Фридрих НЕЗНАНСКИЙ

Никто не хотел убивать

В основе книги — подлинные материалы как из собственной практики автора, бывшего российского следователя и адвоката, так и из практики других российских юристов. Однако совпадения имен и названий с именами и названиями реально существующих лиц и мест могут быть только случайными.

Глава 1

Пробиваясь сквозь автомобильные пробки к кольцевой дороге «имени товарища Лужкова», Турецкий вдруг подумал о том, что устоявшаяся работоспособная фирма — это тот же живой организм, в жизни которого случаются удачи, промахи и неудачи, а белые полосы с определенной периодичностью перемежаются то с серыми разводами, то со сплошной чернотой. Взять хотя бы его «Глорию». Мало того, что при оперативной разработке особо опасного преступника был ранен Филипп Агеев, так еще это ЧП на фирме Шумилова, которому он, бывший «важняк» Генеральной прокуратуры России Александр Борисович Турецкий, обещал помочь, но пока что…

Мысленно метнувшись к Агееву, которому уже провели операцию и теперь он лежал в госпитале, Турецкий заставил себя вернуться к телефонному звонку Плетнева, который ждал его сейчас в лабораторном корпусе фармацевтической компании Шумилова. В общем-то, сообщение было более чем коротким и лаконичным, но прозвучало оно как выстрел из пистолета. Хлесткий и неожиданно громкий.

«Убит Савин! Нужна ваша помощь. Приезжайте».

Савин… Убит Савин…

Дергаясь в пробке, которой, казалось, не будет конца, Турецкий постарался припомнить все, что он знал о Савине от того же Шумилова, но для этого пришлось вернуться мысленно к событиям почти полумесячной давности, когда он и Ирина были приглашены на день рождения Игната, его крестника, и отец Игната, Дмитрий Шумилов, знаковое лицо в фармацевтической промышленности, его давнишний друг, умница и большой ученый, закатил банкет в своем загородном доме.

Уже поздним вечером, когда гости устали от тостов и прочей хренотени, Шумилов пригласил его на балкон и, прикрыв дверь в гостиную, как-то очень грустно произнес:

«Саша, мне нужна твоя помощь».

«Догадываюсь».

К просьбам друзей о помощи, которые сыпались как из рога изобилия, ему было не привыкать, и он уж настроился было на конкретику, как вдруг Шумилова, что называется, понесло:

«Ты только пойми меня правильно, Саша! Я семь лет строил свою компанию. Сначала надо мной смеялись, мол, фармацевтика, да еще в нашей стране… А сейчас, когда я привлек лучшие умы, когда в каждой аптеке по два-три моих препарата, когда… В общем, на любой международной ярмарке, на каждом международном симпозиуме мне прелагают продать любую разработку, причем даже на начальной стадии, а я говорю — нет».

Подетально припоминая тот разговор, он вспомнил, как Шумилов покосился на него вопросительным взглядом, словно желал удостовериться в доходчивости своих слов, и уже более спокойно, тоном ниже произнес:

«Сейчас я разрабатываю иммуностимулятор, это антивирусный препарат нового поколения. И я… я назвал его “Клюква”. Почему, спрашиваешь, “Клюква”? Да просто так, мне песенка тогда привязалась из шестидесятых… Помнишь, может? “И теперь по количеству клюквы не обгонит Америка нас”. Короче говоря, производство стоило колоссальных затрат, но уже через два месяца, на выставке во Франкфурте…»

Слова Шумилова были наполнены непереносимой горечью, какой-то внутренней болью, Турецкий тогда не выдержал, спросил:

«Дима, что случилось? Украли разработку?»

Лицо Шумилова передернула нервная судорога, и он как-то очень тихо, словно боялся, что его может услышать кто-то из гостей, произнес:

«Пытались украсть. Диски с технологической картой и опытный образец. Из хранилища пытались украсть… Из сейфа».

Сказал и сник, словно старый футбольный мяч, из которого выпустили воздух. А на естественный вопрос, вызывал ли он милицию, устало произнес:

«Нет. Не хочу огласки. Тем более что…»

И его лицо вновь дернулось от нервного тика.

«Ты подозреваешь кого-то из своих?»

«Да».

«Почему? У тебя что, есть какие-то зацепки, сомнения?»

«Зацепки? — все тем же убитым голосом произнес Шумилов. — Да как тебе сказать… Зацепок нет, а вот сомнения… Все те, кто находился той ночью в лабораторном корпусе и кого удалось опросить, как-то очень уж странно ведут себя, да и в здание просто так не проникнешь. С улицы не влезешь — все окна под сигнализацией, к тому же строжайшая пропускная система и пятиметровый забор, который также оснащен сигнализацией. А тот, кто проник в лабораторный корпус, причем в хранилище…»

И он снова замолчал, тупо уставившись в пустой бокал, который все так же продолжал держать в руке.

«Насколько я тебя понимаю, ни двери, ни замок взломаны не были?»

Шумилов отрицательно качнул головой.

«В том-то и дело, что все целехонько. Дверь была открыта ключом, причем ключи от хранилища только у меня да еще у Ясенева. И они у нас не пропадали».

«Так, в чем же дело? Ясенев?!»

«Исключено!»

«Почему?»

«Ученый. Академик. Преданный этой разработке человек. Его едва инфаркт не хватил, когда он узнал об этом».

«В таком случае, кто?»

«Не знаю!»

«И все-таки ты подозреваешь кого-то из своих?»

Шумилов на это только руками развел.

Турецкий хорошо помнил, как его взбесил этот жест интеллигентской сопливости, и он, уже не скрывая своего раздражения, спросил:

«Ну а твоя служба безопасности… Она-то хоть что-нибудь делает?»

«Делает, — криво и вымученно усмехнулся Шумилов. — А тот, кто набрал этих уродов, стоит сейчас рядом с твоей женой и коньяк пьет».

«Глеб?!»

«Да! Мой двоюродный брат и мой вице-президент. Понимаешь? Я хотел, чтобы это был семейный бизнес, надежный и… и еще раз надежный, уже обжигался с партнерами со стороны. Теперь вся надежда на твоего крестничка, на Игната. Хочу, чтобы преемственность была в этом деле. Я его в Сорбонну сейчас отправляю, на химический факультет».

Он явно уходил в сторону, однако тут же поправился и как-то очень устало попросил:

«Ну что, Саша, поможешь?»

Поможешь…

Что он мог сказать ему в тот момент? Только то, что сказал:

«Я порекомендую тебе одного человека, из “Глории”… профессионала, который, возможно, и поможет разобраться с кругом твоих “единомышленников”. Зовут Антон Плетнев. А чтобы в глаза особо не бросалось, неплохо было бы оформить его новым начальником службы безопасности. Причем с широкими полномочиями. Твоего двоюродного братца все равно гнать надо».

«Хорошо. Что еще?»

«А сейчас расскажи мне о тех сотрудниках, которые работали с “Клюквой” и которые могли знать, на какой стадии обкатки находится опытный образец».

Вот тогда-то он и услышал о Савине как о молодом ученом, которому «светит большое будущее».

Тридцать лет, но на его счету уже три авторские запатентованные в Европе разработки, которые характеризуют его как перспективного ученого в фармацевтической отрасли. Сразу же после окончания института уехал во Францию, где несколько лет проработал в довольно крупной фармацевтической фирме, однако в силу каких-то обстоятельств вернулся в Россию, в Москву. По словам Шумилова, он самолично пригласил Савина на свою фирму, привлек к разработке «Клюквы» и до сих пор не жалеет об этом.

И вот теперь…

Савин убит. Савин, который, по мысли того же Антона Плетнева, являлся, пожалуй, наиболее привлекательным звеном в цепочке подозреваемых.

Убит как очень опасный, возможно случайный свидетель или же как исполнитель, которого следовало убрать сразу же, едва на него упадет хоть малейшая тень подозрения. Тень подозрения… А Плетнев уже приступил к «окучиванию», то есть к разработке, Савина. И если об этом стало известно заказчику похищения…

Экономический шпионаж? Возможно. И в таком случае, «перспективный» молодой ученый Савин… Впрочем, с выводами спешить не стоило. И в то же время за разработками такого уровня, как «Клюква», могла охотиться любая фармацевтическая компания мирового уровня, не говоря уж о родных, российских компаниях, фирмах и фирмочках, которых за последние пятнадцать лет столько развелось в одной лишь Москве, не говоря обо всей России, что скоро элементарных аптек хватать не будет, чтобы вытащить всю их продукцию на прилавки, да вот только люди почему-то болеют и мрут все больше и больше.

От этой мысли настроение испортилось окончательно, и Турецкий вновь мысленно вернулся к шумиловской разработке.

«Клюква»… Господи, надо же было придумать такое название!

Когда до лабораторного корпуса оставались считанные километры, а скорость из-за тех же пробок снизилась до десяти километров в час, он достал из кармашка мобильник, вытащил из «памяти» плетневский номер.

— Антон?

— Да, Саша, жду.

Несмотря на ту черную кошку, которая пробежала между ними, и нарочитую отчужденность самого Александра Борисовича, тот продолжал называть его «Саша».

— Уже на подъезде, — отозвался Турецкий. — Бригада приехала?

— Давно. Криминалисты уже заканчивают.

— Щеткин? Петя?

— Да, как вы и просили.

— Хорошо, ждите, скоро буду.

Припарковавшись у главного подъезда лабораторного корпуса, где неподалеку от «Скорой помощи» по-хозяйски расположились несколько милицейских машин, Турецкий взбежал по ступенькам и лицом к лицу столкнулся с Петром Щеткиным, который, видимо, заметил его из окна.

С Петром он был знаком давно, еще с институтских времен.

— Где он?

— Савин? В своей комнатушке лежит. Приказано не уносить до твоего приезда.

Они прошли в комнату, где за столом Савина что-то писал следователь, а ее хозяин…

Вот и угадай после этого, сколько отмерено «небесной канцелярией» — тридцать лет или семьдесят два года. Еще вчера о нем говорили как о перспективном молодом ученом, за которым большое будущее, а сегодня…

Мертвый Савин лежал на полу, в луже крови, и зрелище это было не из приятных.

Кивнув следователю, Турецкий покосился на двух криминалистов, которые уже заканчивали свою часть работы, повернулся к Щеткину.

— Что-нибудь есть сказать?

Щеткин чисто профессионально пожал плечами.

— В общем-то, ребята уже посмотрели… Смерть наступила ночью, где-то между двумя и тремя часами. Предположительно от удара по голове тяжелым тупым предметом.

— Кто обнаружил?

— Уборщица, в восемь тридцать утра. Тут же сообщила охраннику, ну, а тот уже — по инстанции. Мои ребятки уже допрашивают сотрудников.

— И?..

— Пока что ничего. По данным охраны, кроме самого Савина в лаборатории никого больше не было.

— Выходит, самострел? — усмехнулся Турецкий.

И снова Щеткин невнятно пожал плечами.

— Да как сказать… Не самострел, конечно, но не исключено, что тупым предметом мог быть и вот этот угол стола.

И он кивнул на заставленный пробирками, ретортами и колбочками рабочий стол, посреди которых красовалась ополовиненная бутылка довольно дешевого, явно самопального коньяка.

— Твои принесли или здесь уже было?

— Обижаете, гражданин начальник, — хмыкнул Щеткин. — Мои орды на выезде не пьют.

— А это?

— А это, судя по всему, с ночи осталось. Не допили. А возможно, что и не допил бедолага. Только тратился зазря.

— Пожалел волк кобылу, — буркнул Турецкий и еще раз окинув взглядом небольшую лабораторию, в которой творил младший научный сотрудник Савин, повернулся лицом к Щеткину. — Собаку, надеюсь, пускали?

— А толку-то, — отозвался Щеткин. — Чувствуешь, какой здесь запах? Видать, когда он падал, то какие-то ампулы на столе рукой зацепил и… Короче, наш Мухтар даже нюх потерял. Чихает, бедолага, как простуженная бельгийская лошадь.

У этого опера, многоопытного, как сельский сбор старейшин, все живые твари были «бедолагами», включая, естественно, и жмуриков, которых он столько перевидал за свои годы службы, что этого хватило бы на весь оперативный состав небольшого отделения милиции.

— Что и говорить, амбре похуже, чем в станционном клозете, — послышался от дверей голос Плетнева, и на порожке, заслоняя собой весь проем, выросла массивная, шкафоподобная фигура бывшего спецназовца. — Я тоже прочихаться не мог, когда зашел сюда.

Чтобы не уподобляться «чихающей бельгийской лошади», они прошли в коридор, где уже немного расслабившийся Щеткин пробурчал недовольно:

— Что за контора такая?.. Из всего начальства только психующий завлаб да какой-то нервный академик, с которым разговаривать, что на высокопоставленный труп выезжать. Всем ребятам успел кровь испортить. Будто не у них сотрудника замочили, а мы его в эту комнатень подкинули.

И он удивленно покрутил головой.

— Вот же хмырь!

«Академиком», судя по всему, был Ясенев, звезда первой величины в фармацевтике, как в свое время охарактеризовал его Шумилов, и Турецкий счел за нужное прервать разглагольствования Щеткина, который, видимо, и вправду нанюхался какой-то дряни в лаборатории Савина:

— Все, Петя, спасибо. И спасибо великое, что приехал. А теперь просьба. Как только будут результаты экспертизы — дай знать. Буду очень тебе благодарен.

— Само собой, — пожал плечами Щеткин и, кивнув Плетневу, спорым шагом направился по коридору к выходу.

Оставшись с Антоном вдвоем, Турецкий спросил негромко:

— Что-нибудь успел накопать? Я имею в виду по факту… — Он хотел было сказать убийства, но вовремя осекся и только кивнул в сторону открытой двери лаборатории, где в подсохшей луже крови все еще лежал Савин.

Плетнев обреченно вздохнул, и на его лице застыла маска не справившегося с заданием человека.

— Пока что ничего. Опросили кого могли, но… — И он виновато развел руками. — Никто ничего не знает.

— А что говорит их служба безопасности?

— В том-то и дело, что ни хрена не говорит! — вскинулся Плетнев. — Из всей службы только охранник на месте, Модест, а Глеба до сих пор нет.

«М-да, — мысленно пробурчал Турецкий, — видимо прав был Петя Щеткин, когда пожаловался на порядки в “этой конторе”».

И снова он подумал о Шумилове, которому его «Клюква» грозила большими неприятностями. С его-то мягкостью и внутренней интеллигентностью надо не родню набирать в свою команду, а крепких, порядочных профессионалов, которые смогли бы оградить его хотя бы от чисто внешних неприятностей.

— Ладно, хрен с ним, с Глебом, все равно ничего толкового не скажет, — подвел черту Турецкий. — Ну, а сам-то… версии, догадки, предположения? Впечатление такое, будто это несчастный случай. Как говорится, молодо-зелено. Вот и не рассчитал своих силенок. Закосел и… и головой об стол. Возможно, что даже поскользнулся на какой-нибудь дряни.

— Похоже, — согласился с ним Плетнев. — И поначалу я тоже так подумал. Но потом…

Он с силой щелкнул пальцами и уже каким-то яростным, напористым тоном произнес:

— Ты понимаешь, Саша, не может быть, чтобы это был просто несчастный случай. Не может! Он, этот самый Савин, он что-то знал про ограбление, и…

— И его убрали, — внес свою лепту Турецкий.

— Насколько я чувствую, это именно та рабочая версия, от которой надо бы и плясать.

Турецкий хотел уж было съязвить, «вот и пляшите, господин Плетнев. Глядишь, и не останется времени, чтобы чужих жен уводить из конюшни», однако в этот момент в конце коридора показалась приземистая фигура охранника, и он вовремя осекся.

— Антон Владимирович… Можно вас на два слова? — произнес Модест, остановившись в двух шагах Плетнева. И откашлялся в кулачок, покосившись на Турецкого.

— Говори здесь, слушаю.

Модест еще раз покосился на Турецкого и негромко произнес:

— Тут такое дело… В общем, сегодня ночью, что-то около трех было, в лабораторию зашел Шумилов. Я имею в виду Глеба Вячеславовича… вице-президента.

— И?.. — подался к нему Плетнев.

— Ну-у, пробыл он там минут десять, не больше, и ушел. — Модест как бы замялся, словно решал, стоит ли обнародовать лишнее, и все также негромко добавил: — Как мне показалось, очень уж он нервничал.

Плетнев вскинул вопросительный взгляд на Турецкого и снова уставился на Модеста.

— А ты… ты, случаем, не ошибаешься? Может, обознался? Спутал с кем-нибудь?

— Исключено! — обиженно пробурчал Модест. — Тем более, что на работе я кроме чая да кофе ничего не пью. Это каждый подтвердить может.

— Ладно, ладно, верю, — остановил его Плетнев, хотел было еще что-то сказать, но его перебил Турецкий:

— Вы говорили об этом кому-нибудь? Я имею в виду следователя, милицию…

— Зачем? — искренне удивился охранник. — Ведь такого распоряжения не было.

Что и говорить, выучка у Модеста была правильная.

На мобильный звонок Турецкого Шумилов-старший отозвался мгновенно, будто ждал его.

— Дима? Это Турецкий. Где твой вице-президент?

— Ты имеешь в виду Глеба?

— Естественно.

— Сам ищу. Уже четыре часа дозвониться не могу. Ни по мобильнику, ни по домашнему. А что?

— Нужен. Причем срочно.

— Но я…

— Может, у любовницы застрял? — предположил Турецкий. — Или у друзей пьет?

— Ну-у, насчет друзей, думаю, это исключено. Их у него попросту нет, а вот насчет женщин?.. Их у него столько, что он уже и сам, наверное, со счета сбился.

— Но ведь сейчас рабочий день! — взвился Турецкий. — А твой вице-президент…

— Саша… — каким-то очень усталым, опустошенным голосом произнес Шумилов, — прошу тебя, не заводи. И без того плохо.

— Ладно, хрен с тобой, живи. Но учти, он мне нужен, причем весьма и весьма срочно.

— Хорошо, будем искать, но и ты меня пойми правильно.

Шумилов замолчал было, но тут же спохватился:

— Кстати, ты сейчас где?

— Только что вышел из лаборатории.

— Ты уже закончил?

— Да.

— В таком случае поднимайся ко мне, я тоже минут через пять буду.

— Все слышал? — спросил Турецкий, пряча мобильник в карман.

Плетнев на это только кивнул. Мол, полный бардак и вседозволенность — это основные характеристики данной конторы. И еще удивляться можно, как при таком раздолбайстве эти чудики могли слепить какую-то «Клюкву». Короче говоря, бар-р-дак!

— В таком случае, оставайся пока что здесь, а я буду у Шумилова.

К приемной Шмилова, которая находилась в административном корпусе, они подошли практически одновременно, и Шумилов, пожав руку Турецкого, пригласил его в кабинет. Распахнул дверь перед гостем и… и весьма удивился, увидев в своем кресле сына.

— А ты-то что здесь делаешь? — вырвалось у него. — К тому же у тебя занятия.

— Француженка заболела.

— Но… но это не повод вламываться в мой кабинет. И без разрешения.

— Я понимаю, папа, но…

Чувствовалось, что он не очень-то рад встрече со своим крестным, и то ли от столь неожиданной для него встречи, то ли еще от чего, но он был мрачен и бледен. Однако Шумилов не желал этого замечать.

— У меня совершенно нет времени! — отрезал он. — Понимаешь, нет времени? Ни ми-ну-ты!

— Но это очень важно, пап.

Сообразив, что парню не очень-то приятно разговаривать с отцом в присутствии «дяди Саши», Турецкий, как о чем-то само собой разумеющимся, произнес:

— Дима, может мне выйти?

Видимо не зная, что ответить, Шумилов явно растерялся, но его опередил Игнат:

— Да, пожалуйста, дядя Саша. Буквально на пару минут. Я… я вам буду очень благодарен.

Игнат действительно задержался в кабинете отца не более двух-трех минут. Уже проходя мимо Турецкого, который курил в приемной, стоя у окна, он дурашливым жестом отдал ему честь и моментально скрылся за дверью. От его мрачного настроения не осталось и малейшего следа.

— Деньги, поди, канючил? — спросил Турецкий, стоя на пороге кабинета.

Шумилов обреченно кивнул и развел руками.

— Не понимаю, ест он эти «бабки», что ли? Недели не проходит, чтобы он не завел свою песню. А представляешь, что будет, когда у него появятся женщины?..

— Представляю, — согласился с ним Турецкий, думая в то же время о том, как бы без особых последствий для Шумилова рассказать ему о том, что последним человеком, который видел Савина живым, был его двоюродный брат, вице-президент компании Глеб Шумилов, и было это в то самое время, когда убили Савина. Около трех ночи…

И еще один вопрос не давал ему покоя. Что именно мог делать Глеб Шумилов в столь позднее ночное время в лаборатории Савина?

Спросил. И реакция была предсказуемой.

Шумилов побледнел, под правым глазом дернулся какой-то нерв, и он как-то очень тихо спросил, почти выдавил из себя:

— Саша… ты… ты считаешь, что это… что это он убил Савина? Но… но зачем?!

Турецкий вздохнул и тяжело опустился в кресло.

— Ну, во-первых, я пока что так не считаю, а во-вторых…

— Но ведь ты сам сказал, что Глеб…

— Да, — повысил голос Турецкий, — Глеб единственный, кто был в лаборатории в ту ночь. И единственный, кто может хоть что-то сказать по этому поводу. А его нет! Ты понимаешь, нет, хотя он обязан быть на рабочем месте! И я тебе, Дима, больше скажу. Если он не объявится, мы вынуждены будем объявить его в розыск.

Сказал и пожалел — на Шумилова было больно смотреть.

После того случая, когда от удара ножом в живот едва не погиб Агеев и его с великим трудом вытащили с того света, Ирину словно подменили. Она примчалась на дачу, где в глухом одиночестве отсиживался Турецкий, заподозрив жену в любовных шашнях с Плетневым, бросилась ему на шею и почти запричитала по-бабьи:

«Идиот! Милый! Да как ты только мог такое подумать! Я же люблю тебя, люблю, а ты… Все, хватит! Наигрались в ревность. Жизнь-то такая короткая! Филю вон… Агеева… а ведь и ты мог быть на его месте. Одевайся, поехали. Домой поехали. А дачу эту я спалю к чертовой матери».

Она плакала, второпях собирая в сумку его вещи, говорила что-то еще и еще, а потом схватила сумку, ухватила его за руку и потащила за собой к машине.

Он хотел поддаться, потому что любил свою Ирку, и он поддался ей. И теперь уже ехал вечерами не на дачу, где его ждали осточертевшие сардельки и столь же приевшиеся, купленные в деревенском магазинчике пельмени, а домой — к вполне человеческому ужину и вечернему чаю у телевизора.

Правда, где-то в глубине чисто мужского подсознания он все еще подозревал ее в измене и предательстве, недаром ведь в каждом пятнадцатом мужике старше сорока лет тлеет «синдром Отелло», и поэтому окончательно сближения так и не получилось, хотя Ирина Генриховна и пыталась делать все что могла.

Ирина уже знала о том, что случилось в «научно-исследовательском центре Шумилова», как сам Шумилов в шутку называл свой лабораторный корпус, и поэтому единственное, что она спросила, когда Турецкий приехал домой: «Неужто это Глеб?!»

— Утверждать, конечно, нельзя, но… По крайней мере, все это склоняется не в его пользу, — уклончиво ответил Турецкий. — К тому же его исчезновение…

— Но ведь, возможно… — попыталась было возразить Ирина Генриховна, однако Турецкий даже не дал ей договорить.

— Хочешь сказать, что мог задержаться у какой-нибудь женщины? Запить, в конце концов?

— Да.

— Исключено!

— Но почему?

Турецкий сморщился, словно яблоко кислое надкусил, и как на маленькую посмотрел на свою жену.

— Ты же психолог, Ира! Психолог-криминалист. А вопросы задаешь студента-первокурсника.

Он явно пытался уколоть ее, причем с ударом по ее профессиональному самолюбию, однако она сочла за лучшее не обращать на это внимания.

— И все-таки?

Турецкий невыразительно пожал плечами. Однако надо было отвечать и он, уже дожевывая кусочек филейного жаркого, устало произнес:

— Насколько мне известно, этот братишка Шумилова более двух-трех бокалов сухого вина вообще на грудь не принимает. Об этом мне Димка говорил. А что касается женщин, — вздохнул он, — так это не тот типаж, чтобы бросаться во все тяжкие из-за той же страсти или любви. Короче говоря, мужику уже под сорок, а в эти годы, как сама понимаешь…

И замолчал, скривившись. То ли из-за какой-то ассоциации, то ли из-за того, что целый день общался с Антоном Плетневым, к которому все еще продолжал ревновать свою жену, но на него вдруг «навеяло», и он счел за лучшее не развивать далее эту тему. И без того в груди продолжала теплиться незатухающая боль.

Промолчала и Ирина Генриховна, хотя могла бы многое чего рассказать насчет «остепенения» сорокалетних жеребцов. Причем на конкретных примерах, которые можно было бы обозначить коротеньким, но емким определением — «Турецкий и K°», то бишь компания. Ни одной смазливой «юбчонки» не пропускали — и в тридцать, и в сорок, и в пятьдесят.

Впрочем, что было, то быльем поросло, а сейчас надо было учиться жить «с новой страницы», не зачеркивая при этом все то хорошее, что было раньше. А была любовь, которая, кажется, все еще осталась.

— А что Дима? — спросила Ирина Генриховна, уводя разговор от слишком опасной темы. — Я имею в виду по поводу Глеба.

— В шоке.

— Но он-то хоть понимает, что…

— Понимает, все прекрасно понимает. И в то же время не верит, что Глеб способен на подобное.

— А ты?.. Ты сам-то веришь?

— Я его слишком мало знаю.

Далее говорить было бессмысленно, и единственное, о чем спросила Ирина Генриховна, перед тем как Турецкий поднялся из-за стола, намерен ли он объявлять Глеба Шумилова в розыск?

И снова Турецкий пожал плечами.

— Это не я должен делать, а следователь. А он…

— Что, он?

На скулах Турецкого обозначились вздувшиеся желвачки, и он со злостью в голосе произнес:

— А он, следователь, пока что не знает, что этой же ночью, в тот же отрезок времени, когда был убит Савин, в лабораторию заходил вице-президент компании Глеб Шумилов! Причем, заметь, тот самый Глеб Шумилов, которому в этой лаборатории совершенно нечего было делать! Но как только он об этом узнает…

Он резко поднялся и уже на выходе из кухни услышал негромкий голос жены:

— И все-таки не торопись, Саша.

Пытаясь сосредоточиться на том, что произошло в «гадюшнике» Шумилова, Турецкий сидел перед телевизором, по экрану которого скользили ходульно-бесцветные тени очередной криминально-семейной мелодрамы, замешанной на штампованных соплях и слезах якобы современной действительности, однако что-то мешало ему «войти в тему», и он наконец-то понял ЧТО.

Игнат! Игнат Шумилов, которому он стал крестным отцом еще в те далекие времена, когда Дима жил со своей первой женой, то есть матерью Игната, а теперь он стал взрослым парнем, которого ждет химический факультет Сорбонны. Правда, уже несколько лет как место бывшей жены на супружеском ложе Шумилова-старшего занимает совершенно другая женщина, мачеха Игната, а его мать… Как говаривали когда-то древние римляне, не верь рабу своему и жене — предадут и обманут. А если к тому же на жизненной стезе похотливой бабенки попадется задиристый жеребчик…

Короче говоря, прощайте, муж и дети, — все для любви.

