Алексей Притуляк

Silent Mill

Я звал её Суити. Не помню её настоящего имени. Оно было не столь благозвучно и притягательно. А Суити мне нравилось и точно отражало суть. Или мне казалось, что отражало. Во все стороны.

Ты помнишь, дружище Белли?..

— Помню, сэр, — кивает Понч. — Я помню Суити. Хорошая была девушка.

— Наверняка, — соглашаюсь я.

Кажется, я думал вслух…

Мы едем медленно, потому что полчаса назад повалил густой снег — такие сонные, медленные и пушистые хлопья, что не видно ни зги. Даже кричать не приходится, потому что движки мотоциклов работают еле-еле. Колёса почти неслышно шуршат по грунтовке, покрываемой белым саваном. Тишина стоит такая, будто с неба сыплется не снег, а вата.

Стало довольно холодно; тело под кожанкой потряхивает, а слова срываются с губ облачками пара — как в комиксах.

— Вам не кажется, что мы сбились с дороги, сэр? — глаза Белли, когда он поворачивает ко мне голову в шлеме, встревожены.

— В такую погоду всё возможно, Понч, — отвечаю я. — Но от судьбы не уйдёшь.

— Это да, — задумчиво кивает он.

Куда-то подевалась вся простодушная весёлость этого пузана. Он больше не сыплет своими бесконечными приговорками и прибаутками — притих и всматривается в расстилающееся вокруг марево.

Но что толку! От судьбы не уйдёшь.

— Не куксись, Понч, — мне хочется немного приободрить его. — Скоро должна быть деревня. Согреемся, выпьем по стаканчику виски.

— Да, — пытается он улыбнуться, — да, сэр. Скорей бы уж!

— Теперь уже совсем скоро, — говорю я уверенно. — И перестань называть меня сэром, Понч. Мы же договаривались — Алонсо, просто Алонсо.

— Да.

— Ну и славно, приятель.

По обочинам дороги смутными тенями проплывают какие-то приземистые корявые кустарники. Иногда над ними возвышаются, нависая кронами, хмурые озябшие вязы. Откуда-то еле уловимо тянет гарью — наверное, деревня действительно совсем близко. Проезжали ли мы озеро? Кто его знает. При такой-то видимости разве что-нибудь разглядишь — дальше переднего колеса почти ничего не видно.

— О чём задумался, дружище Белли? — спрашиваю я после нескольких минут молчания. Чтобы хоть как-то развеять нереальность сюжета.

Понч пожимает плечами, бегло улыбается.

— О том, что не мешало бы перекусить, сэр.

— Сэр?

— Алонсо, — неумело выговаривает Белли.

— Перекусить — это здорово, приятель, — киваю я. Мы скоро обязательно перекусим.

— Зря мы уехали с острова, — произносит он замогильным голосом, и неуверенная улыбка слетает с его губ испуганной птицей.

— Не грусти, Понч, — успокаиваю я толстяка. — Осталось совсем немного.

Дорога становится вдруг у́же и больше напоминает тропу посреди узкой колеи, которую могла оставить какая-нибудь телега. Чёрт, неужели, мы и правда заблудились?

Белли, наверное, думает о том же, потому что вдруг останавливается посреди дороги и с тревогой смотрит на меня.

— Куда мы едем, сэр? — спрашивает он, снова забыв моё имя.

Приходится тоже притормозить.

— Вперёд, — отвечаю я, безнадёжно оглядевшись по сторонам. — Ты же не хочешь, чтобы мы вернулись, Белли? Представь, куда мы можем заехать, если повернём обратно… Нет, Понч, — вперёд и только вперёд. Рано или поздно мы куда-нибудь приедем. Пересидим всю эту хмарь, а там осмотримся. Да и люди смогут нам сказать, куда мы попали и как нам отсюда выбраться. Согласен?

Он неуверенно пожимает плечами и кивает.

— Едем, Понч, — прошу я. — Холодно.

— Холодно, — ёжится он. — Вам это не кажется странным, сэр?

— Алонсо, — поправляю я. — А что тут странного, Белли? Снег идёт. Поэтому и холодно. Что в этом необычного?

— Снегопад в августе месяце — это обычное дело по-вашему? А ещё час назад светило солнце и было тепло как в раю.

Я не успеваю ответить. Где-то впереди вдруг раздаётся отчётливый, хотя и приглушённый снегом, скрежет. Громкий, протяжный. Будто кто-то тащит на верёвке пустой металлический таз по гулкой железной крыше.

— Что за чёрт? — шепчет Белли, испуганно вглядываясь в белую пелену.

— Деревня, — улыбаюсь я. — Это деревня Понч. Ты рад?

— Я рад, — неуверенно кивает он. — Да, сэр Алонсо, я рад. Очень уж хочется есть.

Мельница выплывает навстречу из снежного тумана мрачным великаном, распахнувшим четыре мощные руки-крыла в готовности принять нас в свои объятия, стиснуть, раздавить, унести в вечность. Какого чёрта? Откуда здесь мельница? Не было на карте никаких мельниц. Куда нас занесло?

Я ненавижу мельницы. Я боюсь мельниц. С детства. Когда эти многорукие великаны являлись мне в кошмарных снах.

Понч испуганно таращится на крылья, потом глушит мотор и озадаченно глядит на меня. Я слезаю с мотоцикла, разминаю ноги, прыгаю, чтобы заставить кровь энергичней бежать по телу. Но согреться не удаётся. А вокруг стало, кажется, ещё холодней.

— И что мы теперь будем делать, сэр? — спрашивает Белли плаксивым голосом. И в голосе его слышатся голод, усталость, тревога и раздражение.

Я смотрю на серую, давно не беленную, облупившуюся стену мельницы, на мрачно замершие в безветрии крылья, на конус черепичной крыши.

— А что же ещё, Понч, — говорю я. — Пойдём внутрь и пересидим всю эту снежную канитель. Внутри наверняка есть где согреться.

— Ну-ну… — неуверенно произносит он. — Это вам придётся без меня, наверное, сэр. Белли ни за какие калачи не пойдёт внутрь этой хибары. Каждому деревенщине известно, что на брошенных мельницах селятся черти.

— Дело твоё, Понч, — произношу я как можно бодрее и равнодушнее, вешая на плечо дорожную сумку. — Сиди тут и мёрзни. А я пойду внутрь, завалюсь на кровать мельника и буду дрыхнуть. В крайнем случае, найдётся там охапка сена.

Снова, теперь уже оглушительно, над самой головой раздаётся тот скрежет, который долетел до нас несколько минут назад из снежной замути. Мельничные крылья вдруг трогаются с места, делают четверть оборота и, дрогнув, снова замирают. Остатки нападавшего на лопасти снега холодной пылью осыпаются вниз, колют лицо. За моей спиной бледный как вата Понч бледнеет, наверное, ещё больше, а глаза у него лезут из орбит. Нет ведь никакого ветра, даже намёка на ветер нет. Только снег, медленными и крупными хлопьями опадающий с невидимки-неба. У меня внутри тоже что-то нехорошо напрягается и подрагивает. Стараясь ничем не выдать тревоги, я весело говорю:

— Ну, ладно, Белли, я пошёл.

