны добавляли последние штрихи, например, покрывали дно корпуса воском и талоном для предотвращения протечек.

Но как они смогут вытащить это судно в море? Весом в тонну, он был слишком тяжел, чтобы нести его или тащить по песку, особенно в ослабленном состоянии. Казалось, что они создали ковчег только для того, чтобы еще больше мучить себя. И все же они нашли решение: уложили дорожку из бревен и пустили по ней лодку, пока не спустили ее в море. Спасенными канатами они гордо подняли в небо две деревянные мачты. И вот новый баркас покачивается на волнах. Мужчины окрестили его "Спидвелл". (Название имело особый смысл: британский буканьер Шелвок и его люди, оказавшись на мели, построили лодку из древесины своего затонувшего корабля "Спидвелл" и вернулись в Англию). Булкли провозгласил, что Бог дал им судно для спасения.

Как и другие, Байрон мечтал вернуться домой. Он скучал по своей сестре Изабелле, с которой был особенно близок. Даже его старший брат, Злой Лорд, уже не казался таким плохим.

Однако Байрон, хотя и поддержал кампанию Булкили по возвращению в Англию, не участвовал в заговоре с целью свержения Чипа и, похоже, не расставался с последней мальчишеской иллюзией: что все оставшиеся в живых могут спокойно уплыть с острова вместе.

9 октября ранним утром Булкели и его товарищи по заговору начали тихо собирать разношерстную армию из полуодетых, голодных людей с остекленевшими глазами и всклокоченными волосами. Булкли раздал все свои боевые инструменты: мушкеты, штыки, пистолеты, патроны, гильзы, тесаки и веревки для связывания. Бойцы заряжали стволы ружей и взводили молоты.

В ползучем рассвете партия начала пересекать развалины имперской заставы. Над ними возвышалась гора Мизери, море, как и люди, дышало то в одну, то в другую сторону. Добравшись до жилища Чипа, они остановились, прислушиваясь, а затем один за другим ворвались внутрь. Чип спал, свернувшись калачиком на земле, худой и хрупкий, и теперь он увидел, что на него набрасываются его люди. Не успел он дотянуться до пистолета, как его схватили и, по словам одного из офицеров, " несколько грубо" издевались над ним. В ходе синхронной операции был задержан и Гамильтон, спавший в соседнем доме.

По словам Булкли, кастаньеты решили, что "слишком опасно позволять капитану и дальше пользоваться свободой". И на этот раз лейтенант Бейнс присоединился к восстанию.

Чип выглядел озадаченным и, повернувшись к Булкли и другим офицерам, сказал: " Джентльмены, вы знаете, что вы сделали?".

Булкли и его люди объяснили, что пришли арестовать его за смерть Козенса.

"Я все еще ваш командир", - ответил Чип. "Я покажу вам свои инструкции". Порывшись в своих вещах, он достал письмо, данное ему коммодором Энсоном, в котором тот назначал его капитаном корабля Его Величества "Вэйджер". Он помахал листом бумаги. "Посмотрите на него. Посмотрите на него!" - сказал он Булкли и другим офицерам. "Я и подумать не мог, что вы будете так служить мне".

"Сэр, это ваша собственная вина, - сказал Булкли. "Вы не проявили ни малейшей заботы об общественном благе... а поступили совсем наоборот, или же отнеслись к этому так небрежно и безразлично, как будто у нас не было командира".

Чип отвернулся от своих офицеров и обратился к рядовым морякам. "Отлично, джентльмены, вы застали меня дремлющим: вы - храбрецы, а мои офицеры - негодяи". Злоумышленники связали ему руки за спиной. "Парни, я вас не виню, - снова заговорил он. "Это злодейство моих офицеров". Он добавил, что эти люди в конце концов ответят за свои поступки. Подтекст был недвусмысленным: их повесят.

Затем он посмотрел на лейтенанта Бейнса и спросил: "Ну, сэр, что вы собираетесь со мной делать?". Когда Бейнс объяснил, что офицеры планируют поместить его в одну из палаток, Чип сказал: "Я был бы обязан джентльменам, если бы они позволили мне остаться в своей". Его просьба была отклонена. "Ну, капитан Бейнс!" - презрительно сказал он.

Когда Дешевого, который был одет лишь наполовину, но в шляпе, вывели на улицу, на ледяной холод, он старался держаться с достоинством. Он сказал толпе зрителей: "Вы должны извинить меня за то, что я не снял шапку, у меня скованы руки".

В своем письменном рассказе Балкли не мог не выразить определенного восхищения своим противником. Чип был побежден, связан, унижен, но при этом сохранял самообладание, стойкость и мужество. Наконец-то он, как настоящий капитан, овладел собой.

Через мгновение боцман Кинг подошел к Чипу, зажал кулак и ударил его по лицу. "Это было твое время, а теперь, будь ты проклят, мое!" - сказал Кинг. сказал Кинг.

"Ты негодяй, раз плохо используешь джентльмена, когда он в плену", - сказал Чип, его лицо налилось кровью.

Его и Гамильтона поместили в импровизированную тюрьму, за которой постоянно следила фаланга из шести матросов и офицера. Никого не пускали без обыска. Похоже, Булкли не собирался рисковать - он не хотел, чтобы Дешели вырвался или кто-то еще проник внутрь.

Будучи фактическим командиром, Балкли ощущал бремя полной ответственности. " Мы теперь смотрели на него как на капитана", - признал Кэмпбелл. Булкли начал последние приготовления к плаванию в Бразилию. Он приказал наполнить пустые бочки из-под пороха дождевой водой для питья, а также разделать и нарезать оставшиеся несколько порций мяса. Затем он приказал сложить на лодки скудные запасы, в том числе несколько мешков муки. Две свои драгоценные вещи - дневник и книгу "Образ христианина" - Булкли также переложил в трюм "Спидвелла", где они должны были оставаться в более сухом месте. Байрон, все еще потрясенный мятежом, переживал, что запасов продовольствия на баркасе хватит всего на несколько дней: " Наша мука должна была быть удлиненной за счет смеси морских водорослей, а другие наши запасы зависели от успеха наших пушек".

Булкли был полон решимости подавить атмосферу анархии и вместе со своими единомышленниками разработал свод правил и норм, которые должны были регулировать деятельность партии после ее отправления. Они включали в себя:

Все добытые во время перехода птица, рыба или предметы первой необходимости делятся поровну между всеми.

Лицо, уличенное в краже пищи, независимо от звания, должно быть выброшено на ближайший берег и брошено.

Для предотвращения раздоров, ссор и мятежей все лица, угрожающие жизни другого или применяющие насилие, должны быть оставлены на ближайшем берегу и покинуты.

Булкли заявил, что эти заповеди служат " благу общества", и каждый человек, намеревавшийся отправиться в плавание, должен был подписать этот документ, как клятву на крови.

Оставался последний насущный вопрос: что делать с Дешевым? В целом, из первоначального состава "Уэйгера", насчитывавшего около 250 человек, в живых оставался 91 человек, в том числе и отделившиеся. Чтобы втиснуть всех пассажиров на четыре лодки, их пришлось бы усаживать щека к щеке. Отдельного места для пленника не было, а Дешевого было бы трудно удержать, к тому же он представлял бы постоянную угрозу для нового порядка.

По словам Балкли, план состоял в том, чтобы доставить Чипа на родину в качестве пленника, чтобы капитан мог предстать перед судом за убийство. Но в последний момент Чип заявил Балкли, что он " скорее будет застрелен, чем уйдет в плен". Он попросил оставить его на острове с теми, кто захочет остаться с ним, и со всеми припасами, которые удастся достать. В своем отчете Балкли написал, что он посоветовался с несколькими людьми, которые сказали: " Пусть он останется и будет проклят!".

Затем Булкли и его ближайшие сослуживцы подготовили самый важный документ. Этот документ был адресован непосредственно лорду верховному адмиралу Великобритании. В нем говорилось, что из-за трудностей, связанных с перевозкой Чипа в качестве пленника " на таком маленьком судне и в течение столь долгого и утомительного перехода", а также из-за того, что он может осуществить "тайные заговоры, которые могут оказаться губительными для всего корпуса", они согласились оставить своего капитана на острове Уэгер. Это было необходимо, настаивали они, "чтобы предотвратить убийство".

Чип был уверен, что его враги намерены разделаться с ним и используют выстрел Козенса как предлог. Они, конечно, понимали, что за его версию событий их могут повесить.

Когда Булкли и его люди готовились к отплытию, они сообщили Чипу, что отдадут ему восемнадцатифутовый ял. Это была не только самая маленькая из четырех лодок, но и недавно разбившаяся о камни. Корпус яла, по словам Дешевого, был " разбит на куски". Люди также предоставили ему, как он выразился, " очень небольшое количество чрезвычайно плохой муки и несколько кусков соленого мяса". Кроме того, они предложили ему компас, пару плохих ружей, телескоп и Библию.

Лейтенант Гамильтон и хирург Эллиот решили остаться с Чипом, но ни Байрон, ни Кэмпбелл, ни кто-либо другой с форпоста не согласились. Отделившиеся также планировали задержаться на острове - отчасти из-за отсутствия места на лодках, а отчасти потому, что привыкли жить отдельно. В этой группе наблюдалась убыль, и совсем недавно Митчелл и двое его товарищей исчезли, отправившись на хлипком плоту в надежде добраться до материка. О них больше ничего не было слышно, и, несомненно, их постигла печальная участь. Осталось всего семь отступников, и общее число тех, кто останется на острове, включая Чипа, достигло десяти человек.

14 октября 1741 г., через пять месяцев после кораблекрушения и более чем через год после отплытия из Англии, группа Булкли начала садиться на три лодки. Они стремились бежать от своего заточения в дикой природе, а также, возможно, от того, кем они стали. Но в то же время им было страшно отправляться в очередное путешествие в неизвестность.

Освободившись из заточения, Чип подошел к краю берега и стал наблюдать за тем, как в три лодки втискивается парад людей, одетых в лохмотья. Он заметил своих мичманов - Байрона, Кэмпбелла и Айзека Морриса. Там был мастер Кларк, следивший за тем, чтобы его мальчик был в безопасности. Здесь были и комендант Харви, и повар Маклин, и боцман Кинг, и матросы Джон Дак и Джон Джонс. Всего в баркас поместилось пятьдесят девять тел, в куттер - двенадцать, в баржу - десять. Булкли писал: " Из-за недостатка места нам так тесно, что самая плохая тюрьма в Англии - это дворец в нашем нынешнем положении".

Несколько человек обратились к Чипу, по его словам, с " предельной наглостью и бесчеловечностью". Они сказали ему, что он больше никогда не увидит англичан, кроме нескольких оставшихся на острове, с которыми он непременно погибнет.

Булкли подошел к нему, и Чип уставился на человека, который его узурпировал. Он знал, что каждому из них предстоит еще одно мучительное испытание, и, возможно, узнал в Булкили частичку себя - горделивое честолюбие, отчаянную жестокость и остатки доброты. Он протянул руку и пожелал ему счастливого пути. Булкли записал в своем дневнике: " Это был последний раз, когда я видел несчастного капитана Чипа".

В одиннадцать утра, когда Булкли занял командирское место на "Спидвелле", лодки отчалили в бухту Чипа, экипажи подняли паруса и стали грести веслами, чтобы преодолеть прибой. Чип попросил Балкли об одном: если он со своим отрядом доберется до Англии, передать всю историю произошедшего, включая версию Чипа. И все же, когда лодки скрылись из виду, Чип понял, что остров, скорее всего, станет местом, где он и его история будут потеряны навсегда.

Часть четвертая. ОБСУЖДЕНИЕ

ГЛАВА 17. Выбор Байрона

Когда лодки вышли в море, Джон Байрон уставился на Чпипа, который в призрачной дымке одиноко стоял на берегу. Байрона убеждали, что Чипа возьмут с собой в путешествие, по крайней мере, в качестве пленника. Но они просто оставили его там. Оставили его без рабочей лодки, без сомнения, на верную гибель. " Я все это время пребывал в неведении относительно того, какой оборот примет это дело", - напишет Байрон.

Изначально он сделал выбор, который мог вынести: отказ от миссии ради возвращения домой был решением, которое могло подорвать его военно-морскую карьеру, но могло спасти ему жизнь. Поступить так с капитаном Чипом - совсем другое дело. Играть роль в полном дезертирстве своего командира - каким бы несовершенным и тираническим он ни был - ставило под угрозу романтический образ самого себя, за который он цеплялся, несмотря на ужасы плавания. Продолжая смотреть вслед удаляющемуся Чипу, он и несколько человек прокричали три раза "ура" своему старому капитану. А потом Чипа не стало, и решение Байрона стало казаться необратимым.

Еще до того, как лодки проплыли мимо острова Вэйджер, на них обрушился шквал, как будто их уже наказывали за грехи. Затем Байрон услышал громкий, тревожный звук: импровизированный передний парус на новеньком баркасе раскололся и стал неуправляемо хлопать. Пришлось искать убежище в лагуне другого острова, расположенного к западу от бухты Чипс, где можно было починить парус и переждать бурю. Они прошли не более мили.

На следующий день Балкли попросил добровольцев отвезти баржу на остров Уэгер и забрать выброшенную парусиновую палатку на случай, если впоследствии им понадобится дополнительная парусина. Байрон вдруг увидел возможность. Он предложил пойти с ним, как и мичман Кэмпбелл, и в тот же день они вместе с восемью другими людьми отправились в путь, гребя по волнам. Кэмпбелл разделял опасения Байрона, и пока двух молодых мичманов швыряло и обливало брызгами, они начали сговариваться. По мнению Байрона, если они хотят избавиться от пятна бесчестия и трусости, то должны вернуть Дешевого. Кэмпбелл согласился, пробормотав, что сейчас самое время.

Надеясь скрыться на барже, они попытались привлечь на свою сторону других людей, среди которых было несколько бывших сторонников Чипа. Они тоже были потрясены отказом капитана. Опасаясь, что их повесят, если им удастся вернуться в Англию, они присоединились к контрзаговору.

По мере того как Байрон греб вместе с остальными, ему становилось все тревожнее: что, если Булкли и его люди заподозрят, что они не собираются возвращаться? Возможно, они и не будут возражать против дезертирства - меньше трупов придется перевозить и кормить людей, - но они будут в ярости из-за потери баржи, которая им нужна для дополнительного пространства и для отправки охотничьих отрядов на берег. С наступлением ночи Байрон и его спутники с тревогой боролись с волнами в темноте, пока не заметили вдалеке мерцающие костры - это был аванпост. Байрон и его спутники благополучно добрались до острова Вэйджер.

Чип был поражен прибытием этих людей, а когда узнал, что они решили делать, то, казалось, воспрянул духом. Он принял Байрона и Кэмпбелла в своем доме, и они вместе с хирургом Эллиотом и лейтенантом морской пехоты Гамильтоном засиделись допоздна, с надеждой обсуждая перспективы, открывающиеся перед ними после освобождения от тех, кто стоял за восстанием. На острове находилось двадцать человек: тринадцать в основном поселении и еще семь в лагере сепаратистов. У Чипа и его товарищей была по крайней мере одна пригодная для использования лодка - баржа, а также они могли попытаться отремонтировать ял.

Однако, проснувшись на следующее утро, Байрон столкнулся с мрачной реальностью. Ему нечего было надеть, кроме шляпы, рваных брюк и оставшихся ниток жилета. Ботинки развалились, и он остался босиком. Самое страшное, что у него не было никаких запасов еды - даже лепешки. Не было ничего и у остальных мужчин, вернувшихся вместе с ним. Их скудные пайки хранились на "Спидвелле" у тех самых людей, которых они только что дважды обманули.

Дешевый поделился частью своего мяса - оно было тухлым, и в любом случае его не хватило бы надолго. Байрон, который постоянно руководствовался капризами начальства, наконец попытался сформулировать собственный план. Он решил, что должен вернуться к мятежникам и потребовать причитающуюся ему порцию еды. Это было бы рискованно, возможно, даже безрассудно, но что еще оставалось делать?

Когда Байрон предложил эту идею, Чип предупредил, что его враги захотят отомстить и захватят баржу, снова оставив остальных на мели.

Байрон подумал об этом. Он сказал, что они с Кэмпбеллом и небольшим отрядом могут посадить баржу на некотором расстоянии от лагуны. Затем, пока большинство будет охранять лодку, он и Кэмпбелл доберутся до группы Булкли. Они были бы уязвимы для возмездия, но соблазн поесть был слишком силен. И с поддержкой Чипа Байрон и его небольшая группа отправились в путь тем же утром.

Переплыв на веслах на другой остров, они спрятали баржу в укромном месте. Байрон и Кэмпбелл попрощались со своими спутниками и начали свой нелегкий поход. Они пробирались через липкие болота и узловатые леса, пока ночью не добрались до края черной лагуны. В темноте они услышали голоса. Большинство мятежников, включая их предводителей Булкли и Бейнса, находились на берегу в поисках пищи - вечный поиск.

Булкли был озадачен внезапным появлением двух мичманов. Почему они прибыли по суше и без баржи?

Байрон, собрав все свое мужество, заявил, что они не оставят Дешели.

Булкли, казалось, был поражен отступничеством Байрона. Он предположил, что Байрон был принужден Кэмпбеллом - либо так, либо аристократический мичман вернулся к укоренившимся сословным и иерархическим порядкам. (В завуалированном комментарии в своем дневнике Балкли написал, что " достопочтенный мистер Байрон" не смог приспособиться к тому, чтобы "лечь вперед вместе с людьми").

Когда Байрон и Кэмпбелл попросили свою долю еды, Булкли и Бейнс потребовали сообщить, где находится баржа. Кэмпбелл сказал им, что они намерены оставить баркас у себя - ведь он предназначался для перевозки десяти человек, и десять из них сейчас живут на "Чипе". Один из мятежников прорычал: " Будьте вы прокляты!" и предупредил, что если они не вернут баржу, то им ничего не дадут.

Байрон обратился с мольбой непосредственно к остальным мужчинам, но они сказали ему, что если он не приведет баржу на следующий день, то они вооружат куттер и придут за ним.

Байрон ушел; потом, растерявшись, вернулся и снова спросил. Это было бесполезно. Он удивлялся, как люди могут быть такими жестокими.

Уходя, он потерял свою шляпу от порыва ветра. Моряк Джон Дак подошел к своему старому товарищу и великодушно отдал ему свою шляпу.

Байрон был поражен этой вспышкой доброты. "John!" he exclaimed. "Я благодарю тебя". Но, настаивая на том, что он не может оставить Дака без шляпы, он вернул ее.

Затем Байрон вместе с Кэмпбеллом поспешил прочь, к барже и через море со своей партией, время от времени оглядываясь назад, чтобы проверить, не преследует ли их катер, сверкающий пушками.

ГЛАВА 18. Порт Божьего милосердия

Как только ветер утих, Балкли, лейтенант Бейнс и другие люди на двух оставшихся шлюпках отплыли. Они были уже на расстоянии удара от форпоста, но Балкли проигнорировал просьбы начать штурм и захватить баржу, а вместо этого повел своих людей в другом направлении - на юг, к Магелланову проливу. Оглядываться назад было уже нельзя.

По мере продвижения вперед даже таким старым морским собакам, как Булкли, становилось ясно, что путешествие на лодках-кастаньетах не будет похоже ни на что из того, что они когда-либо испытывали. Шлюпка "Спидвелл" была не намного больше первоначального баркаса, рассчитанного на двадцать гребцов и переправлявшего грузы на небольшие расстояния. Теперь же "Спидвелл" был набит бочками с водой, которых хватило бы на месяц, а также пушками и боеприпасами, чтобы отразить нападение. Больше всего на судне было людей - они теснились на носу, вокруг мачт, у румпеля, в трюме под палубой. Лодка выглядела так, словно ее собрали из человеческих конечностей.

На борту судна находилось 59 человек, и не было места для лежания, а передвигаться, чтобы поднять парус или натянуть канат, было практически невозможно. После нескольких часов вахты люди на палубе с трудом менялись местами с теми, кто находился внизу, в трюме, который был сырым и темным, как гроб, но обеспечивал определенную защиту от стихии. Чтобы помочиться или испражниться, человеку приходилось перегибаться через борт корпуса. Один только запах мокрой одежды, писал Bulkeley, " делает воздух, которым мы дышим, тошнотворным до такой степени, что можно подумать, что человеку невозможно жить".

