Логунова Елена

Крамер Марина

Михайлова Евгения

Устинова Татьяна

Горелик Людмила

Александрова Наталья

Вербинина Валерия

Антонова Наталия

Детективное лето

Елена Логунова, Марина Крамер, Евгения Михайлова, Татьяна Устинова, Людмила Горелик, Наталья Александрова, Валерия Вербинина, Наталия Антонова

Детективное лето

Елена Логунова

Атланты держат марку

Валентина Петровна Мордасова туго завязала горловину черного мусорного пакета и посмотрела в окно.

На небе, как на голубом экране, показывали цветное кино на ускоренной перемотке: розовое солнце закатывалось в черную тучу, та проливалась серым дождем, он превращался в белый туман, окутывал розовое солнце, которое пряталось в черную тучу — и все повторялось. Прекрасное летнее утро. Для Питера, разумеется.

Валентина Петровна проследовала в прихожую к зеркалу, окинула себя в нем критическим взглядом, дополнила временную ручную кладь в виде мешка с мусором обычной сумкой, вбила ноги в туфли и вышла из квартиры.

Захлопнув за собой дверь и не забыв убедиться, что та закрылась, Валентина Петровна проследовала на площадку к лифту.

Шествовала она важно, в спокойствии чинном. Спешить было некуда: гипермаркет, в мясном отделе которого по утрам недорого продавались прекрасные кости, работал с 9:00. Барство, конечно. В родном городке Мордасовой во глубине сибирских руд в такое время жизнь кипела и била ключом. В северной столице к девяти утра к стеклянным дверям гипермаркета подтягивались только собачники с питомцами — конкуренты Валентины Петровны за мясные кости. Но избалованные комфортной городской жизнью песики и их хозяева были сонными, а Мордасова не зевала, так что неизменно успевала первой в забеге собачьих упряжек на золотой прииск. То есть к прилавку в мясном отделе.

Не то чтобы Валентина Петровна страстно любила мясные кости — она просто умела их готовить. Из неказистых фрагментов коровьих и свиных туш путем грамотной их переработки получался превосходный наваристый бульон для борща или горохового супа. А хорошо разваренное мясо необыкновенно облагораживало рассыпчатую гречневую или пшенную кашу. В последнее время эти традиционные блюда народной кухни составляли основу рациона Мордасовой. А почему нет? Дешево и сердито. И для здоровья полезно.

Конечно, когда она найдет работу и получит первую зарплату — купит большой кусок мяса без костей. Парную телятину. Вырезку. А пока — посторонитесь, городские собачки, на вашу кормовую базу претендует зверь покрупнее!

В шахте лифта отдаленно загромыхало, заухало, обещая относительно скорое прибытие кабины. Валентина Петровна ее терпеливо дождалась, внедрилась и от нечего делать погляделась в зеркало на стене. То добросовестно и без лести отразило предпенсионного возраста гражданочку типажа Фрекен Бок из мультфильма про Карлсона. Помаду она подобрала неудачно: перламутрово-розовый не сочетался с выкрашенными хной волосами. А вот пухлый мусорный пакет, благоухающий мясными костями, отдавшими все лучшее борщу, который сейчас настаивался на плите в квартирке Валентины Петровны, ей даже шел. Как-то очень органично сочетался с курточкой из секонд-хенда и джинсами с Сенного рынка.

Мордасова дружеской улыбкой приободрила Фрекен Бок в зеркале и вынужденно потеснилась: на девятом этаже лифт остановился, и в кабину летящей походкой, затейливо сочетающей матросскую развалочку и финишный спурт олимпийского бегуна, ворвался юноша бледный со взором горящим. Глаза у него были красные, волосы растрепанные, щеки небритые, а горло натруженное. Колючим шерстяным голосом он прохрипел в дорогой смартфон:

— Чтоб через полчаса был как штык! — и свободной рукой нервно ткнул в кнопку закрывания дверей.

Лифт брякнул, как узник оковами, ухнул, как филин, и возобновил движение вниз. Юноша тяжко вздохнул, помотал головой и дважды аккуратно ткнулся лбом в стену.

Валентина Петровна, успевшая деликатно зажмуриться, чтобы не смущать случайного попутчика пытливым взором, открыла глаза и посмотрела на него с профессиональным интересом.

Не удержавшись, она спросила:

— Проблемы с трудовой дисциплиной?

В телодвижениях бледного юноши она уверенно опознала типичный комплекс утренней гимнастики несчастного руководителя, подчиненные которого уклоняются от свершения трудовых подвигов.

— Вы кто, эйчар? — неприязненно огрызнулся юноша.

— Боже сохрани! — Валентина Петровна размашисто перекрестилась свободной от мешка рукой. — Неужели похожа?

На них она вдоволь насмотрелась, обивая пороги разных учреждений в поисках работы. Эйчары все как один были ухоженными нарядными девочками в очках с простыми стеклами и с лаковыми ноготками. От Валентины Петровны они разительно отличались как внешностью, так и идейными соображениями.

Девочки-эйчары были убеждены, что соискателей старше сорока лет не стоит даже приглашать на собеседование, и запросто могли отказать специалисту с дипломом Московского высшего технического училища имени Баумана изысканной формулировкой: «На эту должность выпускники ПТУ претендовать не могут». Они заканчивали объявление о поиске опытных токарей и сварщиков (по умолчанию — не старше сорока лет) манящими строками: «Гарантируем молодой дружный коллектив и чай-кофе с печеньками» и окончательно отпугивали представителей суровых мужских профессий обещанием ничем не ограниченного духовно-личностного роста и эффективной прокачки скилзов.

Валентина Петровна про прокачку скилзов и думать не хотела. В приличном обществе о таком не говорят.

— Я кадровик. Просто кадровик, — решительно отмежевавшись от эйчаров со всеми их непристойностями, сказала она юноше с той скромной гордостью, с которой понтифик мог был молвить: «Я Папа. Римский Папа», а знаменитый агент 007 так прямо и говорил: «Бонд. Джеймс Бонд».

— Кадровик? — тусклые красные глаза попутчика зажглись, как кремлевские звезды.

Валентина Петровна приосанилась. Было очевидно, что юный красноглазик, похожий на недокормленного упыря, слыхал от древних руководящих вампиров легенды о Великих и Могучих Кадровиках — ныне вымершем племени атлантов.

— С тридцатилетним опытом, — Мордасова сочла возможным похвастаться. — Могу вплотную приблизить к идеалу какой угодно коллектив — от заводского цеха до футбольной команды.

— А можете гр-мр-пр-хр? — юноша прокашлял иностранное слово, которого Валентина Петровна не поняла, но все равно кивнула.

Могу, мол. Что мне, Великому и Могучему Атланту, этот ваш гыр-мыр-пыр? Тридцать лет опыта — это вам не баран чихнул. И не вампир накашлял.

Неторопливый лифт наконец прибыл на первый этаж и торжествующим скрипом предложил пассажирам освободить помещение.

Не тут-то было: красноглазый юноша с нечеловеческой силой одной рукой удержал габаритную попутчицу, а другой ударил по кнопке девятого этажа:

— Вы-то нам и нужны!

Лифт недовольно пыхнул, бухнул, но все же повлек Мордасову и Красноглазика обратно в горние выси.

Валентина Петровна не сопротивлялась. Даже с небольшой задержкой на неожиданную экскурсию в вампирское логово она еще успевала к открытию гипермаркета.

На девятом этаже Красноглазик подвел заинтригованную Мордасову к железной двери с золотистыми циферками, складывающимися в легко запоминающийся номер 200, извлек из кармана узких коротких штанишек блестящий ключик и провернул его в замке.

— Вот! Прошу! — не без гордости провозгласил он, распахнув дверь в темное помещение.

— Офис? — поведя носом, уточнила умудренная тридцатилетним опытом кадровичка, не спеша переступать порог.

Несмотря на то, что в соответствии с поэтажным планом жилого дома за дверью располагалась стандартная двухкомнатная квартира, человеческим духом из нее не пахло.

Пахло нечеловеческим. Прямо-таки трупным. Версия с вампирским логовом приобрела убедительность.

— Да, а что? — Красноглазик канул во мрак того, что в плане было стандартной прихожей, хлопнул ладонью по стене и включил свет. — В ипотеку взял. Это выгоднее, чем офис арендовать.

Валентина Павловна покивала — она тоже приобрела свою квартиру в ипотеку: три года, пять и восемь десятых процента, хорошие условия — и смело вошла в вампирскую, ой, стандартную двушку. Жизнь временно неработающей одинокой без пяти лет пенсионерки скучна, не упускать же редкий шанс развеяться?

— Вы здесь сами пока, океюшки? Почилите чуть, а я быстро сгоняю, мне позарез… — Красноглазик кашлянул и потер горло под небрежно намотанным шарфом. Под ним была футболка с коротким рукавом — наряд странноватый, но очень питерский. — Сейчас и стафф подтянется, и коник явится, и мы вам джоб-оффер чин-чином оформим.

— А где…

Валентина Петровна хотела спросить, где ей можно присесть, потому что в прихожей ничего похожего на стулья она не увидела — и без того тесное пространство было заставлено колоннами из картонных коробок, но Красноглазик понял ее по-своему.

— Где наш прежний эйчар? — Он вздохнул и развел руками. — Пропала!

Валентина Петровна хотела уточнить — в каком смысле пропала, не в худшем ли? Не вовсе ли сгинула?

Номер на двери, неприятно напоминающий о печальном «грузе-200», и нехороший запашок заставляли тревожиться.

Но Красноглазик счел предварительную беседу законченной, потер ладошки и отступил за дверь, захлопнув ее за собой и оставив кадровика, просто кадровика (а не охотника на вампиров!) в плену двухкомнатной темницы.

— Вот это ты, Валя, вляпалась! — с недоверчивым изумлением сказала Мордасова сама себе и осторожно двинулась в обход картонных колонн, внимательно глядя под ноги, чтобы не вляпаться во что-нибудь отнюдь не фигурально.

Ближайшая дверь оказалась распахнутой настежь. В проеме смутно виднелись массивные угловатые предметы. «Гробы!» — азартно подумала было Валентина Петровна, неплохо представляющая себе интерьер стандартного вампирского жилища по голливудским фильмам. Но нет — это были столы, что выяснилось сразу же, как только отважная женщина посветила в комнату встроенным фонариком мобильного телефона.

На столах во множестве помещались плоские широкие мониторы и компьютеры — модные, серебристые, похожие на тонкие книжки. Ее богатый жизненный и профессиональный опыт включал достаточно близкое знакомство с современной оргтехникой, так что замшелой бабкой без пяти лет пенсионерка не была.

— Ноутбуки, — поняла Валентина Петровна и в подтверждение сказанного громко чихнула: в логове не только дурно пахло, но и было изрядно пыльно. — Бяки-буки…

Она перешла к следующей двери — та была прикрыта, но не заперта, — толкнула ее и полюбовалась призрачным сиянием, разливающимся в правом дальнем углу, обычно именуемом красным, а в данном случае голубым. Там тоже имелся просторный стол, даже два, и оба с ноутбяками-буками. Один как раз был открыт и в меру своих сил работал осветительным прибором.

В кухню, санузел и кладовую Валентина Петровна заглянуть не успела. В замке мучительно проскрежетал ключ, входная дверь открылась, и в прихожую, на ходу привычно поворачиваясь боком, чтобы вписаться между коробками, ворвался низкорослый бородатый тип в свитере ручной узорчатой вязки и широких вельветовых штанах, подвернутых снизу так высоко, словно их владелец заранее знал об опасности во что-нибудь вляпаться и постарался минимизировать риск.

— Ваня, ай эм тут! — радостно крикнул он и еще раз айкнул, уже испуганно, едва не столкнувшись с выбравшейся из красно-голубого угла Валентиной Петровной.

— Вы кто? — упреждая аналогичный вопрос, спросила она.

Красноглазик, убегая, пообещал ей скорое прибытие какого-то стаффа и еще коника. Не то чтобы Валентина Петровна всерьез ждала появления большой собаки (стаффордширские терьеры довольно крупные) и маленькой лошади мужского пола (сиречь коника), но гном в вельветовых портках в списке вовсе не значился, а потому по умолчанию должен был считаться посторонним. Пока не докажет обратное, разумеется.

— Я-то Кондратий! — ответил гном после недолгого молчания, которого ему хватило, чтобы вытаращить глаза, почесать в затылке, помотать головой, нахмуриться, скрестить руки под поперечной косой на свитере и притопнуть ногой в зверовидном ботинке на подошве вдвое более толстой, чем «платформы» Валентины Петровны. — А вы кто, тетенька?

— Кондратий — это Коник? — «тетенька» быстро соображала.

— Йес, ай эм!

— А стафф?

— А со стаффом проблемы, — гномик Коник погрустнел. — Два фронтенда-девелопера — фьюить!

— Пропали? — понятливо уточнила Валентина Петровна.

Кажется, стало понятно, чем пахнет. Фронтенд-девелоперами, не иначе. Пропавшими. И даже протухшими.

— Йес, оф коз! Гена новых ищет, но где ж их взять… — гном вдруг взволновался, почти подпрыгнул и с новым интересом воззрился на Мордасову. — Но вы ж не он? Не она?

— Не оно, — с достоинством подтвердила Валентина Петровна. — Я кадровик, просто кадровик.

— Дирпопер?! — гном обрадовался, а Валентина Петровна — вовсе нет.

— Я бы попросила! — насупилась она. — Выбирайте-ка выражения. Смотрю, у вас тут проблемы с корпоративной культурой…

— Дирпопер — ит из директор по персоналу! — хихикнув, поспешил объяснить Кондратий.

Дух-дух! — сделала дверь, с размаху врубаясь в картонную колонну и опасно сотрясая устои.

— Кто, кто в теремочке сидит?! — басовито гаркнул здоровенный бурый медведь.

А, нет: парняга в просторной теплой рубашке из ворсистой ткани.

Придержав и усмирив взволновавшиеся коробки, он развернулся лицом к комическому дуэту Валентины Петровны и Кондратия и изобразил поклон:

— Рад приветствовать… Клаус!

— Клоун ты, а не Клаус, Коля, иди и впахивай, у тебя код не дописан! — строго прикрикнул на него гном Кондратий, он же Коник.

Валентина Петровна достала из сумки блокнот, в который вносила толковые мысли (они часто появляются на ходу) и списки покупок, она стала фиксировать имена новых коллег и наскоро набрасывать их характеристики. Потом оформит нормальные личные дела.

Вскоре после клоуна-Клауса-Коли появилась Анна (она же Нюха) — очень худая девушка с пирсингом в носу, бровях, ушах, нижней губе и, возможно, в других, менее очевидных местах. Интимные подробности скрывали просторные, сильно на вырост, бархатные штаны запорожского казака и свитер под горло, но без рукавов. При этом верхние конечности казачки не выглядели голыми — их сплошь покрывали татуировки в виде кельтских символов. У Нюхи были голубые глаза, синие волосы и обкусанные ногти. Валентина Петровна сделала для себя пометку в блокноте: «Настойка красного перца». Очень помогает, если надо отучить ребенка грызть ногти — делает их крайне невкусными.

За Нюхой прискакал долговязый юнец, похожий на молодого жирафа: длинноногий, длинношеий, с большими доверчивыми глазами и мягкими губами, из которых торчала палочка чупа-чупса. Жирафик представился Юрой («Юрец-огурец!» — хлопнув его по плечу в высоком прыжке, сказал гном Кондратий), не глядя швырнул в угол сброшенную с угловатых плеч курточку и устремился к столу с компьютером, походя сбив стул и не заметив этого. Через секунду из оккупированного им угла приглушенной барабанной дробью донесся мягкий перестук кнопок клавиатуры.

Вернулся Красноглазик, в миру Ваня, именуемый также Геной — сокращенно от «Генеральный директор»: лицо расслабленное, в каждой руке по картонной подставке на четыре гнезда, занятых бумажными стаканами.

— Большой американо, раф на кокосовом, крим-латте на миндальном, какао с зефирками, вроде никого не забыл! — он вручил одну подставку подоспевшему гному, а со второй повернулся к Валентине Петровне. — Забыл спросить, на каком топливе вы работаете? Взял капучино, латте и кофе по-советски, все на обычном молоке, сахар отдельно, вот!

— Не ожидала, спасибо, — поблагодарила Мордасова, принимая картонку со стаканами.

— Там еще двойной эспрессо, это Иванычу, — предупредил Гена-Ваня и канул в общий с гномом Кондратием кабинет, на ходу снимая бесконечный, как обмотка аккумулятора, шарф.

Упомянутый Иваныч пришел последним. Валентина Петровна, нашедшая на просторах офисного логова безобразно захламленную, как все тут, кухоньку, как раз успела расчистить от чашек с засохшими чайными пакетиками и закаменевшей кофейной гущей край стола и присела на прочную с виду коробку (стульев не было и тут), дегустируя предложенный ей кофе по-советски.

— Нюша, клаву свою забирай! — покричал вновь прибывший с порога.

Валентина Петровна, загодя вписавшая в свой блокнот ожидаемого Иваныча, собралась было запротоколировать и какую-то Клаву, но вовремя сообразила, что речь о компьютерной клавиатуре.

— Оп-ля! — Прибывший отдал Нюхе плоскую коробку, заглянул на кухню и освободившимися руками хлопнул себя по коленкам. — Что творится-то! У нас нормальный человек?! Ты кто, прекрасное виденье?

Варвара Петровна почувствовала себя польщенной, но проявила уместную строгость:

— Здравствуйте, уважаемый! Меня зовут Валентина Петровна, а вас?

— А меня лучше бы вообще не звали, устал я, — мужик предпенсионного возраста, невысокий, почти квадратный, с коротким ежиком густых седых волос, бесцеремонно сдернул крышечки с бумажных стаканов, нашел свой двойной эспрессо и припал к нему, как истомленный жаждой бедуин. — О, хорошо! Оживаю…

Валентина Петровна смотрела на него холодно, с укором. Мужик под ее взглядом закашлялся, поставил пустой стакан, пригладил прическу, стальной ежик которой от этого нисколько не изменился, и наконец представился:

— Иваныч я.

Валентина Петровна добавила в свой взор бодрящего арктического морозца.

— Семенов Андрей Иванович! — вытянувшись во фрунт, отрапортовал мужик.

— Хи из админ наш. Иваныч, вольно! — ехидно молвил из прихожей вездесущий Кондратий. — Ши из эйчар.

— «Эйчар!» — Валентина Петровна передернулась.

— «Админ!» — фыркнул мужик и потянулся за стаканом с латте. — Фу, гадость! Еще и без сахара… — он укоризненно посмотрел на Валентину Петровну, как будто это она должна была позаботиться о сладости напитка, и доверительно поведал: — Админ — это по штатке, а так я тут за все, — Иваныч раскинул руки, охватывая захламленные просторы. — И по железу, и если что вообще починить. Они же, мелюзга, ничего не умеют. Крутить отверткой — безнадежно утраченный навык. Мать заменить — в сервис. Клаву перебрать — а как это? Вы представляете, они меня спрашивают: а правда, Иваныч, что в ваше время клавиатуры деревянные делали и, чтобы сменить язык, надо было новую из доски вырезать? А правда, что компы были большие, как дом, из танкового железа и так сильно грелись, что вы на них стейки жарили?

Он сокрушенно вздохнул, шумно выглотал капучино и печально констатировал:

— Поколение гениальных рукожопов. Обитатели виртуального мира. Не то что мы с вами, дорогая Валентина Петровна…

Нахал накрыл руку Мордасовой шершавой мозолистой ладонью, но Валентина Петровна, решительно не готовая так быстро становиться дорогой, выдернула длань из захвата и громко — чтобы все слышали — спросила:

— Еще кого-то ждем или уже весь персонал на своих рабочих местах?

— Ви хэв еще два кодера на удаленке! — ответно покричал Кондратий.

«Еще два кодера каких-то», — записала в блокнот Валентина Петровна и, подняв голову, поймала откровенно сочувственный взгляд Иваныча.

— Ну, ну, — сказал тот и, похлопав не успевшую увернуться Мордасову по плечу, ушел в большую комнату к «мелюзге».

Валентина Петровна допила винтажный напиток (а правда, что в советское время кофе варили в огромных кастрюлях и разливали по граненым стаканам поварешкой?) и стала прикидывать очередность своих первых действий как эйчара, тьфу, кадровика!

Освоиться на рабочем месте, кстати, где оно? Посмотреть, что осталось от предыдущего кадровика, то есть, прости господи, эйчара. Ознакомиться с личными делами коллег… Но сначала пообщаться с руководителем, с Геной, стало быть, который Ваня, и утрясти все детали собственного трудового договора.

— Ваня, можно вас? — Валентина Петровна заглянула в соседнюю комнату.

— Угу, — ответил Красноглазик, не отрываясь от компьютера.

— Иван? — снова позвала она через минуту.

— Угу, угу.

— Товарищ Генеральный директор!

На это обращение Красноглазик и вовсе не откликнулся.

Валентина Петровна немного подумала и решила максимально усилить призыв.

Мало что может соперничать по притягательности с виртуальной реальностью. Разве что волшебное зелье — свежесваренный домашний борщ.

Мордасова сходила к себе на десятый этаж и принесла в логово трехлитровую кастрюлю с борщом, еще одну — с компотом, поварешку, стопку чистых тарелок, башенку вложенных один в другой стаканов, ложки, солонку, перечницу, банку сметаны, головку чеснока, нож и буханку бородинского. Пришлось сделать две ходки, потому что сразу все унести никак не получалось.

Волшебное зелье начало действовать сразу же. Едва Валентина Петровна сняла крышку с кастрюли и мажорный запах наваристого борща перебил амбре чего-то (или кого-то) пропавшего, в большой комнате стих дробный перестук клавиш, в маленькой заскрипело кресло, а из кладовки, где, тихо и изысканно ругаясь, возился Иваныч, донеслось исполненное недоверчивого восторга: «Да неужто, вашу мать?!»

Через секунду в дверной проем вдвинулась квадратная фигура, увенчанная серебрящимся ежиком, но Валентина Петровна решительно отмахнулась половником:

— Позову!

Ежик затрясся, понятливо кивая, и послушно отступил, но продолжал взволнованно сопеть в прихожей. Валентина Петровна еще немного подождала и возвысила ласковый голос:

— Ва-ня!

В сочетании с непреодолимо притягательным ароматом борща это подействовало.

— А что тут… — задумчиво шевеля носом, явился Красноглазик: шевелюра в беспорядке, взгляд туманный, вид отсутствующий. Он увидел дымящуюся на столе тарелку борща: — Ой, а я такое не е…

Окончание фразы бесследно потерялось в азартном чавканье.

— Не ешь, не ешь, — согласилась Валентина Петровна, подавив порыв по-матерински погладить взъерошенную голову, низко склонившуюся над быстро пустеющей тарелкой.

Иваныч из прихожей молча показал ей большой палец и улыбнулся, как Чеширский кот.

— Рассказывай, — предложила опытная кадровичка своему Генеральному, когда тот удивленно уставился на дно пустой тарелки. — А я пока тебе добавочки и хлебушек чесночком натру… Какие задачи, условия, работа проектная или в штат, что с соцпакетом и зарплатой?

— У вас-то? — Ваня-Гена поднял на нее глаза — уже не красные и затуманенные, а сияющие чем-то подозрительно похожим на влюбленность. — Да как скажете! Что угодно! Какие ваши условия?

Валентина Петровна щедро подлила сговорчивому руководителю добавочки и озвучила свои условия. Еще до того, как тарелка вновь опустела, они были полностью и безоговорочно приняты.

— Теперь про производственные проблемы давай, — велела кадровичка и поставила перед шефом стакан с еще теплым компотом.

Из замороженных ягод варила, но все равно очень вкусный получился.

В рассказе о производственных проблемах Валентина Петровна уловила основную суть, лишь мелких деталей не поняла: повествование изобиловало незнакомыми мудреными словами вроде давешнего гыр-мыр-пыр. В сухом остатке выходило, что компания «Гырмырпыр Гырмырпейшен» разрабатывает современный высокотехнологичный продукт.

— Это будет прорыв на рынке дефай — децентрализованная криптовалюта с открытым кодом, использующая тот же алгоритм хеширования, что и биткойн! — вдохновенно поведал Ваня-Гена.

«Прорыв в гырмырпыр», — перевела для себя Валентина Петровна.

Он намечался вот-вот, в ближайшем будущем, однако на финальной стадии процесс постоянно тормозили какие-то досадные помехи.

— У нас в роадмапе — выход на Ай Си О, листинг на бинансе, — говорил Ваня-Гена, и Валентина Петровна хладнокровно зафиксировала в голове: «Гырмырпыр на гырмырпыре и гырмырпыром погоняет», — а у нас люди из команды исчезают, как испаряются! Один фронтенд-разработчик, второй! Эйчар эта, Ирина или Марина, не помню!

— А как они пропадают? — уточнила опытная кадровичка, у которой никто никогда не пропадал в обход трудового законодательства.

— А как-то! — Ваня-Гена не то просто экспрессивно взмахнул руками, не то с намеком очертил в воздухе некий Бермудский треугольник. — Уходят и не приходят! Ни в офис, ни в мессенджеры, ни в зум! В сети нет! Абонент недоступен!

— А дома?

— Где?

— Дома! Живут же они где-то, ваши пропавшие? — терпеливо объяснила Валентина Петровна.

— Ну-у-у… Наверное, где-то живут, — согласился Ваня-Гена, но так неуверенно, что стало ясно: пропавшие сотрудники свободно могут жить где угодно — на соседней улице, на Каймановых островах или на одном из спутников Юпитера. Где именно, Генеральный директор «Гырмырпыр Гырмырпейшн» не знает, потому как никогда этим обстоятельством не интересовался. В самом деле, к чему эта скучная проза обитателям метавселенной?

— А еще у нас дон отвалился, — дополнил печальный сказ Кондратий, вызванный на борщ вторым.

— Дон? Какой именно? — Валентина Петровна смотрела на гнома не мигая.

Она-то знала много разных. Есть Дон, который река в европейской части России. И который Жуан. И тот, что главный мафиози…

— Обыкновенный — донатор, — Кондратий, похоже, был не в курсе многообразия вариантов. — Ит из спонсор, заказчик… Короче, он деньги давал на проект. Сначала давал, а потом вдруг перестал, причем без всяких претензий и объяснений. Пропал с горизонта — и все, на связь упорно не выходит, на контакт не идет. Был дон — и сплыл. Но мани!

— Вначале были Гена и Саня, — библейским слогом вещала Нюха, приглашенная третьей.

От чесночного хлеба она отказалась, борща съела только полпорции, зато компота выпила три стакана.

— Ху из Саня? — спросила Валентина Петровна и, спохватившись, что переняла заразительную манеру Кондратия, поправилась: — Кто это — Саня?

Тут снова возникали версии. Если Гена при ближайшем рассмотрении оказался Генеральным директором, то Саня вполне мог быть, например, санитарным инспектором. Звучит же? «Вначале были гендиректор и санинспектор…»

— Саня — бывший друг Вани, они софаундерами были, — объяснила Нюха и потрясла пустой стакан, высыпая на ладошку вишенки. — Основателями проекта. Вместе начинали, донов и спонсов нашли, собрали команду, а потом рассорились и разбежались, теперь вообще не общаются. А были же неразлейвода, даже жить бок о бок собирались, недвижимость купили по соседству…

— Подумаешь, разработчики ушли! — просторно махнул рукой с зажатым в ней чесночным хлебом Клаус, занявший лобное место за столом четвертым. — У нас Интернет пропадает, вот это проблема!

— А потому что пакостники какие-то в доме живут, хулиганят, — высказался Иваныч, накормленный и опрошенный пятым. — Поймаю — руки оторву! Уже два раза оптоволокно резали, твари, а вчера в распределительный щит залезли и электричество отрубили — мелюзга час без света сидела, пока я не починил.

— Странно, а у меня свет был, — припомнила Валентина Петровна.

— А вы где, извиняюсь, проживаете? — заинтересовался Иваныч.

Пришлось признаться, что этажом выше.

Это просто прекрасно, — оценил админ-на-все-руки-мастер, прокатываясь одобрительным взглядом по внушительному фасаду собеседницы сверху донизу. — Ни опозданий, ни траты времени на дорогу…

— Эх, все бы ничего, да «Корзинка» внизу закрылась, — со вздохом посетовал похожий на юного жирафа Юрец-огурец.

Валентина Петровна кивнула. «Корзинку» она знала — так называлась крошечная кофейня на первом этаже их дома. Непритязательное заведение, даже без столиков, все на вынос, но кофе вкусный и недорогой.

— Мне их поп-кейки очень нравились, — застенчиво признался Юрец. — А Гена там по утрам кофе брал, совсем горячим приносил… А теперь через дорогу мотается, в башне напротив своя «Корзинка», но там всю выпечку быстро разбирают — людей-то побольше.

Валентина Петровна опять покивала, показывая, что она в курсе: двадцатиэтажный жилой дом на другой стороне улицы сдали на два месяца раньше, чем их собственный, и он уже был полностью заселен.

— Ну что ж, я знаю, с чего начать, — резюмировала кадровичка, опросив всех сотрудников.

И вызвала уборщицу.

Та оказалась смуглолицей женщиной с черными сросшимися бровями. Увидев, какие авгиевые конюшни ей предстоит вычистить, она только удивленно приподняла монобровь. Офисный люд впечатлился куда сильнее. Явление народу смуглолицей женщины в платке и брючном костюме из зеленого сатина произвело фурор, который редко случается даже на показах высокой моды.

Нет, новые коллеги Валентины Петровны не оценили стильный образ сотрудницы службы клининга — их крайне взволновала перспектива скорого и неминуемого вторжения в их рабочее пространство энергичной женщины с мокрой тряпкой.

Высказывались опасения, что в процессе уборки что-нибудь крайне нужное и важное непременно будет испорчено и даже напрочь погублено.

Некоторые откровенно истерили, утверждая, что сложные инсталляции из грязных чашек, яблочных огрызков, окурков, пыльных бумаг, убитых и выпотрошенных компьютерных мышек и очень даже живых пауков — нормальный рабочий ландшафт, разрушение которого приведет к планетарной катастрофе. Ване-Гене пришлось показать подчиненным пример и первым отдаться на растерзание, подпустив женщину с тряпкой и суровым прищуром к своему рабочему столу.

Это оказалось очень правильным решением. Во-первых, стафф смирился и прекратил сопротивление, оставив поле боя за уборщицей. Во-вторых, именно на дальней окраине протяженного стола Вани-Гены под покровом пыли была обнаружена важная бумага.

— Вы это видели? — с аккуратностью художника-реставратора удалив с поверхности документа густой серый ворс, Валентина Петровна показала находку директору.

— Не знаю, не помню, — потер лоб Ваня-Гена.

— Но это ваша подпись? — кадровичка указала на закорючку в углу.

— Похожа, — осторожно сказал руководитель.

— Ит из ранний склероз! — съехидничал гном Кондратий.

Кабинет у них с Ваней-Геной был один на двоих.

— Ит из заявление об уходе по собственному! — возразила Валентина Петровна. — Написано еще в апреле моей предшественницей.

— Ириной? — наморщил лоб Ваня-Гена.

— Мариной? — припомнил Кондратий.

Ранний склероз в «Гырмырпыр Гырмырпейшен» определенно был инфекционным.

— Дашей! — устало сказала Валентина Петровна и ушла наводить порядок на собственном рабочем месте, унаследованном за этой самой Дашей.

Как и следовало ожидать, ничего хорошего девочка-эйчар после себя не оставила, только самодельный мотивирующий плакат — бумажную распечатку, пришпиленную к стене веселыми красными кнопками. Мордасова внимательно ознакомилась с коротким текстом под изображением небритого и нестриженого смазливого мужика: «Нельзя просто так взять и закрыть вакансию!» — и выбросила скомканный лист в переполненную урну. Не зря она была крайне невысокого мнения об умственных способностях и моральных качествах эйчаров. Ирина, которая Марина, то есть Даша, даже служебный компьютер оставила девственно чистым, что уж говорить о шкафчике для бумаг — ни одного личного дела!

Зато добросовестная уборщица нашла источник трупного запаха. Оказывается, один из ранних склеротиков — никто, разумеется, не признался — забыл на батарее беляши с мясом. Давно, когда отопление еще работало. Беляши долго ждали, не дождались и потребовали к себе внимания таким амбре, которое трудно было игнорировать, хотя склеротики и пытались.

Уборщица торжественно захоронила беляши в пакете с мусором. Провожали их всем офисом, зажимая носы и вытирая слезящиеся от вони глаза. Кажется, одна лишь Валентина Петровна не плакала, а тихо радовалась: все-таки запашок ее сильно смущал. Было у многоопытного кадровика опасение — как бы не наткнуться однажды на мумифицированные останки эйчара и пары этих, как их… гырмырпыр-разработчиков.

А еще находчивая сотрудница службы клининга нашла в санузле ведро с флаконами чистящих-моющих средств, плотно заткнутое тем, что поначалу было принято за половую тряпку, но оказалось скомканным синим халатом.

— Тут быль уборщиц! — предъявив улики Валентине Петровне, сказала смуглолицая фея чистоты и искательно огляделась.

— Пропала, — философски молвила, пожав плечами, Мордасова и пошла к себе на десятый этаж — освежаться и переодеваться после активного участия в уборке офиса.

Определенно, сегодня у Валентины Петровны был день везенья. Сначала ей посчастливилось найти работу, а потом она спасла мир. И не какой-нибудь виртуальный, а самый настоящий — прекрасный внутренний мир своей уютной двушки от катастрофического потопа!

Полифоническое гудение бьющей в стальное дно ванны струи воды она услышала еще в прихожей, но в первый момент не поверила своим ушам, а во второй — глазам: из-под двери санузла к ее ногам поползла блестящая лужица.

Ахнув, Валентина Петровна дернула дверь, прыгнула в разливанное море за высоким — к счастью! — порожком и первым делом хлопнула рукой по крану, закрывая воду. Вторым она достала мобильный и высвистала наверх смуглолицую уборщицу и Иваныча.

Пока женщины в четыре руки и два ведра собирали с пола воду, Иваныч, подкатав штаны, полез под ванну и выбрался оттуда с короткой трубой из белого гофрированного пластика. Та зияла прорехой — широкой и кривой, как зловещая улыбка клоуна-убийцы.

— Лопнула? — не поняла хозяйка. — Как же так, ведь новая совсем…

— Какой там лопнула, Валя, смотри сюда, — Иваныч стремительно перешел на ты, и с учетом экстремальной ситуации Валентина Петровна ему это позволила. — Видишь, дырка? А от нее разрез в сторону. Это ножом пырнули и полоснули, вода побежала и вытекла!

— Мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось, — пробормотала Мордасова, тщетно пытаясь восстановить картину странных событий.

— Я бы той мышке лапки повыдергал! — зловеще объявил Иваныч и искательно огляделся.

— Я живу одна, — поспешила уведомить его Валентина Петровна. — Ключ от квартиры никому не давала. И, разумеется, не устраивала эту аварию сама!

— Точно? А то внизу дорогой компьютерной техники на миллионы рублей, может, ты специально к нам внедрилась для диверсии! — Иваныч то ли пошутил, то ли нет.

— Логично, — задумчиво сказала Валентина Петровна и пошла посмотреть на дверной замок.

Он выглядел неповрежденным и свежих царапин не имел.

— В квартиру проникли другим путем, — постановил Иваныч, тоже осмотрев непорочный замок.

— Воздушным? — съязвила Мордасова. — Десятый этаж…

Образовалась глубокомысленная пауза.

— Тиряпки гиде вешай, на палкон, да? — деликатно вклинилась в нее закончившая работу монобровая уборщица.

Валентина Петровна и Иваныч переглянулись и, толкаясь плечами, наперегонки помчались в гостиную, а оттуда — на балкон. Там-то ситуация и прояснилась. Символическая перегородка между суверенными пространствами соседствующих квартир из существительного превратилась в прилагательное и теперь стояла, прислоненная к стене, ничуть не препятствуя перемещениям из пункта А в пункт Б.

— Валь, да ты с ума сошла — квартиру отремонтировала, а балкон оставила в первозданном виде?! — охнул Иваныч, без почтения пнув дисквалифицированную перегородку. — Гена наш не лучший в мире хозяин, но и то кирпичные стенки на балконе вывел, во избежание вторжения, так сказать… А кто соседи твои? — Он прошел на чужую часть балкона и бесцеремонно влип лицом в стекло тамошней двери. — Вроде пусто внутри, даже мебели нет…

— Там не живет еще никто, — пояснила Валентина Петровна и припомнила: — На днях ходили какие-то по подъезду, спрашивали, кто сдает жилье, но я им не открыла, подумала — мало ли, вдруг жулики…

— Бери выше — не жулики, а диверсанты, — Иваныч совершил обратный переход через воображаемую границу, вернул на место перегородку и сказал: — Подержи так, я сейчас инструменты принесу, — и убежал в офис.

Валентина Петровна стояла на балконе, чувствуя себя одиноким атлантом. Не небо, конечно, держала, но тоже нечто важное: пассивную оборону. Заодно дышала свежим воздухом (глубоко, размеренно — старательно успокаиваясь) и любовалась природой.

Та на взгляд с десятого этажа в новом жилом районе плотной застройки была представлена преимущественно небом, но оно стоило того, чтобы посмотреть: июнь в Питере — сезон белых ночей. Как раз вечерело, и солнце уже примерялось, в какой точке оно надолго зависнет на отдых, косые золотые лучи зажигали желто-розовым пламенем окна дома напротив.

Краем глаза поймав острый отблеск, Мордасова дернулась и чуть не уронила перегородку, но вовремя подоспевший Иваныч придержал ее и ловко забил пару гвоздей:

— Все, отходи, дальше я сам.

Валентина Петровна отодвинулась, развернулась к балконным перилам и снова уловила яркий отблеск. Присмотревшись, она подергала за рубашку коллегу:

— Глянь-ка, там кто-то с биноклем?

— Ну! Извращенец какой-то, — быстро глянув и отвернувшись, хохотнул Иваныч. — Что он тут высматривает? Как мы белые флаги выбрасываем?

На балкон как раз вышла уборщица:

— Тиряпки вешай?

— Вешай, — разрешила Валентина Петровна и ушла в комнату, чтобы не мешать, во-первых, и подумать — во-вторых.

Или наоборот.

Вечером, уже после ухода уборщицы и Иваныча, напросившегося на скромный ужин, Мордасова вместе со своими вещами постирала в машинке чужой синий халат, и к утру тот уже высох.

В 8:45 — приличное время для деловых коммуникаций — Валентина Петровна отправила Ване-Гене сообщение: «Сегодня буду позже, нужно кое-что уладить». Сложив в ведро тряпки и флаконы с моющими средствами, она отправилась проверять возникшую у нее рабочую гипотезу. Идти было недалеко — через улицу, в дом напротив.

Вчера вечером Валентина Петровна успела подсчитать, на каком этаже зависал извращенец с биноклем, и теперь уверенно проследовала прямиком на одиннадцатый. В лифте ехала одна — в утренний час народ в основном не поднимался, а спускался, — и в кабине без помех надела поверх спортивного костюма синий халат уборщицы.

На этаже она быстро сориентировалась и заняла позицию вблизи квартир, располагающихся примерно напротив ее собственной. Вооружившись тряпочкой, Мордасова выставила рядком флаконы и приготовилась. Когда из какой-нибудь квартиры выходили жильцы — делала вид, будто наводит чистоту. Не шалит, плинтуса отмывает.

На уборщицу в синем халате никто внимания не обращал. Валентина Петровна на то и рассчитывала. Тридцатилетний опыт работы в кадрах приучил ее к тому, что люди в спецодежде — практически невидимки. Пока они заняты тем, что в пределах служебных функций, никто их не замечает.