Голос, наверное, выдает меня с головой: он сухой, ломкий и нерешительно подрагивает.

— Вы же не бросите меня здесь, — Понч, кажется, не замечает моей игры. Он подходит и заглядывает мне в лицо. — Я же замёрзну до смерти.

— Ты можешь ехать дальше, поискать деревню, — произношу я по возможности равнодушно и направляюсь к деревянной двери, давно провисшей и полуразвалившейся. — Наверняка деревня где-то рядом, ведь не станут же строить мельницу чёрт те где. Я найду тебя, когда всё кончится.

Я нисколько не сомневаюсь, что победил. Пончу просто некуда деваться. Чтобы этот трус, лентяй и обжора сел на мотоцикл и поехал дальше один? Без денег? Да ну! Сейчас я зайду внутрь мельницы, а он, поторчав снаружи ещё пару минут, дрожа от холода и страха, в конце концов заорёт и, на ходу осеняя себя крестом, бросится за мной.

Я ошибся. Понч не отважился остаться один и молча поплёлся следом сразу. Дверь, проскрипев на разные голоса, захлопнулась за его спиной.

С минуту мы стоим, стиснутые полумраком, сквозь который кое-как пробивается тусклый свет от маленького грязного оконца, почти ничего не освещая. Стоим, вдыхая запахи пыли, веника, древесной трухи и древности. Я чувствую и слышу, как дрожит и сопит за плечом Белли. Достаю из кармана фонарик и нажимаю кнопку. Белёсый галогеновый луч с минуту бегает по кругу, выхватывая убогую обстановку: огромные деревянные шестерни в одной стороне, в каком-то загоне, где видны два каменных жернова; пыльный бункер для муки, стол со скамьёй, тачка, бадьи и коробы, витая лестница, уводящая наверх. И самое главное — чугунная печурка, приютившаяся под окном и горка хвороста рядом. Ну, не так уж тут и неуютно. Я ожидал худшего.

— Эй! — на всякий случай окликаю я.

За моей спиной Белли охает и приседает от неожиданности. Голос мой почему-то не отражается от каменных стен, а падает в тишину как в бочку с водой — утопает в ней глухим, мёртвым и совершенно лишним здесь звуком.

— Не будили бы вы лихо, — слышу я шёпот Понча.

Я с ним совершенно согласен. Шуметь больше не хочется. Устоявшаяся здесь за десятки, а может быть и сотни, лет тишина давит на плечи как густая жижа трясины, в которую мы канули…

Скрип раздаётся внезапно и совершенно отчётливо. Я вздрагиваю и слышу, как крестится и шепчет сзади Белли. А справа, в деревянном загоне вдруг трогается огромная деревянная шестерня. С треском, стуком и предсмертным стоном она медленно раскручивается, приводя в движение несколько других, поменьше.

— Что это?! — почти кричит Понч.

Теперь моя очередь зашикать на него.

А шестерня, сделав пару оборотов, останавливается также внезапно, как и двинулась. Слышно, как громко лязгает и умолкает наверху, под крышей, какой-то механизм, приводящий в движение крылья.

Снова наступает тишина. Топкая, глухая и безжизненная. И в этой замершей тишине Понч говорит:

— Всё нормально, хозяин. Мы только пересидим снегопад и уйдём.

Я невольно оборачиваюсь, чтобы посмотреть не спятил ли вдруг этот олух, принявшийся называть меня хозяином. Но Белли смотрит не на меня. Он уставился куда-то вверх, на лестницу. Я прослеживаю направление его взгляда и вижу стоящего на самом верхнем витке… Да нет, если присмотреться, то ясно, что никого там нет. Чахлый свет от оконца и рубленые тени лестницы перемешиваются, рисуя смутный силуэт то ли ребёнка, то ли скрюченного временем старика.

— Там никого нет, Понч, — улыбаюсь я. — Не думал, что ты так пуглив.

Думал, думал. Всегда знал, что ты труслив, как заяц, пузан.

Демонстративно громко топая и стараясь всё же топать потише, поднимая вековую, кажется, пыль, я прохожу в центр помещения и озираюсь.

Внутри ни черта не теплей, чем на улице. Меня продолжает потряхивать, зуб на зуб не попадает. Понч, застывший у двери, тоже подёргивает плечами и выглядит испуганным мальчишкой, забравшимся в чужой огород.

Печь накаляется быстро, но толку от этого чуть. Пока сидишь рядом, тебе тепло, но стоит отойти на пару шагов — и ты будто оказываешься на улице. Ну ладно хоть снега здесь нет.

Мы перенесли скамью поближе к печурке и сидим, едва не обнимая пышущие жаром чугунные бока.

— Как думаете, нас уже ищут? — спрашивает Понч, приоткрывая металлическую дверцу топки и подбрасывая в огонь пару хворостин. Он говорит почти шёпотом и всё время оглядывается на лестницу.

— Конечно, — отвечаю я и улыбаюсь, чтобы немного его ободрить, показать, насколько мне безразличны и суета полицейских и лестница у меня за спиной. — Но ты же знаешь, Белли, им нас никогда не найти.

— Да, я знаю, сэр, — кивает он не очень уверенно.

— Сэр?

— Алонсо, — поправляется он. — Я знаю, Алонсо. Вы всё очень хорошо продумали.

— Да, мой друг. И с такими деньгами, — я киваю на сумку, стоящую на столе, — завтра мы будем там, где нас даже чёрт не сыщет.

— Не поминайте, — тревожно бормочет пузан. — Не поминайте его всуе, сэр Алонсо.

— Хорошо, хорошо, Понч, если ты в неладах с этим парнем, я не буду, чёрт с ним, — усмехаюсь я. — Но рано или поздно ты всё равно с ним свидишься. Вспомни, как ты припечатал того охранника. Мозги разлетелись метра на…

— Не надо, сэр! — перебивает пузан. — Не надо об этом! Давайте лучше… давайте поговорим об острове.

— К чёрту остров, — бросаю я и поднимаюсь. — Пойду-ка я осмотрюсь тут немного. Нашлись дрова, так, может, и поесть что-нибудь найдётся. Хотя бы пара мышей.

— Я с вами! — торопливо подскакивает Понч.

— Как хочешь, — пожимаю я плечами, втайне радуясь, что не придётся одному подниматься по этой скрипучей лестнице.

Для начала мы обходим всё помещение и заглядываем в каждый короб, корзину и бадью. И разумеется ничего не находим, кроме пыли и плесени.

— Ну что ж, — бормочу я наконец, — поднимемся наверх.

— Не пойду, — машет головой Понч.

— Что?

— Я туда не пойду, — сипит пузан, выпучив глаза.

— А-а, — киваю я и берусь за перила. — Ну, сиди здесь.