Обремененный человеческим грузом и припасами, корпус судна так низко опускался в море, что его корма едва ли на четыре дюйма возвышалась над ватерлинией. Даже небольшие волны перехлестывали через борта, намокая, а в неспокойном море экипаж, находившийся на палубе, при каждом качке оказывался практически выброшенным за борт.

Двенадцати людям, находившимся на катере, включая комендора Томаса Харви, пришлось еще хуже. Длина судна составляла всего двадцать пять футов, и оно было еще менее устойчиво на волнах, которые во время сильных штормов захлестывали его единственную мачту. Люди сидели, сбившись в кучу, на жестких узких досках и подпрыгивали. Внизу не было места, где члены экипажа могли бы укрыться, и по ночам они иногда забирались на "Спидвелл", чтобы поспать, пока катер буксировали за собой. В такие моменты на баркасе находилось семьдесят один человек.

Мало того, что этим судам предстояло преодолеть самые бурные моря на земле, большинство людей, пытавшихся совершить этот подвиг, были уже близки к смерти. " Большая часть людей на борту настолько отвыкла от жизни, что им, кажется, совершенно безразлично, будут ли они жить или умрут, - писал Булкели, - и только с большими мольбами можно уговорить кого-либо из них подняться на палубу, чтобы помочь им спастись". Для Балкли руководство партией в таких обстоятельствах было чрезвычайно сложной задачей, а необычная динамика власти в игре усугубляла трудности. Несмотря на то, что Балкли в большинстве случаев выполнял функции капитана, лейтенант Бейнс официально оставался командиром.

30 октября, через две недели плавания, они попали в очередной шквал. В то время как ветры канонизировали Тихий океан и волны обрушивались на них, Балкли заметил вдоль гористого побережья на востоке клочок канала. Он подумал, что это может привести к безопасной гавани, но она была окружена скалами, подобными тем, что пробили брешь в "Вэйджере". Булкли часто советовался с Бейнсом, так как они были знакомы, и с плотником Камминсом, из-за доверия. Такие консультации, по-видимому, также были способом Булкли подчеркнуть разницу между ним и капитаном, которого он низложил.

Теперь Балкли предстояло принять первое важное тактическое решение: оставаться в открытом океане или попытаться проскочить между скалами. "На наших глазах не было ничего, кроме смерти, если бы мы держались в море, и такая же перспектива, если бы мы столкнулись с сушей", - отметил он. По мере того как корабли все больше и больше опрокидывались, он выбрал канал: "Вход в него настолько опасен, что ни один смертный не стал бы пытаться пройти его, если только его случай не был бы таким же отчаянным, как наш".

Приближаясь к желобу, люди услышали угрожающий рев - это разбивались о рифы брейкеры. Одна ошибка - и они утонут. Смотрители обшаривали акваторию в поисках подводных скал, а члены экипажа работали с парусами. Булкли, напрягая все силы и отдавая приказы, вел корабль по лабиринту скал, пока они не уперлись в гавань, защищенную скалами с кристальными водопадами. По словам Балкли, это место было настолько удобным, что в нем мог собраться весь британский флот.

У него было мало времени, чтобы насладиться своим триумфом. На катере на берег переправлялись группы людей, чтобы набрать пресной воды и рыбы - или, как выразился Булкли, " , что подбросит нам Провидение". Затем люди снова отправились в путь, погружаясь в бушующее море.

3 ноября во время сильного ливня Балкли подал сигнал экипажу куттера, чтобы тот держался поближе. Вскоре после этого катер распустил грот и исчез. Балкли и его команда ходили галсами туда-сюда, ища другое судно каждый раз, когда "Спидвелл" поднимался над волнами. Но катера не было видно - должно быть, он ушел на дно вместе со всеми двенадцатью людьми. Наконец, когда сам "Спидвелл" зловеще загудел, Булкили и Бейнс сдались и нырнули в прибрежную бухту.

Булкли тяжело переживал потерю людей, которые фактически находились под его командованием, и, несмотря на тесноту в койке "Спидвелла", он достал свой журнал и аккуратно записал их имена. Среди потерянных были комендор Харви, изобретательный строитель плотов Ричард Фиппс и помощник плотника Уильям Орам, которого Балкли уговорил покинуть отделившихся в надежде добраться до Англии.

Из-за глубокого киля и тяжелого корпуса "Спидвелла" его нельзя было подвести слишком близко к скалистому берегу, а без катера люди не имели возможности отправить людей на берег для поиска пищи. Лишь немногие из них умели плавать. " Мы сейчас находимся в самом жалком состоянии, - признался Булкли.

5 ноября они попытались выйти в море, но были отброшены штормом. Снова оказавшись в лодке и мучаясь от голода, они мучительно смотрели на несколько мидий на камнях. В конце концов, боцман Кинг взял несколько весел и пустых бочек, скрепил их веревкой и опустил в воду причудливо выглядящее устройство. Оно поплыло.

Он и еще двое мужчин погрузились на эту конструкцию и стали грести к берегу. Проплыв всего несколько футов, волна подняла бочки в воздух и катапультировала их в море. Они боролись за свою жизнь. Двоих выловили из воды члены экипажа "Спидвелла", но Кингу удалось ухватиться за искореженный плот и на ногах добраться до берега. Вечером он вернулся со всем необходимым и рассказал, что на берегу видел пустую бочку из-под еды, которая, судя по всему, выдавалась на британском флоте. Каставары погрузились в торжественную обстановку, гадая, не затонуло ли так же, как "Уэгер", другое судно, возможно, даже флагманский корабль коммодора Энсона "Центурион".

На следующее утро, когда Булкели и его спутники продолжили плавание, они увидели в бесплодном океане белое пятно, которое то опускалось среди волн, то вновь поднималось. Это был парус катера! Лодка была цела, и в ней находились дюжина членов экипажа - промокшие, ошеломленные, но живые. Чудесное воссоединение, писал Балкли, дало им всем " новую жизнь".

Зайдя в бухту и развернув куттер для сбора моллюсков, они попытались немного отдохнуть. Куттер был привязан тросом к корме судна Speedwell ( ), а его экипаж, за исключением матроса Джеймса Стюарта, перебрался на Speedwell, чтобы поспать.

В два часа ночи канат оборвался, и катер покатился по морю. Булкли и несколько человек выглянули в дождливую темноту - там был Стюарт на лодке, несущейся к рифам. Люди позвали его, но он был слишком далеко, чтобы услышать их из-за ветра, и вскоре катер исчез - на этот раз, несомненно, навсегда, разбившись о скалы.

Люди лишились не только еще одного товарища, но и возможности сходить на берег за пропитанием. Более того, теперь семьдесят человек должны были день и ночь находиться на судне "Спидвелл". " Среди людей царило большое беспокойство, многие из них отчаялись в спасении", - писал Балкли.

На следующий день одиннадцать человек, в том числе и Фиппс, попросили выслать их в этот безлюдный уголок мира, а не продолжать плавание на обреченном, казалось бы, судне "Спидвелл". Булкли и Бэйнс, помня о возможных юридических последствиях, составили для лордов Адмиралтейства свидетельство, в котором говорилось, что одиннадцать человек добровольно приняли это решение и освободили " всех лиц от ответственности за то, что они высадили нас на берег". Балкли записал в своем дневнике, что эти люди уходят, чтобы " сохранить себя и нас".

Булкли подвел лодку как можно ближе к берегу, и одиннадцать человек выпрыгнули из нее. Он смотрел, как они плывут к безжизненному клочку суши - в последний раз, когда их видели. Затем он вместе с оставшимися на "Спидвелле" отплыл дальше.

10 ноября, спустя почти месяц после отплытия с острова Вэйджер и после прохождения около четырехсот миль, Балкли заметил цепочку небольших бесплодных островов. По его мнению, они выглядели точно так же, как те, которые, по описанию сэра Джона Нарборо, находились в северо-западном устье Магелланова пролива. К югу, на противоположной стороне устья, находился еще один мрачный остров с темными, скалистыми, зубчатыми горами. Балкли решил, что это, должно быть, остров Опустошения, названный Нарборо так потому, что " так пустынна земля, которую можно увидеть". Основываясь на этих наблюдениях и вычислениях широты "Спидвелла", Балкли был уверен, что они достигли Магелланова пролива.

После того как он отложил галс Speedwell на юго-восток, находясь на грани осуществления своего плана, он выдал чувство, в котором редко признавался: абсолютный страх. " Я никогда в жизни... не видел такого моря, как здесь, - заметил он. Ветры были тайфунной силы, а воды, казалось, воевали сами с собой". Баккели полагал, что он стал свидетелем слияния Тихого океана, вливающегося в пролив, и Атлантического океана, выливающегося из него, - того самого места, где английский буканьер Фрэнсис Дрейк попал в бурю, которую капеллан на его корабле назвал " непереносимой бурей". (Капеллан писал, что Бог, похоже, "ополчился против нас" и "не отступит от своего суда, пока не похоронит наши тела, а заодно и корабли, в бездонной глубине бушующего моря"). Волны стали захлестывать "Спидвелл" от кормы до носа, от корпуса до верхушек мачт. Одна из них развернула "Спидвелл" более чем на двадцать градусов, другая - на пятьдесят, третья - на восемьдесят, пока он не перевернулся на бок, прижав мачты и паруса к воде. Когда судно заскрипело, прогнулось и затопило, Балкли был уверен, что оно уже никогда не поднимется. После всего, что ему пришлось пережить, после всех жертв и грехов, он оказался перед перспективой бесполезной смерти - утонуть, не увидев больше своей семьи. И все же, очень медленно, "Спидвелл" начал выправляться, паруса поднимались, вода выливалась из палубы и трюма.

Каждая минутная передышка, казалось, усиливала мессианский пыл Булкели. Он писал о шторме: " Мы истово молились, чтобы он утих, потому что ничто другое не могло спасти нас от гибели". В тот момент, который он описывает как благодать света, они увидели бухту и попытались добраться до нее, преодолевая полосу волнорезов. "Мы были окружены скалами, причем так близко, что человек мог бы бросить на них печенье", - заметил он. И все же они проскользнули в бухту, которая была гладкой, как мельничный пруд". " Мы называем эту гавань Портом Божьего милосердия, считая наше спасение в этот день чудом", - писал Булкли. "Самые отставшие из нас больше не сомневаются в существовании всемогущего существа и пообещали исправить свою жизнь".

Однако с каждым днем люди становились все более раздраженными и неуправляемыми. Они беспрестанно требовали дополнительных пайков, и Булкли с Бейнсом оказались в том же невыигрышном положении, в которое попал Дешели. " Если мы не будем очень предусмотрительны в отношении подачи провизии, то все мы неизбежно умрем с голоду", - заметил Балкли. Люди, которые когда-то так горячо и преданно следовали за ним, теперь, по его словам, " созрели для мятежа и разрушения". Он добавил: "Мы не знаем, что делать, чтобы подчинить их какому-либо командованию; они до такой степени обеспокоили нас, что мы устали от своей жизни".

Вместе с Бейнсом и Камминсом он напряженно следил за порядком. Подписанный устав партии предусматривал отказ от участия в ней всех, кто провоцировал беспорядки. Однако Булкили угрожал совсем другим: в случае продолжения беспорядков он вместе с Бейнсом и Камминсом потребует, чтобы его высадили на берег, оставив остальных на судне. Экипаж знал, что Булкли незаменим - никто другой не сможет так же мономаниакально прокладывать курс и бороться со стихией, - поэтому его угроза подействовала отрезвляюще. " Люди обещали быть под властью правительства, и, похоже, им будет гораздо легче", - писал Балкли. Чтобы еще больше успокоить людей, он выдал им еще немного муки, отметив, что многие едят порошок " сырым, как только им его подают".

Тем не менее, они умирали. Среди жертв был шестнадцатилетний мальчик по имени Джордж Бейтман. " Это бедное существо голодало, погибло и умерло скелетом", - писал Булкли, добавляя: "В таком же плачевном состоянии находятся еще несколько человек, которых без скорейшего облегчения должна постигнуть та же участь".

Он старался утешить больных, но больше всего они нуждались в питании. Один двенадцатилетний мальчик умолял близкого товарища дать ему побольше муки, говоря, что иначе он не доживет до Бразилии, но его товарищ остался безучастным. " Люди, не испытавшие тех трудностей, с которыми мы столкнулись, - писал Булкли, - удивятся, как люди могут быть настолько бесчеловечными, чтобы видеть, как на их глазах умирают от голода их собратья, и не давать им никакого облегчения. Но голод лишен всякого сострадания". Страдания мальчика закончились только тогда, когда "небеса послали ему на помощь смерть".

24 ноября судно Speedwell попало в загадочный лабиринт каналов и лагун. Бейнс обвинил Балкли в том, что тот ошибся, войдя в пролив. Неужели они зря потратили две недели, идя не тем путем? На это Балкли возразил: " если и было когда-нибудь в мире такое место, как Магелланов пролив, то мы сейчас находимся в нем".

Но, столкнувшись с растущим несогласием, он развернул лодку и направился в обратном направлении. Один морпех начал сходить с ума, истерически смеяться, пока не упал в тишине и не умер. Вскоре умер еще один человек, а затем еще один. Их тела были выброшены в море.

Уцелевшему отряду потребовалось около двух недель, чтобы проследить свой путь, и только потом они поняли, что нашли пролив. Теперь им пришлось начинать путь на восток заново.

Может быть, Чип был прав - может быть, им следовало отправиться на север.

ГЛАВА 19. Привидение

Чип не отказался от своего плана присоединиться к коммодору Энсону и эскадре. Он заключил союз с последним из отделившихся - отчаяние тоже может породить единство, и после гибели одного человека их стало девятнадцать, включая Байрона, Кэмпбелла, лейтенанта морской пехоты Гамильтона и хирурга Эллиота. Прошло два месяца с тех пор, как остальные покинули остров, и Чип с оставшимися людьми жил в приютах на заставе, добывая водоросли и редкую морскую птицу.

Дешели, избавленный от того, что Байрон описывал как " буйные заявления, угрозы и беспорядки недисциплинированной команды", выглядел обновленным, увлеченным, живым. " Он стал очень бодрым, - заметил Кэмпбелл, - повсюду ходил за дровами и водой, разводил костры и оказался отличным поваром". Чип и остальные мужчины, используя навыки, приобретенные при ремонте баркаса, смогли починить разлетевшийся на куски ял и укрепить потрепанную баржу. Тем временем с затонувшего "Вэйджера" удалось выловить три бочонка говядины, и Чэп успел припасти часть ее для предстоящего путешествия. " Тогда я начал питать большие надежды", - писал в своем отчете Чип. Теперь ему и другим людям оставалось только дождаться, когда шторм утихнет и можно будет отправиться в путь.

15 декабря Чип проснулся от проблеска света - солнца, пробившегося сквозь облака. Вместе с Байроном и несколькими другими людьми он поднялся на гору Мизери , чтобы лучше видеть море. Поднявшись на вершину, он достал телескоп и осмотрел горизонт. Вдали виднелись бурные волны.

Но людям не терпелось покинуть остров. Многие из них, напуганные бесконечным невезением, были уверены, что раз никто не похоронил моряка, убитого Джеймсом Митчеллом на горе Мизери, то его дух преследует их. " Однажды ночью нас встревожил странный крик, похожий на крик тонущего человека, - писал Байрон. "Многие из нас выбежали из своих хижин в направлении того места, откуда доносился шум, которое находилось недалеко от берега, где мы могли различить, но не отчетливо (так как тогда был лунный свет), вид человека, наполовину выплывшего из воды. Шум, издаваемый этим существом, был настолько не похож на звуки, издаваемые животными, которых они слышали раньше, что произвел на мужчин сильное впечатление, и они часто вспоминали это явление во время своих бедствий".

Погрузив свои немногочисленные припасы на двадцатичетырехфутовую баржу и восемнадцатифутовый ял, касталийцы принялись за работу. Эти суда были еще меньше, чем катер, и представляли собой открытые лодки, в которых для сидения использовались только поперечные доски. У каждого из них была короткая одномачтовая мачта, позволявшая ходить под парусом, но большую часть хода приходилось делать веслами. Чип втиснулся в баржу вместе с Байроном и восемью другими людьми. Среди спутанных тел, канатов, парусов, бочек с едой и водой у каждого из них было едва ли по футу свободного места. Кэмпбелл, Гамильтон и еще шесть человек были втиснуты в ял, локти и колени толкали сидящего рядом человека.

Чип окинул взглядом аванпост, где они жили последние семь месяцев. Все, что осталось, - это несколько разбросанных, побитых ветром укрытий - свидетельство борьбы за жизнь и смерть, которая скоро будет сметена стихией.

Чип с нетерпением ждал отплытия - по его словам, тоска заполнила " все мое сердце". По его сигналу Байрон и остальные отчалили от острова Вэйджер, начав свой долгий и трудный путь на север. Им предстояло пройти около 100 миль по заливу Боли, а затем еще 250 миль вдоль тихоокеанского побережья до острова Чилоэ.

Уже через час начался ливень, подул холодный и жесткий западный ветер. Лавины волн погребли лодки, и Чип приказал Байрону и остальным препятствовать потопу, образовав живую стену, стоящую спиной к морю. Вода продолжала наступать, захлестывая корпуса. Быстро вытаскивать лодки с помощью шляп и рук было невозможно, и Чип понимал, что если не облегчить и без того перегруженные лодки, то они во второй раз затонут у острова Уэгер. И тогда мужчинам пришлось совершить немыслимое: выбросить за борт практически все свои запасы, включая драгоценные бочки с едой. Изголодавшиеся люди смотрели, как их последние пайки поглощает прожорливое море.

К вечеру Чип и его спутники нашли бухту на побережье. Они выбрались на берег и стали карабкаться по гористой местности, надеясь найти укрытие для ночлега, но в конце концов рухнули на открытое ложе из камней, глядя на дождь. Они мечтали о своем убежище на острове Вэйджер. " Здесь у нас нет другого дома, кроме широкого мира", - писал Кэмпбелл. "Мороз был такой сильный, что к утру некоторые из нас были почти мертвы".

Чип понимал, что надо двигаться дальше, и торопил всех вернуться в лодки. Они гребли час за часом, день за днем, изредка останавливаясь, чтобы содрать водоросли с затонувших камней и приготовить еду из того, что они называли "морским клубком". Когда ветер менялся на южный, они плыли против ветра, растягивая сшитые холсты и подгоняя корпуса к волнам.

Через девять дней после отплытия с острова Вэйджер они прошли на север почти сто миль. На северо-западе виднелась оконечность мыса с тремя огромными скалами, уходящими в море. Они были почти у самого конца залива; можно было с уверенностью сказать, что самое страшное в их путешествии уже позади.

Они остановились на берегу, чтобы поспать, а когда проснулись следующим утром, то поняли, что дата - 25 декабря. Они отпраздновали Рождество пиршеством с морским клубочком и кубками свежей ручьевой воды - "адамовым вином", как они его называли, потому что это было все, что Бог дал Адаму пить. Перед тем как собрать вещи и отплыть дальше, Дешевые подняли тост за здоровье короля Георга II.

Через несколько дней они вышли к мысу - самой критической точке маршрута. Море, сходящееся здесь, пронизано мощными течениями и колоссальными волнами с пенящимися вершинами, которые Кэмпбелл называл "белыми из белых". Чип приказал людям спустить паруса, пока они не опрокинулись, и они стали изо всех сил тянуть весла.

Дешевый подбадривал их. Через несколько часов они подошли к первой из трех скал, но вскоре были отброшены назад волнами и течением. Хотя они попытались отступить в соседнюю бухту, но так устали, что не смогли добраться туда до темноты, и все уснули в лодках, навалившись на весла. После восхода солнца они восстанавливали силы в бухте, пока Дешевый не приказал им снова попытаться добраться до мыса. Они должны плыть за своим королем и страной. Они должны тянуться за своими женами, сыновьями и дочерьми, матерями и отцами, возлюбленными и друг за другом. На этот раз каставеи добрались до второго утеса, но были отброшены назад и вынуждены снова отступить в бухту.

На следующее утро условия были настолько суровыми, что Чип понял, что никто из мужчин не решится попытаться обогнуть мыс, и они отправились на берег, чтобы поискать пищу. Им нужны были силы. Один из каставаров наткнулся на тюленя, поднял мушкет и подстрелил его. Мужчины приготовили его на дровах, отрывая куски жира и пережевывая их. Ничего не пропало даром. Байрон даже сделал из шкур обувь, обмотав ею свои почти обмороженные ноги.