Наконец поток уходящих иссяк, и некоторое время в коридоре было пусто и тихо. Потом из лифта вывалился бородатый юноша с картонной подставкой, заполненной бумажными стаканами со знакомыми логотипами «Корзинки» в руках и рюкзаком за спиной. С трудом оперируя свободной рукой, он открыл замок квартиры номер 324 и скрылся за дверью.

Мордасова насторожилась, как гончая. Триста двадцать четвертая и так уже была у нее на подозрении: из нее никто не выходил. Зато вслед за парнем с кофе потянулись другие люди: один мужчина, второй, потом барышня, и снова парень. Минут через пять распахнулась дверь квартиры напротив, и из нее вывалилась парочка.

— М-м-м, сладкий мой! До вечера! — отлепившись от кавалера, сказала прекрасная дама и зацокала каблучками к лифту.

Валентина Петровна проводила ее задумчивым взглядом: красавица была не по погоде одета, слишком легко для начала лета в Питере.

— Пока, Вероничка! — кавалер прекрасной дамы захлопнул свою дверь и толкнул другую — с циферками 3, 2 и 4. — Гуд монинг, банда! С новым кодом, с новым счастьем! — услышала Валентина Петровна, а потом дверь триста двадцать четвертой квартиры, несомненно, являющейся офисом, захлопнулась.

Мордасова некоторое время задумчиво смотрела на латунные цифры, потом кивнула своим мыслям, собрала уборщицкую бутафорию и зашагала к лифту.

В кабинке она сняла халат, аккуратно поместила его в ведро с флаконами и тряпкой. Приобретя вполне цивильный, разве что чуточку странный вид — пластмассовое красное ведро не типичный аксессуар петербурженки, — она заглянула в кофейню на первом этаже и, заказав сладкий латте на нормальном молоке, поинтересовалась у девочки-бариста:

— Не подскажете, почему «Корзинку» в доме напротив закрыли?

— Это у хозяйки надо спрашивать, — пожала плечами бариста. — Хотите, Веронику Игоревну позову? — она кивнула на стеклянную стеночку, за которой в подобии кабинета восседала уже знакомая Мордасовой прекрасная дама в облегченном наряде.

Понятно, почему она даже без кофточки из дома вышла: ей всего-то нужно было спуститься на первый этаж.

— Спасибо, не надо Веронику Игоревну, — вежливо отказалась Валентина Петровна и, взяв свой латте, отправилась восвояси.

Но пошла она не на новую работу в офис, а в собственную квартиру. По пути позвонила Иванычу, который — весь внимание и радостное ожидание! — встретил ее у дверей.

— Значит, так, — деловито сказала Валентина Петровна, вручая коллеге снятое со столба объявление о наборе сотрудников в службу доставки. — Сейчас идешь туда и нанимаешься курьером…

— Опять? — вздохнул Иваныч. В его жизни уже был такой опыт — в возрасте 50+ и спецу по компьютерному железу найти работу трудно. Эйчары предпочитают задорную молодежь с любовью к кофе с печеньками и непрокачанными скилзами.

— На этот раз ненадолго, — утешила Мордасова, прояснившая линию карьеры Иваныча вчера за ужином. — Получишь зеленый плащик и большую фирменную термосумку, принесешь их сюда — и свободен.

— Зачем тебе зеленый плащик? — заинтересовался Иваныч.

А зачем ей вместительная термосумка, не спросил. Не иначе, подумал — борщ в офис носить. Вообще-то верно помыслил…

— К чему вопросы? Разве тебе трудно исполнить мой маленький каприз? — Валентина Петровна пустила в ход сокрушительное оружие — женское обаяние.

Когда воодушевленный Иваныч унесся, помахивая бумажкой объявления, как плясунья платочком, она встала к плите и сварила пятилитровую кастрюлю борща.

Двумя часами позже кадровик с тридцатилетним стажем, переквалифицировавшаяся в курьеры, проследовала в дом напротив, радуя глаз прохожих свежей лаковой зеленью плаща, а нос — бодрящим ароматом борща. Кастрюля, даже плотно закрытая крышкой и спрятанная в короб термосумки, горделиво оповещала мир о своем содержимом.

Валентине Петровне даже не пришлось ничего говорить: кастрюля все сказала за нее. Парнишка, открывший ей дверь триста двадцать четвертой квартиры, только шумно сглотнул и отступил, пропуская «курьера» в офис.

— По одному, — предупредила Мордасова, безошибочно опознав дверь на кухню: двушка была стандартная, такая же, как у нее.

Там Валентина Петровна вынула из короба тяжелую кастрюлю, приготовила тарелки, ложки, блокнот для записей и крикнула:

— Обед!

И чужой стафф послушно потянулся на сладкую пытку борщом…

— С новым кодом, с новым счастьем! — объявила Валентина Петровна открывшему ей Иванычу и сняла с себя термокороб, который надела наоборот — на живот. — Кастрюлю неси на кухню, а плащ и сумку можно возвращать. Коллеги, мойте руки и к столу!

Обеденный стол героическими усилиями монобровой уборщицы освободился от ига мусора и грязной посуды, так что теперь за ним с удобством разместился весь коллектив. Немножечко толкались локтями конечно, но это больше от нервов — боялись, что борща всем не хватит.

— Я чужих-то не щедро кормила, добавки не наливала, так что голодными не останетесь, — успокоила коллег Валентина Петровна.

Она выдала всем по порции, дождалась, пока есть начнут, а потом ка-ак бабахнула:

— Я все узнала! Тот Саня, который ваш бывший, затеял такой же проект. Открыл офис в доме напротив, и спонсора к себе переманил, и разработчиков, и даже эйчара — чтобы вам новых сотрудников сложнее искать было. Вы, кстати, сколько им платили?

Ваня-Гена ответил.

— Это в рублях? — уточнила Мордасова.

— Это в общем. В рублях — по трудовому договору, плюс на криптокошельки в ю эс дэ тэ… — Ваня-Гена забубнил абракадабру.

— В гырмырпырах, короче, — понятливо кивнула Валентина Петровна. — Ну, чтоб ты знал: у Сани они побольше получают. И кофе пьют всегда горячий, потому как хозяйка «Корзинки», — чтоб вы тоже знали, — как раз Санина подружка, Вероника ее зовут. Я думаю, кофейню в нашем доме она временно закрыла по просьбе любимого — чтобы вам тут хуже было. У них беда: они за вами не успевают. Отсюда, собственно, и все проблемы.

— Интернет, электричество, потоп? — быстро сообразил Иваныч и стукнул кулаком по коленке. — Ах, паразиты! Конкуренты проклятые! Затормозить нас хотели, а то и вовсе вывести из игры!

— Но кто предупрежден — тот вооружен! — назидательно изрекла Валентина Петровна, воздев поварешку, как маршальский жезл. — Все, я свое дело сделала. Посуду сами помоете, кастрюлю мне вернете. Товарищ Генеральный, я сегодня пораньше уйду, не возражаете? Я же нынче за троих — и уборщица, и повариха, и следователь… Надо отдохнуть от непрофильной деятельности.

Иваныч явился под вечер. Мордасова ждала его, хоть они и не договаривались. Принарядилась, прическу сделала — не такую, как у Фрекен Бок.

— А нам с тобой премию дали, — сказал гость с порога, помахав белым конвертом. — Мне в гырмырпырах, а тебе вот, держи.

Валентина Петровна не чинясь взяла конверт — заслужила, — заглянула в него и кивнула: достойная оценка!

Иваныч тем временем вытянул из одного кармана плоскую полулитровку коньяка, из другого — большую шоколадку «Аленка», поморгав вопросительно и смущенно.

— Трудно сумочку какую-нибудь завести? В карманах, в твои-то годы, — белочкой цокнула Валентина Петровна, но посторонилась, пропуская гостя в прихожую.

— А что наши годы? Они нас не портят, — рассудил Иваныч, сбрасывая кроссовки и ловко заталкивая ноги в поданные хозяйкой тапочки. — Мы держим марку. Мы же эти… Осколки древней цивилизации!

— Великие и Могучие Атланты, — подсказала Валентина Петровна и захихикала, как девчонка.

За окном румяное солнце выкатилось из черной тучи и прилипло к небесной сини — как видно, надолго. Прекрасный летний вечер!

Марина Крамер

Румба на московской брусчатке

— Я лечу, Кира-а-а! Смотри — я ле-чу-у-у!

Она боялась даже дышать, чтобы неосторожным дуновением воздуха не подтолкнуть его, стоявшего на обшитых деревом перилах балкона седьмого этажа. Все ее тело парализовал ужас, животный страх смерти — не своей смерти — его. «Не надо, Стасик… ну, пожалуйста, не надо!» — билось в голове, но вслух она не могла этого произнести.

На улице бушевало лето, в тихом ухоженном дворике цвели цветы, бережно высаженные местными старушками в разукрашенные автомобильные покрышки, листва дичек под балконами чуть пожухла от зноя, а давно отцветшая сирень уже не выглядела такой нарядной и праздничной.

А Стас все стоял на перилах, балансируя руками, как крыльями… и вдруг начал двигаться по перекладине — бэк-бейзик… спиральный поворот влево… кукарача вправо… «Господи, это же румба… наша коронная дорожка… что же это, мамочки?» — помертвевшими губами прошептала Кира, а он продолжал исполнять вариацию под ему одному слышную музыку — недовернутый спиральный поворот вправо… и неожиданно оступился, оторвался и полетел, полетел вниз, навстречу мокрому серому асфальту…

Крик застрял в горле сухой коркой, и единственное, что смогла Кира, — это заставить себя шагнуть на балкон и посмотреть вниз, туда, где в центре моментально собравшейся толпы лежало то, что буквально секунду назад было родным ей человеком…

Собравшись с силами, Кира вышла из квартиры и медленно пошла вниз. Она понимала — все, торопиться некуда, Стас мертв — ведь не может выжить человек, упавший головой на бетонный бордюр тротуара. И еще почему-то из глубины подсознания выскочила юркой мышкой предательская и чудовищная в своей правдивости мысль: «А ведь так, наверное, лучше…»

Толпа во дворе гудела и перекатывалась, как небольшое озерцо. Молодые мамочки, старушки, проводившие все лето на скамейках у подъездов, бригада дорожных рабочих, перекладывающих во дворе асфальт, — все столпились вокруг распластанного тела худого длинноволосого юноши в стареньких джинсах и несвежей свободной футболке. Вокруг головы его расплылось темное пятно, руки неестественно вывернулись… И только глаза, остекленевшие голубые глаза на изможденном бледном лице казались еще живыми.

— «Скорую» бы надо… — нерешительно произнес кто-то из дорожников, но стоявшая ближе всех к голове парня маленькая старушка перекрестилась и проговорила:

— Нет, сынок, не поможет ему врач. Насмерть разбился парнишка…

— Парнишка! — фыркнула ее соседка, интеллигентного вида бабулька в старой потертой шляпке с маленькой вуалеткой и в кружевных митенках. — Наркоман проклятый! Вся нечисть с района к нему захаживала, притон устроили!

— Тс-с, тихо! Вон девица его идет, — шепнула ей на ухо худенькая девушка с розовощеким карапузом на руках.

Все как по команде повернулись в сторону вышедшей из подъезда Киры. Она брела к месту, куда упал Стас, не видя ничего вокруг себя, кроме темного пятна вокруг светловолосой головы. Толпа зевак расступилась, пропуская ее, Кира медленно опустилась на колени, словно подломилась, не вынеся тяжелого груза. Постояв так пару минут, она упала на спину Стаса и, закрыв глаза, обхватила его руками. Она не издала ни единого звука, не подавала признаков жизни — просто лежала, обняв мертвое тело. Вокруг тоже молчали. Даже та старушка в шляпке и перчатках, что всего пару минут назад с осуждением говорила о Стасе, замолчала и, вынув из потрескавшегося от времени лакового ридикюльчика платочек, поднесла его к заслезившимся глазам.

Дальнейшее Кира помнила плохо — то, как подъехали милиция и «Скорая», а за ней и перевозка. Тело Стаса упаковали в целлофан и положили в салон серой «таблетки», словно толкнули в раскрытый голодный рот злобного чудовища. Дверцы машины захлопнулись, отрезав Киру от Стаса навсегда. Она даже не почувствовала, как врач сделал ей укол, как соседки под руки увели ее в квартиру, не отреагировала на то, что сотрудник милиции взял со стола паспорт Стаса. Ее охватило безразличие, а внутри появилось единственное желание — лечь и уснуть. Уснуть надолго, а еще лучше — навсегда. Потому что завтрашний день не принесет облегчения, а добавит новых проблем с похоронами. А потом придут люди, которым Стас должен деньги… Был должен. Но их вряд ли удовлетворит известие о его смерти — деньги все равно придется отдать, но сделать это теперь вынуждена будет она, Кира. Потому что иначе они ее убьют.

Кира Глазунова и Стас Стахновский переехали в Москву три года назад из небольшого сибирского города. Они не были мужем и женой, не были даже любовниками. Молодых людей связывало нечто более значимое, по их мнению, — партнерство в бальных танцах. Сильные «латинисты», которым уже нечему было научиться у своего тренера, они приняли обоюдное решение перебраться в столицу и продолжить занятия там. Двое восемнадцатилетних танцоров сперва растерялись в большом городе, однако постепенно сумели найти и жилье, и клуб, в который их согласились взять на работу, чтобы не просить денег у родителей и иметь возможность самим оплачивать свои тренировки и проживание. Стас танцевал в ночном клубе, а Кира…

Кира сначала тренировала пару малышей в том же ансамбле, где занимались они со Стасом, но потом руководитель предложила ей другое.

— Знаешь, Кирочка, я хочу тебя кое с кем познакомить, — сказала Алла Петровна как-то после занятий, когда Кира обессиленно сидела в раздевалке, не в состоянии даже снять гетры.

— С кем? — равнодушно спросила девушка, прикидывая в уме, сколько денег у нее осталось до понедельника, когда на занятия придут ее ученики.

— Понимаешь, Кирочка… есть один юноша… Он очень хочет танцевать, более того, он танцевал раньше, но потом… Словом, это долго рассказывать. Но если ты согласна с ним поработать, его отец готов платить тебе в три раза больше того, что ты берешь со своих учеников сейчас.

«Интересно, а сколько я должна буду отдавать Алле за услугу?» — машинально прикинула в уме Кира. Обычно «аренда», как здесь это называли, составляла шестьдесят процентов. «Ай, да какая разница! Разве помешают лишние деньги? Стасу нужна новая рубашка, мне бы платье подновить, да и камни Сваровски стоят почти сорок рублей штука — а нужно их на платье целую гору…»

— Хорошо, Алла Петровна. Когда он сможет прийти?

— Вот и умница! — заворковала руководительница. — Я сейчас позвоню и договорюсь на завтрашний вечер — хорошо? Тебе ведь удобно?

— Да, я работаю днем, а вечером свободна.

Эту встречу Кира потом вспоминала часто — настолько сильным оказалось потрясение. Она приехала в клуб ровно к семи часам, как и было уговорено. Малый паркетный зал оказался пуст, а из-за закрытой двери большого доносились звуки детской «латины» — работала младшая группа. Кира поднялась по лестнице в кабинет Аллы Петровны, подергала дверь, но та не поддалась.

— Кирочка, это ты? — раздался голос руководительницы из малого зала.

— Да, я.

«Странно, как я ее там не увидела — за зеркалами, что ли, была?» — подумала Кира.

— Спускайся к нам.

Кира легко и грациозно сбежала вниз, толкнула дверь малого зала и остолбенела прямо на пороге. Рядом с улыбающейся Аллой Петровной стоял высокий хмурый мужчина с короткими седыми волосами, облаченный в черный костюм и серую рубашку, а чуть в стороне от них в инвалидном кресле сидел невероятно красивый парень лет двадцати. Ног у парня не было…

— Ну, что ты замерла там, Кирочка? Иди к нам! — позвала Алла, и Кира с трудом заставила себя подойти и пробормотать приветствие. — Вот, познакомься. Это Николай Иванович, твой, так сказать, работодатель. А это Вадим, его сын. Ну а это, — она обняла Киру за плечи и развернула лицом к мужчинам, — это наша Кирочка Глазунова, чемпионка Сибирского округа по латиноамериканской программе, да и вообще замечательно способная девушка.

— По «латине»? — раздраженно переспросил глуховатым голосом Николай Иванович. — Но ведь мы обговаривали, Алла Петровна, что нужна стандартистка.

— Ну, Кирочка и стандарт танцует, так что проблем нет.

— А я, может, «латину» хочу, — раздался голос молчавшего до сих пор Вадима. Он уперся руками в колеса, оттолкнулся и подъехал к Кире. — Ведь можно же и «латину» танцевать в коляске, правда?

Румбу?

Кира совсем растерялась. Она не ожидала, что ее партнером станет парень без ног, Глазунову смущал этот видимый дефект, да и суховатый и недовольный тон отца тоже пугал.

— Д-да, — с запинкой проговорила она, стараясь не фокусировать взгляд на пустых брючинах Вадима, подвернутых под культи. — Разумеется… но только…

— Что? — Вадим осторожно взял ее за руку и сжал. — Ты думаешь, что раз я без ног, то ритма не чувствую, что ли? Я в свое время до «зондера»[1] по «латине» дотанцевал.

— Дело не в этом… просто я не уверена, что смогу… я никогда…

— Да понял я, понял! — перебил Вадим. — Ты прежде никогда не танцевала с колясочником и боишься, что потратишь время зря. Не переживай, я не готовлюсь к чемпионату мира, я просто хочу продолжать танцевать — пусть и так, в коляске. А время твое отец оплатит — да, пап?

— Разумеется, — уже более спокойно отозвался Николай Иванович. — Лишь бы ты был доволен.

— А я уже доволен, — бодро заявил Вадим, взяв совершенно растерявшуюся от такого напора Киру за вторую руку и начиная кружиться вокруг нее, ловко управляясь с креслом. — Так как? Будем румбу танцевать?

Кира заставила себя взглянуть ему в лицо и увидела, с какой надеждой смотрят на нее карие глаза и какая улыбка трогает тонкие, твердо очерченные губы Вадима.

— Да, будем, — сказала она, решившись, и новый партнер вскинул в победном жесте обе руки:

— Есть! Согласилась! Значит, так — давай прямо сегодня начнем, раз уж я все равно здесь, а потом мы тебя повезем домой, и по дороге папан тебе все объявит — расценки там, периодичность оплаты — годится? Или у тебя какие-то свои пожелания есть?

— Да, в общем, нет. Мне только нужно переодеться.

С того дня прошло почти четыре с половиной года, но Кира ни разу не пожалела о своем решении. Заниматься с Вадимом оказалось легко, сложнее — привыкнуть к тому, что не все фигуры можно исполнить, танцуя с колясочником. Однако жизнерадостность и чувство юмора Вадима компенсировали все. Кира порой удивлялась — насколько нужно быть сильным человеком, чтобы не стать моральным инвалидом и не замечать своего физического увечья. Кроме того, Кира видела, что небезразлична Вадиму и как девушка, а не только как партнерша. Он иногда приглашал ее в кафе после тренировки, и Кира соглашалась. Вадим мог увлекательно рассказывать о чем угодно — от прочитанной недавно книги до новой компьютерной игры. Иногда он делал ей какие-то милые подарки вроде хрустальной балеринки или букетика первых подснежников, и Кира долго хранила цветы засушенными в книжке. С каждым днем она проникалась к своему удивительному партнеру все более глубоким чувством.

Сколько раз Вадим давал Кире советы по каким-то мелким вопросам, связанным с жизнью в столице, помогал разбираться во все чаще возникавших проблемах со Стасом… Да, Стас…

С ним происходило что-то неладное, чего Кира никак не могла объяснить. Сперва она решила, что Стасик завел себе девушку, а потому стал прохладнее относиться к работе, мог прогулять тренировку, возвращался из ночного клуба какой-то взбудораженный и сразу уходил в свою комнату, запирался там. К нему стали захаживать какие-то странноватые люди, а в квартире после их визитов оставался непривычный запах медикаментов. Однажды Кира, убирая кухню, нашла за мусорным ведром шприц.

— А, это Венька себе инсулин колол, — объяснил Стас, сидевший тут же за столом. — Он диабетик, сам себе уколы делает.

Венька, или Веник, как звали его приятели, был танцором в том же ночном клубе, где работал и Стас. Кира даже пожалела больного парня, но когда вечером рассказала об этом Вадиму, тот как-то напрягся:

— Шприц? Инсулиновый?

— Да, а что?

— А Стас ходит странный, разбитый и зрачки узкие?

— Ну, бывает… да в чем дело-то?

— Слушай, Кира, а тебе есть куда переехать? — неожиданно спросил Вадим.

— Переехать? Да зачем? — не могла понять девушка.

Вадим подкатился к ней вплотную, взял ее руку в свои и уставился в лицо:

— Кира… неужели ты не понимаешь? Ведь твой Стас — наркоман. И Веник этот, и все остальные — наркоманы они и к вам в квартиру ходят, чтобы дозу принять. Тебе нужно оттуда уходить.

— Вадим, ты говоришь ерунду! — вспыхнула Кира, вырывая руку. — Я Стаса знаю с шести лет, мы с ним с первого дня в паре стоим, мы уже роднее, чем брат с сестрой! Не может он!

— Ну да, конечно, — грустно усмехнулся Вадим, поглаживая обод колеса. — Я вот тоже всегда говорил — мой папа не такой… — И он осекся, быстро взглянул на Киру исподлобья, но та не обратила на это внимания, погруженная в свои мысли и немного рассерженная на него за Стаса.

Однако мысль, высказанная Вадимом, заставила ее присматриваться к Стасу и его друзьям чуть внимательнее, чем прежде. Они с партнером договорились сразу, что не лезут в жизнь друг друга, живут в свободное время так, как хотят, совместные расходы записывают и в конце месяца делят пополам, убирают кухню, санузел и коридор по очереди, а в своей комнате каждый наводит порядок сам. Ну и, разумеется, никаких комментариев по поводу гостей и приятелей. До сих пор все шло нормально, и совместное проживание устраивало обоих, но теперь Кира начала сопоставлять кое-какие свои наблюдения и пришла к выводу, что Вадим, скорее всего, прав. Но верить в это не хотелось.

«А я вот возьму и спрошу у Стаса напрямик, — решила Кира. — Мы ведь с детства вместе, он должен мне все рассказать!»

Оказалось, что предвидеть реакцию Стаса она не смогла… Молодой человек метался по кухне и кричал так, что закладывало уши.

— Да как тебе такое в голову пришло?! Как ты только могла… да кто ты мне?! И вообще… не нравится что-то — так вали отсюда, я тебя не держу!

— Стас, Стасик, успокойся, я же только спросила… — лепетала Кира, удивленная и испуганная его поведением.

— Спросила! А кто тебе дал право спрашивать?! Не лезь в мою жизнь, поняла?! — с этими словами Стас схватил свою куртку, задержался буквально на пару мгновений в коридоре и выбежал из квартиры.

Ночевать он не пришел, и Кира всю ночь чувствовала себя виноватой. Утром, собравшись на тренировку, она полезла в сумку и не обнаружила кошелька. «Странно, я же хорошо помню, как вчера его убирала. Николай Иванович отдал мне деньги за пять уроков, я сложила их в отделение на замке, застегнула и убрала в сумку. Потом в магазине я рассчиталась за продукты и снова положила кошелек вот в этот кармашек…»

Расстроенная пропажей денег Кира достала несколько купюр из конверта, где хранила основные сбережения и который держала под бельем в комоде, сунула их в карман и поехала в клуб.

Стас был уже там, разминался, пробуя шаги. Вид его Кире не понравился — черные круги вокруг глаз, напряженные пальцы взлетающих над головой в пируэте рук ощутимо дрожат, лоб покрыт испариной, а темно-синяя футболка с длинными рукавами взмокла на спине от пота, да и вообще она не первой свежести, чего прежде аккуратный Стас себе не позволял.

Наскоро переодевшись, Кира вышла на паркет, встала в пару, стараясь сделать вид, что ничего не произошло. Работали молча, только дыхание Стаса становилось все тяжелее, а сердце колотилось так сильно, что Кира чувствовала это, прижимаясь к груди партнера руками.

— Стас, тебе плохо?

— Заткнись, — процедил он сквозь сжатые зубы, и лицо его искривилось в страдальческой гримасе. — У тебя деньги есть?

— Что?

— «Что, что»! Деньги, говорю, есть у тебя? Мне срочно надо… я отдам вечером…

Кира потрясенно молчала. Значит, Вадим оказался все-таки прав. Она прекрасно понимала, для чего партнеру нужны деньги, но верить в реальность происходящего не хотела. Денег было не жаль — но ведь это только начало, стоит уступить ему хоть раз — и все, он будет постоянно прибегать к ее услугам… А ведь и кошелек тоже он мог взять… Понимая, что сейчас не самый удачный момент для выяснения отношений, Кира все же спросила:

— А разве то, что было в моем кошельке, ты уже потратил?

Стас дернулся, глаза на мгновенье стали затравленными, но он быстро взял себя в руки и обиженно проговорил:

— Не стыдно, а? Столько лет вместе — и ты меня обвиняешь в том, что я у тебя кошелек стянул?

— Ну, не стянул так не стянул, — вздохнула Кира, без труда догадавшись, что это тоже вранье.

— Ну, Кир… — сменил тон Стас. — Кирюш… ты займешь мне денег до вечера, а? Я заработаю и верну. — Он сел рядом с ней на паркет, погладил по руке. — Кир… мы ж всегда хорошо ладили, а?

— Стасик, мне не жаль денег — я могу все тебе отдать… дело в другом… ведь ты же умрешь от этого…

Он неожиданно обнял ее за талию, спрятал лицо в складках черной тренировочной блузки:

— Кир… я брошу, правда! Вот увидишь… брошу — завтра… а сегодня мне надо, понимаешь? Ломает меня…

Кирино сердце защемило от жалости, она гладила длинные светлые волосы Стаса и бормотала что-то, капая слезами себе на руки и ему на макушку.

— Ведь можно же лечиться… сейчас все лечат…

— Да… я буду, Кирюш… вот завтра и пойду. А сейчас… — Он поднял голову и просительно посмотрел ей в глаза.

Кира понимала, что не должна этого делать, не должна давать ему денег, но и отказать тоже не могла…

Разумеется, завтра Стас никуда не пошел, и послезавтра, и через месяц… Все продолжалось вплоть до того яркого июльского дня, когда Стас шагнул с перил вниз… Кира знала причину — буквально за неделю до случившегося он признался ей, что должен крупную сумму денег одному торговцу героином, а отдавать ему нечем. В последнее время Стас приторговывал в ночном клубе, и за это ему иногда перепадало кое-что, однако в этот раз его кинули, и не кто-нибудь, а Веник, дружок Веник, посадивший его на героин. Тот сказал, что нашел оптовика, которому можно сдать всю партию сразу, однако оптовик обманул их и заплатил фальшивыми долларами. Веник куда-то пропал, и ему, Стасу, тоже не поздоровится. А теперь вот, значит, и Кире тоже…

Она проснулась от резкого стука и решила, что это хозяйка, которой явно уже кто-то позвонил и сообщил о гибели жильца. Надев халат, девушка подошла к входной двери и, накинув цепочку, приоткрыла. В тот же момент ее словно волной отнесло в расположенную прямо напротив входа кухоньку. Кира упала на пол, больно ударившись локтем о ножку стола, а в квартиру ввалились двое незнакомых мужчин. Один из них аккуратно закрыл дверь, на которой болтались обрывки цепочки, а второй шагнул к Кире, поднял ее на ноги и толкнул на табуретку.

— Здрасьте, дама, — проговорил он, усаживаясь напротив. — А где Стасик?

— Вы кто? — шепотом спросила она, машинально закрывая воротником халата горло.

Сидящий напротив мужик усмехнулся, продемонстрировав металлические зубы, а второй, загородивший собой вход в кухню, фыркнул и выматерился.

— Погодь, Бахча, не шуми, — скривился железнозубый. — Видишь — обалдела телка. Я еще раз спрашиваю — Стасик-то где?

— Он… его… его нет… больше… — пролепетала испуганная насмерть Кира, и лицо железнозубого выразило удивление:

— Не понял… что значит — нет больше?

— Он… он вчера… с балкона… — И она расплакалась, забыв, что находится одна в квартире с двумя явно не дружелюбными незнакомцами.

— Погодь, не реви, — пробасил тот, которого назвали Бахча. — Толком говори, что случилось.

Сбиваясь и захлебываясь слезами, Кира рассказала о том, что произошло вчера. В кухне стало тихо, только часы над холодильником тикали, мерно отсчитывая секунды.

— Да-а, ситуация… — протянул железнозубый. — И что теперь делать? Как я хозяину скажу, что должник его того… ласты склеил? А ты кто ему будешь-то? Жена?

— Н-нет… я… мы… я его партнерша… по танцам… бальным… — пробормотала Кира, всхлипывая, и мужик хмыкнул:

— Танцоры, значит? Ну-ну… Только это… слышь чего, дама… мне ваши страсти-то по барабану. А бабки хозяин требует вернуть.

— Но я же не брала…

— А это уже твои подробности. Стасик твой взял. Да еще и кинуть нас хотел — героин где-то притырил, денег не отдал и кента своего подставил. А это вообще уже западло, дама. И у тебя теперь два выхода — либо вернуть нам героин, либо отдать за него деньги.

— Какой… какой героин? — в испуге отшатнулась Кира, больно стукнувшись головой о стоявший за спиной холодильник.

— Ты че — совсем тупая или прикидываешься? — зло спросил Бахча. — Героин, который твой Стасик взял на реализацию!

— Не лезь, я сказал! — повторил железнозубый, нетерпеливо махнув в его сторону рукой, но Бахча не отреагировал, продолжая напирать на Киру:

— Ишь, строит тут из себя овцу! Хорош с ней базарить, Дантист! Не видишь, она время тянет, прикидывает, как соскочить!

— Я же тебе сказал — захлопни поддувало! — рявкнул потерявший терпение Дантист и ударил по столу кулаком.

Кира вздрогнула, а со стола упала сахарница, раскололась на две части, засыпав белыми кристаллами зеленоватый линолеум. Бахча замолк, но по-прежнему зло поглядывал в сторону сжавшейся на табуретке девушки. Дантист о чем-то думал, рассматривая осколки посудины и рассыпавшийся вокруг сахар. Тишина в кухне становилась давящей, разрывающей виски, Кира чувствовала, как от сковавшего страха ее сердце начинает биться все реже. Такого противного ощущения она никогда прежде не испытывала. Наконец Дантист принял какое-то решение, разгладил ладонью собравшуюся клеенчатую скатерть и проговорил, глядя на девушку:

— М-да, ситуация… Значит, так порешим пока. Даю тебе три дня, подумай хорошенько, может, чего и вспомнишь. Я не верю, что твой Стасик скрыл от тебя такие бабки. Ты глаза-то на меня не выкатывай, не люблю я этого. Так вот — сроку три дня, вот моя визитка, позвонишь. Ну, насчет ментов не предупреждаю, думаю, что это лишнее, ты, похоже, девочка неглупая.

Он порылся в кармане светлых брюк и бросил на стол маленькую карточку. Кира не отреагировала, оглушенная неожиданно свалившейся информацией, а посетители покинули квартиру, аккуратно прикрыв за собой входную дверь.

Сколько времени она провела в кухне в оцепенении, Кира не знала, очнулась от звонка мобильного телефона. Это оказался Вадим. Сегодня у них назначена была тренировка, девушка совершенно забыла о ней, а надо было позвонить и отменить занятия.

— Киринка, привет! — голос Вадима звучал радостно, и это показалось Кире неуместным, но она себя одернула — ведь он же не знает о том, что случилось со Стасом.

— Здравствуй, Вадим.

— За тобой заехать? Мы выезжаем через час, можем тебя подхватить.

— Вадим, я хотела извиниться… я… у меня… — забормотала Кира и расплакалась.

— Что случилось? — сразу насторожился он. — Кирюша, не плачь, говори толком!

Толком сказать она не могла, рыдания душили, и Кира отключила телефон, упала прямо на пол, засыпанный сахаром. Только сейчас до нее, наконец, дошло, что она осталась совершенно одна, да еще и с такими проблемами. Как бы то ни было, они со Стасом стали почти родными людьми за долгий срок работы в паре, делились всем, вместе радовались, вместе огорчались, и вот теперь Стаса нет, а она есть. «А лучше бы, чтобы и меня не было, — отрешенно думала Кира, перестав рыдать. — Так проще — раз, и все, и нет никаких Дантистов, никакого героина… ничего вообще нет… ничего… Это ведь я виновата, наверное. Я слишком мало разговаривала со Стасом, слишком мало интересовалась, чем и как он живет. Мы превратились просто в соседей по квартире… Господи, как же я могла?…»

— А чего это у тебя дверь открыта? — вдруг раздался голос Вадима, и Кира вздрогнула всем телом, очнулась и села на полу, глядя на то, как два охранника вносят в квартиру коляску с ее партнером.

В маленькой прихожей сразу стало тесно, Вадим нетерпеливо махнул рукой, и охранники прошли в комнату Киры, а он сам подъехал к кухне и удивленно уставился на сидящую на полу девушку.

— Ты чего это в сахаре валяешься? Новую маску для тела изобрела? А Стас где? Спит, поди?

Кира молчала. Рассказывать о гибели Стаса во второй раз за утро было невмоготу. Но Вадим был единственным, с кем она могла поговорить о своей проблеме. Конечно, этот красивый, душевный, но, к сожалению, совершенно беспомощный парень ничем не мог ей помочь — разве что выслушать и посочувствовать… А это сейчас было как раз то, что нужно.

Однако Кира ошиблась… Когда, сев рядом с коляской Вадима на пол и положив подбородок на его колено, она принялась рассказывать о том, что случилось, парень неожиданно напрягся, вцепился пальцами в ободья колес и помрачнел. Когда же Кира замолчала, нервно облизнув пересохшие губы, Вадим вдруг решительно встряхнул ее за плечо и приказал:

— Забери свои вещи — все, что есть, — и идем отсюда, — и, видя, что Кира продолжает сидеть на полу, крикнул: — Слава, Серега, помогите девушке собраться! Она с нами едет.

Кира не могла поверить своим ушам, что значит — едет с ними? Куда? Зачем?

Охранники Вадима меж тем молча и быстро сбрасывали в чемодан и большую клеенчатую сумку-»китайку» вещи из старого шифоньера.

— Вадим…

— Все, молчи! — велел он, крепко держа ее за руку. — Нельзя тебе тут оставаться, это опасно, как ты не понимаешь? Те, кому Стас был должен деньги, не остановятся — им все равно, что ты ни при чем. А я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Переодевайся, не в халате же ехать.

Она подчинилась, как во сне взяла со стула джинсы и яркую лимонную майку с эмблемой танцевальной фирмы, прошла в ванную и переоделась. Когда она вышла, все было собрано и упаковано, даже ее косметика.

Кира оглядела вмиг опустевшую комнату, прихватила со столика у зеркала хрустальную балеринку, подаренную когда-то Вадимом. Сам он курил у окна, рассеянно глядя на улицу. Охранники уже унесли вещи вниз, вернулись и привычно подняли инвалидную коляску. Кира последовала за ними, закрыла дверь и подумала, что нужно как-то сообщить хозяйке о своем отъезде. Вадим словно ее услышал:

— Отдай ключи соседке. Ты ведь ничего не должна за квартиру?

— Мы платили за полгода вперед…

— Ну, вот и отлично. Отдай ключ, и идем.

Не понимая, почему это делает, Кира подчинилась и позвонила в ближайшую дверь. Соседка только хмыкнула, сунула ключ в карман застиранного халата и пристально оглядела Вадима в инвалидном кресле и стоявших рядом охранников. На лице ее отразилось любопытство, но ничего сказать она так и не осмелилась.

Нестерпимый зной окутал Киру сразу же, как только она вышла из подъезда вслед за охранниками, аккуратно опустившими кресло с Вадимом на асфальт. Чуть правее от места, где сейчас стояла инвалидная коляска, вчера лежал Стас… Ночью шел дождь, и темного пятна на асфальте уже не было — все следы смыла вода. Если бы так же просто, как след крови, можно было смыть то, что творилось в душе Киры…

Вадим осторожно взял ее за руку, и девушка вздрогнула.

— Киринка… я понимаю, но… уже ведь ничего не исправишь. А Стас рано или поздно все равно бы закончил чем-то вроде этого… Может, ему еще повезло — что быстро и сразу, а не в мучениях.

Кира смахнула с ресниц слезы, заморгала часто-часто, чтобы не расплакаться. Вадим ободряюще погладил ее руку, сжал ее, потом оттолкнулся свободной рукой и покатился к машине, увлекая за собой и Киру.

— Вадик… а куда ты везешь меня? — спросила она уже в машине, и Вадим усмехнулся:

— К себе — куда же еще.

— Ты… да ты что?! Я не могу!

— Можешь. Куда ты пойдешь, а? Новую квартиру искать? Зачем? Мы с отцом живем вдвоем, дом огромный, места хватит. И прекрати сомневаться.

Вопрос о том, где же мать Вадима, уже давно волновал Киру, но спросить она так и не решалась, не было подходящего случая. Сейчас же она почувствовала, что может поинтересоваться.

— Вадик… а… почему вы живете вдвоем?

Молодой человек помолчал, глядя в окно на пробегавшие мимо машины, вздохнул, потер переносицу и сказал:

— Потому что мама погибла шесть лет назад. И погибла из-за… — он запнулся на мгновенье, но потом вдруг словно решил для себя что-то и продолжил: — А-а, все равно узнаешь. Она погибла из-за отца. И я из-за него — такой.

— Как… как — из-за него? — выдохнула Кира, схватившись непроизвольно за ногу Вадима и ощутив под рукой пустую брючину.

— А вот так, Киринка… Батя-то мой в прошлом был очень непростой товарищ… Ну а на каждого непростого находится кто-то более сложный. Слышала — «против лома нет приема — если нет другого лома»? Ну, вот — и против папашки моего другой нашелся.

— Я не понимаю…

— Да что тут понимать — перешел отец дорожку одному очень крутому дяде. Делиться не захотел. У дяди было другое мнение. Ну, вот и решил он одним махом все разрулить. Нанял человечка, тот сел в засаду на дороге из поселка. Да только в тот день на папиной машине мы с мамой в город на тренировку поехали… маму сразу насмерть… а мне обе ноги оторвало и колени раздробило так, что пришлось выше ампутировать. Вот и все. Деньги папаша отдал — да что толку? Маму не вернешь… и я… — Вадим скривился, тяжело вздохнул и добавил: — Я как раз к турниру готовился в Европе…

— Вадик… прости…

— Да брось — шесть лет прошло, я уже привык. А тогда… ты бы знала, что со мной было, когда я от наркоза очнулся и ног не увидел… веришь — два раза с подоконника снимали, я на руках доползал… Потом отец догадался охрану приставить…

Он замолчал, отвернулся, как будто хотел спрятать от Киры неожиданно вырвавшиеся наружу чувства. Она не привыкла видеть Вадима не только таким подавленным — даже просто грустным, без обычной открытой улыбки. В очередной раз Кира поразилась его силе воли и твердому характеру — суметь не погрузиться в свое несчастье, не плыть по течению, жалуясь на судьбу, а карабкаться, идти вперед, пусть даже не на ногах, а вот так — в кресле. Он ухитрялся еще и ее поддерживать в трудные моменты — например, как сейчас, взял и все решил за нее.

— Вадик…

— Помолчи пару минут, Киринка… пожалуйста…

Она замолчала, даже отодвинулась к дверце, чтобы не мешать ему, не вторгаться больше в душу — и так вон что натворила, сама не ожидала…

Кира задумчиво смотрела в окно на убегающие деревья и думала. Она не понимала, зачем и куда едет. Чужой дом, чужие люди… что ждет ее там? Она побаивалась отца Вадима, за все время, что они занимались танцами, Кира общалась с ним всего несколько раз, и теперь возникнуть вот так, на пороге дома с сумками и кучей проблем… «А может, плюнуть на эту Москву и уехать домой? Работу можно найти и там, в родном клубе меня возьмут, а что? Я добилась высокого уровня, опять же — участие во многих международных конкурсах, занятия у хороших педагогов… В самом деле — разве только и свету, что в столице?»