При разводе с женой Шумилову удалось отсудить у нее Игната, хотя, впрочем, она не очень-то и сопротивлялась, и теперь Шумиловы жили новой семьей. И кажется, счастливо.

Правда относительно счастья Турецкий довольно сильно сомневался, хотя сам Шумилов не упускал случая подчеркнуть это. А после сегодняшнего общения с Игнатом, довольно короткого, неприятного и оставившего какой-то осадок на душе, он засомневался еще больше. С его крестником что-то творилось, причем очень серьезное, да вот знать бы только что.

К тому же постоянное требование денег, о чем говорил сегодня Шумилов…

Припоминая нюансы утренней встречи с Игнатом, которая, судя по всему, для парня была столь же неприятной, как и неожиданной, Турецкий вспомнил, что на Игната обратила внимание и Ирина, когда они праздновали его день рождения в загородном доме Шумилова. Но тогда, поддавшись состоянию Димы, который рассказал ему о краже «Клюквы», будь она трижды проклята, он не придал словам Ирины особого внимания, даже забыл, что именно ее встревожило в парне, но сейчас…

Бросив кроссворд на журнальный столик, который он неизвестно для чего держал в руках, Турецкий поднялся с кресла и прошел на кухню, где Ирина что-то готовила к вечернему чаю. Слегка приобнял ее за плечи.

Отвыкшая от подобных ласк, она удивленно покосилась на мужа и с долей иронии в голосе произнесла:

— Чего это с вами, господин Турецкий? Или может желаете опровергнуть свои же собственные слова о надвигающейся импотенции сорокалетних? Так…

— Ну, во-первых, мне уже далеко не сорок, — хмыкнул Турецкий, — а во-вторых… Слушай, ты извини меня за эту резкость и тон… В общем, накатило.

— Бывает, — согласилась Ирина, чмокнув его в щеку. — И все-таки? Что-то вас растревожило, мой дорогой, да вот только обидно, что не я.

— И ты, и еще многое чего.

— А если более конкретно?

— Помнишь, говорила мне, чтобы я обратил внимание на Игната?

— Это когда были в гостях?

— Ну.

— Конечно, помню.

— А что именно тебя встревожило в Игнате? На что я должен был обратить внимание?

Видимо не ожидавшая подобного вопроса, Ирина Генриховна удивленно посмотрела на мужа.

— А с чего бы ты вдруг вспомнил об этом?

— В общем-то, и сам толком не знаю, — вздохнул Турецкий. — Но сегодня, когда я был у Шумилова, встретил у него Игната и…

— Что, уже постигает азы фармацевтической науки? — удивилась Ирина.

— Если бы, — буркнул Турецкий. — Приехал деньги у отца просить.

И он вкратце пересказал о разговоре с Шумиловым-старшим, который хоть и не жалел денег для сына, но уже стал задумываться, на что именно можно тратить такие суммы. «Что он, эти “бабки”, ест что ли?»

— Значит, так оно и есть, — нахмурилась Ирина Генриховна, когда Турецкий закончил свой рассказ. — И если не принять сейчас каких-то срочных мер…

Оборвав себя на полуфразе, она скорбно поджала губы и развела руками.

— Короче говоря, промедление смерти подобно. Причем в прямом и в переносном смысле.

— Я не понимаю, о чем ты?

Ирина Генриховна не спешила с ответом. Наполнила водой «тефаль», присела на краешек «уголка». Все это время Турецкий, словно кошка за мышью, следил за женой. Наконец не выдержал и уже с легким металлом в голосе напомнил о себе:

— И все-таки, о чем ты?

— Видишь ли, Шура, то что я сейчас скажу, это очень страшно и серьезно, можно сказать диагноз, и я… В общем, я бы очень хотела ошибиться, но, как мне показалось, наш Игнат довольно серьезно подсел на наркоту. И если в тот вечер, в доме у Шумилова, я всего лишь обратила внимание на слишком нервозное состояние Игната, причем чисто профессионально, как криминалист-психолог, которому довелось поработать с этой категорией клиентов, то этот твой рассказ…

Пораженный услышанным, Турецкий удивленно смотрел на жену. Наконец, в его сознании что-то сдвинулось и он почти выдохнул из себя:

— Ты хоть понимаешь, о чем ты говоришь? Игнат!.. Мой крестник — наркоман!

И засмеялся, злыми глазами уставившись на жену.

— И все-таки, — устало произнесла Ирина Генриховна, — поговори с ним, если, конечно, он на этот разговор пойдет.

— О чем? — взвился Турецкий.

— Да все о том же. Как говорится, лучше перебдеть, чем недобдеть. К тому же он любит тебя и уважает, как только можно уважать сильного, умного человека. А это многое для парня значит.

— Ты это серьезно? — уставился на жену Турецкий.

— Серьезней, Шура, не бывает.

Окончательно взвинченный, в эту ночь Турецкий так и не смог заснуть. Из головы не выходили слова Ирины, которые она уже за вечерним чаем подкрепила конкретными примерами из собственной практики, и теперь он постарался проанализировать поведение Игната как следователь Генеральной прокуратуры России, правда бывший. И анализ этот, долгий и мучительный, не принес ничего хорошего. Правда, все еще теплилась в душе надежда, что все это чепуха, как говорится, у страха глаза велики. И еще: «Что покажется бабе спьяну, то и черту не приснится». А его Иришка в тот вечер была явно не трезва.

И все-таки в восемь утра он позвонил на мобильный номер Игната и, когда тот отозвался не очень-то бодрым голоском, произнес, откашлявшись:

— Привет, крестничек. Не разбудил, случаем? А то уж голос у тебя слишком сиплый да заспанный.

Явно удивленный телефонным звонком дяди Саши, Игнат только и нашелся, что пробормотать невнятно:

— Кто рано встает, тому бог подает.

— Вот и я о том же, — согласился с ним Турецкий. И тут же: — Встретиться бы надо. Как говаривают мои подопечные, тему перетереть.

— А… а о чем разговор? — насторожился Игнат.

— Не сейчас, на месте расскажу.

— Ну-у, — замялся Игнат, видимо пытаясь сообразить, с чего бы это он мог понадобиться «важняку» Генеральной прокуратуры России и его крестному отцу. Вроде бы всего лишь вчера виделись, а сегодня…

— Не мычи, — напомнил о себе Турецкий, — говори, когда и где. Разговор этот для нас обоих важен.

— Ну-у, может на следующей неделе? — предложил Игнат. — А то у меня сейчас зачет по курсовой.

— Ну, времени, положим, я у тебя много не отниму, — урезонил его Турецкий, — и курсовую ты, надеюсь, защитишь. Так что не будем откладывать дело в долгий ящик и встретимся не через неделю, а в это воскресенье.

— Хорошо, — без особой радости в голосе согласился с ним Игнат. — В таком случае, в парке, часов в одиннадцать. Я там обычно с девушкой своей гуляю.

Глава 2

Понимая, что без дотошно-кропотливого анализа происшедшего в лабораторном корпусе фармацевтической компании Шумилова неделю назад ему не разобраться в тех взаимоотношениях, которые сложились между людьми, завязанными на «Клюкве», Плетнев заперся в отведенном ему кабинете, заварил кружку кофе и тяжело опустился в кресло, едва ли не поминутно припоминая тот день и час, когда он, уже в качестве нового начальника службы собственной безопасности, появился на фирме.

«Выходит, сами решили с людьми познакомиться?» — уточнил Шумилов, когда он попросил его до поры до времени не представлять сотрудникам фирмы.

«Думаю, так будет лучше».

В хранилище лаборатории его провел Георгий Клочков, лаборант, который более охотно отзывался на имя Гоша. В ночь кражи он находился в лаборатории, и как сказал Шумилов, видимо, полностью доверявший парню, был в курсе всех событий.

В окно, через которое ушел преступник или преступники, уже вставили новое стекло, подключили сигнализацию, все вроде бы было тип-топ, однако прямо под окном проходила улица, по которой день и ночь и ночь сновали машины, и уже один этот факт не мог не навести на определенные размышления. Это окно было самым уязвимым местом в системе внутренней охраны лабораторного корпуса, и преступник знал об этом. А это… это уже дополнительная информация для размышления.

Отхлебнув глоток обжигающего кофе и восстанавливая в памяти закравшееся в мозги подозрение, что «Клюкву» похитил кто-то из своих, то есть людей, работавших на проекте Шумилова, Плетнев вдруг вспомнил, как позади него раздался голос Гоши:

«Через это окно преступник и убежал. Мы с Модестом выскочили, а он, паразит…», — и замолчал, махнув рукой.

«Модест, это кто?»

«Охранник. Ну-у, с которым мы на посту были», — довольно резво пояснил Гоша, однако тут же замолчал, видимо, сообразив, что сморозил что-то лишнее.

«Мы — это вы и Модест?»

«Да».

«Но вы — лаборант. И у меня вопрос: что вы делали на посту охранника?»

Гоша замялся и как-то очень уж вяло и неуверенно промямлил:

«Да как вам сказать… Ночами, когда идет режим обкатки и вся работа заключается в том, чтобы вести журнал испытаний, бывает довольно скучно, вот мы и ходим порой друг к другу в гости. Чайку попить, перекусить…»

«Хорошо, оставим этот вопрос и вернемся к нашим баранам. Вы видели того, кто сиганул в окно?»

«Да, конечно! — радостно сообщил Гоша. — Но только на мониторе».

«И как он выглядел?»

«Ну-у, весь в черном… а на голове капюшон».

Видимо, понимая ущербность своих показаний, Гоша попытался тут же реабилитироваться:

«Да, он был весь в черном, но когда мы с Модестом прибежали сюда, то почти одновременно с нами, только через другую дверь, сюда же вбежал и Савин. Мы даже испугались, увидев его, настолько неожиданно это было. А еще секунд через двадцать вбежали сначала Кокин, старший научный сотрудник, начальник Савина, а потом уже и наш академик, Ясенев.

«Выходит, вас там было пятеро? Точнее говоря, четверо, не считая охранника. И все завязаны на “Клюкве”?»

«Да».

«И что же вы все делали в столь поздний час в лабораторном корпусе?»

«Работали, — не очень-то уверенно произнес Гоша. — Здесь все работают на совесть. А я, когда на электричку опаздываю, даже ночую здесь».

Припоминая не очень-то уверенные пояснения Гоши, который словно оправдывался в том, что у Шумилова все работают на совесть, Плетнев вспомнил, как обратил внимание на окурок, валявшийся на полу под окном.

«У вас что, и курить в лаборатории можно?»

«О чем вы говорите! — возмутился Гоша. — Шумилов за это голову оторвет да еще и премий лишит. Курят двумя этажами выше, в курилке».

«А откуда же тогда этот окурок?»

«Не знаю, — развел руками Гоша. — Но в ту ночь, помню, здесь целая куча окурков валялась…»

Это уже было что-то. Судя по всему, притаившийся у окна преступник довольно долго поджидал своего напарника, который должен был подогнать к окну машину, и когда тот подал знак…

Впрочем, все это было на стадии предположения, которое само по себе ничего не стоило.

В тот же день ему удалось переговорить с академиком Ясеневым, и он даже стал невольным свидетелем словесной перепалки между Савиным и его начальником, Кокиным. И разговор этот, который Плетнев едва ли не дословно восстанавливал сейчас в памяти, теперь казался ему уже не таким пустяшным, как в первый момент.

…Продолжая знакомиться с сотрудниками фирмы Шумилова, он на секунду задержался перед дверью той самой лаборатории, из которой только что увезли труп Савина, как вдруг услышал возбужденные мужские голоса:

«…и потом, эти ваши бесконечные намеки и подначки. Я же вижу, как вы смотрите на меня, как улыбаетесь высокомерно. Вы же считаете меня полным неудачником и еще черт знает чем, а я, между тем…»

«Послушайте, Кокин, ваша мнительность и подозрительность может сравниться только с моим терпением. Вы что, пришли мешать мне работать?»

«Я?.. Мнительность и подозрительность… Да как вы смеете?! К тому же, Савин, вы совершенно забываете о том, что вы всего лишь младший научный сотрудник, младший! А я — завлаб и старший научный сотрудник! И вам, Савин, следует…»

«Вот именно, что “завлаб”, — послышался насмешливый голос. — К тому же, Кокин, мы не в армии, и… В общем, Кокин, скажу вам правду. Вы не научный сотрудник… да-да, и не возмущайтесь этим фактом, вы просто клещ, присосавшийся к нашему академику».

В тот момент Плетнев подумал даже, что этот самый Кокин после подобного оскорбления вцепится в лицо Савина, и он уж подумывал было вмешаться, однако вместо ожидаемой драки послышался какой-то очень спокойный, с откровенной язвинкой голос Кокина:

«Хорошо, пусть будет по-вашему, хотя, на самом деле, я довольно неплохой ученый и экспериментатор, который хорошо знает, чего он стоит. А вы, Савин, гений вы наш, признайтесь, наконец-то, с чего бы вдруг вы столь поспешно вернулись в Россию? Вас что, выгнали из Франции? Взашей?»

Раздался короткий смешок и тут же:

«Ах, Кокин-Кокин, тип зловредный! Я же не спрашиваю вас, с чего бы это вы оказались в ночь кражи в лаборатории, причем в халате наизнанку, тогда как за пять часов до этого вы ушли вроде бы домой?..»

«Что вы этим хотите сказать?!» — взвился неприятно резкий голос Конина.

«Ничего, я просто спрашиваю».

Долгое, очень долго молчание — видимо, они просто поедали глазами друг друга, и наконец угрожающий голос Кокина:

«Ну, С-с-савин, вы еще пожалеете!»

За дверью послышались торопливые шаги, и Плетнев вошел в лабораторию — в тот момент, когда через вторую дверь буквально выскочил Кокин, а Савин левой рукой, явно нервничая, пытался достать из пачки сигарету. Правая рука была перевязана, о чем тут же Плетнев и спросил.

«Обжегся, — каким-то бесцветным голос произнес Савин. — О колбу с азотом, когда услышал рев сигнализации. Вздрогнул от неожиданности и…»

Замолчал было, не очень-то приветливо уставившись на незнакомого плечистого мужика, и тем же бесцветным голосом произнес:

«Догадываюсь, что вы здесь относительно кражи нашего изделия, но вы ошиблись адресом, это не ко мне. Вопросы еще будут?»

Вопросы были — и к Савину, и к Кокину. Но в первую очередь к Кокину: «Что он делал в лаборатории в три часа ночи, тогда как домой ушел в половине одиннадцатого?» Этот же вопрос можно было задать и Савину, однако он, как один из ведущих сотрудников фирмы, мог выложить не менее десятка вариантов ответа на этот вопрос, и Антон решил оставить его на потом.

Потягивая из кружки уже остывший кофе, Плетнев вдруг подумал о том, что научный состав шумиловской фирмы — это какой-то змеепитомник, а не компания единомышленников, как хотел бы представить сам Шумилов. И подозрение в краже изделия могло упасть на любого, кто в ту ночь находился в лабораторном корпусе. А это академик Ясенев, завлаб Кокин, младший научный сотрудник Савин, лаборант Гоша, охранник да еще уборщица, которая, в основном, убирала в лабораторном корпусе ночами. Так, видимо, и ей было удобнее, да и не мешала своим присутствием мыслительному процессу сотрудников фирмы.

Правда, той же ночью в корпусе находился и Глеб Шумилов, вице-президент фирмы и двоюродный брат Хозяина, но если на него в тот момент не могло упасть даже капли подозрения в краже «Клюквы», то сейчас, когда убит Савин, а сам Глеб Шумилов растворился в Москве, как в колымской тайге, и его не могут найти ни по каким телефонам, дело обстояло иначе. Да и охрана…

Детский сад какой-то, а не охрана! Тот же Модест оставляет свой пост и уходит на внутренний дворик «покалякать» с корешком-водилой, после чего чешет языком уже в лабораторном корпусе с молодым Гошей, который неизвестно зачем околачивается на посту охраны, умудряется прозевать грабителя, который хорошо знает, что где лежит и как проще всего уйти с охраняемой, казалось бы, территории фирмы.

И снова Плетнева озадачила мысль, которая посетила его еще в первый день знакомства с компанией Шумилова, но никак не желала выстраиваться в законченную версию.

«А может, и не детский сад вовсе? И все эти якобы “случайные накладки” в ночь похищения “Клюквы”…»

Далее для него лично шло сплошное отточие, но сейчас, когда в лабораторном корпусе произошло еще одно преступление, на этот раз уже убийство сотрудника, по поводу которого у Плетнева были подозрения в краже шумиловского изделия, по крайней мере в соучастии, он уже не мог не думать о причастности ко всем этим событиям Шумилова, вице-президента компании, бывшего начальника службы безопасности. Ведь не такой же он идиот и дурак, чтобы не замечать того, что творилось в его ведомстве! А если видел, знал об этом и, судя по всему, способствовал?..

М-да, информации для размышлений было более чем достаточно, да толку от этого было пока что мало. Глеб Шумилов, судя по всему, в бегах, а Савин, главный подозреваемый в попытке кражи иммунномодулятора, уже лежит в морге.

В памяти всплыл охранник с редким именем Модест. Мужик, видимо, много чего знал, может быть о чем-то догадывался, и время от времени, когда его прижимал Плетнев, выдавал ему порционную информацию. Дал он довольно скудную, но целенаправленную информацию относительно кражи из хранилища лабораторного корпуса:

«А вы нашего прилизанного как следует тряхните, — посоветовал он, — Савина. Когда мы с Гошей увидели его около окна, из которого сиганул на улицу преступник, то у него рука была порезана, да и весь карман в крови. Гоша видел, подтвердит».

Плетнев пытался взбодрить себя довольно крепким кофе и думал о том, что тот клубок с множеством оборванных концов, который он вроде бы стал разматывать, дергая то за одну, то за другую ниточку, распутать окончательно ему одному явно не под силу. Работать мешали родственные и просто дружественные отношения между ведущими сотрудниками фирмы и Шумиловым, которые вставали на его пути всякий раз, когда надо было прижать того или иного промокашку, которые входили в бригаду разработчиков «Клюквы». И самый красочный тому пример — разговор с Савиным, на которого показал Модест как на возможного соучастника кражи.

…В то утро — а было это всего лишь несколько дней назад — Плетнев, убедившись, что Кокина нет на месте, самолично пришел в лабораторию Савина и, стараясь выдерживать максимально доброжелательный тон, произнес:

«Поговорить бы надо».

«Да, конечно, — встрепенулся Савин, и не надо было изучать в академии основы психологии, чтобы догадаться о его явно неадекватной нервозности. — Конечно! Только о чем? Я ведь, кажется, и так все рассказал».

«Вы не рассказали главного…»

«Чего?»

«Почему вы не сказали, что порезали о стекло руку?»

«К-какое… какое стекло? — вскинулся на него Савин. — Я… я не понимаю вас! И я… я уже сказал, что это был ожог».

«Хорошо, пусть будет ожог. Но почему в таком случае ваш халат был в крови?»

Он хорошо помнил, как дернулась щека Савина.

«И что с того? — повысил он голос. — Я обжегся о колбу с азотом, а это… Вы никогда в детстве не прижимали язык к железу на морозе? Так вот, это примерно то же самое, с той только разницей, что здесь минус двести. И у меня… у меня открытая рана».

«Хорошо, пусть будет так, — вынужден был принять его версию Плетнев. — Но вы при первом нашем разговоре сказали мне, что перевязывали рану. А между тем на полу хранилища была кровь. Причем появилась она там еще до того, как прибежали охранник с Гошей».

«И что, именно они вам об этом и сказали?» — резко бросая слова, произнес Савин.

«Это не имеет значения, кто и что сказал. Объясните мне, что вы там делали в три часа ночи?»

Он хорошо помнил, как замялся Савин, и после затяжной паузы как-то очень вяло произнес:

«Хорошо… Я выбежал из лаборатории, когда услышал звон разбитого стекла. Увидел высаженное кем-то окно и сразу же подбежал к нему. Поначалу даже подумал, что кто-то с улицы бросил камень. И вот в тот момент… В общем, нечаянно порезался о стекло».

«И что, вы увидели кого-нибудь?»

«В том-то и дело, что нет. Насколько я понимаю, этот кто-то успел скрыться за углом ближайшего здания или же… или же его поджидала машина. И еще… Под тем окном я заметил какой-то продолговатый предмет, похожий на урну. Но людей… людей там не было».

У него не было на тот момент оснований не верить Савину, и он задал вполне естественный вопрос:

«Но почему в таком случае вы побежали в свою лабораторию, а не стали кричать, звать, в конце концов, на помощь?»

Плетнев хорошо помнил, как замялся Савин. Судя по всему, ему не очень-то приятно было отвечать на это вопрос. Однако Плетнев ждал, и он негромко произнес:

«Я… я испугался, что меня застанут около окна».

«И подумают, что это вы высадили его урной?»

«Да».

«Но почему? У вас что, проблемы с совестью?»

Савин тогда промолчал, угрюмо уставившись в пол, и Плетнев вынужден был сказать ему:

«Подписку о невыезде, конечно, я взять с вас не могу, но… В общем, у меня к вам просьба… пока идет следствие, не покидайте города».

Говоря о подписке о невыезде, он уже загодя знал, что Савин пожалуется на него Шумилову, но теперь все это уже не стоило выеденного яйца.

Перебирая один за другим возможные варианты участия Савина в краже шумиловского детища, за которое, по его словам, самые крупные фармацевтические компании Европы и той же Америки готовы были выложить любые деньги, Плетнев вдруг подумал о том, что это вполне предсказуемая смерть исполнителя. Лишние свидетели никому не нужны, тем более в промышленном шпионаже, а те, кто заказал и оплатил кражу «Клюквы», не могли не догадываться, что подозрение в первую очередь падет именно на Савина. И тот человек, который руководил его действиями, — а это кто-то из ведущих сотрудников Шумилова — обезопасил себя лично и уведенную из спецхранилища разработку, убрав Савина.

Как говорится, баба с воза — кобыле легче.

Отхлебнув еще глоток остывающего кофе, Плетнев достал из стола чистый лист бумаги и выписал на нем фамилии тех сотрудников компании, которые, по его убеждению, могли быть замешаны в краже иммуностимулятора. Подумал немного и напротив трех фамилий поставил по восклицательному знаку.

Глеб Шумилов.

Академик Ясин.

Старший научный сотрудник Кокин.

Подумал еще немного и поставил напротив фамилии Кокина еще один восклицательный знак. Ему не давала покоя фраза, брошенная в сердцах Кокиным:

«Ну, С-с-савин, вы еще пожалеете!»

Что? Что хотел он этим сказать, угрожая Савину?

Глава 3

День был на редкость солнечным, хотя почти всю ночь напролет шел дождь, и Турецкий уже в половине одиннадцатого фланировал по аллеям парка, мысленно прокатывая предстоящий разговор. Было бы все, конечно, проще, если бы Игнат пришел один, но он обещал быть с девушкой, поставив тем самым своего крестного отца в довольно неловкое положение. Не станешь же при незнакомой девчонке, может быть, вполне приличной, из хорошей семьи, предъявлять ему обвинения в употреблении наркотиков. В такой ситуации парень и послать может, причем очень и очень далеко. Тем более, что у них, кажется, серьезная завязка произошла, если он в этом парке «обычно с девушкой своей гуляет».

И от этой фразы, которая крутилась у него в голове, как заезженная пластинка, Турецкий уже начинал злиться и на себя, и на Игната, и на девушку, которая, вероятно, даже не догадывалась о том, что ее друг пристрастился к наркоте. А может, и догадывалась, но молчала до поры до времени, надеясь, что все образуется само собой. Мол, побалуется мальчишечка — и будет. Кто из юных да ушлых в свои семнадцать лет не хотел попробовать все той же травки? Правда, его самого с Ириной сия чаша стороной обошла. Дочь не только наркоту, но даже пива, столь любимого в молодежной среде, не хотела пробовать. А упускать такого парня, как Игнат, нудными наставлениями… М-да.

Еще не было и одиннадцати, когда Турецкий увидел Игната. С девушкой. Которая была гораздо старше его, по крайней мере, так показалось Турецкому, однако он не придал этому никакого значения — сам в юности любил тех, кому далеко за двадцать. Они и опытней и податливей, да и вообще с ними было гораздо интересней, чем с теми же одноклассницами, которые даже целоваться толком не умели, не говоря уж о чем-нибудь более интересном.

Они толкались в небольшом открытом тире, и даже со стороны было видно, что Игнат в ударе. По крайней мере, со стрельбой у него получалось неплохо, и он чувствовал себя настоящим героем, который мог бы стрелять и навскидку, и даже сразу из двух рук, по-македонски.

Подходя с тыльной стороны к тиру, Турецкий услышал задиристую похвальбу Игната:

— Ну вот, а вы боялись, мисс Манипэни. Упакуйте всех этих северных корейцев в праздничную коробку, перевяжите красной ленточкой и отправьте с посыльным на день рождения славному дядюшке Ким Ир Сену.

Девица смеялась, заливисто и открыто, как только может смеяться не отягощенный житейскими заботами человек.

Уже будучи в пяти метрах от этой счастливой парочки, Турецкий интеллигентно кашлянул, и на этот его кашель тут же обернулся Игнат.

— О! А вот и дядя Саша! А мы уж хотели идти к входу, чтобы встретить вас.

Он был явно рад этой встрече, и Турецкий вдруг подумал, что видимо зря погнал пену, наслушавшись речей Ирины.

— Знакомьтесь, дядя Саша, это Настя, моя любимая девушка. А это, Настюха, мой дядя Саша, о котором я тебе столь много рассказывал.

— Небось, всякие небылицы? — хмыкнул Турецкий, исподволь оценивая девицу, в которую действительно невозможно было не влюбиться, тем более когда тебе, дурачку, всего лишь семнадцать лет, и гормоны играют так, что аж перепрыгивают друг через дружку.

— Отчего же небылицы? — обиделся Игнат. — Только правду, боевую правду следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры России товарища Турецкого.

— Ладно, будя, — урезонил не в меру разошедшегося крестничка Турецкий. — Тем более, что все это далеко не так.

— Все, товарищ комиссар, будя! — съерничал Игнат, дурашливо отдавая честь. — Тем более, что вы не просто так захотели встретиться со мной. Или я неправ?

— А почему бы мне и не погулять с тобой при хорошей погоде? — хмыкнул Турецкий. — Погулять и поговорить. Как никак, а я все-таки твой крестный отец.

Его уже стала настораживать излишняя настырность Игната, которую тот хотел спрятать под бесшабашной веселостью.

— Или, может, я неправ?

— Правы! Вы всегда и во всем правы, — поднял руки Игнат. — Но в таком случае позвольте мне угадать, о чем будет разговор?

Парня несло, и Турецкий что-то не мог припомнить случая, когда бы он разговаривал с ним в подобном ухарском тоне. Может, все-таки сказывалось присутствие этой девицы, в общем-то, довольно интеллигентной, которая всем своим видом показывала, что лично ее этот разговор пятидесятилетнего мужика с крестником не касается.

— Хотите сделать мне предложение, от которого я не смогу отказаться?

— Пожалуй, — согласился с Игнатом Турецкий. — Но это чуть попозжей, как говорят в Париже. А сейчас… Слушай, Игнат, тебе не кажется, что наша милая Настя заскучала? Может, попросим ее купить мороженое?

— Ага… а мне — сладкую вату, — кисло улыбнулся Игнат.

Он не хотел, чтобы Настя уходила, видимо, чувствуя в ней какую-то внутреннюю поддержку, однако Турецкий уже доставал из кармашка сотенную ассигнацию.