Мужские лодки стояли на якоре неподалеку от берега, и Чип назначил по два человека на каждое судно, чтобы нести ночную вахту. Байрону выпало быть на барже. Но он и другие мужчины воспрянули духом и уснули в предвкушении: возможно, на следующий день они наконец обогнут мыс.

В баржу что-то ударяло. "Я был... разбужен необычным движением судна и ревом бушующих вокруг нас волн", - писал Байрон. "В то же время я услышал пронзительный крик". Казалось, что призрак с острова Уэгер появился вновь. Крики доносились с яла, стоявшего на якоре в нескольких ярдах от нас, и Байрон повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как это судно с двумя мужчинами на борту было опрокинуто волной. Затем она затонула. Одного мужчину прибой выбросил на берег, но второй утонул.

Байрон ожидал, что его лодка в любой момент перевернется. Вместе со своим спутником он бросил якорь и стал грести, держа баржу носом к волнам, стараясь избежать удара о борт и ожидая, когда шторм утихнет. " Здесь мы пролежали весь следующий день, в огромном море, не зная, какова будет наша судьба", - писал он.

Выбравшись на берег, они собрались вместе с Чипом и другими выжившими. Теперь их было восемнадцать человек, и без яла не было возможности перевезти их всех. Еще три человека с трудом поместились бы на барже, но четырем членам группы пришлось бы остаться, иначе все они погибли бы.

Были отобраны четыре морских пехотинца. Будучи солдатами, они не обладали навыками мореплавания. " Морские пехотинцы были выбраны, так как не могли быть полезны на борту", - признался Кэмпбелл, отметив: " Это было печально, но необходимость вынудила нас". Он записал фамилии каждого морского пехотинца: Смит, Хоббс, Хертфорд и Кросслет.

Дешевый раздал им некоторое вооружение и сковородку. "Наши сердца растаяли от сострадания к ним", - писал Кэмпбелл. Когда баржа отчалила, четверо морских пехотинцев встали на берегу, трижды поприветствовали их и воскликнули: "Боже, благослови короля!".

Через шесть недель после того, как Чип и его отряд покинули остров Вэйджер, они в третий раз достигли мыса. Море было еще более неистовым, чем прежде, но он поманил людей вперед, и они пронеслись мимо одного утеса, затем другого. Оставался последний утес. Они уже почти миновали его. Но команда рухнула, обессиленная и побежденная. " Понимая, что обойти лодку невозможно, люди налегли на весла, пока лодка не оказалась совсем рядом с обрывом", - писал Байрон. "Я подумал, что они намеревались сразу покончить со своими жизнями и страданиями". Некоторое время ни одна душа не двигалась и не говорила. Они были уже почти на волнах, шум прибоя оглушал. "Наконец капитан Чип сказал им, что они должны либо немедленно погибнуть, либо упорно держаться".

Мужчины взялись за весла, приложив достаточно усилий, чтобы обойти камни и развернуть лодку. " Мы смирились с судьбой", - писал Байрон, оставив " всякую мысль о дальнейшей попытке обогнуть мыс".

Многие из них объясняли свои неудачи тем, что не успели похоронить моряка на острове Вэйджер. Каставеи вернулись в бухту в надежде найти хотя бы морпехов. Каким-то образом они решили, что втиснут их на борт. Как писал Кэмпбелл, " мы считали, что если лодка затонет, то мы освободимся от той жалкой жизни, которую вели, и умрем все вместе".

Однако, кроме мушкета, лежащего на берегу, никаких следов их не было. Они, несомненно, погибли, но где же их тела? Каставеи искали способ увековечить память об этих четырех людях. " Эту бухту мы назвали Морским заливом, - писал Байрон.

Чип хотел сделать последнюю попытку обогнуть мыс. Они были так близко, и, если им это удастся, он был уверен, что его план удастся. Но мужчины больше не могли терпеть его пожирающую одержимость и решили вернуться туда, откуда давно пытались сбежать: Остров Вэйджер. " Мы потеряли всякую надежду вернуться на родину", - писал Кэмпбелл, и предпочли провести последние дни на острове, который стал для них "чем-то вроде дома".

Дешевый нехотя согласился. На обратный путь к острову ушло почти две недели, а вся катастрофическая вылазка длилась уже два месяца. Байрон даже съел прогорклые тюленьи шкуры, покрывавшие его ноги. Он услышал, как некоторые из них шептались о том, что нужно бросить жребий и " обречь одного человека на смерть ради поддержки остальных". Это отличалось от того, как раньше некоторые мужчины занимались каннибализмом. Это было убийство товарища ради еды - жуткий ритуал, который позже описал поэт лорд Байрон:

Лоты были изготовлены, промаркированы, перемешаны и переданы,

В безмолвном ужасе, и их распределение

Успокоил даже зверский голод, который требовал,

Подобно прометеевскому стервятнику, это загрязнение.

В конце концов, они не смогли зайти так далеко. Вместо этого они, пошатываясь, поднялись на гору Мизери и нашли истлевшее тело своего спутника - человека, дух которого, по их мнению, преследовал их. Они вырыли яму и похоронили его. Затем они вернулись на заставу и прижались друг к другу, прислушиваясь к тишине моря.

ГЛАВА 20. День нашего избавления

Булкли и еще пятьдесят восемь человек, находившихся на судне "Спидвелл", вернулись на прежний курс и медленно дрейфовали через Магелланов пролив в сторону Атлантики. Судно "Спидуэлл" в своем потрепанном, протекающем состоянии не могло идти близко к ветру, и Балкли изо всех сил старался держать курс. " Достаточно, чтобы удручить любого мыслящего человека, чтобы увидеть, что судно не поворачивает к ветру", - писал он, добавляя, что судно продолжает "плавать по морю так остро".

Булкли также выполнял обязанности главного штурмана, и, не имея подробной карты региона, ему приходилось собирать воедино сведения о ландшафте из рассказов Нарборо и сопоставлять их с собственными наблюдениями. Ночью, с головокружением и усталостью, он по звездам определял широту корабля, а днем - его долготу с помощью метода мертвого отсчета. Затем он сравнивал эти координаты с теми, которые приводил Нарборо, - еще один кусочек головоломки. Типичная запись в дневнике гласила: " В восемь увидел два уступа скал, отходящих на две лиги от точки суши, похожей на старинный замок".

Когда он и его люди продвигались по проливу, то под парусом, то на веслах, они проплывали мимо пыльных лесистых холмов и голубых ледников, вдали вырисовывались Анды с их бессмертными шапками снега. Как писал впоследствии Чарльз Дарвин, это было побережье, которое заставляло "сухопутного жителя в течение недели мечтать о кораблекрушениях, опасностях и смерти". Гребцы проплыли мимо скалы, где заметили двух туземцев в шапках с белыми перьями, которые лежали на животе и смотрели на них сверху вниз, а потом исчезли. Они прошли мимо мыса Фроуард - самой южной точки материка, где соединяются два рукава пролива: один - вглубь Тихого океана, другой - вглубь Атлантики.

На этом перекрестке проход резко поворачивал на северо-восток. Пройдя по этой траектории более двадцати миль, Булкли и его люди наткнулись на Порт-Фамин - место очередного проявления имперской гордыни. В 1584 году испанцы, желая контролировать доступ к проливу, попытались основать здесь колонию, в которую вошли около трехсот поселенцев, включая солдат, францисканских священников, женщин и детей. Но во время морозной зимы у них стали заканчиваться продукты. К моменту приезда очередной экспедиции, спустя почти три года, большинство колонистов, как писал один из очевидцев, "сдохли в своих домах, как собаки", а вся деревня была "осквернена запахом и вкусом мертвечины".

Когда 7 декабря 1741 г. Булкли со своим отрядом прошел мимо руин Порт-Фамин, они уже почти два месяца как покинули остров Уэгер. Без дополнительной пищи и пресной воды они тоже вскоре погибли бы.

Через два дня они заметили на лесистом берегу стадо гуанако. Булкли с видом хищника описал это животное - дикого кузена ламы - как " размером с английского оленя, с длинной шеей, головой, ртом и ушами, похожими на овечьи". У этого животного, по его словам, "очень длинные стройные ноги, перепончатые, как у оленя, с коротким кустистым хвостом красноватого цвета". Отметив, что эти животные очень "проворны, обладают прекрасным быстрым зрением, очень пугливы, и их трудно подстрелить", он попытался подвести "Спидвелл" достаточно близко к берегу, чтобы несколько человек смогли выйти на берег с ружьями. Но ветер, дующий с гор, заставил его отступить. Стадо ушло, а люди поплыли дальше.

Как и описывал Нарборо, канал начал сужаться. Балкли понял, что они вошли в так называемый Первый узкий пролив. В самом широком месте пролив простирался на двадцать миль, но здесь он сужался всего до двух. Проход по самому узкому месту пролива был коварным. Прилив поднимался и опускался на сорок футов, а на часто дули встречные ветры и возникали восьмиузловые течения. Уже ночью путешественники начали плыть по девятимильному желобу и напрягали зрение, чтобы видеть в темноте. В течение нескольких часов они лавировали между окутанными пеленой берегами, стараясь избежать мелей и сдержать постоянный подветренный дрейф судна, пока на рассвете не вышли из желоба.

11 декабря, когда они плыли дальше, Балкли заметил вдали отвесную скалу с несколькими величественными белыми утесами. Он почувствовал дрожь узнавания. Это был мыс Одиннадцати тысяч девственниц, мимо которого он проходил с эскадрой Энсона почти год назад по пути к мысу Горн. Булкли и его отряд достигли восточного устья пролива и были втянуты в Атлантику. Они не только преодолели 350-мильный проход на своем судне, сконструированном на скорую руку, но и, благодаря выдающемуся навигационному подвигу Балкли, прошли его, даже с учетом первоначального фальстарта, всего за тридцать один день - на неделю быстрее, чем Фердинанд Магеллан со своей армадой.

Однако порт Рио-Гранде, ближайший населенный пункт в Бразилии, находился более чем в шестнадцатистах милях к северу, и чтобы добраться до него, им пришлось бы пересечь побережье (ныне часть Аргентины), находившееся под контролем Испании, что означало дополнительную опасность попасть в плен. А кроме небольшого количества сырой муки, у них не было еды.

Решив, что у них нет другого выхода, кроме как рискнуть высадить охотничий отряд, они взяли курс на бухту, где, по словам Нарборо, находился небольшой остров с тюленями. 16 декабря они вошли в бухту, известную как Порт Дезире. Балкли заметил на берегу "скалу с пиками, похожую на башню и выглядящую так, как будто это произведение искусства, установленное для ориентира". Не обнаружив никаких следов пребывания испанцев, он направил свой отряд вглубь гавани. Вскоре они нашли небольшой остров: на нем, словно не двигаясь со дня Нарборо, отдыхали многочисленные тюлени. Булкли удалось бросить якорь достаточно близко к берегу, чтобы он и остальные люди, в том числе и не умеющие плавать, смогли перелезть через борт с оружием, зайдя по шею в воду. Как только они ступили на остров, принялись с упоением разделывать тюленей. Они коптили мясо на костре и опустошали свои пайки - " люди ели с жадностью", как выразился Балкли.

Через некоторое время многие из них упали в обморок. Скорее всего, они страдали от так называемого синдрома перекорма, при котором голодающий человек, внезапно приняв большое количество пищи, может впасть в шоковое состояние и даже умереть. (Позднее ученые заметили этот синдром у заключенных, освобожденных из концлагерей после Второй мировой войны). Кормчий Томас Харви погиб, съев несколько пайков тюленя, и, по крайней мере, еще один кастард умер вскоре после того, как попробовал то, что считал своим спасением.

Оставшиеся в живых люди продолжили движение вдоль береговой линии на север. Вскоре после этого запасы тюленей стали подходить к концу. Булкли не смог остановить многих из них от драки за последние пайки. Вскоре вся еда все равно закончилась. " Идти отсюда без мяса и питья - верная смерть", - писал Балкли.

В очередной раз они попытались высадить охотничий отряд. Но теперь море было настолько бурным, что пришлось бросить якорь в отдалении от берега. Чтобы добраться до суши, человеку нужно было проплыть через волнорезы. Большинство из них, не умеющих плавать и парализованных от усталости, не сдвинулись с места. Булкли, тоже не умеющий плавать, должен был управлять кораблем. Но боцман Кинг, плотник Камминс и еще один человек, движимые смелостью или отчаянием, а может быть, и тем и другим, прыгнули в воду. За ними последовали еще одиннадцать человек, в том числе Джон Дак, свободный чернокожий моряк, и мичман Исаак Моррис. Один из моряков устал и начал брыкаться. Моррис попытался дотянуться до него, но тот утонул в двадцати футах от берега.

Остальные пловцы высыпали на песок, а Балкли выбросил за борт четыре пустых бочки, которые прибой вынес на берег. Они должны были быть наполнены пресной водой. К этим бочкам Булкли привязал несколько ружей, и некоторые из мужчин, взяв их, стали охотиться. Они обнаружили лошадь, на которой было клеймо с буквами AR. Должно быть, испанский корабль уже близко. Все больше волнуясь, касталийцы застрелили лошадь и нескольких тюленей, зарезали их, а затем пожарили мясо на гриле. Камминс, Кинг и еще четыре человека поплыли обратно к лодке, захватив с собой немного еды и пресной воды. Но шквал выгнал "Спидвелл" в море, и восемь человек, включая Дака и Морриса, остались на суше. " Мы все еще видим людей на берегу, но не можем их снять", - писал Балкли.

В ту ночь, когда судно билось на волнах, часть руля отломилась, что еще больше затруднило маневрирование. Булкли обсудил с Бейнсом, Камминсом и остальными, что им делать. Свое решение они подытожили еще одним подписанным документом. В документе, датированном с борта "Спидвелла" - " на побережье Южной Америки, на широте 37:25 южной широты от меридиана Лондона, 65:00 западной долготы 14 января сего года", - говорилось, что после поломки руля они "каждую минуту ожидали, что судно будет основано", и "все считали, что мы должны выйти в море или погибнуть". Они положили в бочку несколько ружей и боеприпасов, а также письмо с объяснением своего решения, и выбросили ее за борт, предоставив волнам вымывать ее на берег. Они дождались, пока письмо получат Дак, Моррис и еще шесть человек. Прочитав письмо, мужчины упали на колени и смотрели, как уплывает "Спидвелл".

Видел ли Бог то, что они делали здесь? Балкли все еще искал утешения в "Образе христианина", но один из отрывков в нем предупреждал: " Если бы у вас была чистая совесть, вы могли бы не бояться смерти. Лучше избежать греха, чем бежать от смерти". Но разве это грех - хотеть жить?

Сломанный руль заставлял судно блуждать, как будто оно шло своим загадочным путем. Через несколько дней у людей закончилась еда и практически вся вода. Лишь немногие шевелились. Булкли отмечал: " Нас не более пятнадцати здоровых (если можно назвать здоровыми людей, которые едва могут ползать). Я считаюсь сейчас одним из самых сильных людей на судне, но едва ли смогу простоять на ногах десять минут вместе с другими. Мы, находящиеся в лучшем состоянии здоровья, делаем все возможное, чтобы поддержать остальных".

Лейтенант Бейнс, который был болен, писал: " наши бедняги умирали каждый день, глядя своими ужасными лицами на меня, чтобы я помог им, что было не в моих силах". 23 января умер мастер Томас Кларк, который так преданно защищал своего маленького сына, а на следующий день умер и его сын. Через два дня умер повар Томас Маклин - самый пожилой человек в плавании, переживший ураганы, цингу и кораблекрушения. Ему было восемьдесят два года.

Булкли по-прежнему делал пометки в своем дневнике. Если он писал с прицелом на будущее, то должен был верить, что каким-то образом его дневник когда-нибудь вернется на землю. Но его разум угасал. Однажды ему показалось, что он видит бабочек, падающих с неба.

28 января 1742 г. лодку отнесло к берегу, и Булкели увидел картину странных очертаний. Был ли это очередной мираж? Он снова присмотрелся. Он был уверен, что это деревянные строения - дома, и они находились на берегу крупной реки. Это должен был быть порт Рио-Гранде на южной границе Бразилии. Булкли позвал остальных членов экипажа, и те, кто еще был в сознании, схватились за веревки и попытались развернуть оставшиеся паруса. Проведя три с половиной месяца в пути и преодолев около трех тысяч миль, путешественники добрались до безопасной Бразилии.

Когда "Спидвелл" вошел в порт, там собралась толпа горожан. Они смотрели на потрепанное, залитое водой судно с обгоревшими парусами. Затем они увидели почти неузнаваемые человеческие фигуры, разбросанные по палубе и наваленные друг на друга в трюме - полуобнаженные, с торчащими костями, с содранной на солнце кожей, словно вышедшие из обжигающего костра. На подбородках и по спине у них рассыпались гривы соленых волос. Булкли записал в своем дневнике: " Я думаю, что никто из смертных не испытывал больших трудностей и страданий, чем мы".

Многие из них не могли пошевелиться, но Булкли, шатаясь, поднялся на ноги. Когда он объяснил, что это остатки экипажа судна HMS Wager, затонувшего восемь месяцев назад у берегов Чили, зрители были поражены еще больше. "Они были удивлены тем, что тридцать душ, то есть число ныне живущих людей, можно уместить на таком маленьком судне", - писал Балкли. "Но то, что она могла вместить то количество людей, которое впервые высадилось вместе с нами, было для них удивительно и не поддавалось никакому объяснению".

Навстречу им вышел губернатор города, который, узнав об их тяжелых испытаниях, перекрестился и назвал их приезд чудом. Он пообещал им все, что может предложить его страна. Больных отвезли в госпиталь, где вскоре скончался помощник плотника Уильям Орам, который помогал строить "Спидвелл" и прошел всю одиссею. Отряд, отправившийся с острова Уэгер с 81 человеком, сократился до 29.

Для Булкли тот факт, что хоть один из них выжил, был доказательством существования Бога, и он считал, что любой человек, который еще может сомневаться в этой истине, " справедливо заслуживает гнева разгневанного божества". В своем дневнике он отметил, что событие их прибытия в Бразилию следует называть " днем нашего избавления, и его следует помнить соответственно".

Ему и некоторым бойцам предоставили теплый, уютный дом, в котором можно было восстановить силы, и принесли тарелки со свежим хлебом и жареными кусками говядины. " Мы считаем себя очень счастливыми", - писал Булкли.

Со всей Бразилии стали съезжаться люди, чтобы отдать дань уважения им - этой группе моряков под командованием артиллериста, совершивших одно из самых длинных путешествий на кастамайзерах. Корабль "Спидвелл" был доставлен на сушу и стал объектом паломничества - " это чудо", как выразился Булкли, "люди постоянно стекаются посмотреть на него".

Узнав, что война за "ухо Дженкинса" затягивается, Булкли отправил письмо британскому морскому офицеру в Рио-де-Жанейро, в котором сообщил о прибытии своей группы. И еще об одном: о том, что капитан Чип, " по собственной просьбе, задержался".

Часть пятая. РЕШЕНИЕ

ГЛАВА 21. Литературный бунт

Однажды вечером Джон Балкли отправился со своей спутницей на прогулку по бразильской сельской местности, наслаждаясь вновь обретенной свободой. Когда они вернулись в дом, где остановились, то заметили, что замки на дверях сломаны. Мужчины осторожно вошли внутрь. В спальне Булкли были разбросаны какие-то предметы, как будто там кто-то рылся.

Булкли услышал шум и повернулся как раз в тот момент, когда к ним подскочили двое злоумышленников. Один из них ударил Булкили, а Булкили нанес ему ответный удар. После ожесточенной борьбы нападавшие скрылись в темноте. Булкили узнал одного из них. Это был товарищ по несчастью, который, как известно, выполнял поручения Джона Кинга - боцмана, который во время мятежа на острове Вэйджер ударил капитана Чипа по лицу. Злоумышленники явно обыскивали каюту Булкли. Но что им могло понадобиться от нищего канонира?

Булкли чувствовал себя настолько неспокойно, что вместе со своими ближайшими спутниками перебрался в другой ночлежный дом в рыбацкой деревне. " Здесь мы считали себя в безопасности, - заметил он.