Решение созрело, но теперь Киру мучил другой вопрос — как сказать о нем Вадиму. За эти годы она искренне привязалась к своему необычному партнеру, относилась к нему с симпатией и уважением, ценила его заботу, и теперь ей очень не хотелось его обижать. Но как, как жить в чужом доме, в качестве кого? Персональный тренер? Ха-ха…

— Вадик… Вадик, пожалуйста, вели остановить машину, мне нужно серьезно с тобой поговорить, — набравшись решительности, попросила она, коснувшись руки Вадима.

Тот удивленно вздернул брови:

— Что случилось?

Но Кира твердила как заведенная:

— Вадик, пожалуйста, я прошу тебя — выслушай меня.

— Хорошо, — сдался Вадим, не вполне понимая, что происходит. — Саша, останови машину. И погуляйте пять минут.

Машина замерла на обочине, охранники и водитель вышли, а Вадим, развернувшись к Кире, вопросительно посмотрел ей в глаза. От этого взгляда у Киры внутри что-то заныло — никогда прежде он не смотрел на нее так…

— Понимаешь, Вадим… я… словом, я решила ехать домой, — выпалила она.

— Не понял… Куда — домой?

— Домой. В свой город.

— Кира, погоди, я не понимаю… Что значит — ты решила? А я? Как же я?

— Что?

— Ты хочешь меня бросить? — в голосе Вадима послышалась какая-то новая интонация. Он нервно закусил губу, забарабанил пальцами по подголовнику переднего сиденья.

— Вадик, пойми… ну, что меня ждет дальше? Стаса нет… я осталась одна, что мне делать здесь, в чужом городе, без прописки, без партнера?

— А я? — повторил Вадим. — Разве я — не твой партнер?

— Вадик, это… это другое, понимаешь?

— Да. Отлично понимаю, — вдруг жестко ответил он. — Понимаю. Даже наркоман Стас, подставивший тебя, и тот для тебя больше значит.

— Вадик… — простонала Кира, хватаясь за голову. — Ну, как мне объяснить тебе? Как объяснить, что после всего, что я сейчас узнала, я просто не могу свалиться на голову твоему отцу со своими проблемами? Кто я ему? Зачем ему все это? Еще неизвестно, как вообще все закончится…

Вадим грустно улыбнулся, протянул руку и потрепал ее по волосам:

— Глупая ты, Киринка. Это ты ему никто. Пока. А мне…

— Вадик, не надо, — выдохнула она, поняв, какая фраза сейчас последует. Именно этих слов она и боялась, хотя прекрасно видела отношение к ней Вадима.

— Почему — не надо? Потому что я инвалид?

— Нет, что ты? Зачем ты? Дело не в этом… Просто…

— Просто — что? Почему ты бежишь от меня?

— Я не от тебя бегу… я бегу от проблем…

— От этих проблем ты не убежишь и не спрячешься. Они найдут тебя везде, даже в твоей Сибири, Кира. А папа может помочь. Сделаем так — мы сейчас все-таки доедем до дома и поговорим с отцом. Потом, если ты решишь уехать, я отвезу тебя на вокзал. Но поверь — лучше тебе остаться. И все, закончим этот разговор.

Открыв окно, Вадим окликнул охранников. Они быстро сели в машину, и та тронулась с места.

До самого дома они молчали. Кира боялась поднять глаза и сосредоточенно изучала коврик под ногами, Вадим смотрел в окно и о чем-то думал.

Разговор с Николаем Ивановичем оказался коротким, но эффективным. Тот подробно выспросил у девушки, как выглядели и что говорили приходившие к ней люди, помолчал пару минут и велел Кире идти наверх, в уже приготовленную для нее спальню.

— Из дома не выходи. Будь все время на глазах.

Кира молча кивнула и ушла, а Николай Иванович повернулся к сыну и чуть заметно усмехнулся:

— Что, Вадюха, вот она какая, любовь-то?

— Ты считаешь, что я не могу заинтересовать девушку?

— Отчего же? Можешь. И интересуешь, насколько я вижу — она ведь не за себя, она за то переживает, чтобы нам с тобой проблем не устроить, а это ценно в наше-то непростое время.

— Ты поможешь ей?

Николай Иванович помолчал, покрутил в руках трубку, которую уже несколько минут собирался раскурить, но так и не успел, потом вздохнул и проговорил:

— Чем я могу ей помочь? Наркотики, сынок… За это убивают.

— Но ведь не она брала эти наркотики! — возмутился Вадим.

— Дилеру все равно. Ему либо деньги, либо товар. А кто брал — неважно.

— Папа, что мне делать? Я не могу позволить ей уехать, не могу ее потерять — она слишком много для меня значит…

— Ну, самое простое — отдать деньги и забыть об этой истории.

— У нее нет таких денег.

— Я разве сказал — у нее? У меня. Я верну долг и решу эту проблему — но лишь потому, что не хочу потерять тебя. Только пообещай, что Кира не узнает.

— Папа… спасибо тебе, ты даже не представляешь… — Вадим слегка задохнулся, и отец снова усмехнулся:

— Да лишь бы ты был счастлив, Вадюха. Я и так… — Он смешался, отвернулся от сына, и тот понял, что пора убираться из кабинета, чтобы не ставить отца в неловкое положение и не бередить старую рану, оставшуюся после гибели матери.

Дождавшись, пока сын покинет кабинет и закроет за собой дверь, Николай Иванович набрал телефонный номер и сказал одну-единственную фразу:

— Дантист, от подружки танцора держаться подальше, это приказ.

Через неделю Кира впервые отправилась в клуб. Звонок Аллы Петровны озадачил ее. Руководительница предложила им с Вадимом участие в турнире по бальным танцам среди колясочников.

— Приезжай срочно, Кирочка, посмотри приглашение, и вместе подумаем, что сможем изменить в программе.

— Но я же должна еще с Вадимом обсудить…

— Потом-потом, — зачастила Алла. — Все потом, сейчас мне нужна ты.

Разговор в клубе был коротким, Аллу Петровну словно подменили. Она решительно заявила о том, что участие пары в подобном турнире очень престижно для клуба, мол, это только поднимет имидж коллектива и даст новый толчок для развития.

— Ты просто подумай, какая перспектива! — возбужденно тарахтела руководительница. — Это сразу привлечет к нам в клуб и детей, и, возможно, спонсоров.

«С волшебного слова «спонсоры» и надо было начать», — с неожиданной злостью подумала Кира. Спонсоры в бальных танцах на вес золота, да и вообще мало людей, готовых вложить свои кровные в чужих детей.

— Хорошо. Мы выступим, — ответила она вслух и встала. — Я могу идти?

— Да, конечно. И еще… Ты убрала бы кофр Стаса из раздевалки… Ребята расстраиваются…

Известие о самоубийстве Стахновского вызвало много пересудов в клубе, Алла Петровна не знала подробностей, а Кира молчала, и никто не решался выспрашивать у нее обстоятельства произошедшего. Но черный кофр с костюмами, по-прежнему висевший на крючке в раздевалке, заставлял всех танцоров постоянно думать о Стасе.

— Да, конечно, заберу.

Кира прошла в раздевалку, разложила кофр прямо на полу, чтобы застегнуть «молнию», и, коснувшись рукой рукава рубашки для «латины», расплакалась. Вещи Стаса снова вернули ее в то ясное солнечное утро, когда он исполнил свою последнюю румбу на перилах балкона.

— Стасик, что же ты наделал… ну разве же нельзя было жить без этого? Ведь все так удачно складывалось…

Поплакав всласть, Кира вытерла глаза салфеткой, найденной в кофре, машинально расправила фрак и белую рубашку, потянулась рукой к карману для обуви, чтобы застегнуть его, и вдруг с удивлением отметила, что набойка каблука у одного ботинка почему-то надорвана. «Странно… мы эти туфли купили вместе месяц назад, он в них даже толком потанцевать-то не успел».

Кира вытащила ботинки, перевернула их и обнаружила и на втором каблуке то же самое. Да и вес… легкие, на мягкой кожаной подошве туфли заметно оттянули руку. Она поддела ногтем набойку и обомлела. В каблуке что-то лежало. Полиэтиленовый пакетик, туго набитый чем-то и перемотанный синей изолентой. Во втором каблуке обнаружился еще один, похожий на первый как брат-близнец. Руки девушки задрожали, ботинки упали на пол, громко стукнув и заставив Киру вздрогнуть и оглянуться. К счастью, в зале гремела музыка — у Аллы работала пара. Переведя дух, Кира затолкала туфли обратно в карман, застегнула кофр и задумалась. «Что мне теперь делать с этой находкой? В милицию отнести? Меня же и обвинят…»

Выходило, что, кроме Вадима, поговорить об этом ей не с кем. Она набрала номер телефона, и голос Вадима прозвучал почти сразу:

— Что, Киринка? Тебя можно забирать?

— Вадик… если можешь, приезжай срочно… у меня тут такое… — зашептала она, прикрыв трубку ладонью. — Я очень боюсь, Вадик…

— Так, стоп! Сиди в клубе и не выходи, мы будем через десять минут, тут совсем недалеко.

Вадим с охранниками находился в реабилитационном центре, куда продолжал ездить по настоянию отца. Тот считал, что общение с психологом идет сыну на пользу, хотя сам Вадим уже давно не нуждался ни в чьих советах и помощи.

Минуты показались ей вечностью, Кира мерила шагами раздевалку и нервно покусывала костяшки пальцев. Когда в дверях показался охранник Саша, она едва сдержала радостный вопль.

— Готовы? Идемте, там Вадим в машине.

Саша забросил на плечо ремень кофра и протянул Кире руку. Так, за ручку, как первоклассники, они и дошли до машины. Вадим обеспокоенно заглянул Кире в лицо и тихо спросил:

— Что случилось? Ты бледная…

Кира обхватила его руками за шею и на ухо зашептала о своей находке. Вадим внимательно ее выслушал, потом прижал к себе и неожиданно поцеловал. Кира опешила:

— Вадик… ты что?!

— Ничего. Захотелось. И вообще — хватит уже прикидываться. Я ведь люблю тебя — неужели ты не видишь?

Кира молчала. Разумеется, она все видела. Видела давно… более того — сама она тоже часто ловила себя на мысли, что испытывает к Вадиму не совсем партнерские чувства. Ее не пугало его увечье — она просто не замечала порой, забывала о том, что у него нет ног — настолько полноценным человеком он был.

— Вижу… давно все вижу, Вадик…

— И? — требовательно спросил он, взяв ее за руки.

— И я…

Николай Иванович задумчиво рассматривал лежавшие перед ним на столе танцевальные туфли со вскрытыми каблуками. Он смотрел на них так долго и пристально, что у него в глазах стало двоиться. Внезапно он расхохотался.

— Это же надо… — вытирая заслезившиеся от смеха глаза, пробормотал он. — Как все просто оказалось… Пацан не дурак, ох не дурак… Обвел всех вокруг пальца. Даже жалко, что он погиб, — закурив трубку, Николай Иванович потянулся к телефону. — Алло, Дантист? Ну привезут тебе сейчас мои парни твой товар. Да, тот самый. Девчонка нашла. И дорогу к моему дому забудь, не хочу, чтобы она тебя здесь видела. Все, до связи.

Эпилог

Кира и Вадим успешно выступили в конкурсе по бальным танцам для инвалидов-колясочников, заняв третье место. Их румба имела оглушительный успех у зрителей. Кира исполнила ту самую «дорожку», которая оборвала жизнь Стаса, — это было ее прощание с партнером.

Через два месяца они с Вадимом поженились. А через год Николай Иванович был арестован по обвинению в организации преступной группы и торговле наркотиками. Своего внука он увидит не скоро.

Евгения Михайлова

Болотный газ

Огромный дом, похожий на белый неуклюжий корабль, построили на бывшем болоте. Раньше там стоял пятиэтажный дом. Он постоянно подмокал со всех сторон. Потом его снесли и построили это чудовище. Новоселы обживали его озабоченно и весело. Вкладывали большие деньги в ремонт квартир, обставляли, приглашали друг друга в гости на смотрины. А потом сырая весна перешла в мокрое лето. И возникло то, что отравило существование всему дому.

Запах. Отвратительный, больной, мертвый и тревожный запах — смесь метана с углекислым газом. Этот запах вызывал у людей приступы тошноты и удушья, головную боль и бессонницу. Он стал причиной угнетенности, депрессии, вялости взрослых, утомляемости детей. И такая беда: почти ни у кого в доме не было другого жилья. Кого-то переселили из пятиэтажек. Многие для того, чтобы купить тут квартиру, продали все, включая дачи и машины. Жизнь такого количества людей застыла. Свелась к созданию жалоб, сидению в очередях на прием к чиновникам, звонкам и походам в аптеки. Все чаще у подъездов появлялись машины «Скорой помощи».

После бесконечных проверяющих, комиссий, экспертов появлялись машины с рабочими «Мосводоканала». Они бурили, открывали канализационные люки, откачивали, промывали. У страшного запаха появился круглосуточный звуковой фон.

Независимые эксперты, которых привозили жильцы, задавали массу вопросов, смотрели карты, схемы канализационных труб этого дома и многозначительно изрекали:

— Надо бы здание разбирать. Без этого все усилия бесполезны. На таком грунте нужна совсем другая система канализации.

Они охотно рассказывали, как должно было быть, к месту и нет употребляли слово «колено», и после встречи с ними «Скорых» у подъездов становилось еще больше. Всем было понятно, что «разбирать» дом и тем более собирать вновь никто не будет.

Анна, собственница однокомнатной квартиры на седьмом этаже, каждое утро с надеждой смотрела на небо. Она одна не писала жалобы, не читала ответы чиновников и не слушала заоблачные мечтания экспертов. Она верила в одно спасение — в солнце. Окрепнут солнечные лучи, высушат землю, обманут проснувшееся болото, и этот кошмар рассеется. По крайней мере, до следующей весны.

После недели беспросветных дождей и туч, сбившихся в тяжелый и плотный потолок, Аня поймала долгожданный и робкий лучик. Он сначала коснулся ее золотистой радужки, потом погладил прядь коротких волос. Аня облегченно вздохнула, она сразу вспомнила, каким счастьем для нее было солнце. А тут весна и начало лета — все без него. Потому так тяжело и ей, и всем. Но сейчас все наладится.

Аня даже улыбнулась. Ее круглое лицо с маленьким ртом, аккуратным носиком и ясным карим взглядом не стало бледным и больным, как у многих жильцов злополучного дома, за дни болотной оккупации. Аня просто ничего такого не могла себе позволить. Ни апатии, ни болезненного бездействия, ни нарушенного режима питания. Аня была главной — и дома, и на работе. Это не профессия, не обязанность. Это призвание Ани — матери-одиночки и медсестры хирургического отделения районной больницы не для вип-персон, а просто для людей. Бедных и часто одиноких людей.

— Ань, — окликнула ее соседка Варвара из соседнего подъезда. — Опять ловишь солнечных зайчиков с неба?

— Уже поймала, — улыбнулась Аня. — Вот увидишь — все будет хорошо. Как вы себя чувствуете?

— Я нормально. Игорь неважно. Не может он выносить эту вонь. Я уже пыталась брызгать освежителями, он говорит, еще хуже стало. Не ест ничего, почти не спит, стал худым, нервным. У него такое обоняние, мог бы нюхачом в парфюмерии работать, а тут такое…

— Игорь только дома не ест? — спросила Аня автоматически, как спрашивают врачи на осмотрах.

— Говорит, что и на работе в столовой тоже не может. Его преследует этот запах везде. Даже от рекламы еды тошнит.

— Надо созвониться, — сказала Аня. — Я спрошу у наших врачей, что можно сделать. Побежала, опаздываю.

Она бежала к автобусной остановке и думала о Варваре и ее сыне Игоре. Какие разные они люди! Он такой чуткий, впечатлительный, глубокий, довольно замкнутый. После архитектурного института его сразу взяла на работу частная фирма. Игорь у них проектирует совершенно необычные дома. Небольшие и недорогие, с четкой, логичной и удивительно разумной планировкой. Они отличаются от лучших европейских образцов тем, что приспособлены к суровым российским условиям — и к холодам, и к ливням, и к жаре. Варвара давала соседям смотреть наброски сына. Ане они показались чудесными картинами. Такой талантливый парень. Жаль, что нашим градостроителям не нужны такие проекты. Никто не собирается вкладывать деньги в удобства для людей. Главное сейчас другое: строить как можно дешевле и запихнуть на каждый квадратный метр как можно больше народу. Так что у таланта Игоря нет денежного выражения. Маленькая зарплата и призы на выставках проектов. Наверное, это тоже не способствует хорошему настроению и здоровью. Его мать — обычная, простая и не очень образованная женщина. Варвара — плотная, розовощекая, активная и коммуникабельная, — зарабатывала любым способом, какой подворачивался. Она параллельно была компаньонкой пожилого состоятельного господина (этого человека назвать стариком или соседом никто не решался), возила чьих-то детей на секции и в бассейны, ходила убирать в богатые дома и даже делала одна косметический ремонт. Соседи сплетничали о том, что Варя дает деньги в долг под приличные проценты. А сама Варя не скрывала, что знакомится с мужчинами по интернету, и речь в ее объявлениях о платных услугах.

«Цвет лица у Вари ни капельки не изменился», — подумала Аня, переступая порог своего отделения. На этом все мысли, которые не касались работы, она сразу закрыла, как папку «документы» в компьютере.

Поздним вечером Аня медленно шла от автобуса к дому. Только такое состояние она и называла усталостью: нет больше сил вздохнуть, кровь, кажется, уже не стучит в виски и запястья, а ноги по очереди прилипают к земле. Она бы сегодня уже и не вспомнила о разговоре с Варварой, если бы у лифта не встретила Игоря. Он ей приветливо кивнул, а в глазах его были боль, напряжение и, возможно, страх.

Ане казалось, что она еще никогда не встречала такой благородной внешности. Ясные, внимательные глаза на смуглом лице, шапка каштановых волос, небрежная элегантность высокой худой фигуры в дешевых джинсах и толстовке. От какого-то принца родила его Варвара, не иначе. Только сейчас на Аню взглянул то ли затравленный, то ли больной человек.

«Это беда», — испуганно подумала Аня.

— Как дела, Игорь? — спросила она почти весело. — Мы с тобой приплелись домой, как загнанные лошади. Устал?

— Да нет. Я почти ничего сегодня не делал. Просто… Запах ада. Все думаю: вот как это бывает. Кара и все такое прочее. Шутка.

Аня вошла в квартиру. Яркая курточка дочки Маши висела на вешалке. Ее резиновые сапожки с мордочками котят аккуратно стояли на коврике, Маша всегда их моет, возвращаясь домой. И ничем чужим в квартире больше не пахло. Только теплом, только детством, только разогретым ужином. Маша все умеет в свои десять лет. Она такая золотая, все понимающая, всех любящая, маленькая взрослая женщина. Это так. Аня скажет, как медик. Девочка или сразу родилась настоящей женщиной, носительницей порядка и гармонии, или никогда ею не станет.

И сразу сила влилась в руки-ноги Ани, с глаз рассеялся морок дневных, часто скорбных, всегда тяжелых дел. Аня вернулась к отдыху и любви.

Поздно ночью, когда все домашние дела были сделаны, а Машенька крепко спала, Аня вдруг вспомнила лицо Игоря, его обреченные слова. А ведь все в доме, кого Аня знает, пережили отравление болотным газом, все справились. Значит, тут есть особая причина. Засыпая, Аня вспоминала статьи о генетических заболеваниях, скрытых до поры. Варвара о чем-то не рассказывала? Может, и сама не в курсе. Эта тетка живет собой и для себя. И есть заметная дистанция между нею и сыном. Не очень они похожи на родных людей.

Болото вокруг дома подсохло за неделю солнечных дней. Победно пошла в рост ярко-зеленая трава. Начались школьные каникулы, и дом опустел. Люди уезжали к морю, в деревню. Аня металась, собирая Машу в детский оздоровительный санаторий на Клязьме. У них нет родственников, практически нет друзей, ведь для друзей нужно время, которое у Ани всегда в минусе. Зато есть надежные люди, которые ценят Аню за смелость, стойкость, безграничный оптимизм. Это коллеги-врачи, бывшие пациенты. Они и помогают устраивать Машу в лучшие санатории для детей. У Ани лето, пора отпусков, — самое рабочее время.

На Игоря она налетела, когда бежала вечером от метро. Он стоял у ограды дома, сгорбившись, прижав носовой платок к лицу, и чихал.

— Простудился или грипп? — спросила Аня.

Она собиралась сразу назвать самые верные и последние препараты. Но Игорь поднял лицо, платок остался в его ладони. Он был в пятнах ярко-красной крови.

— Ни то ни другое, — ответил он Ане. — Просто аллергия. Это бывает постоянно. И поганая свертываемость крови. Сейчас прошло.

— Понятно, — бодро сказала Аня. — Думаю, этому тоже можно помочь. Я почитаю, посоветуюсь. В такой обильной потере крови ничего хорошего. Как у тебя заживают ранки, порезы?

— Не заживают, — улыбнулся Игорь. — Так долго не заживают, что стараюсь не калечить себя.

— Ты что-то принимаешь?

— Да, мать приносит всякую ерунду. У нее знакомые врачи. Мне некогда к ним ходить. Глотаю.

— Помогает?

— Черт его знает. Может, без них было бы хуже. Все дело в этом проклятом доме. Он не для жизни. Это консервная банка с отравленным воздухом.

— У тебя богатое воображение, — ответила Аня. — Все поправимо. Я проветрила квартиру: устроила там сквозняки на целый день, все вымыла — от пола до потолка. Зажгла свечи с запахом экзотических фруктов и напекла пирогов с яблоками. Знаешь, как здорово теперь дома пахнет! Заходи завтра к нам. Я утром Машеньку отвожу в санаторий, мне дали целый свободный день. Вернусь после шести. Поговорим, попьем чаю. Знаешь, мне так трудно в первый вечер без дочки! Придешь?

— Конечно, — серьезно сказал Игорь и быстро пошел к дому.

Аня шла, наоборот, очень медленно. Ге-мо-фи-лия, — звучало по слогам в ее мозгу в такт шагам. Такое может быть? А почему нет? Потому что Варвара никогда по-настоящему не лечила сына? Так таких Варвар пруд пруди. Невежество, нет денег, не до того. Свою жизнь устраивает. Что может Аня в такой ситуации? Решать проблемы по мере поступления информации. Почему ей кажется, что это ее дело? А почему ей так кажется всякий раз, когда на койку в ее отделении ложится новый пациент?

Вечер прошел в глажке, составлении списка советов Маше на все случаи жизни, в раскладывании дорожных блюд по судкам. Потом надо было помочь Машеньке вымыться до блеска, расчесать ее волосы и шептать ей слова нежности и любви до крепкого сладкого сна. Лишь после этого Аня подумала об Игоре, вспомнила его высокий, напряженный, умный лоб, страдальческие глаза в траурной кайме черных ресниц, цвет его крови на белом платке. Да, принц, и болезнь у него, возможно, королевская. Аня видит его, лежащего без сна, в отвращении к воздуху-убийце, в одиночестве через стенку от толстокожей Варвары, и сердце ее колотится, как у свидетеля чьей-то гибели. У зрителя, который не шевельнул пальцем, чтобы это предотвратить. И что-то еще. Такую жалость до этого она испытывала лишь к одному человеку. К Маше, когда той было больно.

На следующий день она была дома ровно в шесть. Поставила в холодильник бутылку хорошего «Кагора», купленного по дороге. Это целебное вино поможет Игорю избавиться от чувства угнетенности хотя бы на время. Остальное зависит от нее. Аня продумала в деталях, как создать в квартире уютную обстановку. Прежде всего, она вновь вымыла все от пола до потолка, поменяла наволочки, полотенца, открыла настежь все окна: весенний ветер раздул ее светлые шторы, как паруса. Аня — гений изобретательности. У нее в шкафчиках хранятся прелестные и оригинальные пустячки, грошовые, но которые все принимают за уникальные изделия ручной работы. Яркий старинный сундучок оказывается хлебницей, серьезная толстая корова с нежным взглядом волооких глаз, — масленкой. Кухонные полотенца — это галерея чудесных картинок. Под ногами коврики причудливых форм и расцветок, на стульях подушки — розы, сердца, бабочки и медузы. Может, кому-то покажется это безвкусным, но никто не станет спорить с тем, что маленькая квартирка радостно приветствует всех, кто сюда входит. Она рассказывает о хозяйках, которые очень любят друг друга и хотят поделиться своей любовью со всеми.

— Как здорово, — сказал Игорь с улыбкой, осмотревшись. — Как в детском саду из кино.

— Тебе кажется, что у нас смешно? — спросила Аня.

— Мне кажется, что у вас, как в очень доброй сказке для малышей. Не обижайтесь. Я объясню. Вы — необычный человек, Аня. Обаятельная женщина со стальным стержнем. Такое от вас впечатление. И только здесь, у вас дома, я понимаю, в чем суть вашей силы и стойкости. В сортировке жизни. Это за кадром, это в уме, это за стенкой. А это для себя и своих — яркий кусочек смешных и нереально простых радостей. Не знаю, как и где вы все это находите, но это ансамбль. Как архитектор вам скажу.

— Ох ты боже мой! Такого комплимента в жизни не слышала. Иди мой руки, проходи на кухню. Надеюсь, ты не обедал?

— Я давно не обедаю.

Какой странный вечер провели они оба. Анна старше Игоря на пять лет. Она более опытная и несравненно более умелая в деле выживания. Она социально и профессионально востребована, привыкла к ответственности за других. Игорь — одиночка, вне толпы, над другими, без других, даже самых близких. Вместо долга у него — вдохновение, вместо ответственности — стерильная совесть, отвращение к грязи во всех отношениях. Между ними пропасть. Только один из этих людей думает, что надо не просто жить, но и делать это хорошо. Второй сомневается, что в этом занятии вообще есть смысл. И потому этот мужчина старше этой женщины — на годы отпущенной человеку безмятежности, на пропущенную отчаянно счастливую молодость, на весь запас веры в будущее, которая тает в нем, как шагреневая кожа.

Игорь смотрит с недоверчивым удивлением на лицо с нежными чертами, с глазами, в которых ни злобы, ни тоски, ни тайны, ни лжи. Только золотистое озеро тепла и добра. Анна старается не разглядывать его откровенно. Она боится взглядом или словом задеть, ранить этого странного, чудесного парня, который несет в себе какую-то огромную тяжесть, какое-то несчастье, вряд ли кому-то понятное. И оба знают только одно: им хорошо здесь и сейчас.

Аня задала Игорю все вопросы, которые хотела. Для точности попросила его написать на бумаге названия лекарств, принесенных Варварой. Посмотрела список. Ничем не выдала своих чувств. Только уточнила:

— А для чего это? Как мамины врачи объясняют?

— Для поддержания иммунитета, сердечной мышцы и все такое.

Игорь посидел после ужина ровно такое время, которое было уместно для самого требовательного этикета. Он прекрасно слушал, говорил немного, но каждая фраза была не случайной, каждая мысль удивляла Аню. Такое странное чувство: одно дело, когда оригинальные точные мысли читаешь в книге или слышишь от героя фильма, совсем другое — это говорит сосед по дому, сын недалекой Варвары.

— Ты не будешь против, если я зайду к твоей матери? Хочу уточнить кое-что насчет лекарств и мнений ее врачей: от чего и для чего они это выписывали. Я так понимаю, тебя мне на обследование сейчас не уговорить, если у меня получится его организовать?

— Правильно понимаете. Не могу на эту ерунду тратить время и силы. И я, конечно, не против никакой вашей инициативы. Скажу больше: я польщен, Анна. Надеюсь, это не жалость к убогому, а человеческое участие.

— Ты первый раз сфальшивил, — резко ответила Аня. — Ты не считаешь себя убогим и знаешь, что таким тебя не считаю я.

— Извините, просто напросился на комплимент. Я их терпеть не могу, сам не знаю, почему так захотелось, чтобы по головке погладили. Дело в этой корове, которая смотрит на меня нежными глазами. И в бабочке, на которой я так уютно сижу.

— Я поглажу. — Аня протянула руку к его каштановой волне. — Роскошная у тебя копна волос. А у нас с Машкой по три пера на голове. Одно название — дамы. Ты вообще роскошный парень. В этом все дело. А ты думал, я мать Тереза?

— Меня устраивает такая версия, — строго кивнул Игорь и встал. — Буду рад, если еще позовете. Я у вас даже забыл, в каком доме мы находимся.

В прихожей Аня взяла его руку и внимательно посмотрела на линии ладони.

— Ищете линию жизни? — спросил Игорь.

— Нет, я этим не увлекаюсь. Просто думаю о том, какая сильная, крупная ладонь и какая она открытая. Даже если сожмешь в кулак, она останется открытой.

— Я понял, о чем вы. Ничего, если я буду говорить вам «ты»?

— Конечно, давно пора, — ответила Аня и поспешила захлопнуть за ним дверь.

То, что обжигало сейчас ей глаза, грозило вылиться банальными бабскими слезами. Игорь подумал бы, что это жалость, а это не то. Восхищение, что ли. И предчувствие роковой беды.

В свой следующий свободный день Аня звонила знакомым, ездила в разные места. Какую-то базовую информацию собрала. В такой работе было что-то очень увлекательное. Диагноз удаленного объекта без его ведома. Психологический рисунок чужой беды. Да, наверное, работа медика и должна иметь больше сходства с расследованиями криминалистов. Было бы больше толку и чище результат. Только где бедным медикам взять на это время и силы? На каждого огромная очередь в коридоре и кроха урезанного бюджета.

Аня — не врач, она просто умелая и старательная медсестра. Не первый раз в жизни ей охотно помогают по-настоящему сильные врачи, другие профессионалы, бывшие пациенты, считая это личной просьбой. Так оно и есть. Аня не злоупотребляет хорошим к себе отношением. Ее личные дела — это чаще всего чей-то край. Люди, за которых она просила, вдруг становились не чужими. Но никогда не было ничего подобного. Никогда Аня не испытывала такого жгучего, почти безумного желания — рассмотреть чужую судьбу под лупой, взвесить все опасности и надежды, получить вердикт высшего консилиума, — и убить метастазы этой судьбы. Кто знает, почему ей это кажется таким необходимым. Это пока неважно. Подумает потом. Сейчас нельзя упускать ни одного шанса и ни одной детали.

Во второй половине дня Аня, занимаясь домашними делами, постоянно смотрела в окно. Игорь еще долго пробудет на работе. А Варвара вот идет от метро домой. Аня подождала полчаса, затем позвонила соседке.

— Варя, нельзя к тебе сейчас зайти? Хочется поговорить.

— Давай! — с энтузиазмом воскликнула Варвара. — Вот не поверишь, как раз о тебе думала. Хотела одну вещь спросить.

Квартира Варвары и Игоря была беспорядочно заставлена случайными вещами. Как будто они переехали сюда не год назад, а на прошлой неделе. Аня прошла за Варварой на кухню, глубоко вдыхая, дегустируя воздух квартиры. Игорь здесь не может ни есть, ни спать. Другие соседи вроде перестали жаловаться. Пахло затхлостью старых вещей, которые, конечно, не нужно было тащить на новое место. Пылью: Варвара не любит убирать. Какой-то не очень хорошей едой. Пробивается запах сырости, плесени: это у многих. Плесень ползет по стенам. Аня слышала, что люди массово судятся с застройщиком и «Жилищником». Проблемы, но главное уже ушло. Запаха болотного газа Аня не чувствует.

Варвара поставила на стол тарелки с нарезанным сыром и колбасой. Затем достала из холодильника высокий графин с крышкой и весело подмигнула Ане:

— Это самогон. Чистейший, на всем самом лучшем. Подруга сама варит только для своих.

Аня хотела было отказаться, но неожиданно для себя улыбнулась и кивнула Варе с таким же заговорщицким видом:

— А почему нет.

Аня никогда не дружила с Варварой. Давно и без труда поняла, что та человек — скупой и жесткий. С какой стати ей накрывать тут перед Аней поляну для разговора по душам? Но в том, что такой разговор должен состояться, сомнений уже не оставалось.

Варвара жадно осушила свой стакан, как будто в нем был нектар. Аня пригубила свой. С трудом проглотила кусочек пластмассового сыра. Она заговорила о школе, в которой учится ее Маша, раньше в этой школе учился Игорь. Варвара формально поддерживала воспоминания. Затем Аня вспомнила детский сад Маши, спросила, не ходил ли в него Игорь. Так они дошли и до родильных домов.

— Слушай, Варя, — спросила Аня. — Я тут недавно шла с Игорем от метро к дому, а у него кровь из носа хлынула. Он сказал: так бывает. У него вообще кровь плохо свертывается? Ты обсуждала это с врачами? Тебе в роддоме ничего не говорили?

— Ты тоже думаешь, что это гемофилия? — охотно откликнулась Варя. — Да, мне сразу что-то там наговорили. Вроде я носитель плохого гена, а он его унаследовал. Но форма для жизни не опасная. Вообще, мол, ничего страшного. Так у многих.

— И действительно с этим не было серьезных проблем?

Варвара налила и прикончила третий стаканчик самогона.

— Проблем, моя дорогая, у меня с ним до фига. Я об этом и хотела с тобой поговорить. Он ничего не переносит. И дело не только в том, что порезы не заживают и кровь плохо останавливается. Он чуть не помер от вони этого дурацкого дома, его тошнит, когда щи варю. Знаешь, что я тебе скажу? Для жизни его проблема, может, и не опасна, но жить с ней все равно нельзя. Другому человеку рядом с ним жить невозможно. Пишут, что гемофилия — царская болезнь. Не знаю, есть она у Игоря или нет, но это есть у него в характере. Отвращение ко всему.

— О чем ты? Игорь — такой талантливый парень. Его дело связано с красотой, удобством, радостью.

— А все остальное для него связано с грязью, — авторитетно заявила Варвара. — Я в том числе.

— Что говорят врачи?

— Он не хочет идти в больницу. Я советовалась со знакомыми, мне выписывают для него лекарства.

— От чего?

— Для сердца, для иммунитета, точно не знаю, но лекарства хорошие.

— Можно посмотреть?

— Да вот три аптечки за тобой на стенке. Смотри, а я пока в туалет схожу.

Аня открыла все аптечки, повернула препараты названиями и сняла все это на телефон. Дома рассмотрит. Когда Варвара вернулась, она сказала:

— Мне пора. Спасибо тебе. Хорошо посидели.

— Да ты что! Ты так мне голову заморочила этими болезнями, что я самое главное у тебя не спросила. Нет, не так. Попросить я хочу. Не бесплатно. Потом как скажешь, так отблагодарю.

У Ани вдруг оборвалось сердце. Она устроилась на стуле поудобнее и сама налила самогон в стакан Варвары до краев, капнула и себе.

— Извини, забыла. Слушаю тебя.

— Тут все рассказывают, в какой отличный санаторий тебе дочку устроили. Правда?

— Да, знакомые мне всегда помогают Машеньку отправлять в такие места. Тяжело детишкам жить в городе, в школе они, как солдаты в строю. Потом дома занимаются. А детям нужна природа, свежий воздух.

— Повезло тебе. Дочка еще лет десять поживет на твоем иждивении, потом выйдет замуж, и ее проблемы будут уже не твоей заботой.

— Уверена, это не так или не совсем так, но не буду отвлекаться. Ты хочешь что-то конкретное сказать, о чем-то попросить?

— Об этом. Сын, если он не кормилец, а почти калека — это камень на шее матери. Не смотри на меня так. Я люблю Игоря, я все сделала, чтобы он выучился. Но жизнь моя не может на этом кончиться. Короче, есть у меня подходящий человек, а с ним возможность свалить отсюда. Всю жизнь мечтаю. Тодор живет в Болгарии.

— Ты хочешь посоветоваться о том, может ли Игорь остаться один? Конечно. Он взрослый, разумный, опытный человек.

— Нет, не о том. Мне нужно совсем другое. Вот эти твои знакомые, которые Машку устраивают, они не могут найти такое место… Ну, типа постоянного санатория, пансионата, чтобы Игорь мог там жить на всем готовом на свою зарплату и продолжать заниматься своей архитектурой? Говорю: я в долгу не останусь.

— Я все же уточню. Ты считаешь, что Игорь не сможет жить без тебя точно так же, как с тобой?

— Не в этом дело. Мне нужно продать квартиру. Ань, поверь, ему совершенно все равно, где жить. Он весь в себе. А мне в другую страну нужно приехать с какими-то деньгами. У Тодора маленький домик, он не сильно любит работать. Я должна быть готова к любому повороту. Да и вообще, у женщины всегда должны быть собственные средства. Понимаешь? Я всю жизнь ждала такого шанса — свобода и чтобы выбор за мной.

— Понимаю. Прекрасно понимаю. Даже лучше, чем ты думаешь. — Аня под столом впилась ногтями в колено, чтобы не сказать лишнего. — Но и ты вряд ли не понимаешь, где мы живем. Какие у нас постоянные «пансионаты» и «санатории» для взрослых людей с проблемами здоровья? Это дома инвалидов. Застенки, в которых люди ждут смерти, как спасения. Ты этого хочешь?

— Это я нашла бы и без тебя. Я же сказала: заплачу за приличный вариант.

— Понятно. Сделаем так. Я все узнаю, подумаю, поспрашиваю. Потом тебе сообщу. И цену назову. Жди.

Аня встала, допила то, что осталось у нее в стакане, и даже дала себя обнять Варваре. В своей квартире она села к столу на кухне, рассмотрела снимки содержимого аптечек Варвары. Посидела, застыв со сжатыми кулачками. Потом подошла к окну. По дорожке к подъезду шел Игорь. Походка усталая, расслабленная и такая… роскошная. Идет красивый, независимый, яркий человек. Игорь подошел ближе и поднял голову. Он нашел взглядом ее окно. Это точно! Он думал о ней и нашел ее окно. Аня прижала ладонь к стеклу. Он в ответ поднял свою руку. Аня шепнула, как будто он мог услышать:

— Я все сделаю. Обещаю.

Прошло около недели, и как-то вечером Игорь, который медленно подошел к дому от метро, остался во дворе. Он ходил по дорожкам, сидел на скамейках, несколько раз набирал номер и смотрел на темное окно Ани. Все это время он видел ее издалека: она была очень озабочена и все время торопилась. Домашний телефон не отвечал, мобильный постоянно был вне доступа. Игорь даже решился позвонить в больницу, но ему сказали, что Анна взяла несколько дней отпуска за свой счет. У нее, наверное, что-то ужасное случилось, подумал он. Аня похудела, побледнела. А он ведь ничего не знает о ней! Они говорили только о нем. Он в этом своем вечном эгоизме, как самовлюбленный персик в собственном соку. Таким Игорь себя видел сейчас: консервированное самодовольное свечение, вокруг сироп ставших сладкими страданий и стекло банки, которой он отделил себя от остального мира. Аня там, за стеклом. Она пробивалась к нему со своим участием. Она поразила его нежностью, искренностью и силой. И еще: ни одна женщина не казалась Игорю такой прелестной и желанной. Он в принципе ни в ком не видел прелести и притягательности. Даже если что-то было, тут же все обнажали и искажали непереносимые «но». Аня — человек без «но», женщина без изъяна. И он даже не узнал, есть ли у нее близкие, любит ли она кого-то, встречается ли с кем-то. Не болеет ли? Не страдает ли, не нуждается ли в деньгах? Толстокожий он болван. И не потому ведь, что ему было неинтересно. Просто неудобно сразу лезть без мыла. А теперь, похоже, что-то случилось.