Едва я ставлю ногу на первую ступеньку… Нет, даже раньше, чем на неё ступил. Едва я кладу руку на перила и поднимаю ногу, чёртова шестерёнка опять сдвигается с места. Она с протяжным скрипом и стоном делает медленный оборот.

— Ну, это мы уже видели, не так ли, дружище, — улыбаюсь я испуганному взгляду Понча. — Должно быть, что-то в этом механизме время от времени…

Я умолкаю, не договорив. Потому что чёртова шестерня не останавливается. Она делает второй оборот. А потом — под нашими пристальными взглядами — третий. Я почти уверен, что она медленно набирает скорость. К пятому кругу я уже совершенно точно могу сказать, что она крутится всё быстрее и быстрее. Гул и скрежет, идущие сверху, — просто невыносимы. За окном мелькают тени мельничных крыльев, мелькают с частотой лопастей неспешно работающего вентилятора.

Эта чёртова мельница что, хочет взлететь?

— Должно быть, шквальный ветер поднялся на улице, — говорю я как можно спокойней.

И не верю себе сам, потому что в оконце видно, как медленно и ровно падает густой снег, разгоняемый лишь крыльями, вслед за которыми он закручивается белыми вихрями. Нет, нет там никакого ветра.

Белли вдруг не выдерживает и кричит. Кричит, а потом устремляется бегом к двери. Он обрушивается на неё всей массой так, будто собрался долететь головой вперёд до самого мотоцикла.

Но улететь ему не удаётся. Со всего разбегу ударившись о дверь, он отваливается назад и падает на спину, смешно дрыгнув ногами. В другое время я бы наверняка рассмеялся, но сейчас мне почему-то не смешно. Толстяк вскакивает и снова бросается к двери. Теперь он дёргает её на себя. Старая деревянная ручка, громко треснув, отваливается, а дверь остаётся неподвижной.

— А-а! — орёт вдруг этот тридцатилетний пузан, этот крестьянин, отец двух детей — орёт визгливо, как раненая свинья. Орёт и бьётся в дверь огромной и неуклюжей испуганной птицей. — Алонсо! Что это?! Алонсо! Она не открывается!

Наконец-то научился обращаться ко мне без этих дурацких «сэров»…

— Я вижу, — говорю я как можно спокойней, хотя внутри у меня зябко и кисло. — Я вижу, Белли, успокойся.

— Успокойся?! — орёт он. — Мы в ловушке! На надо было тебе поминать чёрта!

Произнеся это запретное слово, он вдруг с размаху бьёт себя по губам, по щекам — раз, раз, и ещё. Потом выдёргивает из-за пазухи ствол.

— Спокойно, Белли! — пытаюсь я облагоразумить сходящего с ума пузана. — С чего такая паника? Спокойно. Ничего не случилось, старина.

Но он не слышит и не слушает меня. Он съезжает спиной по двери и садится на задницу, водя стволом из стороны в сторону. А с разбитой губы на подбородок сползает тонкая красная ниточка крови.

Мой напарник, этот увалень с рожей подвыпившего бюргера, ведёт себя как юная барышня-истеричка.

— Алонсо… — его толстые мясистые губы трясутся, а глаза навыкате сеют вокруг панические быстрые взгляды. — Я боюсь… с детства боюсь мельниц. После той дурацкой книжки… — он чуть не плачет, — которую читал мне отец. Про дона… этого, как его… И ещё… и ещё у меня эта… клаустрофобия.

— Белли, дружище, — я подхожу к нему, глажу по курчавой голове, — давай ты сейчас успокоишься. Опусти ствол, приятель, а то ты меня продырявишь. Ну!.. Спокойно.

Знал бы ты, пузан, как я сам боюсь этих незатейливых строений.

А шестерня крутится уже как колесо велосипеда, на котором гонит по треку чемпион олимпийских игр. Треск, гул и скрежет стоят такие, что моего голоса почти не слышно. И прежде чем я успеваю подумать, что весь механизм вот-вот рассыплется к чертям или задымится и вспыхнет, как он останавливается. В одну секунду. Разом. И от шестерни, кажется, правда идёт сизоватый дымок. Наступает такая тишина, что слышно, как скрипят и шуршат на улице снежинки, цепляясь друг за друга в воздухе.

— Вот, — произношу я одними губами.

И, прокашлявшись, говорю:

— Всё, Белли, всё. Ветер кончился.

— Не надо туда ходить! — шепчет Понч. — Не ходите туда, сэр Алонсо! Ничего хорошего там нет, говорю вам. Давайте пересидим здесь.

На всякий случай я толкаю дверь за его спиной. С таким же успехом я мог толкнуть и каменную стену. Она даже не дрогнула.

Кажется, мне тоже всё это не нравится. Но я уверяю себя, что не боюсь. Я не привык бояться того, чего быть не может, — говорю я себе.

— Ладно, приятель, — обращаюсь я к толстяку. — Ты посиди здесь. Не выпускай из рук пушку — это тебя ободрит.

— Нет! — бормочет он. — Не надо! Не ходите туда! Я не буду один! Зачем туда идти? Зачем?

А правда — зачем? Вряд ли там найдётся что-нибудь интересное. И съестного там не может быть, если уж тут его не нашлось.

Но подняться туда необходимо. Хотя бы затем, чтобы… Чтобы — что?

Чтобы точно знать, что мы тут одни…

Эй, приятель, да ты вот-вот наделаешь в штаны! Не ходи туда.

Выдернув из кармана ствол, я решительно направляюсь к лестнице. Толстогубо хлюпая и причитая Белли плетётся за мной.

Лестница скрипит так, что черти в аду проснулись и, помешивая кипящую смолу, таращатся на нас. Удивительно, что ступени выдерживают, особенно пыхтящего у меня за спиной толстяка.

Не втором этаже нет ничего кроме сундука и старого разбитого шкафа с отломанными дверцами. На всякий случай я открываю сундук. Пыль. Только пыль. И запылённая пустая бутылка странноватой формы.

Лестница, уходящая выше, становится всё хуже. Каждый раз ставя ногу на очередную ступеньку, я боюсь, что та сейчас хрупнет, провалится под ногой, и я полечу вниз.

В какой-то момент так и происходит. Только вниз проваливаюсь не я, а Белли. Он успевает схватиться за перила.

С грехом пополам мы добираемся до третьего — последнего — этажа. Обстановка здесь потеснее. Приставная лестница, чтобы забираться в лаз, ведущий под крышу. Узкий топчан. Небольшой круглый стол. Шкаф, заставленный книгами. Возле узкого оконца, за которым уже темнеет, стоит кресло качалка.

Старик, сидящий в кресле, совершенно сед, одет в старинный полуистлевший камзол с остатками пышного воротника. Он сидит спиной к нам, смотрит в окно. Какого чёрта можно там увидеть, кроме снежного марева?..

— Это тот старикан, — шепчет сзади Понч, и я слышу, как он тянет курок своего револьвера. — Тот, что стоял на лестнице.