Через несколько ночей появилась банда мужчин и стала стучать в дверь. Булкли отказался открыть, заявив, что это " неподходящее время суток". Но они продолжали стучать, угрожая ворваться внутрь. Булкли и его спутники обежали весь дом в поисках оружия, но не нашли ничего, чем можно было бы защититься. Тогда они прокрались через черный ход, перелезли через стену и скрылись.

Один из членов банды сообщил Булкли, что им нужен его дневник. Булкли был единственным человеком, который вел современные записи на острове Вэйджер, и Кинг и некоторые его союзники, очевидно, опасались, что в дневнике могут оказаться сведения об их роли в свержении капитана Чипа. Жизни бывших каставеров вновь оказались под угрозой, только теперь опасность исходила не от природных стихий, а от тех историй, которые они могли рассказать Адмиралтейству. О Чипе и его команде по-прежнему не было никаких известий, и казалось, что они вряд ли когда-нибудь появятся, чтобы рассказать свою версию. Но что, если они все-таки вернутся? И даже если они не вернутся, кто-нибудь из группы Булкли может рассказать противоречивую историю, в которой будут замешаны его соотечественники, чтобы спасти себя.

В то время как чувство паранойи углублялось, Булкли писал, что слышал, как Кинг поклялся " либо заставить нас отдать журнал, либо лишить жизни". Один из чиновников в Бразилии заметил, как странно, что " люди, пережившие столько лишений и трудностей, не могут договориться между собой с любовью". Силы, развязанные на острове Вэйджер, были подобны ужасам, заключенным в ящике Пандоры: открыв его, их невозможно было сдержать.

Особенно беспокоился лейтенант Бейнс, который был старшим офицером в группе. До Булкли дошли сведения, что лейтенант шепнул чиновникам в Бразилии, что вся вина за случившееся с капитаном Чипом лежит на Булкли и Камминсе. В ответ на это Балкли сделал то, что делал всегда: он взял перо и нацарапал записку. В послании, направленном Бейнсу, он обвинил его в распространении ложных и гнусных обвинений и заметил, что после возвращения в Англию каждый из них должен будет " дать отчет в своих действиях, и справедливость восторжествует".

В марте 1742 г. Бейнс бежал на корабле в Англию. Он хотел прибыть раньше других и первым записать свою историю. Прошло несколько месяцев, прежде чем Балкли и Камминс смогли пересесть на другое судно, а когда по пути они остановились в Португалии, несколько английских купцов в порту сообщили им, что Бейнс уже выступил с обвинениями в их адрес. "Некоторые наши друзья даже советовали нам не возвращаться в нашу страну, чтобы не погибнуть за мятеж", - писал Балкли.

Он заявил купцам, что Бейнс - ненадежный источник, который, что показательно, никогда не вел дневник на острове. Тогда Балкли раскрыл, как Священное писание, свой собственный объемный дневник. Просмотрев его, купцы заявили: " они обнаружили, что если в деле и был мятеж, то зачинщиком его был тот самый человек, который нас обвинил".

Булкли и Камминс продолжили путешествие домой. Балкли продолжал навязчиво вести дневник. " Мы были уверены в своей невиновности и решили во что бы то ни стало увидеть свою страну", - писал он.

1 января 1743 года их корабль бросил якорь в Портсмуте. Вдали виднелись их дома. Булкли не видел свою жену и пятерых детей более двух лет. " Мы не думали ни о чем, кроме как о том, чтобы немедленно сойти на берег к своим семьям", - писал Булкли. Но военно-морской флот запретил им покидать корабль.

Бэйнс представил Адмиралтейству письменное заявление, в котором утверждал, что Чип был свергнут группой мятежников во главе с Булкли и Камминсом, которые связали капитана и бросили его на острове Уэгер. Адмиралтейство распорядилось взять обоих под стражу в ожидании военного трибунала. Теперь они были пленниками в своей стране.

Булкли назвал рассказ Бейнса " несовершенным изложением", утверждая, что история, составленная по памяти, как признал Бейнс, имеет меньшую доказательную силу, чем написанная в современную эпоху. И когда Булкли попросили представить Адмиралтейству свои собственные показания, он решил предложить весь свой дневник, который, по его словам, он рисковал жизнью, чтобы защитить. Хотя он писал его от первого лица, он добавил Камминса в качестве соавтора, чтобы придать рассказу больший авторитет и оградить своего лучшего друга от наказания.

В журнале с их точки зрения излагались события, приведшие к восстанию, в том числе утверждения о том, что капитан Чип психически расстроился и убил Козенса, выстрелив ему в голову. " Если дела не шли с тем порядком и регулярностью, которые строго соблюдаются на флоте, необходимость заставила нас сойти с общей дороги", - писал Булкли. "Наш случай был необычным: С момента потери корабля нашей главной заботой было сохранение наших жизней и свобод". В итоге им не оставалось ничего другого, как действовать "в соответствии с велениями природы".

Когда Булкли представил журнал, он также передал сопроводительные юридические документы, которые были составлены на острове, - документы, на которых красовалась подпись самого Бейнса. Адмиралтейство, казалось, было ошеломлено этими материалами, и журнал, от которого зависели судьбы людей, некоторое время пролежал в его канцелярии. Наконец, писал Булкли, администрация вернула ему журнал с приказом: " сделать выписку в виде рассказа, чтобы она не была слишком утомительной для ознакомления их светлостей".

Булкли и Камминс быстро перегнали свой счет и сдали его с примечанием: " Мы строго выполнили желание несчастного капитана Чипа, последним предписанием которого было дать верный рассказ вашим светлостям".

Члены Адмиралтейства были поставлены в тупик противоречивыми версиями событий и решили отложить расследование, по крайней мере, до тех пор, пока Чип не будет официально признан погибшим. Тем временем Булкли и Камминс были освобождены после двухнедельного заключения. " "Наши семьи уже давно считали нас потерянными, - писал Балкли, - и они смотрели на нас как на сыновей, мужей и отцов, возвращенных им чудесным образом".

Однако до тех пор, пока судебное дело не было решено, Булкели и его спутники оставались в своеобразном чистилище. Их лишили жалованья за экспедицию и не позволили вновь поступить на службу Его Величества. " Пережив гибель корабля, преодолев голод и бесчисленные трудности, остатки нас вернулись на родину", - писал Булкли. "Но и здесь мы по-прежнему несчастны, лишены работы, почти без средств к существованию".

Булкли, отчаянно нуждавшийся в деньгах, получил предложение привести торговое судно из Плимута в Лондон. Он отправил письмо в Адмиралтейство с просьбой разрешить ему отправиться в путешествие для выполнения этой работы. Хотя он считал своим долгом согласиться, он писал, что не сделает этого без одобрения - " , чтобы ваши светлости не подумали, что я уклонился от правосудия". Он добавил: "Я хочу и желаю придерживаться самого строгого суда над своим поведением в отношении капитана Чипа, и надеюсь дожить до встречи с ним лицом к лицу, а пока надеюсь, что меня не оставят на земле погибать". Адмиралтейство дало ему разрешение, но он остался в нищете. Он жил в постоянном страхе, что в любой момент его и других оставшихся в живых кастамайзеров могут вызвать на суд и приговорить к смертной казни.

Когда Булкли стал кастаньером, он уже перестал ждать, пока другие, облеченные властью, проявят лидерские качества. И вот теперь, спустя несколько месяцев после возвращения на родной остров, он решил начать другой вид восстания - литературный. Он начал готовить к публикации свой дневник. Булкли должен был сформировать общественное мнение и, как и на острове, склонить людей на свою сторону.

Предвидя, что некоторые сочтут публикацию журнала скандалом - ведь обычно старшие офицеры публиковали рассказы о своих плаваниях, но не простой артиллерист, - он написал предисловие, чтобы упредить критику своего решения. Среди прочего он утверждал, что было бы несправедливо предполагать, что он и Камминс, учитывая их статус, не могли создать столь требовательный труд. " Мы не настраиваемся на натуралистов и людей с большой образованностью", - писал Булкели. Однако он отмечал: "Люди, обладающие общим пониманием, способны ежедневно излагать на бумаге свои замечания по вопросам, достойным их внимания, особенно по фактам, в которых они сами принимали столь значительное участие. Мы сообщаем только то, что не могло ускользнуть от нашего внимания, и то, что мы действительно знаем как истину". Он также отверг возможную жалобу на то, что он и Камминс не имеют права разглашать тайны того, что произошло с ними и их экипажем: " Нам намекнули, что публикация этого журнала может обидеть некоторых уважаемых людей. Мы не можем себе представить, что какие-либо операции, связанные с "Вэйджером", хотя и ставшие достоянием гласности, могут оскорбить какого-либо выдающегося человека у себя дома. Разве может быть обидным рассказать всему миру, что мы потерпели кораблекрушение в Вэйджере, когда все люди уже знают об этом?... Разве они не знают также, что мы отправились за границу с надеждой приобрести большие богатства, но вернулись домой нищими, как бедняки?" И далее: "Когда человек преодолевает большие трудности, ему приятно рассказывать о них; а если мы сами доставляем себе такое удовольствие, то у кого есть повод обижаться? Неужели нас, столкнувшихся со смертью в стольких обличиях, нужно запугивать, чтобы мы не обидели Бог знает кого?"

В защиту своего и Камминса поведения на острове Булкли придерживался такого же популистского тона. Он писал, что многие осуждали их за то, что они были " слишком заняты и активны для людей нашего положения", но только благодаря их действиям кому-то удалось вернуться в Англию. По его мнению, прочитав дневник, люди смогут сами решить, заслуживают ли они с Камминсом какого-либо наказания: " Наше заключение капитана в тюрьму считается дерзким и беспрецедентным поступком, а то, что мы не взяли его с собой домой, считается еще хуже; но читатель поймет, что необходимость абсолютно вынудила нас действовать так, как мы действовали".

Булкли признавал, что авторы морских повествований любят повышать свою репутацию, сочиняя чудесные истории. Однако он настаивал на том, что он и Камминс " заботились о том, чтобы отклоняться от них, строго придерживаясь правды".

Этот отчет поражал воображение английскими буквами. Хотя дневник и нельзя назвать литературным произведением, в нем больше повествовательных и личных деталей, чем в традиционном вахтенном журнале, а сама история рассказана новым бодрым голосом непримиримого моряка. В отличие от цветистой и запутанной прозы того времени, дневник был написан четким стилем, который отражал личность Булкли и во многом был современен. Канонир заявил, что журнал " имеет простой морской стиль".

К тому времени, когда Булкли и Камминс были готовы продать свою рукопись, большинство членов их партии вернулись в Англию, а общественность активно требовала любую информацию о кораблекрушении и предполагаемом мятеже. Они получили от лондонского книготорговца , по их словам, значительную сумму на издание журнала. Эта сумма, которая не разглашалась, не могла положить конец их финансовым затруднениям, но для людей, оказавшихся в тяжелом положении, она представляла собой огромный куш. " Деньги - это большой соблазн для людей в нашем положении", - признавал Булкли.

Книга, опубликованная через полгода после возвращения Булкли и Камминса в Англию, называлась просто "Путешествие в Южные моря в 1740-1 году" (A Voyage to the South-Seas, in the Years 1740-1). Но она содержала длинный, манящий подзаголовок, призванный привлечь читателей:

Достоверное повествование о гибели корабля Его Величества "Вэйджер" на пустынном острове в широте 47 южной, долготе 81:40 западной: С описанием действий и поведения офицеров и команды, а также трудностей, которые они терпели на упомянутом острове в течение пяти месяцев; их смелой попытки обрести свободу, обогнув южную часть обширной области Патагонии; отправившись с более чем восемьюдесятью душами в своих шлюпках; потери катера; их перехода через Магеллановы проливы; описание... невероятных трудностей, которые они часто испытывали из-за отсутствия какой-либо пищи...

Книга продавалась по цене три шиллинга и шесть пенсов за экземпляр и была опубликована в журнале The London Magazine. Некоторые представители Адмиралтейства и аристократии выразили возмущение тем, что, по их мнению, канонир и плотник напали на своего командира с двух сторон: сначала они связали Чипа, а теперь обвиняют его в печати. Один из лордов-комиссаров Адмиралтейства сказал Булкили: " Как вы смеете так публично затрагивать характер джентльмена?". Один из морских офицеров заявил популярному еженедельнику "Universal Spectator": " Мы готовы обвинять команду "Уэйгера" и защищать капитана. Мы даже склонны думать, что если капитан Чип вернется домой, он снимет порицание, которое было брошено на его собственное упрямство, и обратит его на неповиновение тех, кто ему подчиняется". Булкли признал, что его дерзкий поступок - публикация журнала - в некоторых кругах только подстегнул призывы к его казни.

Однако книга, которую один из историков позже похвалил за то, что она " несет в себе подлинное кольцо моря на каждой странице", вышла вторым тиражом и заставила большую часть общественности встать на сторону Булкли и его партии. Историк отметил, что "галантная драчливость" книги, похоже, даже вызвала "неохотное восхищение со стороны дворянства в золотых браслетах".

Балкли опасался письменного ответа - контррассказа, но его не последовало. Он не только опубликовал первый черновик истории, но и, похоже, изменил будущее. Он и его последователи могли быть изгнаны из флота, могли оставаться нищими, но они были живы и свободны.

Как выяснил Булкли в ходе своего плавания, отсрочка редко длится долго - она неизбежно разрушается каким-либо непредвиденным событием. И уже совсем скоро в прессе стали появляться взволнованные сообщения о том, что возглавлявший экспедицию коммодор Джордж Энсон прокладывает путь через Тихий океан.

ГЛАВА 22

Премия

Энсон стоял на квартердеке "Центуриона" и смотрел на бескрайние водные просторы у юго-восточного побережья Китая. Был апрель 1743 года, и прошло уже два года с тех пор, как он потерял из виду "Вэйджер". Он до сих пор не знал, что случилось с кораблем, и знал только, что его больше нет. Что касается "Жемчужины" и "Северна", то он знал, что их офицеры повернули свои измученные цингой и штормами суда обратно к мысу Горн - решение, которое заставило капитана "Жемчужины" увидеть себя в " не иначе как в позорном свете". Школяр "Центуриона" и некоторые другие иногда роптали на то, что эти офицеры дезертировали с "Энсона", но сам коммодор никогда не осуждал их: он испытал "слепую ненависть Горна" и, похоже, верил, что офицеры отступили, чтобы не быть полностью уничтоженными.

Хотя три других корабля из эскадры Энсона - "Глостер", "Триал" и небольшое грузовое судно "Анна" - чудом успели обогнуть Горн и присоединиться к нему в точке встречи у сказочных островов Хуан-Фернандес, их тоже уже не было. Анна" была поглощена стихией и разобрана на запчасти. Затем был брошен "Триал", оставшийся без людей и уже не пригодный для плавания. Наконец, "Глостер" начал давать такую течь, что Энсону ничего не оставалось, как похоронить свое единственное судно в море.

Три четверти из примерно четырехсот человек, находившихся на "Глостере", уже погибли, и после того как оставшиеся были переведены на "Центурион" - большинство из них были настолько больны, что их пришлось поднимать на борт на деревянных решетках - Энсон приказал поджечь корпус "Глостера", чтобы он не попал в руки противника. Он наблюдал за тем, как воспламеняется деревянный мир корабля, что один из его лейтенантов, Филипп Саумарез, назвал " такой меланхоличной сценой, какую я когда-либо наблюдал за все время службы на флоте". Бывший комендор "Триала" Лоренс Миллешамп, который сейчас находился на борту "Центуриона", писал о "Глостере": " Она горела всю ночь, представляя собой самое грандиозное и ужасное зрелище. Ее орудия, которые были полностью заряжены, стреляли так регулярно... что звучали как траурные пушки". На следующий день, когда пламя достигло порохового отделения, корпус корабля взорвался: "Так погиб "Глостер", корабль, по праву считавшийся красавцем английского флота".

Несмотря на все эти неприятности, Энсон был полон решимости сохранить хотя бы часть экспедиции на плаву и выполнить свой приказ обогнуть земной шар на единственном оставшемся корабле. Перед переходом через Тихий океан он попытался ослабить испанцев, захватив несколько их торговых судов и совершив налет на крошечный колониальный городок в Перу. Но эти победы не имели большого военного значения, и, пока корабль шел в Азию, его постигла очередная вспышка цинги - вспышка, причинившая еще больше страданий, чем прежде, потому что люди знали, что их ждет (боль, опухоль, выпадающие зубы, безумие), и потому что они умирали в таком большом количестве. Один из офицеров писал, что трупы пахли " , как тухлые овцы", и вспоминал, как "за день выбрасывало за борт шесть, восемь, десять или двенадцать человек". Энсон переживал смерть и неудачу своей миссии, признаваясь: " Мне было бы очень больно возвращаться на родину, после всех трудов и опасностей, которым я подвергался, пытаясь служить ей, если бы я думал, что потерял... уважение общества". Его войска сократились с 2 тыс. до 227 человек, причем многие из них были совсем мальчишками. Он располагал лишь третьей частью личного состава, необходимого для нормального управления военным кораблем типа "Центурион".

Несмотря на многочисленные мучения экипажа, они оставались удивительно преданными своему командиру. Когда они периодически роптали, он мог зачитать им вслух правила и инструкции, убедиться, что они знают о наказании за непослушание, но он избегал плети. " Мы имели пример храброго, гуманного, равнодушного, благоразумного командира", - сказал об Ансоне один из офицеров "Центуриона", добавив: "Его характер был настолько устойчив и невозмутим, что и солдаты, и офицеры смотрели на него с удивлением и восторгом и не могли от стыда выдать сильного уныния при самой неминуемой опасности".

Однажды, после того как Энсон поставил "Центурион" на якорь у необитаемого острова в Тихом океане, он сошел на берег вместе со многими людьми. Поднялся шторм, и "Центурион" исчез. Энсон и его команда, как и их собратья с корабля "Вэйджер", оказались на необитаемом острове. " Почти невозможно описать горе и страдания, охватившие нас, - писал Миллешамп. "Горе, недовольство, ужас и отчаяние были видны на лицах каждого из нас".

Проходили дни, и Энсон, опасаясь, что "Центурион" потерян навсегда, задумал расширить имевшуюся на острове крошечную транспортную лодку до достаточно большого судна, чтобы доставить их в ближайший безопасный порт на побережье Китая, расположенный в пятнадцати сотнях миль. " "Если мы не хотим закончить наши дни в этом диком месте, - сказал Энсон, - мы должны выложиться на полную катушку, и каждый должен трудиться не только для себя, но и для своих товарищей".

Коммодор присоединился к труду, поставив себя, по воспоминаниям одного из бойцов, на один уровень с " самым плохим матросом в его команде". Миллешамп отметил, что вид Энсона, а также других старших офицеров, участвующих в выполнении самых трудных задач, заставил всех " стремиться к совершенству, и действительно, вскоре мы обнаружили, что наша работа идет с большим настроением и энергией".

Через три недели после пропажи "Центурион" появился вновь. Корабль был поврежден при выходе в море, и все это время его экипаж боролся за возвращение. После радостного воссоединения Anson продолжил кругосветное путешествие.

Теперь, во время плавания по Южно-Китайскому морю, Энсон созвал своих людей на палубу и поднялся на крышу своей каюты, чтобы обратиться к ним. Недавно они остановились в Кантоне, где отремонтировали и пополнили запасы "Центуриона", и где Энсон дал понять, что намерен наконец вернуться в Англию, положив конец их обреченному начинанию. Губернатор Манилы (Филиппины) передал королю Испании сообщение о том, что " англичане устали от своей затеи, так ничего и не добившись".

Спустившись с крыши каюты, Энсон крикнул: " Джентльмены, и все вы, мои галантные парни, вперед, я послал за вами, теперь, когда мы снова оторвались от берега... чтобы объявить вам, куда мы направляемся". Он сделал паузу, затем воскликнул: "Только не в Англию!".