Он рванулся к ней, когда увидел у ограды, сделал несколько шагов и в растерянности остановился. Рядом с Аней шел и о чем-то говорил высокий стройный блондин из тех, которые кажутся женщинам неотразимыми. Игорь неловко повернулся, попытался сделать вид, что он их не видит, просто идет домой, но Аня его позвала:

— Игорь, привет. Познакомься, это сын одной хорошей женщины, которая лечилась в нашей больнице. Сергей Кольцов, он частный детектив, помогает в разных юридических вопросах. Мы вообще идем к вам. Ты знаешь, конечно, что твоя мама собралась в Болгарию? Там есть сложности, нюансы. Короче, она просила помочь, и мы хотели бы с ней поговорить. Без тебя, если можно. Тебе просто будет неинтересно. И не очень удобно говорить о будущем матери с мужем, которого ты никогда не видел. Хочешь, дам ключ от своей квартиры? Посмотришь телевизор, еда есть в холодильнике.

— Хочу, — облегченно выдохнул Игорь. — А маме скажите: пусть особенно не волнуется. Я ничего не имею против. Даже за. Ей там в любом случае будет лучше, чем здесь. У них есть такие чудесные домики в горах, воздух, море. По московским ценам за копейки.

— Она беспокоится, как ты будешь один…

— Ох, не надо. Она ни о чем не беспокоится. Тот случай, когда каждый из нас хотел бы оказаться подальше от родной души. Прошу прощения, если шокировал.

— Нормально, — произнес Кольцов. — Любые решения требуют искренности, а не лицемерия. Рад познакомиться, — и он только сейчас протянул Игорю руку.

Варвара открыла им дверь в кокетливом платье с девичьими рюшами, была накрашена и возбуждена. На Аню посмотрела мельком, Сергею достался долгий и многозначительный взгляд.

— Проходите, очень рада. Легкий ужин, как говорится. И за знакомство.

Аня отметила, что на столе «за знакомство» стояла приличная бутылка вина, а не графин с самогоном. Закуска та же.

— А что ты сказала Игорю? — громким шепотом спросила Варвара. — Куда он пошел?

— Я попросила его погулять. Сказала правду. Что ты хочешь с нами посоветоваться о том, как лучше все устроить с твоим переездом в Болгарию. Объяснила, что мы будем говорить об его интересах, а при нем неудобно в первую очередь ему. Он охотно согласился: сказал, что ни в коем случае не хотел бы присутствовать при таком разговоре. И тебе передал, что считает это отличным вариантом для тебя. Болгария, воздух, горы, море.

— Я ж тебе говорила, насколько я ему по барабану. Даже не так: я у него в печенках. Но ты молодец. Теперь он поймет, что нам так посоветовал юрист.

— Да. Сергей — многосторонний юрист.

Аня и Сергей присели к накрытому столу на краешки стульев, выпили по глотку вина.

— Варя, у тебя есть письменный стол? — спросила Анна. — Времени у нас мало, пора приступать. Мы сразу с документами приехали.

— Стол Игоря есть. А какие документы, не поняла?

— Нормативы, — абстрактно выразился Сергей и встал.

Они прошли в суровую комнату Игоря. Кровать, шкаф, полки с книгами и стол с компьютером. Все. Ни шторы, ни картинки, ни коврика, ни одного яркого или светлого пятна.

Начала разговор Аня:

— Варвара, поскольку речь идет о жизни Игоря — не больше и не меньше, — мы решили получить информацию с самого начала. Уже проконсультировались со специалистами. Да, ты сказала верно. При рождении у Игоря была диагностирована слабая степень гемофилии. Сохранилась запись в архиве о том, что ты получила подробные инструкции, что можно ребенку, чего нельзя. О переносимости-непереносимости препаратов, режиме, закаливании, поддержании иммунитета и так далее. Все то, что должно было позволить Игорю преодолеть трудности, перерасти, сделать склонность к гемофилии компенсированной. Все так?

— Да, — немного растерянно сказала Варвара.

— И врачей тебе рекомендовали. Генетиков, специалистов по крови, генной инженерии.

— Но он…

— Да, ты говорила. Он не хотел ходить к врачам. Хотя мне трудно себе представить, как, к примеру, пятилетний ребенок может этому воспротивиться. Но дело прошлое. Проехали.

— Вот не пойму я, зачем ты все это мне говоришь? Тебя попросили помочь в конкретном вопросе. Ты что, воспитать меня заодно решила?

— Придется ответить тебе вопросом на вопрос. Варя, ты не думаешь, что в специальные медицинские, пожизненные учреждения людей устраивают завхозы или охранники? Это делают медики, а они должны знать историю вопроса. Такие специалисты. И другое: речь в твоей просьбе идет о лишении собственности полноценного гражданина, дееспособного, по веским или отсутствующим основаниям. Все это должно соответствовать закону. Надеюсь, ты не против?

— Ладно. Поняла. Что еще?

Сергей взглянул на часы и поднялся:

— А теперь, если не возражаете, я изложу свой анализ, покажу экспертные заключения и дам прогноз.

— Сразу скажите, сколько я вам должна? — оживилась Варя. — Чтобы мне приготовиться.

— Непременно. После деловой части. Итак. Мы имеем диагноз при рождении, рекомендации врачей, четкие указания о допустимых и недопустимых препаратах. В принципе, нужную информацию без особого труда можно было получить и без генетиков и специалистов по крови. Просто в библиотеке, сейчас в интернете. Вот заключения школьных врачей. Резкие ухудшения здоровья зафиксированы в старших классах. Вы объясняли это его склонностью к гемофилии и ссылались на консультации у специалистов. Для школы этого было достаточно. Парень вырос, поступил в институт, стал работать. Все говорят о том, что плохо себя чувствовал он постоянно. И, наконец, выброс болотного газа под вашим домом спровоцировал тяжелое состояние. Именно оно и стало поводом для вашей идеи с «санаторием», точнее, домом инвалидов.

— Я…

— Да, прошу не прерывать. Вы хотите купить достойный дом инвалидов, которому Игорь до конца дней отдавал бы свою немаленькую зарплату. А вы собираетесь продать эту квартиру. Вы ведь единственный собственник?

— Да.

— Это снимок препаратов, которые вы на протяжении жизни давали сыну. Это один из рецептов, он тоже оказался в вашей аптечке, и Анна его сфотографировала. Так удалось найти людей, которые вам это выписывали. Вот заключения экспертов по поводу этих лекарств. Они все из списка препаратов, запрещенных для людей с гемофилией. Все разжижают кровь, есть группа кардиотоксинов, которые в определенных дозах могут привести к летальному исходу. Вы хорошо и давно готовились к свободе, Варвара Березовская. Я — частный детектив. Но когда я передам эти материалы официальному следствию, уголовное дело будет возбуждено мгновенно. Статьи — сознательное доведение здоровья до ухудшения, покушение на убийство. Налицо сговор и сообщники.

— Ах ты ж тварь! — Варвара рванулась к Ане, но Сергей сжал ее запястья пальцами, как наручниками. Помогло мгновенно.

— Дослушай его, Варя, — спокойно сказала Аня. — Он сейчас назовет цену.

— Вы можете воспользоваться сказочным благородством своей соседки и редким пофигизмом собственного сына, которому ни к чему сидеть в зале суда и смотреть на мамашу в клетке. Наша цена, можно сказать, ни о чем. Мы поступаемся своими принципами. Даже даем обет молчания на определенных условиях. Материалы, разумеется, я сохраню, прекрасно отдавая себе отчет, с кем имею дело. А цена — свобода, Болгария, мужья, бездетность и безоблачное счастье без забот. Собираете все документы — ваши и Игоря — и едем к нотариусу. Вы пишете дарственную на недвижимость и имущество на своего единственного сына, отказываетесь даже от регистрации. И летите впереди собственного счастливого визга, пока я не передумал. Я вообще-то рыцарь закона. Подходит такой вариант сделки?

— Да, — торопливо выдохнула Варвара.

Анна с острым, почти болезненным интересом наблюдала за выражением ее лица. Варвара смотрела, как Сергей аккуратно складывает в папку взрывоопасные документы, как он открывает все аптечки и упаковывает их содержимое в пакеты, составляет опись. В глазах Вари не было ни злобы, ни досады. Не было и откровенного страха. Она торопилась. Она сделала рывок, попытку, которая достойно завершила бы ее многолетние тягостные усилия. Но быстро приняла разоблачение, любой преступник подсознательно к этому готов всегда. И сейчас она хотела только другой удачной сделки и свободы. Кажется, они предложили ей более выгодную сделку, чем та, на которую рассчитывала она. Ее преступление известно, оно под замком. Эти люди не стали бы с ней возиться без причины. Причина — Игорь. Наверное, соседка на него запала. Ну, хоть какой-то толк от этой обузы, которую Варя сейчас навсегда сбросит со своей шеи.

Сергей повернулся к ним.

— Да ты маньячка, голубка моя, — с насмешкой и гадливостью сказал он Варваре, показывая целый мешок с бумажными упаковками. — Это аспирин. Он в духовке лежал. То есть ты усугубляла действие того, что продается по рецептам, дешевым лекарством за копейки, которое можно покупать на килограммы. Наверное, насморк мальчику лечила, так? Вот опись, акт. Подписывайте, владелец и понятая. Расписками обменяемся у нотариуса. Там же рассчитываю получить и личное послание мне с чистосердечным признанием по всем вопросам. Текст в общих чертах есть. Продиктую.

Домой Аня вернулась поздно. Свет горел везде, но ее никто не встретил. Так поступает Маша, когда матери долго нет: зажигает везде свет, даже в туалете, и ложится спать. Аня вошла в комнату. Там у одной стены стояла нарядная, застеленная Машина кровать, у другой — диван, на котором спала она сама. Между ними узкий книжный стеллаж от пола до потолка, он делил их апартаменты на две комнаты. На диване крепко спал Игорь. Полностью одетый, лишь туфли в прихожей снял. Аня опустилась рядом на стул, вгляделась в бледное лицо, на трепещущие во сне ресницы. И ресницы у него такие, какие им с Машкой не снились. Дышал Игорь ровно. Твердые, красивого, четкого рисунка губы были приоткрыты, не сжаты, как обычно, — страдальчески и раздраженно.

«Мальчик действительно отдыхает, — подумала Аня так, как будто это был младший брат Маши. — И что же делать теперь?»

Игорь открыл глаза, сладко потянулся и спросил:

— Уже очень поздно? Я к тому, что если уже ночь, можно, я тут досплю? Могу перейти на кухонный диванчик.

— Конечно, спи тут, — спокойно сказала Аня. — Только сейчас встань, пойди в ванную, прими душ, можешь надеть мой халат. А потом поужинаем немного. Ты, конечно, ничего не ел.

В длинном пушистом халате Ани Игорь был особенно похож на принца. Принца в мантии. Лицо его чуть порозовело. Он съел омлет с помидорами, выпил чай с лимоном и вареньем и явно не собирался ни о чем спрашивать.

— В общем, все ясно с тобой, — произнесла, не выдержав, Аня. — Подробности тебя не интересуют.

— Точно, — улыбнулся Игорь. — Скажи только, на какое число билет. Я могу даже приехать и проводить маму.

— Ну что же. Ты выстроил порядок событий. Да, проводи мать, завтра узнаю, когда она улетит. А потом нам нужно серьезно поговорить. Есть кое-что в вашей с матерью жизни, о чем ты должен знать. Должен узнать, как взрослый человек на самом серьезном этапе своей судьбы. Теперь ты все будешь решать сам. И как распорядиться правдой, тоже решать тебе. Я приму любое твое решение и поддержу его, как друг, пострадавший от того же болотного газа.

— Так я могу сегодня остаться?

— Мы же все решили. И сегодня, и до отъезда Варвары. У нее сборы, все вверх дном, отдохни тут. Я все время на работе, ночью поместимся, пока Маши нет. Я лягу на ее кровать.

Когда Аня вошла, чтобы устраиваться на остаток ночи в Машином закутке, Игорь стоял у настежь открытого окна, закинув руки за голову, дышал свежим воздухом.

— Как здорово, — повернулся он к Ане. — Меня что-то отпустило, какая-то легкость появилась. Хочу спать и не спать в одно и то же время. Аня, можно, я позвоню завтра на работу и отпрошусь на три дня? Отосплюсь, отлежусь, отдышусь. У тебя, как в раю.

— Даже нужно, — сказала Аня. — Как медик тебе говорю.

На фоне этого нового ощущения себя в обстановке душевного и физического комфорта, которые взялись ниоткуда, просто как высшая милость, Игорь едва заметил и легко вынес формальности оформления квартиры на себя как на стопроцентного собственника. Только сказал иронично Ане:

— Какой-то аттракцион невиданной щедрости. Что творится с маман?

— Может, любовь, — сдержанно заметила Аня.

— Несомненно. Любовь к самой идее плывущих друг за другом заморских мужей. Когда все это закончится, я сразу должен убираться к себе?

— Не сразу, — улыбнулась Аня. — Нам нужно привести в порядок твою квартиру.

Когда и это осталось позади, Аня приготовила легкие вкусные закуски, купила кагор, и они пришли к Игорю, чтобы вдвоем отметить его новоселье в собственной квартире. Тут и состоялся тот серьезный, даже страшный разговор. Игорь слушал, он был смертельно бледен, пару раз Ане казалось, что у него может быть сердечный приступ, хотела прекратить. Но он требовал продолжения, уточнял, сопоставлял с тем, что помнил, что знал.

Потом он долго молчал, погруженный в тягостные размышления. Аня проговорила:

— Ни у кого нет опыта, что посоветовать в подобной ситуации. И все же я скажу. Гони ненависть. Гони злобу, гнев, ярость. Они убивают душу. Они отравляют будущее. А преступления против нас, обстоятельства, которые их провоцируют, это тема не для жертв. И тем более не для победителей. Игорь, мы победили. Не Варю, нет, я желаю, чтобы она избежала расплаты. Она тоже жертва, просто мне не хочется думать, чего именно. Ее проблемы. Я думаю о тебе. О том большом и прекрасном, что ты можешь вернуть в свою жизнь. Сказать тебе, что ты роскошный парень?

— Скажи, — тихо ответил Игорь. Он взял обе ее ладони и прижал к своему лицу.

Они вместе прошли сквозь лето, жаркое, жгучее, жалящее мыслями и воспоминаниями. Они спасали друг друга. Они спасались от всех остальных. Жили, как брат и сестра, как мать и сын, как дочь и отец. Они становились друг для друга всем. Если у Игоря на работе болела голова, Аня не находила себе места. Если у нее случалось что-то печальное — плохой прогноз операции пациента, чья-то смерть, — Игорь понимал это по ее походке издалека. И только он знал, что сказать. И только ее ладонь снимала его жар и убирала боль.

Вернулась из санатория Маша, загорелая, радостная. Пришла в восторг от того, что у них теперь есть еще один член семьи. Аня наблюдала, как Игорь и Маша рубились в компьютерные игры, дурачились, играли в шахматы, карты, ругались, хохотали, прокрадывались по очереди, чтобы взять мороженое из морозилки тайком от нее. Она смеялась до слез. До самых обильных слез, с которыми бежала прятаться в ванную. Игорь счастлив? Ей хватит сил и умения, чтобы оттащить его далеко-далеко от пропасти, к которой тащила его Варвара? И еще…

— И еще, — сказал однажды Игорь серьезно, даже сурово, вечером уходя из ее квартиры в свою. — Я люблю тебя. Я не могу без тебя. Но до каких пор ты будешь дергаться от моих прикосновений, как от удара током? Как будто ты посторонняя барышня, а я на минутку забежавший хулиган. Конечно, если я тебе дорог лишь как пациент, а не как мужчина, я это приму, но хорошо мне вряд ли будет.

— Просто было страшно. Ты такой роскошный. Я приду к тебе через полчаса. Не закрывай. Оказалось, что построить свой рай можно и в доме на болоте.

Татьяна Устинова

Дело об изумруде

Никакую милицию, конечно, вызывать не стали. Куда там вызывать, дело-то семейное — перстень пропал! И не какой-нибудь, а старинный, прабабушкин, полученный в наследство.

Его никто никогда не надевал, он всегда лежал только в шкатулке — как можно, такая ценность!

— Не знаю, — задумчиво сказала Лиля. — Не знаю, Макс. Ничего у меня не терялось и не пропадало!.. Ну, ложек чайных не хватает, но это вечная история! Мне кажется, их таскает домовой.

— Кто таскает?!

— Домовой, — рассеянно повторила Лиля. — Ну, их то полный ящик, то вдруг хватишься, и нет ни одной. А потом они сами по себе откуда-то возникают.

— Материя никуда не девается и возникнуть ниоткуда тоже не может, — сказал он внушительно. — Куда ж девался этот чертов перстень, ведь он тоже некоторым образом материя!..

— Вчера я одну нашла на столе в сарае. Должно быть, дети затащили, — продолжала Лиля. — Да и шут с ними, с ложками. Макс, мне все это не нравится. Кто мог взять перстень?! У нас ведь дома только свои.

Вот именно, подумал он. Только свои!.. Ничего хуже, чем подозревать своих, и быть не может!.. Теперь придется проводить «полицейское расследование», искать какие-то «улики», задавать вопросы, сличать «показания» — в семейном доме, полном детей, друзей и родственников!..

Он снова осмотрел туалетный столик, зачем-то открыл шкатулочку, в которой всегда лежал перстень, потряс ее и даже поковырял пальцем, как будто перстень мог завалиться за линялую бархатную обивку.

Конечно, никуда он не завалился. В шкатулочке он всегда был только один, царственный и одинокий, сияющий зеленым изумрудным огнем. Этот перстень передавался по женской линии, и с ним никогда не расставались, вот даже на дачу потащили. Его нельзя было положить в банковскую ячейку или сдать на хранение каким-нибудь ювелирам — считалось, что все поколения женщин этой семьи должны держать его при себе и он убережет их от любых напастей.

Перстень исправно в течение многих лет оберегал от напастей и вот сам попал в беду!..

— Сюда кто-нибудь заходил?

— Да нет, Макс, ну кто заходит в нашу спальню?! Верочка приходила, вытирала пыль и перестилала постель, а больше никого не было. — Верочкой звали домработницу. — Ну еще Маруська вчера перед сном притащилась, просила, чтобы я почесала ей спинку. Я почесала, и она ушла.

— Верочка работает у нас десять лет, — сказал он мрачно. «Полицейское расследование» началось! — И никогда ничего не пропадало. А Маруська… зачем нашей дочери прабабушкин перстень?! Может, поиграть взяла?

Лиля заволновалась.

— Макс, ей десять лет, но она все же не полная идиотка! Она никогда и ничего у меня не берет! Даже когда ей пять было, не брала! Да никто из домашних не мог взять!

Он вдруг так вспылил, что скулы стали багровыми:

— Тогда зачем ты мне позвонила?! Если никто не мог взять, значит, он сам дематериализовался, твой перстень! И вообще такие вещи нужно хранить в банке!

— Макс, ты же знаешь, что именно этот перстень нельзя…

Большими шагами он вышел из спальни, хлопнул дверью и затопал по ступенькам вниз.

Верочка протирала раскидистый фикус, торчавший под лестницей, — тоже чье-то наследство, то ли бабушкино, то ли тетушкино. Чтоб он провалился, этот фикус, от души пожелал Макс.

— Не нашли? — тревожно спросила Верочка и поправила пучочек бедных волос, стянутый туго-туго. — Господи, Твоя воля, вот напасть-то…

— Верочка, кто вчера днем заходил в нашу спальню? — он чувствовал себя отвратительно и старался не смотреть в несчастные Верочкины глаза.

— Откуда ж мне знать, Максим? Да никто туда и не заходит! У Лилечки телефон звонил, она его на террасе забыла, так я отнесла. Лилечка собиралась голову мыть и чего-то с волосами возилась. А тут она с телефоном вниз пошла, в кабинет, и стала там чего-то на компьютере записывать. Дети на улице, почитай, весь день. Марина в гамаке лежала, в купальнике голом. Книжку в кабинете взяла, на колени положила и в небо глядела. Я уж у нее спрашивала, может, обед ей в гамак подать. А хахаль ейный с утра из комнаты не выходил. Спит он там, что ли?…

Что это нам дает? Ничего это нам не дает. Решительно.

Верочка вдруг аккуратно опустила в ведро тряпку, которой протирала глянцевые кожистые листья, и сказала, твердо глядя Максу в лицо:

— Только вот что я вам скажу, Максим. Зря вы их привезли, и Марину, и хахаля ейного! Люди чужие, кто знает, что у них на уме! И вообще они нам не к дому. Он все за Лилечкой смотрит, ну вот чистый волк степной. И Марина эта по сторонам зыркает! Чего она зыркает?! А третьего дня за обедом давай наших детей пилить — то не так и это не эдак! И сидят неправильно, и едят неаккуратно! Аккуратистка выискалась! Это когда варенье малинное варили и они пенки с блюдечка лизали!

Макс посмотрел исподлобья.

— Верочка, это мои школьные друзья. Они скоро уедут, не переживайте.

— В кабинет без спросу пошла, — продолжала Верочка упрямо. — Чего ей там надо, в кабинете?! Это ж ваш кабинет! Книжку без спросу взяла! Чашки со стола таскает, я потом по всему саду хожу собираю!

— Чашки? — переспросил Макс. — Чашки и ложки, да?

— Что вы говорите, Максим?

— Ничего, — быстро сказал он. — Извините меня, Верочка.

И он побежал наверх.

На туалетном столике все было перевернуто вверх дном — они перевернули, когда искали перстень. Лиля на балконе разговаривала по телефону, и голос у нее был расстроенный.

Макс порылся среди разнообразных коробочек, штучек и банок, но не нашел ничего интересного. Щетка для волос попалась ему под руку, и он было бросил ее, а потом покосился, взял и посмотрел внимательно.

На щетке были длинные белые волосы.

Елки-палки!..

Макс вышел на балкон, на летнее, легкое, веселое солнце, которое путалось в соснах, и неровные игольчатые тени лежали на широких и теплых досках.

— Я сама не знаю, как это получилось, но… — говорила Лиля.

Макс подошел, вытащил у нее из ладошки телефон и нажал кнопку «отбой».

— Макс, ты что, с ума сошел?

— Лилька, вспомни!.. Ты вчера собиралась что-то делать с волосами, но Верочка притащила тебе телефон, и ты спустилась в кабинет. Дальше что было?…

Она смотрела на него во все глаза.

— Да ничего не было. Это с работы звонили, они мою статью не получили. Я отправила еще раз и вернулась. Только с волосами я ничего не сделала, не успела, потому что опять позвонили. Чего-то там уточнить надо было.

— И ты опять спустилась в кабинет?

Лиля немного подумала.

— Ну да. Компьютер у меня там. А телефон мне Марина принесла, потому что я его внизу забыла, как раз в кабинете.

— Ты пошла вниз, а Марина осталась в спальне?

— Макс, — сказала Лиля. — Она не могла взять перстень. Во-первых, она ничего о нем не знает. Во-вторых, она была в купальнике, таком, что… В общем, перстень никак не спрячешь, он же огромный! А у меня в кабинете была дверь открыта, и я ее хорошо видела.

— Она и не прятала перстень в купальнике, — сказал Макс мрачно. — Пойдем со мной.

— Куда?!

— В сарай.

В сарае было тихо и сумрачно, пылинки танцевали в солнечных лучах, пробивавшихся через щелястые стены.

Макс подошел к верстаку, заваленному остро пахнувшей стружкой, заставленному банками с засохшей краской, пакетами с удобрениями и еще какой-то ерундой.

— Ты здесь нашла чайную ложку?

— Ну да. Прямо вот тут, сбоку.

Макс посмотрел. Ближе всего к месту, на которое показывала Лиля, стояла жестянка из-под растворимого кофе, почти доверху наполненная гайками и шурупами, — тесть очень любил такие банки с шурупами, как будто ему то и дело приходилось что-то к чему-то прикручивать.

Макс перевернул банку, из нее хлынул водопад железок, и вдруг в самой середине полыхнуло зеленым огнем, негромко звякнуло и покатилось.

Прабабушкин перстень.

Лиля выхватила его и зажала в кулаке.

— Макс! Как ты его нашел?!

Он знал, что найдет перстень, и все-таки как будто не ожидал.

— Да уж, — сказал он, помедлив, и погладил ее по очень коротким темным волосам, — старших надо слушать.

— Макс?!

— Они нам не к дому, права Верочка.

— Марина и ее… жених?!

— Хахаль, — поправил Макс. — Верочка все правильно определила. Странно, что они перстень вчера не забрали. Хотя он мне говорил, что у него какие-то проблемы с машиной. И сегодня он ее должен привезти из сервиса. Видимо, предполагалось, что он приедет и спокойненько заберет из банки твой перстень.

— Макс, но как ты…

— Очень просто. Она целый день лежала в гамаке, мне Верочка сказала. Потом началась эта канитель с твоими звонками. В первый раз тебе трубку принесла Верочка, а во второй раз Марина. Она зашла в кабинет за книгой, на столе зазвонил твой телефон, и она тебе его понесла. Оба раза ты брала телефон и спускалась вниз. Верочка ничего из спальни взять не могла, она с нами столько лет, и… короче, не могла. А Марина могла. Ты ушла вниз, она осталась. Посмотрелась в зеркало, причесалась твоей щеткой — на ней остались длинные белые волосы. Ни у тебя, ни у Верочки, ни у Маруськи нет длинных белых волос!.. Потом стала открывать коробочки и наткнулась на изумруд. Вот и все.

— Нет, не все. Не все, не все! — Лиля разжала ладонь и показала ему камень, который словно наливался солнечным безудержным светом. — Где она его несла?! Как?! Он огромный, тяжеленный! И она мимо меня прошла, я хорошо ее видела!

— В чашке, — сказал Макс. — В кофейной чашке. Она пила кофе, чашка была у нее в руке. Верочка сказала, что Марина по всему саду оставляет чашки, а она, Верочка, их потом собирает! И ты сказала, что вчера в сарае нашла ложку. Только ты думала, что ее утащил домовой. Или дети. А на самом деле не дети и не домовой!..

— И… что теперь будет?

— Ничего. Я попрошу их уехать. Все-таки школьные друзья!

— Макс, не расстраивайся ты так.

— Я стараюсь.

Они еще постояли, а потом выбрались из сарая на свет и тепло. Сосны шумели высоко-высоко, их длинные тени лежали на дорожке, и пахло разогретыми стволами, смолой, летом.

— И все-таки я не повезу его в банк и не запру там в сейф, — сказала Лиля и подставила изумруд солнцу. Зеленый глаз снова загорелся торжествующе.

— Чтобы его опять утащили?

— Чтобы он и дальше нас оберегал, — твердо ответила она. — Ну, вот, от плохих людей, например.

— Ты… на самом деле в это веришь?

Она нацепила на палец кольцо, потянулась и поцеловала его:

— А ты нет?…

Людмила Горелик

Мария Дюваль принесет вам счастье?

Часть 1

Серьги от ясновидящей

Анна Васильевна могла читать только с лупой. Очки не помогали. Доктор сказал: «Капайте капли, чтоб не сильно ухудшалось, а больше ничего сделать нельзя!» Капли стоили дорого, а толку от них было мало. Поэтому старуха (так Анна Васильевна теперь себя называла, правда, не вслух) быстро перестала их брать. С годами она становилась все более экономной, хотя пенсии хватало. Ей хотелось, чтобы после ее смерти как можно больше осталось внучке. Дочка Анны Васильевны, Ирина, замуж вышла поздно, а развелась быстро: Танечке и двух лет не исполнилось. Муж как-то скоро опять женился и исчез, — уехал, оставив, впрочем, Ирине с дочкой однокомнатную квартиру.

Ирина мужа забыла быстро — Анне Васильевне, грешным делом, казалось, что и выходила за него Ира только чтобы ребенка родить — ей тогда тридцать пять стукнуло, это был уже критический возраст. Потому и не корила, и не надо ей было от него ничего. Но материально ей после рождения Танечки стало тяжелее. Бедная Ирочка (так Анна Васильевна называла дочь, тоже про себя, конечно) работала в библиотеке, зарплата маленькая. Приходилось брать подработку — ей, по счастью, иногда давали редактировать книги в местном издательстве. Ира стала нервная, срывалась даже на Танечке, хотя любила ее безумно — поздний ребенок, долгожданный. И Анна Васильевна, выйдя на пенсию, стала забирать девочку к себе, только на выходные к матери приводила. Так продолжалось, пока Таня не пошла в школу. Потом-то она жила у матери, хотя Анна Васильевна все равно за ней присматривала: приводила-уводила, уроки с ней делала.

В последние годы старуха к детям почти не ходила: и ноги больные, и видит плохо. Танечка уже в университете учится, в ее опеке не нуждается. Да ее теперь саму опекать нужно… Объединяться, однако, пока отказывалась. Характер у Иры не мед, трудно будет ужиться, нервная она очень. Сами придут. Они и приходили — часто, почти каждый день, но ненадолго. Посидеть, поговорить, попить чаю почти всегда отказывались: «Некогда, мама (бабушка), некогда…». В ожидании их прихода Анна Васильевна сидела в кресле, смотрела телевизор (слух тоже был плохой, понимала не все…), читала газеты. Их ей регулярно приносили дети. Книжки она уже не читала — забывала, что там вначале было, стала плохо понимать… Но газеты ее развлекали. Просматривала в основном то, что крупно напечатано, — заголовки, картинки.

В одной из газет из номера в номер повторялась фотография симпатичной блондинки. Сверху шла надпись жирным шрифтом: «Мария Дюваль, ясновидящая». Мария была средних лет, аккуратно причесанная. Глаза внимательные, добрые, лицо спокойное, улыбчивое. Анна Васильевна ее рассматривала с удовольствием — видно, что хорошая, искренняя женщина. С такой поговорить должно быть приятно. Наставляя плохо слушающимися пальцами лупу, старуха прочитала и ту более мелкую надпись, что шла снизу: «Мария Дюваль поможет вам в беде! Мария даст нужный совет: как заработать деньги, как преумножить нажитый капитал, как излечиться от болезней, найти любовь, сохранить семью и многое другое. Мария Дюваль принесет вам счастье!» И еще ниже почтовый адрес, совсем меленькими буковками, но Анна Васильевна постепенно разобрала.

Дни шли за днями. Теперь и месяцы, и даже годы бежали быстро. Танечка уже оканчивала университет. Училась она хорошо, держалась скромно и вежливо, по танцулькам не бегала. Поначалу Анне Васильевне да и Ирине это нравилось — пусть учится. Но потом дочь задумалась, стала выговаривать Анне Васильевне: «Это твое воспитание, мама, несовременное. Ты и меня неправильно воспитывала… Я именно из-за твоего воспитания замуж вышла поздно, неудачно… Девке скоро двадцать два, а у нее не то что жениха, вообще никакого мальчика нет! А в наши дни тем более — слыханное ли дело?! Так она, чего доброго, одна останется…»

Анна Васильевна тоже задумалась. Пыталась с Таней поговорить, однако девочка отвечала односложно — ей уже и мать надоела с беседами. Целовала бабушку и убегала. А Анна Васильевна все думала: неужели Танечка повторит судьбу матери? Ирина замуж вышла мало того, что поздно, но, кажется, и без любви. Радость была только, когда Танечка родилась. А потом тяжело тянула лямку — все одна, везде одна… Неужели и Танечка будет одинока?! И специальность выбрала тоже малооплачиваемую! Неужели у внучки будет судьба не лучше, чем у бедной Ирочки?!

Так она сидела задумчиво в кресле перед ворохом рассыпанных по журнальному столику газет. Взгляд упал на фото симпатичной ясновидящей… И Анна Васильевна решила посоветоваться с этой приятной, и, видимо, умной женщиной, Марией Дюваль. Она вырвала из тетрадки двойной листок и синей шариковой ручкой написала сверху: «Дорогая Мария!» И дальше письмо пошло легко, как по маслу.

Анна Васильевна сразу же сообщила далекой, обладающей редким даром ясновидения подруге, что она, будучи человеком с высшим образованием, конечно, в ясновидение не верит. Однако, с другой стороны, мы не все знаем о природе, о Вселенной. Без сомнения, существуют вещи, которые человеческому разуму непонятны…

Дальше Анна Васильевна рассказала о своих обстоятельствах, о внучке… «Понимаете, дорогая Мария, — писала она, — мне-то самой ничего не нужно. Мне восемьдесят пять лет, не так уж много времени мне осталось. Я прожила неплохую жизнь, у меня хорошие дети… И вот о них я волнуюсь более всего. Ирочка моя не была счастлива, но у нее прекрасная дочь, моя внучка. Неужели и Танечкина жизнь окажется безрадостной, тяжелой? Как вы думаете, вы ведь видите больше: чем я могу ей помочь? Я скопила немного денег…». Анна Васильевна остановилась, взяла лупу, перечитала текст. «Какой плохой у меня стал почерк! — подумала она. — Строчки едут, буквы неровные…».

Старуха прошла в кухню, согрела чайник… Она любила пить чай с сушками, размачивала их в чашке. Не спеша ополоснула чашку, убрала сахарницу и сушки.

Вернувшись в комнату, опять склонилась над низеньким столиком, крепко сжала ручку, начала старательно выводить. «У меня есть шестьдесят три тысячи, — писала она. — На похороны пойдет меньше половины, мне ведь не нужны пышные похороны, я уже объяснила Ирине, как делать. Остальное — Танечке. Но для нашего времени это не много: сейчас у людей большие потребности, деньги у многих теперь есть, и все надо… Мария, вы умная женщина. Подскажите, куда мне вложить эти деньги, чтобы сумма выросла в короткое время?

У меня уже не так много времени. Единственное, о чем я мечтаю — оставить внучке наследство, облегчить ей жизнь». Она посидела, расправила, насколько могла, уставшие пальцы, потом опять склонилась над бумагой, пожелала новой подруге здоровья и благополучия и подписалась.

Ответ пришел быстро, через неделю. Анна Васильевна вскрыла конверт дрожащими руками. Письмо было написано на компьютере. «Дорогая Анна Васильевна! Я искренне благодарна вам за оказанное доверие. Меня трогает ваша забота о внучке. Я и сама стараюсь помогать людям, причем не только родственникам» — так начиналось письмо. Далее ясновидящая писала, что ее чуткая душа, которая никогда не ошибается, подсказывает ей, что Таня будет счастлива! Для этого Анне Васильевне нужно купить внучке серьги. Мария уже приобрела их для новой подруги. Серьги эти очень дорогие, старинные, но Мария сумела купить их всего за шестьдесят тысяч рублей. Помимо прочего (здесь ясновидящая намекала, что серьги заговоренные), это прекрасное помещение капитала — антиквариат дорожает, и со временем их можно будет продать в три-четыре раза дороже — вот и капитал для внучки. В конце письма Мария обещала выслать серьги сразу же после получения денег.

Анна Васильевна думала недолго: да похоронят как-нибудь. «Никто еще на улице не валялся», — бормотала она, застегивая дрожащими пальцами пуговицы на плаще. С палочкой дошла до Сбербанка и перечислила шестьдесят тысяч с книжки на указанный в письме счет.

Через неделю старуха, однако, начала волноваться. Всякие люди бывают… Сидела, рассматривала через лупу газету с портретом ясновидящей. Шестьдесят тысяч — большие деньги… Неужели Мария Дюваль обманула? Не может быть — ведь лицо у нее такое симпатичное! Действительно, еще через два дня пришло извещение на посылку. Анна Васильевна сама сходила на почту, так как не хотела дочку и внучку раньше времени посвящать в свою тайну — пусть им будет сюрприз!

Между тем Танечка сдавала госэкзамены, Ирина получила очередную подработку в издательстве, и дней пять к старухе никто не приходил, только звонили утром и вечером по телефону. «Проверяете — жива ли я?! Правильно, проверяйте!» — почти по-молодому смеялась Анна Васильевна. В эти дни она не скучала, даже чувствовать себя стала лучше. Сидя в своем глубоком кресле, она подолгу рассматривала серьги. Красивые и сразу видно — очень дорогие, старинные! Сама Анна Васильевна никогда серег не носила, драгоценностей у нее не имелось никаких. Раньше и не модно было, считалось признаком мещанства. И муж покойный не любил, смеялся над девушками, которые много украшений на себя навешивали… У самой Анны Васильевны в молодости имелся янтарный кулончик на серебряной цепочке и брошечка в виде позолоченной змейки с зеленым глазом — давно уже Ирине все отдала. Однако Танечке в семнадцать лет прокололи уши для серег. Конечно, это была идея Ирины. «Пусть привыкает быть женственной. А то она у нас скромная уж очень растет», — сказала она и купила Тане в качестве подарка на окончание школы и поступление в университет крохотные серебряные сережки. Внучка их носит, ей нравится. Ну, теперь-то у нее будет замечательное украшение: и в гости пойти, и в театр.

Анна Васильевна подносила сережки к настольной лампе, но видела все равно плохо. Красивые — это-то видно. Довольно крупные, золотые (как блестят!), с прозрачными большими камушками (наверно, бриллианты). Тяжеловатые — но это же не на каждый день, а выйти куда-нибудь. Каждый день такие дорогие не носят, украсть могут.

Часть 2

Скандал и болезнь

Наконец, Таня сдала последний госэкзамен — на пятерку! Анна Васильевна и не сомневалась. Она, конечно, волновалась тоже, но больше не из-за оценки, а чтобы Таня не расстроилась. И Таня, и Ирина, на ее взгляд, чересчур серьезно относились к Таниной учебе, переживали слишком. В этот день они пришли к Анне Васильевне вдвоем. Обе радостные, в хорошем настроении.

— Мы пришли, чтоб всем вместе отметить Танечкин диплом! Красный, мама, — сказала Ирина и начала вынимать из сумки апельсины, колбасу, бутылку вина.

Накрыли стол в комнате — на кухне тесновато для троих.

— Танечка, покажи диплом, — попросила Анна Васильевна после первого тоста. — Никогда красный диплом не видела. Мы с твоей мамой неплохо учились, однако не отличницы. — Она слегка раскраснелась, глаза блестели — выпила рюмочку сухого. Дочь и внучка улыбались, глядя на нее.

— Он еще в деканате, через неделю вручение, — пояснила Ирина — тогда опять придем, покажем!

А Таня добавила: «После вручения дипломов мы всем курсом пойдем в ресторан, выпускной бал будет в ресторане! Бабушка, видела бы ты, какое красивое платье мне мама купила!»

— А на оплату ужина в ресторане Таня заработала сама, — с гордостью добавила Ирина. — Мы тебе не говорили, но в издательстве ей теперь тоже дают подработать — книгу по биологии уже одну отредактировала. И в издательстве понравилось, вторую дали… — Тут Ирина вздохнула. — Вот и легче становится жить. Пойдет дочка по моим стопам. Что ж, не так и плохо…

При последних словах Анна Васильевна заволновалась, засуетилась, щеки еще более порозовели:

— Нет, Ирочка, не говори так. Таня будет счастливее… Танечка, у меня для тебя есть подарок! — повернулась она к внучке. — Погоди-ка…

Дотянувшись до тумбочки, старуха взяла футлярчик:

— Вот!

Две головы склонились над серьгами. Лица у женщин постепенно вытягивались.

— Мама, ты их на базаре купила? — спросила, наконец, Ирина.

— Какая разница, где я их купила! — попыталась уйти от ответа Анна Васильевна. — Таня, они ведь тебе нравятся? Примерь!

Девушка подняла на нее расстроенное лицо.

— Бабушка, спасибо, конечно… Да, спасибо… — она не знала, что сказать. Анна Васильевна почувствовала неладное.

— Это антикварные… — начала объяснять она. И повернулась к Ирине. — Это же антиквариат, Ира! Мне подруга помогла достать для Танечки.

— Какая подруга?! — с нервным смешком спросила дочь. Вскочив со стула, заметалась по комнате.

— Успокойся, Ира! — Анна Васильевна все держала серьги, протягивала дочери. — Посмотри, — они золотые!