— Привет! — говорю я.

Старик не отвечает, не поворачивается, не вздрагивает. Сидит и мерно покачивается — скрип-скрип… скрип-скрип…

Я слышу электрическое гудение у себя за спиной. Это нервы Понча натянуты струнами и вот-вот лопнут. А когда они лопнут, Белли издырявит этого старикана так, что негде будет потом поставить печать «Мёртв». Поэтому я делаю шаг вперёд и говорю:

— Вы не будете возражать, сэр, если мы немного у вас погостим? Переждём непогоду.

Скрип-скрип… скрип-скрип…

— Как долго я вас ждал!

Этот скрипучий, как кресло-качалка, голос звучит так неожиданно, что я вздрагиваю, а Белли в панике стреляет. Звенит, осыпаясь, стекло за головой старика. В образовавшуюся пустоту тянет запахами вечера и снега. Вонь пороха быстро разносится сквозняком. Я бью по рукам пузана, опуская ствол вниз. От неожиданности он делает ещё один выстрел. Пуля, чмокнув, пробивает деревянный настил и с визгом чиркает по каменной кладке где-то внизу.

— Белли, не будь идиотом! — кричу я. — Ты совсем уже двинулся от страха.

Скрип-скрип… скрип-скрип…

— Как долго! — повторяет старик тем же голосом и так спокойно, будто ничего не произошло. Вообще ничего.

— Вы ждали нас, — киваю я и подмигиваю очумелому Пончу: «Спокойно, Белли! Старик просто чокнутый, разве не видишь?»

— Да, Алонсо, — говорит старикан и качает головой. — Я уж думал, вы так и не придёте.

— Так ты его знаешь?! — шепчет Понч. — Так какого же..!

Мне не до этого болвана. Я даже не обращаю внимания на его панибратство. Я подскакиваю к старику и резко, одним движением поворачиваю его к себе лицом, вместе с креслом…

Я звал её Суити. Не помню её настоящего имени. Оно было не столь благозвучно и притягательно. А Суити мне нравилось и точно отражало суть. Или мне казалось, что отражало. Во все стороны.

Ты помнишь, дружище Белли?..

— Помню, сэр, — кивает Понч. — Я помню Суити. Хорошая была девушка.

— Наверняка, — соглашаюсь я.

Кажется, я думал вслух…

Лифт, дрогнув, останавливается. Выждав секунду, он медленно, будто неохотно, открывает двери. Мы выходим и неспешно двигаемся по длинному коридору, по кроваво-красной ковровой дорожке, как звёзды в Каннах. И ощущаю я себя примерно так же — героем голливудского боевика, крутым парнем, берущим от жизни всё, что ему причитается. А поскольку я не знаю точно, сколько именно мне причитается, то беру всё.

— Господа! — позади нас поднимается со своего места за мониторами охранник. — Одну минуту!

— К сожалению, у нас ни одной лишней минуты, — отвечаю я, разнося ему голову.

Белли вздрагивает и приседает от звука выстрела. Его мясистая и вечно слюнявая нижняя губа дёргается в неясном спазме то ли усмешки, то ли страха.

— Круто! — произносит он.

— Конечно, — отвечаю я. — Это же «Смит и Вессон».

— Да нет, круто вы ему ответили, я хотел сказать, — хихикает толстяк.

— У-у…

Мы садимся в другой лифт, который за пару минут поднимает нас на двадцать второй этаж.

— Господа? — встречает нас ещё один охранник в синей униформе и при чёрном галстуке.

— Позвольте мне, сэр? — тянет меня за рукав Понч.

— Что? — не понимаю я.

— Господа? — повторяет охранник. — Я могу чем нибудь помочь?

— Нет, приятель, — отвечает Белли. — Мы не нуждаемся в помощниках.

И разносит охраннику башку. Потом этот болван дует на ствол своего «Сфинкса», изображая из себя идиотского агента ноль-ноль-семь и спрашивает:

— Ну как?

— Неплохой выстрел, — отвечаю я.

— Нет, как я ему ответил?

— А-а, это… Круто, да. Но ты знаешь, Понч, не стоило убивать этого парня. Помнишь, по плану мы должны были узнать у него дорогу к офису?

— Да?.. — задумывается толстяк.

— Ага. Теперь мы можем не уложиться во время.

— Простите, сэр. Мне жаль.

Мы снова идём по красной дорожке вдоль бесконечного строя молчаливых пронумерованных дверей. Теперь я не сомневаюсь, что мы будем ходить этими коридорами очень долго и не уложимся во время. Но не убивать же из-за такого пустяка старину Белли.

Всё происходит совсем не так, как я планировал.

Мы входим в дверь офиса Ишигавы — маленькое помещение без окон, со столом, креслом и сейфом. Японец в белой рубашке и при галстуке сидит за столом, удобно раскинувшись в кресле и курит сигару.

— Конничи-ва, — говорю я, поднимая ствол до уровня его жёлтого морщинистого лба.

— Хе! — ухмыляется толстяк, довольно поглядывая на меня.

— Здравствуйте, — спокойно отвечает японец, сделав недолгую затяжку. — Что вам угодно?

— Немного денег, — отвечаю я. — Из тех, что лежат у вас в сейфе. Впрочем, если вы отдадите нам их все, мы не станем возражать.

Пузан довольно кивает вслед каждому моему слову.

— Умеете вы сказать, сэр Алонсо! — вставляет он в конце моей тирады. — Вы настоящий прирождённый Дик Спарроу!

Я не знаю, кто такой Дик Спарроу. Но судя по тому, что пузан любит гангстерские сериалы…

— Вы можете взять их сами, — равнодушно отвечает японец. — Сколько захотите. Или сколько сможете унести.

— Разумеется, можем и сами, — вежливо улыбаюсь я. — Нужна самая малость: чтобы вы открыли сейф. Или хотя бы сказали нам шифр.

— Ах, да, — ещё более вежливо улыбается японец, — я совсем забыл об этом маленьком препятствии к осуществлению вашего невинного желания.

Белли хмыкает и растерянно смотрит на меня. В его взгляде я читаю: а жёлтый-то тоже не лыком шит!

— Рад, что вы всё же о нём вспомнили, — отвечаю я японцу. — Так давайте же теперь вместе устраним это незначительное препятствие. Только не будем тянуть с этим, у нас не так много времени, как может показаться. Хотелось бы управиться до ланча.

Желтокожая образина небрежно смотрит на часы, цокает языком, качает головой.

— Вы плохо рассчитали время, — говорит он.

— Тогда я стреляю? — говорю я, теряя терпение.

— Как это вам поможет? — пожимает плечами самурай. — Вы будете рыться в моих мозгах, выискивая шифр?

— Как-нибудь, — улыбаюсь я. — Нет такого сейфа, который невозможно взломать.

— А как же ланч? Чтобы взломать этот, — кивок на железную махину, — сейф, вам потребуется часа три–четыре. Кстати, вы прихватили инструменты?