— Настя, в честь нашего знакомства. Три самых лучших на ваш вкус.

— Ага, а мне — сладкую вату, — повторил Игнат и повернулся к Турецкому. — Она ушла, говорите. Ведь вы хотели, кажется, что-то предложить?

— А может, по пиву? — негромко произнес Турецкий. — А то… сладкая вата, сладкая вата… Тебе уже можно.

Игнат как-то искоса взглянул на своего крестного.

— Я не пью пива. Да и вообще алкоголь не принимаю.

— С чего бы так? — искренне удивился Турецкий.

— Не понимаю этого кайфа.

Это уже была подстава, которой Александр Борисович не мог не воспользоваться:

— А какой тебе кайф больше по душе? Наркотики?

Было видно, как на какое-то мгновение Игнат стушевался, однако тут же заставил себя собраться и даже вскинул на Турецкого удивленно-обиженный взгляд.

— О чем это вы?

В его голосе чувствовалась напряженная нервозность.

— Да все о том же, — совсем буднично ответил Турецкий. Так, будто речь шла о леденцах, а не о наркотиках. — А чтобы дальше ваньку не валять, должен тебя предупредить: я сам в твоем возрасте был чемпионом в тяжелом весе по вранью, так что… — И уже почти кричащим шепотом: — На чем сидишь? Где берешь эту дрянь?

Он думал, что его Игнат, его крестник, моментально расколется и возможно даже будет умолять его ни о чем не говорить отцу, однако вышло далеко не так, как он ожидал.

— Вас что, папа прислал? — Глядя в сторону, отозвался Игнат.

— Зачем же папа? Пока это моя инициатива.

На каменном до этого лице Игната запечатлелось нечто похожее на презрительную ухмылку.

— Ну-ну, — протянул он. — Выходит, сами, по личной инициативе. Так вот, дядя Саша. Никаких наркотиков я не принимаю и никогда не принимал. Так что у вас неверная насчет меня информация. Деза, как говорят в милиции. Кому-то, видимо, срочно потребовалось опорочить сына Дмитрия Шумилова.

Он замолчал было, однако тут же добавил, презрительно усмехнувшись:

— Видимо, из-за той же «Клюквы».

— Какой еще клюквы? — поначалу даже не понял Турецкий.

— Да той самой, над которой отец так долго работал и которую у него украли.

Почти шокированный подобной наглостью, Турецкий смотрел на Игната.

Крестник! Сын Димы Шумилова и его единственная надежда и опора. Будущий студент Сорбонны… Вот и гадай теперь, где прячется добродетель.

— Ты… ты что, издеваешься надо мной? — с трудом подбирая слова, выдохнул Турецкий. — Неверная информация?.. Деза и клюква? Если уж на то пошло и ты стал таким ушлым, я устрою обыск в твоей комнате, и ты уже отправишься не в Сорбонну, а на зону, где придется посидеть годик-другой за хранение! Врубаешься, надеюсь? Или отправлю на принудительное лечение. Ты что, засранец, этого хочешь?

На его скулах вздулись желваки, стало трудно дышать, но чем больше он злился, тем спокойнее и вальяжнее становился Игнат. Теперь уже в его глазах плескалось откровенное презрение. Да еще, пожалуй, с трудом скрываемая ненависть.

— Ах да, — наконец-то выдавил он из себя, — я совершенно забыл, что вы такой большой милиционер. И устроить можете любой шмон, любой произвол.

— Щенок! — взорвался Турецкий. — И вот тебе мое условие. Или ты идешь к отцу и все ему рассказываешь, после чего кончаешь с наркотиками, или…

И замолчал, начиная понимать, что откровенные угрозы здесь не помогут.

— Что, прямо сейчас идти? — заинтересованно спросил Игнат, не дождавшись окончания фразы.

— Да, прямо сейчас!

— Но сходу решиться на такой шаг… Вы позволите мне подумать?

— Подумай!

— В таком случае я покину вас на пару минут.

— Можешь даже на пять минут.

— Спасибо, дядя Саша, — иронически расшаркался Игнат и тут же скрылся за тиром.

Почти сразу же подошла Настя с тремя брикетами сливочного пломбира в целлофановом пакете. Она была не в себе и смотрела на «дядю Сашу» полными ужаса глазами.

— Ты что, слышала наш разговор? — злясь на себя за несдержанность, мрачно спросил Турецкий.

— Я… совершенно случайно.

— И что?

— Он что… Игнат… действительно наркоман?

— А ты что, не замечала?

— Ну-у, — замялась Настя, — вроде бы что-то замечала в последнее время, но предположить, что он наркоша…

— Наркоша, мать вашу! — взорвался Турецкий. Однако тут же взял себя в руки и уже спокойнее произнес: — Он, кажется, действительно любит тебя, да, любит, и ты… ты смогла как-то повлиять на него?

— Не знаю, — замялась Настя. — Но я… я попробую.

— Уговоры, думаю, не помогут.

— Я знаю, он слишком упрямый, но я…

Она, кажется, приняла решение.

— Он действительно меня любит и не захочет расстаться. А если я сейчас уйду… Да, я уйду и не буду ему звонить. И пусть он делает выбор — либо я, либо наркотики. Передайте ему, пожалуйста, это.

И ушла, сунув в руку Турецкого целлофановый пакет с мороженым. Единственное, что успел заметить Турецкий, так это то, что на ее глазах наворачивались слезы.

Растерявшийся от столь решительного и в то же время кардинально-жестокого поступка Насти, что уже требовало определенного уважения, Александр Борисович даже не заметил, как откуда-то из-за кустов вынырнул Игнат. Взвинченно-счастливый, может быть, излишне веселый и совершенно не похожий на того Игната, который всего лишь минут пятнадцать назад ненавидящими глазами пялился на своего крестного. И не надо было заканчивать курсы криминалистов-психологов, чтобы определить истинное состояние парня.

«Щенок паршивый!» — мысленно выругался Турецкий, понимая, что его крестничек обвел маститого «важняка» Генеральной прокуратуры России вокруг пальца, как начинающего недоумка-стажера. Впрочем нынешние стажеры, хваткие да ушлые, в этих вещах разбираются, пожалуй, лучше, чем он, почивающий на лаврах седеющий маразматик.

Времечко, мать его!

— А где Настя? — спросил Игнат, заметив в руках своего дяди Саши целлофановый пакет с мороженым.

Турецкий вдруг почувствовал, как в его груди разбухает какая-то жуткая волна злости и жалости одновременно.

Сунул в руку Игната пакет и, едва сдерживая себя, чтобы только не сорваться и не накричать на парня, который, оказывается, уже данным давно вырос из детских штанишек и пошел по жизни своим собственным, но очень страшным путем, осевшим голосом произнес:

— Что, уже закинулся? Невмоготу было? Даже не мог дождаться, когда разговор закончим?

Он говорил эти слова, в общем-то, совершенно пустые и никчемные в данной обстановке, смотрел на Игната и видел, как тот превращается снова в ощетинившегося, злобного зверька.

— Ну что ж, если тебе это помогло…

Однако Игнат уже не слушал его.

— Где Настя? — повторил он, шаря глазами вокруг себя.

— Ушла.

Игнат уставился колючками глаз на Турецкого. И единственное, что в них можно было сейчас прочесть, это абсолютное непонимание всего, что происходит. Словно он вынырнул из другого мира.

— Как ушла? Куда?

Тянуть резину не имело смысла, и Турецкий как можно спокойнее произнес:

— Да, ушла твоя Настя. Правда, куда ушла, не знаю.

Игнат дернулся было в сторону кустов, и Турецкий, чтобы только успеть сказать главное, заторопился:

— Слушай меня! Настя просила передать, что не вернется к тебе до тех пор, пока ты не станешь нормальным человеком. Ты слышишь, нор-маль-ным человеком!

Он хотел было еще добавить, кому, мол, захочется связывать свою жизнь с наркоманом, но Игнат уже не слушал его. Его кулаки сжались, и было видно, что он едва сдерживает себя, чтобы не наброситься на того, кого только что уважительно называл «дядя Саша».

— Да как вы… как вы смели?!

На него было страшно смотреть, и Турецкий решительно выдвинул свой последний довод:

— У тебя двадцать четыре часа. И если ты за это время не предпримешь чего-либо кардинального, я имею в виду относительно лечения, то я сам пойду к твоему отцу.

— Да плевать я хотел на вас и на моего отца! — взвился, истерично завизжав Игнат. — А вы… ты — отвратительный мент! Мент, мент, мент! И не смей приближаться ко мне!

Его лицо, бледное до этого, покрылось красными пятнами, в уголках рта появилась пена, он выкрикнул еще что-то — резкое, злое и обидное, и, спиной отступая от Турецкого, словно боялся, что он схватит и заломает его в самый последний момент, кинулся через кусты в глубину парка.

— Вот и поговорили! — пробормотал Турецкий, растирая ладонью левую сторону груди. Даже в страшном сне ему не могло присниться подобное.

Игнат! Чтобы Игнат, его крестник…

Не в силах успокоиться, Турецкий по пути к дому купил бутылку коньяка, и уже по тому, КАК он поставил ее на журнальный столик в прихожей, Ирина Генриховна поняла, что нужного разговора не получилось, а если и «поговорили» крестный с крестником, то не так, как хотелось бы.

— Что, облом? — спросила она, забирая бутылку, чтобы отнести ее на кухню.

Турецкий пожал плечами.

— Не знаю пока что, но…

И он, устало опустившись на диванчик, рассказал о том, что произошло между ним и Игнатом в парке. Не забыл сказать и о Насте.

Ожидал ответной, бурной реакции со стороны жены — могла бы и поддержать его эмоционально, но вместо этого Ирина Генриховна неожиданно спокойно спросила:

— Ну и как она тебе?

— Кто? — поначалу даже не понял Турецкий.

— Настя!

Он уставился на жену вопросительно-непонимающим взглядом и уже совершенно сбитый с толку мрачно произнес:

— Я… я не понимаю тебя.

— А чего тут понимать? — искренне удивилась Ирина Генриховна. — Ты отдал судьбу Игната в руки этой девушки, и я хотела бы знать, те ли это руки, которым можно было бы довериться. Причем в таком деле.

— Ну-у, я не знаю, конечно, — замялся Турецкий, — но первое впечатление вполне приличное. К тому же она восприняла эту новость так, что…

— Новость… — хмыкнула Ирина Генриховна, доставая из холодильника бутылку «Боржоми», сыр и какую-то зелень, что осталась от ужина. — Это для тебя, мой дорогой, новость, а для нее, думаю… Впрочем, не знаю. Возможно, что он скрывал свою зависимость и от нее. Действительно боялся потерять.

— Ты… ты сказала «зависимость»? — сделал «стойку» Турецкий. — Но ведь это же…

В его словах звучала растерянность.

— А ты что же думал? — осадила его Ирина Генриховна. — Он в первый раз укололся или тех же колес наглотался, что даже не смог перебороть себя, чтобы до конца разговор довести? Куда-то в кусты, как ты говоришь, метнулся. Это, милый мой, уже зависимость, и я многое бы отдала, чтобы это была всего лишь начальная стадия болезни.

Переваривая услышанное, которое для него действительно оказалось «новостью», Турецкий молча смотрел на жену. Наконец, уже совершенно убитым, потускневшим голосом произнес:

— Что делать, Ира?.. Может, Шумилову позвонить? У него толковые врачи, знакомства…

Он уж было потянулся рукой за мобильником, однако Ирина Генриховна остановила его.

— Ни в коем случае! По крайней мере, только не сейчас.

— Но почему? Он же отец! Поймет! Поможет!..

— Даже не сомневаюсь, что он его отец, причем любящий отец, однако насчет всего остального — «поймет» и «поможет»… Во-первых, для него это будет страшным ударом, он запаникует, начнет кричать на парня, а в том состоянии, в котором сейчас находится Игнат… И особенно после того, как ушла Настя…

— Так что же делать? — взвился Турецкий. — Пустить все это на самотек?

— Я этого не говорила.

— Так что же?

Ирина Генриховна достала из шкафчика небольшие хрустальные рюмки, кивнула мужу, чтобы открывал бутылку, с силой потерла виски.

— Я одно знаю хорошо. Сейчас нельзя предпринимать по отношению к нему каких-то силовых действий, но и одного, без пригляда, оставлять тоже нельзя. К тому же неплохо было бы узнать, у кого он отоваривается наркотой, и перекрыть этот канал.

— Ты хочешь сказать, приставить к нему наружку?

— Если найдешь такую возможность, это был бы идеальный вариант.

— Так, может, позвонить Васильеву?

— Не вариант, — качнула головой Ирина Генриховна. — Можем парня подвести под монастырь. Мы же о нем совершенно ничего не знаем.

— В таком случае, кто-нибудь из наших?

— Пожалуй. Да вот только, кто?

«Действительно, кто? — задумался Турецкий. — На Плетневе теперь висит не только “Клюква”, но и убийство Савина. Бородатый Макс не в счет — свою толстую задницу он уже от стула отодрать не может, словно прикипел к компьютеру… Голованов?»

Он покосился на жену, которая в этот момент нарезала сыр.

— Как думаешь, смог бы Сева взять это на себя? После того, что случилось с Филей, он сам не свой ходит.

— Вообще-то, он уже загрузил сам себя убийством какой-то антикварной старушенции, но… попробуй поговорить с ним.

Глава 4

Турецкому не стоило большого труда уговорить Голованова «поводить денек-другой» семнадцатилетнего парня, успевшего подсесть на иглу, и Всеволод Михайлович уже второй день маялся от безделья в своей машине, припарковавшись неподалеку от школы, в которой учился Игнат Шумилов. Судя по поведению парня, тот пытался совместить наркоту с добросовестной учебой, и каждое утро, загруженный учебниками, шел в школу, которая находилась на том же Кутузовском проспекте, в двух кварталах от дома, в котором жили Шумилов: отец, сравнительно молодая, красивая мачеха и сам Игнат. Судя по всему, парень по-настоящему увлекся перспективой Сорбонны и делал все, по крайней мере, старался делать все, чтобы достойно закончить школу.

Дураки даже в Сорбонне не нужны, даже проплаченные богатенькими родителями.

Третий день сопровождая Игната от подъезда дома, отслеживая его приятелей, с которыми он встречался в течение дня, и присматриваясь к его состоянию, Голованов уже совершенно точно мог сказать, что отоваривается парень либо в самой школе, где могла работать хорошо законспирированная группа мелких распространителей геры или тех же «колес», либо где-то на стороне, после уроков или вечером, когда еще отца не было дома, а мачеха занималась своими собственными делами. Голованов склонялся к «вечернему» варианту как к наиболее приемлемому, однако тот факт, что Игнат в это утро поехал в школу на мотороллере, который он оставил на парковке перед школой, заставил его насторожиться. Во-первых, зачем бы парню лишняя головная боль, если до школы всего лишь пятнадцать минут хода, а во-вторых…

Уж слишком возбужденно-нервным он показался Голованову, когда выкатывал во двор дома свою новенькую блестящую игрушку. Похоже, закончились домашние запасы, и он уже чувствовал себя как сатанеющий волк в загоне, которому во что бы то ни стало надо прорваться за флажки. Впрочем, до волка, конечно, этому щенку далеко, а вот насчет все усиливающейся зависимости и, возможно, даже исподволь накатывающей ломки, которую он, видимо, боясь отца, все еще пытается скрыть от окружающих, вот тут вполне вероятно, хотя и не факт.

Привыкший в свою армейскую бытность к многочасовым засадам, Голованов покосился на часы — до конца уроков оставалось не более получаса, — прикрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. И тут же, будто проклятая память давно поджидала этого момента, перед глазами застрекотали почти киношные кадры недельной давности, когда смерть прихватила своими лапками могутное сердце Агеева, и хирурги сделали все возможное и невозможное, чтобы вытащить Агеева уже с того света.

Агеев на тот момент вышел на особого опасного преступника, убийцу, который из-за своей ненависти к русским убил ни в чем неповинного парня, бывшего морского пехотинца, и теперь оставалось только взять его, но взять на очередной мокрухе, то есть в момент истины, и вот тогда-то Агеев и подставил самого себя.

…К одиннадцати вечера народу в ресторане набилось более чем предостаточно, а три столика даже были вынесены на эстрадную площадку, на которой незадолго до этого крутили «танец живота» аппетитные девахи, явно немосковского розлива. То ли Украина, то ли Молдавия, но скорее всего — Закарпатье. Агеев довольно легко вписался в компанию своих «коллег по работе», которые должны были устроить в этом ресторане проплаченное «шоу для богатых», с кровью и выбитыми челюстями, и Голованов мог слышать и видеть все, что происходило за соседним столиком, заставленным бутылками пива. И даже не смог удержаться от смеха, когда «папашку», то есть Филю Агеева, пригласила потанцевать одна из девчушек, которая по сценарию должна была изображать «массовку».

Агеев, как истинный джентльмен, отказался, сославшись на плоскостопие, из-за чего тут же подвергся беззлобным подначкам со стороны более молодых и задиристых «коллег».

«Чего так? — удивился один из них. — Неужто правда плоскостопие? А как же тогда спецназ, Афган, Чечня и прочая хренота?»

«Так это ж я так, к слову, — переходя на южнороссийский говор, хмыкнул Агеев. — Я ж, хлопцы, до танцев не мастак. Я ж по другому делу мастер. Вот танцульки закончатся, старушку какую-нибудь прихвачу, вот тогда-то мы себя и покажем. Когда любовь начнется».

Заржали довольные своим «папашкой» девчонки, а одна из них даже спросила заинтересованно, играя при этом хитренькими глазками:

«А с двумя слабо?»

«Влет! — успокоил ее Агеев. — Даже беру встречный план, как при советской власти. С тремя и на всю ночь».

«И что, все будут довольны?» — Девчушка даже рот приоткрыла от удивления.

«Был бы я доволен», — буркнул Агеев, и Голованов увидел, что он посматривает в сторону развеселой компании из здоровенных мордатых парней и не менее статных девок, которые сидели за двумя столиками на расстоянии вытянутой руки от эстрадной площадки.

«Не верю! — засомневалась девчушка. — Пусть докажет».

Однако ее тут же одернул напарник Агеева, который мгновенно засек направленный взгляд Агеева и теперь, видимо, оценивал силы противника.

С этого момента все пошло как при замедленной съемке, и Голованов даже помнил развеселую компанию за столиками на эстраде, которой дирижировал наполовину лысый пятидесятилетний бобер, уже проплативший «драку в ресторане». Эта компания уже хотела не только вина и жратвы, но и зрелищ.

Голованов хорошо помнил, как «благословил» Агеева его напарник: «Ну что, Агеич, с Богом?», и Филя, демонстративно медленно наполнив водкой рюмку, также демонстративно медленно выцедил ее досуха и, покосившись на столик, за которым сидел он, Голованов, вразвалку, то и дело вытирая ладонью уголки губ, направился к столику у эстрады. Остановился, негромко рыгнул, учтиво прикрывая при этом свой рот, и довольно галантно произнес, протягивая руку к молодой, спортивного вида девахе:

«Вы позволите, мадам?»

За столиком мгновенно наступила кладбищенская тишина, потом вдруг кто-то громко хихикнул, а сидевший рядом с девушкой бугай-трехлеток пробасил:

«Она не пляшет».

Однако настырный Агеев даже внимания на него не обратил.

«И все-таки, мадам? В накладе не останетесь».

«Тебе же сказали… — приподнялся со стула бугай-трехлеток. — Ступай!»

А его сосед, на шее которого не сходился, видимо, ни один ворот даже самой распашной рубашки, добавил, давясь полуидиотским смехом:

«Квазимода, мать твою!..»

Это уже было настоящим оскорблением, тем более, насколько понял Голованов, ни о чем подобным, кажется, участники кровавого шоу не договаривались, и было видно, как сначала побелело, затем побагровело лицо Агеева, и… и его понесло на рифы.

Из-под задницы бычка-трехлетка вылетел стул, и тот с грохотом упал на пол, задев при этом своим огромным копытом ножку стола. Завизжали женщины, со звоном и грохотом на пол полетели тарелки с закуской и бутылки. Голованов успел заметить, что Агеев успел врубить вполсилы еще какому-то бычку, и в этот же момент из-за столика подхватились его «коллеги»…

Голованов покосился на пятидесятилетнего бобра-дирижера и не смог не обратить внимания на то, что и он сам, и вся его компания явно довольны заварившейся перед ними дракой. Но крайней мере, визг бабий стоял такой, что хоть уши затыкай. Сева еще подумал, что подобные шоу — вполне хлебное дело. И не податься ли ему самому в этот бизнес? С десяток подобных заказных драк — и можно будет обновить свой автопарк. Как вдруг…

Все последующее смешалось в его глазах кроваво-черными красками, и он мог воспроизвести происшедшее уже только со слов Агеева, когда тот после операционной пришел в себя.

…Страшной силы удар опустился на затылок Агеева, у него помутилось в глазах, он хотел было глотнуть побольше воздуха, и не смог.

И в этот же момент что-то острое и жаркое прошило его бок. Еще не успев сообразить толком, что же это такое, он вдруг почувствовал, как под брючный ремень сползает теплая, очень теплая струйка, и только в этот момент четко осознал, ЧТО же это такое. И понял, что это, кажется, конец.

Схватившись рукой за окровавленный бок, он круто развернулся и вдруг увидел перед собой светящиеся радостью и в то же время наполненные ненавистью глаза человека, которого он менее всего ожидал встретить в этом ресторане.

Чувствуя, как уплывает его сознание, он увидел, как сквозь плотную толпу зевак к нему пробивается Голованов, и уже из последних сил ударил своего врага в лицо. Головой. Со всей силой, которая еще оставалась в нем…

А потом… потом пришел ответ на запрос, направленный на имя Турецкого, и в «Глории» наконец-то смогли по-настоящему оценить, КОГО смог зацепить на крючок Агеев.

«…Декушев Али Ибрагимович. Активный участник бандформирований, действовавших на территории Чечни, Ингушетии и Дагестана. Отличался крайней жестокостью по отношению к захваченным пленным. В федеральном розыске с 2001 года.

Крайне опасен. При задержании может оказать самое активное сопротивление. Владеет почти всеми видами отечественного и зарубежного стрелкового оружия. Специализация — диверсант. Проходил спецподготовку на базах в Арабских Эмиратах, после чего был переброшен в отряд Хаттаба».

Спецхарактеристика: «Патологическая ненависть к “неверным” и одновременно с этим более чем скептическое отношение к мировому исламу».

Вспоминая тот момент, когда на его глазах и под его прикрытием едва не «упустили» Агеева, причем не в горах Афганистана, а в довольно дорогом московском ресторане, чего Голованов до сих пор не мог себе простить, Сева негромко выругался, обозвав себя «нехоженным идиотом», и постарался перевести свои мысли на что-нибудь другое, более спокойное и не столь щекочущее нервы. Однако ничего хорошего в голову не приходило, и он почти заставил себя переключиться на дело «о чести человека и квартире», на которое подписался всего лишь три дня назад, поддавшись уговорам своего бывшего командира, генерала Варламова, с которым они с Агеевым прошли весь Афган. Точнее говоря, Варламов просил не за себя лично, а за своего друга, генерала Самсонова, который из-за какой-то квартирной хренотени может лишиться всего, что он имеет на сегодняшний день, но главное — чести и достоинства «порядочного человека и боевого генерала», каковым этот самый Самсонов и был до последнего момента.

Убита хозяйка и владелица престижной квартиры в «генеральском доме» на Кутузовском проспекте, причем убита при довольно странных и непонятных обстоятельствах, и все подозрения падают на несчастного Самсонова как на человека, который явно претендовал на эту квартиру. Ее владелица — тоже Самсонова… Людмила Степановна хоть и смотрелась довольно привлекательной и бодрой старушкой, однако на самом деле ей уже давно перевалило за восемьдесят, она уже забыла, когда похоронила своего мужа-художника. Детей у нее не было.

Следователь, который вел уголовное дело, уже расставил все точки над i, и ему теперь только и оставалось, что предъявить официальное обвинение в убийстве Самсоновой бывшему генералу, который пока что находился на свободе, дав подписку о невыезде. И теперь вся надежда, как умолял Голованова его бывший командир… Короче говоря, Головнов пообещал Самсонову и Варламову подключить к расследованию этого дела «Глорию», и уже сам намылился напрямую переговорить с Самсоновым, однако Турецкий упросил его «присмотреть попутно за мальцом, поводив его денек-другой по Москве», и теперь вот, вместо того чтобы заниматься делом, приходилось околачиваться в «топтунах».

Кстати, квартира убитой вдовы художника находилась неподалеку от школы, в которой учился Игнат, и он уже сам для себя решил, что если не случится ничего экстремального, то можно будет сегодня же навестить Самсонова, чтобы напрямую переговорить с ним. Без посредников и защитников его «чести и достоинства». Впрочем, если верить тому, что рассказал Варламов, — а Голованов не мог не верить своему генералу. — Самсонову грозила не только «потеря чести и достоинства», но и лет десять колонии строгого режима за предумышленное убийство хозяйки этой квартиры. Перед тем как ударить старушку по голове, ее связали и даже заклеили рот широченным скотчем.

Думая о том, что предстоящий разговор с генералом будет, судя по всему, не очень-то приятным — Самсонов, в силу своего генеральского апломба и гонора, постарается держать «масть», а ему, Голованову, нужны будут только факты, причем без соответствующих интерпретаций генерала и ненужных прикрас, и уже одно это проведет между ними тяжелый психологический барьер, — Голованов упустил момент, когда распахнулись двери и на школьное крыльцо выкатились не менее дюжины здоровенных лбов, глядя на которых нипочем не скажешь, что это «всего лишь дети», школьники, у которых еще «не устоялась психика» и их ни в коем случае нельзя травмировать.

За первой дюжиной из здания школы вывалило еще большее количество народа, в этом скопище голов уже трудно было найти Игната, и Голованов переключил свое внимание на блестящую игрушку-мотороллер, который все еще дожидался своего хозяина. И дождался.

Игнат почти вбежал на парковочную стоянку, сунул в багажник сумку с учебниками, врубил скорость и почти с места, едва не поставив мотороллер «на дыбки», рванул в сторону гудящего Кутузовского проспекта. В каждом его движении чувствовалась избыточная нервозность, к тому же он был один, что было бы странным, если бы он поехал в сторону дома, но вполне оправданным, если он собрался навестить своего пушера1, чтобы пополнить, видимо, закончившийся запас наркоты. В эти минуты его поведение было явно неадекватным, и Голованов не смог не выругаться, выводя свою машину из укрытия:

— Щенок! Щенок сопливый!

Игнат, между тем, едва не на полной скорости и почти не обращая внимания на шарахавшихся от него прохожих, проскочил проулок, ведущий к Кутузовскому проспекту, и, нарушая все правила уличного движения, что тоже говорило о его внутреннем состоянии, рванул в противоположную от дома сторону. И это также подтверждало догадку Голованова, что парень остался без привычной, видимо, дозы и ему срочно нужен «косячок».

Лавируя, словно пьяный «слаломист», между машинами, которых в этот час не очень-то и много было на Кутузовском проспекте, Голованов пустился было за мелькающим впереди него мотороллером, однако на первом же светофоре поимел полное фиаско. Игнат обошел застывшие перед красным светом машины, и не успел зажечься зеленый, как он рванулся с места и уже через тридцать секунд полностью растворился в пространстве проспекта. То ли свернул куда-то в сторону, во дворы, то ли успел проскочить на зеленый свет следующий светофор и теперь, словно зомбированный маньяк, шел к намеченной цели.