— На помойке такое золото валяется! — волосы Ирины как-то сразу растрепались, лицо стало злое, сморщилось. — Какая подруга? У тебя нет подруг, все уже умерли! — кричала она. — Кто, кто выманил у тебя деньги?! Сколько ты отдала?!

Руки у Анны Васильевны затряслись, она сильно побледнела, вжалась в стул, испуганно глядя на дочь.

— Это… это не выманили, — забормотала она несвязно. — Это не выманили, это очень хорошие серьги… Танечке…

— Мама, помолчи! Бабушка, где твое лекарство?! — Таня наливала в чашку воду из чайника. Анна Васильевна начала пить, чашка мелко тряслась в ее руке.

— Мне, мне впору лекарство пить! Я раньше нее умру! Все на мне, одна всех тяну! Всем плевать на меня, включая родную дочь! Не могу больше! Подохну — живите как хотите! — Ирина с размаху плюхнулась на диван, схватила стакан с водой, стала пить большими глотками.

— Мама, успокойся! — кинулась к ней Таня. Поднялся всеобщий гвалт.

— Ничего ты не умираешь… И не из-за чего! Это хорошие серьги! — голос Анны Васильевны дрожал и срывался. Она все тянула к Ирине дрожащие руки с футляром. — Они и больше… больше шестидесяти тысяч стоят. Мне помогла их купить Мария Дюваль…

При этих словах дочь поперхнулась водой — вода пролилась. Ирина, грохнув стакан на стол, выхватила у матери футляр, поднесла к глазам.

— Шестьдесят тысяч?!! Ты отдала за эти гнутые железки шестьдесят тысяч?! Не существует никакой Марии Дюваль! — неистовствовала она, опять вскочив с места. — Всем известно, что это группа мошенников! И ты, ты отдала проходимцам такие деньги! Нет, ты совсем ума лишилась, нельзя тебя одну оставлять…

— Мама, не кричи на бабушку!

— Бабушка твоя из ума выжила! Маразм у нее! Она и квартиру так отдаст! Психиатра ей звать надо — вот что!

— Мама!

Таня в отчаянии опустилась на колени перед стулом старухи, обняла ее, но обращалась к Ирине:

— Мама, ей плохо! Не кричи, мама!

Анна Васильевна повалилась набок и начала задыхаться…

«Скорая» приехала почти сразу. Оказалось, что начинался инфаркт. — Повезло, что мы с реанимацией в соседний дом по вызову приезжали… — сказала врач. Ехать в больницу старуха отказалась. Шептала умоляюще: «Хочу умереть дома. Не надо врача!», хватала внучку за руки. Одну ее оставить было нельзя, и Таня ночевала у нее. Боялась заснуть, сидела у постели. Рано утром, перед работой, пришла Ирина. Выглядела она потухшей, поблекшей — как сдулось в ней что-то. Дочь смотрела на нее с жалостью. Свои слова насчет серег и выброшенных денег Ирина взяла назад, извинялась перед молча лежащей старухой, что все перепутала, не разглядела («У тебя полутемно в квартире — экономишь на электричестве…»), а серьги действительно красивые, антикварные. Однако после того, как Анна Васильевна опять заснула, Ирина, сидя с дочерью на кухне, тихо причитала: «Обидно, что сама я ей газеты носила, развлечь хотела… Не уследили мы. Это ж надо — Мария Дюваль! Шайка проходимцев, конечно, — стариков обманывать! Шестьдесят тысяч! Ладно, я понимаю, Таня. Теперь что уж… лишь бы поправилась». Таня тоже немножко успокоилась. Ну, вот и мать в себя пришла, и бабушка, даст Бог, поправится… Когда мать ушла, посмотрела потихоньку от бабушки на фотографию Марии Дюваль в газете. Действительно, очень симпатичная. Старомодная немного прическа… Какая-нибудь малоизвестная актриса не наша — наверно, давняя, годов 70-х фотография.

На второй день пришла участковый врач. После осмотра сказала, что постоянный уход потребуется минимум недели две, одну Анну Васильевну оставлять нельзя. Совместными усилиями (врач тоже приняла участие) уговорили старуху пожить хотя бы пару недель у Ирины: там все проще будет, и уход проще — не на два дома жить. Вызвали специальную перевозку для лежачих больных и перевезли; Анне Васильевне, конечно, не стали говорить что ее переезд в две тысячи обошелся — сказали, что это такая бесплатная помощь теперь имеется в поликлинике.

Следующие четыре дня прошли тихо, почти идиллично. Ирина с матерью вела себя предупредительно. Анна Васильевна быстро забыла обиду. Она жалела дочь и старалась ее успокоить. К тому же она поверила, что дочь просто не разглядела как следует ее подарок, а ругать ее начала из-за нервности характера, обусловленной тяжелой жизнью. Ирина же, приходя вечером с работы, кормила мать из ложки, во всем поддакивала ей, при этом приободрившаяся Анна Васильевна иногда начинала хвалить Марию Дюваль, которая подсказала замечательный подарок для внучки. Болезнь все же повлияла на нее. Она теперь часто заговаривала о смерти. Сережки стали для нее своеобразной идеей фикс; то и дело она возвращалась к тому, что они особенные, с такими сережками Таня обязательно будет счастлива. Дочь и внучка не перечили, соглашались. Таня по просьбе бабушки в который раз мерила сережки, мать глядела на нее улыбаясь. Улыбка у Ирины, правда, получалась грустной. И даже — Таня видела — кривоватой. Но Анна Васильевна с ее слабым зрением оттенков не замечала и доверяла любым улыбкам. Из всех троих одна Анна Васильевна не кривила душой и действительно верила в хорошее. Таня и с мамой и с бабушкой умела вести себя спокойно, однако на сердце у нее было тревожно. Не только из-за бабушки. Весь последний год она пыталась найти работу, так многие студенты делали, но пока, кроме найденного мамой редактирования, ничего не находилось. Что-то будет дальше? Сидеть на маминой шее Таня больше не станет. Вон она какая нервная, на бабушку накричала… Теперь сама переживает, как бы не заболела тоже. Обе они уже старенькие, больные, мать задерганная вся. Пришла, видно, пора Тане брать заботы семьи на себя, никуда не деться. Одного редактирования не хватит: это работа непостоянная, хорошо, если ее будут давать хоть изредка. А постоянную она начнет искать сразу после получения диплома. Первым делом в школу надо пытаться…

Внешне, впрочем, жили спокойно. Ирина с утра уходила на работу. Таня готовила обед, потом редактировала книжку по биологии или разговаривала с бабушкой. Бабушка теперь была довольно веселая, настроена оптимистично, и Таня ее оптимизм всячески поддерживала.

В четверг Ирина взяла отгул. Анну Васильевну еще нельзя было оставлять одну, а Таня в этот день уходила на вручение дипломов, потом на выпускной вечер в ресторане. В полдень девушка начала наряжаться. Новое платье сидело на ней прекрасно и очень ей нравилось. Туфли были уже слегка разношенные — тоже плюс, жать не будут. Без колебания надела и подаренные бабушкой сережки. Слепленные кое-как из грубо позолоченной проволоки и стекляшек, они, конечно, Таню не украшали. «Ничего, — подумала она, — волосы распущу, под волосами мало заметно. Будет что-то поблескивать непонятное — и все». А пока что, демонстрируя наряд Анне Васильевне, специально сколола сзади пучок: чтоб серьги видно было. Бабушка одобрительно кивала: «Красавица! И сережки к платью так подошли. Вот видишь, Ирочка! А ты говорила…». Ирина, боясь опять огорчить еще не оправившуюся от болезни мать, фальшиво повторяла: «Ну, это я не разглядела тогда… Ах как они Тане идут!»

Часть 3

Бал для Золушки

Вручение дипломов студентам биофака проходило в актовом зале. Выпускников, даже с учетом того, что с некоторыми пришли родственники, было не так много, все толпились возле сцены. Вначале вручали красные дипломы, но и тут была градация. Первым, конечно, вызвали Леонида Красовского — это никого не удивило, он звезда факультета, ему прочат большое будущее. Он уже сейчас в Москве работает и, видно, зарплата неплохая — машину купил. Декан долго говорила ему прочувствованные слова и трясла руку. Ленька самоуверенно улыбался и сдержанно благодарил. Сокурсники смотрели неодобрительно: зазнался. А ведь попросту повезло ему тогда на практике, звездному нашему! И на другого могли обратить внимание — вон, на Олега, например… Олега Гришакова вызвали сразу вслед за Красовским. Этого опытная деканша назвала уже не звездой, а надеждой факультета. Он в университете оставлен: пока, конечно, лаборант и, возможно, почасовка, но, главное, перспектива есть. Так что зря он плачется, Красовскому завидует. Сейчас перед деканом что-то благодарно мямлит, рассыпается в комплиментах «родному факультету, любимым преподавателям». Остальных, окончивших с отличием, вызывали по алфавиту — Таню четвертой пригласили: Печкурова. Потом так же, по алфавиту, вручили дипломы остальным.

После вручения шумно и долго фотографировались возле здания университета. Вначале компаниями и парами, потом решили сфотографироваться всем курсом. Когда все вместе выстроились для фото, Таня случайно оказалась рядом с Ленькой Красовским. На младших курсах они с Ленькой дружили — в кино, в театр ходили вместе, книжками обменивались. Даже один раз целовались во время практики в заповеднике, на берегу озера, ночью. Как-то так вышло, что уж очень красиво было все вокруг. Светила луна, они стояли на обрывистом берегу. Внизу мерцала, отражалась в воде лунная дорожка, там плескалось огромное озеро, окруженное лесом, а выше — совсем высоко, в серо-черной глубине неба — таинственно переговаривались деревья… Случилось это уже накануне отъезда из Поозерья, перед завершением практики. Почему-то их с Ленькой тогда ночью на озеро понесло… Таня думала, что все после Поозерья изменится — она долго вспоминала этот поцелуй. Хотя как раз в ту ночь Красовский рассказал ей, что для него-то практика не закончилась. Накануне завершения практики ему предложили сотрудничество в Московском исследовательском институте по теме изучения почв Смоленского Поозерья. Он еще раздумывал, с Таней начал советоваться. Его смущало, что к работе требовалось приступить непосредственно после практики, этим же летом.

«Ты что?! От такого не отказываются!» — изумилась она. Ленька был из Сычевки, мать его работала медсестрой в районной больнице. Куда он будет устраиваться после университета?! В лучшем случае в школу какую-нибудь сычевскую. Хотя что-то кольнуло ее тогда: ну вот, значит, завтра они уже не поедут вместе в автобусе… И он как-то неуверенно на нее посмотрел, спросил (интонация была полувопроса): «Значит, вы все завтра уедете, а я останусь?…». Таня отшутилась, сказала весело: «Ну да, повезло тебе! Вон какая здесь красота. А мы в душный город вернемся». На сердце у нее, однако, стало еще горше, колющая боль усилилась, но Леньке ведь нельзя было этого показывать — еще подумает, что она после поцелуя вообразила что-то… Красовский тогда не вернулся с ними в Смоленск, он остался в Пржевальском, приступил к работе.

Весь остаток лета Таня ждала сентября, представляла, как они встретятся с Ленькой, однако первого сентября он не появился. Оказывается, деканат разрешил ему заниматься по индивидуальному плану, без обязательного посещения занятий: работа требовала его присутствия то в Москве, то в Пржевальском. Красовский приходил теперь в университет нечасто — в основном на сессии. Он осунулся, сильно повзрослел. На вопросы сокурсников отвечал, что работа интересная, хотя тяжелая; помимо самой научной работы, приходится постоянно мотаться между Поозерьем, Смоленском, Москвой. Многие студенты ему, однако, завидовали: зарплата была приличная, особенно для студента. К четвертому курсу Красовский купил подержанную «Ладу», чтобы не связываться с автобусами. С Таней он был приветлив, но общались мало, и, когда встречались, разговаривали о практических делах, об учебе. О совместных походах в кино или театр, о прогулках по парку теперь уже, конечно, речи не шло.

Во время госэкзаменов они иногда пересекались, но тоже мимоходом, разговаривали только по делу. И вот сейчас во время общего снимка Красовский оказался рядом с Таней. «Привет, — сказал он. — А прикольные у тебя серьги!» После вручения дипломов Таня про серьги совсем забыла и, когда выходили из университета, скрепила волосы сзади заколкой, как обычно делала на улице, чтобы в глаза не лезли. При Ленькиных словах она быстро закрыла серьги руками: «Ой!» Потом, расстегнув заколку, тряхнула волосами, так что Ленька засмеялся: «Они тебе идут! Грубые, но всем же ясно, что это прикол такой!»

— Ты на выпускной пойдешь? — спросила Таня, чтобы переменить тему.

— Конечно! Отпуск на госы только завтра кончается — утром в Москву еду. А сегодняшний вечер проведу со своим курсом! Неизвестно ведь, увидимся ли еще.

При этих словах сердце у Тани сжалось. Навязался же этот Ленька ей на голову, она ведь в последний год уже почти не думала о нем, почти забыла! И надо ж было им оказаться при фотографировании рядом! А тут еще серьги дурацкие — она растерялась от того, что Ленька ее в этом безвкусном рыночном украшении увидел, поэтому и не сумела сразу от него отделаться.

Они медленно шли в сторону ресторана, где были заказаны столики на выпускной. Время близилось к вечеру, тень от деревьев ложилась длинная. Улица была засажена липами. Сейчас, в начале июля они цвели, воздух наполнялся благоуханием. Таня вспомнила ту ночь на озере, когда они целовались. Тогда тоже цвели липы… Ленька, конечно, уже давно забыл и вообще это случайно получилось. Чтобы отвлечься от неуместного воспоминания, она спросила нарочито деловым тоном:

— Наверно, ты на этой работе и дальше останешься, так и будешь мотаться по маршруту Поозерье-Москва? От добра ведь добра не ищут…

Задавая вопрос, она повернула голову, посмотрела ему в лицо. Вид у Леньки был странный, как-то печально он глядел на нее: то ли разглядывал, то ли просто задумался…

— Что? — встрепенулся он, догадавшись по ее виду, что прозвучал вопрос.

Таня слегка обиделась и поэтому повторила вопрос сухо, даже неприязненно: — Я говорю, на этой же работе останешься? Не всем так повезло. Мне, например, искать работу надо.

— Да, останусь, конечно, — спохватился Красовский. — У меня ведь кандидатская почти готова по теме — ну, материал, во всяком случае, набран, — да и интересно работать. Хотя тяжело!

Последнее предложение он произнес со вздохом. Таня поверила, что тяжело. Это, впрочем, полбеды, она вон вообще неизвестно, найдет ли работу по специальности, хотя тоже училась неплохо. И она стала рассказывать, что пыталась устроиться в школу учителем биологии, однако мест нет. Сейчас подрабатывает редактурой (спасибо маме, берет для нее), возможно, и дальше так придется. Пока место в школе найдет, а больше ей ничего не светит. «Не все ж такие талантливые, как ты!» — все же съязвила она. Ленька в ответ усмехнулся, и опять как-то печально, будто не договаривал…

В это время группа сокурсников обогнала их.

— Надо же, и Красовский на выпускной идет! — Алина Орлова с Настей Гавриковой замедлили шаг, подошли к Тане с Ленькой.

Таня им улыбнулась. Алина с Настей — неразлучные подружки-хохотушки. На подружек этих как-то никто не сердится, такие они безобидные. Не нужно им ничего в университете. На занятиях и вне занятий все время болтают, интересы у них свои, Тане непонятные. Учились плохо. Обеим отчисление грозило, причем они не слишком переживали, но родители приехали, перевели на платное, и обе все же получили дипломы. Алина полгода назад замуж вышла и рассказывает всем, что не будет особо стараться устроиться на работу, поскольку муж обеспеченный.

— Красовский! Как на лекциях, так тебя нет, а как на бал идти, так появился! — сказала, смеясь, Настя Гаврикова.

Ленька, однако, не засмеялся, не пошутил в ответ — молча пожал плечами. Так что и Настя с Алиной опять о своем заговорили, захихикали и пошли быстрее, обогнали их.

В ресторане Красовский тоже сел рядом с Таней. Ее это вначале огорчило (боялась, что вновь начнет о нем думать — как тогда, на втором курсе), но вскоре осторожные мысли разбежались в разные стороны. Было просто весело. Они танцевали, Ленька вновь стал самим собой, острил почти без остановки, шарады придумывал, Олег Гришаков показывал фокусы, Алина Орлова продемонстрировала, как она умеет в конце танца садиться на шпагат. Веселый получился вечер, хотя и с оттенком печали, ведь теперь вряд ли сокурсники когда-нибудь соберутся вместе. Начинается новая жизнь, и многие, как и Таня, уже поняли, что не очень легкая.

Однако в этот вечер она ни о чем плохом не хотела думать. Была даже как-то особенно в ударе. Изредка все ж мелькала мысль, что не к добру это веселье, но быстро, очень быстро исчезала. Потом, все потом! Она подумает о бабушке, о маме, о том, что теперь она отвечает за них, отвечает за все, а работы нет, а что дальше — неизвестно. Она подумает потом! И Таня веселилась, веселилась…

Когда стали расходиться, Красовский пошел ее провожать. Они шли через парк, опять одуряюще пахли липы, но Таню это больше не смущало. Ей все время было смешно, потому что Ленька шутил, болтал что-то непритязательное, они подтрунивали друг над другом… И вдруг, среди шуток и подтруниваний мелькнуло: «…с одной сережкой получилось даже еще прикольнее!»

— Почему это с одной?! — продолжая улыбаться во весь рот, возмутилась Таня. — Это пираты с одной, а я с двумя!

Она автоматически подняла руку к ушам… И остановилась. Да, сережка осталась только одна!

Она ощупывала ухо, и улыбка сползала с ее лица. Фонари в парке светили ярко, так что Красовский заметил неожиданную перемену ее настроения. По инерции он еще попытался шутить:

— Что ты так расстроилась? Это был подарок капитана Флинта? Или, может, одноногого Сильвера? — но быстро понял, что шутки неуместны, и спросил: — Что случилось, Таня?

— Это… Это был действительно подарок… Очень важный!

Все, про что Таня решила на этот вечер забыть: бабушкина болезнь, ее неполное понимание происходящего («маразм!» — как зло сказала тогда мама), мамина повышенная нервность, необходимость постоянно успокаивать их, скрывать свои чувства, невозможность найти работу — все вспомнилось сразу, все вылилось потоком слез. Она плакала, всхлипывая, закрыв лицо руками. Сияла ночь. Луну затмевал парковый фонарь, под которым они стояли. Мелкие звезды тихо мерцали в отдалении на фоне темного неба, деревья не нарушали тишины. Слышны были только Танины рыдания. Красовский растерялся. Он никогда не видел и не представлял такой всегда сдержанную, насмешливую отличницу Таню.

— Таня, ну что ты, мы обязательно найдем сережку! Закажем такую же, в конце концов. Сделаем сами! Все можно исправить… — бормотал он, робко поглаживая ее по голове, по распущенным волосам, по единственной сережке из грубой железной проволоки с бутылочным стеклышком.

Таня, плача, рассказала все. И про шестьдесят тысяч, и про Марию Дюваль. И про мамино отчаяние.

— Если бабушка узнает, что я потеряла сережку, у нее опять будет инфаркт, и она… она не переживет… — заключила она. — Ей и так плохо, она на уколах держится. Неизвестно еще, как этот инфаркт обернется — выздоровеет ли она. Ее совсем нельзя расстраивать. А что будет тогда с мамой, я боюсь и подумать. Ведь из-за сережек этих все и началось!

Красовский серьезно кивал. Они повернули назад, светили мобильниками, однако в траве ничего похожего на сережку не находилось. Танин мобильник зазвонил.

— Танечка! — это была мать. — Когда ты придешь? Уже поздно! Не встретить ли тебя? Мы с бабушкой не спим, ждем.

— Нет-нет, встречать не надо, я сама дойду. Меня Ленька Красовский проводит. — Таня старалась говорить спокойно. Слезы уже не текли, но краска с ресниц, конечно, размазалась. Она достала носовой платок и пудреницу. Стерла краску, сняла оставшуюся сережку…

До Таниного дома дошли молча.

— Знаешь, — сказал Ленька. — Я, пожалуй, еще пройду по парку, попробую ее найти. Теперь уже не спеша. Куда мне спешить? Я тебе позвоню, если найду.

Таня молча кивнула. Ничего он, конечно, не найдет. Как тут найдешь в траве?

Часть 4

Бабушка и ее милая подруга

На другой день Ленька не позвонил. Таня, собственно, и не ожидала. Он ведь говорил, что уезжает с утра в Москву. Если б нашел, наверно, позвонил бы хоть с дороги. Да он, скорее всего, и не искал. Так просто сказал, что поищет… из сочувствия сказал, все ж сокурсница…

Вчера вечером она открыла дверь своим ключом, быстренько проскользнула, крикнула, уже запершись в ванной, что все прекрасно, было весело, но она очень хочет спать — примет душ и ляжет. Мама с бабушкой ничего не заподозрили. Утром встала рано и пробежала путь от дома до ресторана, все ж немного надеясь, что при свете солнца найдет. Не нашла, конечно. Главное, чтобы бабушка не захотела на эти сережки посмотреть… Потом она что-нибудь придумает. Маме скажет, придумают, может, вместе. Хотя нет, маму нельзя впутывать, она и так себя считает виноватой в бабушкиной болезни, очень расстраивается. И что тут придумаешь? Вторая сережка тоже, как назло, куда-то подевалась. Да и к чему она одна-то… пиратская! Так размышляла Таня. И опять вспоминала, как они с Ленькой шли по парку, повторяла в памяти весь разговор, всю их пустую трепотню… И начинала улыбаться своим мыслям, грустно-грустно…

Прошла еще неделя. Анне Васильевне становилось лучше. Жизнь текла внешне спокойно, дети говорили при ней только о хорошем, а старуха всему верила. Днем внучка старательно развлекала ее или, сидя неподалеку, редактировала очередной биологический труд. От разговора про сережки Тане пока удавалось бабушку уводить. Ирина приходила вечером, вместе ужинали, бабушка уже могла сидеть за общим столом и даже заговаривала о возвращении домой. При этом Таня с Ириной незаметно переглядывались: после пережитого инфаркта Анна Васильевна все же изменилась, ее представления о жизни еще более отдалились от реальности. Сможет ли теперь бабушка жить одна? Там видно будет. А пока они старались, чтобы ей здесь было хорошо.

Таня вновь стала обзванивать школы в поисках работы. И однажды в одной школе, правда, расположенной далеко, в другом районе, ей сказали, что место биолога есть. Предупредили, что временное: уходит в декретный отпуск учительница, сколько будет «сидеть» с ребенком, пока не знает. Но, во всяком случае, несколько месяцев Таня поработает. А там видно будет. Она начала собираться в школу для знакомства с директором.

И вот тут случилось.

— Танечка, — сказала бабушка, оглядывая внучку. — Мне кажется, ты слишком скромно оделась. На директора надо произвести впечатление. Надо, чтобы он понял, что перед ним знающая себе цену молодая дама, специалист, а не просто девчонка. Почему бы тебе не надеть сережки? Ты будешь выглядеть солиднее, если наденешь дорогое украшение.

— Нет-нет, — Таня побледнела и заговорила быстро, — днем брильянты не носят, я читала. Это только для вечера, на особо торжественный случай подходит. Ой, я уже опаздываю, я побежала!

И она быстро выпорхнула за дверь, едва не позабыв сумочку с документами.

Выйдя из подъезда, остановилась посреди тротуара, отдышалась, подумала горько: «Сейчас пронесло! Но что будет дальше?» И тут зазвонил мобильник. «Красовский?!» — удивилась Таня. А в трубку сказала:

— Ленька, привет! Ты из Москвы, что ли, звонишь или уже в Поозерье?

— Я уже в Смоленске, причем около твоего дома. — Голос доносился не из телефона, а совсем рядом. Таня оглянулась, потому что кто-то тронул ее за плечо. Ленька!

— Как дела? — спросил он, как будто они расстались вчера.

— Нормально! Даже хорошо.

Тане было очень стыдно за свои жалобы и слезы при последней встрече. Как ужасно она тогда сорвалась — из-за сережки этой! Поэтому сейчас отвечала очень бодро, говорить она будет, конечно, только о хорошем. Сережка — это ерунда, так, нашло что-то тогда. И с бабушкой все нормально.

— На работу иду устраиваться, берут в школу! — добавила она быстро, чтобы Красовский не подумал, что она неудачница.

Что временно берут, конечно, не стала говорить. «Ну, если спросит, тогда скажу», — подумала. Однако Красовский не расспрашивал о работе.

— Знаешь, я ведь твою сережку нашел, — сказал он небрежно. Таня растерялась.

— Как?! А почему сразу не позвонил? — забормотала она.

Ленька быстро скинул с плеч рюкзак и достал оттуда маленький футляр.

— Вот!

В бархатно-синем футляре лежали сережки. Две. Они были точь-в-точь, как Танины, только… настоящие. Красиво изогнутый золотой ободок окружал сверкающий льдистый камешек… Так вот как выглядят бриллианты!..

— Что ты?! — испугалась Таня. — Я не могу такие дорогие принять… Как я отдавать буду? Я не смогу за них расплатиться никогда! И где ты взял такие деньги?

— Ну, во всяком случае, не украл, не бойся, — улыбнулся Красовский. — И, к сожалению, не нашел клад капитана Флинта. Я на машину собирал, думал заменить (он кивнул на свою стоящую неподалеку старенькую «Ладу»). У меня зарплата, в общем, неплохая.

Таня начала приходить в себя, однако по-прежнему соображала медленно.

— Нет-нет, я не могу… — заговорила она. — Вот и покупай машину, зачем же сережки?… Я не смогу такие деньги вернуть! Ты что, не понимаешь?

— Машина еще эта поездит, с машиной не горит, — Ленька теперь не улыбался, напротив, был очень серьезен. И кажется, смущен. — Таня, это не весь подарок. У меня еще есть…

Он опять полез в рюкзак и вынул второй такой же крохотный футлярчик. Девушка совсем растерялась. В футлярчике лежало кольцо.

— Таня, — Ленька был сам на себя не похож, — я тебя люблю со второго курса. Помнишь практику в Поозерье? Я тебя люблю с тех пор. Ты тогда, возле озера, сказала, что я тебе не нужен… Чтобы не сомневался, уходил из университета… И я… я подумал, что, может, совсем не нужен? Зачем я тебе — из Сычевки, безотцовщина? Но все эти два года, что мотался из Москвы в Поозерье, я о тебе помнил. А на выпускном… Ты так плакала тогда из-за сережки — вернее, из-за бабушки — я понял, что не могу тебя оставить. Тебе помогать, тебя оберегать нужно… Я, конечно, не знаю, как ты… Мне кажется… Ну, в общем, это обручальное кольцо.

Июльское солнце светило в полную силу, время близилось к полудню, в воздухе пахло цветущими липами, и в этот ярко освещенный полдень недавние выпускники университета Татьяна Печкурова и Леонид Красовский целовались, стоя на оживленной улице посреди тротуара. Прохожие огибали их — одни с понимающими улыбками, другие с досадой. А из окна Таниной квартиры на внучку смотрела бабушка Анна Васильевна. Она кивала головой и даже приветственно помахивала слегка растопыренными пальцами левой руки возле лица. В правой руке, опершейся на подоконник, она сжимала газету с фотографическим изображением своей любимой подруги, симпатичной блондинки Марии Дюваль. Ясновидящая в черно-белом газетном изображении приятно улыбалась и покачивалась в такт бабушкиным помахиваниям. «Ну вот, я все правильно обещала! А ведь некоторые еще сомневались!» — отчетливо говорил, опровергая любые происки, ее незлобивый, доброжелательный взгляд.

Наталья Александрова

Бронзовое копыто

Капитану Мехреньгину снился сон.

Точнее, кошмар.

Начать с того, что ему снилось, будто он — не он, не капитан Мехреньгин, а его собственный напарник Жека. Одно это само по себе уже невыносимо. Уж если быть не самим собой, так хоть кем-то, с кем не стыдно поменяться ролями — например, актером Шварценеггером или футболистом Марадоной. Но быть собственным напарником, пусть даже этот напарник — Евгений Топтунов — почти двухметрового роста…

Но, как будто этого было недостаточно, этот приснившийся Мехреньгину Жека удирал по пустынным, словно вымершим улицам от огромной лошади с таким же огромным всадником. Рядом с этим всадником двухметровый Жека казался букашкой.

Куда бы ни сворачивал несчастный Жека, всадник на громадной лошади непременно сворачивал за ним, тяжелые копыта гремели по булыжной мостовой, лик его, озаренный бледной луной, был грозен. Огромная тень накрывала несчастного Жеку, и могучая рука всадника тянулась, пытаясь схватить несчастного беглеца за шкирку, как напроказившего котенка.

Когда он уже утратил всякую надежду на спасение, когда смерть казалась ему неминуемой, над головой его разверзлись мрачные небеса и зазвучала величественная и торжественная музыка — «Гимн великому городу» композитора Глиэра.

Музыка эта разбудила несчастного Мехреньгина.

Еще не вполне проснувшись, но испытав облегчение от того, что бегство его от исполинского всадника было всего лишь сном, Мехреньгин забормотал:

— Сейчас… еще одну секунду… всего одну… вы не волнуйтесь, я успею собраться…

Дело в том, что, услышав сквозь сон «Гимн великому городу», Мехреньгин решил, что возвращается ночным поездом из Москвы. Когда этот поезд подходит к перрону Московского вокзала, родной город приветствует его музыкой Глиэра.

Наконец Мехреньгин осторожно сел, спустил ноги (ведь он, скорее всего, находился на верхней полке) и только тогда окончательно проснулся и сообразил, что находится вовсе не в поезде, а у себя дома, а музыка звучит из его собственного мобильного телефона.

Протянув руку за телефоном, он поднес его к уху и проговорил хриплым со сна голосом:

— Капитан Мехреньгин слушает! Кому это в такую рань неймется?

— Спишь, Мехреньгин? — прозвучал в трубке до боли знакомый голос напарника Жеки. — Сейчас ты проснешься. И быстренько прибежишь на работу.

— Ты что — убежал оттого всадника? — удивленно осведомился Мехреньгин.

— От какого еще всадника?

— От какого? Известно, от какого… от Медного всадника… — ответил Мехреньгин, до которого наконец дошло, кто именно преследовал его — или Жеку — в сегодняшнем сне.

— Ты что, еще не проснулся? — обиженно проговорил Жека. — Так вот, просыпайся и приезжай! Тут такое… такое… такое… короче, приезжай, сам увидишь.

Мехреньгин тяжело вздохнул. Он понял, что отвертеться не удастся, бросил телефон и поплелся в ванную.

Через час он уже подходил к отделению полиции, где служил последний год — с тех пор как их с Жекой перевели в Адмиралтейский район. Отделение располагалось в самом центре города, на Гороховой улице, и Мехреньгин по пути к нему прошел мимо Медного всадника. Он покосился на огромного вздыбленного коня и его величественного седока, невольно вспомнив сегодняшний сон, страшную погоню по ночным улицам Петербурга и грозное лицо царя, озаренное бледной луной, плывущей в разрывах туч…

Сейчас лицо Петра Первого было величественно и спокойно, он невозмутимо оглядывал Неву и Исаакиевский собор, а на людишек, снующих внизу, не обращал ни малейшего внимания.

Мехреньгин обошел памятник, и вдруг от его ограды к нему метнулся какой-то человек в потертой куртке с поднятым воротником и что-то зашептал.

— Вам чего, гражданин? — опасливо проговорил капитан.

Странный гражданин заговорил чуть громче, и Мехреньгин наконец разобрал его слова:

И во всю ночь безумец бедный

Куда стопы ни обращал,

За ним повсюду Всадник медный

С тяжелым топотом скакал.

— Вы это о чем? — удивленно спросил Мехреньгин, снова вспомнив кошмарный сон…

Но странного человека уже и след простыл.

Перед входом в отделение, несмотря на ранний час, толпились сотрудники.

— Что случилось-то? — спросил Мехреньгин, увидев среди них своего напарника, который возвышался над ними, как корабельная сосна над низкорослым кустарником.

— А ты взгляни! — Жека отступил в сторону, и Мехреньгин увидел на асфальте перед самым порогом человеческое тело. Тело было неподвижное. Светлые волосы на затылке потемнели от крови.

— Елки-палки! — проговорил капитан. Других слов у него не осталось.

— Это ты верно подметил! — отозвался Жека. — Именно что елки и палки, а также другие пиломатериалы! А если точнее — натуральная провокация.

— Кто такой? — перебил Жеку Мехреньгин. — Личность потерпевшего установили?

— Хрен чего тут установишь, — уныло сказал молодой незнакомый парень, шаривший по одежде трупа.

Мехреньгин машинально отметил, что одежда хоть и мятая и запачканная, но приличная, наверняка дорогая, а ботинки уж и вовсе дорогущей итальянской фирмы. У них в прошлом месяце ограбили обувной бутик, с тех пор Мехреньгин в мужской обуви очень хорошо разбирался.

— Ничего не найти — ни бумажника, ни документов, все карманы пусты, — вздохнул парень и поднялся. — Ну и геморрой будет личность устанавливать!

— Ограбление, — заявил Жека, — определенно ограбление. Дали чем-то тяжелым по голове и ограбили. Судя по одежде, мужик не бедный был, денежки водились.

— Точно, — вздохнул Мехреньгин, но тут посмотрел на руки трупа и удивился. Руки совсем не подходили человеку в такой одежде и обуви. Руки были самые что ни на есть рабочие — с обломанными ногтями и въевшейся кое-где грязью. Такие руки подошли бы какому-нибудь работяге — автослесарю или фрезеровщику с завода, но никак не богатому мужику в дорогой итальянской обуви.

— Странно… — пробормотал Мехреньгин.

Жека тут же насторожился. Он прекрасно знал своего напарника и знал эту интонацию.

Дело в том, что капитан Мехреньгин очень любил всевозможные странности и загадки. Причем, по наблюдению коллег, всегда задавал их себе сам. То есть там, где можно и нужно было смотреть проще, Мехреньгин вечно все усложнял. За что начальство частенько его поругивало. Но, однако, процент раскрываемости все же был у капитана неплохой, поэтому его и терпели.

Жека был парень простой и загадок не любил, однако с Мехреньгиным старался по этому поводу не ссориться — все же напарник есть напарник.

Сейчас он попытался Мехреньгина отвлечь.

— Ну, это какую же надо наглость иметь, чтобы прямо перед самым отделением труп оставить! — разглагольствовал он. — Особенно если учесть, какой сегодня день.

— А какой? — Мехреньгин заморгал, думая, что таким способом он освежит свою память.

— Что, забыл, да? — ухмыльнулся Жека. — Такие вещи забывать нельзя! Сегодня, между прочим, начальника нашего день рождения. И не просто день рождения, а можно сказать, юбилей. Кстати, ты деньги на подарок ему сдал?

— А вот сдал! — гордо сообщил Мехреньгин, вспомнив, что вчера занял на подарок у Леночки из бухгалтерии и отдал деньги Сырникову, который обычно занимался такими вещами.

И тут же произнес то, что другие не решались:

— А он-то сам уже видел? Юбиляр наш?

— Пока не видел.

— А тогда чего мы ждем?

— Ждем, пока Ленский придет. Патологоанатом. Ты же знаешь, что будет, если труп убрать прежде, чем он его осмотрит.

Мехреньгин знал. И все в отделении знали. Если свежий труп хотя бы немного передвинуть раньше, чем его успеет осмотреть патологоанатом — тут такое начиналось… начиналось то, что в отделении называли арией Ленского. Услышав Ленского, всем сразу хотелось удалиться. Куда угодно.

К счастью, Ленский подоспел, оглядел труп, заявил, что причина смерти — удар в затылок тяжелым тупым предметом, и разрешил унести его с улицы.

— А как примерно выглядит орудие убийства? — поинтересовался Мехреньгин.

— После вскрытия скажу! — отрезал патологоанатом.

— Ну, хоть примерно! — взмолился капитан. — Нам же надо знать, что искать!

— Примерно я уже сказал: тяжелый тупой предмет. Очень тяжелый и очень тупой. Примерно как ты.

— Я бы попросил! — обиделся Мехреньгин.

— Просить можешь, но все подробности — после вскрытия! — и Ленский удалился.

Тут к ним подошел Леша Сырников и фальшивым голосом проговорил:

— Ребята, выручите!

— Денег нет, — честно ответил Мехреньгин.

— Да мне не деньги нужны! Я подарок полковнику еще не купил, а сейчас мне Тамара позвонила, сказала, что Мишка в школе подрался, нужно срочно ехать утрясать проблему. Купите подарок, а?

— Ты че, Леха? — возмутился Мехреньгин. — Ты же всегда подарки покупаешь! Мы вообще не знаем, что и как!

— Да чего там знать-то? Подберите что-нибудь по нашим деньгам… денег немного, так что выбор будет небольшой.

— Да где хоть подбирать? Из какой хоть оперы?

— Известно, из какой — из оперы Чайковского «Евгений Онегин»! Да шучу, шучу! — Сырников заметил, что Мехреньгин записывает его слова, и испугался.

— Тут неподалеку магазин есть, называется «Все для дома». Зайдите туда, наверняка что-нибудь подберете.

— Шуруповерт какой-нибудь? — задумчиво проговорил хозяйственный Жека.

— Трудно с тобой, Топтунов! — вздохнул Сырников. — Знаешь, какой главный принцип при покупке подарка?

— Какой?

— Нужно покупать то, что человек сам себе никогда не купит. Что, полковник не может сам себе шуруповерт купить? Может и наверняка купил уже. Купить мужику шуруповерт — все равно что женщине сковородку…

— Значит, что-то бесполезное нужно покупать?

— Ну, можно и так сказать.

— Ну, Сырников, — заныл Жека, — ты в этом так хорошо разбираешься, вот и покупай сам!

— Нет-нет, мужики, мне некогда, меня уже ждут! — Сырников сунул в руки Мехреньгину конверт с собранными деньгами и исчез в неизвестном направлении.

— Умеют же некоторые спихнуть на других самое неприятное! — протянул Жека. — Ладно, Валя, может, ты один управишься? Магазин рядом, выбери что-нибудь…

— Нет уж! Мы с тобой напарники или как?

— Напарники!

— А это значит, что мы должны все делать на пару! Пойдем уже, чем раньше начнем, тем скорее освободимся!

Однако быстро освободиться им не удалось. На дверях магазина «Все для дома» висела табличка «Закрыто на переучет».

— И что нам теперь делать? — проговорил Мехреньгин, тоскливо разглядывая эту табличку.

— А вон еще какой-то магазин! — Жека показал на соседнюю дверь.

На этой двери красовалась надпись «Художественная галерея „Грифон»«.

— Разве же это магазин? Тут написано «Галерея».

— Ну и что? Возле моего дома есть магазин постельного белья, так он тоже галереей называется. Это они как бы намекают, что у них тут все на высоком художественном уровне.

— И дорогое очень. А у нас денег сам знаешь…

— Знаю. Но давай все же зайдем, поглядим. Нам же без подарка возвращаться никак нельзя.

Напарники вошли в галерею. При этом негромко звякнул дверной колокольчик.

Мехреньгин застыл на пороге галереи, растерянно оглядываясь по сторонам.

Вокруг него стояли странные предметы — клубки, сплетенные из ржавой арматуры, мотки колючей проволоки, железные загогулины, конструкции из обрезков труб и прочие неопознанные предметы непонятного назначения.

— Это вообще что такое? — испуганно проговорил Мехреньгин.

— Это — объекты современного искусства! — ответил ему звонкий мелодичный голос.

Капитан повернулся на этот голос и увидел юное создание с прозрачными голубыми глазами и облаком золотых волос.

— Искусства? — переспросил капитан.