— К счастью, да, — я киваю на сумку в руках Понча.

— Но даже если, — спокойно продолжает желтокожий, — вам удастся сделать это быстрее, и вообще — сделать, вы, к сожалению, не сможете выйти отсюда. Дверь будет блокирована, а на пост охраны поступит сигнал тревоги.

— Вот как? — я пытаюсь улыбнуться. Получается не очень.

— Вот так, — кивает самурай.

— Ну что ж, если осознание кучи препятствий нашим планам как-то облегчит вам расставание с жизнью… — я взвожу курок. — В общем, принесённое вам удовлетворение избавит меня от каких бы то ни было угрызений совести. Очень жаль, что вы не успели открыть нам сейф.

Нажимаю спусковую скобу. Выстрел гремит чертовски громко в этом тесном помещении. Японец вздрагивает, сигара валится из его рта, выталкиваемая криком боли. На белой рубашке, под ключицей, появляется красное пятнышко. Белли приседает, прикрывая уши ладонями.

— Ой, — говорю я, — простите, сэр! Со мной такого ещё сроду не бывало, чтобы я промахнулся с трёх метров. Прошу прощения, сэр. Сейчас я всё исправлю. Обещаю, что на этот раз не промахнусь.

Японец так ревёт от боли, что выстрела почти не слышно. Вторая ключица раздроблена пулей. Самурай валится из кресла на пол и пытается забраться под стол. От его вальяжного равнодушия не осталось и следа.

— Чёрт! — топаю я ногой. — Чёрт, чёрт, чёрт! Дорогой японский сэр, умоляю вас простить меня! Видно, сегодня не мой день. Пожалуйста, позвольте мне ещё одну попытку. Надеюсь, на этот раз пуля не раздробит вам пятку или колено, а попадёт точно в глаз. Я буду очень расстроен, если причиню вам новую боль.

Якудза орёт, с ненавистью и страхом глядя на меня. Белли с восторгом и наслаждением наблюдает за мной. В свете софитов я восхожу на вершину актёрского олимпа и стою там в гордом одиночестве, ибо равных мне просто нет.

— Мне очень жаль, сэр, — продолжаю я, прицеливаясь. — Надеюсь ваши страдания сейчас закончатся.

— Ужасно больно! — наконец-то выкрикивает японец нечто членораздельное.

— Вы бы только знали, как мне жаль, — качаю я головой. — Ни за что, слышите, сэр, ни за что не сообщайте нам шифр! Это станет достойным наказанием таким неумехам, как мы с Пончем. И ещё раз простите, сэр.

Прежде, чем мой палец, дёрнувшись, успевает нажать на скобу, самурай орёт:

— Семь! Будьте вы прокляты! Девять! Вам не уйти, не уйти, слышите! Один!..

Я делаю знак Пончу. Тот бросается к сейфу и начинает вращать верньер. Через пару минут все шесть цифр кода выданы. Сейф издает мелодичный сигнал, в углу его загорается зелёная лампочка. Белли довольно лыбится и движением фокусника открывает дверцу. Даже отсюда я вижу, что верхний отсек забит тугими пачками денег.

— Спасибо, — кланяюсь я самураю на японский манер. — Вы нам очень помогли. Даже не знаю, как вас благодарить. Дружище Белли, оставь мистеру японцу пару пачек.

Пузан вопросительно смотрит на меня, пытаясь понять, шучу я или говорю серьёзно.

— Оставь, оставь, — подтверждаю я серьёзность своих намерений.

Толстяк пожимает плечами.

Ещё через пару минут наша сумка набита пачками банкнот. Ненужные инструменты брошены тут же, у стены. Мы выходим.

Уже когда я готовлюсь захлопнуть дверь, слышу за спиной неясные хрипы, доносящиеся из кабинета. Остановившись, заглядываю внутрь.

Японец сидит на полу у стола. В руке его окровавленный кривой нож. Из вспоротого живота синеватой поблёскивающей личинкой выглядывают окровавленные кишки…

— Зря вы это, — говорю я в его стекленеющий взгляд. — Во что же вы теперь будете есть свой ланч?

— Почему ты не запомнил дорогу, Белли?

— Я запомнил, сэр! — выпучивает глаза толстяк. — Но… но забыл.

Идиот! Впрочем, я не лучше. Но не могу же я, в конце концов, всю работу взвалить на себя. Хоть что-то же этот балбес может?!

Оказывается, ничего.

Вот уже четверть часа мы петляем по глухонемым коридорам без всякой надежды отличить один от другого и найти обратную дорогу к лифту. Переходы похожи друг на друга, как братья-близнецы, как ячейки сот, как песчинки, как чёрт и дьявол — одинаково безлюдны, бездверны, безлики и безнадежны. И нигде не слышно ни завывания лифта, ни человеческого голоса, ни отдалённых шагов. И даже наших шагов по мягким дорожкам не слышно. Такое ощущение, что мы утонули в этих коридорах, в этом здании и теперь безмолвно погружаемся на самое дно, где нет ничего, а только ужас вечности и вечность ужаса.

— Мне страшно, сэр Алонсо, — подрагивающим голосом произносит Понч.

— Не падай духом, Белли, — бросаю я с улыбкой, хотя мне хочется его убить. — Приободрись-ка из своей заветной фляжки. И мне дай глоточек.

Мы останавливаемся, делаем по паре глотков бренди, согретого телом пузана. Это добавляет Пончу немного весёлости, особенно после того как я с улыбкой подмигиваю ему, глазами указывая на сумку, полную денег. Он любовно поглаживает её толстые бока, и мы продолжаем поиски лифта.

После очередного поворота из десятков других поворотов коридор вдруг оживляется, оживает. Дверей в нём нет. Зато впереди и по направлению от нас катится инвалидная коляска. Человек, сидящий в ней, — очевидно, старик.

— Сэр! — окликаю я. — Не уделите нам одну минуту, сэр?

Коляска бесшумно катится вперёд по красной дорожке. На мгновенье мне приходит мысль, что сидящий в ней старик спит. Во всяком случае, он не шевелится. Наверное, Белли думает так же, потому что я слышу его бормотание:

— Да этот старый хрен, похоже, дрыхнет. Или он глухой.

Но «старый хрен» совершенно точно не дрыхнет, потому что коляска уверенно вписывается в ближайший поворот.

Мы прибавляем шагу и когда через минуту оказываемся у поворота, снова видим старика метрах в пятнадцати, всё так же мерно и бесшумно едущего вперёд. А коридор такой длинный, что, кажется, протянулся до самого Уилборо.

— Эй! — снова окликаю я старика. — Сэр, позвольте задержать вас на минуту. Мы, кажется, заблудились в этом чёртовом билдинге.

— Может, в него пальнуть? — предлагает пузан. — Чтобы понял, что для него же будет лучше поговорить с нами.

Я не отвечаю и лишь прибавляю шагу. Старик катится не быстро, так что догнать его будет легко.

Потом я прибавляю ещё.

И ещё.