Преследовать его уже не имело смысла, и Голованов невольно пожалел, что рядом с ним не было Агеева. Можно было бы загодя просчитать тот финт, который выкинул этот сопляк, и также загодя поставить машину Филиппа на перехвате, чтобы уже более-менее спокойно довести Игната до конца. Однако Агеев лежал в реанимационной палате в Институте Склифасовского, и Сева, негромко выругавшись, достал из «бардачка» мобильник, вытащил из «памяти» телефон Турецкого.

— Саша? Полный облом. Ушел паршивец! Сделал меня как маленького.

Судя по реакции Турецкого, тот даже не удивился этому сообщению и только попросил рассказать вкратце, что произошло и точно ли определил он, Голованов, состояние Игната.

— Ты понимаешь, — малость обиделся Голованов, — я этих наркоманов в том же Афгане и Чечне навиделся столько, что даже без разглядывания зрачков могу определить, кто в каком состоянии находится. А насчет всего остального…

И он, довольно сжато и в то же время не забывая особо важных деталей, рассказал о том, как и в чем ни бывало проявился в этот день его подопечный. И замолчал, ожидая вердикта Турецкого.

— Выходит, он садится на мотороллер, когда ему надо в срочном порядке смотаться за очередной партией наркоты? — подытожил рассказ Голованова Турецкий.

— Получается, что так. По крайней мере, ни вчера, ни позавчера он даже не вспоминал о своей игрушке. — Сева замолчал и после паузы добавил: — Если я не ошибаюсь, в этом есть определенная логика.

— Озвучь.

— Парень далеко неглуп, и после твоего с ним разговора в парке он вполне естественно мог допустить, что «важняк Турецкий» установит за ним негласное наблюдение, и вот, чтобы уйти от этого хвоста, он довольно успешно использовал свой мотоцикл. Тем более, что ездит он на нем просто великолепно.

— Логично, — согласился с ним Турецкий. — Логично и умно. Однако на каждую хитрую задницу есть болт с винтом. И этот же мотороллер поможет взять его прямо на покупке. И его, и того поставщика, который снабжает его наркотой.

— А если он решит в следующий раз двинуться к своему благодетелю на такси? — предположил осторожный Голованов.

— Исключено! Если у него выгорел этот финт сегодня, то он использует его и второй раз. Так что, Сева, придется еще побдеть малость. Как говорится, не в службу, а в дружбу… Да, и еще вот что! — спохватился Турецкий. — Попробуй отследить этого говнюка, когда он будет возвращаться домой. Хотелось бы лишний раз убедиться, что он действительно отоваривался у своего пушера, а не мотался к Насте выпрашивать у нее прощения.

— Что, надеешься на подобный вариант? — усмехнулся Голованов.

— Хотелось бы надеяться.

Голованов явно ошибался, предположив, что торговец наркотой, на котором был завязан Игнат Шумилов, содержит дома небольшой отстойник, то есть притон, где можно не только уколоться или заглотнуть парочку «колес», но и покайфовать часок-другой в обществе таких же наркоманов. Пожалуй, и часа не прошло, как во внутреннем дворе дома, где жили Шумиловы, раздался приглушенный стрекот мотороллера, и к подъезду подкатил Игнат. С того места, где припарковался Голованов, можно было разглядеть даже лицо парня, не говоря уж обо всем остальном, и Всеволод Михайлович удивился перемене, происшедшей с Игнатом. Он уже не дергался, как подвешенная на веревочке кукла, а довольно спокойно и едва ли не вальяжно слез с седла, вкатил мотороллер в дворницкую подсобку и, перекинув через плечо сумку с учебниками, также спокойно и деловито направился в подъезд.

Это был совершенно не тот Игнат, каким его увидел Голованов после уроков. Парень был явно доволен собой и чувствовал себя едва ли не хозяином жизни.

— Вкололся с-с-сучонок! — уже злясь на самого себя, пробормотал Голованов, осознавая, что не в силах поправить случившееся.

И еще он подумал о том, что этот толковый, но слишком самонадеянный мальчишка кончит плохо. Плохо, даже несмотря на то, что ас сыска Александр Борисович Турецкий был его крестным отцом. Подобная беда не очень-то разборчива в званиях и регалиях и отлавливает жертву по своему выбору. Короче говоря, надо было в срочном порядке вытаскивать парня из этого болота, а не сопли жевать, думая о том, что слишком радикальные меры будут неприятны его отцу.

Проводив взглядом Игната, Голованов тяжело вздохнул и потянулся к мобильнику. Турецкий отозвался тут же, словно ждал этого звонка.

— Ну? — требовательно произнес он.

— Гну! — огрызнулся Голованов. — Как я и думал! Судя по всему, наш мальчишечка уже отоварился наркотой, а заодно и дозу принял, не отходя от кассы.

— Ты в этом уверен?

— Послушай, Александр Борисович! — вскипел Голованов. — Я же не сомневаюсь в твоей компетентности как следователя, так уж будь добр…

— Ладно, не кипятись, — буркнул в трубку Турецкий. — Просто до конца поверить в то, что мой крестник, сын Димы Шумилова, подсел на эту дрянь… В общем, сам понимаешь, страшно все это и не очень-то хочется верить в подобное.

— И все-таки поверь! Поверь и сделай выводы.

— Ты о чем?

— Да все о том же! Хотя этот самый Игнат и твой крестник, но должен заметить тебе, что парень он говнистый и, пожалуй, слишком самонадеянный, а резину тянуть с этим делом нельзя. Упустить можешь, и тогда…

— И что? — перебил Голованова Турецкий, которому, видимо, не очень-то приятно было слушать подобное.

— Надо срочно звонить в управление по наркоконтролю, тем более, что с их генералом у тебя вполне человеческие отношения, и пускай уже ребятишки Васильева занимаются этим гнездом. Я имею в виду того пушера, у которого отоваривается Игнат.

— Я понял, что ты имеешь в виду, — огрызнулся Турецкий, — но это исключено. По крайней мере, сейчас.

— Но почему?! Ты же сам видишь, парень гибнет на глазах!

— Я тебе уже говорил, — каким-то очень уставшим голосом отозвался Турецкий. — Дима, я имею в виду Шумилова, и без того находится сейчас в стрессовом, если даже не в предынфарктном состоянии, и узнай он, что его сын — наркоман?.. А это непременно высветится, когда в дело ввяжутся опера Васильева…

— Ну и что ты предлагаешь?

— Я говорил, постараться самостоятельно выйти на этого пушера, сдать его со всеми потрохами Васильеву, и когда Игнат останется без подпитки, заставить его покаяться отцу, хотя бы в малых грехах, и лечь в какую-нибудь приличную клинику.

Турецкий замолчал и не очень-то уверенно добавил:

— Думаю, при таком раскладе все мы обойдемся малой кровью. По крайней мере, Шумиловы.

— Отец и сын? — не удержался, чтобы не съязвить, Голованов.

— Да! — упрямо подтвердил Турецкий. — Отец и сын.

— Да ты хоть понимаешь, что все эти сопливые прожекты не имеют ничего общего с реальностью?

— И все-таки будем работать по этой схеме!

В голосе Турецкого уже звучали привычные металлические нотки, однако он тут же немного сбавил тон:

— Кстати, какие у тебя планы на вечер? А то бы приехал, у меня прекрасный коньяк скисает.

— Не обещаю, — хмуро отозвался Голованов. — Мне еще надо бы с Самсоновым встретиться. Влип мужик как кур в ощип.

Не очень-то рассчитывая на хлебосольство опального отставника, который, видимо, уже сушил сухари, готовясь к длительной отсидке, Голованов перекусил в небольшой забегаловке на Кутузовском проспекте, цены в которой могли сравняться с ценами первоклассного парижского ресторана, и еще не было шести вечера, как он входил в шикарный подъезд вполне престижного дома, где в квартире убитой вдовы художника проживал с семьей генерал Самсонов.

Открыл ему невысокий, плотного телосложения мужчина лет шестидесяти, который, видимо, уже не только сухари сушил, но и примерял на себя камерную одежонку. Его живот и ляжки обтягивали вздувшиеся на коленках «треники», в которых мог бы позволить себе ходить только вконец пропившийся безработный бедолага. На «треники» спускался подол застиранной «ковбойки», цвет которой напоминал о давно забытых временах советского дефицита. Судя по всему, генерал в свое время даже дома не вылезал из казенных штанов с лампасами, да и сейчас, уже будучи в отставке, решил не тратиться на такие мелочи, как штатский прикид.

Голованов знавал подобных генералов и полковников и отношение к ним было соответствующим. Как говорится, чем богаче — тем жаднее. Когда бывало, приходилось сбрасываться на спирт или на водку, они всегда находили вескую причину не вложить ни рубля, но когда начиналась пьянка, то глотали в три горла. На халяву с дармовщинкой, естественно.

Открыв входную дверь и стоя на пороге, Самсонов критическим взглядом, словно перед строем солдат на плацу, осмотрел гостя и как бы нехотя пригласил его в полутемную прихожую, где, как в старой московской коммуналке, едва светилась под потолком лампочка сороковатка.

— От Варламова? — спросил он, видимо не понимая, как это сорокапятилетний, вполне интеллигентный на вид, седеющий мужик может заниматься сыскным делом.

— Точно так, от Сергея Николаевича, — подтвердил Голованов, думая о том, что, видимо, правильно сделал, перекусив салатом с кофе в забегаловке.

— А вас, простите, как?

Этот козел в трениках, по отношению к которому у Голованова накатывала непроизвольная антипатия, прекрасно знал, как звать-величать гостя, однако хотел удостовериться в этом еще раз.

— Всеволод Михайлович.

Он думал, что после этого Самсонов пригласит его, наконец-то, в комнату, однако тот не спешил.

— Он кажется говорил, что вы где-то служили? Вроде бы даже вместе?

Это уже начинало надоедать, и сейчас бы расхохотаться в лицо этому сапогу, который, судя по всему, своих подчиненных мытарил так, что из задницы парок шел, однако Голованов смог сдержаться. Все-таки обещал Варламову разобраться в этом деле.

— Да, служили, — кивком головы подтвердил Голованов. — В горячих точках.

— Афганистан?

— Не только. Однако, что это мы обо мне да обо мне, может, перейдем к делу?

Подобный тон гостя Самсонову явно не понравился, и он не нашел ничего лучшего, как протянуть Голованову еще довольно крепкую ладонь и довольно сухо представиться:

— Генерал Самсонов!

Он так и сказал — «генерал Самсонов!», после чего кивнул в сторону открытой двери кухни, приглашая гостя «на разговор». Здесь, видимо, оставалось все таким, как было при жизни старой хозяйки этой квартиры, и Голованов не мог не оценить ее вкуса. Явно не дешевый польский кухонный гарнитур «под дерево», купленный лет десять назад, встроенная в гарнитур шикарная мойка, вместо привычного «уголка» — массивные мягкие стулья, в углу подвешенный на кронштейне телевизор «Сони», тяжелые, плотные шторы до пола, а по стенам — писанные маслом картины: осенний пейзаж и натюрморты.

М-да, имея подобную кухню, не захочешь запираться в собственном кабинете.

— Вы что, уже переселились в эту квартиру? — невольно вырвалось у Голованова.

— Да! — резко ответил Самсонов. — А что, собственно, вас смущает?

— Да, в общем-то, ничто не смущает, — пожал плечами Голованов. — Просто надо бы уточнить кое-какие детали, прежде чем взяться за ваше дело.

— А чего тут уточнять? — вскинулся Самсонов. — Просто… просто вышла какая-то накладка и чепуха. Незадолго до того, как я и моя семья должны были перебраться на эту жилплощадь, ее бывшую хозяйку убили. И следователь, видимо прикупленный кем-то, всех собак теперь вешает на меня.

«Ни хрена себе!», передернуло Голованова. Убита старая женщина, лет сорок прожившая в квартире, которую занял этот надутый индюк, а теперь оказывается все это «накладка» и «чепуха».

— А как, собственно, вы оказались в этой квартире? — счел нужным поинтересоваться Голованов. — Если я не ошибаюсь, вы служили где-то под Читой? По крайней мере так Сергей Николаевич рассказывал. Она что, оставила вам эту квартиру по завещанию? Или, может, оформила как дарственную?

— Зачем же по завещанию? — возмутился Самсонов. — Мы здесь прописались еще при ее жизни.

— «Мы» — это вы и ваша семья?

— Совершенно точно!

— А кем вы ей доводитесь, я имею в виду убитую? Близким родственником?

Самсонов замялся.

— Ну-у, не родственником, конечно, но…

— Понятно, — вздохнул Голованов, хотя ему совершенно ничего не было понятно.

Самсонов продолжал держать свой генеральский имидж, граничащий с генеральской неприкосновенностью, и не в силах был пересилить свое собственное «Я», чтобы до конца раскрыться какому-то сыщику частного детективного бюро, бывшему армейскому спецназовцу и всего лишь майору. А Голованов между тем продолжал:

— Должен сказать вам, Яков Борисович, что человек я занятой, по уши загруженный работой, и согласился вам помочь, точнее, разобраться в вашем деле, только из-за того, что слишком уважаю своего командира, я имею в виду генерала Варламова. Так что, давайте договоримся сразу: или вы начинаете работать со мной и выкладываете все, как на исповеди, или же я сейчас разворачиваюсь и ухожу.

Он еще хотел было добавить, что «я не следователь прокуратуры, и мне мало приятного с вами сопли жевать», но сдержался, вспомнив, как умолял его Варламов «помочь хорошему человеку и генералу».

Явно не ожидавший столь крутого поворота со стороны частного сыщика, Самсонов вдруг как-то сразу обмяк, будто из его нутра спустили весь генеральский пар, и глазами побитой собаки посмотрел на Голованова.

— Да, конечно. Мне Варламов говорил. — И тут же, но уже с просящими нотками в голосе: — Вы… вы обещаете, что поможете мне? Я… действительно ее не убивал!

Голованов даже не сомневался в этом. Этот армейский сапог по определению не мог замочить женщину, тем более старушку и тем более столь жестоко. Связать ее руки какой-то бечевой, заклеить рот широченной лентой, а потом ударить чем-то тяжелым по голове.

Но все это было сплошная лирика, которую к делу не подошьешь. И все-таки непонятной оставалась позиция следователя прокуратуры, который настаивал на виновности Самсонова и развернул уголовное дело так, что того действительно суд присяжных мог посчитать убийцей. По крайней мере, именно такое впечатление складывалось после рассказа Варламова.

Самсонов все-таки угостил Голованова чаем с бутербродами из соевой колбасы, что, видимо, было знаком великой признательности, и уже стоя на пороге, Голованов спросил, спохватившись:

— Вы не знаете, кто из оперов МУРа работал по факту убийства Самсоновой?

Самсонов наморщил лоб, с силой потер виски.

— Кажется, старший оперуполномоченный Маурин… Да, точно! Маурин! Если не ошибаюсь, Константин Павлович.

Генерал не ошибался. Капитана Маурина действительно звали Костей, и Голованов выпил с ним не одну бутылку водки, когда «Глории» требовалась помощь «убойного отдела» МУРа.

— А что, это может как-то помочь? — с надеждой в голосе произнес Самсонов.

— Пока что не знаю, — признался Голованов. — Но, как когда-то говаривал мой командир, нет такой крепости в Афганистане, которую не взял бы армейский спецназ.

Глава 5

Даже несмотря на то, что он сам слышал, как Кокин угрожал Савину, причем сразу же после того как был похищен иммуностимулятор, — а было это всего лишь за несколько дней до убийства Савина — более всего Плетнева тревожило внезапное исчезновение вице-президента компании Глеба Шумилова. Исчез, как в воду канул. А подобных совпадений в криминальном мире не случается. Тем более, что Модест продолжал настаивать на том, что видел Шумилова, когда тот в ночь убийства заходил в лабораторию Савина. Правда, не исключался и тот вариант, что сам Модест замочил Савина, а чтобы пустить следствие по ложному следу, пытается перевести стрелки на своего бывшего начальника, который, возможно, с камнем на шее уже кормит раков в каком-нибудь водоеме, но в подобную версию мало верилось, и Плетнев оставил ее на самый крайний случай.

Шумилов… Глеб Шумилов. Совершенно темная и в то же время совершенно безликая лошадка на фоне шумиловской команды ученых, которые уже готовы были запустить в промышленное производство разработку мирового уровня.

Темная, безликая лошадка…

А может, и не так уж безлик он был, этот самый Глеб Шумилов, как хотел казаться? По отзывам тех же сотрудников Шумиловской компании, двоюродный братец Дмитрия Шумилова отличался по жизни непомерной жадностью, совершенно невыносимым самомнением, но главное — почти патологической завистью к своему двоюродному брату, что, естественно, он тщательно скрывал как от брата, так и от его ближайших помощников. Однако как бы он это ни прятал в своей душе, но его зависть к успехам Шумилова-старшего нет-нет, да и прорывалась порой наружу.

Впрочем, к этому надо было относиться предельно осторожно. Это могли быть в одинаковой степени и правда, и откровенный поклеп, дезинформация с попыткой навести тень на плетень. В людском сообществе принято бить того, кто слабее, даже лежачего, а таким лежачим на данный момент был именно Глеб Шумилов.

Размышляя подобным образом, сопоставляя все «за» и «против» и уже окончательно придя к выводу, что без выхода на Глеба Шумилова, живого или мертвого, расследование по факту убийства Савина не сдвинется с места, как впрочем и кража «Клюквы», Плетнев позвонил Турецкому, спросил, как он относится к тому, чтобы «пощупать берлогу» Глеба. И не встанет ли из-за этого на дыбки хозяин компании? Все-таки в этом случае уже в открытую подозревался его двоюродный брат, а это… честь семьи и довольно серьезный прокол в том имидже компании, который с таким трудом завоевал Дмитрий Шумилов.

— Думаешь, это что-нибудь даст? — спросил Турецкий, выслушав сомнения Плетнева относительно вице-президента компании.

— Точно, конечно, не могу сказать, но, если мне не изменяет интуиция, в деле с кражей «Клюквы» не обошлось без нашего вице-президента. Который, кстати, на ту пору был начальником службы собственной безопасности компании, и именно он обязан был позаботиться о сохранности иммуностимулятора.

— Но ведь, сам понимаешь, — попытался было оппонировать Плетневу Турецкий, — Глеб такой же начальник службы безопасности, как я раввин в синагоге.

— А кто его толкал на эту должность?

— Ну-у, думаю, что это все-таки решение самого Шумилова, Дмитрия.

— Я тоже так поначалу думал, — хмыкнул Плетнев. — До тех пор, пока не поговорил с Модестом, охранником. И оказалось, что его бывший начальник сам выпросил у братца эту должность, чего он, кстати говоря, никогда не скрывал. Говорил, что всегда мечтал обеспечивать безопасность какой-нибудь крупной коммерческой фирмы, потому что именно в этом видит надежность и действенность всей работы.

— И обеспечил… — угрюмо произнес Турецкий, заведенный рассказом Плетнева. — Так от меня-то ты чего хочешь?

— Содействия!

— Не понял!

— Саша! Александр Борисович… — не выдержал Плетнев. — Вы же все прекрасно понимаете! И думаю, догадываетесь о той реакции Шумилова, когда я заикнусь о том, что хотел бы поковыряться в берлоге его братца. Честь фамилии и прочее. Он же до сих пор не верит, что исчезновение Глеба и убийство Савина как-то связаны между собой.

— И ты предлагаешь мне взять этот удар на себя?

— Ну-у, я не думаю, что Шумилов будет слишком возникать, если об этом скажете вы. Все-таки близкий друг семьи, крестный отец Игната и… Короче, несмотря на все его интеллигентское чистоплюйство, он послушается вас и пойдет навстречу.

— Ну что ж, — после непродолжительного молчания пробурчал Турецкий, — возможно, ты и прав. Жди звонка.

Позвонил он минут через десять.

— Иди! Он ждет тебя.

Плетнев уж было хотел поблагодарить Турецкого за оказанную помощь, но вместо этого спросил:

— Не возникал, надеюсь?

— Спросил, зачем это тебе надо.

— И что?

— Сказал, что сам ему все объяснишь.

«И на том спасибо», — пробурчал Плетнев.

Шумилов ждал Плетнева, и едва он вошел в кабинет, произнес, не скрывая своего раздражения:

— Мне только что звонил Александр Борисович, но я… я не понимаю, зачем вам это нужно. И что, собственно говоря, может дать осмотр квартиры?

Плетнев хотел уж было сказать, что не ему это нужно, а нужно это в первую очередь хозяину этого кабинета, однако заставил себя сдержаться и как можно спокойнее пояснил:

— Все-таки пропал человек, ваш брат и далеко не последнее лицо на фирме. Возможно, что его даже похитили, чтобы уже через него надавить на вас. И в этом случае…

— Вы имеете в виду иммуностимулятор? — перебил Плетнева Шумилов.

— Да.

— Но ведь его же украли!

— А если с кражей что-то не склеилось?

— Я не понимаю вас.

— Все очень просто. В силу каких-то обстоятельств вашу «Клюкву» не смогли вынести из лабораторного корпуса и она дожидается своего часа в потаенном местечке.

По той скептической мине, которая застыла на лице Шумилова, было видно, что он не очень-то поверил в сказанное Плетневым, однако не удержался, спросил:

— Но причем здесь квартира Глеба?

— О-о! Она многое что может рассказать. По крайней мере, мы уже точно определимся относительно вашего брата. Сам уехал из города или его все-таки увезли силком.

— Хорошо, — после короткого раздумья согласился с Плетневым Шумилов, нажимая кнопку вызова секретарши. — Сейчас подойдет Оксана, уборщица из лабораторного корпуса, она и покажет вам квартиру Глеба.

— А она что?..

— Нет, не любовница, — хмыкнул Шумилов. — Просто весьма ответственная девица, и Глеб попросил ее убирать в его квартире. У нее же и ключ от квартиры Глеба.

«Вот те, Манька, и Дунькин день», — предавался логическим выкладкам Плетнев, поджидая Оксану в приемной Шумилова. Эта полногрудая, довольно смазливая на личико девица южнорусских кровей, о которых еще Сергей Есенин говаривал когда-то: мне, мол, вон ту сисястую, она глупей, — убирала в лабораторном корпусе в ту ночь, когда из спецхранилища был украден иммуностимулятор, она же первой обнаружила и распростертого на полу Савина. Она же, «чтобы было почище в их лаборатории», стерла мокрой тряпкой все отпечатки пальцев, которые мог оставить на той же коньячной бутылке, что стояла на рабочем столе Савина, убийца.

И она же, оказывается, убирала и в квартире вице-президента компании Глеба Шумилова.

Кстати говоря, вспомнил Плетнев, она еще так и не была по-настоящему допрошена по убийству Савина. Так, легкая, как шлепок по заднице, беседа под протокол.

Дом, в котором год назад Глеб Шумилов купил квартиру, находился в десяти минутах езды от бывшего научно-исследовательского института, площади которого теперь арендовала фармацевтическая компания Шумилова, так что много времени на «душевные разговоры» не оставалось, и единственное, о чем не мог не спросить Плетнев, убирала ли Оксана в квартире Шумилова после того, как он «уехал в командировку». Для всех непосвященных сотрудников компании, чтобы не было лишних разговоров, Глеб Вячеславович находился в зарубежной командировке, и Оксана, если, конечно, в эти дни она не встречалась с исчезнувшим Шумиловым, должна была знать об этом.

— Зачем же я буду убираться, если их нету дома? — как о чем-то само собой разумеющимся, с напевной ленцой в голосе ответила Оксана. И тут же пояснила: — Я всегда им по телефону звоню, когда еду убираться.

«По телефону звоню… им… их нету дома…» — насторожился Плетнев, покосившись на сидевшую справа от него тридцатилетнюю аппетитную девицу, которая своими формами могла бы украсить самые известные полотна того же Рембрандта.

— А он что, я имею в виду Глеба Вячеславовича, не один живет? — спросил Плетнев.

— Зачем же, не один? Один.

«А чего ж ты тогда величаешь его, как величали когда-то царя-батюшку нашего Николая Второго?» — хотел было возмутиться Плетнев, однако промолчал и уже до самого дома не проронил ни слова. А когда парковался на свободном пятачке перед подъездом, подумал невольно: «Вот бы жену такую иметь! Пришел домой пьяным, а она тебе башмаки стаскивает, да еще приговаривает ласково: “Не изволите ли, супруг наш милостивый, чайку с медком откушать, перед тем как ко сну отойти?” А утром, когда человеку даже жить не охота, граненый стакан на подносе несет. И опять-таки приговаривает ласково: “Опохмелитесь, родимый мой. Вам еще на работку идти”».

М-да, подобное не могло присниться даже в самом сладком сне, и вдовец Плетнев уже совершенно другими глазами посмотрел на Оксану.

Квартира Глеба Шумилова представляла собой классический образец вполне обеспеченного, но давным-давно разведенного мужика, которого, видимо, настолько напугал первый опыт супружеской жизни, что он сам для себя решил никогда более не приводить в свое холостяцкое лежбище постоянную хозяйку. Так, побаловались малость вместе и разбежались, как в море корабли. Супружеская жизнь требовала каких-то определенных обязательств с обеих сторон, а именно этому и противилась вся его натура. Его вполне устраивала приходяще-уходящая уборщица, которая пару раз в неделю, по утрам, прибирала в его квартире, а иной раз готовила ему и хавчик, не требуя за это дополнительного вознаграждения.

Поставив хозяйственную сумку на журнальный столик в прихожей, Оксана, словно именно она была хозяйкой этой квартиры, подала Плетневу какие-то засаленные тапочки, возможно даже хозяйские, и, когда он заглянул сначала в спальню, большую половину которой занимал низкопоставленный аэродром для секса, а затем прошел в большую комнату, которая, судя по обстановке, являлась рабочим кабинетом Шумилова, спросила ненавязчиво:

— Может, помочь чем? Если, конечно, ищите чего. Я знаю, что где лежит.

— Да нет уж, я сам как-нибудь, — отозвался Плетнев, перебирая и мельком просматривая лежавшие на столе бумаги.

— А чего ищите-то? — не отставала Оксана.

— Документ один, по охранной системе службы безопасности. Шеф затребовал, причем в срочном порядке.

— Тогда, конечно, — согласилась Оксана. — Документ, он внимания требует. А то если чего, я помогу.

Она обращала на себя внимание необыкновенной, какой-то очень уж человеческой доброжелательностью, действительным желанием помочь, и это заставляло обращать на нее внимание.

Плетнев вдруг подумал, что именно таким вот, доброжелательно настроенным, непритязательным и, видимо, очень добрым по жизни бабам в этой самой жизни и не везет более всего. То ли их душевная самоотдача вконец портит их мужей, то ли они изначально притягивают к себе таких моральных уродов, каким еще при получении паспорта надо ставить на первой же страничке особую отметку о запрете на женитьбу.

Однако все это была лирика, и Плетнев, еще немного порывшись в бумагах и обратив внимание на то, что здесь не было ни одной записной книжки или телефонного справочника, перешел в ванную комнату.

— Ну что, нашли документ? — поинтересовалась Оксана, включая пылесос в розетку.

Плетнев на это только руками развел.

— К великому сожалению, нет. Придется, видимо, в его рабочем столе покопаться. — И добавил: — Хотелось бы руки помыть.

— Да, конечно! — спохватилась Оксана. — А полотенчико для рук на крючочке висит. Чистое. Я его в прошлый раз повесила. А то, что грязное было, в машину стиральную засунула.