Слово «искусство» ассоциировалось у него с мраморными статуями и картинами в золоченых рамах, во всяком случае, с чем-то красивым и возвышенным, но никак не с ржавой арматурой и колючей проволокой, какую можно найти на любой свалке.

Мехреньгин присмотрелся к конструкции, которая стояла в углу, — что-то такое проволочное, на четырех подпорках разной высоты, а впереди торчала большая консервная банка, примерно как от ананасового компота, литра на полтора. В банке были сделаны дырки — три большие и много маленьких, и вот из этих маленьких дырочек торчали спиралевидные проволочки.

Мехреньгин вспомнил, как буквально вчера у него отвалилась половина крючка в ванной и как он намучился, пытаясь приспособить вместо крючка свернутую проволоку, палец порезал, до сих пор больно.

Какая-то мысль мелькнула в голове, но тут же ушла, поскольку капитан отвлекся на блондинку с голубыми глазами — на нее-то было гораздо приятнее смотреть, чем на весь этот металлолом.

— Да, — щебетало неземное создание, — в современном искусстве главное — это концепция, и в этом случае концептуальный подход автора выражается в том, как он решает пространственные задачи…

Мехреньгин ничего не понял, но ему и не нужно было понимать: он наслаждался самими звуками голоса.

— А что, — проговорил Жека, разглядывая конструкцию из перекрещивающихся шпал, на верхнюю часть которой был нахлобучен старый огнетушитель. — Как Сырников сказал? Нужно покупать то, что человек сам себе не купит. Вот эту хрень полковник себе точно никогда не купит!

— Прекрасный выбор! — зажурчал мелодичный голосок. — Эта композиция называется «Поиски справедливости»…

— Вот, и название подходящее! — обрадовался Топтунов. — Именно этим мы и занимаемся!

— А ты цену видел? — Мехреньгин показал напарнику табличку, на которой стояла цифра с несколькими нулями.

— Ой! — Жека попятился. — Нет, такая дорогая справедливость нам не нужна! Пойдем отсюда!

— Автор этой композиции скульптор Михайловский — очень известный художник, его работы высоко ценятся!

— Это не опечатка? — возмущался Жека. — Да я такую фигню могу за час соорудить! Наберу деталей во дворе и сварю их за минуту…

— Ну, я же вам сказала — это современное искусство, в нем главное — это концепция, мысль, которую вложил автор в свое творение.

— Девушка, милая, концепция — это, конечно, хорошо, но мы ищем подарок для коллеги, — начал Мехреньгин. — У нас средства ограниченные…

— Ну, если так… — девушка завертела головой. — У нас здесь была одна композиция… не очень дорогая, а вчера ее еще понизили в цене… где же она?

Девушка нырнула под прилавок и тут же вытащила оттуда металлический глобус на подставке.

Глобус был сделан под старину, и даже очертания морей и континентов на нем были какие-то непривычные. С одной стороны он был немного помят.

— А что! — Жека с интересом уставился на глобус. — Полковнику понравится! А главное — он бы себе такое никогда не купил! Точно — не купил бы!

— А сколько стоит? — осторожно осведомился Мехреньгин.

Девушка назвала цену, которая как раз вписывалась в их финансовые возможности.

— Это судьба! — решительно заявил Жека. — В случае чего — все на Сырникова свалим!

Когда напарники вошли в отделение полиции, волоча тяжеленный глобус, завернутый в подарочную бумагу, навстречу им попался тот самый парень, что возился с телом на улице.

— Ходите? — Он выглядел ужасно довольным, буквально лучился от радости. — Ноги только стаптываете зря. А я уже все выяснил про покойничка нашего. Володя.

— Что? Его Володей зовут?

— Нет, это меня Володей зовут, я сегодня первый день у вас и все выяснил.

— Как так? Там же в карманах ничего не было!

— А вот так. Нашел за подкладкой у него обрывок чека из итальянского ресторана «Пьеро». Сунулся туда, они мне номер карты сказали, которой он расплачивался. Карта «Виза», Дельта-банка.

— И что, — прищурился Мехреньгин, — ты хочешь сказать, что там, в банке, тебе так прямо и дали все координаты владельца карты? Вот так, сразу?

— Ну-у… нет, конечно. Просто у меня там девчонка знакомая работает, она посодействовала неофициально. Короче, убитый — Михайловский Герман Петрович, одна тысяча семьдесят шестого года рождения, прописан по адресу… сейчас посмотрю…

— Михайловский? — переспросил Мехреньгин. — Где-то мы эту фамилию слышали.

— Мало ли где. Фамилия распространенная.

— Родственники у этого Михайловского есть? — перебил его Жека.

— Вроде нету, жил один. Жена была, но сейчас они в разводе уже три года.

— Все равно надо жене сообщить, может, она что знает, как он ночью тут оказался. Как бы выяснить, кто она?

— Уже, — довольно сказал парень, — и никуда бежать не надо, просто сел за комп и все узнал. Значит, жена бывшая Белкина Татьяна Дмитриевна, год рождения тот же, владелица художественной галереи «Грифон». Так что, ребята, я за вас работу сделал, с вас причитается… а вы чего?

Напарники смотрели друг на друга, причем у капитана Топтунова глаза стали круглыми и вылезли на лоб. У капитана Мехреньгина с глазами было все в порядке, зато очки соскочили на кончик носа.

— Как ты, Вова, сказал — «Грифон»? — спросил Жека.

— Ну да, галерея «Грифон», как раз тут недалеко находится.

— Да знаем уж…

— А вы, ребята, куда это? — всполошился Володя. — Я думал — пообедать сходим, пива выпьем. Я пошутил насчет того, что с вас причитается, я сам поставлю, для знакомства.

— Ты, Вова, знаешь, какой сегодня день? — спросил Жека. — Правильно, у нашего начальства полковника Лося юбилей, так? Так с чего это мы будем пивом наливаться, когда вечером у нас банкет. А до того нужно это убийство по горячим следам раскрыть, потому как начальника не хочется огорчать, не хочется человеку праздник испортить. Он хоть и строгий начальник, но справедливый, у тебя еще будет случай в этом убедиться. Так что с пивом придется погодить.

— Ну и как тебе этот, новенький? — осторожно спросил Мехреньгин, плотно прикрыв за собой дверь.

— Да какой-то он самодовольный очень, хвастливый, — ответил Жека, — все я да я… Вряд ли он у нас приживется. С другой стороны, пообтешется, поймет, что вперед батьки в пекло соваться при нашей работе не стоит… Ну что, опять в этот «Грифон» пойдем?

— Давай только сначала к Ленскому зайдем, он наверняка уже что-то выяснил!

Напарники спустились в подвал, где находились владения патологоанатома Ленского.

Ленский стоял над столом, на котором находилось что-то серо-красное. Мехреньгин не любил крови и поэтому старался не смотреть на потерпевшего. Вместо этого он уставился на стену. На стене, на безопасном расстоянии от стола, висел календарь с видами города. Он был открыт на странице с Медным всадником. Памятник был сфотографирован в таком ракурсе, будто бронзовый конь вот-вот опустит копыта на патологоанатома и его безмолвного подопечного. Царь на фотографии смотрел высокомерно и презрительно.

Услышав шаги, Ленский обернулся.

На нем был заляпанный кровью халат, белая шапочка прикрывала волосы, глаза прятались за огромными защитными очками, на руках — окровавленные перчатки. При виде этих перчаток Мехреньгин невольно вспомнил мясной магазин возле метро и подумал, не перейти ли на вегетарианские продукты. Хотя вот если сосиски, то в них ведь все равно мяса нету…

— Вам чего надо? — раздраженно осведомился Ленский. — Вы видите, что я еще работаю?

— Нам бы хоть какие-то предварительные результаты… — заныл Мехреньгин. — Насчет орудия убийства…

— Я же сказал — тяжелый тупой предмет!

— А поточнее? Будь другом, скажи хоть что-то! Нам работать нужно, с нас полковник головы поснимает…

— Это он может… — вздохнул Ленский, стаскивая перчатки. — Ну, ладно… так и быть… предварительно, конечно, но, судя по форме раны, орудие убийства выглядело примерно так… — и он нарисовал на листе бумаги большую вытянутую дугу.

— Похоже на подкову… — протянул Жека, заглядывая через плечо напарника.

— Только очень уж большая подкова! — возразил Ленский. — Это какая же лошадь должна быть!

— Владимирский тяжеловоз, — предположил Жека и на всякий случай пояснил: — Была такая порода. Очень крупная.

Мехреньгин снова перевел взгляд на календарь.

Бронзовый конь грозно нависал над комнатой, казалось, вот-вот, и он опустит свои огромные копыта на маленьких, ничтожных людей…

В памяти не к месту всплыли строчки:

Куда ты скачешь, гордый конь,

И где опустишь ты копыта?…

Капитан вспомнил свой сегодняшний сон, вспомнил, как он убегал по улицам ночного города, как копыта бронзового коня грохотали по булыжной мостовой…

Так, может, этот конь и затоптал потерпевшего? Что за бред!

Мехреньгин потряс головой.

— Валя, тебе плохо, что ли? — забеспокоился Жека. — Чегой-то ты такой бледный стал, прямо зеленый…

— Счас, у меня тут где-то нашатырь имеется! — засуетился Ленский. — Или, может, кофейку покрепче сделать?

— Нет, мы уж пойдем! — Мехреньгин снова покосился на календарь, и ему показалось, что Петр едва заметно подмигнул. И чего только не привидится в этом жутком подвале у Ленского!

— Я соскобы взял, на анализ пошлю, так что завтра из лаборатории полный ответ будет! — крикнул Ленский им вслед. — Но пока скажу, что орудие из металла, вроде латуни.

— Или бронзы? — встрепенулся Мехреньгин.

— Может, и бронзы…

Вернувшись от Ленского, Мехреньгин уселся за стол и начал что-то рисовать на чистом листе бумаги.

— Мы вообще обедать сегодня пойдем? — спросил его Жека.

— Ты иди! — Мехреньгин вскочил из-за стола. — Ты иди, а мне тут одну вещь проверить надо!

Он вылетел из комнаты. Жека подошел к столу напарника и посмотрел на покрытый рисунками лист. Там были сплошные лошади — большие и маленькие, скачущие и поднявшиеся на дыбы.

Жека покачал головой и пошел обедать.

Тем временем Мехреньгин обошел площадь и подошел к знаменитому памятнику. Медный всадник строго взирал на него с высоты своего положения.

Мехреньгин вспомнил свой сон и почувствовал холодок где-то в животе. Однако он преодолел робость, перелез через ограду и вскарабкался на гранитный постамент.

Вблизи бронзовый конь казался еще больше, еще страшнее.

Вдруг из-за постамента выскользнула какая-то фигура. Приглядевшись, капитан узнал того же странного типа, который подходил к нему утром. И так же, как утром, псих забормотал:

И он по площади пустой

Бежит и слышит за собой -

Как будто грома грохотанье -

Тяжело-звонкое скаканье

По потрясенной мостовой…

— Тебя еще не хватало! — прикрикнул на него капитан — и городской сумасшедший исчез.

Мехреньгин вытащил из-за пазухи листок, на котором Ленский нарисовал орудие убийства, привстал на цыпочки и потянулся к бронзовому копыту, чтобы приложить к нему рисунок. Дотянуться до копыта никак не удавалось, но и без того было видно, что формы рисунка и копыта практически совпадают. Капитан вытянулся, как мог, но ему не хватало нескольких сантиметров.

Вдруг снизу раздался свист и грозный голос:

— Гражданин, немедленно покиньте памятник!

Мехреньгин опустил взгляд.

Около ограды стоял молодой полицейский в форме с погонами сержанта.

— Я кому сказал? Немедленно слезайте!

— Спокойно, сержант! Все под контролем!

— Что значит — спокойно? Что значит — под контролем? Я сказал — слезайте! — и сержант перелез через ограду.

Мехреньгин спустился ниже и показал сержанту свое удостоверение:

— Капитан Мехреньгин! Я здесь следственный эксперимент провожу!

Сержант вытянулся, приложил руку к козырьку:

— Извините, думал, очередной псих… знаете, сейчас что ни день, так кто-то пытается селфи с памятником сделать. А что это за эксперимент?

— Да, понимаешь, у нас этот памятник по одному делу проходит. Вот я и хочу снять у него отпечатки пальцев… то есть копыт.

В глазах сержанта светилось недоверие, но он не посмел спорить со старшим по званию.

— Ты вот что, сержант! — оживился Мехреньгин. — Ты мне помоги. Залезь сюда и помоги мне дотянуться.

Сержант вскарабкался на постамент, подсадил Мехреньгина, и тот сумел совместить рисунок Ленского с копытом.

Они совпали.

«Ну, надо же, — с тоской констатировал Мехреньгин, — один в один».

Он поднял голову, отсюда до головы Петра было гораздо ближе, и капитан четко видел, что царь грозно хмурит брови, и если бы мог говорить, то давно уж высказал бы он капитану все, что думает, в самой нелицеприятной форме. Крут был государь, ох крут в гневе, это все знают.

«На меня-то ты за что злишься?» — вздохнул Мехреньгин.

Он слез с постамента и пошел через площадь к себе в отделение. Солнце светило совсем по-летнему, капитану было жарко, и от этого, наверное, в голове у него все смешалось. Ему показалось, что он сидит в своем крошечном кабинетике, который делит с напарником Жекой, и допрашивает самого царя. Петр Первый сидит напротив, разумеется, без лошади, и выглядит как самый обычный человек.

— Вот видите, Петр Алексеевич, — говорит ему Мехреньгин и показывает рисунки, — рана на голове потерпевшего полностью соответствует размеру и форме копыта вашего коня. Так что перестаньте запираться и ответьте честно: как вы убили гражданина Михайловского и, самое главное, — за что?

— Вот именно, — царь насмешливо усмехается в ответ, — на черта он мне сдался, я его знать не знал. Какой у меня может быть мотив?

— Ну… возможно, вы случайно ехали мимо, не заметили… тогда оформим как непредумышленное убийство, срок будет меньше…

— Ты, Мехреньгин, дурака-то не валяй! — рявкнул царь голосом полковника Лося и вдруг загудел.

Мехреньгин очнулся и осознал себя стоящим посреди площади, и какой-то джип истошно крякал, и водитель его высунулся и крутил пальцем у виска — развелось, дескать, психов, сами под колеса лезут.

Капитан вздохнул и отправился в родное отделение, подумав по дороге, что скажет ему полковник, если он обвинит памятник в убийстве. Выходило, что ничего не скажет, а просто вызовет перевозку из психбольницы.

Напарники вернулись в галерею «Грифон». Жека был сытый и молчал.

Колокольчик звякнул. В глубине галереи зазвучали шаги.

Мехреньгин повернулся, ожидая снова увидеть чудное голубоглазое создание — но вместо прежней девушки перед ними появилась высокая женщина в дорогом темно-сером костюме, с собранными в прическу темными волосами. Несомненно, красивая женщина, но однозначно не чудное видение.

— Я вам чем-то могу помочь? — произнесла она заветную фразу.

Правда, на этот раз в этой фразе ощущался некий подтекст, казалось, что на самом деле дама хочет сказать совсем другое: вы, ребята, не ошиблись ли дверью? Вам, наверное, не сюда, а в магазин «Все для дома». Там ваши костюмчики-ботиночки будут в самый раз, а в нашей галерее вы смотритесь какими-то инородными телами…

— Белкина Татьяна Дмитриевна? — осведомился Жека официальным тоном, чтобы сбить с нее спесь.

— Допустим! — Женщина оглядела его с ног до головы и снова — в обратном порядке.

— Мы должны сообщить вам… — начал Мехреньгин и вдруг замолчал — он увидел, как за спиной хозяйки появилась та самая девушка, то самое чудное виденье с голубыми глазами. В руках у нее был какой-то громоздкий стеклянный предмет.

— Что вы хотите мне сообщить? — напомнила ему хозяйка галереи.

Мехреньгин осознал, что молча стоит, не сводя взгляд с голубоглазого чуда.

Жека, как и полагается напарнику, пришел ему на помощь:

— Мы должны сообщить, что ваш бывший муж, гражданин Михайловский Герман Петрович, найден сегодня утром мертвым. Точнее, убитым.

Во время этой тирады Мехреньгин заставил себя перевести взгляд с голубоглазой девушки на Татьяну Дмитриевну. Он знал, что первая реакция на сообщение о смерти близкого человека может быть очень важной, и нельзя ее пропустить. Однако почти никакой реакции на слова Жеки не последовало — лицо хозяйки почти не переменилось.

Зато у нее за спиной раздался грохот и звон бьющегося стекла.

Мехреньгин повернулся и увидел, что неземное создание стоит с перекошенным лицом, а пол перед ним усыпан сверкающей россыпью стеклянных осколков.

Хозяйка галереи обернулась, окинула взглядом представшую перед ней картину и сухо проговорила:

— Лиза, выйди! Мы поговорим позже!

Неземное создание исчезло, и Мехреньгин сразу почувствовал себя человеком. Больше того — профессионалом.

— Татьяна Дмитриевна, какие у вас были отношения с гражданином Михайловским? — проговорил он твердо.

— Какие? — переспросила его хозяйка. — Да почти никаких. Мы с ним развелись цивилизованно, как интеллигентные люди. И время от времени встречались — я выставляла в своей галерее его произведения, они и сейчас здесь есть…

— А когда вы видели его последний раз?

— Когда? — Женщина задумалась. Это произвело на Мехреньгина хорошее впечатление — если человек отвечает сразу, это значит, что он заранее готовил ответ.

— Несколько дней уже не виделись. Последний раз он был в галерее в прошлый вторник, он привез новую композицию.

Татьяна Дмитриевна показала на конструкцию из нескольких металлических труб.

— Ага, — сказал Мехреньгин, увидев что-то знакомое.

Ну да, четыре подпорки разной длины, соединенные толстой проволокой, впереди — консервная банка, и в ней из дырочек торчит тонкая витая проволока.

Мехреньгин обошел композицию сзади, несмотря на тревожные взгляды Жеки. Так и есть, сзади тоже торчал пучок проволоки, только подлиннее. Капитан удовлетворенно хмыкнул, сообразив, что скульптор, надо думать, изобразил лошадь — грива есть, хвост также в наличии. И сверху на этой, с позволения сказать, лошади громоздилось что-то невообразимое, что никак нельзя было считать всадником, но ни чем иным оно и быть не могло.

Капитан Мехреньгин был мужчина с воображением, это признавали коллеги по работе и даже начальство. Начальство, правда, это качество капитана очень не одобряло, частенько Мехреньгина поругивало и грозилось лишить премии.

— Скажите, а это не… — неуверенно начал капитан.

— Да, вы правы! — перебила его женщина. — Эта композиция называется «Медный всадник».

И она добавила хорошо поставленным голосом:

— В этой композиции автор хотел выразить концепцию трансформации прежних моральных и эстетических ценностей в современную постиндустриальную эпоху.

— А попроще нельзя? — спросил невежливый Жека.

— Можно, но не нужно, — ответил вместо хозяйки Мехреньгин, — и так все ясно.

На самом деле ему ничего не было ясно, зато появились в голове кое-какие подозрения. Глядя на это безобразие, именуемое скульптурой, Мехреньгин расстроился. Это же надо такое убожество назвать «Медным всадником»! Что с того, что покойник был знаменитым, купить его работу может только ненормальный. И пускай эта Белкина тут разливается соловьем, все равно обидно. Фальконе старался, работал и вот какую красоту сделал. А этот… набрал железяк на помойке, склепал кое-как, да еще назвал так же. И был бы жив скульптор, он бы этому Михайловскому в морду плюнул за такое дело. Или побил. А что, если… Фальконе давно нет на свете, но ведь памятник…

Мехреньгин вспомнил свой сон. Да, вот вам и мотив. Обиделся царь на такую свою копию, рассердился, а в гневе государь Петр Алексеевич был крут, это все знают.

— Валь, ты чего на этот металлолом уставился? — тихонько спросил Жека.

— Да вот, — ответил капитан Мехреньгин, — теперь знаю, отчего у потерпевшего руки были как у автослесаря. Работал человек с металлом.

— Господа, у вас ко мне все? — напомнила о себе хозяйка галереи. — А то мне работать надо.

— Ага, — Мехреньгин бросил взгляд на осколки стекла на полу, и глаза его блеснули под очками.

— Значит, Татьяна Дмитриевна, я вас очень прошу. Эти ваши показания нужно зафиксировать у следователя под протокол. Конечно, он вызовет вас повесткой, но пока то да се, пройдет много времени, а время нам очень дорого, так что не могли бы вы это сделать прямо сейчас, а то потом следователя может не быть, уедет на следственный эксперимент или еще куда-то…

— Ну, хорошо… — нехотя ответила владелица галереи, — мой долг — помочь полиции в раскрытии убийства. Мы хоть и были в разводе, но все же прожили с Германом до этого пять лет, и я… Хорошо, к кому мне прийти?

— К следователю Крачкину, — сказал Мехреньгин, — я ему сейчас позвоню. Всего вам доброго, примите наши соболезнования.

— Ты что, Валентин, — зашипел Жека, когда они вышли из галереи, — Крачкин же в отпуске. И когда это было, чтобы сразу к следователю идти? Он сам пока дело оформит, пока всех свидетелей допросит…

— Знаю, — отмахнулся Мехреньгин, — главное — ее сейчас из галереи убрать.

— Сегодня Толька Долдонов дежурит, он ее хоть час на входе продержит, только предупредить нужно, — надо отдать Жеке должное, он многое схватывал на лету.

Отойдя на несколько метров от входа, Мехреньгин утянул своего приметного двухметрового напарника в небольшое кафе. Капитаны уселись перед окном и заказали по чашке кофе с миндальным коржиком, больше есть было нечего. Жека мигом умял свою и чужую порцию и отправился выпрашивать еще что-то у девушки за стойкой, как будто и не обедал час назад.

У Мехреньгина аппетита не было, он боялся пропустить объект. Вот наконец открылась дверь галереи и выпустила Татьяну Дмитриевну Белкину. Она посмотрела на часы и скорым шагом деловой женщины пошла в сторону Гороховой к отделению полиции.

— Пора, Жека! — крикнул Мехреньгин.

— Да погоди ты! — отмахнулся напарник.

«Может, так и лучше», — подумал Мехреньгин и пошел один.

Дверь он открыл тихонько, чтобы колокольчик не звякнул. В галерее было тихо, только откуда-то издалека слышался мелодичный звон.

Мехреньгин пошел на эти звуки и увидел девушку, которая заметала осколки стеклянной вазы, разбитой утром. Теперь ее никак нельзя было назвать небесным созданием. Золотистые волосы растрепались и висели некрасивыми прядями, голубые глаза были наполнены слезами. Девушка кусала губы и всхлипывала, стараясь слезы удержать, но получалось это плохо.

— Лиза! — тихонько позвал Мехреньгин, чтобы не испугать, а то еще порежется.

— Кто тут? — Она бросила веник и совок, осколки тут же разлетелись по полу.

— Это снова я, капитан Мехреньгин, это река такая на Севере — Мехреньга, — капитан осторожно ступал по полу. Битое стекло хрустело под ногами.

Лиза внезапно закрыла лицо руками и зарыдала в голос.

— Ну-ну, — капитан аккуратно повел ее прочь от опасного места, — ну-ну, что уж теперь плакать, слезами горю не поможешь… — Он ловко подсунул Лизе довольно чистый носовой платок.

— Понимаете, — Лиза вытерла лицо и посмотрела на Мехреньгина чистыми голубыми глазами, — понимаете… он такой хороший… был… такой талантливый… — аккуратный носик сморщился, и пухлые губки задрожали.

— Ну-ну… давно вы знакомы с… Германом Михайловским?

— Почти четыре месяца, как сюда на работу устроилась. Он пришел, принес свою композицию, мы разговорились, потом он снова пришел, потом пригласил меня кофе выпить…

— Ну, ясно. Значит, у вас был роман. А хозяйка об этом знала?

— Нет, у них хорошие отношения были, только Герман сказал, чтобы она ничего не знала, потому что тогда увольняться мне нужно, а работу сейчас трудно найти. А потом он говорит — подожди, может, вообще работать не придется.

— Замуж вас звал?

— Не то чтобы сразу… какие-то у него были дела, вот, говорил, разберусь — и все тебе скажу. И все у нас будет хорошо. А теперь…

— Значит, про ваши отношения Белкина не знала?

— Нет, она сегодня только говорила, что уволит меня, неумеху такую, и за вазу вычтет…

— Знаете что, Лиза, идите-ка вы домой. Закройте галерею, да и идите. Что вы тут мучаетесь.

Они вместе заперли дверь и включили сигнализацию. Лиза слабо улыбнулась Мехреньгину на прощание и пошла к остановке маршрутки. Носовой платок она не вернула.

По дороге в родное отделение капитан Мехреньгин позвонил знакомому из экономического отдела и задал ему несколько вопросов, получив на них конкретные ответы. Мехреньгин покачал головой. Все равно чего-то не хватало, пока картинка не складывалась.

Тут его телефон негодующе зазвонил. Обозначился номер Сырникова.

— Ну что, — спросил его Мехреньгин, — разрулил все в школе?

— Разрулил, разрулил! Вообще, не обо мне речь. Ты, Мехреньгин, вообще, где пропадаешь?

— Работаю, между прочим.

— Бросай все, срочно возвращайся в отделение, если неприятностей не хочешь!

— А в чем дело-то?

— Ты что, забыл, какой сегодня день?

— Да нет, помню…

— Так вот, полковник приехал, сейчас поздравлять его будем. Сам знаешь — присутствие обязательно!

Мехреньгин тяжело вздохнул и ускорил шаг.

В отделении царила праздничная суета и оживление. Даже Костя Сушкин из техотдела, знаменитый своей вечно растрепанной шевелюрой, умудрился как-то уложить свои непослушные волосы. Сотрудники женского пола, аккуратно причесанные и нарядные, сновали взад и вперед, о чем-то перешептываясь, по дороге замирая перед большим зеркалом, чтобы навести последний лоск на свою внешность.

Возле вахты к Мехреньгину подскочила раздраженная Белкина.

— Что это такое! — проговорила она возмущенно. — Вы мне сказали, что меня вызывает следователь Крачкин, я уже сорок минут пытаюсь выяснить, где он, а мне никто ничего толком не говорит! Отсылают один к другому, один к другому! Что у вас за порядки!

— Подождите еще немножко, — попытался отделаться от нее Мехреньгин.

— Что значит — немножко? Я и так уже полдня потеряла! — И Татьяна Дмитриевна пошла следом за Мехреньгиным, теребя его за рукав.

— Все в конференц-зал! — торопил зам по кадрам Фарфоров.

Мехреньгин добрался до конференц-зала в последних рядах. За ним плелась возмущенная Белкина.

В зале уже собралась половина личного состава, свободная от дежурств, на сцене стоял непривычно тихий полковник Лось, его заместитель майор Копченов заканчивал поздравительную речь.

— …И мы продолжим бороться с преступностью под вашим заботливым руководством, неуклонно повышая раскрываемость! — произнес он торжественно. — А сейчас позвольте вручить вам подарок от личного состава отделения…

На сцену вскарабкался Жека. Физиономия его была красной от волнения и от физического напряжения — он нес на вытянутых руках глобус из галереи «Грифон».

Мехреньгин услышал рядом сдавленный вздох. Обернувшись, он увидел Белкину. Лицо ее было непривычно бледным, взгляд прикован к глобусу. Капитан мысленно сделал стойку, как охотничья собака при виде свежего следа.

Взобравшись на сцену, Жека споткнулся и уронил подарок. Ударившись об пол, глобус развалился на две части — земной шар с изображениями стран, морей и континентов покатился по сцене, бронзовая подставка отлетела к ногам юбиляра.

Зал ахнул. Жека, еще сильнее покраснев, наклонился, подхватил подставку…

И тут ахнул уже Мехреньгин.

В руках Жеки была подставка, к которой крепилась бронзовая дуга, в которой прежде удобно размещался сам глобус. И форма этой дуги была Мехреньгину очень хорошо знакома…

Капитан бросился к сцене, вытаскивая из кармана сложенный лист бумаги.

— Стой! — крикнул он Жеке. — Отпечатки не сотри!

— Какие отпечатки? — удивленно переспросил напарник. — Ты вообще о чем?

— Это — орудие убийства! — воскликнул Мехреньгин, карабкаясь на сцену. — Этим предметом был убит скульптор Михайловский!

Он поднял листок, на котором эксперт Ленский нарисовал предполагаемое орудие убийства, и приложил его к бронзовой дуге. Изображение совпало.

— Один в один! — возвестил Мехреньгин. — Я сначала думал, что это — подкова, даже к Медному всаднику примерил, а это — не подкова, это — вот что! Это подставка от глобуса! И на ней наверняка сохранились отпечатки убийцы!

Зал замер.

В этой тишине удивительно громко прозвучал голос Татьяны Белкиной:

— Ничего там не сохранилось! Я ее протерла!

— Вот как? И внутреннюю сторону протерли? — Мехреньгин пристально смотрел на хозяйку галереи. Губы Татьяны Дмитриевны тряслись, лицо еще сильнее побелело. В зале вокруг нее образовалось пустое пространство, все отшатнулись от нее, как от зачумленной.

— Это ничего не доказывает! — вскрикнула она звенящим голосом. — Мои отпечатки там повсюду, это же моя галерея…

— И вовсе она не ваша! — громко проговорил Мехреньгин в установившейся тишине. — Вы владели ей на пару с мужем! Поэтому, когда он объявил вам, что собирается ее продать…

— Он пришел поздно вечером и сказал, что ему нужно со мной поговорить. Он сказал, что ему осточертело то, чем он занимается, что ему предложили работу в Словакии, огромный барельеф на здании детского художественного центра. Он сказал, что хочет жениться на этой маленькой дряни и увезти ее с собой! А для этого ему нужны деньги, и он должен продать галерею! Мою галерею! Я так растерялась. Я была в состоянии аффекта!

— И опять неправда! Я навел справки. Михайловский купил это помещение еще до того, как вы поженились, сам перевел его в нежилой фонд, так что фактически галерея принадлежала ему. Но в учредительных документах есть пункт, по которому в случае смерти одного из супругов галерея переходит к другому. Так что вы надеялись получить галерею после смерти мужа. Вы заранее спланировали убийство…

— Но он… они… уже нашли покупателя… — лепетала Белкина. — В этом помещении… в моей галерее… собирались открыть обувной магазин! Вы представляете? Обувной магазин! Да! — вдруг выкрикнула она и вскочила с места, сжав кулаки. Бледность прошла, теперь лицо ее полыхало, и голос стал низким и грубым. — Да! — повторила она. — Никто не смеет отбирать у меня мое детище. Я создала эту галерею, я вложила в нее душу! И когда я узнала, что Герман посмел… за моей спиной… да, я ударила его чем придется и не жалею ни о чем!

— А потом…

— А потом я решила представить все как ограбление, вытащила его из галереи и отволокла подальше.

— Эта может… — опасливо пробормотал Сырников.

— Гражданка Белкина! — произнес Мехреньгин в звенящей тишине зала. — Вы арестованы за убийство гражданина Михайловского.

Жека уже стоял наготове с наручниками.

— Умеешь ты, Мехреньгин, праздник испортить! — проговорил полковник.

Валерия Вербинина

Казус инженера Гусева

1

Инженер Гусев вернулся домой из командировки. Это могло бы стать началом какого-нибудь анекдота, но в действительности сделалось первым звеном в цепи совершенно невероятных происшествий.

Имя инженер носил самое обыкновенное — Сергей Михайлович, но супруга, крутобокая Татьяна Андреевна, в кругу семьи упорно звала его Сержем. Возможно, ей не давала покоя мысль, что, если бы не подвернувшийся на ее жизненном пути Сергей Михайлович, она бы могла выйти за какого-нибудь Нила Галактионовича, а то и Людвига Иеронимовича. Однако, кроме Гусева, других претендентов на руку, сердце и прочие достоинства Татьяны Андреевны не нашлось, даром что она происходила из старинной, хоть и порядком обедневшей дворянской семьи.

Впрочем, после приснопамятного 1917 года, который разродился двумя революциями сразу, с предками Татьяны Андреевны стали твориться удивительные вещи. Прежде они — по крайней мере, в рассказах потомков — лихо куролесили, были на дружеской ноге с генералами, министрами и даже некоторыми великими князьями, а на кого-то из них даже написал эпиграмму наше все Александр Сергеевич Пушкин. Правда, в самой эпиграмме лицо, которому она была обязана своим появлением на свет, напрямую названо не было, и еще в конце мирного и благополучного девятнадцатого века на честь оказаться объектом пушкинской сатиры претендовали аж 126 человек. Конечно, сама Татьяна Андреевна, когда при ней заходила речь об этом предмете, твердо давала понять, что только ее предок и заслуживал эпиграммы, а все остальные — жалкие самозванцы, жаждущие примазаться к славе великого поэта. Но тут настал февраль 1917-го, и времена, прямо скажем, наступили самые непоэтические. На всякий случай Татьяна Андреевна сняла со стены портрет строгого прадедушки с орденской лентой и розовощекой прапрабабушки в пудреном парике, про которую говорили, что у нее была связь то ли с государем, то ли с его камердинером. Увы, полумеры не помогли, потому что вскоре грянул Октябрь.

После него с предками Татьяны Андреевны стали происходить и вовсе пугающие метаморфозы. Прежде всего выяснилось, что никаких дворянских корней у нее не имеется, а отец ее и мать происходят из мещан, как и их родители, и родители последних. Никакую эпиграмму на предка Татьяны Андреевны Пушкин не сочинял, все это враки, семейные легенды. Выколотив из своей родословной дворянскую пыль, Татьяна Андреевна решила, что одних мещан недостаточно, и недрогнувшей рукой вписала туда крестьянина Псковской губернии, впрочем, получившего кое-какое образование. За первым крестьянином повалили толпы других из всевозможных губерний. Они совершенно вытеснили робких мещан и вольготно расселись на ветвях родословного дерева, болтая ногами в лаптях. Когда большевики выдавили из Крыма остатки белой армии Врангеля, Татьяна Андреевна покорилась зову времени и стала утверждать, что по отцовской линии у нее в роду сплошь крестьяне, а по материнской исключительно пролетарии. Когда кто-нибудь из ее знакомых имел неосторожность напомнить ей о том, как она раньше с упоением рассказывала о прапрадедушке, проигравшем в карты две усадьбы, и о бабушке, танцевавшей на балу котильон с предводителем дворянства, в серых глазах Татьяны Андреевны зажигались золотые звезды, и она сквозь зубы давала понять, что собеседник ошибся. У крестьян не бывает усадеб, а пролетарки не танцуют котильон. Портреты, снятые со стен, Татьяна Андреевна вручила своему брату Николаю с наказом немедленно от них избавиться. Николай, в кругу близких более известный как Кока, исполнил поручение со свойственным ему усердием. Сестре он сообщил, что сжег картины в печке, а рамы пустил на дрова. На самом же деле он поставил на одном полотне подпись «Боровиковский», на другом — «Брюллов» и с выгодой сбыл их с рук.

Справедливости ради стоит сказать, что жена инженера Гусева была не одинока в своем порыве приблизиться к народу, и многие граждане аккурат с 1917-го года начали вносить коррективы в свои родословные. Сам инженер на этот счет ни капли не беспокоился. У него имелся свой собственный, неподдельный дед из крестьян, который сколотил кое-какие деньги и отправил сыновей учиться в гимназию, а затем продолжать образование в университете. Мать инженера происходила из купеческой семьи, но умерла еще до революции, и инженер Гусев ограничился тем, что никогда о ее происхождении не упоминал.

Когда-то, еще при царях, Сергей Михайлович слыл среди своих знакомых мягким, приятным и безобидным человеком. Некоторые окружающие, признающие только яркие краски и не различающие полутонов, и вовсе утверждали, что инженер Гусев — ходячая манная каша в галстуке. Даже внешность у него была какая-то неопределенная: по высокому росту чувствовалось, что природа собиралась создать атлета, но бросила дело на полдороге и вдобавок зачем-то прилепила инженеру округлое брюшко. Волосы у него были светло-русые и довольно редкие, глаза — серые, хотя некоторые дамы вольны были считать их голубыми. На носу, не сказать чтобы длинном, но и не так чтобы коротком, сидело старомодное пенсне в стальной оправе. Он носил усы и бородку клинышком, которые придавали ему солидный вид — носил при советской власти, носил при царях и, буде это зависело от него, носил бы и в колыбели. Инженер Гусев всегда одевался корректнейшим образом и со всеми разговаривал на «вы». Одним словом, все неопровержимо указывало на то, что такому человеку при советском режиме не светило ничего хорошего. Знакомые вздохнули и, не сговариваясь, про себя записали Сергея Михайловича в будущие жертвы. Они решили, что он пропадет, ибо эпоха, шедшая стальной поступью, неминуемо раздавит его, и занялись своими делами.

А эпоха действительно выпала суровая. Перебои со снабжением, большевики, которые раньше казались карикатурными революционерами из журнальчика «Сатирикон», а на деле вдруг оказались грозной силой, декреты, декреты, декреты, Ленин, Троцкий, уплотнения… Обыватель был готов снести Ленина, Троцкого и кого угодно, но слово «уплотнение» вселяло в него ужас. Он ничего не имел против народа, лишь бы тот находился на безопасном расстоянии, а когда представители этого народа отжимают у тебя комнаты, вселяются в твою квартиру, пользуются твоим унитазом и вообще ведут себя как равноправные с тобой хозяева — тут поневоле вспомнишь добрые старые времена. Те самые, когда на веранде дачи в Парголово ты вел разговоры о свободе с ретроградом-поручиком, и закат пламенел, и по небу тянулся журавлиный клин, и все были живы и здоровы, и никто не умирал от тифа, и жизнь казалась стабильной и благополучной, как никогда…

Да! Ушла та эпоха, сгорела дача, и в живых осталось менее половины тогдашних гостей, а поручик, если его не убили в бою, теперь, наверное, служит в Париже шофером такси, если ему повезло. Не любит Россия побежденных!

Как-то в Петрограде возле Крюкова канала столкнулись двое граждан, порядочно обносившихся, но с явными чертами бывших буржуев. Слово за слово, номер первый стал выяснять у номера второго, что слышно и как поживает их бедный друг Гусев — а может быть, уже не поживает вовсе, а, так сказать, присоединился к большинству.

— Ах, вы не поверите, — с чувством отвечал номер второй. — Вы просто не поверите!

Если коротко, то тишайший Сергей Михайлович не захотел выполнять свою роль и становиться жертвой эпохи. Он развил бурную деятельность, чтобы обвести судьбу вокруг пальца. Супругу свою, которая в жизни не работала и пяти минут, пристроил в хлебный магазин, сына Митеньку — мечтательного лодыря, постоянно влипавшего во всякие истории, — научил всеми возможными и невозможными способами добывать дрова, а сам засучил рукава и стал биться за квадратные аршины в своей квартире. Инженер Гусев считал, что советская власть очень даже зря решила, будто каждому человеку полагается шестнадцать аршин, и ни вершком больше. По мысли Сергея Михайловича, человеку не повредил бы и весь земной шар, а ему лично вполне хватает и его собственной квартиры в шесть комнат, не считая чулана. Пока другие квартировладельцы, ошалев от ужаса, пачками выписывали к себе из провинции племянниц и племянников, чтобы прописать их и избавиться от нашествия товарищей в коже, охочих до проверок чужого метража, инженер Гусев поступил куда умнее. Он вызвал к себе двух одиноких престарелых теток жены, сестру бабушки, которой было за 80, и двоюродного дядю, который был еще старше нее. Распихав их по комнатам, Сергей Михайлович понял, что к аршинам все еще могут придраться, и призвал на помощь жениного брата. Кока перебрался к ним, в то время как в его собственной квартире двумя этажами выше приятель-художник соорудил студию, не подлежащую обмеру, и запасся охранной бумажкой с таким количеством печатей и подписей, что ее впору было вешать в музей. Теперь, когда товарищи в кожаных куртках являлись к инженеру для проверок, их глазам представала картина перенаселенной квартиры, в которой никак, ну никак нельзя было выгрызть кусочек. Татьяна Андреевна семенила рядом с проверяющими, конфузливо улыбалась и шепотом объясняла самым придирчивым товарищам, что у двоюродного дяди временами бывает легкое помутнение рассудка, и тогда он гоняется за остальными жильцами с топором. Товарищи обычно не уточняли, чем занимается дядя в периоды тяжелого помутнения, и быстренько ретировались.