Энсон, этот непостижимый карточный игрок, рассказал, что все его разговоры о возвращении домой были уловкой. Он изучил время и схемы, по которым испанские галеоны исторически следовали на своем пути, и получил дополнительные сведения из источников в Китае. На основании всей этой информации он предположил, что галеон скоро окажется у берегов Филиппин. И он планировал попытаться перехватить его. После всех кровавых потерь это был их шанс нанести удар по врагу и получить ценные сокровища, которые, как утверждалось, находились на борту. Он отверг страшные рассказы о том, что корпуса испанских галеонов были настолько толстыми и непробиваемыми для пушечного огня. Тем не менее он признал, что противник будет грозным. Глядя на свою команду, он заявил, что духа, который завел их так далеко и который помог им пережить штормы у мыса Горн и опустошения Тихого океана - " духа в вас, мои ребята" - будет достаточно, чтобы одержать победу. Один из военно-морских историков позже описал гамбит Энсона как " акт отчаяния командира, которому грозило профессиональное разорение, последний бросок азартного игрока, который проиграл все". Экипаж размахивал шляпами и трижды громко аплодировал, обещая разделить с ним победу или смерть.

Энсон повернул "Центурион" к острову Самар, третьему по величине на Филиппинах, расположенному примерно в тысяче миль к юго-востоку. Он заставлял людей постоянно тренироваться: стрелять из мушкетов по объектам , подвешенным, как отрубленные головы, к верфям; запускать и вынимать пушки; упражняться с тесаками и саблями на случай, если придется брать на абордаж вражеский корабль. А когда все эти тренировки были закончены, Энсон заставлял всех повторить их еще раз - и побыстрее. Его приказ был прост: готовься или погибнешь.

20 мая наблюдатель заметил мыс Эспириту-Санто, самую северную точку острова Самар. Энсон немедленно приказал членам экипажа свернуть паруса топгаланта, чтобы корабль было труднее засечь с расстояния. Ему нужна была неожиданность.

В течение нескольких недель под палящим солнцем он и его отряд курсировали взад и вперед в надежде обнаружить галеон. Один из офицеров записал в своем журнале: " Упражняем наших людей в их каютах, в большом ожидании". Позже он добавил: " Держимся на своих местах и смотрим по сторонам". Но после месяца изнурительных тренировок и поисков в знойной жаре бойцы потеряли надежду увидеть добычу. " "Все стали выглядеть очень меланхолично, - записал в своем журнале лейтенант Саумарез.

20 июня рассвет наступил в 5:40 утра. Когда солнце скрылось за морем, наблюдатель крикнул, что видит что-то далеко на юго-востоке. Энсон, стоявший на квартердеке, поднял телескоп и осмотрел горизонт. Там, на неровном краю моря, он увидел несколько белых пятен: паруса топгаланта. Судно, находившееся в нескольких милях от него, не имело испанского флага, но по мере того, как оно приближалось, у него не оставалось сомнений, что это галеон. И он был один.

Отдав приказ очистить палубы для действий, Энсон бросился в погоню. " На нашем корабле сразу же началось брожение, - отметил Миллешамп. "Каждый был готов помочь, и каждый считал, что дело не может быть сделано хорошо, если он не приложит к нему руку. Со своей стороны я думал, что все они сошли бы с ума от радости".

Сносили перегородки в каютах, чтобы освободить место для орудийных расчетов, сбрасывали за борт мешающий скот, выбрасывали ненужные деревяшки, которые могли разбиться под огнем и осыпаться смертоносными осколками. Палубы посыпали песком, чтобы было менее скользко. Людям, работавшим с пушками, выдавали трамбовки , губки, грунтовки, рожки, пыжи, а в случае пожара - ванны с водой. Внизу, в кладовой, канонир и его товарищи раздавали порох пороховщикам, которые затем бегали с ним по лестницам и по кораблю, стараясь не споткнуться и не вызвать взрыв до начала боя. Фонари были погашены, как и камбузная печь. В недрах палубы "Орлопа" Джордж Аллен, начавший плавание двадцатипятилетним помощником хирурга и ставший главным хирургом, вместе со своими парнями-лоботрясами готовился к ожидаемым жертвам, сооружая из морских сундуков операционный стол, накладывая пилы для костей и бинты, стеля на пол парусину, чтобы его люди не поскользнулись на крови.

Испанцы назвали галеон "Богоматерь Ковадонга". Находившиеся на нем люди, видимо, поняли, что за ними гонятся. Но они не пытались бежать, возможно, из мужества, а возможно, потому, что не ожидали, что центурион будет в состоянии сражаться. Ими командовал опытный офицер Херонимо Монтеро, прослуживший на "Ковадонге" четырнадцать лет. Ему было приказано защищать набитый сокровищами корабль до смерти, а если понадобится, то и взорвать его, пока он не попал в руки врага.

Монтеро развернул "Ковадонгу" и смело направился к "Центуриону". Два корабля приблизились друг к другу на дистанцию столкновения. Энсон вглядывался в подзорную трубу, пытаясь оценить силы противника. Орудийная палуба галеона простиралась на 124 фута - на 20 футов короче, чем у "Центуриона". А по сравнению с шестьюдесятью пушками "Центуриона", многие из которых стреляли двадцатичетырехфунтовыми ядрами, на галеоне было всего тридцать два орудия, причем самые крупные - двенадцатифунтовые. С точки зрения огневой мощи "Центурион" явно превосходил его.

Но у Монтеро было одно существенное преимущество. На его корабле находилось 530 человек - на 300 больше, чем на "Центурионе", и люди на "Ковадонге" были в целом здоровы. При всей мощной артиллерии "Энсона", ему не хватало рук, чтобы управлять всем своим арсеналом и при этом сохранить достаточное количество команды для управления кораблем. Он решил задействовать только половину орудий "Центуриона" - те, что находились по правому борту, - что было вполне безопасно, поскольку он знал, что второго испанского корабля, который мог бы атаковать его второй фланг, нет.

Но для обслуживания всех орудий правого борта у него не было даже достаточного количества членов экипажа, поэтому вместо того, чтобы назначить, как это было принято, не менее восьми человек для обслуживания каждой пушки, он выделил только двух. Каждая пара должна была строго отвечать за заряжание и зачистку дула. Тем временем несколько отрядов, каждый из которых состоял примерно из дюжины человек, должны были бегать от пушки к пушке, перегоняя их вперед и освещая. Энсон надеялся, что такой подход позволит ему поддерживать непрерывный огонь. Коммодор принял еще одно тактическое решение. Заметив, что дощатые настилы галеона, расположенные над форштевнем, на удивление низки, что оставляет офицеров и команду незащищенными на палубе, Энсон разместил десяток своих лучших стрелков на верхушках мачт. Расположившись высоко над морем, они могли с удобной точки зрения обстреливать своих врагов.

По мере сближения кораблей командиры дуэлянтов повторяли действия друг друга. После того как люди Энсона очистили палубу, команда Монтеро сделала то же самое, выбросив за борт ревущий скот и другой кричащий домашний скот; как и Энсон, Монтеро разместил часть своих людей со стрелковым оружием на верхушках мачт. Монтеро поднял свой малиновый испанский королевский флаг, украшенный замками и львами; затем Энсон поднял британский флаг.

Оба командира открыли оружейные стволы и высунули черные дула. Монтеро выстрелил, и Энсон ответил своим. Взрывы должны были лишь потревожить противника: учитывая неточность пушек, они были еще слишком далеко, чтобы по-настоящему вступить в бой.

Вскоре после полудня, когда два корабля находились на расстоянии около трех миль друг от друга, разразилась буря. Посыпались струи дождя, завыли ветры, море заволокло туманом - божественное поле боя. Временами Энсон и его люди теряли галеон из виду, хотя знали, что он где-то рядом и движется со всей своей металлической мощью. Опасаясь скрытного обстрела, они обшаривали море . Потом раздался крик - он был там! - и люди увидели его, прежде чем он снова исчез. С каждым разом галеон появлялся все ближе. То в двух милях, то в одной, то в полумиле. Энсон, не желая вступать в бой с врагом, пока он не окажется на расстоянии пистолетного выстрела, приказал людям не стрелять: каждый выстрел должен быть на счету.

После волнения, вызванного погоней, наступила тревожная тишина. Экипаж знал, что кто-то из них скоро может остаться без руки или ноги, а то и хуже. Саумарез, лейтенант, отметил, что надеется " встретить смерть весело", когда его позовет долг. Некоторые из людей Энсона были так встревожены, что у них сводило животы.

Дождь прекратился, и Энсон и его команда смогли отчетливо разглядеть черные пасти пушек галеона. До корабля оставалось менее ста ярдов. Ветер ослабел, и Энсон старался держать достаточно парусов для маневрирования, но не настолько, чтобы корабль стал неуправляемым или чтобы у противника появилось много крупных целей, попадание в которые могло покалечить "Центурион".

Энсон направил свой корабль в сторону от галеона, а затем быстро подошел к "Ковадонге" с подветренной стороны, чтобы Монтеро было труднее уйти с подветренной стороны.

Пятьдесят метров... двадцать пять...

Люди Энсона молча стояли на носу и на корме, ожидая команды коммодора. В час дня оба корабля оказались так близко, что их стволы почти соприкасались, и Энсон наконец подал сигнал: Огонь!

Люди на верхушках мачт начали стрелять. Мушкеты трещали и вспыхивали, дым застилал глаза. Когда стволы отстреливались и мачты "Центуриона" раскачивались вместе с кораблем, они подстраховывали себя канатами, чтобы не упасть навзничь и не погибнуть бесславно. После выстрела из мушкета стрелок брал другой патрон, откусывал сверху пыж и засыпал небольшое количество черного пороха в патронник. Затем он вставлял новый патрон, содержащий еще больше пороха и свинцовый шарик размером с мрамор, в ствол, используя таран, и снова стрелял. Вначале снайперы нацеливались на своих коллег в такелаже галеона, которые пытались уничтожить офицеров и команду "Центуриона". Обе стороны вели бой с неба: шары свистели в воздухе, разрывая паруса и канаты, а иногда и куски плоти.

Энсон и Монтеро также открыли огонь из своих пушек. В то время как люди Монтеро могли вести огонь с широкой стороны - одновременно стрелять из всех пушек подряд, - команда Энсона полагалась на свою нетрадиционную систему, позволяющую запускать орудия в быстрой последовательности. Как только отряд на "Центурионе" выстреливал из пушки, бойцы загоняли орудие обратно и закрывали иллюминатор, чтобы укрыться от наступающего огня. Затем двое заряжающих начинали протирать шипящий ствол и готовить следующий снаряд, а отряд мчался к другой заряженной пушке - заряжать ее, наводить, зажигать спичку, а затем отпрыгивать в сторону, чтобы не стать жертвой своего же двухтонного орудия. Орудия грохотали и ревели, бриджи натянулись, палубы сотрясались. У людей болели уши от убийственного звона, а лица были черны от пороха. " Не было видно ничего, кроме огня и дыма, и не было слышно ничего, кроме грома пушек, которые стреляли так быстро, что издавали один непрерывный звук", - отмечал Миллешамп.

Энсон наблюдал за разворачивающимся сражением с квартердека, держа в руке меч. Сквозь удушливый дым он различил мерцание на корме галеона: загорелась сетка. Пламя распространялось, поднимаясь на половину миззенмачты. Это привело людей Монтеро в замешательство. Однако оба судна находились достаточно близко, и огонь грозил охватить и "Центурион". С помощью топоров люди Монтеро отсекали горящую массу сетки и дерева, пока она не упала в море.

Бой продолжался, шум был настолько оглушительным, что Энсон передавал свои приказы с помощью ручных сигналов. Пушки галеона осыпали "Центурион" злобной смесью гвоздей, камней и свинцовых шариков, а также кусков железа, соединенных цепями, - все это, по словам школьного учителя Паско Томаса, было " очень хорошо придумано для смерти и убийства".

Паруса и обтекатели "Центуриона" начали рваться, несколько пушечных ядер попали в корпус. Каждый раз, когда ядро попадало ниже ватерлинии , плотник и его команда спешили заделать отверстие деревянными пробками, чтобы море не затопило их. Девятифунтовый чугунный шар попал одному из людей Энсона, Томасу Ричмонду, прямо в голову, обезглавив его. Другой моряк был ранен в ногу, и, когда из артерии хлынула кровь, товарищи по несчастью отнесли его на палубу "Орлопа", где он был уложен на операционный стол. Пока корабль содрогался от взрывов, врач Аллен схватил нож и без анестезии начал отрезать человеку ногу. Военно-морской хирург рассказывал, как непросто было оперировать в таких условиях: " В тот самый момент, когда я ампутировал конечность одному из наших раненых моряков, меня почти непрерывно прерывали остальные его товарищи, находившиеся в таком же бедственном положении; некоторые из них издавали самые пронзительные крики, требуя, чтобы о них позаботились, а другие хватали меня за руки, желая облегчения, даже в то время, когда я проводил иглу для фиксации разделенных кровеносных сосудов лигатурой". Пока Аллен работал, корабль непрерывно сотрясался от отдачи больших пушек. Врачу удалось отпилить ногу чуть выше колена и прижечь рану кипящей смолой, но вскоре мужчина умер.

Бой продолжался. Энсон понял, что орудийные стволы противника очень узкие, что ограничивает движение дул. Поэтому он сделал маневр так, что его корабль лег почти перпендикулярно галеону, лишив тем самым многие орудия противника возможности вести прицельный огонь. Пушечные ядра "Ковадонги" стали вылетать за борт "Центуриона" и уходить в море, поднимая безобидные водяные струи. Орудийные отверстия "Центуриона" были больше, и отряды Энсона, используя ручные пики и ломы, направили свои пушки прямо на галеон. Коммодор дал сигнал стрелять по корпусу противника самыми тяжелыми снарядами - двадцатичетырехфунтовыми. В то же время несколько человек Энсона пробили паруса и такелаж "Ковадонги" цепной дробью, парализовав его на море. Галеон содрогнулся от беспощадного металлического града. Снайперы Энсона, находившиеся на верхушках, уничтожили своих коллег в такелаже галеона и перестреливались с испанцами на палубах.

Монтеро призывал своих людей сражаться за короля и страну, утверждая, что без чести жизнь не имеет смысла. Мушкетный снаряд угодил ему в грудь. Он был оглушен, но оставался на квартердеке, пока летящий осколок не пронзил его ногу; тогда его спустили вниз, присоединив к массе раненых. Он оставил за старшего сержант-майора, который тут же был ранен в бедро. Начальник солдат, находившихся на борту, попытался собрать команду, но ему оторвало ногу. Как отметил школьный учитель Томас, испанцы " , напуганные тем, что перед ними ежеминутно падает множество мертвецов... начали выбегать из своих кают и кучей валиться в люки и шканцы".

Через полтора часа непрерывного огня галеон лежал неподвижно, мачты были сломаны, паруса разорваны в клочья, корпус изобиловал пробоинами. Мифический корабль действительно был смертен. На палубе, среди разбросанных тел и клубов дыма, был замечен человек, который, пошатываясь, шел к грот-мачте, где висел в клочья испанский королевский флаг. Энсон подал сигнал своей команде не стрелять. На мгновение все вокруг затихло, и Энсон с облегчением и усталостью наблюдал, как человек на галеоне начал спускать флаг, подавая знак о сдаче.

Монтеро, находившийся внизу и не знавший, что происходит на палубе, приказал офицеру быстро взорвать пороховой погреб и затопить судно. Офицер ответил: " Уже слишком поздно".

Энсон отправил лейтенанта Саумареса с отрядом для овладения галеоном. Когда Саумарес вступил на борт "Ковадонги", он отшатнулся, увидев, что его палубы " беспорядочно усеяны тушами, внутренностями и расчлененными конечностями". Один из людей Энсона признался, что война ужасна для любого человека с "гуманными наклонностями". Англичане потеряли всего трех человек, у испанцев было около семидесяти убитых и более восьмидесяти раненых. Энсон послал своего хирурга, чтобы тот оказал помощь их раненым, в том числе и Монтеро.

Саумарез и его отряд обеспечили пленникам хорошее обращение, поскольку они сражались с честью - , а затем спустились с фонарями в дымный трюм галеона. Там в беспорядке были сложены друг на друга мешки, деревянные сундуки и другие контейнеры, оставшиеся после боя; из пробоин в корпусе корабля внутрь просачивалась вода.

Мужчины открыли мешок, но нашли в нем только сыр. Но когда мужчина глубоко погрузил руку в мягкую жировую субстанцию, он почувствовал нечто твердое - сокровища. Партия осмотрела большую фарфоровую вазу - она была наполнена золотой пылью. Другие мешки были набиты серебряными монетами, десятками тысяч - нет, сотнями тысяч! А сундуки изобиловали серебром: чаши и колокольчики ручной работы, не менее тонны чистого серебра. Повсюду обнаруживались новые богатства. Драгоценности и деньги были спрятаны под половицами и в ложементах морских сундуков. Колониальная добыча Испании теперь принадлежала Британии. Это были самые большие сокровища, когда-либо захваченные британским флотоводцем, - сегодня они эквивалентны почти 80 млн. долл. Энсон и его партия захватили величайший приз всех океанов.

Через год, 15 июня 1744 г., после вывоза сокровищ и обхода земного шара на корабле "Центурион", Энсон и его люди наконец-то вернулись в Англию. Другие военные операции англичан во время войны за "Ухо Дженкинса" были в основном жестоко провалены, и конфликт зашел в тупик. Захват галеона не мог изменить ситуацию. Но вот, наконец, пришло известие о победе - " GREAT BRITAIN'S TRIUMPH", как гласил один из заголовков. По прибытии в Лондон Энсона и его людей встретили ликующие толпы. Офицеры и команда возглавили процессию с узелками серебра и золота, которые везли на тридцати двух повозках с усиленной охраной. Каждый моряк получил свою долю призовых денег: около трехсот фунтов стерлингов - примерно двадцатилетнее жалованье. Энсон, получивший вскоре звание контр-адмирала, получил около девяноста тысяч фунтов стерлингов, что сегодня эквивалентно 20 млн. долларов.

Под звуки валторн, труб и барабанов партия проследовала через Фулхэмский мост и по улицам города, мимо Пикадилли и Сент-Джеймс. На Пэлл-Мэлл Энсон стоял рядом с принцем и принцессой Уэльской, глядя на обезумевшую толпу, которую один из наблюдателей сравнил с римскими играми. Как отмечает историк Н. А. М. Роджер, " именно сокровища галеона, триумфально пронесенные по улицам Лондона, помогли восстановить побитое национальное самолюбие". Позднее была написана морская баллада , в которой есть такие строки: " Пришли повозки с деньгами, / И все забрал храбрый Энсон".

На фоне всей этой шумихи скандальное дело Вэйджера, казалось бы, должно было благополучно сойти на нет. Но почти два года спустя, мартовским днем 1746 г., в Дувр прибыло судно, на борту которого находился худой, суровый человек с глазами, устремленными вдаль, как штыки. Это был давно пропавший капитан Дэвид Чип, а с ним лейтенант морской пехоты Томас Гамильтон и мичман Джон Байрон.

ГЛАВА 23.

Grub

Street

Hacks

Пять с половиной лет. Именно столько времени эти трое мужчин отсутствовали в Англии. Их считали погибшими, их оплакивали, и все же они были здесь, как три Лазаря.

Они стали рассказывать подробности произошедшего. Через несколько дней после того, как они вернулись на остров Уэгер после неудачной попытки покинуть его и похоронили убитого товарища, на двух каноэ появилась небольшая группа местных жителей - патагонцев. В это время Чип, Байрон и Гамильтон оказались на мели в компании еще десяти человек, в том числе мичмана Кэмпбелла и хирурга Эллиота. К ним подошел патагонец и обратился к ним на испанском языке, который Эллиот понимал. Мужчина сказал, что его зовут Мартин и что он принадлежит к мореходному народу, известному как чоно. Они живут дальше на севере, чем кавескары, которые приезжали ранее. Мартин сообщил, что он бывал на острове Чилоэ, где находилось ближайшее испанское поселение, и каставои просят его помочь им переправить туда единственное оставшееся у них судно - баржу. В обмен на это они отдадут ему баржу, когда прибудут на место.

Мартин согласился, и 6 марта 1742 г. они вместе с другими чоно отправились в путь, держась берега, гребя на север. Вскоре, когда многие из них искали на берегу пищу, шестеро из них скрылись с баржи, и о них больше никогда не было слышно. " Что могло спровоцировать злодеев на столь подлый поступок, я сказать не могу, разве что их трусость", - вспоминал в своем отчете Чип. Однако мичман Кэмпбелл подслушал, как дезертиры шептались о своем желании освободиться от капитана-мономаньяка.