М-да, невольно позавидовал Глебу Вячеславовичу Плетнев. Тут тебе и полотенчико грязное заменят, и квартиру пропылесосят, и супец с котлетами, если надо, забабахают, а он… С тех пор, как ушла из жизни Антона жена, ни одну женщину ближе чем на пару-тройку ночей к себе не подпускал. Боялся, что злой мачехой станет для подрастающего Васьки, которому он был и отцом, и матерью, и бабкой с дедом.

Правда, была одна женщина, за которой он пошел бы и в огонь, и в воду, но… но она была женой Турецкого.

Ополоснув руки под краном, он обратил внимание на то, что на полочке под зеркалом не было ни бритвенного прибора, хотя Глеб Шумилов не позволял себе появиться на работе небритым, ни зубной щетки, стаканчик из-под которой сиротливо стоял на своем месте. А это уже говорило о многом.

Видимо, имея все основания опасаться ареста, вице-президент компании наскоро собрал все самое необходимое и свалил с квартиры в неизвестном направлении. И одно только это ставило его в первый ряд подозреваемых в убийстве Савина. А возможно, что и в хищении «Клюквы».

Уже сидя в машине и поджидая Оксану, чтобы отвезти ее домой, Плетнев позвонил Турецкому. Рассказал о том, на что обратил внимание в квартире Глеба Шумилова, и уже с напором в голосе произнес:

— Так может, все-таки, объявишь его в розыск!

— Рано.

— Но почему?

— Да потому, что не такой уж он дурак, чтобы бросить все только из-за того, что его видел в ту ночь Модест, и рвануть из Москвы.

— Но он все-таки не появляется на работе, да и на телефонные звонки не отвечает, — привел довольно резонный аргумент Плетнев.

— Это еще ни о чем не говорит, Антон, — устало произнес Турецкий. — Можешь поверить мне как следователю со стажем.

Однако Плетнева трудно было убедить в том, чему он уже не верил.

— А если он уже в той же Франции и, получив свои бабки за шумиловскую «Клюкву», уже приценивается к домику в пригороде Парижа?

— Не гони лошадей, Антон, прошу тебя, — угрюмо произнес Турецкий. — И без того тошно.

— Значит, предлагаешь ждать у моря погоды?

— Работай по плану.

Глава 6

Созвонившись с Мауриным, который не понаслышке знал о трагедии, случившейся со вдовой художника, Голованов по пути в МУР прихватил с собой бутылку водки с колбасной нарезкой и в семь вечера, как и договаривались, входил в кабинет оперов убойного отдела, тихий и уравновешенно-спокойный в этот час. Поднявшись навстречу гостю, Костя с возрастающим интересом покосился на кейс Голованова, который тот с великой осторожностью поставил на стол, и как бы для успокоения собственной совести спросил:

— Думаешь, все-таки стоит?

Голованов удивленно покосился на капитана. Словно разговаривал не со старшим оперуполномоченным Московского уголовного розыска, а с пришельцем из космоса, летающая тарелка которого каким-то чудом оказалась на территории столичного УВД.

— Я даже не думаю, я просто уверен в этом. К тому же мы с тобой не виделись целый век, а это, как ты сам догадываешься… Короче говоря, доставай тару и разливай.

В дополнение к «таре», вполне приличным стопкам из дешевого хрусталя, Маурин выставил на стол бутылку охлажденной минеральной воды, банку шпрот и кучу зелени, которая в этой комнате считалась дежурной закуской.

Хрустальная «тара» была рассчитана на явно непьющий контингент, так что, когда выпили по первой, тут же догнали по второй, и только после этого, зажевав водку разрезанным надвое огурцом, промеж половинок которого довольно уютно уместилась колбасная нарезка, Маурин произнес умиротворенным голосом:

— Ну что, спецназ, колись! Что там у тебя с Самсоновой?

Рассказав о просьбе своего бывшего командира, который не желал верить тому, что генерал Самсонов мог покуситься из-за квартиры на жизнь какой-то старушенции, Голованов, пытаясь уловить реакцию Маурина, покосился на него вопросительным взглядом и, как бы ставя точку в своем рассказе, негромко произнес:

— Вот поэтому, Костик, я и пришел к тебе.

Маурин молчал, барабаня концами пальцев по столу. Наконец поднял на гостя глаза, в которых практически ничего невозможно было прочитать.

— Ты сам-то уже встречался с Самсоновым?

— Естественно!

— И что? Я имею в виду, твое мнение о нем?

Голованов пожал плечами.

— Сложный человек. Весьма сложный. Словно матрешка, внутри которой спрятано еще несколько матрешек, и все они разные.

— Похоже, что действительно так, — согласился с ним Маурин. — А как насчет психологического портрета?

— Сразу, конечно, не разобраться, — тщательно выверяя каждое слово, произнес Голованов, — но думаю, прав был мой командир, уверяя, что Самсонов хоть и мудак полный, но топор поднять на старуху не мог.

— Достоевского вспомнил? — хмыкнул Маурин, разрезая надвое второй огурец и закладывая в него очередной кусок колбасы. — В общем-то ситуация действительно похожая. Только там господин Раскольников заявился к старушке якобы деньжат попросить, а в нашем случае…

— Значит, ты все-таки уверен, что именно он, Самсонов, замочил?

— А вот этого, Сева, я не говорил! — И тут же: — Ну что, еще по махонькой? Для прочищения мозгов!

Когда мозги немного «прочистились», Маурин задумчиво произнес:

— Ты знаешь, когда я с бригадой приехал на труп, то впечатление у меня было такое, будто старушку эту бомжи какие-нибудь замочили или наркоманы, но никак не тот мужик, который первым увидел труп и позвонил по ноль-два.

— Ты имеешь в виду Самсонова?

— А кого же еще? Естественно, Самсонова. Правда, на тот момент я еще не знал, что он отставной генерал.

Это уже было более интересно, и Голованов слушал, не перебивая.

— А мое первое впечатление увиденного, должен тебе заметить, еще не давало осечек, — между тем продолжал Маурин. — То ли какая-то собачья интуиция выработалась за годы работы в МУРе, то ли это дано от Бога, но могу тебя уверить, что я в девяноста случаев из ста оказывался прав.

«Так почему же в таком случае Самсонов?!» — хотел было спросить Голованов, однако Маурин уже давал ответ на этот невысказанный вопрос:

— И если бы все факты доказательства вины Самсонова, правда косвенные, не были повернуты против твоего генерала и если бы молодой, но ушлый следок из прокуратуры не вцепился в эти факты, как собака в кусок мяса, то мы бы этот клубок еще разматывали, разматывали и разматывали.

— А что, собственно, за факты? — насторожился Голованов, не в силах припомнить что-нибудь криминальное из того, о чем рассказал ему Самсонов.

— А он что, постеснялся сказать тебе об этом? — хмыкнул Маурин. — Ну что ж, понимаю генерала. Даже намеком не желает замарать свою честь в глазах других людей.

Он разлил водку по стопкам, поднял свою, приглашая гостя сделать то же самое.

— Ну, за твоего генерала! Чтобы не залетел на зону, как черный ворон в клетку. А то ведь не приживется там со своим генеральским гонором, и еще одна номерная могилка появится на лагерном погосте.

Он опустошил свой стопарь, поставил его на стол и, забыв закусить, произнес:

— Должен тебя сразу предупредить, что те карты, которые легли против твоего генерала, в руках следока оказались козырными и выставлять против них было практически нечего.

— А точнее?

Однако Маурин даже на оперативках у начальника МУРа оставался верен своей привычке пространного изложения вопроса, а тут и вовсе попался благодарный слушатель.

— Ты помнишь, что сказал Воланд относительно москвичей, когда появился на Патриарших прудах? Так вот, он сказал, что это, в общем-то, хорошие люди, но их испортил квартирный вопрос. И он был, пожалуй, прав. Уголовное дело по факту убийства Самсоновой было построено именно на квартирном вопросе.

Он все-таки закусил огурцом с колбаской и, довольный, причмокнул губами.

— А теперь слушай главное. Сам-то генерал где-то на Урале служил, а в Москве снимал небольшую однокомнатную квартирку для дочери, которая уже заканчивает Плехановку. И как только он вышел в отставку, они с женой перебрались в Москву, надеясь приобрести здесь недорогое вторичное жилье. Ну, а цены сейчас сам знаешь какие, и тут-то он вспомнил о родственной, можно сказать, душе, которая жила в Москве.

— Насколько я понимаю, это старушка Самсонова?

— Угадал! Людмила Степановна Самсонова когда-то, в далекой молодости, была первой женой отца нашего с тобой генерала, — теперь уже Маурин говорил «нашего с тобой генерала», и это было хорошим знаком, — но потом он влюбился в другую женщину, которая родила ему маленького прелестного Яшку, и они уехали в Ленинград. Естественно, после развода.

— И отец Якова Борисовича рассказал по пьяни своему сынку о той женщине, которая могла бы быть его матерью, но так и осталась бездетной, зато живет припеваючи замужем в Москве за каким-то большим художником?

— Возможно, так все и было, — согласился с Головановым Маурин. — Но факт тот, что Яков Борисович Самсонов навестил в Москве первую жену своего отца, рассказал ей за чашечкой кофе о своем непутевом отце, о том, как тот сожалел всю свою жизнь, что ушел к другой женщине, и…

— И старушка растаяла?

— Совершенно точно, — подтвердил Маурин. — По крайней мере, именно так утверждает Самсонов. Она, мол, действительно любила в молодости его отца, даже фамилию Самсонова оставила, когда выходила второй раз замуж, ну и увидела в мужике едва ли не своего родного сына.

— К тому же, генерал.

— Думаю, и это сыграло свою роль. Короче говоря, она предложила генералу с его семьей перебираться в ее квартиру на Кутузовском, что наш с тобой Самсонов тут же и сделал. А потом, поимев каким-то образом от Самсоновой доверенность, прописал в этой квартире и жену, и себя, любимого, и свою дочь.

— Но это вполне естественно, — пожал плечами Голованов.

— Да, — согласился с ним Маурин, — если бы не одно «но». Не успели они со всем своим скарбом вселиться в квартиру на Кутузовском и переоформить на себя лицевой счет, как откуда ни возьмись нарисовалась племянница Людмилы Степановны, и старушка вдруг встает на дыбки против нашего генерала. Мол, она знать не знает ни о какой доверенности, он, мол, хитростью вписался в ее квартиру, переведя на себя ее лицевой счет, и она подает на генерала в суд, требуя его выселения из квартиры. Генерал, конечно, в шоке.

— И?..

— Судебное заседание назначается на восемнадцатое апреля, и восемнадцатого апреля Самсонов обнаруживает дверь квартиры на Кутузовском вскрытой, а ее саму убитой.

Маурин замолчал было, однако не выдержал вопросительного взгляда Голованова и вынужден был закончить свою мысль:

— И вполне естественно, что рабочей версией, за которую и ухватился следователь, была версия предумышленного убийства, которое совершил Самсонов в целях завладения квартирой убитой.

— Предумышленное убийство в целях завладения квартирой… — задумавшись и в то же время вслушиваясь в каждое слово, негромко повторил за Мауриным Голованов. — М-да, звучит конечно красиво, я бы даже сказал, очень красиво, и распутать такое дело — честь любому следователю, однако не кажется ли тебе, что все это слишком уж за уши притянуто?

Голованов вопросительно покосился на Маурина, словно ждал поддержки своим словам, и также негромко закончил:

— Я, конечно, Самсонова плохо знаю, но ты-то работал с ним, и должен был понять, что это не тот человек, который смог бы так глупо подставиться. Ему в суд ехать, а он в это же утро мочит старушку, чтобы завладеть ее площадью. Чушь, полная чушь!

— Возможно, ты и прав, — угрюмо отозвался Маурин, который вынужден был признать этим не только «ошибку» со стороны следователя, но и то, что он сам хреновато сработал, копаясь в генеральском дерьме. — Но этот твой всплеск — всего лишь эмоции и голые слова, которым противостоят факты, и факты эти, как пущенная волчком бутылка, горлышком своим показывают на генерала. Вечером, накануне суда, он приехал к Самсоновой, чтобы, если верить, конечно, его словам, попытаться открыть ей глаза на ее племянницу, между ними, якобы, состоялся вполне приятный разговор под торт с чаем, и он уехал, пообещав утром следующего дня заехать за ней перед судом.

— В это время он жил где-то на стороне?

— Да, после скандала с племянницей, чтобы не накалять обстановку, они вынуждены были какое-то время пожить на старой съемной квартире.

— Ну вот видишь! — обрадовался Голованов. — Мужик-то вполне порядочным человеком оказался.

— Да, — вроде бы согласился с ним Маурин, — но это опять-таки все слова и наши с тобой эмоции. А факты говорят о том, что старушка была убита в ночь с семнадцатого на восемнадцатое апреля, причем ближе к вечеру. Также они говорят о том, что дверь квартиры не была взломана, а это значит, что или она сама открыла дверь убийце, или же он открыл ее своим ключом.

— У Самсонова был на тот момент ключ от этой квартиры?

— Утверждает, что отдал его старушке, когда разразился этот скандал с племянницей, однако не исключено, что он еще раньше мог сделать свой собственный ключ.

— Но это уже догадки твоего следователя!

— Я бы сказал, подпорка под выстроенную им версию, — как о чем-то само собой разумеющимся, «подкорректировал» Голованова Маурин. — И она должна сыграть свою роль, когда Самсонову будет предъявлено обвинение.

— Но это же…

Возмущению Голованова, казалось, не было предела.

— Но и это еще не все, — движением руки остановил его Маурин. — Первым, кто обнаружил Самсонову мертвой, был наш генерал, якобы заехавший за ней по пути в суд. И согласись, что звучит это не очень-то правдоподобно.

— А как звучит «правдоподобно»? — отозвался Голованов, начиная понимать ход логического развития обвинения, предъявленного Самсонову.

— Правдоподобно, спрашиваешь, как звучит? — усмехнулся Маурин, разливая водку по стопарям. — Да очень даже просто. Наш с тобой генерал, видимо, действительно решил попробовать в последний раз уговорить Самсонову оставить его в этой злосчастной квартире, и даже торт «Киевский» купил для этой цели, но что-то у них не срослось, старушка заартачилась, может быть даже попросила его убраться вон, и тогда, уже не в силах совладать со своими эмоциями, Самсонов бьет старушку по голове.

— Кастетом? — усмехнулся Голованов.

— Зачем же, кастетом? Возможно даже, вазой из-под цветов, что стояла на столе. Старушка падает со стула на пол, и он, испугавшись содеянного, пытается закомуфлировать убийство под убийство с грабежом. Связывает ей еще теплые руки, заклеивает скотчем рот и уходит, убрав в холодильник остатки торта.

— И что?

— Да то, что наш с тобой генерал забыл что-то, выдающее его как убийцу, на месте преступления, и вынужден был возвратиться утром следующего дня в квартиру Самсоновой. Подчистил свои следы и… и уже после этого позвонил в милицию.

Маурин излагал версию следствия как уже сам собой разумеющейся факт, и Голованов не мог не возмутиться.

— Ты сам-то веришь в то, что говоришь?

— Главное, что в это верит следователь, — не очень-то весело усмехнулся Маурин. — И, как мне кажется, в это же поверит и государственный обвинитель.

Водку выпили молча, и в тот момент, когда Маурин потянулся за столь любимой им колбасой, Голованов задал последний, как ему казалось, вопрос на засыпку:

— Насколько я догадываюсь, из квартиры убитой что-то пропало?

Маурин утвердительно кивнул головой.

— Как показывают и племянница Самсоновой, и наш с тобой генерал, исчезла коллекция статуэток первых лет советской власти и взломан небольшой тайничок, вмонтированный в стену, в котором Самсонова хранила деньги и те драгоценности, которые ей в свое время подарил муж.

— Ну вот же, видишь! — не удержался Голованов. — Это и подтверждает версию ограбления!

— Не скажи! — качнул головой Маурин. — Во-первых, Самсонов мог прихватить с собой коллекцию, чтобы изначально отвести от себя все подозрения. А во-вторых… во-вторых, грабители не могли знать о том тайничке, который был довольно искусно вмонтирован в стену. И лично у меня создалось такое впечатление, что «гость» или «гости» Самсоновой прошли сразу же к тайничку, а не стали рыться в платяном шкафу или в серванте, где обычно держат какие-то сбережения.

— И выходит, что следователь, который вел это дело…

— Совершенно точно! Он и этот момент сумел развернуть против подозреваемого.

— Но это же чушь! — вновь возмутился Голованов.

— Согласен. Но если бы я был на месте Самсонова и если бы мне потребовалось отвести от себя подозрения, я бы сделал точно так же. Кстати, одна только коллекция статуэток, которую еще до войны начал собирать муж Самсоновой, оценивается в несколько сотен тысяч долларов, это же касается и тех драгоценностей, которые она хранила в тайничке.

Маурин замолчал и развел руками.

После первой послеоперационной недели Агеев вроде бы пошел на поправку, по крайней мере в нем пробудился аппетит, и Голованов, затоваренный разрешенными к передаче продуктами, утром следующего дня сидел в четырехместной палате Агеева и рассказывал ему о деле генерала Самсонова, которого надо было вытаскивать из того дерьма, в которое он попал, позарившись на роскошную квартиру вдовы.

— Сам-то веришь в его невиновность? — спросил Агеев, поставив пустую коробочку из-под сока на тумбочку.

— Да как тебе сказать? — замялся Голованов. — Просто надо видеть этого мужика. К тому же рекомендация Варламова и его нижайшая просьба…

— М-да, это уже более серьезно, — вздохнул Агеев. — Если нас с тобой еще может подвести фэйс-контроль, что, в общем-то, тоже нереально, то рекомендация командира… — И тут же добавил: — Ну и что ты намерен предпринять?

— Не знаю, — признался Голованов. — Вчера, после выпитой бутылки с Мауриным, даже руки опустились. Сплошная безнадега.

— А что Турецкий?

— Пока что не разговаривал, но и он вряд ли чем сможет помочь. Тем более, что он сам в сплошной засаде.

— Это относительно той «Клюквы» и убийства?

Голованов кивнул.

Агеев какое-то время молчал, прицеливаясь глазом к пакету с фруктами на тумбочке, наконец произнес негромко:

— А что Маурин? Он действительно не верит в виновность Самсонова?

— Ну, стопроцентно, конечно, ручаться за него не могу, но его никто не дергал за язык, когда он сказал, что на его взгляд убийство старушки дело рук наркоманов или каких-то бомжей. А вся эта паутина, свитая вокруг генерала, это просто попытка закрыть дело, отправив человека на зону.

— Во! — поднял палец Агеев. — А Маурин — муровский волкодав, и ошибаться в подобных вещах он не может. А посему…

Голованов пожал плечами.

— Я бы тоже в это, пожалуй, поверил, если бы не одно «но». Самсонов не дядя Петя из котельной, против которого, при нашей судебно-следственной системе, можно возводить любые обвинения, чтобы только засадить его за решетку. Самсонов хоть и сапог полный по жизни, но он все-таки генерал, причем заслуженный генерал, у которого могут найтись свои покровители, к тому же весьма влиятельные, которые в любой момент могут взять прокурорского следока за жопу. И уверяю тебя, что этот следок не мог не знать этого.

В голосе Голованова послышались металлические нотки, и он зло закончил:

— Знал это, и все-таки решился пойти против Самсонова! И я тебя спрашиваю, почему? Ему что, известно нечто такое, что неизвестно нам с Мауриным, и поэтому он так уверен в своей правоте?

Замолчал было, злыми глазами уставившись на Агеева, и уже чуток ниже тоном, будто из него, словно пар из чайника, вышел весь его гражданский запал, сказал:

— Конечно, в нашей жизни все возможно, но если верить рассказам Самсонова и того же Маурина, я не верю в гражданскую позицию следователя! И в его правоту!

— А если здесь все гораздо проще? — осадил не в меру расшумевшегося Голованова Агеев.

— Не понял!

— А чего тут понимать? — хмыкнул Агеев. — Сам же говорил, что на эту квартиру претендует племянница убитой. Тем более, что никакого завещания, если я, конечно, правильно тебя понял, или той же дарственной, нет. И эта бабенка, пораскинув мозгами, решила развернуть гибель тетушки в свою пользу.

— То есть?..

— Я даже мог бы предположить, что у нее был какой-то выход на прокуратуру, ее свели с этим следователем, и она, пообещав ему определенный процент от рыночной стоимости квартиры, уговорила его утопить твоего генерала, чтобы остаться единоличной владелицей квартиры. Естественно, также через суд. А подобная квартирка на Кутузовском…

— Стоит немало, — подхватил агеевскую мысль Голованов. — И те же двадцать пять процентов от пятисот тысяч долларов…

Он замолчал, но и без того было ясно, что за подобные «бабки» можно и безвинного генерала на зону отправить. Тем более, что еще никто не доказал, что на нем действительно нет крови той старушки.

И все-таки в это не хотелось верить!

— А кто тебя заставляет верить? — удивился Агеев. — Не верь! Однако пошерсти малость ближайшее окружение Самсоновой. Сам же говорил, люди знали, что брать и где брать, когда связали старушке ручонки да кляпом рот заткнули.

Видимо вопреки наказу врача не пить много соков, Агеев все-таки решился вскрыть второй пакет с соком и, уже не в силах сам себя проконтролировать, присосался губами к дырочке. Закрыв глаза от блаженства, какое-то время полежал, откинувшись головой на подушку, и все так же, не открывая глаз, умиротворенно произнес:

— Кстати, о старушке. Я тут много чего успел прочитать из того, на что не хватало времени дома…

— Криминалистика?

— Не только. Ирина тут мне несколько толковых книг по психологии принесла, и должен тебе сказать, что именно ближайшее окружение Самсоновой более всего вписывается в круг подозреваемых. И доказательство тому — ее убийство.

Эту же версию предполагал и Маурин, но как-то очень вяло, и Голованов не мог не потребовать:

— Обоснуй!

— А хрен ли здесь особо обосновывать? — удивился Агеев. — Туточки и без особых обоснований даже ежу все ясно. Во-первых, как ты сам говорил, дверь не была взломана, а это значит, что Самсонова сама впустила убийцу, и во-вторых, на что невозможно не обратить внимания, грабитель все-таки замочил связанную по рукам и ногам старушку, а подобное, как ты сам знаешь, у квартирных воров не в почете.

И уже более спокойно продолжил свою мысль:

— Самсонова хорошо знала человека, которого впустила в дом, очень хорошо, и он уже знал, что замочит ее, когда шел на преступление. Оттого и прихватил с собой что-то тяжелое, чтобы не оставлять своих пальчиков.

Явно уставший Агеев замолчал было, как вдруг рассмеялся тихим смешком.

— Господи, да о чем я тебе тут толкую? Вспомни Достоевского!

Глава 7

Случилось то, на что менее всего мог рассчитывать Турецкий. Позвонил Шумилов и совершенно потухшим голосом произнес:

— Повидаться бы надо, Саша. И… как можно быстрей.

Чувствовалось, что на этот телефонный звонок он решился после мучительных раздумий, и в то же время эта настоятельная просьба, почти крик души: «…и как можно быстрей!»

— Что, взломали лабораторию и украли очередную «Клюкву»? — не очень-то тактично «пошутил» Турецкий, размышляя в то же время, чем вызван этот звонок. После встречи с Игнатом в парке прошло несколько дней, как он не появлялся на фирме Шумилова, и теперь этот звонок…

— Какую к черту «Клюкву»?! — возмутился Шумилов. — Хуже! С Игнатом что-то творится, а что — понять не могу. Впрочем, кажется, могу, но… но это страшно, Саша.

Он замолчал, видимо боясь сказать Турецкому то, о чем думал все это время, и Александр Борисович не торопил его. Впрочем, не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться об истинной причине звонка. И Турецкий, мгновенно сделавший «стойку», не ошибся.

— В общем, Саша, даже не знаю, как тебе сказать, но… но, как мне кажется, Игнат подсел на наркотики.

Сказал и тут же заторопился словами, пытаясь хоть как-то смягчить свой диагноз:

— Возможно, конечно, что я ошибаюсь, но… но уж очень…

— Неадекватно себя ведет? — подсказал Турецкий.

— Да! Пожалуй, так.

— Ты сейчас на работе?

— Да, только что приехал. Из дома. Хотел было с Игнатом поговорить, но что-то упустил я, Саша.

«Сына упустил!» — хотел было сказать Турецкий, однако сдержался и, прекрасно понимая, что сейчас не тот момент, чтобы предъявлять вконец сломавшемуся человеку подобные обвинения, как можно спокойнее произнес:

— Жди! Я сейчас подъеду.

Опустив на рычажки телефонную трубку, Турецкий еще раз поблагодарил мысленно Бога за то, что его семью минула чаша сия, и уже чисто автоматически набрал номер телефона «Глории», куда еще утром уехала Ирина. Можно было бы, конечно, позвонить и на ее мобильный номер, но его сердце все еще продолжала грызть так и незарубцевавшаяся ревность к Плетневу, и он, не в силах перебороть себя, время от времени звонил в офис «Глории», чтобы лишний раз убедиться в том, что его Ирина действительно дежурит в «Глории», а не мочалит своим телом плетневскую постель, пока его Васька торчит в школе. От одной только мысли об этом у него зашкаливало давление, и ему уж даже белый свет был не мил.

Однако Ирина даже малейшим намеком не давала ему повода подумать о себе что-то непотребное, и он, почти раздваиваясь в сознании, уже начинал порой думать, что, может, он действительно неправ, заподозрив Ирину в том, что она крутит шашни с Плетневым, и в то же время ничего не мог с собой поделать.

Дождавшись, когда Ирина поднимет телефонную трубку, он рассказал ей о звонке Шумилова, на что она только вздохнула по-бабьи, и как о чем-то давно решенном, сказал ей, что выложит Шумилову всю правду по Игнату.

— Ты бы особо-то не горячился, — остудила его праведный пыл Ирина Генриховна. — Правду рассказать да дровишек наломать при этом, особого ума не надо. Тем более в таком деле. А вот заставить Шумилова развернуться к сыну лицом…

— Ну и что ты конкретно предлагаешь? — не очень-то учтиво перебил ее Турецкий, раздраженный тем, что его, хоть и бывшего, но все-таки «важняка» Генеральной прокуратуры России, опять начинает поучать жена, неизвестно кем возведенная в ранг психолога-криминалиста.

— Трудно, конечно, сказать что-либо конкретное, — даже не обратив внимания на этот его всплеск, негромко произнесла Ирина Генриховна, — однако прошу тебя быть с Шумиловым поделикатнее, все-таки отец, и не наломать дров. Жалко, конечно, что меня при этом не будет, но… Короче говоря, постарайся не открывать ему все карты, мы и сами пока что всего не знаем.

— Что же мне, прикажешь его жалеть, если он Игната упустил? — взвился Турецкий.

— Можно и пожалеть иной раз, — все так же негромко произнесла Ирина Генриховна. — И даже правдой поступиться.

— Ну, знаешь ли!..

И он почти бросил трубку.

Взведенный разговором с женой, Турецкий прошел в ванную комнату, однако, пока брился и одевался, его раздражение понемногу рассосалось, и он уже более спокойно позвонил на мобильник Голованова, который, кажется, уже сжился с отведенной ему ролью «пастуха» из службы негласного наблюдения. Не вдаваясь в подробности, спросил, что с Шумиловыми?