Так инженер Гусев отбился от большевиков, сделав это, заметим, без применения оружия и даже не пролив ни капли крови. В последующие годы он из «электро» чего-то, где работал, перешел в «глав» чего-то. Та эпоха была охоча до сокращений, но поскольку названия предприятий, на которых работал Сергей Михайлович, не имеют для нашего рассказа никакого значения, я, с вашего позволения, их опущу.

Что касается переселенцев, осевших в гусевской квартире, то все они, за исключением Коки, за несколько лет после революции отошли в мир иной. Если вы только что сделали из этого вывод, что инженер Гусев и его жена травили своих престарелых родственников или как-то иначе пытались приблизить их конец, вы заблуждаетесь. Сергей Михайлович ни в коей мере не был злодеем, и то же самое можно было сказать о его жене. Правда, лишения послереволюционных лет сказались на ее фигуре, и она похудела — примерно с 56-го размера до 50-го — но во время нэпа набрала обратно все утраченные килограммы. Кока вернулся в свою квартиру, Митя теперь учился в университете, а летом уезжал к знакомому однокурснику на дачу. Уйдя с работы, Татьяна Андреевна наслаждалась жизнью на мужнину зарплату и наняла домработницу Соню, как и все приличные люди. Сразу после Февральской революции жене Гусева пришлось уволить прислугу, которая вдруг завела дурную привычку разговаривать с хозяевами на «ты», но Соня была куда более покладиста, хоть ее и следовало именовать не прислугой, а домработницей.

Итак, в один прекрасный летний день инженер Гусев вернулся из командировки в далекий дымный уральский город, куда ему пришлось ехать, заменяя заболевшего коллегу. В одной руке Сергей Михайлович нес тяжелый чемодан, в другой — портфель. Поездка, хоть и сопряженная с определенными неудобствами, получилась удачная, и он даже закончил все дела раньше, чем планировал. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, на котором располагалась его квартира, инженер предвкушал, как сменит одежду, примет душ, рухнет на любимый диван и велит домработнице Соне принести квасу. Если Татьяна Андреевна дома, он будет расспрашивать, чем она занималась в его отсутствие и не влюбился ли Митя в кого-нибудь. Если же ее нет, он дождется ее возвращения и далее — см. предыдущий вариант.

Инженер Гусев поставил чемодан возле своей входной двери, переложил портфель из правой руки в левую и придавил пуговку электрического звонка. Он подождал пару минут, но никто не шел. Сергей Михайлович позвонил снова. В душу его начала закрадываться досада, известная всякому, кто ехал издалека, устал и рассчитывал на радушный прием, а вместо того вынужден топтаться на пороге. Ключи у него были с собой, но, черт побери, за что только они платят домработнице? Если Таня отлучилась в магазин, это ее дело, но домработница обязана сидеть дома и стеречь хозяйское имущество — конечно, если хозяйка не дала ей какое-нибудь другое поручение.

«Вообще, прислуга, конечно, стала не та, — думал Сергей Михайлович, нахохлившись и ковыряя ключом в замке. — Избаловала их советская власть! Таня вроде бы на Соньку не жаловалась, но если что не так, придется от нее избавиться. — Тут мысли его приняли другое направление. — Ну, избавишься, а без домработницы как же? Другую все равно брать придется. Еще гости какие-нибудь к ней шастать будут, красноармейцы из числа ухажеров…»

Он наконец справился с замком, открыл дверь, спрятал ключи, переложил портфель в правую руку, подхватил левой чемодан и вошел в квартиру. После чего уронил чемодан, который глухо стукнулся о пол, тихо молвил: «Ой» и стал озираться.

Квартира была абсолютно пуста.

2

— Караул, — тихо промолвил ошалевший инженер.

Собственно говоря, караул следовало кричать громко и с выражением, но Гусев устал и к тому же никак не ожидал, что в собственной квартире его подстерегает такой сюрприз. Все еще не веря своим глазам, он заметался по комнатам, где его встречало отражающееся от стен легкое эхо. Нигде не было видно никаких предметов мебели и вообще ни одной вещи. Квартира выглядела так, словно прежние жильцы ее освободили, а новые еще не въехали.

— Вот так номер, — пробормотал инженер, стоя посреди бывшей гостиной, которая неожиданно стала казаться очень большой, и нервно почесывая бородку.

Паника, которую он испытывал, мало-помалу начала отступать под натиском здравого смысла. Сын за городом, жена неизвестно где, может быть, угодила в больницу, и Соня-домработница, пользуясь моментом, навела на квартиру воров. Поскольку шкафы, диваны, ковры и прочие вещи, числившиеся во владении семьи Гусевых, нельзя было вынести за пять минут, получалось, что Соня совершенно точно знала, что ей и сообщникам никто не помешает.

— Э, нет! — воинственно заявил инженер. — Мы, голубушка, этого так не оставим… Надо идти в эту… как ее… милицию…

Он смутно помнил, что на набережной реки Мойки располагается какой-то угрозыск, куда можно обратиться, если вас обокрали, дали по уху в общественном транспорте или, допустим, зарезали. Потеря всего благоприобретенного имущества более всего смахивала на кражу, хотя Сергей Михайлович и чувствовал себя так, словно его именно зарезали. Он воинственно выпятил бородку, покрепче сжал портфель, в котором находилось самое ценное — деньги, документы и бумаги, привезенные из командировки, — и шагнул к дверям. Чемодан он решил оставить в квартире, тащить его с собой было бы слишком тяжело и неудобно.

Инженер Гусев спешил. На память ему пришли какие-то обрывки из хроники происшествий, в которых утверждалось, будто преступления лучше всего раскрываются по горячим следам. В свое время он читал хронику, позевывая, и недоумевал, как люди могут быть такими растяпами, почему они не дают преступникам должного отпора, и даже приходил к выводу, что они вообще сами виноваты, раз попадают в затруднительные положения. Теперь он на собственном опыте убедился, что человек может быть беззащитен перед преступником, потому что последний действует совершенно внезапно и без предупреждения похищает комоды, ковры и столовое серебро, которое пережило даже большевиков. Вспомнив о серебре, Сергей Михайлович тихо застонал.

Сначала он долго ждал трамвая, потом, когда наконец забрался в вагон, понял, что его мучения еще не кончились. Трамвай полз невыносимо медленно. В мыслях Сергей Михайлович находился уже в милиции и бодро перечислял похищенные вещи. В своих мечтах он забрался так далеко, что даже представил убеленного сединой милиционера с проницательными глазами, который, выслушав инженера, многозначительно ронял «Ага», выходил в соседний кабинет и через минуту за ухо выводил оттуда плачущую Соню. Подлая домработница валилась на колени, плакала и вынимала из карманов похищенные стулья, комоды и столовое серебро.

Вокруг вскипел нестройный вал недовольных восклицаний. Очнувшись от своих грез, Сергей Михайлович понял, что трамвай сломался. Вселенная словно демонически хохотала над его несчастьем. Бодро растолкав остальных пассажиров, инженер выскочил из вагона и, сообразив, что до Мойки осталось не так уж много, рысцой припустил по улице. Не рассчитав своих сил, он сразу же стал добычей знаменитого петербургского ветра, который, став петроградским, а затем ленинградским, ничуть не утратил своих боевых качеств. Главное из них, как известно всякому, кто хоть раз побывал в Петербурге-Петрограде-Ленинграде, заключается в том, что гуляющий здесь по набережным и улицам ветер обладает совершенно сверхъестественной способностью дуть со всех сторон сразу. Он налетает слева и справа, атакует спереди и одновременно со спины, не упускает возможности задрать какой-нибудь гражданке юбку, словно нарочно выбирая для этого особ помоложе, безнаказанно уносит шляпы и даже зонтики. Обрадовавшись появлению инженера Гусева, ветер тотчас же вцепился в него и принялся толкать в спину, хватать за портфель, поднимать дыбом остатки волос и насмешливо свистеть в уши. Сверху за всем происходящим безучастно наблюдало нечто, похожее на сморщенный желтый одуванчик. Кажется, это было солнце.

Инженер Гусев отбился от ветра, галопом промчался по мосту и рванул к зданию угрозыска. Сергей Михайлович ощущал ни с чем не сравнимый азарт, как в те дни недоброй памяти 1917 года, когда оказалось, что все ранее приобретенные навыки обнулились и надо просто учиться выживать, используя каждый шанс улучшить свое положение. И наконец…

— Вы к кому, товарищ? — спросил его юнец на входе.

— Ограбили! — горестно взвыл Сергей Михайлович. — Я инженер Гусев, у меня при себе и документы имеются… Обнесли, понимаете, квартиру, обнесли подчистую!

— Ограбили — это когда напали и отняли имущество, — важно ответил юнец. — На вас напали в квартире?

— Нет!

— Значит, все-таки не ограбление, а кража. Отмычкой дверь открыли?

— Откуда ж мне знать? — с понятным неудовольствием спросил инженер.

— Если с отмычкой, то это кража с применением технических средств, — назидательно объявил юнец. — А если без…

Стоящий неподалеку высокий гражданин с обветренным лицом, который курил такой крепкий табак, что у Гусева зачесались глаза, неожиданно вмешался в беседу:

— Ваня, ты его к Страхову направь… Пусть он разбирается.

Войдя в коридор, наполненный людьми, инженер Гусев ощутил даже некоторый трепет. Судя по всему, преступники Ленинграда трудились не покладая рук, потому что количество потерпевших превосходило все мыслимые и немыслимые пределы. За дверями кабинетов бурлила жизнь; где-то сухо стрекотала машинка, где-то плакала женщина, откуда-то доносились обрывки глухого мужского голоса, который убеждал невидимого собеседника, что он и не думал тыкать ножом в какого-то Новикова, пытавшегося увести у него какую-то Нюру. Потом прошел насупившийся сопляк со шрамом на виске, смахивающий на бандита. Сопляк сопровождал прилично одетого гражданина, на руках которого красовались громоздкие наручники. Проходя мимо Гусева, прилично одетый неожиданно метнул на него такой злобный взгляд, что у Сергея Михайловича душа ушла в пятки. Но тут сопляк толкнул своего спутника в спину и заставил войти в один из многочисленных кабинетов.

Заметив, что дверь кабинета Страхова приотворилась, Гусев предпринял попытку юркнуть туда, но его опередила старушка лет 70 с царственной осанкой. Хоть эта гражданка и походила на какую-нибудь бывшую фрейлину, тотчас же выяснилось, что она обладает способностью лягаться, как лошадь. Она резво оттолкнула инженера и ввинтилась в дверь, которая тотчас же захлопнулась за нею.

Сергей Михайлович с возмущением поглядел по сторонам, ожидая, что ему будут сочувствовать, но никто как будто даже и не заметил, что его только что самым наглым образом оттерли от двери Страхова — единственного человека на свете, который мог законным путем вернуть ему шкафы, столы, диваны, серебро и все остальное, что вынесла домработница. Инстинкт подсказывал инженеру, что надо действовать напролом и искать самого главного начальника. Сергей Михайлович слез с подоконника, на котором сидел, так как все стулья были заняты, и отправился изучать таблички на дверях. Примерно через пять минут поисков он нашел то, что ему было нужно.

3

— А если устроить засаду?

— Заметят.

— Ну а если…

Дверь со скрипом отворилась. Шесть пар глаз разом обратились к ней. На пороге стоял инженер Гусев, держа в руке портфель.

— Простите, товарищи, я… Меня ограбили.

— У нас тут совещание, — неприязненно промолвил человек лет сорока с черными бровями и круглой, как шар, бритой головой. — Извините, гражданин…

— Меня зовут Гусев, и я не уйду отсюда, пока меня не выслушают! — завизжал Сергей Михайлович, теряя самообладание. — Между прочим, я такой же советский гражданин, как и вы, и имею право на… на защиту от преступников! У меня обнесли квартиру… забрали все, до последней вещи…

И, чуть не плача, он стал живописать масштабы постигшего его бедствия. Шесть человек, каждый из которых видел на своем веку немало зарезанных, расчлененных трупов, убитых детей и все то, чем одаривают работников милиции убийцы, насильники и прочие преступники, должны были выслушать историю похищенных шкафов и серебра, о котором инженер говорил с таким трепетом, будто оно принадлежало императору.

— Понимаете, все, все украли! — кричал он. — И мои подштанники… и старые газеты… Черт знает что!

Круглоголовый первый понял, что от Гусева просто так не отделаться, он будет навязываться со своей рухлядью и серебром, пока они не согласятся ему помочь. Окинув остальных быстрым взглядом, он спросил:

— А что этот парнишка… из Москвы… он вроде сейчас свободен? Поручите ему розыск пропавших у товарища вещей. Пусть приступает немедленно.

Сидящий ближе всех к телефонному аппарату снял трубку и бросил в нее, как горсть песка, несколько отрывистых слов. Гусев нервно переминался с ноги на ногу. Ему выделили сыщика из Москвы — он должен приступить к делу немедленно, и это обнадеживало. Правда, Сергей Михайлович не доверял жителям новой столицы, потому что всякому петербуржцу отлично известно, что столицей может быть только Петербург, и никакой Москве его не затмить и не заменить.

Через минуту на пороге возник тот, кто по воле судьбы специально прибыл из Москвы, чтобы найти гусевское украденное добро. К изумлению инженера, это оказался тот самый мрачного вида сопляк со шрамом, которого он совсем недавно видел в коридоре.

— Вот, познакомьтесь, товарищи, — сказал круглоголовый. — Ваня Опалин, агент московского угрозыска. А это товарищ Гусев, потерпевший. Он введет тебя в курс дела, — добавил он, обращаясь к Опалину.

Сергей Михайлович в который раз поведал душераздирающую историю о том, как его коварно разлучили с его имуществом. Он уже привык повторять ее и даже начал находить известное удовольствие в том, чтобы возбуждать в окружающих сочувствие. Однако по виду сопляка, по тому, как Опалин, насупившись, мерил его взглядом, он понял, что тот не слишком отзывчив, черств душой и вообще не склонен сопереживать его потере.

«Сколько же ему лет — 17, 18? — думал неприятно удивленный инженер. — И такой молокосос будет искать мое… мое все!»

— Я еще очень беспокоюсь насчет супруги, — добавил инженер. — Ее не было дома, и я думаю — может быть, с ней что-нибудь случилось? Я имею в виду, может, те бандиты, которые похитили мое имущество, они… они сделали с ней что-то, потому что она им мешала?

— Следы убийства есть? — лаконично спросил сопляк.

Инженер вытаращил глаза и поперхнулся.

— Ну там труп на полу, лужа крови, — пояснил Опалин.

Сергей Михайлович позеленел и честно признался, что ничего такого не заметил.

— Мне надо осмотреть вашу квартиру, — объявил Опалин. — Пошли.

— Ваня, если понадобится помощь, звони, — сказал круглоголовый на прощание.

— А что ты делаешь в Ленинграде? — не удержался инженер, когда они вышли на улицу.

Опалин обернулся и смерил его напряженным взглядом.

— Вы, — сказал он сухо.

— Что?

— На «вы» и Иван Григорьевич. Идет? И я вам не Ваня, — добавил он обидчиво.

— Ну я же просто так, без всякой задней мысли… — залопотал инженер, пытаясь приноровиться к стремительному шагу своего спутника.

Они дошли до остановки и сели в трамвай.

— Кого вы подозреваете? — спросил Опалин.

Немного успокоившись, Сергей Михайлович изложил свои подозрения насчет домработницы.

— По объявлению, небось, нанимали? — хмыкнул 17-летний Иван Григорьевич.

— Нет, что вы! — замахал руками инженер. — За нее ручался Кока… то есть Николай. Брат моей супруги.

Судя по выражению лица Ивана, он не доверял ни Коке, ни супруге инженера, ни ему самому. У Опалина была по-юношески тонкая шея, но выражение лица скорее взрослое, а шрам делал его совсем загадочным.

— Скажите, а вы много дел раскрыли? — не удержался инженер.

— Порядочно, — сдержанно ответил Опалин, и Сергей Михайлович воспрянул духом.

Они вышли из трамвая, и инженер повел сурового Ивана Григорьевича к своему дому, то и дело от нетерпения забегая вперед, как преданный пес. Опалин следовал за ним, засунув руки в брюки.

Агент московского угрозыска и потерпевший вошли в дом, поднялись по лестнице, Сергей Михайлович достал ключи, отпер дверь, шагнул внутрь и, охнув, выронил портфель.

Вся мебель стояла на своих местах.

4

— Вы же говорили, что в квартире ничего нет, — неприязненным тоном промолвил Опалин.

— Говорил, — с несчастным видом подтвердил инженер. — Но…

Он заметался, сунулся в одну комнату, в другую… Опалин следил за ним с выражением глубочайшего презрения на молодом лице.

— Знаете, гражданин, — проговорил он наконец, — а ведь ложный вызов милиции является преступлением.

— Товарищ! — простонал инженер, молитвенно складывая руки. — Клянусь, когда я приехал, квартира стояла пустая… Я совершенно ничего не понимаю!

— Пьете? — прищурился Опалин.

— Иногда, — признался инженер.

— А сегодня…

— Ни-ни-ни! Ни капли. Я же только с поезда…

— У вас бывают… эти, как их… галлюцинации?

— Никогда, — убежденно молвил Сергей Михайлович.

— Уверены?

— Совершенно!

— Что ж, товарищ, — весело заключил Опалин, — мне бы стоило наказать вас за то, что вы понапрасну вызвали меня и отвлекли от дел, но… так уж и быть, на первый раз я вас прощаю. Но на будущее прошу таких шуток не играть, — сурово добавил он.

Гусев стоял, беспомощно хлопая глазами. Иван Григорьевич довольно сухо кивнул ему на прощание и удалился.

На улице девушка металась вокруг дерева, за одну из верхних веток которого зацепилась гроздь красочных воздушных шаров, и взывала о помощи. Из ее сбивчивого рассказа Опалин понял, что она продает шары, а какие-то хулиганы отвлекли ее и перерезали веревочку. Без малейшего усилия он забрался на дерево, поймал беглецов и, спустившись вниз, вернул их девушке.

Что же касается инженера, то он, бормоча какие-то непонятные слова, прошел к себе в кабинет и выдвинул ящик стола, в котором рассчитывал найти успокоительное. Но вместо лекарств, которые совершенно точно должны были там лежать, Сергей Михайлович обнаружил дамские панталоны.

— А-а-а! — заверещал инженер Гусев, сорвавшись с места.

Тут он заметил, что шкаф для одежды, который стоит в углу, непохож на тот, который находился здесь ранее.

Холодея, инженер открыл его и обнаружил незнакомую мужскую одежду, которая была на три размера меньше той, которую он обычно носил.

Примерно через 47 минут инженер Гусев, прижимая к себе портфель так, как будто в нем заключалась его последняя надежда, вновь объявился в доме на набережной Мойки и заискивающе спросил, где он может найти товарища Опалина.

Товарищ Опалин, сидя в маленьком угловом кабинете, прихлебывал чай из кружки и, заметив тихо-тихо вползающего в дверь инженера, с удивлением посмотрел на него.

— Понимаете, товарищ, — залепетал Сергей Михайлович, — та мебель, которую вы видели… Она не моя. То есть кажется, что похожа на мою, но если приглядеться… На ломберном столике была царапина, а теперь ее нет! Я уж не говорю о том, что ковер в спальне совсем другой… И вещи в гардеробе… и сам гардероб… А некоторые шкафы вроде бы мои, но совершенно пустые…

Иван Григорьевич тихо вздохнул.

— Вы хотите сказать, — спросил он будничным тоном, — что кто-то увез вашу мебель, а взамен поставил вам другую?

Не сводя с него глаз, Сергей Михайлович кивнул.

— Что ж, пойдем посмотрим, в чем там дело, — решился Опалин, поднимаясь с места. Казус инженера Гусева начал его занимать.

Однако, когда московский сыщик в сопровождении Гусева явился в квартиру последнего, их ждал сюрприз. Во-первых, дверь была открыта. Во-вторых, вся мебель исчезла снова, и более того — даже чемодан, который инженер привез с собой, растворился в воздухе.

— А… ы… у… а…

Именно что-то вроде этого промычал совершенно растерянный Сергей Михайлович. Опалин поглядел на его лицо, коротко бросил: «Ждите здесь, никуда не уходите», а сам куда-то удалился, оставив Гусева наедине с его терзаниями.

Инженера охватил ужас. Вселенная, в которой как по мановению волшебной палочки пропадали шкафы, порождая взамен новые, не внушала ему доверия. Обнимая обеими руками портфель — единственное, что у него осталось в этом мире, — он сделал несколько шагов по коридору и внезапно услышал какой-то шум. Насторожившись, Гусев двинулся на звук и вскоре оказался в бывшей комнате Мити. Однако он был там не один.

На полу лежала медвежья шкура, а на шкуре, потягиваясь и мурлыча себе что-то под нос, стояла девица лет двадцати в белом хитоне, в каком тогда делали упражнения балерины. Хитон был перетянут черным пояском. Открыв рот, Сергей Михайлович таращился на восхитительные ножки незнакомки, потом рискнул поднять глаза выше и увидел смешливую мордашку с ямочками на щеках, от которых его сердце так затрепетало, словно ему было столько же, сколько и московскому сыщику.

Завидев Гусева, незнакомка перестала улыбаться и напевать.

— Простите, вы кто такой? — произнесла она сурово.

— Я? Я тут живу, — пролепетал Гусев.

— Не может быть! — воскликнула девушка, сдвинув брови.

И тут Сергей Михайлович совершил чудовищную глупость. Вместо того, чтобы броситься к ее ногам и сказать, что он ждал ее всю свою жизнь, он пролепетал: «Как скажете», отступил спиной к дверям и что есть духу побежал искать представителя власти.

Во дворе Опалин о чем-то разговаривал с дворником, но, завидев бегущего с портфелем инженера, прервал беседу.

— Что с вами?

— Там, — простонал Гусев, — там… там женщина.

— Мертвая? — спросил Опалин.

— Нет, что вы! — ужаснулся инженер и вслед за тем описал, как он застал в одной из комнат незнакомку в хитоне, которая стояла на медвежьей шкуре и напевала себе под нос.

Однако, когда Опалин в сопровождении Сергея Михайловича поднялся в квартиру, там уже никого не было и, что интереснее всего, вместе с девушкой исчезла и медвежья шкура.

— Это заговор, — промолвил инженер слабым голосом и привалился к стене. — Меня хотят свести с ума.

— Чепуха, — ответил бессердечный Опалин. — Вы же уезжали на полтора месяца, а вернулись на неделю раньше? Ну вот и результат.

Его слова отчего-то напугали Гусева.

— Товарищ, — заговорил он, сделав попытку взять Опалина за рукав, — товарищ, я ничего не понимаю. Где моя жена? Куда исчезла домработница? Почему в моей квартире чужие люди и куда, наконец, делись все мои вещи?

Опалин посмотрел на него с сожалением.

— Вот что, товарищ, — неожиданно объявил он, — мне надо сделать несколько звонков. А вы пока закройте дверь и ждите.

— Ждать чего? — спросил инженер нервно.

— Чего-нибудь, — загадочно ответил Опалин.

Он ушел. Гусев запер дверь и остался в гордом одиночестве. Некуда было даже присесть, а сидеть на голом полу он считал ниже своего достоинства. Держа в одной руке портфель, он вяло ходил туда-сюда по коридору. Его угнетала мысль, что мир, который он знал как свои пять пальцев, все же оказался способен застать его врасплох. Он сожалел об утраченном имуществе, беспокоился за жену и отчего-то думал о девушке в хитоне, которая мелькнула и исчезла. И неожиданно услышал за дверью осторожные шаги.

Инженер замер на месте. Тот, другой, стоявший по ту сторону двери, молчал и не подавал признаков жизни, но Гусев не сомневался, что сейчас произойдет что-то ужасное. И оно произошло: в щель под дверью, как змея, проворно вполз белый конверт. Вслед за этим Сергей Михайлович услышал снаружи быстро удаляющиеся шаги.

По вискам его струился пот, рубашка прилипла к телу. Судорожно сглотнув, он наконец решился: встал на четвереньки, осторожно подполз к двери и, ухватив конверт за краешек, подтянул его к себе. Внутри обнаружилась пачка купюр разного достоинства.

Гусев смотрел на них, вытаращив глаза, потом сел на пол и, держа в одной руке конверт, другой снял пенсне. Он неожиданно понял, что чудовищно устал. И вообще в эти мгновения он хотел только одного: чтобы как можно быстрее вернулся Опалин и объяснил ему, что, черт возьми, здесь вообще происходит.

…Через три часа входная дверь была распахнула настежь, и плечистые грузчики деловито вносили вещи, то и дело упоминая выражения, не входящие в словари русского литературного языка. В гостиной за столом сидел Иван Опалин, а напротив него примостился хозяин квартиры. Его сын сидел в углу, а Кока ходил возле торшера с таким видом, будто происходящее ничуть его не касается. Худощавый жовиальный Кока был на десять лет младше сестры и походил на нее, как вилка на ложку. Круглолицая домработница Соня с независимым видом стояла в дверях, сложив руки.

— Ну, начинайте, — велел Опалин.

— Я ни в чем не виноват, — проныл Митя. — Это все он.

…Как оказалось, несколько месяцев назад Митя по совету предприимчивого дядюшки занял деньги и затеял коммерческое предприятие. Но дела не пошли, потому что…

— Долг вы не уплатили, и у вас описали мебель, — оборвал его Опалин. — Вам удалось скрыть этот факт от родителей, но вы понимали, что долго так продолжаться не может. Вы стали паниковать, но потом узнали, что отец уезжает, и решили, что со всем справитесь. Вы сказали матери, что хотите остаться в городе, а ей лучше отдохнуть вместо вас, и сплавили ее на дачу, а затем перевезли все вещи к дяде. Сделать это было просто, потому что он живет в этом же доме. Соня была в курсе происходящего и помогала вам. Сегодня вам должны были вернуть старый долг, и вы были уверены, что расплатитесь и все будет хорошо. Но тут…

Инженер Гусев распрямился.

— Тут в пустой квартире появляюсь я! — сердито напомнил он.

— Когда Сергей Михайлович побежал в милицию, вы стали втаскивать мебель обратно, но впопыхах перепутали несколько предметов. Он это заметил и снова побежал ко мне. Что было потом?

— Я понял, что натворил глупостей, — признался Митя, пряча глаза. — Я решил остаться в квартире и все объяснить… Но тут явились эти… как их… Кого прислали для изъятия мебели… И увезли ее. Я забрал отцовский чемодан и побежал к дяде, посоветоваться, что мне делать…

— Откуда взялась девушка? — строго спросил Опалин.

— Это моя подружка, — признался Кока. — То есть одна из подружек…

— Одна? А всего их сколько?

— Пока две. С Лизой мы встречаемся у меня… А с Надей я встречался у Мити.

— И врал ей, что это твоя квартира! — сердито напомнил Митя.

— Ну, врал, — вздохнул Кока. — Понимаете, так удобнее, а то вдруг девушки столкнутся в одном месте… Могут быть непредсказуемые последствия, — важно добавил он.

— Почему ваша Надя была в странной одежде и притащила с собой медвежью шкуру?

— Она в кино снимается. Экспериментальном, то есть денег им не платят… И реквизит они из дома носят. Шкура обычно лежит у ее родителей, а в фильме Надя изображает балерину…

Сергей Михайлович издал какой-то странный звук, но на него никто не обратил внимания.

— А конверт с деньгами доставил ваш знакомый, который был вам должен? — спросил Опалин у Мити.

Тот кивнул.

— Вот, собственно, и все, — добавил Иван, обращаясь к инженеру, и поднялся с места. — Желаю всем вам иметь поменьше тайн друг от друга… Счастливо оставаться.

— Принести вам квасу? — спросила Соня у инженера.

Тот устало посмотрел на нее и ничего не ответил.

Поздно вечером Сергей Михайлович лежал в постели и размышлял. Жизнь вкатилась в прежнюю колею, странные факты получили самое прозаическое объяснение, а на работе от него ждали отчет, который он привез с собой. Все закончилось как нельзя лучше благодаря московскому сыщику по фамилии не то Опилкин, не то Палкин.

Инженер Гусев зевнул, повернулся на бок и закрыл глаза. Но отчего-то, когда он уснул, ему приснилась медвежья шкура, ямочки на щеках Нади, и наутро, пробудившись, он испытывал нечто вроде смутного сожаления.

Наталия Антонова

Темпераментная невеста

Действующие лица и события романа вымышлены, и сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

Наступивший июнь поначалу точно замер на пороге, раздумывая о том, шагать ему дальше или нет.

Но потом все-таки решил вступить в свои права, сменив торопливо скрывающийся за дымкой отцветших садов май.

Он не спешил обжигать привычным в это время года зноем, лишь дарил долгие светлые дни, овеянные легким ароматным ветерком, и короткие ночи, озвученные голосами птиц.

Коттеджный поселок с приходом лета наполнился новыми запахами, звуками, гостями и… ожиданиями…

Ведь почти все люди ждут от лета чего-то необычного и хорошего.

В этом же поселке располагалось детективное агентство «Мирослава». Вернее, его владелица Мирослава Волгина здесь жила и работала в построенном ею доме на участке, подаренном ей когда-то дедом, полковником МВД.

К сожалению, деда уже не было в живых.

С Мирославой жили ее помощник Морис Миндаугас и черный пушистый кот Дон.

В силу специфики их работы им вроде бы не полагалось ждать добрых чудес хоть от лета, хоть от другого времени года. Но все-таки детективы были людьми, поэтому, следуя законам природы, вели себя так же, как и другие обитатели коттеджного поселка.

И в этот день Мирослава, Морис и Дон завтракали на террасе, наслаждаясь первым летним теплом, птичьими голосами и раскатистыми серенадами лягушек, доносящимися с пруда.

Надо сказать, что заросший пруд в самом запущенном состоянии достался Мирославе вместе с участком.

Дно пруда было очищено, заросли прорежены, посажены кувшинки. Но с лягушками Волгина решительно расставаться не захотела.

Может быть, они были ностальгией по ее детству, а может быть, и нет.

Но услышав раскатистые голоса влюбленных лягушачьих кавалеров, ей на ум неизменно приходили стихи Людмилы Татьяничевой о заросшем ряской затоне и драконьих головах лягушек, высовывающихся из воды по ночам, залитым белым светом луны.

Вероятно, Волгиной была все-таки не чужда романтика, хотя ее помощник Морис Миндаугас и друг детства, ныне следователь Александр Наполеонов напрочь отрицали такую возможность.

Тишину утра нарушил звонок стационарного телефона. Миндаугас молча поднялся и скрылся в доме.

Вернулся он спустя две минуты и сообщил, что часа через два с половиной к ним прибудет человек, который, возможно, станет их новым клиентом.

Мирослава кивнула. Если раньше Морис, прежде чем дать ответ кому бы то ни было из звонивших в агентство, всегда консультировался с ней, то теперь он сам решал, кого пригласить на предварительную беседу, а кому отказать сразу. Волгина не возражала.

Мирослава допила чай, отставила чашку и сказала:

— Насколько я понимаю, мы еще успеем сходить в теплицу и набрать немного клубники к обеду.

— Вы идите, — ответил он, — а я вымою посуду и присоединюсь к вам.

Мирослава улыбнулась, взяла с бокового столика крохотную корзиночку, спустилась с террасы в сад и направилась к… пруду. Кот последовал за ней. Его лапы практически точно ступали по ее следам. Хозяйка и кот дошли до пруда. Мирослава присела на деревянную скамейку с узорной крышей и перилами. Кот запрыгнул и пристроился рядом.

— Вот и хорошо, — сказала Мирослава, — клубнику собрать мы всегда успеем, мы же не с ведром идем в теплицу.

Кот что-то мяукнул ей в ответ соглашающимся тоном.

Когда Мирослава пришла в теплицу, Миндаугас уже набрал целое блюдо спелых ягод.

— И где же собранная вами клубника? — спросил он.

Мирослава улыбнулась и потянулась за первой ягодкой. Помощник только головой покачал.

Вернувшись домой, они перемыли ягоды, насыпали их в вазу и две тарелки. Изумительный аромат витал на кухне и дразнил обоняние, пробуждая желания не откладывая на потом сесть и съесть клубнику.

— Клиента еще нет, — сказала Мирослава, — и нам нужно подкрепиться. — Она присела за стол и стала есть ягоды с одной из тарелок, время от времени зажмуривая глаза от удовольствия.

— Мы же только позавтракали, — возразил Миндаугас, но, тем не менее, сел за стол и придвинул к себе вторую тарелку с клубникой.

Едва они положили в рот по последней ягодке со своих тарелок, как сработал звонок, оповещающий о прибытии кого-то к воротам.

— Вот и клиент, — сказала Мирослава.

Морис нажал на автоматическое устройство и отправился к воротам встречать прибывшего.

Им оказался высокий жилистый мужчина на вид лет тридцати. На первый взгляд одет он был очень просто, но Морис, успевший пожить за границей, прекрасно знал цену этим вещам. Одни только итальянские туфли ручной работы чего стоили.

— Юрий Игнатьевич Кудряшов, — первым протянул руку мужчина.

— Морис Рональдович Миндаугас, — пожал протянутую руку детектив. — Проходите, Мирослава Игоревна ждет вас.

Мирослава, на самом деле, уже заняла свое рабочее место в кабинете. Она приподнялась с кресла навстречу вошедшим мужчинам, незаметно кивнула Морису, и тот исчез за дверью. Детектив обратилась к потенциальному клиенту:

— Садитесь, где вам удобнее.

— Спасибо. Меня зовут Юрий Игнатьевич Кудряшов.

— Мирослава Волгина.

Он кивнул и продолжил:

— Я уже говорил Морису Рональдовичу, что ваш телефон мне дал Кузьма Павлович Севастьянов.

Мирослава улыбнулась краешком рта, услышав отчество Мориса. Оба они предпочитали обходиться без отчеств, но иногда встречались особо упертые клиенты, с мнением которых приходилось считаться.

Фамилия Севастьянова была ей знакома, но детали работы на него она давно выбросила из головы, чтобы не засорять мозги ненужной информацией. Клиентов много, она одна. Точнее, их двое.

— Да, я помню Севастьянова, — произнесла она дружелюбно. — Давайте приступим к делу. Я вас слушаю.

— Я человек далеко не бедный. Мне нужно, чтобы вы спасли от тюрьмы одну очень хорошую девушку. Заплачу столько, сколько вы скажете.

— Кто она вам? — спросила Мирослава.

— Невеста… — ответил он и, замешкавшись на долю секунды, добавил: — Бывшая.

— Вот как?

— Понимаете, мы любили друг друга, собирались пожениться, планировали свадебное путешествие. Она уже и платье заказала. А потом… — он замолчал, понурившись.

— Что потом? — спросила Мирослава.

Мужчина поднял голову и одарил детектива долгим пристальным взглядом. Мирослава встретилась с его выразительными серыми глазами и не отводила своих зеленовато-серых глаз, пока он не продолжил, вероятно, что-то решив для себя:

— Мою бывшую невесту зовут Тамара Дмитриевна Филатова…

— Я запомню.

— Она очень темпераментная девушка, и ей не хватало со мной напора и страсти.

— «Прекрасна, как ангел небесный, как демон, коварна и зла», — процитировала она лермонтовскую «Тамару».

— Вот, вот, — вздохнул Кудряшов, — они тоже так подумали.

— Кто они? — спросила Мирослава.

— Полиция, — вздохнул Юрий Игнатьевич.

— И что же именно они подумали?

— Что этого типа убила моя Тамара.

Про себя Мирослава отметила, что Кудряшов назвал бывшую невесту своей. И попросила:

— Вот с этого места можно подробнее. Кого убила? За что?

— Никого она не убивала!

— Продолжите, пожалуйста, свой рассказ.

— Пожалуйста, — сердито буркнул Кудряшов. — Я был погружен в дела бизнеса, обделял Тамару своим вниманием, и тут появился Он!

— Кто он?

— Александр Артемьевич Игнатович.

— Понятно, — обронила детектив, начиная догадываться о сути произошедшей истории.

— Ничего вам не понятно! У него были тигриные глаза… которые сводили женщин с ума. Но он выбрал ее. По крайней мере, так считала Тамара. И она влюбилась в него со всей пылкостью страсти, на которую способна только она.

Кудряшов тяжело вздохнул.

— И что же было дальше?

— Накануне свадьбы он изменил ей.

— Откуда вам это известно?

— От Тамары.

— Вы что же, продолжали встречаться с ней?

— Нет. Но мы ведь были близкими людьми, и она позвонила мне. Плакала, жаловалась, спрашивала, что же ей теперь делать?

— А вы?

— Я успокаивал ее, как мог, — снова вздохнул Кудряшов, — говорил, что, возможно, она ошиблась.

— И что же она?

— Рыдала в трубку, а потом отключилась.

«Н-да, — подумала про себя Мирослава, — вместо того чтобы посоветовать своей бывшей невесте послать к черту изменника и вернуться к нему, он изображал няню Арину Родионовну».

— Насколько я понимаю, она не вняла вашим доводам.

— Нет, — покачал головой мужчина. — Я пытался дозвониться до нее двое суток, абонент был недоступен. А потом трубка ожила, и мужской голос сообщил мне, что гражданка Филатова задержана по подозрению в убийстве своего сожителя.

— А вы?

— Я возмутился! Сказал, что у нее не было сожителя! Был жених.

— А они?

— В трубке хмыкнули и попросили меня прибыть к следователю.

— Вы прибыли?

— Прибыл и узнал, что Тамара застрелила этого типа из наградного оружия своего отца.

— Решительная девушка.

— Но я не верю, что это сделала она. Пожалуйста, спасите ее!

— Вашей, э… бывшей невесте нужен адвокат, а не детектив, — сказала Мирослава.

— Вы не понимаете! — воскликнул Кудряшов. — Она не убивала его!

— Следствие, я думаю, в этом разберется.

— Следствие?! — вскричал он и всплеснул руками. — Вы думаете?

— Наверное, у них есть улики. Не стали бы они задерживать вашу невесту, простите, бывшую невесту на ровном месте.

— Мирослава Игоревна! — завопил Кудряшов, и Морис, находившийся в приемной и слушавший беседу по специальному устройству, насторожился и подумал, не следует ли вмешаться.

Но клиент сбавил обороты.

— Я прошу вас взять это дело на контроль.

— Я не министр юстиции, — невольно улыбнулась Мирослава.

— Неважно, — отмахнулся Кудряшов. — Вы только займитесь выпутыванием моей Тамарочки из беды. Если она виновата, — добавил он упавшим голосом, — найдите неопровержимые доказательства, и я смирюсь, буду дожидаться ее из тюрьмы. Но я уверен, что она не причастна к убийству. Ее подставили. Я заплачу вам вне зависимости от результата.

— Хорошо, — сдалась Мирослава.

Из груди Кудряшова вырвался вздох облегчения.

«Вы рано радуетесь, господин хороший», — подумала про себя Мирослава, но решила больше не запугивать клиента.

— Запишите мне координаты своей бывшей невесты. Адреса ее родственников, подруг, знакомых.

— Нет у Тамары никаких родственников.

— Совсем?

— По крайней мере, мне таковые неизвестны. Знакомые… — Кудряшов задумался. — Если только коллеги по работе.

— Где она работала?

— Почему работала?

— Работает, — не стала спорить Мирослава.

— Журналисткой в газете «Модные новости».

— Пишите адрес газеты.