Чоно продолжил переправлять группу через Гольфо-де-Пенас к острову Чилоэ. Без баржи они шли на каноэ чоно, периодически останавливаясь, чтобы собрать еду на берегу. Во время путешествия один из каставаров умер, и остались только " пять бедных душ", как выразился один из них: Чип, Байрон, Кэмпбелл, Гамильтон и Эллиот.

Байрон всегда считал, что Эллиот, скорее всего, выживет, но этот некогда несгибаемый человек становился все слабее и слабее, пока не лег на бесплодный участок берега. Его тело сморщилось до костей, а голос угас. Он нащупал свою единственную ценную вещь - карманные часы - и протянул их Кэмпбеллу. Затем, как отметил Кэмпбелл, он " покинул эту жалкую жизнь". Байрон, сетуя на то, как они " выскребли для него яму в песке", кажется, тяготился произвольностью своей судьбы. Почему так много его товарищей умерло, а он должен жить?

Пересекая залив, четверо путешественников следовали советам своих проводников-чоно о том, когда грести, когда отдыхать, как найти укрытие и лимпий. Но даже в этом случае рассказы путешественников свидетельствовали о присущем им расизме. Байрон постоянно называл патагонцев "дикарями", а Кэмпбелл жаловался: " Мы не могли найти ни малейшего недостатка в их поведении: они считали себя нашими хозяевами, а мы - обязанными подчиняться им во всем". Однако чувство превосходства кастамайзеров ежедневно разрушалось. Когда Байрон сорвал несколько ягод, чтобы поесть, один из чоно выхватил их у него из рук, указав, что они ядовиты. " Таким образом, по всей вероятности, эти люди спасли мне жизнь", - писал Байрон.

Пройдя около семидесяти миль, путешественники увидели на северо-западе мыс залива, который им ранее не удалось обогнуть. К их удивлению, проводники не стали вести их в том направлении. Вместо этого они вытащили каноэ на сушу и принялись разбирать лодки на части, каждая из которых была разделена на пять отдельных компонентов, что облегчало их транспортировку. Каждому достался свой кусок, который он должен был тащить, кроме Дешевого. Не имея больше мечты, которая могла бы поддержать его, он, казалось, распадался не только физически, но и психически. Набирая понемногу еду и бормоча себе под нос, он потребовал помощи, как только начался поход.

Они последовали за Мартином и его отрядом по тайной тропе - восьмимильному портовому маршруту через дикую местность, который позволил им избежать опасного моря вокруг мыса. Они пробирались через болото, погружаясь в воду по колено, а иногда и по пояс. Байрон понял, что кража баржи облегчила им задачу: они никак не смогли бы протащить ее по суше. Но даже без нее Байрон выбился из сил и через несколько миль рухнул под деревом, где, по его словам, " предался меланхоличным размышлениям". Он видел, как другие в конце концов поддавались заманчивой перспективе раствориться в другом мире. По крайней мере, для того, чтобы попасть туда, не потребуется больше труда. Но Байрон заставил себя встать: "Этим размышлениям не будет конца".

По окончании перехода чоно собрали каноэ и спустили их на воду в канале, проложенном между раздробленными островами у берегов Чили. В течение нескольких недель корабль продвигался на север, переплывая из канала в канал, из фьорда в фьорд, пока однажды в июне 1742 г. вдали не показался мыс. Мартин объявил, что это остров Чилоэ.

Чтобы добраться до него, им еще предстояло пересечь залив, выходящий в беспрепятственный Тихий океан, который был настолько опасен, что служил естественным барьером для вторжения испанцев дальше на юг. " Там было самое страшное пологое море, опасное, конечно, для любой открытой лодки, - отмечал Байрон, - но "в тысячу раз больше" для их крошечных каноэ". Гамильтон решил подождать несколько дней с одним из чоно, прежде чем отважиться на попытку. Но трое других путешественников отправились в каноэ вместе с Мартином, который соорудил из кусков одеял небольшой парус для движения. Начался снегопад, и лодка дала течь. Байрон стал судорожно спускать парус, а Дешевый бормотал что-то на ветру. Они продержались всю ночь, и лодка зашаталась. Но когда взошло солнце, путешественники преодолели проход и коснулись южной оконечности острова Чилоэ. Прошло три месяца с тех пор, как они покинули остров Вэйджер, и почти год с тех пор, как они потерпели кораблекрушение. Как писал Байрон, он сам и другие потерпевшие кораблекрушение " едва ли были похожи на людей". Дешели был в тяжелейшем состоянии. " Я могу сравнить его тело не с чем иным, как с муравейником, по которому ползают тысячи этих насекомых", - отмечал Байрон. "Теперь он уже не пытался хоть как-то избавиться от этих мучений, так как совсем потерял себя, не помнил ни наших имен, которые были рядом с ним, ни даже своего собственного. Борода у него была длинная, как у отшельника, ноги - огромные, как мельничные столбы, а тело - сплошная кожа да кости".

Они преодолели несколько миль по плотному снегу до деревни местных жителей, где те предоставили им пищу и кров. " Они приготовили для капитана Чипа постель из овечьих шкур недалеко от костра и уложили его на нее, - писал Байрон, - и действительно, если бы не любезная помощь, которую он сейчас встретил, он не смог бы выжить".

Хотя Байрон и Кэмпбелл устали от бурного руководства Чипа, они продолжали считать, что первоначальный план капитана мог бы удаться, если бы Булкли и его партия не покинули их. У берегов Чилоэ не было испанской армады, и, возможно, им удалось бы незамеченными пробраться в гавань и захватить беззащитное торговое судно, оказав, по словам Кэмпбелла, " значительную услугу нашей стране". А может быть, это была фантазия, которая просто помогала смириться с тем выбором, который они сделали.

Вскоре к ним присоединился Гамильтон. Однажды вечером, когда все уже начали приходить в себя - даже Дешевый немного оправился, - они ели свежее мясо и пили спиртное, сваренное из ячменя. "Мы все веселились", - писал Кэмпбелл, добавляя: " Мы считали, что снова оказались в стране живых". Байрону, у которого после отъезда из Англии было два дня рождения, исполнилось восемнадцать лет.

Через несколько дней они отправились в другую деревню. По пути их внезапно настигла фаланга испанских солдат. Пережив бурю, цингу, кораблекрушение, оставление и голод, касталийцы оказались в плену.

" Теперь я был поставлен перед позорной необходимостью сдаться в плен", - отметил Чип, назвав это "величайшим несчастьем, которое может постигнуть человека". Когда ему вручили документ, подтверждающий его подчинение испанской короне, и предложили подписать его в обмен на еду, он с возмущением швырнул его на землю, заявив: " Офицеры короля Англии могли бы умереть от голода, но они не желают просить".

Но это не имело значения, так как он не подписал его. Выхода не было, и в конце концов Чип и остальные были доставлены на корабле в Вальпараисо, город на материковой части Чили. Их бросили в так называемую "камеру" ( ), в которой было так темно, что они не могли разглядеть лица друг друга. "Там не было ничего, кроме четырех голых стен, - писал Байрон. И рой блох". Когда люди из округи приходили поглазеть на ценных пленников, охранники выводили их из ямы и выставляли, как цирковых животных. " Солдаты зарабатывали неплохие деньги, так как за зрелище они брали деньги с каждого человека", - отмечает Байрон.

Через семь месяцев после задержания этих четырех человек их снова перевезли, на этот раз в Сантьяго, где они встретились с губернатором. Он считал их не только военнопленными, но и джентльменами, и относился к ним более доброжелательно. Он разрешил им условно-досрочное освобождение, и пока они не пытались связаться с кем-либо в Англии, им разрешалось жить за пределами тюрьмы.

В один из вечеров они были приглашены на обед к дону Хосе Писарро, испанскому адмиралу, который преследовал эскадру Энсона в течение нескольких месяцев после ее выхода из Англии. Оказалось, что армада Писарро пыталась обогнуть мыс Горн раньше британских кораблей, надеясь перехватить их в Тихом океане, но и она была почти полностью уничтожена штормами. Один корабль с пятью сотнями человек исчез. Другой, с семью сотнями человек, затонул. Из-за задержек из-за непогоды на трех оставшихся кораблях закончилось продовольствие - моряки начали ловить крыс и продавать их друг другу по четыре доллара за штуку. В итоге большинство моряков умерло от голода. А Писарро, подавив мятеж и казнив трех заговорщиков, приказал своим немногим оставшимся в живых людям повернуть назад. Трудно сказать, кто понес более тяжелые потери - флот Энсона или Писарро.

Хотя Чип и остальные больше не находились в заключении, они не могли покинуть Чили, и их жизнь протекала ледниково. " Каждый день здесь кажется мне веком", - сетовал Дешево. Наконец, спустя два с половиной года после пленения, им сообщили, что они могут вернуться домой: хотя война за ухо Дженкинса так и не была официально разрешена, крупные наступательные операции между Великобританией и Испанией прекратились, и страны достигли соглашения об обмене пленными. Чип сел на корабль вместе с Байроном и Гамильтоном, которых он называл " моими верными спутниками и товарищами по несчастью". Кэмпбелл, однако, был оставлен. После стольких лет плена он сблизился с испанскими похитителями, и Чип обвинил его в том, что он перешел в католичество и сменил подданство с Англии на Испанию. Если это правда, то члены компании Вэйджера теперь совершили практически все тяжкие грехи, предусмотренные Военным уставом, включая государственную измену.

Когда Чип, Байрон и Гамильтон возвращались домой, они проплывали мимо острова Уэгер и огибали мыс Горн, как будто путешествуя по своему опустошенному прошлому. Однако в вечной тайне моря на этот раз переход был относительно спокойным. Когда они достигли Дувра, Байрон сразу же отправился в Лондон на одолженной лошади. В свои двадцать два года он был одет как нищий, и, не имея ни гроша за душой, промчался мимо платных пошлин. Позже он вспоминал, что " был вынужден обманывать, проезжая через них изо всех сил, не обращая ни малейшего внимания на людей, которые кричали, чтобы я остановился". Проносясь по грязным булыжным дорогам, он мчался через поля и деревушки, через пригороды, раскинувшиеся за пределами Лондона, крупнейшего города Европы с населением, приближающимся к 700 тыс. человек. Город - эта " огромная и чудовищная штука", как назвал его Дефо, - вырос даже за годы, прошедшие после смерти Байрона; старые дома, церкви и магазины теперь теснились среди новых кирпичных зданий, доходных домов и магазинов; улицы были забиты каретами и экипажами, аристократами, торговцами и лавочниками. Лондон был пульсирующим сердцем островной империи, построенной на сборах с моряков, рабстве и колониализме.

Байрон добрался до Грейт-Марлборо-стрит, расположенной в фешенебельном районе в центре Лондона. Он отправился по адресу, где жили несколько его близких друзей. Дом был заколочен досками. " Пробыв в отсутствии столько лет и за все это время не получив ни слова из дома, я не знал, кто умер, кто жив, и куда идти дальше", - писал Байрон. Он зашел в магазин сухих товаров, который часто посещала его семья, и поинтересовался о своих братьях и сестрах. Ему сообщили, что его сестра, Изабелла, вышла замуж за лорда и живет неподалеку, на Сохо-сквер, в аристократическом районе с большими каменными домами, построенными вокруг буколического сада. Байрон быстро дошел туда и постучал в дверь дома сестры, но привратник недоверчиво посмотрел на пришельца. Байрон уговорил его войти внутрь, где стояла Изабелла. Тонкая, элегантная женщина, написавшая впоследствии книгу по этикету, с недоумением посмотрела на гостя, а затем поняла, что это не кто иной, как ее умерший брат. " С каким удивлением и радостью приняла меня сестра", - писал он. Шестнадцатилетний юноша, которого она видела в последний раз, теперь был закаленным моряком.

Дэвид Чип тоже добрался до Лондона. Ему было около пятидесяти лет, и за долгое время пребывания в плену он, казалось, не переставал пересматривать каждый катастрофический случай, каждую жестокую обиду. Теперь он узнал, что Джон Булкли обвинил его - не менее чем в книге - в некомпетентности и убийстве, и это обвинение могло положить конец не только его военной карьере, но и жизни. В письме к одному из чиновников Адмиралтейства Чип назвал Булкли и его единомышленников лжецами: " Ибо чего можно ожидать от таких ползунов... бесчеловечно бросивших нас и уничтоживших при своем уходе все, что, по их мнению, могло нам пригодиться".

Дешевый горел желанием рассказать свою версию. Но он не стал играть в игру Булкли и публиковать книгу. Вместо этого он решил приберечь свои показания и ярость для более решительного суда: военного трибунала, состоящего из судей, все из которых были такими же командирами, как и он сам. Он подготовил показания под присягой, в которых подробно изложил свои обвинения, и в письме секретарю Адмиралтейства настаивал на том, что после завершения судебного разбирательства " я льщу себя... что мое поведение окажется безупречным как до, так и после кораблекрушения". В одном из своих немногочисленных публичных выступлений он заметил: " Мне нечего сказать ни за, ни против злодеев до дня суда" - и тогда, добавил он, ничто не помешает повесить этих людей.

История или истории экспедиции продолжали волновать общественное воображение. Пресса росла в геометрической прогрессии, чему способствовало ослабление государственной цензуры и широкое распространение грамотности. И чтобы удовлетворить неутолимую жажду публики в новостях, появился профессиональный класс писак, зарабатывавших на жизнь не аристократическим покровительством, а продажей, которых старый литературный истеблишмент называл "халтурщиками с Груб-стрит". (Груб-стрит была частью бедного района Лондона с притонами и борделями, а также процветающими издательскими предприятиями). И Груб-стрит, учуяв хорошую историю, ухватилась за так называемый роман "Пари".

Каледонский Меркурий сообщал, что Булкли и мятежная команда подвергли физическому нападению не только Чипа и Гамильтона, но и всю их группировку - " связали их по рукам и ногам", после чего оставили их "на произвол более милосердных варваров". В другом рассказе Гамильтон считает, что поведение Чипа было " часто загадочным и всегда высокомерным"; однако, оглядываясь назад, Гамильтон понимает, что капитан "всегда действовал под руководством прозорливого предвидения".

После того как широкие газеты и периодические издания заполнились захватывающими дух репортажами, книгоиздатели стали соревноваться в публикации рассказов из первых рук бывших кастамайзеров. Вскоре после возвращения Чипа в Англию на другом судне из Чили прибыл Кэмпбелл. Он опубликовал свой рассказ объемом более ста страниц под названием "Продолжение путешествия Булкли и Камминса в Южные моря", в котором защищал себя от обвинений в измене. Однако вскоре он бежал из страны и поступил на службу к испанским военным.

Джон Байрон считал, что Балкли пытался оправдать то, что " не может рассматриваться ни в каком ином свете, кроме как в свете прямого мятежа". И хотя Байрон мог выдвинуть собственную версию, он, похоже, не хотел плохо отзываться о своих начальниках и потакать тому, что он назвал "эгоизмом". Между тем, другие версии распространялись. В одной из брошюр, написанной на Груб-стрит, под названием "Захватывающее повествование о несчастном плавании и катастрофе корабля Его Величества "Уэгер"" (An Affecting Narrative of the Unfortunate Voyage and Catastrophe of His Majesty's Ship Wager), отмечалось, что она "составлена на основе подлинных журналов и передана в письме лондонскому купцу от человека, который был очевидцем всего этого происшествия". Однако, как отмечает исследователь Филипп Эдвардс, этот рассказ представляет собой извращенное пересказывание, иногда слово в слово, дневника Булкли, в котором каждая деталь искажается, чтобы поддержать точку зрения Чипа и устоявшуюся систему авторитетов. В словесной войне дневник артиллериста был превращен в оружие против него самого.

Из-за огромного количества свидетельств, в том числе и сомнительного происхождения, отношение к "делу Вэйджера" у разных читателей было разным. Булкли, чей дневник постоянно похищался хакерами, был возмущен, когда понял, что к нему все чаще относятся с подозрением, как к подделке.

Через несколько дней после возвращения Чипа в Англию Адмиралтейство опубликовало в газетах повестку о том, что все оставшиеся в живых офицеры, старшины и матросы "Уэйгера" должны явиться в Портсмут для участия в военном трибунале. Суд, который должен был начаться всего через несколько недель, должен был пробиться сквозь туман рассказов - противоречивых, затененных, даже вымышленных, - чтобы понять, что же произошло на самом деле, и тем самым восстановить справедливость. Как заметила писательница Джанет Малкольм, " закон стоит на страже идеала неопосредованной правды, правды, лишенной украшений повествования ..... История, которая может лучше всего противостоять изнурительным правилам доказательств, побеждает". И все же, независимо от того, какая история возобладает, судебный процесс непременно покажет, как офицеры и моряки - часть авангарда Британской империи - скатились к анархии и дикости. Это печальное зрелище могло бы даже вытеснить славную историю о захвате галеона Энсоном.

ГЛАВА 24. Досье

После того как Булкли прочитал в газете о вызове в военный трибунал, адвокат сообщил ему, что Адмиралтейство выдало ордер на его задержание. В это время Булкели находился в Лондоне и отправился на поиски разыскивавшего его маршала. Когда он разыскал его, Булкли выдал себя за родственника одного из тех, кто отправился на баркасе в Бразилию. Он поинтересовался, что должно произойти с этими людьми после возвращения капитана Чипа.

" Повешен", - ответил маршал.

"Ради всего святого, ради чего?" Bulkeley cried. "За то, что их не утопили? И неужели убийца наконец-то вернулся домой, чтобы стать их обвинителем?"

"Сэр, они так провинились перед капитаном Чипом, пока были в плену, что я полагаю, что канонир и плотник будут повешены, если никто другой".

В конце концов Булкли признал, что он был "несчастным стрелком "Вэйджера".

Маршал, ошеломленный, сказал, что у него не было другого выхода, кроме как взять его под стражу. Булкли содержался под стражей до тех пор, пока не были собраны несколько других офицеров с корабля Wager, в том числе лейтенант Бейнс, плотник Камминс и боцман Кинг. Затем все они были доставлены в Портсмут, причем маршал предупредил, что "следует особенно тщательно следить за тем, чтобы канонир и плотник не совершили побег". В порту транспортное судно доставило их к стоящему на якоре за гаванью девяностопушечному военному кораблю HMS Prince George. Они были помещены на борт корабля и вновь оказались в морской тюрьме. Балкли жаловался, что ему не разрешают получать письма от родных и друзей.

Байрон и другие члены экипажа тоже были вызваны. Чип взошел на корабль по собственной воле, но, скорее всего, ему пришлось сдать свою шпагу. После экспедиции его мучили подагра и проблемы с дыханием, но он вновь обрел свою грозную внешность: элегантный офицерский жилет, суровый взгляд и поджатые губы.

Это был первый раз, когда эти люди были вместе после острова. Теперь каждый из них должен был, как говорил Балкли, "дать отчет в своих действиях", и пусть "справедливость восторжествует". Восемнадцатый век Британское военно-морское законодательство имеет репутацию драконовского, однако в действительности оно часто было более гибким и снисходительным. Согласно Военному уставу, многие проступки, в том числе и засыпание на вахте, карались смертной казнью, но при этом обычно делалась важная оговорка: суд мог вынести более мягкое наказание, если считал нужным. И хотя свержение капитана было тяжким преступлением, "мятежное" поведение часто относилось к мелким неповиновениям, не считавшимся достойными сурового наказания.

Тем не менее, дело, возбужденное против всех членов экипажа "Уэйгера", казалось непреодолимым. Их обвиняли не в незначительных проступках, а в полном развале военно-морского порядка, начиная с высшего командного состава и заканчивая рядовыми. И хотя каждый из них пытался изложить свою историю так, чтобы оправдать свои действия, судебная система была призвана свести эти истории к голым, жестким, не вызывающим эмоций фактам. В романе "Лорд Джим" Джозеф Конрад пишет об официальном военно-морском расследовании: " Им нужны были факты. Факты! Они требовали фактов". И все рассказы бывших кастамайзеров содержали в своей основе некие неопровержимые факты. Ни одна из сторон не оспаривала ни того, что Булкли, Бейнс и их компания связали своего капитана и оставили его на острове, ни того, что Чип застрелил безоружного человека без всякого судебного разбирательства и даже без предупреждения. Это были факты!