— Живут своей естественной жизнью, — скучающим голосом отозвался Голованов. — Бабенка Шумилова, я имею в виду его молодую жену, с утра пораньше умоталась поправлять здоровье в свой фитнес-клуб, ну а сам хозяин уехал к девяти на работу. Правда, как-то не в себе был, когда выскочил из подъезда. Будто завел мужика кто-то. Рванул дверцу машины так, словно вырвать ее хотел вместе с петлями, после чего ударил по газам и…

Он замолчал было, но, видимо, все-таки решив поделиться с Турецким своими выводами, произнес, усмехнувшись:

— Видать, бабенка эта своими фитнесами вконец мужика расстроила.

— А что наш подопечный?

— Пока еще не показывался. Хотя в это время ему уже давно пора в школе сидеть.

«В школе сидеть…»

— Тебе все это не кажется странным? — спросил Турецкий. — Взвинченный отец, у которого сынок, судя по всему, в очередной раз потребовал деньжат, и его отсидка дома, вместо того чтобы идти в школу?

— Ты имеешь в виду очередную ходку за дурью? — насторожился Голованов.

— Да.

— Я уже думал об этом. И как только он нарисуется со своим мотороллером…

— Только не упусти на этот раз!

— Постараюсь!

Отключив мобильник, Турецкий все еще продолжал держать его в руке, размышляя о том, будет ли правильным, если он позвонит Игнату перед тем, как ехать к его отцу, и решив, что это, пожалуй, не помешает, набрал номер телефона квартиры Шумиловых.

— Слушаю? — отозвался Игнат.

— Привет, это тебя мент поганый беспокоит, — напомнив о разговоре в парке и в то же время довольно миролюбиво поздоровался с ним Турецкий. — Не хотел бы поговорить со своим «дядей Сашей»?

— Уже поговорили! — сказал, словно отрезал Игнат. — И вообще, какой вы к черту «дядя»?!

В трубке надрывались короткие гудки «отбоя», а Турецкий все еще продолжал ее держать около уха.

«Какой вы к черту дядя»?!

М-да, ради подобной концовки стоило крестить сына друга, а потом бороться за его жизнь.

Не получилось нужного разговора и с отцом Игната, хотя Турецкий не особенно и рассчитывал на взаимопонимание. Шумилов-старший, видимо поддаваясь чисто родительскому чувству, когда мать, страшась смотреть правде в глаза, пытается выдать желаемое за действительное, не хотел даже думать о том, что ЕГО ИГНАТ, ЕГО СЫН, которого он уже видел продолжателем своего дела и готовил его для Сорбонны, довольно плотно сел на наркотики. И он не переставал твердить Турецкому, что это всего лишь «юношеская шалость», хоть и страшная по своей сущности, но все-таки «дань времени», о которой «его мальчик сразу же забудет», как только сдаст последний экзамен и «уберется из этой чертовой Москвы».

— Хорошо, — соглашался с ним Турецкий, — пусть будет по-твоему. Но чего ты в таком случае хочешь от меня?

— Чтобы ты оградил его от этого окружения!

— От какого «окружения»?

— От тех, кто пытается пристрастить его к наркотикам.

— И как же ты все это видишь? Я имею в виду «ограждение от окружения»?

— Я… я не знаю. Но может… может, к нему охрану приставить? Я ведь в состоянии проплатить любой контракт.

— Это ничего не даст!

— Но почему?!

— Да потому что в школу, тем более на уроки, твоего охранника никто не пустит, а если Игнату понадобится дурь, то ее и в школу ему принесут.

— Неужели ты думаешь…

— Я не думаю, я знаю это!

— Но что же в таком случае делать? — вырвалось у Шумилова, и он глазами больной, побитой собаки уставился на Турецкого. — Что делать, Саша?!

И уже как последний довод:

— Ведь он… он же твой крестник!

«Ага, крестник, пославший крестного папочку на хер!» — едва не вырвалось у Турецкого, однако он нашел в себе силы сдержаться и, как бы ставя точку в этом бесполезном разговоре, уставшим голосом произнес:

— Хорошо, со своей стороны я попытаюсь сделать все что смогу. Но и ты не сиди сложа руки.

— А я-то что могу сделать? — вырвалось у Шумилова. — Он ведь меня даже слушать не хочет.

— У тебя есть люди, которые могли бы вывести нас на приличную частную клинику?

— Ты имеешь в виду наркологическую клинику? — мгновенно насторожился Шумилов.

— Естественно, не для венерических больных!

— Ну-у, можно, конечно, найти. Но ведь не думаешь же ты, что Игнат настолько далеко зашел, что ему потребуется серьезная реабилитация?

— Не знаю, пока ничего не знаю, но о клинике такой все-таки позаботься.

После разговора с Шумиловым, у которого вконец испортилось настроение, Турецкий, пересилив все еще режущую неприязнь к Плетневу, зашел в кабинет начальника службы собственной безопасности, который теперь занимал Антон. Заставил себя поздороваться с ним за руку, вроде бы даже улыбнулся ему и негромко спросил, присаживаясь в кресло подле журнального столика:

— Что-нибудь новенького есть?

— Только что собирался тебе звонить.

— Даже так! — удивился Турецкий. — И что за новость?

— Прозвонился Петя Щеткин и, можно сказать, обрадовал.

Плетнев говорил в привычной для него манере, и это не могло не взбесить Турецкого.

— Ну же! — потребовал он.

— Короче говоря, есть предварительное заключение патологоанатома, и…

— Ну?!

— Савина никто не убивал. А умер он от обширного инфаркта, как заверил Щеткина трупный доктор.

— Не понял!

— Вот и я то же самое сказал Петру, — как бы винясь в столь неожиданной для всех новости, пробурчал Плетнев.

— А он что? Я имею в виду Щеткина.

— Сказал, что и сам не очень-то поверил в этот диагноз, но… Короче говоря, мол, а почему бы и Савину не умереть от инфаркта, если от этой чумы двадцать первого века умирают сотни тысяч людей в одной только России.

— Да, железная логика, — хмыкнул Турецкий. — Но главное, при таком раскладе с того же Щеткина снимается еще одна головная боль. Помер Максим, да и хрен бы с ним. На одно уголовное дело меньше, да и убийцу искать не надо.

В Турецком просыпался следователь по особо важным делам, и он уже не мог оставаться всего лишь частным детективом, который по предоплате работает на очередного заказчика. И Плетнев, кажется, почувствовал это.

— Сам-то веришь в подобное? — спросил Турецкий, доставая из кармашка мобильный телефон.

— Всякое, конечно, случается, — уклончиво ответил Плетнев. — Я даже был свидетелем, как один спецназовец, правда первогодок начинающий, прыгнул с парашютом и его хватил все тот же инфаркт еще до того, как он успел за кольцо дернуть. Как вцепился в него рукой мертвой хваткой, так и в землю свечкой вошел.

— Ну, здесь, положим, не прыжки с парашютом, а всего лишь ночное дежурство в лаборатории, да и…

В этот момент в мобильнике прорезался голос Шумилова, и Турецкий, не вдаваясь в подробности, спросил:

— Дима, вопрос на засыпку. Когда принимаешь сотрудников на работу, твой отдел кадров как-то учитывает состояние здоровья претендентов?

— Ну-у, в общем-то да, — не очень-то уверенно произнес Шумилов. — По крайней мере, требуем справку из того же психоневралогического диспансера, ну и… А почему ты заинтересовался?

— Ну, об этом чуть позже, а пока что… Твой Савин жаловался когда-нибудь на сердце?

— С чего бы?! — удивился Шумилов. — Сердце! Я, положим, еще мог бы предъявить ему свои претензии относительно спиртного, но чтобы сердце…

— Может, он просто никому никогда не говорил об этом? Все-таки двадцать восемь лет… и в этом возрасте жаловаться на сердце?

— Да ты о чем, Саша! — возмутился Шумилов. — Савин в теннис как бог играл, а на корте, как тебе известно, слишком долго с больным сердцем не побегаешь.

М-да, на корте с больным сердцем действительно много не побегаешь.

Этот ответ человека, который хорошо знал Савина, расставлял все точки над i, и Турецкий, поблагодарив Шумилова, повернулся лицом к Плетневу.

— Слышал, что сказал Шумилов?

— Ну!

— И что теперь скажешь относительно обширного инфаркта? — Он сделал ударение на слове «теперь».

Явно обиженный непонятным для него «наездом» со стороны Турецкого, Плетнев пожал своими широченными плечами.

— Ну, во-первых, этот диагноз не я поставил, а трупный доктор, а я всего лишь передал тебе то, что сказал мне Щеткин, а во-вторых…

Он уж хотел было сказать, а не пойти ли тебе куда-нибудь подальше со своими претензиями, господин Турецкий, однако Александр каким-то образом уловил это его желание и иным тоном произнес:

— Ладно, Антон, прости и… и не бери в голову. Видимо, накатило что-то. А сейчас давай-ка еще разок пройдем в лабораторию да посмотрим, где и как лежал Савин. Не верится мне что-то в этот самый инфаркт…

Осмотр лаборатории, где уже ничего не напоминало о той страшной ночи, когда был убит Савин, перспективный ученый, подписавший контракт с Шумиловской фирмой, — Турецкий даже в мыслях не допускал возможности естественной смерти от инфаркта, — не дал ничего нового, и он решил напрямую переговорить с экспертом, который проводил вскрытие Савина. Однако до этого надо было переговорить с Щеткиным, который по линии уголовного розыска вел это дело. Хотя бы по телефону.

— Привет, Петро! — произнес Турецкий, когда в трубке послышался знакомый голос муровского опера. И тут же продолжил без какой-либо подготовки: — Сам-то веришь в то, что Плетневу сказал?

— Ты о Савине? — на всякий случай уточнил Щеткин.

— Естественно, о ком же еще!

— Всякое случается, — уклонился от прямого ответа Щеткин. — Я помню, мы в футбол как-то играли с комитетчиками, так один из них прямо на поле коньки откинул. Рванул бедолага стометровку, а сердечко-то хреноватым оказалось. Инфаркт! Нас тогда после того случая всех поголовно на диспансеризацию погнали. Так что, Александр Борисович…

— Надеюсь, больше никто из вас в предынфарктном состоянии не оказался? — не удержался, чтобы не съязвить, Турецкий. — А то тут один про спецназовца мне рассказал, у которого парашют не раскрылся, второй — про ослабленного водярой комитетчика, а мне нужно квалифицированное заключение квалифицированного эксперта. Кстати, кто делал вскрытие?

— Квалифицированней не бывает! — хмыкнул Щеткин, давно уже переставший обижаться на неоправданные выпады Турецкого, которого он в официальной обстановке величал не иначе как Александром Борисовичем.

«Может, климакс у мужика, — оправдывал он очередной, ничем, казалось бы, не оправданный выпад Турецкого. — Поработаете с его, так, может, кукареку закукарекаете».

— Кто делал-то?

— Школьников! — усмехнувшись, ответил Щеткин и замолчал, пытаясь уловить реакцию Турецкого.

Яков Ильич Школьников считался на Москве зубром от судебно-медицинской экспертизы, и его не знал разве только следак-недоучка из тех, кем заменяли постепенно многоопытных следователей МВД и прокуратуры.

Видимо, ничего подобного Турецкий не ожидал, и поэтому его реакция была соответствующей:

— Хорошо, созвонимся. Спасибо за информацию.

— Что, тот самый Школьников? — спросил Плетнев.

— Да.

— Так, может, с ним поговорить?

— Можно, конечно, — уже без прежнего оптимизма в голосе согласился с Плетневым Турецкий. — Но дело в том, что этот человек не ошибается.

Плетнев на это только плечами пожал. Мол, и старуху бывает проруха. К тому же такого не бывает, чтобы человек никогда не ошибался.

Школьников отозвался сразу же, словно все это время ждал звонка бывшего «важняка» Генеральной прокуратуры.

— Рад слышать бодрый голос почетного пенсионера! — хрипловатым фальцетом застрекотал он в трубку, и уже по одному этому можно было догадаться, что Яков Ильич остается верен своему железному правилу: «Без “ворошиловского стакана” к трупу не подходить». А «ворошиловский стакан» — это двести пятьдесят грамм «кристалловской» водки. Впрочем, на похмельную голову не отказывался он и от портвейна. — Чем могу послужить?

Сказав пару дежурных, но приятных Школьникову фраз, Турецкий перешел к делу:

— С Савиным вы работали?

— Ну! Петька Щеткин уговорил. Сказал, что «сам господин Турецкий» ждет результатов.

— И что? — пропустив подначку Школьникова мимо ушей, спросил Турецкий.

— Инфаркт, голубчик мой, обширный инфаркт, но никак не убийство. Хотя, должен признаться, ни с чем подобным я давно уже не встречался. И когда вскрыл твоего подопечного…

Это уже был тот самый «приговор», который не подлежал обжалованию, и Турецкий не мог не спросить:

— А как же рана на голове и проломленный череп?!

— Судя по всему, все это произошло одновременно, но окончательный ответ будет дан в заключении.

— То есть, — не отставал Турецкий, — произошло что-то такое, что в буквальном смысле ввергло Савина в панику, инфаркт и тут же удар по голове?

— Ну-у, — замялся Яков Ильич, — возможен, конечно, и подобный сценарий, но, повторяю…

Он замолчал и вдруг совершенно неожиданно предложил:

— Впрочем, чего это мы все по телефону да по телефону? Приезжай! Да бутылку с собой прихвати, давно уже не виделись.

Яков Ильич Школьников оставался все таким же замшелым и в то же время удивительно приятным доктором, каким его знал Турецкий пять, десять и двадцать лет назад, когда пришел работать в прокуратуру и на первом же «трупе» столкнулся с этим зубром, который уже тогда считался корифеем в среде судебно-медицинских экспертов, причем неподкупным экспертом, слово которого стоило многого. Еще в те годы между молодым следователем и опытнейшим экспертом пролегло нечто такое, что связывало их взаимной симпатией до последнего времени, и когда Школьников встретил на пороге морга Турецкого, он не мог не обнять его.

— Ну-ко, дядько, покажись, каким ты стал на пенсии? — приговаривал он, разглядывая Турецкого, и тут же спросил, дабы не затягивать вступительную часть встречи:

— Водку купил?

— И пива тоже.

— Вот это молодец! — похвалил его Яков Ильич, однако тут же спросил настороженно: — «Кристалловскую», надеюсь?

— Обижать изволите, гражданин начальник.

— Тогда пошли.

Он провел Турецкого в небольшой кабинет, где в это время никого не было, достал из своего стола два стакана из тонкого стекла, протер один из них голой рукой, что должно было означать высшее расположение к гостю, и поставил его перед Турецким.

— Наливай! Но только по чуть-чуть. Я еще утром бутылку ополовинил, а вечером мы с моей Сарой в гости приглашены.

Когда усидели за разговором принесенную Турецким бутылку водки, Школьников выцедил в стаканы оставшиеся капли, как бы встряхнулся и совершенно трезвым голосом приказал:

— Пошли! Я тебе на месте все покажу и все расскажу. Но должен заверить тебя сразу, что это все-таки инфаркт, а не убийство, хотя и тот удар по голове мог также оказаться для этого чудика смертельным.

— Как говорится, — хмыкнул Турецкий, шагая следом за Школьниковым по гулкому коридору, — приговор окончательный и обжалованию не подлежит?

— Можешь, конечно, и обжаловать, если тебе, пенсионеру, не хрена больше делать, но можешь поверить мне пока что на слово. Я тут, когда тебя поджидал, еще разок посмотрел твоего чудика, и должен тебе сказать… Короче говоря, впечатление такое, будто у него в сердце петарда взорвалась. Обширный инфаркт. И это несмотря на то, что парень-то, в общем-то, еще совсем молодой, пожалуй, и до тридцати не дожил.

— Двадцать восемь.

— Вот и я о том же говорю. И еще можно было бы понять, если бы его организм совершенно изношенным был, а то ведь…

— То есть, сильно пьющим? — уточнил Турецкий.

— Ну! — покосился на него Яков Ильич. — А то ведь в нем всего лишь ноль-четыре промилле обнаружено, а это пара рюмок коньяка. Согласись, от подобного количества еще никто не умирал!

В этот момент они прошли в полутемное помещение, Школьников включил верхний свет, и Турецкий увидел каталку, на которой, наполовину прикрытый серой простынкой, лежал Савин…

Глава 8

Турецкий без особого напряга добрался до Садового кольца и уже из машины позвонил Плетневу:

— Ты сейчас мог бы подъехать к «Глории»?

— Само собой!

— Хорошо, там и поговорим.

— Ты был у Щеткина? — не удержался, чтобы не спросить, Плетнев.

— Нет, у Школьникова. В морге.

— И… и что?

— Инфаркт! Как сказал Яков Ильич, словно петарда в сердце разорвалась.

— Но ведь он же был совершенно здоров! — взревел Плетнев. — Я же с ним незадолго до этого разговаривал. Да и тот же Гоша, лаборант, мамой своей клялся, что Савин ни разу на сердце не пожаловался.

— На сердце не жаловался, а от инфаркта не убежал, — угрюмо произнес Турецкий, притормаживая на красный свет светофора. — В общем, жду! Да, вот что еще, — спохватился Турецкий. — Прихвати с собой поэтажный план лабораторного корпуса. Что-то не дает мне покоя шумиловская «Клюква».

«Мне тоже», — хотел было сказать Плетнев, но Турецкий уже отключил свой мобильник.

Автомобильным пробкам, казалось, не будет конца, и когда Плетнев добрался-таки до офиса «Глории», Турецкий пробурчал недовольно:

— На машине, поди, ехал?

«Нет, на верблюде!» — едва не вырвалось у Плетнева, которому уже надоели постоянные придирки Турецкого. Он все еще считал его своим другом, причем другом, которому был многим обязан, однако его опередила Ирина Генриховна:

— Александр Борисович! Вы тоже, если я не ошибаюсь, конечно, в метро лет пять назад спускались! Да и то это было не в Москве, а в Киеве. А чтобы автобусом до работы доехать… Вот этого я что-то совсем упомнить не могу.

И уже повернувшись лицом к Плетневу:

— Не обращай внимания, Антон. Он на меня тоже в последнее время бросается. Кстати, Макс только что кофе заварил. Налить?

— Если не трудно, конечно, — благодарно улыбнувшись, произнес Плетнев, покосившись при этом на Турецкого, на лице которого застыла маска каменного гостя.

«А не пойти ли тебе, мой дорогой Александр Борисович, куда-нибудь подальше? Причем вместе с шумиловской “Клюквой”, с твоей “Глорией” и ничем не оправданной желчностью?!» — закипало в душе у Плетнева. И еще, пожалуй, одна колкость, и он бы все это выплеснул в лицо Турецкого, но его снова опередила Ирина Генриховна, каким-то женским особым чутьем поняв его состояние:

— Не делай глупостей, Антон!

И обратилась к мужу:

— Александр Борисович, может, соизволите с простым народом кофию попить?

— Пожалуй, — заставил себя улыбнуться Турецкий, и, видимо, тоже сообразив, что слишком перегнул палку, произнес глухо: — Ты того… извини меня, Антон. Что-то нервы ни к черту стали. Видать, действительно на покой пора. Извини!

Возникшее было напряжение вроде бы было снято, однако осталась какая-то неловкость, которую и Турецкий, и Плетнев так и не смогли перебороть, даже углубившись в изучение поэтажного плана лабораторного корпуса, на который уже Плетневым были нанесены крестики, стрелки и жирные точки, которые могли бы наглядно показать, кто где стоял и кто откуда прибежал в тот момент, когда заверещала сигнализация.

Когда Плетнев пояснил только ему понятные обозначения, Турецкий произнес негромко, будто разговаривая сам с собой:

— Ничего не могу понять! Полная лаборатория людей, хотя времени три часа ночи, и никто не видел грабителя, хотя сигнализация верещала как свинья подрезанная. Правда, одного видели, — поправился он. — Да и то это был какой-то фантом на мониторе. И вот я спрашиваю: не странно ли все это?

— Ты хочешь сказать, был ли мальчик? — хмыкнула Ирина Генриховна.

— Ну-у, не совсем так, конечно, но…

— Вот и я о том же говорю! — оживился Плетнев. — Три часа ночи, а они все на работе! И это при том, что тому же Савину, Кокину, их академику, Гоше и Глебу совершенно нечего там было делать. Я имею в виду в это время. И все их объяснения… Ударники комтруда, мать их!

— А уборщица? — спросила Ирина Генриховна. — Ты забыл назвать уборщицу.

— Она здесь с боку припека. Это единственный человек, кроме, конечно, охранника, который исполнял свои прямые обязанности.

— Что, у нее ночная уборка?

— Да. Как мне пояснили ученые господа, чтобы не мешала им работать.

Плетнев замолчал было, однако не выдержал, в его голосе обозначились злые нотки:

— Я голову уже сломал с этой самой «Клюквой». И порой у меня такое впечатление складывается, что никакого грабителя не было и в хранилище это никто не забирался!..

Ирина Генриховна удивленно уставилась на Плетнева.

— Но ведь…

— Конечно, возможно, что это и чушь собачья, — не обращая внимания на удивленные взгляды, продолжал развивать свою мысль Плетнев, — но и вы поймите меня правильно. Во-первых, «Клюкву» все-таки не похитили, а во-вторых, что пожалуй самое главное, — свидетели!

Казалось, его возмущению не будет предела.

— Это же не свидетели, это же… это же черт знает что! Лаборант, рабочий день которого заканчивается по контракту в восемь часов вечера, периодически остается ночевать в лаборатории, в которой ведется разработка изделия, за который готовы выложить любые деньги даже самые продвинутые фармацевтические компании Европы, и распивает чаи с охранником, который почему-то отключает ночами видеозапись на камерах. Это что?! Да за такие «упушэния в работе»…

— Может быть, режим строжайшей экономии? — предположила Ирина Генриховна. — Шумилов как-то проговорился, что он столько вложил денег в свою разработку, что… В общем, не исключено, что его компания давно уже на мели, и он экономит сейчас каждый рубль, каждый доллар.

— Возможно, — согласился с ней Плетнев, — все возможно. Но в таком случае мне непонятно, зачем кормить за счет фирмы такого бездельника, как его двоюродный брат, я имею в виду Глеба Шумилова, если эти деньги можно было бы пустить в дело?

— Ну-у, во-первых, он не такой уж и бездельник, — попытался возразить Турецкий, — все-таки Глеб вполне приличный менеджер, с хорошим экономическим образованием, и сейчас, насколько я знаю, является не просто вице-президентом компании, но и директором по продажам.

— Являлся таковым! — поправил его Плетнев.

— Да, конечно, — согласился с ним Турецкий.

— Ладно, хрен с ним, с Шумиловым! — продолжал гнуть свою линию Плетнев. — Но эти двое, я имею в виду Савина с Кокиным… Я рупь за десять даю, что каждый из них что-то скрывает, один, правда, уже отскрывался, но я не удивлюсь, если в той же лаборатории и Кокина найдут со свечкой в руках. И тоже петарда разорвется у мужика, обширный инфаркт.

— Типун тебе на язык!

Но Плетнева уже невозможно было остановить.

— Да и академик этот… Ясенев! Ходит, сволочь, будто аршин проглотил. И вместо того, чтобы помочь мне, как просил Шумилов, этот хрен моржовый вообще послал меня куда подальше.

— Антон!..

— Прости, Ира! Но… сама понимаешь, накипело. А в этом гадюшнике даже поговорить по-человечески не с кем.

— Ну, насчет гадюшника, это ты, положим, зря, — попытался возразить Турецкий, которого резануло по сердцу произнесенное Плетневым «Ира», мягкое и нежное, как ласковый котенок. — К тому же мы отвлеклись от темы. С чего это вдруг тебе в голову могла прийти подобная мысль? Насчет того, что в хранилище никто не забирался и никакого грабителя никогда не было?

— Могу и пояснить, — пожал плечами Плетнев. — Вот смотри, — ткнул он пальцем в разложенный на столе план лабораторного корпуса. — В это здание просто так не зайдешь, да и с улицы не влезешь. Окна первого этажа заложены кирпичной кладкой, а все что выше — под сигнализацией. Забраться по сливным трубам также совершенно невозможно.

Он покосился на Турецкого, который следил за каждым движением его пальца, и в котором, кажется, просыпался прежний Турецкий, старший следователь по особо важным делам.

— Теперь смотрим дальше. Со стороны КПП также забор, пять метров, и все это под сигнализацией. К тому же строгая пропускная система: кто вошел, кто вышел, кто въехал, кто выехал. Короче говоря, строжайший учет. И по данным охраны, в ту ночь, когда была предпринята попытка ограбления, в лабораторном корпусе находились академик Ясенев, Савин с Кокиным, Гоша и Модест, уборщица и Глеб Шумилов, вице-президент компании.

И как бы ставя точку, Плетнев развел руками.

— И все!

— Логично, — вроде как согласился с ним Турецкий. — Но при этом ты забываешь тот факт, что кто-то высадил окно на втором этаже и выпрыгнул на улицу.

— А вот туточки я сильно сомневаюсь, что кто-то выпрыгивал из окна на улицу, — усмехнулся Плетнев. — Как показали те же Гоша с Модестом, когда они подбежали к окну, на улице никого не было. Ни-ко-го! — с силой повторил он и замолчал, вопросительно уставившись на Турецкого. Что, мол, скажете на это, господин, товарищ следователь?

Турецкий молчал, и Плетнев вынужден был вбросить свой последний козырь:

— К тому же замок в хранилище не взломан, а открыт ключом!

— А у кого хранятся эти ключи, у охраны?

— Если бы у охраны! — усмехнулся Плетнев. — Тогда можно было бы хоть кого-то раскручивать да перепроверять на вшивость, а то ведь… Короче говоря, ключи эти были у двоих: у самого Шумилова и у нашего академика. И кого же из них прикажете подозревать в первую очередь? Самого Шумилова или все-таки главного разработчика «Клюквы» Ясенева?

Плетнев напирал, и Турецкий вынужден был выдвинуть собственную версию:

— А эти ключи не могли выкрасть? На время. Чтобы сделать приличную копию.

— Исключено! И у того, и у другого они висят на том же брелке, что и ключи от дома.

— А если отмычкой? — предположила Ирина Генриховна.

— Ежели только какой-то фантастической отмычкой, — как бы сразу же отмахнулся Плетнев. — В замке ни царапинки, ни соскоба, ни-че-го! К тому же сейф. Хоть и пытались его открыть, да видимо не успели.

— Кто знал код?

— Все те же двое: сам Шумилов и его правая рука по науке Ясенев.

Плетнев обреченно вздохнул, будто его заставляли делать что-то непотребное, и негромко произнес:

— Может, конечно, я и не прав, но как мне кажется, пора бы уже переводить свидетелей в ранг подозреваемых.

— Ты того!.. — вскинулся на него Турецкий. — Не торопись особо! Дров можно наломать. К тому же у нас два варианта… Либо кто-то из тех, кто официально оставался в этом корпусе, либо кто-то проник внутрь.

— И все-таки, — продолжал настаивать Плетнев, — тот человек в черном капюшоне, которого видел на экране монитора Гоша, был все это время внутри лабораторного корпуса.

— Но почему?! Почему ты в этом так уверен? — уже окончательно вышел из себя Турецкий, всего лишь на долю секунды представивший себе ответную реакцию Шумилова, когда он вынужден будет сказать ему об этой версии.

— Да потому, что окно было разбито урной, которая до этого стояла на четвертом этаже. И согласись, что бежать на четвертый этаж, а потом спускаться вниз с урной в руках, когда по всему корпусу верещит сигнализация, это…

И он замолчал, не в силах подыскать подобающее данному моменту сравнение.