— Разве вы ее не знаете?

— Нет, не слышала.

— Я думал, что все женщины интересуются модой.

— У меня другие интересы, — отрезала детектив.

— Понятно, — Кудряшов послушно записал все на протянутом Мирославой листке.

— Игнатович на самом деле был застрелен из наградного оружия ее отца?

Кудряшов кивнул с мрачным видом.

— И насколько я понимаю, на нем пальцы только вашей бывшей невесты.

— Так сказал следователь.

— Кто ведет это дело?

— Александр Романович Наполеонов.

«Хоть одно хорошее известие», — подумала про себя Мирослава.

— Вы давно знакомы с Филатовой?

— Два года.

— И где познакомились?

— На фуршете.

— И она сразу же в вас влюбилась?

— Нет, это я в нее влюбился, как мальчишка, и стал заваливать цветами и подарками.

— Как скоро она сдалась?

— Через четыре месяца. Я был на седьмом небе от счастья. И захотел сразу же жениться на ней.

— А она?

— Она сказала: «Юрочка, давай немного подождем».

— И вы согласились?

— Что же мне оставалось делать.

— Действительно, — вздохнула Мирослава и снова пододвинула к нему листок, — допишите свои координаты лично для меня.

— Я лучше оставлю вам свою визитку, — сказал он.

— Прекрасно. Теперь ступайте в приемную. Там мой помощник от лица нашего агентства заключит с вами договор.

— Потом мне нужно будет вернуться к вам в кабинет?

— Нет. Как только у нас появится что-то новое по вашему делу, мы вас проинформируем.

— Тогда до свидания, Мирослава Игоревна.

— До свидания, Юрий Игнатьевич.

Мирослава крутила в руках карандаш, думая, с какого боку ей взяться за это дело, и тут вошел Морис.

— Проводил клиента, — сообщил он.

Мирослава протянула ему оставленную визитку Кудряшова. Морис присел рядом и защелкал мышкой, вскоре на мониторе компьютера замелькали ссылки, потом стали открываться сайты.

— Нехилой фирмой владеет наш клиент, — сказал Миндаугас.

— Вы уверены, Морис Рональдович? — поддела Мирослава своего помощника.

— Абсолютно уверен, — в тон ей ответил Морис.

— А теперь пробей этого, — Мирослава ткнула пальцем в записанную на листке Кудряшовым фамилию Игнатовича.

Морис кивнул, и его пальцы забегали по клавиатуре.

— Вынужден ваш разочаровать, — проговорил он спустя несколько минут, — никакой ценной информации об Игнатовиче нет. Обычный рядовой клерк, к тому же прыгающий с места на место.

— Выходит, он был не богат, — задумчиво обронила Мирослава.

— Выходит, — подтвердил он ее предположение.

— Получается, что бывшая невеста нашего клиента и впрямь влюбилась в этого Игнатовича, раз сбежала к нему от обеспеченного и респектабельного Кудряшова.

— Любовь не картошка, — проговорил Морис.

— Точно, — согласилась она, — не выбросишь в окошко. Но все-таки. Девушки в наше время в основном, мягко говоря, меркантильные.

— Я бы сказал, думающие наперед.

— В смысле?

— В том смысле, что семью стоит заводить с тем, кто обеспечит материально будущее потомство.

— И я о том же, — хмыкнула Мирослава. — Но все-таки Филатова выбрала необеспеченного Игнатовича. Получается, что Кудряшов прав, девушка потеряла голову от любви.

— И что это нам дает?

— Ничего, — пожала плечами Мирослава, — Отелло вон тоже любил Дездемону, а потом ее укокошил.

— Не укокошил, а зарезал, — поправил Морис.

— Ты что, хочешь свою образованность показать? — хмыкнула Мирослава.

— В смысле? — не понял он.

— Почти весь мир думает, что он ее придушил.

— Неважно, что думает мир, лично я уверен, что нельзя убить любимого человека.

— Это еще почему? — сделала вид, что удивилась, Мирослава.

— Рука не поднимется, — уверенно ответил Морис.

— Это смотря какой любовью страдает индивид.

— Что значит, страдает? — удивился Морис.

— Некоторые доктора считают, что любовь — это своеобразный недуг.

— Какая глупость.

— Тем не менее. Древние греки выделяли любовь нескольких видов. И если, например, Тамара испытывала в отношении Игнатовича любовь-одержимость, которую древние греки называли манией или безумием богов, то вполне могла пальнуть в неверного возлюбленного из пистолета, типа не доставайся же ты никому.

— Я что-то не понимаю, — проговорил Морис.

— Чего ты не понимаешь?

— Вы собираетесь искать доказательства виновности Филатовой или все-таки направите свои умственные и физические усилия на очищение девушки от подозрений?

— Одно другому не помеха, — заверила помощника Мирослава и пояснила: — Я собираюсь оставаться беспристрастной.

— Понятно. С чего начнете?

— С беседы с Шурой.

— Он-то тут каким боком?

— Наполеонов ведет это дело.

— Поздравляю.

— С чем?

— У вас появилась возможность узнать информацию из первых уст.

— Если только Шура не сомкнет свои уста из-за упрямства, сославшись на тайну следствия.

— Это он может, — улыбнулся Морис.

— Тем более что формулировка очень уж удобная.

Но втайне Мирослава была уверена почти на сто процентов, что сумеет вытрясти из друга детства, ставшего следователем, все, что ей необходимо.

Правда, поездку к нему она отложила на следующее утро. Однако ей снова повезло, Наполеонов позвонил ближе к вечеру и сообщил, что приедет сегодня к ним в гости с ночевкой.

— Конечно, приезжай, Шурочка! — воскликнула обрадованная Мирослава.

Однако голова Наполеонова настолько была занята следственными делами, что он, ничего не заподозрив, отключил связь.

— На ловца и зверь бежит, — порадовала детектив своего помощника и тотчас спросила обеспокоенно: — Что у нас сегодня на ужин?

— Если вам нужно умиротворить Шуру и лишить его воли к сопротивлению, стоит приготовить вкусное мясо и пополнить запас пирожных.

— Был бы он у нас, этот запас, — проговорила Мирослава скептически.

Пирожных в доме на самом деле не было. Оба детектива не были заядлыми сластенами в отличие от друга детства Мирославы следователя Наполеонова и обходились медом, ягодами, мармеладом и зефиром, который чаще всего Морис делал сам.

— Ладно, — сказала Мирослава, — ты займись мясом, а я съезжу за пирожными.

— Отлично, — согласился Морис, — у нас как раз лежит половина индейки.

* * *

В июне солнце долго не сходит с небес, поэтому, когда в приветливо распахнутые ворота на участок въехала белая «Лада Калина» следователя, солнце и не думало скатываться за горизонт.

Зная, что Шура предпочитает ужинать на кухне, детективы именно там и накрыли стол.

В доме пахло запеченным мясом, свежей клубникой, свежим хлебом. И поверх этих гастрономических ароматов накладывалось благоухание левкоя, который обожала Мирослава и, собрав букет в саду, поставила его в стеклянную вазу на обеденном столе.

Наполеонов, войдя на кухню, окинул оценивающим взглядом стол.

— Ты чего ввалился сюда с немытыми руками? — прикрикнула на друга детства Мирослава.

— Я только посмотреть, — улыбнулся Наполеонов, — если не возражаете, я по-быстрому душ приму, а то весь мокрый и усталый.

— Не возражаем, — за обоих ответила Мирослава.

Шура вернулся через несколько минут, завернутый в махровый халат. Так как он был постоянным гостем в коттедже Мирославы, то у него здесь были не только некоторые вещи, в том числе и халат, но и своя комната, которая так и называлась «Шурина». В ней Наполеонов спал, когда оставался в доме с ночевкой. А делал он это довольно часто. Особенно в теплое время года.

— Все! Кормите меня, — проговорил он, усаживаясь за стол.

Увидев запеченное мясо индейки, Шура радостно потер одну ладонь о другую. Во время ужина говорили о погоде, об урожае, который надеялись собрать детективы со своих плодовых деревьев и маленького огорода. То, что зрело в теплице, обычно съедалось в течение лета самими хозяевами и гостями.

К чаю открыли коробку с пирожными «Наполеон», и Шура окончательно подобрел и расслабился.

— Шур, у тебя сейчас много дел в производстве? — спросила Мирослава небрежно.

— Да уж хватает, — отозвался Наполеонов, не подозревая о подвохе.

— И подозреваемых в убийстве хватает?

— И не говори, — согласился он, потянулся и добавил: — Не понимаю я женщин, которые убивают своих любовников. Тоже нашлись мне Отелло в юбке. По-моему, легче расстаться, чем потом садиться в тюрьму.

— Я думаю, что женщину нужно сильно обидеть для того, чтобы она решилась на убийство, — проговорила Мирослава.

— Слава, ты, конечно, извини, — отозвался Наполеонов, — но среди ваших сестер есть такие оглашенные, что стреляют в мужиков, как в медведей на охоте, по самому пустяковому поводу.

— Например?

— Например, изменил он ей.

— Разве это пустяковый повод? — спросил Морис.

Шура пожал плечами и спросил: — Вот ты бы стал убивать девушку, если бы она тебе изменила?

— Я нет, — ответил Морис.

— А что бы ты сделал?

— Скорее всего, простил бы, — ответил Морис, имея в виду одну-единственную конкретную девушку.

— Вот! — Шура поднял вверх указательный палец. — Хотя ведь можно просто дать от ворот поворот. А она убила его наповал.

— Ты имеешь в виду Тамару Филатову? — невинно поинтересовалась Мирослава.

— А ты откуда знаешь? — встрепенулся Наполеонов.

— Сорока на хвосте принесла.

— Все ясно! Вас нанял этот малахольный.

— Какой еще малахольный?

Наполеонов пощелкал пальцами в воздухе.

— Этот… Вспомнил! Кудряшов!

— Почему же он малахольный? — удивилась Мирослава.

— Потому что, вопреки уликам, он уверен, что сбежавшая от него невеста вся в белом!

— Ты это в переносном смысле? — уточнила Мирослава.

— В каком хочешь, в таком и рассматривай. Парень был убит в ее квартире, из ее пистолета!

— Откуда у нее пистолет?

— От отца остался.

— Квартира была заперта?

— Не знаю!

— Что, значит, не знаешь?

— Она нам сказала, что когда она вернулась домой с работы, квартира была просто прикрыта.

— А парень?

— На полу в зале с простреленной грудью.

— Интересно… — произнесла Мирослава задумчиво.

— Очень! — насмешливо отозвался Наполеонов.

— Почему ты не допускаешь, что его мог убить кто-то другой?

— Кто?!

— Мало ли.

— Квартиру не открывали чужим ключом.

— Как убитый оказался в квартире?

— Он жил с Филатовой и имел ключи.

— Понятно. Тогда он мог сам открыть убийце.

— Зачем? Чтобы его пристрелили?

— Он мог не знать о намерениях убийцы.

— Мог. Но на оружии отпечатки только Филатовой. К тому же она сама говорит, что пистолет лежал в ящике в стенке. Хотя это безобразие! — возмутился следователь. — Но тем не менее, как ты себе представляешь то, что чужой человек пришел в дом, на глазах жертвы подошел к стенке, открыл ящик, взял оружие, умудрившись не оставить на нем своих отпечатков, и выстрелил?

— Пока я этого не представляю.

— Я тоже. Не мог же парень стоять и спокойно наблюдать за действиями убийцы.

— Не мог, — согласилась Мирослава.

— Вот видишь, — обрадовался следователь, — что и требовалось доказать.

— Ситуация могла развиваться по-разному.

Наполеонов только отмахнулся.

Но Мирослава и не думала отставать от него.

— Вы провели тщательный осмотр?

— Обижаешь.

— И ничего странного не обнаружили?

— Пожалуй, что нет, — ответил он не слишком уверенно и потеребил мочку правого уха.

— Ты чего-то не договариваешь, — тотчас вцепилась в следователя детектив.

— Что ты ко мне пристала, как репей?!

— Шура! Какие отпечатки были найдены на ящике, на пистолете и вообще в квартире?

— Только Филатовой и Игнатовича. Хотя есть одна непонятка, — решил признаться он.

— Какая?

— Незовибатько что-то бормотал про следы детской молочной смеси на рукоятке пистолета.

— В квартире нет детей?

— В том-то и дело, что нет и не было. Скорее всего, частицы смеси попали туда путем переноса.

— Откуда?

— Мало ли. Допустим, Филатова дотронулась до предмета, на котором была молочная смесь в доме знакомых или даже в магазине.

— Сомнительная версия, — покачала головой Мирослава.

— Другой у меня нет, — сердито ответил Шура.

— И ты не нашел ничего лучшего, как засунуть бедную девушку в темницу, — укоризненно покачала головой Мирослава.

— Не в темницу, а в камеру предварительного заключения, — сердито поправил Шура.

— Вы хотя бы спросили Кудряшова, нет ли в окружении его бывшей невесты семьи с ребенком?

Наполеонов пожал плечами.

— Так да или нет?

— Нет. Овчинка не стоит выделки.

— Позволь тебе напомнить, на кону свобода и честное имя молодой женщины.

— Мужиков надо реже менять! — рявкнул Наполеонов.

— Это ты мне? — усмехнулась детектив.

— Нет, — быстро ответил Наполеонов и покосился на молча прислушивающегося к их разговору Мориса.

— Шура, вы проводили поквартирный опрос?

— Ты зачем вот из следователей ушла?! При твоих-то способностях! Ты из меня уже половину души вынула.

— Мне и частным детективом хорошо работается, — с улыбкой заверила друга детства Мирослава. — А пока займемся второй половиной твоей души. Ты не ответил на мой вопрос.

— Какой еще вопрос?

— Проводили ли вы поквартирный опрос.

— Проводили.

— Дети в этом подъезде есть?

— Есть, но не младенцы.

На этом Мирослава решила пока остановиться и оставила Наполеонова в покое.

Но он заявил, что находится в растрепанных чувствах, и рано ушел спать, проигнорировав принесенную Морисом гитару.

— Итак, — констатировал Миндаугас, — благодаря учиненному вами допросу, мы остались без традиционной песни под гитару.

— Ничего, — улыбнулась она, — зато мы узнали, что на рукоятке пистолета обнаружена молочная смесь.

— И что это нам дает? — спросил Морис.

— Пока только то, что в деле замешан человек, у которого есть ребенок.

— А вам не кажется, что Шура прав, и Филатова просто коснулась рукой предмета, на котором присутствовали следы молочной смеси.

— Исключать ничего нельзя, — согласилась Мирослава, — но ты сам говорил, что мы должны направить свои усилия на снятие подозрений с Филатовой. А это значит только одно, нужно установить, каким образом молочная смесь попала на рукоятку пистолета.

— Согласен.

Ночью хлынул дождь. Он стучал по крыше, бегал босыми ногами по дорожкам, выложенным разноцветной плиткой, умывал деревья и цветы чистой мягкой водой. К утру выдохся и затих.

Когда Мирослава спустилась вниз, Наполеонов уже позавтракал и отбыл в следственный комитет.

Поэтому завтракали они втроем — Морис, который и приготовил завтрак, Мирослава и Дон, предпочитавший завтракать на окне.

Ночной дождь слегка сбил жару, но рано просыпающееся в июне солнце уже выпило блиставшие поутру капли влаги с листьев и травы.

— Кажется, сегодня снова будет жарко, — заметил Морис, наливая в чашки не слишком сильно заваренный зеленый чай с жасмином.

— Думаю, ты прав, — кивнула детектив и улыбнулась, вспомнив, как говорит о летней жаре Наполеонов: «Всю зиму ждешь лета, считаешь дни. А оно приходит и бабах! Жарища невыносимая! Ходишь весь мокрый, сам себе противный и ждешь осени. Неужели в небесной канцелярии не могут сложить вместе зимнюю холодрыгу и летний зной, все аккуратно перемешать и распределить по дням на весь год, чтобы устроить народонаселению комфортное существование».

На все попытки окружающих разъяснить следователю, что в планы небесной канцелярии не входит забота о комфортном самочувствии людей, Шура начинал возмущаться еще больше.

После завтрака Мирослава уехала в город. Она решила заново обойти всех соседей, представляясь детективом и предъявляя удостоверение частного детектива. Мало кто из оказавшихся дома и открывших дверь людей внимательно читал ее документ. Большинство принимали ее за представителя полиции. Волгина не пыталась их в этом разуверить.

Обход Мирослава начала с последнего этажа в доме, обзванивая квартиры на площадках, она получила тот же результат, что и делавшие поквартирный опрос до нее оперативники.

Повезло ей на втором этаже. Дверь открыла женщина средних лет в перепачканном мукой фартуке. Детектив догадалась, что оторвала хозяйку дома от приготовления пирогов, и та на ходу вытерла руки о фартук.

— Здравствуйте, — дружелюбно проговорила Мирослава, — я детектив Мирослава Волгина. Разрешите задать вам несколько вопросов.

— Здравствуйте, — ответила женщина, — если вы хотите спросить об убийстве в нашем подъезде, то меня не было дома. Я только вчера поздно вечером с дачи приехала.

— Вы не скажете мне, как вас зовут?

— Степанида Михайловна Козлова.

— Очень приятно. А откуда же вы, Степанида Михайловна, знаете об убийстве?

— Дашу встретила возле подъезда, она мне все и выложила!

— Даша это кто?

— Соседка с третьего этажа Дарья Петровна Артемьева.

— Что именно она вам рассказала? — уточнила Мирослава.

— Что Тамара Филатова своего хахаля зарезала.

— Почему хахаля? — сделала вид, что удивилась Мирослава. — Разве Александр Артемьевич Игнатович не был женихом Филатовой?

— Может и был, не знаю я. Но только очень в этом сомневаюсь.

— Отчего же?

— Был у Тамарки жених, — не выдержала женщина, — весь из себя приличный. Сразу было видно, что обеспеченный мужчина. Она всему двору растрепала, что скоро замуж за него выходит. И вдруг, ни с того ни с сего, дала ему от ворот поворот и притащила к себе этого! Жить они вместе стали!

— И чем же вам не глянулся Игнатович? — спросила Мирослава, скрывая улыбку.

— Мне все равно, за кого она замуж собралась выходить! И как его звать-величать, — сердито поджала губы Козлова. — Но со своим первым женихом она обошлась не по-человечески! У нас так почти все во дворе считают.

«Общественное мнение страшная сила», — с мрачной иронией подумала про себя Мирослава и предположила:

— Наверное, Тамара Филатова влюбилась.

— Влюбилась она, — проворчала Степанида Михайловна, — надо думать головой, а не тем местом, что под юбкой.

— Со своим новым женихом, я имею в виду Игнатовича, Филатова жила мирно? — проигнорировав нелицеприятное замечание в адрес Филатовой, спросила Мирослава.

— Какой там! — всплеснула руками Степанида Михайловна. — Собачились они без конца.

— Из-за чего же? — спросила Мирослава, не особо надеясь на ответ.

Но Козлова ответила:

— Ревновала его Тамарка!

— Игнатович изменял Тамаре?

— Никто не знает, — отмахнулась Степанида Михайловна.

— А своего первого жениха Филатова тоже ревновала?

— Представьте себе, нет.

Мирослава решила перейти к выяснению того, ради чего она и затеяла поквартирный опрос:

— Степанида Михайловна, вы не знаете, в вашем подъезде живет семья с маленьким ребенком?

— У Анисиных дочке пять лет.

— А более младшего возраста детки есть?

— Нет, — покачала головой Козлова и вдруг задумалась, — если только…

— Что «если только»?

— Жила у нас тут на четвертом этаже у Прасковьи внучатая племянница с ребенком. Но Прасковья угодила в больницу, а когда выписалась, ее взял к себе сын. А Таня съехала.

— Таня — внучатая племянница Прасковьи?

Козлова кивнула.

— Как, кстати, ее отчество?

— Танюшкино?

— Нет, Прасковьи?

— Ивановна она. Прасковья Ивановна Туманова.

— Тамара Филатова дружила с этой Татьяной?

— Ну, что вы! — отмахнулась Козлова. — Я даже не уверена, что они были знакомы. Сейчас же все по своим квартирам сидят, ни с кем не общаются.

— По вас этого не скажешь, — дружелюбно улыбнулась Мирослава.

— Я имею в виду молодежь. Уткнутся в свои гады и света белого не видят.

— Гаджеты, — машинально поправила Мирослава.

— Все одно, — отмахнулась Козлова. — А нам, старикам, все интересно. У нас же других забав нету! Если только телевизор. Но живое-то общение интереснее.

— Полностью согласна с вами, Степанида Михайловна, — отозвалась Мирослава и проговорила задумчиво: — Значит, Татьяна и Тамара не были знакомы.

— Не были, — подтвердила Козлова, — если только на лестнице встречались.

— Степанида Михайловна, вы не помните, когда племянница с ребенком съехала из квартиры Тумановой?

— Да в этот день и съехала, как Тамара своего любовника убила.

— Вы это точно знаете?

— Точнее не бывает.

— Вы же были на даче, — напомнила Мирослава.

— Мне Даша сказала. А она человек надежный, — заверила детектива Козлова.

— Вы не знаете, где сейчас находится Татьяна?

— Так у сына Прасковьи спросите.

— Вы дадите мне его адрес?

— Дам, отчего же не дать, — проговорила Козлова и скрылась за дверью. Все это время она держала Мирославу на пороге. Впрочем, Волгина и не рвалась проникнуть в квартиру Козловой.

Вернувшаяся к двери Степанида Михайловна протянула детективу обрывок бумаги с адресом сына Прасковьи Ивановны Тумановой. Мирослава вежливо поблагодарила женщину и попрощалась.

Поднявшись на третий этаж, Мирослава позвонила в квартиру Дарьи Петровны Артемьевой.

— Это опять вы? — удивилась та, увидев Мирославу.

Детектив и впрямь уже разговаривала с Артемьевой, и та ни словом не обмолвилась ей о Татьяне, жившей в квартире Тумановой.

— Я спрашивала у вас о маленьких детях, и вы не упомянули о некой Татьяне, жившей на четвертом этаже.

— Не упомянула, потому что она съехала.

— Когда именно съехала?

Артемьева задумалась ненадолго и назвала число.

Именно в этот день был убит Игнатович. Но упрекать в чем-либо Дарью Петровну не имело смысла. Женщина никак не могла связать смерть жениха Филатовой и отъезд внучатой племянницы Тумановой.

Да и вообще, существует ли какая-либо связь между этими событиями, и сама Мирослава не знала.

Поэтому, поблагодарив женщину, Мирослава попрощалась с ней и поехала к сыну Тумановой.

Туманов Тимофей Сергеевич жил в одном из новых микрорайонов города. Детектива он принял настороженно, поговорить согласился, только когда Мирослава объяснила, что в доме, где жила его мать и племянница, произошло убийство.

— Произошло и произошло, — пробормотал он для проформы, потом спросил: — Танька-то что может знать об этом убийстве?

— В этот день ваша племянница как раз уезжала из этого дома, она могла что-то заметить во дворе или даже в подъезде.

Мужик почесал затылок, потом проговорил:

— От меня-то вы чего хотите?

— Поговорить с вашей племянницей. Кстати, как ее полное имя, отчество и фамилия?

— Можете говорить с ней столько, сколько вам заблагорассудится! Звать-величать ее Татьяна Александровна Туманова.

— Чтобы с ней поговорить, мне нужно ее увидеть. Она у вас?

— Еще чего, — возмутился мужик. — Она живет теперь у матери своей в яме. По месту прописки!

— В какой такой яме?!

Туманов назвал адрес племянницы. И Мирослава сообразила, что находится это место недалеко от Загородного парка. Там и впрямь по обе стороны шоссе расположены две ямы в прямом смысле слова. Обе они застроены древними деревянными домами, прилепленными друг к другу, как гнезда ласточек к скале. Смотреть сверху на эти древние строения страшно. Как там живут люди — непонятно. А чиновникам неинтересно. Расселить этот кошмар обещали еще при советской власти, но воз, как говорится, и ныне там.

Мысленно посочувствовав молодой женщине, Мирослава не выдержала и спросила Туманова:

— Квартира вашей матери, насколько мне известно, пустует, что же вы не оставили жить в ней племянницу?

— На фиг она мне нужна! — возмутился Тимофей Сергеевич. — Шалава эдакая. Это мать моя больно добрая. А я лучше сдам квартиру приличным людям.

— Почему шалава? — удивилась детектив.

— А потому, что нагуляла ребенка, теперь скитается по родственникам, как овца приблудная.

«Да, не жалует Тимофей Сергеевич племянницу», — подумала про себя Мирослава и спросила:

— Почему же она не живет постоянно в материнском доме? — Хотя сама прекрасно знала почему, но ей было интересно, что же ответит «добрый дядюшка».

— Дык там жить невозможно, — простодушно заявил Туманов. — Туалет, вода на улице. А у нее маленький ребенок.

«Вот жучила», — подумала Мирослава.

— Сейчас я вам черкну ее адресок, если вам так приспичило с Танькой пообщаться, — сказал Туманов и скрылся за дверью. Не было его минуты три. Мирослава даже подумала, не уснул ли он там.

Но вот Тимофей Сергеевич высунул из-за полуприкрытой двери сначала голову, потом правую руку вместе с зажатым в ней листком бумаги.

— Вот вам Танькин адрес. Больше ничем я вам помочь не могу.

— И на этом спасибо, — сказала Мирослава и, спустившись к своему автомобилю, поехала в сторону Треплевского оврага, так называлась конечная остановка трамвая, в нескольких метрах от нее и располагались по обе стороны ямы, населенные людьми.

Подъехав именно к той яме, что была ей нужна, детектив закрыла машину и стала искать лестницу, по которой можно было бы спуститься вниз. Искала она ее недолго. Полуразвалившаяся каменная лестница, видимо, была недавно слегка подремонтирована, так как все еще носила следы косметического ремонта в виде подпорок и новой краски.

Спустившись вниз, Мирослава попыталась самостоятельно разобраться в лабиринте узких кривых улочек, но, запутавшись, остановилась, чтобы сосредоточиться. Тут на ее счастье из боковой улочки вынырнул «мужичок с ноготок» в старой пижаме, брюки которой были заправлены в резиновые боты. Мирослава поспешила к нему, вежливо поздоровалась и спросила, не подскажет ли он ей, где находится улица Овражная.

— Так возле оврага и находится, — невозмутимо ответил он.

— А тут еще один овраг имеется? — переспросила Мирослава, посчитавшая саму яму одним большим оврагом.

— А как же, милая? — всплеснул руками по-бабьи мужичок. — Тут этих оврагов, знаешь сколько?

— Не знаю, — честно ответила Мирослава.

— Да я вижу, ты не местная, — вздохнул он.

— Это как сказать, — ответила детектив.

Мужичок принял озадаченный вид. И Мирослава поспешила разъяснить: — Живу я в этом городе, но не в этом районе.

— Ладно, — сказал он, посмотрел на ее чистую обувь, вздохнул еще раз, — иди за мной.

И Мирослава послушно пошла за своим проводником, в глубине души надеясь, что ей повезет больше, чем полякам, сопровождать которых вызвался Иван Сусанин.

— Тебе кто нужен-то на Овражной? — спросил между тем мужичок.

— Тумановы.

— Вон оно что. Уж не Таньку ли ты ищешь?

— Ее. А что?

— Пришла вовремя. Она недавно только к матери перебралась. Не нравится ей вишь ли у нас, — мужичок смешно сморщил нос, — из оврага дурно пахнет и клозет на улице.

«Да уж, мало хорошего», — про себя подумала Мирослава, но вслух ничего не сказала.

Неожиданно мужичок остановился как вкопанный. И если бы они не шли так медленно, Мирослава вполне могла на него налететь. — Мы уже пришли? — спросила она.

— Да. Видишь крыльцо? — ткнул он пальцем.

— Вижу.

— Так вот, на нем сидит Танька со своим дитем.

На крыльце действительно сидела молодая женщина и держала на руках ребенка.

— Спасибо вам, — сказала Мирослава мужичку, вытащила из кармашка специально для таких случаев припрятанные деньги и протянула мужичку.

— Не нуждаемся, — неожиданно для детектива ответил он и задрал подбородок кверху, — мы хоть и в яме живем, но гордость какую-никакую имеем.

— Извините, — смутилась Мирослава, — я не хотела вас обидеть, просто вы потратили на меня свое время.

— Я время не так просто потратил, а оказал вам дружескую услугу.

— Спасибо! — еще раз горячо поблагодарила Мирослава.

Мужичок подобрел и спросил: — Ты назад-то дорогу найдешь? Или тут у нас останешься, — хихикнул он, показав щербатые зубы.

— Найду, — улыбнулась в ответ Мирослава и помахала мужичку на прощание рукой.

— А то оставайся! — крикнул он ей вслед. Но Мирослава уже подходила к крыльцу дома Тумановых.

Чтобы не напугать молодую мать, она поздоровалась, не доходя до крыльца метра два.

Женщина оглянулась. Едва Мирослава увидела лицо молодой женщины, как на ум ей невольно пришли строки Сергея Есенина: «Хороша была Танюша, краше не было в селе».

— Здравствуйте, — растерянно ответила женщина и спросила: — Вы кто?

— Я детектив Мирослава Волгина, вот мое удостоверение. А вы ведь Татьяна Туманова?

— Она самая. Но что понадобилось от меня детективу?

— Вы жили в квартире своей двоюродной бабушки в доме… — Мирослава назвала улицу и номер дома.

— Жила, — неожиданно ощетинилась молодая женщина. — Разве это запрещено законом?

— Нет, конечно, — как можно мягче отозвалась Мирослава, — просто в этом подъезде именно в тот день, в который вы покинули квартиру бабушки, был убит молодой мужчина.

— Когда убит? Я имею в виду во сколько?

— Обнаружили его вечером, — ответила Мирослава, нарочно не называя определенное судмедэкспертом время смерти Игнатовича.

— А я уехала утром, — ответила Татьяна Туманова.

— То есть вы ничего подозрительного ни в подъезде, ни во дворе не заметили?

— Нет, — помотала головой молодая женщина.

— Вы уезжали на такси?

— Нет. Частника поймала.

— Шли с ребенком и с вещами к дороге?

— Много ли у меня вещей?! Сумку повесила на плечо. Пакет в руке и ребенок. Пакет не мешал его нести.

— Вам ни о чем не говорит фамилия Игнатович? — спросила Мирослава.

— Ни о чем, — удивленным голосом протянула Туманова. — А кто это?

— Жених Тамары Филатовой.

— Никакой Филатовой я не знаю, — отчеканила девушка.

— Игнатовича вы тоже не знали?

— Естественно!

— Жаль.

Татьяна Туманова пожала плечами, не прощаясь, поднялась с крыльца и вместе с ребенком скрылась в доме.

Мирослава оглядела двор. Ее взору предстали несколько довольно хилых фруктовых деревьев, грядка с огурцами, морковью, несколько кустиков томатов и кабачков на приподнятой грядке. На веревках, натянутых между вишней и сливой, сушились пеленки. На памперсы, скорее всего, у Тумановой денег не было.

Волгина снова повернулась к крыльцу, на котором стоял тазик с водой, а рядом лежала пара грязных пеленок и забытая соска-пустышка.

Детектив подошла к ним поближе, вытащила целлофановый мешочек и опустила в него соску.

После чего отправилась в обратный путь.

Только поехала она не в коттеджный поселок, где ее возвращения ждали любимый кот и помощник, а к другу своему следователю Наполеонову.

По пути она заехала в кулинарию, услугами которой пользовалась не раз и купила беляши, пирожки с картошкой и большую ватрушку с творогом.

Войдя в кабинет следователя, на вопрос: «Ну и чего ты заявилась?» — Мирослава сначала сделала подношение.

Лисий нос Наполеонова, почуяв вкусную еду, напрягся и даже, кажется, еще больше заострился, ноздри заволновались.

После чего Шура подобрел и сказал:

— Выкладывай, чего надо.

— Надо не только мне, — проговорила Мирослава, — но и тебе.

— Да ну? — делано удивился он.

Мирослава положила на стол следователя пакетик с образцами.

— Что это?

— Соска с крыльца.

— С ума сошла! Она же грязная! — возмутился Наполеонов. — Кладешь рядом с едой!

— Так все упаковано, — улыбнулась Мирослава.

— Где ты это взяла и зачем мне принесла?

— Это биоматериал ребенка, который жил в том подъезде, где убили Игнатовича. А вот адрес, по которому сейчас проживает мать младенца. Раскалывать Туманову ты будешь сам.

— А ты, значит, не расколола? — хмыкнул Наполеонов.

— Не рискнула прижимать ее к стенке, чтобы не спугнуть раньше времени. Полномочий задерживать подозреваемую, как ты сам прекрасно знаешь, у меня нет.

— И поэтому ты решила переложить эту работу на меня?

— Позволь тебе напомнить, друг мой любезный, что тебе за это деньги платят.

— Платят, — вздохнул Наполеонов, — но не так много, как тебе.

— Увольняйся из следственного комитета и отправляйся в свободное плавание, — пожала она плечами.

— Нашла дурака, — отозвался следователь и, став серьезным, проговорил: — Спасибо за пирожки и за это, — кивнул он на маленький пакетик с образцами. — И иди пока, а я буду работать.

Мирослава чмокнула друга детства в русую макушку и покинула его кабинет.

Прошло три дня, прежде чем ей позвонил Наполеонов и сообщил, что убитый Игнатович оказался отцом ребенка Татьяны Тумановой.

— Жалко малыша, — сказал Морис.

— Жалко, — согласилась Мирослава. — Но не сидеть же из-за этого бывшей невесте нашего клиента, тем более что на ней нет никакой вины.

— Кроме того, что она бросила своего прежнего жениха, хорошего, по словам многих, человека.

— Ну, знаешь, — обронила Мирослава.

Утром следующего дня ей позвонил клиент и обрадованно сообщил, что Тамару отпустили, даже не взяв подписку о невыезде.

Пополудни Юрий Игнатьевич Кудряшов уже был в кабинете детектива. Мирослава представила ему отчет о проделанной работе. Довольный клиент, полностью рассчитавшись с агентством, отбыл восвояси.

Поздно вечером в субботу в коттеджный поселок приехал Наполеонов и рассказал подробности:

Александр Артемьевич Игнатович познакомился с Татьяной Тумановой два года назад. Бросил ее, когда узнал, что она беременна. Сообщил, что уезжает в командировку, обещал позвонить сразу же, как только вернется. Но так и не позвонил. Вот Татьяна теперь и мается одна с ребенком. Жить там, где она живет, сложно, особенно с малышом. Поэтому ее пригласила пожить к себе двоюродная бабушка — Прасковья Ивановна Туманова. Татьяна с радостью откликнулась на ее предложение. И вот однажды она гуляла с ребенком и увидела Игнатовича, входящего в подъезд, где она проживает. Ей не составило труда узнать, что ее бывший любовник живет в квартире Тамары Филатовой и, по слухам, собирается на ней жениться.

Татьяна решила восстановить справедливость. Сначала она не думала убивать Игнатовича, хотела просто поговорить, спустилась на площадку, где находится квартира Филатовой, и позвонила. Дверь ей, по ее словам, открыл Игнатович. Можно представить, как он удивился и испугался, увидев бывшую возлюбленную. Побоявшись, что она устроит скандал, втянул ее в квартиру.

— Давай поговорим спокойно, — предложил он.

— Мерзавец! — выкрикнула Татьяна.

— Я дам тебе денег, — заверил Туманову Игнатович. После чего подошел к стенке и, открыв ящик, достал пачку купюр. Татьяна краем глаза заметила пистолет, лежавший там. План созрел в ее голове мгновенно.

— Хорошо, давай поговорим, — проговорила она. — Только принеси мне воды.

Игнатович положил деньги в карман и ушел на кухню. Она подошла к стенке, вытащила из кармана перчатку-прихватку, которая, по ее словам, всегда лежала в кармане ее халата и, надев ее, открыла ящик, взяла пистолет. Когда Игнатович вошел в комнату, Туманова выстрелила. Стакан разбился вдребезги. Игнатович упал. Положив пистолет на место, она убежала. Вот такова история, — сказал Шура, — если вкратце.

— Бедная девушка, — сказал Морис, — теперь она сядет. И с кем останется малыш?

— Скорее всего, со своей бабушкой, матерью Татьяны, — тихо отозвался следователь.

Больше в этот вечер о героях раскрытого дела не было сказано ни слова.

Солнце медленно катилось на закат. Сильнее запахли петунии и душистый табак.

При этом зной никуда не делся. Конечно, в коттеджном поселке не было так жарко, как в городе, и без работающих на всю катушку кондиционеров.

Наполеонов сладко потянулся и сказал: — Останусь ночевать у вас.

— Конечно, Шурочка, — отозвалась Мирослава.

Морис Миндаугас и кот Дон ничего не сказали, но они явно не были против.

* * *

В начале августа до детективов дошли слухи, что Тамара Филатова по достоинству оценила все, что сделал для нее бывший жених, и согласилась выйти замуж за Кудряшова.

А в середине августа Юрий Игнатьевич Кудряшов снова позвонил в детективное агентство и попросил разрешение приехать.

— Что случилось? — спросил Морис.

— Ничего не случилось, просто хочу поговорить.

Желание бывшего клиента показалось Морису несколько странным, но он решил не отказывать ему и пригласил приехать вечером.

Морис проинформировал Мирославу о том, что звонил Юрий Игнатьевич Кудряшов, просил разрешения приехать в агентство, и он разрешил ему это сделать.

— Правильно сделал, — отозвалась Мирослава, — он не сказал, что у них там опять приключилось?

— Нет, — покачал головой Морис, — обещал рассказать при встрече.

— Ну и ладно, подождем.

Кудряшов приехал не один. Вместе с ним была симпатичная молодая женщина.

— Это моя Тамарочка! — представил детективам Юрий Игнатьевич свою спутницу. И не выдержав, выпалил: — Мы поженились!

Тамара протянула руку с сияющим обручальным кольцом на безымянном пальце.

Мирослава и Морис поздравили молодых и стали накрывать стол на террасе, за которым все четверо провели вечер.

— А вы знаете, — загадочным тоном проговорил в середине разговора Кудряшов, — у нас для вас еще один сюрприз.

— Какой же? — спросила Мирослава.

— Мы с Тамарочкой уговорили Людмилу Петровну Туманову, мать Татьяны, окрестить ребенка и стали его крестными.

— Она согласилась? — спросила Мирослава.

Юрий Игнатьевич кивнул и широко улыбнулся:

— Мы с Тамарочкой живем в загородном доме и пригласили Людмилу Петровну с Сашенькой пожить у нас.

— Татьяна назвала сына Сашей? — с некоторым удивлением в голосе спросила Мирослава.

— Назвала, — тихо ответил Кудряшов.

— Ну, что ж, хорошее имя, — сказала детектив.

— У нас места много, — продолжил Юрий Игнатьевич, — поэтому пусть поживут у нас, пока их халупу не сломают и не дадут им приличное жилье.

— Боюсь, что это будет очень нескоро, — осторожно заметила Мирослава.

— Ну и пусть! — весело воскликнула Тамара Филатова, теперь уже Кудряшова. — У нас места много.

— Да и крестник будет на глазах, — поддержал жену счастливый Кудряшов.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Sonder-class, или класс S - второй по высоте класс в латиноамериканской программе.

Content

Логунова Елена и др Детективное лето

Елена Логунова, Марина Крамер, Евгения Михайлова, Татьяна Устинова, Людмила Горелик, Наталья Александрова, Валерия Вербинина, Наталия Антонова

Детективное лето

Елена Логунова Атланты держат марку

Марина Крамер Румба на московской брусчатке

Евгения Михайлова Болотный газ

Татьяна Устинова Дело об изумруде

Людмила Горелик Мария Дюваль принесет вам счастье?

Наталья Александрова Бронзовое копыто

Валерия Вербинина Казус инженера Гусева

Наталия Антонова Темпераментная невеста

Примечания