Булкли и его партия, как оказалось, нарушили самые статьи Военного устава: статью 19, которая запрещала " мятежные собрания под любым предлогом под страхом смерти"; статью 20, которая гласила, что никто "не должен скрывать никаких предательских или мятежных действий, замыслов или слов"; статью 21, которая запрещала ссориться или наносить удары старшему офицеру; и статью 17, которая гласила, что любой моряк, сбежавший с корабля, "должен быть наказан смертью". Строгий обвинитель мог бы добавить и другие обвинения, в том числе в трусости - за неповиновение приказу Чипа преследовать испанских врагов и прийти на помощь Энсону; в воровстве - за захват транспортных шлюпок и других припасов; и даже в "скандальных действиях, унижающих честь Бога, и в развращении добрых нравов". Более того, Чип обвинил Балкли и его партию не только в полноценном мятеже, но и в покушении на убийство, поскольку они бросили его и его сторонников на острове.

А вот самому Дешевому, несомненно, грозило самое тяжкое обвинение - убийство. Это был один из немногих законов, который не предусматривал снисхождения к нарушителям. Статья 28 недвусмысленно гласила: "Все убийства и умышленное убийство любого человека на корабле караются смертью".

Даже Байрон не мог успокоиться. Он и сам недолго бунтовал, когда вначале бросил Чипа на острове и ушел с Балкли и его отрядом. Он вернулся, но достаточно ли этого?

Хотя многие обвиняемые, пытаясь оправдаться, написали свои показания, они изобиловали вопиющими упущениями. В рапорте Чипа не было прямого признания того, что он стрелял в Козенса, а лишь отмечалось, что их перепалка привела к "крайностям". В дневнике Булкли описано, что он оставил Чипа на острове, как будто он послушно выполнял пожелания своего капитана.

Еще хуже то, что многие юридические документы, представленные обвиняемыми в ходе экспедиции, свидетельствовали о признании ими своей вины. Эти люди знали правила и инструкции, прекрасно понимали, что делают, и после каждого нарушения пытались создать бумажный след, который помог бы им избежать последствий.

Военно-морской трибунал был призван не только выносить решения о невиновности или виновности подсудимых, но и поддерживать и укреплять дисциплину на службе. По словам одного из экспертов, система была " придумана для того, чтобы передать величие и силу государства", а также для того, чтобы те немногие, кто был виновен в серьезных преступлениях, служили примером: "Теория заключалась в том, что простые моряки, наблюдая эти зрелища, должны были трепетать перед перспективой того, что такая огромная сила - сила жизни и смерти - может быть однажды использована против них в случае нарушения ими закона".

После знаменитого мятежа на корабле "Баунти" в 1789 году Адмиралтейство направило корабль в Тихий океан, чтобы выследить подозреваемых и предать их суду в Англии. После военного трибунала трое из них были приговорены к смерти. На корабле, пришвартованном в Портсмуте, их вывели на фордевинд, где с верфи свисали три петли. Команда корабля стояла на палубе и торжественно смотрела на происходящее. Был поднят желтый флаг - сигнал смерти, и вокруг корабля собрались другие суда, стоявшие в гавани; их компании тоже должны были наблюдать за происходящим. Толпы зрителей, в том числе и детей, наблюдали за происходящим с берега.

После того как осужденные помолились, их спросили, есть ли у них последние слова. Один из них, по свидетельству очевидца, сказал: " Братья моряки, вы видите перед собой трех похотливых молодых парней, которым предстоит позорная смерть за страшное преступление - мятеж и дезертирство. Примите наш пример, чтобы никогда не дезертировали ваши офицеры, а если они будут вести себя плохо по отношению к вам, помните, что это не их дело, а дело вашей страны, которое вы обязаны поддерживать".

Каждому мятежнику на голову надевали мешок. Затем на шею накидывалась плетеная петля. Незадолго до полудня под звуки выстрела несколько членов экипажа начали тянуть за веревки, поднимая мятежников высоко над морем. Петли затягивались. Бойцы напрягались, пытаясь вдохнуть воздух, их ноги и руки бились в конвульсиях, пока они не задохнулись. Их тела оставляли раскачиваться в течение двух часов.

В одно из воскресений, когда люди с "Уэйгера" все еще ожидали на "Принс-Джордже" начала суда, они посетили религиозную службу на палубе. Капеллан отметил, что человек, уходящий в море, часто спускается в неспокойные глубины, где "душа его расплавлена". И он предупредил измученных прихожан, чтобы они не питали " напрасных надежд на отсрочку или помилование". Оставшиеся в живых участники "пари" имели все основания ожидать, что будет повешен - или, как выразился Булкли, " падет от насилия власти".

ГЛАВА 25. Военный трибунал

15 апреля 1746 г. на одной из мачт корабля "Принц Джордж" был поднят флаг "Юнион Джек" и произведен выстрел из пушки. Начинался военный трибунал. Морской писатель Фредерик Марриэт, поступивший на службу в Королевский флот в 1806 г. в возрасте четырнадцати лет и дослужившийся до капитана, однажды написал, что помпезность подобных заседаний была рассчитана на то, чтобы " поразить разум благоговением даже самого капитана". Он добавил: "Корабль устроен с величайшей аккуратностью; его палубы белы как снег, гамаки уложены с тщательностью, канаты натянуты, верфи квадратные, пушки наготове, а караул морских пехотинцев под командой лейтенанта готов принять каждого члена суда с почестями, приличествующими его званию. Большая каюта подготовлена, длинный стол покрыт зеленым сукном. Ручки, чернила, бумага, молитвенники и военные уставы разложены вокруг каждого члена суда".

Тринадцать судей, назначенных для рассмотрения дела Вэйджера, появились на палубе в парадной форме. Все они были офицерами высокого ранга: капитанами и коммодорами, а главным судьей, так называемым председателем, был сэр Джеймс Стюарт, почти семидесятилетний вице-адмирал, главнокомандующий всеми кораблями Его Величества в Портсмуте. Эти люди, безусловно, больше походили на ровесников Дешели, чем на Булкли и его последователей, однако судьи, как известно, наказывали своих сослуживцев. В 1757 г. адмирал Джон Бинг был казнен за то, что не смог " сделать все возможное" во время боя, что побудило Вольтера заметить в "Кандиде", что англичане считают правильным " убивать время от времени адмирала, чтобы ободрить остальных".

Стюарт сел во главе стола, остальные судьи расположились по обе стороны от него в порядке убывания старшинства. Судьи поклялись выполнять свои обязанности по отправлению правосудия без всяких пристрастий. Присутствовал прокурор, а также судья-адвокат, который помогал руководить работой трибунала и оказывал его членам юридическую помощь.

Джорджа Энсона там не было, но годом ранее, в ходе своего неуклонного продвижения по служебной лестнице, он был назначен членом влиятельного Совета Адмиралтейства, курировавшего общую политику в области военно-морской дисциплины. И он, несомненно, проявлял глубокий интерес к разбирательствам, в которых участвовали его бывшие подчиненные, особенно его протеже Чип. За годы службы Энсон зарекомендовал себя проницательным знатоком характера, и многие из тех, кого он продвигал по службе, стали впоследствии самыми известными командирами флота, среди них лейтенант "Центуриона" Чарльз Сондерс, мичман Август Кеппель, мичман "Северна" Ричард Хоу. Но человек, которого Энсон выбрал для командования "Уэйгером", был под угрозой осуждения как убийца.

Ранее Чип отправил Энсону письмо, в котором поздравлял его с победой над "Ковадонгой" и повышением в должности, которое " Вы по праву заслужили во мнении всего человечества". Он писал: "Я беру на себя смелость заверить Вас, что ни один человек на земле не желает Вам процветания с большей теплотой, чем я", а затем добавил: "Я должен просить Вас о благосклонности и защите, которую, как мне кажется, я буду иметь, пока буду вести себя как подобает, а когда я буду вести себя иначе, я не буду ожидать ничего подобного". Энсон сказал одному из родственников Чипа, что он по-прежнему поддерживает своего бывшего лейтенанта.

Дешевых и других обвиняемых доставили в суд. Как было принято в то время, адвокаты их не представляли: они должны были защищаться сами. Но они могли получить юридическую консультацию в суде или у своего коллеги. Что немаловажно, они могли вызывать и перекрестно допрашивать свидетелей.

Перед началом слушаний каждый обвиняемый должен был дать показания, которые затем приобщались к доказательствам. Когда Булкли вызвали для записи, он выразил протест, что до сих пор не знает, какие именно обвинения ему предъявлены. Помня о своих правах, он сказал: " Я всегда считал, или, по крайней мере, законы моей страны говорят мне, что когда человек находится в заключении, он должен быть обвинен". Булкли пожаловался, что у него нет возможности должным образом подготовить защиту. Ему ответили, что в данный момент ему достаточно дать показания о причинах кораблекрушения. В случае гибели одного из кораблей Его Величества проводилось расследование, чтобы определить, кто из офицеров или членов экипажа несет ответственность за случившееся.

Теперь, когда начался судебный процесс, первым на вопросы отвечал Чип. По ограниченному вопросу, касающемуся крушения судна Wager, он выдвинул только одно обвинение: лейтенант Бейнс не выполнил свои обязанности, в частности, не сообщил ему, что плотник Камминс за день до столкновения судна со скалами сообщил о том, что видит землю.

Судья спросил Дешевого: " Обвиняете ли вы кого-либо из офицеров, кроме лейтенанта, в соучастии в потере "Вэйджера"?".

"Нет, сэр, я оправдываю их во всем этом", - ответил он.

На другие обвинения он не отвечал. Вскоре настала очередь Булкли. Его тоже допрашивали только по поводу гибели судна "Вэйджер". Судья спросил его, почему до того, как судно село на мель, он вместе с другими не попытался снять его с якоря.

"Кабель был поврежден", - ответил Балкли.

"Есть ли у вас что возразить против поведения капитана или офицеров, или против его действий во всех отношениях, направленных на благо и сохранение судна и команды?"

На этот вопрос Булкли уже ответил, опубликовав свой дневник, в котором он прямо обвинил Чипа в крушении судна, утверждая, что капитан отказался изменить курс из-за упрямства и слепого повиновения приказам. Эти недостатки характера, по мнению Балкли, только усугубились во время бурного периода на острове, разжигая хаос и завершившись убийством Чипа и его отстранением от власти. И все же сейчас, выступая перед тринадцатью судьями, , Булкли, казалось, чувствовал, что что-то в этом судебном процессе в корне не так. Его не обвиняли в мятеже, да и вообще ни в чем не обвиняли. Создавалось впечатление, что ему предлагают негласную сделку. И вот Булкли, хотя он дал клятву говорить всю правду и не любил держать язык за зубами, решил тоже кое-что оставить недосказанным. "Я ничего не могу поставить в вину ни одному офицеру, - сказал он.

Дело было так. Плотника Камминса, считавшегося одним из зачинщиков мятежа, спросили: "Есть ли у вас что-либо, что можно поставить в вину капитану или кому-либо из офицеров за пренебрежение сохранностью корабля?".

"Нет", - ответил он, пропустив мимо ушей тот факт, что однажды он прямо в лицо обвинил Чипа в том, что тот устроил аварию, не говоря уже о том, что в печати его назвали убийцей.

Вызвали боцмана Кинга. Он был одним из самых невоспитанных кастамайзеров - воровал спиртное и офицерскую одежду, а во время восстания применял физическое насилие по отношению к Чипу. Но Кингу не предъявили ни одного обвинения, а просто спросили: "Есть ли у вас что сказать против вашего капитана... за потерю корабля?".

"Нет, капитан вел себя очень хорошо. Мне нечего сказать против него или других офицеров".

Когда подошла очередь Джона Байрона, его не стали расспрашивать об ужасах, свидетелем которых он был, о тех мрачных деяниях, на которые, как он узнал, способны мужчины - предполагаемые джентльмены. После нескольких технических вопросов о работе корабля он был уволен.

Лейтенант Бейнс был единственным, кому были предъявлены какие-либо обвинения. Он настаивал на том, что не сообщил Дешевых об обнаружении земли, так как считал, что это не более чем пятно облаков на горизонте. "В противном случае я бы обязательно сообщил об этом капитану", - сказал он.

После небольшого перерыва суд вернулся к работе. Решение было принято единогласно. Документ был передан судье-адвокату, который зачитал решение вслух: "что капитан Дэвид Чип выполнил свой долг и использовал все возможные средства для сохранения корабля Его Величества "Вэйджер" под его командованием". Все остальные офицеры и члены экипажа также были оправданы по этому пункту, за исключением Бейнса, который получил лишь выговор.

Булкли был очень рад вынесенному приговору. Он хвастался, что его " с честью оправдали", и заявлял: "В ходе сегодняшнего процесса мы наблюдали великую и славную силу Всемогущего, выступившего в нашу защиту и уберегшего нас от гибели от насилия людей". Чип, видимо, был заранее предупрежден об ограниченном внимании суда, поскольку он так и не выдвинул своих обвинений против Булкли и его людей. Хотя Чипу было отказано в долгожданном возмездии, он также был избавлен от какого-либо наказания. Его даже не лишили заветного звания капитана.

Дальнейшее разбирательство не проводилось - не было решено, виновен ли Чип в убийстве или Булкли и его сторонники подняли мятеж и пытались убить своего командира. Не было даже слушаний по вопросу о том, виновен ли кто-либо из них в дезертирстве или ссоре с вышестоящим начальством. Британские власти, похоже, не желали, чтобы ни одна из сторон не смогла одержать верх. И чтобы оправдать такой исход, они опирались на неясную деталь: поскольку по военно-морским правилам после кораблекрушения моряки, находившиеся на борту, не имели права на получение жалованья, то можно предположить, что на острове на них не распространялось военно-морское законодательство. Однако в этом бюрократическом рассуждении, которое историк Глиндур Уильямс назвал " escape clause", было проигнорировано дополнение к правилу: если моряки все еще могли добывать провиант на затонувшем судне, то они продолжали оставаться на службе у флота. К. Х. Лейман, британский контр-адмирал и авторитетный специалист по делу Уэйгера, позже пришел к выводу, что в решении Адмиралтейства не возбуждать дело по факту явного мятежа " был неприятный запах оправдания".

Невозможно знать наверняка, что происходило за кулисами, но у Адмиралтейства, несомненно, были причины желать, чтобы дело исчезло. Выяснение и документирование всех неопровержимых фактов происходившего на острове - мародерства, воровства, порки, убийств - могло бы подорвать главное утверждение, которым Британская империя пыталась оправдать свое господство над другими народами: а именно, что ее имперские силы, ее цивилизация по своей сути превосходят другие народы. Что ее офицеры - джентльмены, а не грубияны.

Более того, надлежащий суд стал бы нежелательным напоминанием о том, что война за ухо Дженкинса обернулась бедой - еще одной бесславной главой в долгой и мрачной истории государств, отправляющих свои войска в непродуманные, плохо финансируемые и недобросовестные военные авантюры. За пять лет до военного трибунала адмирал Вернон, как и планировалось, возглавил масштабное нападение Великобритании с почти двумя сотнями кораблей на южноамериканский город Картахену. Но из-за бесхозяйственности, междоусобиц между военачальниками и постоянной угрозы желтой лихорадки осада привела к потере более десяти тысяч человек. После 67 дней неудачных попыток взять город Вернон заявил оставшимся в живых солдатам, что они " окружены смертельными муками". Затем он приказал унизительно отступить.

Даже экспедиция Энсона с его хвалеными сокровищами оказалась в значительной степени катастрофой. Из почти двух тысяч человек, вышедших в море, погибло более тринадцатисот, что является шокирующим показателем даже для такого длительного плавания. И хотя Энсон вернулся с добычей на 400 тыс. фунтов стерлингов, война обошлась налогоплательщикам в 43 млн. фунтов стерлингов. Одна из британских газет выразила несогласие с празднованием победы Ансона, опубликовав стихотворение:

Обманутые британцы! Зачем вам хвалиться

Сокровища, приобретенные по тройной цене?

Сделайте это, центрируясь на частной руке,

Восстановить богатство своей обедневшей земли?

Чтобы приобрести его, подумайте, сколько сокровищ пропало;

Вспомните, сколько бед он натворил...

Сыновья Альбиона, потерянные без пользы.

Тогда твои хвастовства превратятся в печаль.

Мало того, что британские солдаты и мальчики были отправлены на смерть, так еще и сама война была основана, по крайней мере частично, на обмане. Капитан торгового судна Роберт Дженкинс действительно подвергся нападению испанцев, но это произошло в 1731 году, за восемь лет до начала войны. Изначально этот инцидент не привлек особого внимания и был забыт до тех пор, пока британские политики и деловые круги, ратующие за войну, не подняли его на поверхность. В 1738 г., когда Дженкинса вызвали для дачи показаний в Палату общин, впоследствии широко распространилась информация о том, что он держал ухо в банке с рассолом и произносил свои воодушевляющие речи о самопожертвовании ради своей страны. Однако, несмотря на то что его, безусловно, вызвали для дачи показаний, стенограммы происходящего не существует, и некоторые историки предполагают, что в это время он находился за пределами страны.

Британские политические и экономические интересы имели свои скрытые мотивы для войны. Хотя английским купцам повсеместно запрещалось торговать в контролируемых Испанией портах Латинской Америки, они нашли зловещий способ проникнуть туда. В 1713 году английская компания South Sea Company получила от Испании так называемую "асьенту" - лицензию на ежегодную продажу в рабство около пяти тысяч африканцев в латиноамериканских колониях Испании. Благодаря этому отвратительному новому соглашению английские купцы получили возможность использовать свои корабли для контрабанды таких товаров, как сахар и шерсть. Поскольку испанцы в ответ все чаще захватывали суда, продававшие запрещенные товары, английские купцы и их политические союзники стали искать предлог, чтобы поднять общественность на войну за расширение колониальных владений и монополий Великобритании на торговлю. И " басня об ухе Дженкинса", как позже назвал ее Эдмунд Берк, придала праведный блеск их планам. (Историк Дэвид Олусога отмечал, что неприглядные аспекты происхождения войны были в значительной степени " вычеркнуты из основного повествования британской истории").

К моменту проведения военного трибунала над Уэйгером затянувшаяся война за ухо Дженкинса уже была поглощена другой, более масштабной имперской борьбой, известной как Война за австрийское наследство, в которой все европейские державы боролись за доминирование. В течение следующих нескольких десятилетий британские военно-морские победы превратят небольшое островное государство в империю, обладающую морским превосходством, которую поэт Джеймс Томсон назвал " империей глубин". К началу 1900-х годов Великобритания стала крупнейшей империей в истории, управляя более чем 400 млн. человек и четвертью земной суши. Но в 1746 году правительство было озабочено тем, как сохранить общественную поддержку после стольких ужасных потерь.

Мятеж, особенно во время войны, может быть настолько опасен для установленного порядка, что его даже не признают официально. Во время Первой мировой войны французские войска в различных частях на западном фронте отказались воевать, что стало одним из крупнейших мятежей в истории. Однако в официальном отчете правительства этот инцидент был описан просто как " беспорядки и исправление морального состояния". Военные архивы были закрыты в течение пятидесяти лет, и только в 1967 году во Франции был опубликован авторитетный отчет.

Официальное расследование дела Вэйджера было окончательно закрыто. Показания Чипа с подробным изложением его обвинений в конце концов исчезли из материалов военного трибунала. А беспорядки на острове Уэгер стали, по словам Глиндвра Уильямса, " мятежом, которого не было".

ГЛАВА 26. Версия, которая победила

На фоне споров о деле Вэйджера затерялась история другого мятежа - того, свидетелем которого стал самый последний из возвратившихся домой кастамайзеров. Через три месяца после военного трибунала три давно пропавших члена экипажа из партии Балкли, включая мичмана Айзека Морриса, удивительным образом прибыли на корабль в Портсмуте.

Прошло более четырех лет с тех пор, как эти люди вместе с небольшой группой с судна "Спидвелл" доплыли до берега Патагонии, чтобы собрать провизию, но были оставлены на берегу. Булкли и другие выжившие на судне рассказали свою версию случившегося: из-за штормового моря и сломанного руля они не смогли подойти достаточно близко к берегу, чтобы забрать людей. После того как команда Булкли отправила на берег бочку с боеприпасами и пояснительную записку, Моррис и его спутники, наблюдая за отплытием "Спидвелла", опустились на колени. Позже Моррис назвал их дезертирство " величайшим актом жестокости". В то время в группе Морриса было еще семь человек. Они пробыли в заточении восемь месяцев, а теперь, как писал Моррис, оказались в " дикой безлюдной части света, измученные, больные, без провизии".