— Хорошо, — согласился с Плетневым Турецкий, — предположим, что окно действительно было разбито урной, но ведь тот, кто проник в лабораторный корпус, мог переставить эту урну и раньше.

— Зачем? — удивился Плетнев. — Ведь это же лишний риск. В любой момент заметить могут!

— Чтобы навести тень на плетень, да еще чтобы сбить следствие с толку, — и пояснил удивленному Плетневу: — Пока суд да дело, пока следствие будет разбираться с сотрудниками шумиловской фирмы, можно будет спокойно вывезти «Клюкву» в ту же Европу, и тогда уже концов вовек не найти.

Плетнев пожал плечами, давая тем самым понять Турецкому, что не принимает его версию, однако Александр Борисович уже продолжал развивать ее, пытаясь одновременно уловить реакцию Антона.

— Кстати, что ты думаешь насчет Глеба? Ведь именно ему ничего не стоило на какое-то время позаимствовать ключ у брата. А может быть, и слепок с него снять…

Эта версия, пожалуй, была самой перспективной и в то же время подтверждала догадку Плетнева, что шумиловская разработка была похищена кем-то из своих людей.

Глава 9

Голованов не ошибся, предположив, что, оставшись в будний день дома, Игнат вряд ли будет отлеживать бока на домашнем диване и постарается с пользой для себя любимого потратить это время. Как говорится, совместить приятное с полезным. Однако на улице парень нарисовался не в тот же момент, когда уехал на свою фирму отец, а тремя часами позже, видимо, соблюдая какие-то правила общения со своим пушером. С собой у него был только пробковый шлем для езды на мотороллере, и теперь уже не оставалось сомнений, что он будет делать дальше.

Не дожидаясь, когда Игнат выкатит из дворницкой каморки свою блестящую игрушку, Голованов включил зажигание и, еще раз покосившись в сторону своего подопечного, снялся с точки наблюдения, и не прошло минуты, как он уже выруливал на смрадно гудящий Кутузовский проспект. С трудом вписался в сплошной, словно фантастическая разноцветная змея, зловонный поток из машин и непроизвольно выругался беззлобным матерком:

— Элитный район, мать твою!.. И за что только эти придурки такие «бабки» платят?

Под словом «придурки» он имел в виду ту часть новоиспеченных москвичей с безразмерным кошельком в кармане, миллионными счетами в зарубежных банках, которые готовы были заплатить риэлтерам любые деньги, лишь бы заиметь квартиру в «престижном» доме на Кутузовском проспекте, и очень удивлялся тому, как мог клюнуть на «непрестижность» этого московского района коренной москвич Дмитрий Шумилов? Спросил об этом как-то Турецкого, и тот сказал, что досталась она ему от отца с матерью, которые еще в советское время получили ее за разработку какого-то необыкновенного лекарства, которым долгое время пользовали только кремлевских небожителей да их жен.

И еще он сказал тогда, что разработанная в лаборатории Шумилова «Клюква» — это, судя по всему, продолжение иммунной темы, которую в свое время, но заданию все того же советского правительства, начал его отец.

«А что ж сынок его, внучок лауреата Государственной премии, так обгадился?» — задал он Турецкому вопрос, которого не мог не задать, и, видимо, задел его за живое, совершенно забыв о том, что Турецкий — крестный отец Игната.

«Ты бы еще спросил, как это мы умудрились такую страну в тартарары пустить!» — огрызнулся Турецкий, и более к этой теме они не возвращались.

Голованову, можно сказать, повезло. Кутузовский проспект хоть и был переполнен иномарками, промеж которых затесались скромные отечественные «Жигули», однако он все-таки двигался, а не стоял на месте в одной сплошной пробке, и уже вскоре Голованов проехал светофор, на котором его «сделал» в прошлый раз наследник Дмитрия Шумилова. На этом отрезке проспекта было уже чуток посвободнее, и Голованов, проехав до очередного съезда к домам, где бы мог иметь свой интерес Игнат, притормозил неподалеку от небольшой парковки, решив дожидаться Игната именно здесь.

Теперь он уже не сомневался, что на этот раз не упустит парня. С точки, на которой он остановился, просматривалась не только проезжая часть Кутузовского проспекта, но и тротуар, на который мог бы свернуть этот сопляк на мотороллере. То ли из-за того, что этот мальчишка обошел его в прошлый раз, как грудного сосунка, то ли еще неизвестно по каким причинам, но Голованов злился на него и иначе, как сопляк, даже мысленно не называл.

Всматриваясь в шевелящуюся массу машин, которая текла мимо него, и не видя в этой массе приметного пробкового шлема, начавший нервничать Голованов вдруг подумал о том, что пожалуй неправ был Турецкий, который отверг его предложение обратиться за помощью к генералу Васильеву. И еще подумал о том, что, окажись на месте Игната кто-нибудь из посторонних, не столь близких ему людей, он бы обязательно поставил в известность контору генерала Васильева, а тут…

Хоть и крестный, но все-таки отец, со всеми вытекающими последствиями. «Мальчику» надо было жить, учиться и работать, причем учиться не иначе как в Сорбонне, а «клиент» конторы генерала Васильева — это уже печать на всю оставшуюся жизнь, чего, видимо, и не хотел допускать Турецкий.

И опять Голованов негромко выругался, помянув на этот раз самого Турецкого. Хорошо, конечно, было бы, если они сумеют своими силами сначала перехватить, а затем изолировать Игната, а если не получится?..

Накручивая себя возможными последствиями подобного варианта, Голованов едва не пропустил промелькнувший в потоке машин пробковый шлем, который уходил дальше по Кутузовскому проспекту, и тут же, выкручивая баранку, вписался следом за ним в ревущий поток.

Ему повезло. Движение на этом отрезке проспекта не было столь насыщенным, как в его горловине, и он теперь не упускал из вида приметный пробковый шлем, хозяин которого тоже, видимо, решил соблюдать на этот раз все правила уличного движения. То ли он уже принял свою дозу и теперь не хотел засвечиваться перед милицией, то ли его пушер назначил для встречи какой-то определенный час, у Игната еще оставалось время и он не очень-то поспешал. Однако как бы то ни было, но Голованов без особого напряга вел мотороллер Игната по Кутузовскому проспекту, и когда тот стал прижиматься к правому крайнему ряду, он тут же перестроился следом за ним.

Впереди показался съезд к огромному, вытянутому дому с аркой, за которым просматривалось еще несколько домов, и Голованов теперь уже знал, куда свернет Игнат.

И не ошибся в своем предположении. Игнат свернул под арку, и Голованов, чтобы не засветиться, вынужден был оставить машину на небольшой площадке у торца дома, где дожидались своих хозяев еще четыре иномарки.

Предположив, что Игнат мог бы и перепровериться, перед тем как зайти в подъезд своего благодетеля, Голованов сунул ключи от машины в карман, и под аркой дома уже прошел походкой уставшего до чертиков человека. Осмотрелся, оказавшись в небольшом, засаженном тополями дворе.

Игната не было, зато у дальнего подъезда замер в ожидании хозяина его мотороллер.

Конечно, было бы неплохо узнать еще и номер той берлоги, в которую нырнул этот щенок, но это уже грозило риском быть засвеченным, чего Голованов не мог допустить, и он прошел к обшарпанной скамейке под тополем, откуда хорошо просматривался подъезд дома, напротив которого стоял мотороллер. Теперь оставалось только ждать, чтобы уже окончательно убедиться в том, что именно здесь, в этом подъезде отоваривается дурью этот сопляк, и приехал он именно за дурью, а не к девчонке, которая ждет его с тех самых пор, как ее мать ушла на работу.

Игната не было ровно полчаса, и когда он с силой распахнул дверь подъезда, Голованов уже не сомневался в том, что парень не только отоварился дурью, но и принял «для затравки» первоначальную дозу.

Теперь можно было возвращаться в «Глорию», однако он все-таки решил «проводить» парня до дома, «так, на всякий случай», чтобы потом не изводить себя упреками, случись вдруг что-нибудь с ним по дороге.

Забыв свой мобильник дома, Голованов смог позвонить Турецкому только ближе к вечеру, когда приехал в «Глорию», и, рассказав ему о «доме с аркой», где «мальчишечка отоваривается наркотой», спросил, не скрывая злости:

— Что думаете делать, Александр Борисович? — В подобных случаях он величал его по имени-отчеству, а не привычным «Саша». — Будете ждать у моря погоды, считая, что все это разрешится само собой? Или все-таки…

— Ты опять предлагаешь вариант Васильева?

— Да!

— Пока что исключено!

— Но почему, Саша?! Почему?

— Сегодня мне позвонил отец Игната, Шумилов, и… Короче говоря, он уже знает, что его сын увлекся дурью, но при всем при этом продолжает утверждать, что все это всего лишь детская блажь, так сказать, дань нынешней моде, мол, именно так у Игната выплескивается переходный возраст, однако при всем при этом просил помочь ему с Игнатом, но только…

— Только без милиции! — усмехнувшись в трубку, закончил его мысль Голованов.

— Да, без нее, родимой.

— Но ты-то понимаешь, что, идя на поводу у его папаши, которому не светит, чтобы ему тыкали в глаза сыном-наркоманом, мы можем упустить парня!

— Я то понимаю, — повысил голос Турецкий, несколько оскорбленно покоробленный словом «упустить», с силой произнесенное Головановым. — Да и сам Шумилов, как я думаю, плевать хотел на твое общественное мнение. Здесь, Сева, все гораздо сложнее…

— Это ты так думаешь! — вклинился в монолог Турецкого Голованов. — Да, ты, Александр Борисович Турецкий, следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры России! Потому что ты, Саша, защищаешь сейчас честь семьи своего друга, его имя, а заодно… прости меня, Саша, и себя, любимого. Потому что окажись под колпаком оперов Васильева твой крестник…

Голованов оборвал себя на полуслове, и только его тяжелое дыхание выдавало его состояние.

— Ты все сказал? — угрюмо произнес Турецкий, задетый за живое словами Голованова.

— Думал, что все, — устало произнес Голованов. — В общем, Саша, ты можешь поступать, как считаешь нужным, все-таки Игнат твой крестник, да и папаша его с шорами на глазах живет. Но я все эти дни наблюдал за парнем, видел, как день ото дня, когда заканчиваются его домашние припасы, меняется его настроение и каким он становится в последний день. И хочу тебя заверить, Саша, если не принять каких-то срочных и радикальных мер…

— Хорошо, я тебя понял, — перебил Голованова Турецкий. — Но мне надо подумать и все серьезно взвесить.

Помолчал и добавил негромко:

— Ты уж извини меня за грубость.

— Ничего, бывало и хуже.

— Извини! И дома что-то с Ириной не клеится, да еще Шумилов с Игнатом… Извини! И еще одно. Не в службу, а в дружбу… Попаси еще немного Игната. Боюсь, как бы он не натворил чего-нибудь в эти дни.

В этот вечер Голованов напомнил о себе Турецкому еще раз, но уже звонком по домашнему телефону.

— Ирина дома? — спросил он, когда в телефонной трубке послышался голос Турецкого.

— А где же еще ей быть в это время?

— Ты бы не мог пригласить ее к телефону?

— Что, не хватило времени в «Глории» наговориться?

Судя по его взвинченности, можно было бы догадаться, что позвонил Голованов не совсем в удобный час, что Александр Борисович опять попер на жену, однако Голованову уже надоели все их разборки, участие в которых принимал едва ли не весь состав «Глории», и он уже чуть жестче попросил:

— И все-таки, позови!

— Господи, как же все хотят мою жену! — вдруг взвился Турецкий. — То Плетнев домогался, теперь вот ты…

— Идиот! — громыхнул басом Голованов, и в этот момент трубку взяла Ирина.

— Сева, ты?

— А кто же еще скажет твоему ненаглядному, что он полный идиот?

— М-да, — согласилась с ним Ирина, — пожалуй, только ты. Но было бы лучше, если бы ты сказал ему об этом не по телефону, а в глаза. А я подтвержу этот диагноз.

— Обидится, пожалуй, — хмыкнул Голованов.

— Ничего, на обиженных воду возят. Может, и поумнеет после хорошей встряски.

Она замолчала было, видимо думая о чем-то своем, однако тут же спохватилась и как-то очень устало произнесла:

— Прости, Сева, ты что-то хотел спросить?

— Точнее попросить.

— О чем?

— Тебе твой Турецкий уже рассказал об Игнате? Я имею в виду его сегодняшний вояж к оптовику.

— Да, конечно, — чисто по-бабьи вздохнула она. — Такое несчастье с парнем!

— А его папаша, как сказал мне твой Турецкий, продолжает убеждать себя и всех нас, что у мальчика переходный период, можно сказать, ломка голоса, и все это образуется само собой.

Он замолчал было, но тут же сорвался в крик:

— Этот идиот Шумилов, он что, думает, что, как только он отправит своего отпрыска в эту говенную Сорбонну, так там все сразу и закончится?! Хрена! Там его сразу же подберут ушлые университетские ребятишки, как только почувствуют его реакцию на дурь. И вот это, Ира, уже будет конец! Если не тюрьма, то…

Голованов замолчал, оборвав себя на полуслове, молчала и Ирина Генриховна. Наконец спросила негромко:

— Что ты предлагаешь?

— Чтобы ты подключилась к этому делу.

— Но как?

— Ты должна переговорить с отцом Игната. Как мать, как женщина, как психолог в конце концов. И убедить его в необходимости проведения обыска в комнате Игната.

— Ты хоть понимаешь, о чем ты говоришь? — взорвалась Ирина Генриховна.

— Ты меня не поняла. Я имел в виду не обыск в прямом смысле этого слова, а возможность ткнуть отца носом в ту дурь, которой сейчас пользуется его сынок. Может, это убедит его в реальности происходящего.

— А ты уверен, что Игнат эту гадость хранит дома?

— Абсолютно!

Ирина Генриховна долго, очень долго молчала, видимо не решаясь принять окончательное решение, и когда заговорила, то в ее голосе уже были просящие нотки:

— Может, ты все-таки переговоришь с Сашей? Все-таки он, а не я крестила Игната.

— Не уверен, что он сможет врубиться в ситуацию. Слишком много завязано сейчас на Игнате.

Снова долгое, какое-то очень тяжелое молчание, и наконец:

— Хорошо! Я… я попробую поговорить с ним, но… Сам понимаешь, обещать что-либо не могу.

— И все-таки постарайся убедить Шумилова. Буду ждать твоего звонка.

Телефонный звонок раздался во втором часу ночи, когда Голованов уже почти разуверился в мыслительных способностях Шумилова-старшего, который оказался не в состоянии примерить на себя существующую в России реальность. Звонил Турецкий.

— Вот уж не думал, что армейский спецназ еще и дипломатическим хитростям обучают, — пробурчал он, когда Голованов взял трубку. И уже более миролюбиво: — Договорились на завтра, на утро, когда Игнат в школу уйдет. Не возражаешь?

Пропустив мимо ушей язвительное «не возражаешь?», без которого Турецкий был бы не Турецким, Голованов пробурчал маловразумительное «Рад слышать» и уже в свою очередь спросил:

— Надеюсь, его мачехи тоже не будет дома?

— Что ж ты меня, за идиота, что ли, держишь? — уже окончательно обиделся Турецкий, и в телефонной трубке послышались короткие гудки «отбоя».

К дому на Кутузовском, в котором жили Шумиловы, они подъехали немного раньше намеченного времени, и пришлось минут двадцать просидеть в машине, прежде чем распахнутся двери подъезда и на крыльце обозначится складная фигурка молодой блондинки, которая должна была заменить Игнату его мать. По крайней мере, именно так хотелось бы думать Шумилову-старшему, когда он привел ее к себе домой, чтобы познакомить с сыном. Турецкий не стал расспрашивать Шумилова, удался ли ему этот эксперимент, однако тот факт, что Игнат подсел на наркотики, говорил о многом.

Впрочем, и винить ее было нельзя. И Турецкий, и Ирина Генриховна не понаслышке знали, что даже в самых, казалось бы, надежных и счастливых московских семьях взрослеющим наследникам не удается избежать столь страшного искуса, как наркотики. А в случае с Игнатом это только подтвердилось.

Перекинув элегантную спортивную сумку через плечо, блондинка подошла к «рено» темно-вишневого цвета, с необыкновенной грациозностью в каждом движении открыла дверцу и довольно профессионально вывела машину с парковочной стоянки, где, казалось бы, даже яблоку негде было упасть.

Судя по всему, спешила в свой фитнес-клуб, которому, по признанию Шумилова, отдавала львиную часть свободного времени. А свободного времени у нее было едва ли не на целые сутки.

Проводив новенькую иномарку глазами, Ирина Генриховна, как следователь на допросе, ощупала глазами притихших мужчин и, уничтожающе пробормотав «Идиоты! Кобели несчастные!», кивком показала на дверцу машины.

Шумилов-старший уже ждал гостей в просторной, ярко освещенной прихожей. Видимо, не очень-то расположенный к «светскому» разговору, что сразу же бросалось в глаза, он пожал мужчинам руки, кивнул Ирине Генриховне и видимо чисто автоматически предложил:

— Кофе? Коньяк?

Не очень-то рассчитывавшего на более теплую встречу, Голованова все же передернуло от той откровенной неприязни, которая разила от отца Игната, и он, стараясь не переключаться на хозяина квартиры, негромко произнес:

— Благодарю. Но сначала хотелось бы…

— Посмотреть комнату Игната, — вклинился Турецкий, видимо опасаясь спецназовской «дипломатичности» Голованова, которая в одночасье могла бы испортить ночной разговор с Шумиловым, с таким трудом давшийся и ему самому, и Шумилову, но главное — Ирине.

— Да, конечно, — кивком головы подтвердила Ирина Генриховна. — Сначала дело, а потом уж и кофейку можно будет выпить.

— В таком случае, прошу! — угрюмо произнес Шумилов и отступил на шаг в сторону, пропуская «гостей» в комнату сына, дверь которой была приоткрыта.

— Он что, я имею в виду Игната, никогда не закрывает свою комнату? — спросил Голованов, с порога рассматривая просторную, светлую комнату, которая, видимо, когда-то была «детской», а затем превратилась в берлогу взрослеющего парня.

— А зачем ему ее от нас закрывать, если он знает, что ни я, ни тем более Зоя в его комнату не войдем без спроса!

Теперь уже в его голосе звучала откровенная неприязнь к человеку, который будет рыться в личных вещах ЕГО СЫНА, все это было страшно неприятно, однако Голованов и это постарался пропустить мимо ушей. Хотя… хотя так бы хотелось послать этого надутого индюка куда-нибудь подальше, хлопнуть дверью, а потом высказать все Турецкому: и о нем самом, любимом, и о его дружке Шумилове, которому его «Клюква» застила глаза.

— Ну-у, а убирает-то кто в его комнате? — как можно спокойнее спросил Голованов.

— С тех пор как я развелся с Леной, то есть с его матерью, он сам и убирает.

— Что ж, похвально, — резонно заметил Голованов, проходя в комнату.

Красивый, сработанный под красное дерево книжный шкаф, полки которого были забиты как классикой, так и современной литературой, диван-кровать, прикрытая небрежно брошенным на нее китайским покрывалом, рабочий стол и компьютерный уголок, также сработанные под красное дерево, телевизор с плоским экраном, небольшой бельевой шкаф и довольно симпатичный журнальный столик с двумя креслами из красной кожи.

Комната дышала комфортом, и чувствовалось, что ее хозяин любит оставаться в ней один.

Голованов вопросительно покосился на Турецкого, как бы прося его о помощи в предстоящей процедуре, однако Александр Борисович, видимо чувствуя какую-то неловкость от присутствия Шумилова, даже глаза отвел, уходя от прямого взгляда Голованова, и Голованову стоило сил, чтобы не выругаться матом.

Однако на помощь ему тут же пришла Ирина Генриховна.

— Дима, так ты позволишь нам?..

Она не договорила и повела рукой в сторону двухтумбового стола, заваленного учебниками и тетрадями, книгами по химии, по которым, судя по всему, Игнат готовил себя к Сорбонне, и еще какой-то дополнительной литературой.

— На то вы и здесь, но… Но это уже без меня! Да и кофе надо приготовить.

Он круто повернулся, чтобы уйти, но его остановил голос Голованова:

— А вот этого демарша, господин Шумилов, делать не надо! И если вас коробит мое присутствие, то уж лучше я уйду.

Видимо не ожидавший ничего подобного, Шумилов как-то сразу обмяк, на его лице отобразилось смятение.

— Зачем вы так?.. Я же… я же сам пригласил вас…

— В таком случае присядьте, пожалуйста, в кресло!

Это был последний всплеск Шумилова, и он послушно опустился в кресло.

Голованов между тем прошел к столу, дернул на себя за ручки один ящичек, второй, третий… и когда не поддался рывку самый нижний ящик правой тумбы, он удовлетворенно хмыкнул и опустился на колени, прощупывая углы ящика.

К нему подалась было Ирина Генриховна, однако Турецкий остановил ее движением руки, и в комнате зависла напряженная, почти гробовая тишина.

Голованов между тем запустил руку в пространственную пустоту между днищем ящика и полом, какое-то время проводил там какие-то манипуляции и удовлетворенно крякнул, поднимаясь с колен.

Потянул на себя ручку ящика, и когда он выдвинулся наполовину, повернулся лицом к Шумилову, на которого больно было в этот момент смотреть. Был он бледный, как полотно, у него дергался нервным тиком правый глаз, и казалось, что еще минута-другая и мужика хватит удар.

— Прошу вас, подойдите сюда.

К столу подошли все трое одновременно, и Голованов начал поочередно доставать из ящичка старые, еще за прошлые классы тетради, которые неизвестно зачем хранились в тайничке рабочего стола Игната. Когда выложил на стол все, что было в ящике, аккуратно приподнял вырезанную по форме днища фанерку, которая прикрывала собой четыре плоских пакетика с каким-то белым порошком.

В какую-то секунду Голованову показалось, что Шумилова «хватит кондратий», и он негромко попросил:

— Ира, срочно воды! Но лучше рюмку коньяка.

— Не надо! Мне уже лучше, — через силу произнес Шумилов и, опираясь правой рукой о край стола, левой взял из ящичка один из пакетиков. Спросил каким-то совершенно чужим голосом: — Героин?

Теперь он обращался только к Голованову.

— Вряд ли. Похоже, что кока.

— Кокаин?

— Да. Но надо, конечно, проверять.

Без лишней суеты, не торопясь, он развернул пакетик, попробовал порошок на язык.

— Да, судя по всему кока, но грязная. Я этой дряни в Афганистане столько навидался, что даже мог на вкус определить, балованная она или нет. А эта… эта точно балованная.

Он аккуратно завернул пакетик, положил его на прежнее место, после чего прикрыл пакетики фанеркой и в прежнем порядке заложил его тетрадями Игната.

Все это время Шумилов находился в какой-то прострации, и только когда Голованов стал задвигать ящик стола, он вдруг словно очнулся, в его голосе снова появилась прежняя сила:

— Вы… вы что?! Вы его ставите на место?

— А вы что же, хотите, чтобы ваш сын увидел, что мы рылись в нем?

— Но ведь это же… это же наркотик! Кокаин!

— Да, кокаин! И поэтому лучше будет, если мы все это обсудим в более спокойной обстановке.

— Но ведь он же… он же будет…

— Я рад, что вы самолично убедились в этом! Но сейчас главное самим не наделать ошибок. Кстати, то же самое могут сказать и ваши друзья. Ирина… Ирина Генриховна…

— Да, Дима, — кивнула головой Ирина Генриховна. — Сева… то есть Всеволод Михайлович, он прав. И… и послушай его… пожалуйста.

Турецкий стоял словно воды в рот набрав. Видимо, и он не ожидал ничего подобного, когда просил Голованова «поводить немного» его крестника.

Кофе варила Ирина Генриховна, а мужчины перебирали варианты разрекламированных и малоизвестных наркологических клиник, где мог бы пройти реабилитацию Игнат. Было уже выпито полбутылки коньяка, и хозяин дома стал возвращаться в свое обычное состояние. А вместе с этим к нему стала возвращаться его утренняя агрессивность, но теперь уже направленная на Игната.

— Я его запру… запру в клинике! И он не выйдет оттуда, пока я самолично не убежусь в том, что навсегда, нав-се-гда покончил с этой дрянью!

— Нет такого слова «убежусь», — попыталась было сбить его тон Ирина Генриховна, но это принесло обратный результат.

— Это не имеет значения! — взвился Шумилов. — Я говорю о том, что больше я не дам ему ни копейки, и никакая Сорбонна ему не светит, пока он…

Голованов молчал, позволяя выплеснуть свои чувства отцу парня, зато вмешался Турецкий:

— А может все гораздо проще? — негромко произнес он, разливая по рюмкам коньяк.

— Не понял!

— А чего тут понимать? — произнес Турецкий, ставя бутылку на стол. — Может, тебе просто надо перестать быть тем сукиным сыном, который думает только о своей «Клюкве» да о том еще, как бы бабок побольше сбить за эту клюкву.

— Чего-о? Ты о чем это? — снова взвился Шумилов.

— Да все о том же, — устало произнес Турецкий. — Ты помешан на своей разработке, а о сыне…

— Так это же все ради него, ради Игната!

— Сомневаюсь! — продолжал мордовать Шумилова Турецкий. — Ты вспоминаешь о своем сыне только тогда, когда заполняешь анкету для загранпаспорта!

— Да как ты… как ты смеешь? — сунулся к Турецкому вконец оглушенный Шумилов.

— Смею! И потому смею, что это я крестил его в церкви Петра и Павла! А ты… ты лишил пацана его матери! Женился на какой-то девчонке, которая не намного старше его… И что ты хочешь после этого? Сыновней любви, взаимопонимания и уважения? Нет уж, хре-ну-шки! За все, Дима, надо платить, за все!

Забыв о кофе, Ирина Генриховна с удивлением смотрела на мужа. За все годы, что они прожили вместе, она не слышала от него ничего подобного. «Браво, Турецкий, браво!» — хотелось крикнуть ей, но она мудро молчала, искоса поглядывая на Шумилова.

А из того словно весь воздух выпустили. Еще минуту назад самоуверенный, импозантный и вальяжный, теперь он был похож на изношенного стареющего пердуна, которого загнали в баню к голым бабам, и он, вконец растерявшийся, стоит дурак дураком, не зная, что ему делать.

— Зачем ты меня так, Саша? — едва слышно выдавил он из себя.

— Зачем, спрашиваешь? Да потому, чтобы ты, наконец-то, снова стал его отцом! Отцом, а не кошельком с деньгами! И надо, чтобы он, Игнат, это прочувствовал.

— А если я уже опоздал? — с какой-то тоской в голосе, словно побитая собака, произнес Шумилов.

— Дима, да о чем ты! — тронула его за плечо Ирина Генриховна. — Стать отцом никогда не поздно. Тем более таким отцом, каким ты был раньше, а Игнат… Игнат ведь и остался после вашего развода с тобой, а не с Леной только потому, что безумно любил тебя. Но главное… главное сейчас — это вырвать его из того окружения и из того влияния, под которое он попал. И это позволь сделать нашим мужчинам.

Она замолчала, покосилась краешком глаза на Голованова, которому, судя по его виду, и коньяк в глотку не лез.