Но коляска не становится ближе. Может быть, старикан тоже прибавил ходу — не определишь: слишком однообразны стены, слишком монотонна красная дорожка без всякого узора. Мозгу не от чего оттолкнуться, чтобы создать систему координат и определить расстояния.

— Всё-таки нужно пальнуть в этого старого пердуна, — пыхтит Понч.

И только теперь, по его одышке, я понимаю, что мы уже бежим. Бежим, утопая неслышными шагами в ковровой дорожке, бежим, как плывут две рыбины в стоячей воде — неслышно, плавно и… медленно, потому что ни на йоту не приближаемся к коляске.

Поворот. Совершенно ниоткуда и никуда. Готов биться об заклад, что не было впереди никакого поворота — ещё минуту назад не было. И тем не менее, коляска со стариком уходит вправо и исчезает из поля зрения.

Я резко останавливаюсь. Сердце обиженно бухает и рывком устремляется куда-то в горло, словно собралось выпрыгнуть из меня через рот. Понч по инерции пробегает ещё пяток метров, останавливается и оборачивается ко мне.

Наверное, по моему лицу видно, что я растерян и мне страшно, потому что пузан опасливо, чуть ли не на цыпочках возвращается и встаёт рядом.

За углом ждёт опасность, я знаю это совершенно точно. Не могу представить, чем может быть так опасен старикан в инвалидной коляске, но совершенно точно знаю, что если сейчас мы забежим за поворот, нам будет очень… страшно. И очень плохо.

Крадучись, я дохожу до поворота и, прижавшись спиной к холодной стене, долго прислушиваюсь. Но слышно только моё шумное дыхание да сипение прокуренных бронхов подрагивающего, словно от холода, толстяка рядом.

— Что будем делать дальше, сэр? — спрашивает он в ответ на мой быстрый взгляд в его не затуманенные умом глаза.

Выхватив из-за пазухи револьвер, я прыгаю вперёд и лихо принимаю стойку копа, ворвавшегося в комнату, где прячется обделавшийся от страха преступник. Зрители рукоплещут. Маячит впереди приз за лучшую роль…

Нет, это маячит лампочка. Пыльная лампочка без плафона, которая свисает с грязного потолка на гнутом проводе. Коридора нет. Есть какой-то узкий проход в пыльном чулане. А в конце прохода — дверь. Кособокая деревянная дверь.

— Что там? — шепчет прижавшийся к стене Понч.

Если б я знал.

Крадучись подхожу к двери. Не убирая пистолета, свободной рукой тяну дверь на себя. Она скрипит, как ведьмины жилы, по которым проводит смычком палач.

Медленно открывается полумрак шахты, уходящей вниз и вверх. Видны неаккуратная кладка кабелей на грубо оштукатуренной стене. Где-то наверху вдруг возникает гудение, сначала тихое, которое быстро набирает обороты. Лифт.

— Лифт, — говорю я. — Старикан смылся в лифте. Наверх.

— Ну и слава богу, — облегчённо выдыхает настороженный Понч и делает шаг, выходя из-за поворота. Смотрит на полуоткрытую кособокую дверь.

— Лифт? — произносит он. — Это дверь — в лифт?

— Да.

— Больше похоже на дверь в ад.

Чёрта с два, толстяк. Вот она — тесная кабина лифта: опустилась, плавно сбросила ход, остановилась; дёрнулась, замирая. Тусклая лампочка в потолке освещает драный пластик под красное дерево, испещрённый корявыми надписями разной степени приличности. Рисунки — всё больше члены и титьки разнообразных размеров и фасонов. В углу броско выделяется художественностью тщательно выполненный рисунок ветряной мельницы. И даже подпись автора сего творения нацарапана: «(С) Michael МсGuarding». В лифте пахнет застарелой мочой, давлеными окурками и чем-то ещё, знакомым из давнего-давнего прошлого.

Шире открываю скрипучую дверь, делаю шаг вперёд. Лампочка в потолке лифта гаснет.

— Не надо туда входить, сэр, — бормочет за спиной пузан.

— Брось, Понч, — бодро отвечаю, не оглядываясь, чтобы он не увидел моей напряжённой физиономии. — Чего ты трусишь? Самый обычный лифт. Сейчас мы поднимемся, догоним этого дедушку и вытряхнем из него душу.

— Не догоним, — мямлит испуганный толстяк. — Да и зачем он нам, сэр? Мы ведь не за тем сюда пришли.

— Ты прав, Белли, — киваю я, вспоминая о цели нашего прибытия в билдинг. И даже задумываюсь на секунду, не вернуться ли… И, решившись: — Но я чувствую, что этот лифт привезёт нас как раз туда, куда следует. К выходу. Так что приободрись, Понч, и следуй за мной. Или мне ехать одному?

Толстяк пыхтит, глазки его бегают, губы кривятся от страха, но деваться ему некуда. Один он не останется здесь ни за какие коврижки.

Едва мы входим в лифт, как тот трогается и, набирая скорость, мчит нас наверх. Мелькают, отсчитывая этажи, цифры в тускло светящемся окошке — 35, 36, 37… Мелькают всё быстрей и быстрей, словно лифт решил разогнаться до реактивной скорости и унести нас в небо или к чёртям на поминки.

На цифре 79 лифт рывком останавливается, так, что мы чуть не разбиваем в прыжке головы о его низкий потолок.

Понч ошалело смотрит на цифры.

— Сэр… — произносит он севшим голосом откуда-то из живота, будто внезапно решил поиграть в чревовещателя. — Сэр… Разве Хауэй-билдинг имеет не сорок девять этажей?

— Почему ты спрашиваешь, дружище Белли? — ободряюще произношу я.

Пузан кивком головы указывает мне на цифры, с которых не сводит взгляда.

— А-а, это, — небрежно улыбаюсь я. — Он давно сломан, этот счётчик. Не обращай внимания, старина. Идём.

— Сломан… — повторяет Понч, семеня за мной. — Сломан… Конечно, как же я сам не догадался!..

Выйдя из лифта, мы оказываемся посреди небольшого холла, из которого, или в который, ведёт один единственный коридор

— Ну что ж, — говорю я, — чёртову дедушке просто некуда больше было податься.

И уверенно шагаю по всё такой же красной дорожке в узкий, не больше полутора метров в ширину, ход.

Коридор начинает водить нас по кругу. Во всяком случае, мне так кажется. Бесконечные повороты, всё время в одну и ту же сторону, через каждые двадцать–тридцать шагов — от них начинает кружиться голова. Чтобы не стало плохо, я принимаюсь считать их.

После сорок третьего поворота коридор снова выводит нас в тот же холл.

Но как такое может быть?.. Не было же ни одного перекрёстка!..

— Весело! — говорит Понч.

Но ему совсем не весело — это сразу видно по его толстым губам, которые бессильно кривятся и квасятся, пытаясь вымучить жалкую улыбку.