Четверо из них погибли, но Моррис и еще трое поддерживали жизнь, занимаясь охотой и добычей пищи. Они пытались добраться до Буэнос-Айреса, расположенного в нескольких сотнях миль к северу, но сдались от истощения. Однажды, после восьми месяцев скитаний по пустыне, Моррис заметил людей на лошадях, скачущих навстречу ему: " Я представил себе не что иное, как приближающуюся смерть , и приготовился встретить ее со всей решимостью, на которую только был способен". Но вместо нападения его радушно встретила группа коренных патагонцев. "Они отнеслись к нам очень гуманно: убили для нас лошадь, разожгли костер и зажарили часть ее", - вспоминал Моррис. "Они также дали каждому из нас по куску старого одеяла, чтобы прикрыть нашу наготу".

Каставары переходили из одной деревни в другую, часто задерживаясь на одном месте на несколько месяцев. И вот в мае 1744 г., через два с половиной года после того, как "Спидвелл" оставил их, трое из них благополучно добрались до столицы, где испанцы взяли их в плен. Их продержали в заточении более года. Наконец испанцы разрешили им вернуться домой, и они были доставлены в Испанию на шестидесятишестипушечном военном корабле под командованием дона Хосе Писарро - офицера, который когда-то преследовал эскадру Энсона. Помимо команды из почти пятисот человек на корабле находились одиннадцать коренных жителей, в том числе вождь по имени Орельяна, которых насильно обратили в рабство и заставили работать на корабле.

Сохранились лишь немногие документы, рассказывающие о жизни порабощенных, а те, что существуют, написаны глазами европейцев. Согласно наиболее подробному отчету, основанному на свидетельствах очевидцев, Моррис и его товарищи по несчастью происходили из племени, жившего в окрестностях Буэнос-Айреса и долгое время сопротивлявшегося колонизации. Примерно за три месяца до обратного плавания Писарро они были захвачены испанскими солдатами. На корабле с ними обращались, как говорится в отчете, " с большой наглостью и варварством".

Однажды Орельяне приказали подняться на мачту. Когда он отказался, офицер избил его до оцепенения и крови. В рапорте говорилось, что офицеры неоднократно били его и его подчиненных " самым жестоким образом, под самыми незначительными предлогами, а зачастую только для того, чтобы доказать свое превосходство".

На третью ночь плавания Моррис находился внизу, когда услышал шум на палубе. Один из его спутников подумал, не упала ли мачта, и поспешил подняться по трапу, чтобы посмотреть, что происходит. Когда он спускался, кто-то ударил его сзади по голове, и он упал, ударившись о палубу. Затем рядом с ним упало тело мертвого испанского солдата. По кораблю пронеслись крики: " Мятеж! Мятеж!"

Моррис тоже вышел на палубу и был поражен увиденным: Орельяна и его десять человек штурмовали квартердек. Их было гораздо больше, у них не было ни мушкетов, ни пистолетов, только ножи, которые они тайком собрали, и несколько рогаток, сделанных из дерева и веревок. И все же они сражались один за другим, пока Писарро и несколько его офицеров не забаррикадировались в хижине, погасили фонари и спрятались в темноте. Некоторые из испанцев спрятались среди скота, загнанного на борт, другие вскарабкались по такелажу и укрылись на верхушках мачт. " Эти одиннадцать индейцев с решимостью, которой, пожалуй, не было примера, почти в одно мгновение овладели квартердеком корабля с шестьюдесятью шестью орудиями и экипажем почти в пятьсот человек", - отмечалось в отчете.

Это было одно из сотен задокументированных восстаний рабов и коренного населения, происходивших на американском континенте, - настоящих мятежей. Как отмечает историк Джил Лепор, захваченные народы " восставали снова, снова и снова", задавая "один и тот же вопрос, не переставая: По какому праву нами управляют?"

На испанском корабле Орельяна и его команда продолжали удерживать контроль над командным пунктом, блокируя сходни и сопротивляясь вторжениям. Но маневрировать им было нечем и некуда, и более чем через час Писарро и его войска начали перегруппировываться. В кают-компании несколько человек нашли ведро, привязали его к длинному канату и через иллюминатор спустили в пороховую комнату, где канонир наполнил его боеприпасами. Офицеры тихонько потянули его вверх. Вооружившись, они распахнули дверь каюты и увидели Орельяну. Он снял с себя западную одежду, которую ему пришлось надеть, и стоял почти голый вместе со своими людьми, вдыхая вечерний воздух. Офицеры высунули стволы своих пистолетов и начали стрелять - внезапные вспышки в темноте. Пуля попала в Орельяну. Он зашатался и упал, его кровь потекла по палубе. "Таким образом, мятеж был подавлен, - говорилось в отчете, - и владение квартердеком было восстановлено, после того как он в течение двух часов находился во власти этого великого и смелого вождя и его доблестных и несчастных соотечественников". Орельяна был убит. А его оставшиеся люди, не желая снова попасть в рабство, взобрались на перила корабля, издали вызывающие крики и прыгнули за борт навстречу своей гибели.

После возвращения в Англию Моррис опубликовал сорокавосьмистраничный рассказ, пополнивший постоянно пополняющуюся библиотеку рассказов о "деле Вэйджера". Авторы редко представляли себя и своих спутников как агентов империалистической системы. Они были поглощены своей повседневной борьбой и амбициями - работой на корабле, продвижением по службе, обеспечением денег для семьи, в конечном счете - выживанием. Но именно такое бездумное соучастие позволяет империи существовать. Более того, имперские структуры требуют этого: тысячи и тысячи простых людей, невинных или нет, служат и даже жертвуют собой ради системы, которую многие из них редко подвергают сомнению.

Поразительно, но среди выживших был один человек, который так и не смог зафиксировать свои показания ни в какой форме. Ни в книге, ни в показаниях. Даже в письме. Это был Джон Дак, свободный чернокожий моряк, сошедший на берег вместе с брошенной Моррисом партией.

Дакк выдержал годы лишений и голода и вместе с Моррисом и еще двумя людьми сумел добраться до окраины Буэнос-Айреса. Но там его стойкость оказалась бесполезной, и он пережил то, чего боялся каждый свободный чернокожий моряк: его похитили и продали в рабство. Моррис не знал, куда увезли его друга - на рудники или в поля, - судьба Дака осталась неизвестной, как и многих других людей, чьи истории так и не были рассказаны. " Я полагаю, что он закончит свои дни" в рабстве, - писал Моррис, - "нет никаких перспектив, что он когда-нибудь вернется в Англию". Империи сохраняют свою власть благодаря историям, которые они рассказывают, но не менее важны и те истории, которые они не рассказывают - мрачное молчание, которое они навязывают, вырванные страницы.

Тем временем в Англии уже проходил конкурс на публикацию окончательного описания кругосветной экспедиции Энсона. Ричард Уолтер, капеллан корабля "Центурион", дал понять, что пишет такую хронику, а школьный учитель корабля Паскоу Томас пожаловался, что Уолтер пытается отговорить других от издания собственных версий, чтобы " сделать монополию на это путешествие". В 1745 г. Томас опередил Уолтера, выпустив "Правдивый и беспристрастный журнал о путешествии в южные моря и вокруг земного шара на корабле Его Величества "Центурион" под командованием капитана Джорджа Энсона". В другой хронике, вероятно, отшлифованной одним из завсегдатаев Груб-стрит, плавание Энсона оценивалось как " , несомненно, имеющее величайшую ценность и значение".

В 1748 г., через два года после военного трибунала, преподобный Уолтер наконец опубликовал свой рассказ "Кругосветное путешествие Джорджа Энсона в 1740-1744 гг. Этот труд, занимающий почти четыреста страниц, был самым длинным и подробным из всех описаний, а также иллюстрирован прекрасными зарисовками, сделанными во время экспедиции лейтенантом корабля "Центурион". Как и многие другие путевые заметки того времени, книга страдает от натянутой прозы и утомительных мелочей вахтенного журнала, но она успешно передает пульсирующий драматизм столкновения Энсона и его людей с одной катастрофой за другой. При кратком обсуждении дела Уэйгера в книге выражается симпатия к Чипу, утверждающему, что он " сделал все возможное" для спасения экипажа и застрелил Козенса только потому, что тот был "главарем" группы агрессивных агитаторов. Уолтер также привел доводы в пользу того, что ни один из каставаров так и не был привлечен к ответственности, заявив, что " люди считали, что с гибелью корабля власть офицеров закончилась". В конечном счете, в руках Уолтера потопление "Вэйджера" становится лишь еще одним препятствием на пути "Центуриона" к захвату галеона. Книга завершается волнующими словами: " Хотя благоразумие, смелость и настойчивость, соединенные вместе, не защищены от ударов неблагоприятной судьбы", в конечном итоге они "редко оказываются успешными".

Но есть в этой книге и нечто странное. Для произведения священнослужителя в ней удивительно мало упоминаний о Боге. И хотя рассказчик пишет от первого лица, описывая схватку центуриона с галеоном, Вальтер не присутствовал при этом сражении - он уехал из Китая в Англию незадолго до схватки. Позднее историки выяснили, что Уолтер был не единственным автором книги; большая ее часть была написана призраком - памфлетистом и математиком Бенджамином Робинсом.

На самом деле за книгой стояла еще одна скрытая сила - не кто иной, как сам адмирал Энсон. По его собственному признанию, он испытывал " отвращение к писательству", и в своей депеше после захвата галеона он сообщил лишь: " Я увидел ее и бросился в погоню". Однако Энсон разработал книгу Уолтера - предоставил исходные материалы, выбрал преподобного для ее составления, по слухам, заплатил Робинсу тысячу фунтов, чтобы тот вдохнул в нее жизнь, и позаботился о том, чтобы на каждой странице отражалась его точка зрения.

Экспедиция превозносилась как " предприятие столь необычного характера", а сам Энсон изображался как командир, который " постоянно прилагал максимум усилий" и " всегда сохранял обычное самообладание" - человек, который " отличался мягкостью и гуманностью", а также "решительностью и мужеством". Более того, эта книга - один из немногих отчетов, в котором, как представляется, глубоко осознаются имперские интересы Великобритании: на первой же странице восхваляется, что страна в очередной раз продемонстрировала свое "явное превосходство" над врагами "как в торговле, так и в славе". Этот рассказ был тайной версией Энсона, призванной укрепить не только его репутацию, но и репутацию Британской империи. Даже на ставшей культовой иллюстрации к книге, изображающей сражение между "Центурионом" и галеоном, размеры судов изменены таким образом, что кажется, будто галеон был более крупным и грозным из них, а не наоборот.

Книга выходила одним тиражом за другим и была переведена по всему миру - бестселлер, выражаясь современным языком. Сотрудник Адмиралтейства отмечал: " Все слышали и многие читали "Кругосветное путешествие Энсона". "Книга оказала влияние на Руссо, который в одном из своих романов назвал Ансона " un capitaine, un soldat, un pilote, un sage, un grand homme!". Монтескье написал аннотированное резюме этой книги на сорока с лишним страницах. Капитан Джеймс Кук, назвавший преподобного Уолтера " гениальным автором плавания лорда Энсона", взял с собой экземпляр книги на корабль "Индевор" во время своей первой кругосветной экспедиции, как и Дарвин во время путешествия на корабле "Бигль". Критики и историки назвали книгу " классической историей приключений", " одной из самых приятных маленьких книг в мировой библиотеке" и " самой популярной книгой о путешествиях своего времени".

Как люди придумывают свои истории в угоду своим интересам - переделывают, стирают, приукрашивают, - так и государства. После всех мрачных и тревожных рассказов о катастрофе на Вэйджере, после всех смертей и разрушений империя наконец-то нашла свою мифическую историю о море.

Эпилог

В Англии люди с корабля "Уэгер" вернулись к своей жизни, как будто этого грязного дела и не было. При поддержке адмирала Энсона Дэвид Чип был назначен капитаном сорокачетырехпушечного военного корабля. На Рождество 1746 г., через восемь месяцев после военного трибунала, он вместе с другим британским кораблем отплывал от Мадейры, когда заметил тридцатидвухпушечное испанское судно. Чип и другой британский корабль бросились в погоню, и на мгновение он стал похож на лидера, которым всегда хотел быть: сидя на квартердеке, с пушками наготове, отдавая приказы своим людям. Позже он сообщил в Адмиралтейство, что для него " честь" сообщить, что его отряд нагнал противника "примерно через полчаса". Более того, он сообщил, что обнаружил на борту судна более сотни сундуков с серебром. Дешево наконец-то захватил то, что он назвал "столь ценным призом". Получив значительную часть денег, он уволился из флота, купил большое поместье в Шотландии и женился. Однако даже после победы он не смог полностью очиститься от пятна пари. Когда он умер в 1752 г. в возрасте пятидесяти девяти лет, в некрологе было отмечено, что после кораблекрушения он застрелил одного человека " насмерть на месте".

Джон Балкли бежал в страну, где мигранты могли избавиться от тягостного прошлого и заново обрести себя: Америка. Он переехал в колонию Пенсильвания, будущий очаг восстания, и в 1757 г. выпустил американское издание своей книги. Он включил в нее отрывок из рассказа, написанного Исааком Моррисом, но вырезал ту часть, в которой Моррис обвинял его в жестоком отказе от и его партии. После американской публикации Булкли исчез из истории так же внезапно, как и появился. Последний раз его голос можно услышать в новом посвящении к его книге, где он говорит о том, что надеется найти в Америке "сад Господень".

Джон Байрон, женившись и родив шестерых детей, остался служить на флоте, прослужив более двух десятилетий и дослужившись до вице-адмирала. В 1764 г. ему было предложено возглавить экспедицию вокруг земного шара; одним из его приказов было наблюдение за тем, как на берегах Патагонии выживает кто-нибудь из каставаров Уэйгера. Он завершил плавание, не потеряв ни одного корабля, но где бы он ни выходил в море, его преследовали страшные штормы. Его прозвище стало Foul-Weather Jack. Один из военно-морских биографов XVIII века писал, что Байрон " приобрел всеобщую и справедливую репутацию храброго и отличного офицера, но человека крайне неудачливого". Тем не менее, в замкнутом деревянном мире он, похоже, нашел то, чего так жаждал, - чувство товарищества. А один из офицеров назвал его нежностью и заботой о своих подчиненных.

Связанный военно-морскими традициями, он умолчал о деле Уэйгера, унося с собой мучительные воспоминания: как его друг Козенс схватился за руку после выстрела; как найденная им собака была зарезана и съедена; как некоторые из его товарищей в качестве последнего средства прибегли к каннибализму. В 1768 г., через два десятилетия после военного трибунала и уже после смерти Чипа, Байрон наконец опубликовал свою версию событий. Она называлась "Повествование о достопочтенном Джоне Байроне... содержащее рассказ о тяжелых испытаниях, выпавших на долю его самого и его товарищей на побережье Патагонии с 1740 г. до их прибытия в Англию в 1746 г.". Теперь, когда Чипа уже не было в живых, он мог более откровенно говорить о том, что поведение его бывшего капитана было опасно " опрометчивым и поспешным". Лейтенант морской пехоты Гамильтон, который продолжал горячо защищать поведение Чипа, обвинил Байрона в том, что тот совершил " большую несправедливость" по отношению к памяти капитана.

Книга была высоко оценена критиками. Один из них назвал ее " простой, интересной, трогательной и романтичной". И хотя она так и не получила долговременной читательской аудитории, она произвела неизгладимое впечатление на внука Байрона, которого он так и не встретил. В "Дон Жуане" поэт писал, что " трудности главного героя были сравнимы / С теми, что описаны в "Нарративе" моего деда". "Однажды он также написал:

Отменил я судьбу нашего прадеда, -

Ни он не имел отдыха в море, ни я на берегу.

Адмирал Джордж Энсон одержал еще не одну морскую победу. Во время войны за австрийское наследство он захватил целый французский флот. Но наибольшее влияние он оказал не как командир, а как администратор. В течение двух десятилетий он входил в состав Адмиралтейства и помог реформировать военно-морской флот, устранив многие проблемы, ставшие причиной многих бедствий во время войны за "ухо Дженкинса". Изменения включали в себя повышение профессионализма службы и создание постоянной морской пехоты под контролем Адмиралтейства, что позволило избежать отправки в море инвалидов и нечеткой структуры командования, которая привела к беспорядкам на острове Уэгер. Энсона провозгласили "отцом британского флота". В его честь были названы улицы и города, в том числе Ансонборо в Южной Каролине. Джон Байрон назвал своего второго сына Джорджем Энсоном Байроном.

Однако уже через несколько десятилетий слава старого коммодора Байрона стала угасать, затмеваемая последующими поколениями полководцев, такими как Джеймс Кук и Горацио Нельсон, с их собственными мифическими морскими историями. После того как "Центурион" был списан и разобран на части, в 1769 году его шестнадцатифутовая деревянная львиная голова была подарена герцогу Ричмонду, который установил ее на постаменте в местном трактире с табличкой, гласящей:

Пребывание, путешественник, время и вид

Тот, кто проехал больше, чем вы:

Вокруг земного шара, через каждый градус,

Мы с Энсоном бороздили морские просторы

Позже по желанию короля львиная голова была перевезена в лондонский госпиталь Гринвич и установлена перед палатой для моряков, которая была названа в честь Энсона. Но в течение последующих ста лет значение артефакта утратилось, и в конце концов он был выброшен в сарай, где распался на части.

Иногда к саге о "Вэйджере" привлекался великий рассказчик морских историй. Герман Мелвилл в своем романе "Белая рубашка", написанном в 1850 г., отмечает, что " замечательные и интереснейшие рассказы" о страданиях моряков - прекрасное чтение в "бурную мартовскую ночь, когда створки дребезжат у вас в ушах, а дымовые трубы падают на мостовую, пузырясь каплями дождя". В 1959 г. Патрик О'Брайан опубликовал роман "Неизвестный берег", навеянный катастрофой "Уэйгера". Несмотря на то, что роман был начальным и менее отшлифованным, он послужил основой для создания последующей великолепной серии, действие которой происходит во время Наполеоновских войн.

Однако дело Вэйджера, несмотря на эти периодические напоминания, в настоящее время практически забыто общественностью. Карты Гольфо-де-Пенас содержат упоминания, которые вызывают недоумение у большинства современных моряков. Возле самого северного мыса, мимо которого Чип и его группа тщетно пытались проплыть, обозначены четыре небольших острова: Смит, Хертфорд, Кросслет и Хоббс - имена четырех морских пехотинцев, оставшихся на единственном транспортном судне, где не было места для них. Они кричали "Боже, благослови короля", прежде чем исчезнуть навсегда. Здесь же находится Канал Чип и остров Байрона - место, где Байрон сделал свой роковой выбор, покинув компанию Булкли и вернувшись к своему капитану.

Исчезли из прибрежных вод морские кочевники. К концу XIX века чоно были уничтожены в результате контактов с европейцами, а к началу XX века осталось всего несколько десятков кавескаров, обосновавшихся в деревушке примерно в ста милях к югу от Гольфо-де-Пенас.

Остров Вэйджер по-прежнему остается местом дикого запустения. И сегодня он выглядит не менее запущенным, его берега все так же избиты неумолимыми ветрами и волнами. Деревья повалены, скручены и согнуты, многие из них почернели от удара молнии. Земля пропитана влагой от дождя и снега. Почти постоянный туман окутывает вершину горы Ансон и другие пики, а иногда он сползает по склонам к скалам у самой воды, словно весь остров поглощает дым. В дымке мало что движется, разве что белохохлый буревестник или другая водная птица пролетит над прибоем.

Возле горы Мизери, где касталийцы построили свой форпост, до сих пор прорастает несколько стеблей сельдерея и можно найти разбросанные лимпии, подобные тем, на которых выжили люди. А недалеко в глубине острова, частично погребенные ледяным потоком, лежат несколько сгнивших деревянных досок , которые сотни лет назад выбросило на остров. Эти доски длиной около пяти ярдов, сбитые гвоздями, представляют собой остов корпуса судна XVIII века - корабля Его Величества "Ставка". Больше ничего не осталось ни от жестокой борьбы, которая здесь когда-то происходила, ни от опустошительных мечтаний империй.

Content

Grann David The Wager: A Tale of Shipwreck, Mutiny and Murder