И всё же, это не тот же самый холл. Потому что лифта в нём нет. Значит, это точно такой же холл на другой стороне гнутого коридора. Зачем? Ни одной двери. Два совершенно пустых холла в разных, кажется, сторонах здания. На несуществующем семьдесят девятом этаже.

— Что же нам теперь делать, сэр Алонсо? — вопрошает пузан, и я вижу, что он совсем пал духом.

— Идти обратно, дружище Белли, — улыбаюсь я.

— Не надо было нам садиться в этот лифт, — скорбно качает он головой, пытаясь таким образом сгладить упрёк. — Я же говорил, что…

Я хлопаю его по плечу, не давая договорить. Его нюни мне сейчас совершенно ни к чему. Хлопаю и решительно поворачиваю обратно. Толстяк вздыхает и плетётся за мной. Он исходит потом от страха, бесконечной беготни и тяжёлой сумки с деньгами.

Я снова считаю повороты — теперь уже налево.

За очередным, тридцать шестым поворотом коридор вдруг обрывается, а дыхание перехватывает от бешеного холодного ветра и высоты. Под нашими ногами — провал высотой в семьдесят девять этажей. Над нашими головами — серая хмарь вместо неба. Из этой хмари траурно-медленно опадает на город снег. Мы стоим на длинном и узком — не более полутора метров в ширину — заснеженно-обледенелом выступе над пустотой, в которой погряз город. Нас того и гляди сдует.

Красная дорожка, которая теперь свисает в пропасть и полощется на ветру, вдруг сдвигается с места и, медленно, как эскалатор в «Ховард трэйд билдинг», двигаясь по скользкому паркету, везёт нас к бездне. Далеко внизу, в полной тишине, наполненной только свистом ветра, по улицам-шнуркам ползут блохи-машины.

Краем глаза я вижу лицо Понча. Глаза его выпучены и заиндевели ужасом — пялятся в пропасть.

— Что это, Белли?! — кричу я. — Ты что-нибудь понимаешь?

— Не больше вашего, сэр, — мычит Понч. — Боже! Я боюсь высоты!

В какой-то момент, пока мы пятимся обратно, Понч оскальзывается и валится на дорожку, которая пытается утащить нас в пропасть. Сумка с деньгами выпадает из его разжавшихся пальцев и, переваливаясь с боку на бок, как неуклюжий увалень-пингвин, катится к краю.

Закричав, я прыгаю к ней, хватаю холодную ручку, едва не на полкорпуса соскользываю за сумкой в бездну. Дыхание перехватывает, рот открывается в безголосом крике, глаза лезут из орбит. Кажется, в штанах становится мокро. Уже приготовившись к полёту, чувствую, что Белли успел схватить меня за ноги и держит и пытается втянуть на узкий островок тверди. А дорожка, подначиваемая ветром, медленно-медленно, но тянет нас к краю бездны.

Мы барахтаемся на ней несколько минут, неумолимо приближаясь к смерти. Наконец, Пончу удаётся втащить меня назад. Я так и не выпустил сумку с деньгами из одеревеневших пальцев.

Мы встаём и, осторожно выбирая каждый шаг, держась друг за друга, поворачиваем назад.

— Алонсо, Алонсо… — слышу я голос, который едва способен перекричать вой ветра.

Подняв глаза, вижу старика в инвалидной коляске. Коляска стоит в начале коридора. Старик сидит в ней, свесив седую голову на плечо. Его иссушенное старостью лицо туго обтянуто кожей, больше похожей на древний пергамент с полустёршимися письменами. Глаза без всякого выражения смотрят на нас.

— В кого ты превратился, сын мой! — продолжает старик и голова его дёргается и подрагивает вслед каждому слову.

— Кто ты? — кричу я, выдёргивая из-за пазухи пистолет. — Какого чёрта тебе надо? Зачем ты завёл нас сюда?

— Вы сами себя сюда завели, — трясёт головой старик. — Разве такую дорогу я для тебя готовил, Алонсо? Что же ты наделал, мой мальчик! Когда, где потерял ты себя и свою веру?

Теперь я узнаю его. Опять он!

— Выведи нас отсюда, чёртов старик! — кричит Понч и тоже трясёт своим «Сфинксом». — Я смертельно боюсь высоты!

— А ты, Белли, — переводит старик взгляд на моего спутника. — В кого превратился ты?!

Этот толстый болван стреляет. Пуля дырявит стену где-то за головой старика. Я бью пузана по рукам, опуская ствол вниз. От неожиданности он делает ещё один выстрел. Пуля чмокает пол и, взвизгнув у меня над ухом, улетает убивать снежинки.

— Белли, не будь идиотом! — кричу я. — Ты совсем уже двинулся от страха.

— Откуда этот старый хрыч нас знает?! — шепчет Понч.

Скрип-скрип… скрип-скрип…

Коляска, медленно тронувшись с места, катится нам навстречу.

Тот мосток, на котором мы с Белли балансируем, слишком узок — не более полутора метров в ширину, — чтобы нам удалось разминуться с безумным старцем.

Мне не до болвана Понча. Я прыгаю вперёд, подскакиваю к старику, хватаюсь за поручни коляски и резко, одним движением направляю её к краю коридора — в пропасть.

Понч в этот момент оступается на скользкой дорожке. Я хочу помочь ему, но теряю равновесие, не рассчитав толчок, и делаю невольный шаг вслед за коляской…

Я звал её Суити. Не помню её настоящего имени. Оно было не столь благозвучно и притягательно. А Суити мне нравилось и точно отражало суть. Или мне казалось, что отражало. Во все стороны.

Ты помнишь, дружище Белли?..

— Помню, сэр, — кивает Понч. — Я помню Суити. Хорошая была девушка.

— Наверняка, — соглашаюсь я.

Кажется, я думал вслух…

— Ты не помнишь имя женщины, ради которой совершил столько подвигов?! — удивляется старик.

— Суити, — повторяю я. — Её звали Суити, отлично помню.

Старик сидит в своём кресле-качалке. Его седые лохмы падают на высокий лоб в глубоких бороздах вековых морщин. Дряблая кожа его щёк больше похожа на древний пергамент, с полустёршимися письменами. В разбитое выстрелом окно задувает ветер, залетают крупные снежинки и тают на тощей куриной шее старика, на его волосах и плечах.

Он то и дело шевелит немеющими пальцами — этот болван Белли слишком крепко привязал его руки к подлокотникам.

— Суити… — дёргает старик головой. — Что за дурацкая кличка! Её звали… Её звали…

Он растерянно умолкает и несколько минут сидит, словно окаменев. А из глаз его стекают на впалые щёки две мутные слезы.

— Я не помню, — выдыхает он. — Не помню её имени. Не помню!

Старческий голос срывается в рыдания.

— Эка важность, сэр, — жалеет его Понч. — Велика важность имя! Альдонса её звали, и не надо так расстраиваться по пустякам.

Макгвардинг переводит на толстяка взгляд, вспыхнувший радостью, едва ли не счастьем.

— Белли! — восклицает он. — Белли! Сынок!

— Да ладно, — отмахивается Понч, готовый, кажется, пустить слезу.

— Не надо было вам всё это затевать, сэр, — говорю я.

— Не надо было затевать?! — глаза старика загораются. — Ты вспомни, как хорошо всё начиналось, Алонсо! Но ты стал моим стыдом, моей безотрадной старостью, моей непреходящей болью. Разве для того даровал я вам жизнь вечную, чтобы вы стали в конце концов вечным моим позором?

— Что поделаешь, Майк. Меняются времена, меняются люди.

Макгвардинг сокрушённо качает головой.

— Алонсо, сын мой, ты ли это говоришь?! — восклицает он. В голосе его мне слышится неподдельный трагизм. — Чадо моё возлюбленное, мой рыцарь, мой добрый ангел, моё второе я…

— Не вечно же мне быть вашим вторым я, сэр. Дети вырастают и рано или поздно начинают свою собственную жизнь.

— Да, — грустно трясёт головой старик, — увы, это так. Но разве таким должен был ты стать?

Меня разбирает зло.

— А каким?! — срываюсь я на крик. — Должен?! Я вам ничего не должен! На веки вечные остаться тем идиотом, которого вы из меня сделали?! Получать пинки и затрещины, быть посмешищем в глазах любого встречного?! Чахнуть над каждым грошом и вечно урчать голодным животом, трясясь на полудохлой кляче?!

— Алонсо… — пытается что-то вставить старик, но я не слушаю его, я не хочу его слушать.

— Быть жалким придурком, не способным просто прийти и взять женщину, которую хочется? Сочинять дурацкие никому не нужные стишки? Иметь единственным спутником вот этого… вот этот мешок с салом?

— Сэр, Алонсо!.. — осуждающе произносит Понч.

Я не слушаю его. Я достаю револьвер, взвожу курок, утыкаю ствол в подбородок старца.

— Казалось бы, чего вам ещё нужно, сэр Майкл Макгвардинг, или как вас там звали?.. — говорю я. — Казалось бы, пора уже успокоиться, дать нам жить так, как живут все, а не по каким-то вашим дурацким правилам… Так нет! Вы застряли в своих полоумных идеях, в своих устарелых представлениях, в своих этих… чёртовых мельницах.

— Не поминайте нечистого всуе, сэр Алонсо, — произносит Понч. Он всё ещё дуется на меня — голос его звучит обиженно. — И это… Может быть, отпустим старика? Что взять с сумасшедшего. Пусть себе помрёт спокойно.

— Он никогда не умрёт, пока живы мы, — говорю я, понемногу успокаиваясь. — Или мы умрём все вместе, или он умрёт от нашей руки.

— Печально это всё, — неодобрительно качает головой Белли. — А ведь он в некотором роде наш отец, сэр Алонсо.

— Чем такой отец, уж лучше быть сиротой, — ухмыляюсь я.

И нажимаю на спусковой крючок.

Понч оступается на скользкой дорожке. Я хочу помочь ему, но, не рассчитав силу толчка, теряю равновесие и делаю невольный шаг вслед за инвалидной коляской… Её передние колёса зависли над пропастью и беспомощно крутятся, жужжит электромотор. Старик отпрянул, вжался спиной в спинку кресла, его выпученные глаза остекленело уставились в бездну.

— Ха-ха! — смеюсь я, из последних сил удерживая коляску. — Что, старина, страшно? Наверно, сидишь и бешено портишь воздух, а?

Старик ничего не отвечает. В глазах его смертная тоска и пустота.

— Что тебе нужно от нас, старый? — продолжаю я. — Ну чего тебе от нас нужно, а? Чего ты никак не оставишь нас в покое? Казалось бы, ну сделал ты своё дело, испортил двум честным людям жизнь, выставил их на всеобщее посмешище, ну и успокойся на этом. Так не-ет, тебе всё мало, чёртов старик! Ты хочешь, чтобы мы вечно, вечно жили по твоим правилам… А нас ты спросил? Хотим ли мы этого?

Электромотор коляски вдруг порывисто и громко гудит — старик до упора выжимает рычажок скорости. От неожиданности я не успеваю среагировать на рывок коляски, отпускаю её и кое-как сохраняю баланс, пытаясь удержаться на краю.

Старик летит в бездну.

Наклонясь над краем пропасти, я вижу, как из-за пазухи у него вылетают листы исписанной бумаги и, словно белые птицы, кружат в воздухе, провожая иссохшее тело старца до самой земли.

Толстяк понч лежит на краю красной дорожки и плачет. Балбес. Он всегда был дураком.

Я звал её Суити. Не помню её настоящего имени. Оно было не столь благозвучно и притягательно. А Суити мне нравилось и точно отражало суть. Или мне казалось, что отражало. Во все стороны.

Ты помнишь, дружище Белли?..

— Помню, сэр, — кивает Понч. — Я помню Суити. Хорошая была девушка.

— Наверняка, — соглашаюсь я.

Кажется, я думал вслух…

Лязгнув замком, открывается дверь. В камеру входит целая толпа народу в чёрных строгих костюмах, в белых рубашках. Их лица суровы и не выражают ничего, кроме мрачной задумчивости.

Что? Уже?

Старик с седыми бакенбардами, с трясущейся головой, шаркая ногами, ступает сквозь строй чёрно-белых и на минуту останавливается перед нами, держа на вытянутых руках два таких же строгих чёрно-белых костюма. Потом неловко поворачивается и кладёт их на нары Понча.

— Прошу, господа, — говорит он скрипучим голосом. — Переоденьтесь, господа.

— Что? — не понимает Белли. Его губы дрожат, а голос трескается, как стекло под ботинком.

— Прошу вас, господа, — повторяет старик. — Переоденьтесь.

Я поднимаюсь. Начинаю снимать с себя робу смертника.

А Белли не может подняться — он словно окаменел и только глаза его немым вопросом перебегают с одного строгого лица на другое. Тогда двое чёрно-белых берут его под мышки, слаженным движением поднимают и начинают стягивать с него куртку. Белли начинает выть, тихонько подвывать, как побитый пёс. Он всегда боялся смерти.

А я? Наверное, нет. Я слишком устал от жизни, чтобы бояться старухи с косой.

Выходя из камеры, останавливаюсь напротив старика и заглядываю ему в глаза. Его голова старчески трясётся, в глазах тлеет безумный огонь. Старческая кожа его похожа на древний пергамент, испещрённый неведомыми письменами.

— Ты! — кричу я. — Снова ты! Макгвардинг!

Я пытаюсь ударить его, вцепиться ему в горло, но сильные руки надзирателей хватают меня, сковывают, выталкивают из камеры и волокут по коридору туда, где ждёт нас последняя чашка кофе.

— Её звали Альдонса, — шепчу я. — Альдонса Лоренсо. Очень красивое было имя. Помнишь, дружище Санчо?

Но он не слышит меня.

Content

Алексей Притуляк
Silent Mill