— Кстати, я бы на твоем месте спасибо сказала Всеволоду Михайловичу, а не бычилась на него, как беременная мышь на отравленную крупу. Ведь это он заставил нас звонить тебе, хотя от его предложения, должна тебе признаться, даже я поначалу была шокирована, не говоря уж о твоем Турецком.

— Забыли об этом, — буркнул Голованов, не привыкший к подобным излияниям. — Сейчас главное — нейтрализовать пушера, который приручил к себе Игната.

— Слушай, Дима, — повернулся к Шумилову Турецкий, — а ты не мог бы припомнить какого-нибудь случая или эксцесса с Игнатом, когда что-то тебя в нем насторожило? Ну-у, ты меня понимаешь? Или его поведение показалось тебе каким-то странным, возможно неадекватным, но ты не обратил тогда на это особого внимания. И который ты мог бы считать точкой отсчета его болезни.

— Да я сам об этом уже третью ночь думаю, не сплю, перелопачивая в памяти все, что касалось Игната. Места себе не нахожу, что упустил его в какой-то момент.

— И что?

— Ну, ручаться, конечно, не могу, но каким-то он не таким стал с тех пор, как с девушкой этой стал встречаться… как ее…

— С Настей? — подсказал Турецкий.

— Да, с Настей! А ты-то откуда об этом знаешь?

— Случайно повстречал в парке, — не моргнув глазом, соврал Турецкий. — Игнат и представил меня, как своего дядю. Но насколько мне показалось…

— Возможно, я и ошибаюсь, — заторопился Шумилов. — Возможно, я принял его влюбленность за нечто неадекватное, но… Не знаю я, Саша, не знаю, и теперь уже виню только себя!

Шумилов едва не плакал, и на этого сильного, в общем-то, мужика было больно смотреть.

Когда уже прощались, стоя в прихожей, Турецкий спросил, как о чем-то совершенно постороннем:

— Глеб, случаем, не объявлялся на горизонте? Может, прозванивался?

Шумилов отрицательно качнул головой.

— Я бы тебе сразу об этом сказал.

И тут же, словно до него дошло, о чем спрашивает Турецкий:

— А что… считаешь, он может позвонить?

Турецкий невозмутимо пожал плечами.

— Возможно, все возможно. И если он будет звонить, постарайся выяснить, где он.

Покосился глазом на Шумилова, которого можно было действительно пожалеть в эту минуту, и уже с порога добавил:

— А если он сам позвонит мне, будет еще лучше. Это в его же интересах.

Как «особо трезвая», машину вела Ирина Генриховна, а Турецкий кемарил, закрыв глаза. Прерывистый легкий сон и полуявь, и то же время усиленная работа мозга, когда Турецкий пытался вытащить из уголков памяти что-то очень важное для него, — это его состояние Ирине Генриховне было хорошо известно, и она в такие минуты старалась не отвлекать мужа излишними вопросами. А Турецкий вновь и вновь заставлял себя проанализировать вынужденное признание Шумилова, когда тот сказал, что Игнат «каким-то не таким стал с тех самых пор, как стал встречаться с девушкой Настей». И вспоминал собственное впечатление, которое произвела на него эта молодая, красивая львица, к которой его крестник прилип, кажется, намертво. А еще он пытался восстановить в памяти тот разговор по телефону, когда он договаривался с Игнатом о предстоящей встрече.

Он хорошо помнил, что позвонил Игнату в субботу вечером, и уж было договорился с ним о встрече в кафушке, как вдруг услышал в трубке немного хрипловатый женский голос, который сразу же поразил его тем, что подобный голос мог прорезаться только у затяжной курильщицы.

«Ты чего, Игнат? Мы же с тобой договаривались!»

И в этом вскрике, это тоже он хорошо помнил, было столько откровенного возмущения «безответственным поведением Игната», что тому впору было начинать каяться, а ему, Турецкому, просить прощения, что он нарушил чьи-то планы.

Он ждал реакции крестника, и она последовала тут же.

«Тише ты!» — почти прошипел Игнат, видимо, зажимая ладонью телефонную трубку, так что окончания реплики Турецкий уже не слышал. Однако и без того можно было догадаться, что Игнат в комнате не один, а с какой-то прокуренной девицей, что, в общем-то, вполне объяснимо для семнадцатилетнего парня, в котором играют гормоны, а девица эта имеет на него довольно сильное влияние. А возможно, и далеко идущие виды.

«Игнат, ты меня слышишь?» — нарушил он несколько затянувшуюся паузу.

«Да, дядя Саша?»

И в этот самый момент его ухо обожгло слово «Идиот!», произнесенное все тем же прокуренным женским голосом. Судя по всему, его крестник слишком рано отнял ладонь от телефонной трубки, и теперь Турецкому надо было делать вид, что он ничего не слышал.

«Ну так как, крестничек? — миролюбиво произнес он. — Я имею в виду мое предложение в кафушке посидеть».

Он ждал ответа, но уже знал, что Игнат найдет десяток самых веских причин, чтобы отложить эту встречу. И не ошибся.

Шумилов-младший пробормотал что-то маловразумительное, однако надо было на что-то решаться, что-то говорить — все-таки звонил «Сам Дядя Саша Турецкий», и он извиняющимся голосом едва слышно промямлил:

«Простите, дядя Саша, но… В общем, завтра никак не смогу встретиться».

«Чего так?»

«Да вы понимаете, тут такое дело… Уже договорились с ребятами встретиться, и отказаться от этого…»

Чувствовалось, что относительно «ребят» Игнат врет как сивый мерин, и, в общем-то, можно было надавить на парня, однако он счел за лучшее принять игру Игната.

«Жалко, конечно, но, как говорится, хозяин — барин. Если обещал, значит, обещал».

«Так, может, в другой раз?» — суетливым голосом предложил Игнат.

«Хорошо, буду звонить на следующей неделе. Но ты уж постарайся выкроить для меня часок. Разговор есть».

«А что за разговор?»

«Ну-у, разговор, пожалуй, не телефонный, так что при встрече. Бывай!»

Он не хотел раньше времени открываться Игнату в том, что и он, и Ирина Генриховна уже догадываются о его увлечении наркотиками, и поэтому юлил как мог.

«Счастливо, дядя Саша!» — с явным облегчением выпалил Игнат и положил трубку.

Он тогда не придал особого значения той суетливой поспешности, с которой Игнат бросил телефонную трубку, как впрочем и тому женскому голосу, но сейчас, перелопачивая в памяти все то, что было связано с его крестником, он вдруг припомнил то свое удивление, когда Игнат представил его Насте и она произнесла какие-то обязательные в подобных случаях слова.

Он уже слышал этот голос! Да, слышал, но вот только когда и где?

Впрочем, в тот момент ему было уже не до женских голосов, прокуренных, жестких или ласково-убаюкивающих, как только что взбитая перина, и только сейчас он вспомнил вдруг, где слышал этот голос раньше.

«Идиот! — И еще: — Ты чего, Игнат? Мы же с тобой договаривались!»

Правда, в парке он был смягчен.

Турецкий открыл глаза, повернулся к Ирине Генриховне.

— Как ты думаешь, могла бы девушка, даже очень красивая, втянуть Игната в эту дрянь? Ведь он же всегда был вполне самостоятельным парнем.

— Самостоятельным в чем?

— Ну-у, в своих поступках, в отстаивании своего личного мнения. К тому же это его решение остаться с отцом, а не с матерью после развода…

На лице Ирины Генриховны застыло нечто напоминающее язвительную усмешку, и она негромко произнесла:

— Господи, Турецкий, ведь это совершенно разные вещи! И если ты имеешь в виду ту самую Настю, с которой видел Игната, значит, так оно и есть.

— И что же делать?

— Не знаю! — вздохнула Ирина Генриховна. — Но точно знаю одно. Дров сейчас можно наломать столько, что потом вовек не расхлебаешь.

Глава 10

Инфаркт!

Окончательный диагноз звучал, как оправдательный вердикт присяжных заседателей, и уголовное дело закрывалось, так и не набрав оборотов в оперативных разработках. Как говорится, на нет и суда нет.

И хотя, казалось бы, Антон Плетнев должен был радоваться этому, баба с воза — кобыле легче, но его не переставал грызть червячок сомнения, что смерть Савина — это продолжение того же ряда преступлений, которые начались на фирме Шумилова с похищения «Клюквы», и еще неизвестно, чем все это закончится. И он вновь и вновь возвращался к той ночи, когда из спецхранилища был похищен иммуностимулятор, поминутно восстанавливая на пространственно-временной схеме «телодвижения» тех сотрудников, которые в ту ночь находились в лабораторном корпусе.

…Экран монитора, на котором Гоша успел заметить выскочившую из дверей хранилища фигуру в черном, и его же вопль:

«Модест!..»

После чего он схватил стул и уже со стулом в руках выскочил на лестничную площадку. В этот момент его догнал Модест, схватил за ножку стула.

«Что?»

«Там… там человек в черном! С капюшоном!»

Почти одновременно с этим этажом выше послышался звон разбитого стекла и к непрерывному вою сработавшей сигнализации добавились прерывисто ревущие сигналы еще одной «тревоги».

«Мать твою!.. — выругался Модест. — Это “периметр”! Окно разбили».

Рванув из кобуры пистолет, Модест взбежал на лестничную площадку второго этажа и остановился, словно вкопанный, у разбитого окна. Тут же, продолжая держать в руках стул, к нему подбежал запыхавшийся Гоша и вдруг негромко охнул, показав ножками на распахнутую дверь хранилища.

«Смотри! Дверь…»

И вот именно в этот момент…

Из показаний лаборанта и охранника следовало, что именно в этот момент за их спинами раздался окрик Савина:

«Что здесь происходит?»

Причем сказано это было таким тоном, будто он не видит высаженного окна и не слышит пересекающегося рева двух совершенно самостоятельных сигнализаций. Он словно находился в какой-то прострации, и только в тот момент, когда увидел направленный на него пистолет Модеста, до него, видимо, стал доходить смысл происходящего.

«Руки!» — это крикнул Модест.

Побелевший как снег Савин медленно поднял руки и уже совершенно иным тоном произнес, обращаясь к Гоше:

«Что здесь происходит? Гоша… Георгий Александрович, объяснитесь».

«Хранилище!»

Савин наконец-то увидел распахнутую дверь хранилища, и если верить словам того же лаборанта Гоши, «лицо у него стало, как у покойника».

«Кто?! Вы видели, кто это сделал?» — едва двигая побелевшими губами, спросил он.

На рев сирены откуда-то из глубины коридора прибежал Кокин. В белом халате, в очках. Взволнованный и запыхавшийся.

«Что?.. Что случилось?»

И его же почти истеричный вопль:

«Господи! Кто-нибудь… Да позвоните же кому-нибудь! Ясеневу! Шумилову! — И, уже обращаясь непосредственно к Савину: — Михаил Леонидович… Что же это такое, а?»

Как рассказывали Модест с Гошей, Савин даже глазом не повел в сторону Кокина, хотя тот и являлся его непосредственным начальником, только скривился, словно сожрал цельный лимон без сахара, и, не отводя глаз от распахнутой двери хранилища, скомандовал тоном, не терпящим возражений:

«В хранилище! Я — первый, Модест — за мной! И ничего… ничего не трогать!»

И вот тут-то Кокин вновь проявился со своей истеричностью.

«Господи!.. Эта сигнализация… она перестанет когда-нибудь звенеть?! Модест! Да выключите же вы ее в конце концов!»

В этот момент еще никто не знал о пропаже опытного образца иммуностимулятора, и, анализируя первоначальную реакцию ведущих сотрудников шумиловской фирмы на попытку проникновения в святая святых лабораторного корпуса, Плетнев пытался разрешить пока что неразрешаемую задачку: мог ли кто-нибудь из этих двоих знать о готовящемся преступлении? Последующие события и разработка Савина позволили выдвинуть версию, что именно он мог быть тем самым «засланным казачком», не без помощи которого конкуренты Шумилова умыкнули его разработку, с этим вроде бы более-менее ясно. А что Кокин? Мог ли он быть причастен к этому похищению и, как дальнейшее развитие этой цепочки, — к убийству Савина?

Несмотря на авторитетное заключение судебно-медицинской экспертизы, Плетнев не верил в естественную смерть младшего научного сотрудника шумиловской лаборатории Михаила Савина.

И тот вывод, к которому, в конце концов, пришел Плетнев, был пока что однозначным. Проникновение преступников в спецхранилище и похищение опытного образца иммуностимулятора стали для Кокина таким же ударом, как и для самого Шумилова.

Хорошо, рассуждал Плетнев, если не Кокин, то кто еще мог сработать в паре с Савиным? Модест и Гоша исключались просто по определению, оставался Ясенев. Действительный член Академии наук, основной разработчик «Клюквы».

Чушь? Возможно. Однако после убийства Савина — он еще ни разу, даже мысленно, не произнес слово «смерть», ситуация резко изменилась и теперь можно было выдвигать самые неправдоподобные, казалось бы, версии. И Плетнев вновь возвращался к своей схеме, на которой прослеживались все телодвижения каждого из пяти фигурантов, которые оказались той ночью в «ненужном месте в ненужный час». Правда, был еще один человек, который находился в ту ночь в лабораторном корпусе, — уборщица Оксана, но она пока что в расчет не шла.

Итак, академик Ясенев! Он появился в хранилище чуть позже, уже после того, как успели сцепиться в словесной перепалке Кокин с Савиным. И случилась эта перепалка в тот момент, когда Модест, Кокин и Савин вошли в помещение хранилища.

Модест: «Вроде бы никого… Все цело?»

Савин: «Не знаю пока…»

И именно в этот момент, если опять-таки верить показаниям Модеста, «Кокин едва из штанов не выскочил», закричав на Савина:

«В конце концов!.. Я здесь старший и вы не имеете права брать на себя инициативу! И тем более… тем более входить сюда! У вас даже допуска нет!»

«У вас тоже его нет», — огрызнулся Савин, однако Кокин внимания на эти слова не обратил. Он подошел к сейфу, в котором хранился опытный образец «Клюквы», схватился за ручку, чтобы потянуть ее на себя.

«Что ты делаешь?! Черт… Руки!!!»

Это закричал Савин, бросаясь к Кокину, однако тот, если верить словам Модеста, «никак не мог врубиться в сущность происходящего».

«Что? Почему вы мне “тычите”?!» — взвился он.

Они стояли друг против друга «как два петуха в курятнике», и еще неизвестно, чем бы закончилась эта перепалка, если бы в коридоре не послышались торопливые шаги и в хранилище вбежал академик Ясенев.

«Что… что вы здесь делаете? — с порога закричал он. — Как вы открыли дверь?»

Кокин с Савиным молчал, и в ситуацию вмешался более рассудительный Модест:

«Это не мы, это грабитель… Надо бы милицию вызвать».

Однако вместо того, чтобы прислушаться к словам охранника, Ясенев почти заорал на него:

«Вон! Все вон отсюда!!! А вы, Модест или как вас там, отключите сигнализацию».

Модест помчался к пульту, и дальнейшее продвижение схемы вычерчивалось со слов Гоши, который стоял неподалеку от Савина с Кокиным.

Кокин: «Если вы, Савин, думаете, что после своей Сорбонны можете делать мне замечания… причем в таком тоне и в присутствии охранника…»

Однако Савин будто не слышал своего начальника, и Гоша не мог не обратить внимания на то, как на его лице застыла презрительная ухмылка.

«Что?» — не понял Кокин.

«Халат, говорю, у вас наизнанку, Николай Александрович. Примета плохая. Побить могут…»

Гоша обратил внимание на то, что этот, казалось бы, ничего не значащий факт заставил вдруг Кокина покраснеть, и тот поспешно стащил с себя действительно наизнанку надетый халат.

«Да, конечно, — пробормотал он, — могут и побить, если “Клюква” пропала».

«Типун бы вам на язык!»

Обстановка вроде бы разрядилась, и Гоша даже вспомнил, как в конце коридора показалась запыхавшаяся Оксана с ведром и щеткой в руках. Подбежала к ним, с трудом перевела дыхание.

«Ребята… случилось что? Господи! Ничего нигде не горит?»

«Слава Богу, не горит».

«Ой, как же я испугалась! — продолжала охать и стонать Оксана. — Думала, пожар… Да и окно разбили! Прибрать бы, наверное, надо… Я… я сейчас. Господи, хорошо, что не пожар!»

«Не трогайте ничего! — осадил ее Кокин. — И перестаньте верещать!»

«Да как же так? — уставилась на него испуганными глазами Оксана. — Николай Александрович… Ведь там же окно… разбитое! И стекла полно».

«Сказано вам, ничего не трогать!» — повысил голос Кокин, и в этот момент из спецхранилища вышел Ясенев.

«Ну?» — выдохнул Кокин.

«Никакой милиции и никакой паники! Ничего не пропало… Всем на свои места!»

Итак, ничего вроде бы не пропало, была всего лишь попытка ограбления, но вскоре после этого от «обширного инфаркта», когда у него в сердце словно «петарда разорвалась», гибнет один из подозреваемых, и уже этот факт, даже несмотря на то, что основным подозреваемым для него лично и для Турецкого оставался Глеб Шумилов, заставлял Плетнева вновь и вновь возвращаться к этой ночи в попытке зацепиться хоть за какой-нибудь крохотный хвостик, чтобы уже с его помощью размотать этот клубок. Впрочем, такие «хвостики», точнее говоря, крючки, у него были на каждого из этой пятерки, из которой он исключил Оксану. Уборщица. Она имела все основания находиться в этот ночной час в лабораторном корпусе, а вот что касается Кокина с Гошей, академика Ясенева и Модеста, то здесь, видимо, придется еще работать, работать и работать.

Убрав в ящик письменного стола вычерченную на листе ватмана схему, Плетнев поднял телефонную трубку и, когда послышался уже ставший привычным рокоток Гоши, произнес без особого нажима:

— Плетнев беспокоит. А где шеф? Я имею в виду Кокина.

— Да, здравствуйте, — заторопился Гоша. — А шеф… Его Шумилов вызвал.

— И как скоро он вернется?

— Ну-у нам, простым смертным, о подобном не докладывают, — несколько замявшись, произнес Гоша. — Может, я могу вам чем помочь?

— Что ж, вполне возможно и поможешь, — согласился с ним Плетнев. — Жду!

Предварительно постучав в дверь, на пороге появился Гоша, и Плетнев, кивнув на стул, предложил ему сесть. И уже после того, как лаборант умостился на стуле, спросил, буравя его лицо пристальным взглядом:

— Ты хорошо помнишь ту ночь, когда пытались украсть вашу «Клюкву»?

— Господи, да разве такое забывается!

— В таком случае у меня к тебе вполне конкретный вопрос. Что вы пятеро делали в лабораторном корпусе в столь поздний час, если на это не было никакой команды сверху? Я имею в виду приказ Шумилова.

— Работали! — как о чем-то само собой разумеющимся, сказал Гоша. И тут же заторопился скороговоркой, видимо сообразив, что подобный ответ совершенно ни о чем не говорит: — Здесь все работают, даже Оксана, уборщица, порой до утра остается, если не успевает прибраться вовремя.

Он замолчал было, но тут же заговорил вновь, несколько замявшись:

— Только я один — бездельник. Много ли ума надо, чтобы мышкам корм вовремя подсыпать… Но и я иногда ночую здесь, как говорится, совмещаю приятное с полезным.

— Не понял! — насторожился Плетнев.

— Да все очень просто, — пояснил Гоша. — Я за городом живу, и когда опаздываю на электричку…

— За городом — это где?

— Поселок «Ложь».

— Как, как?..

— Шучу, конечно. Просто у нас все так говорят. А если по делу, то поселок «Правда», по Ярославке.

— М-да, — согласился с ним Плетнев. — Где ложь, где правда, пойди-ка, разберись. Кстати, вы же в одной лаборатории работаете? Я имею в виду вас, Кокина и Савина.

— Да, Савин тоже с нами работал. Правда, на должности младшего научного сотрудника, хотя и вел самостоятельный раздел по иммуностимулятору. Шумилов его высоко ценил, очень высоко, и если бы не эта его смерть…

Он как-то очень уж по-бабьи вздохнул и развел руками. Мол, человек предполагает, а Бог располагает. Сегодня ты вроде бы король, а завтра по тебе уже отходняк поют.

— Выходит, Савин — молодой, перспективный ученый? — уточнил Плетнев. — А что Кокин?

— Кокин?..

Гоша покосился на плотно прикрытую дверь, словно его мог подслушать его непосредственный начальник, и не очень-то внятно произнес:

— Ну-у, Николай Александрович — это все-таки практик, он уже лет двадцать в фармацевтике работает. К тому же кандидат наук и у него есть свои авторские разработки…

— Но при всем при этом?.. — подтолкнул его Плетнев.

— Да, — как бы нехотя согласился с ним Гоша, — не клеилась у него работа с Савиным. И это, как мне кажется, отражалось на разработке «Клюквы»… Впрочем, — неожиданно вскинулся Гоша, — Савин его тоже не жаловал. И чуть что…

— Ставил палки в колеса? — подсказал Плетнев.

— Нет, не то. Все-таки мы все делали и делаем одно общее дело. Понимаете… он как бы презирал Николая Александровича, считал его серой бездарностью, присосавшейся к академику Ясеневу. Ну, а Николай Александрович, естественно…

— Тоже в долгу не оставался?

— Да! Можно сказать и так.

— А что сам Ясенев? Ты его мог бы как-то охарактеризовать? Я имею в виду не как ученого, а как человека. Его слабости, пристрастия и прочее.

Гоша, как на безнадежного больного, уставился на Плетнева.

— Вы о чем? — наконец-то выдавил он из себя. — Ясенев — ученый с мировым именем, академик. Небожитель! И влезать в его личную жизнь…

— М-да, — буркнул Плетнев. — Пожалуй, ты прав. Ну, ладно, поговорили и будя. Свободен! И еще одно: постарайся никому о нашем с тобой разговоре не болтать.

— Что ж я, на свою голову обижен? — пробурчал Гоша, поднимаясь со стула. — Так что, можно идти работать?

— Да, конечно.

Когда Гоша покинул кабинет, аккуратно прикрыв за собой дверь, Плетнев поднялся из-за стола, прошел к окну, которое выходило во внутренний дворик шумиловской фирмы, облокотился руками о подоконник. Спроси его кто-нибудь в этот момент, о чем он думал, Плетнев не смог бы ответить. Вроде бы обо всем и в то же время ни о чем конкретно. И только спустя какое-то время он понял, что пытался проанализировать ту информацию, которую ему выдал Гоша. Впрочем, ничего нового он вроде бы и не сказал, и в то же время он еще раз подтвердил факт неприязненных, если не сказать больше, отношений между Савиным и завлабом Кокиным. И вновь в памяти всплыл нечаянно подслушанный разговор в первый день пребывания его, Плетнева, на должности начальника собственной безопасности:

Кокин: «…и потом, ваши бесконечные намеки… Я же вижу, как вы смотрите на меня, как высокомерно мне улыбаетесь… Вы что, считаете меня неудачником? А между тем…»

Савин: «Послушайте, Кокин, эта ваша подозрительность может сравниться только с моим терпением. Вы что, пришли сюда, чтобы мешать мне работать?»

Кокин: «Я?! Да как вы?.. Вы все время забываете о том, что я, я — старший научный сотрудник! А вы всего лишь…»

Савин: «Послушайте, мы не в армии, в конце концов. И потом… вы не научный сотрудник, вы — клещ, присосавшийся к нашему академику. И если вы думаете, что сможете…»

Кокин, перебивая Савина: «А скажите, Савин, почему вы приехали из Франции обратно в Россию, а? Вас что, выгнали взашей, гений вы наш? Или, может, заслали?»

Савин, холодно, с издевочной усмешкой: «Все-таки какой вы зловредный тип, Кокин! Я же вас не спрашиваю, с чего бы вдруг вы оказались в лаборатории в халате наизнанку, хотя за пять часов до этого вы ушли домой! А теперь все, ступайте прочь! Мне надо работать».

И последний всплеск Кокина, о котором все чаще и чаще думал Плетнев:

«Ну, знаете ли! Вы еще пожалеете…»

Вы еще пожалеете…

Прямая угроза? Пожалуй. И в то же время, когда он напомнил Кокину о его неприязненном отношении к Савину, тот даже глаза выкатил на него:

«У меня с Савиным плохие отношения?.. Да кто вам сказал об этом? Бред, бред и еще раз — бред! Хотя, впрочем, у нас могут быть разногласия в научной сфере… порой даже споры возможны, но чтобы неприязнь… Нет, в целом мы — друзья!»

Был и еще один вопрос, который Плетнев не мог не задать Кокину:

«Николай Александрович, каким образом могло случиться так, что вы, как утверждают сотрудники, ушли домой в одиннадцать вечера, а в три ночи, как раз в тот момент, когда была предпринята попытка кражи иммуностимулятора, вы оказались в лабораторном корпусе?»

Судя по реакции Кокина, он ждал этот вопрос, и ответил на него, не задумываясь.

«Да, я действительно ушел домой в одиннадцать вечера. Но потом я вынужден был вернуться, так как забыл выключить сушильную камеру. Ну-у, сделал попутно кое-какие мелочи, а потом… потом уже был этот инцидент…»

— Инцидент, мать твою! — выругался Плетнев, вспомнив, каким тоном было произнесено это слово. С каким-то подспудным презрением и долей едва скрываемой насмешки. Будто он, старший научный сотрудник Кокин, знал нечто такое, что не дано знать такому дуболому, как господин Плетнев. Мол, это таким ученым, как Николай Александрович Кокин, дано делать ракеты, а им, плетневым, эти ракеты охранять.

И от этого ощущения кажущегося превосходства завлаба Кокина, паскудно-въедливого, как укус тропического комара, Плетнев распалялся еще больше.

И теперь он думал уже о том, что он, Кокин, эта серая, практически незаметная и столь же неприметная личность, может знать такое, чего не дано знать ему, Плетневу.

— Инцидент, мать твою!..

Глава 11

Не очень-то комфортно чувствовал себя и Голованов, застряв в утренней автомобильной пробке на Кутузовском проспекте, который он не любил из-за его напускного снобизма и где, казалось, он застрял на всю оставшуюся жизнь. Сейчас он пробивался к «генеральскому» дому, предварительно договорившись с Самсоновым о своем визите. Впрочем, сам Самсонов ему был не нужен, генерал рассказал о себе и о своих взаимоотношениях с бывшей владелицей квартиры на Кутузовском все, что мог рассказать, точнее говоря, все то, что хотел бы рассказать. Плетневу же нужны были записные и телефонные книжки убитой, которые к его великому удивлению не изъял следователь прокуратуры, изначально уверовавший в то, что старушку замочил генерал, естественно, из-за корыстных целей. Как сказал некогда Воланд, люди они вроде бы неплохие, но их испортил квартирный вопрос.

И то, что из-за такой квартиры, в которой проживала вдова художника, можно пойти на любое преступление, даже самое страшное, — в этом следователь, судя по всему, даже не сомневался. Не только в Москве, но и по всей России людей мочили даже из-за комнатушки в засратой комуналке.

Наконец-то пробка начала рассасываться, и не прошло получаса, как Голованов уже набирал цифры кода квартиры генерала Самсонова. До решения суда, если, конечно, таковой состоится, эта квартира по закону принадлежала семье Якова Борисовича Самсонова.

На этот раз Самсонов встретил гостя не в застиранных трениках с оттопыренными коленками, а в генеральских штанах с лампасами, что вызвало великое удивление у Голованова, и тут же провел его в завешанную авторскими картинами гостиную, намекнув при этом жене, чтобы заварила кофе. Судя по всему, обсудив на семейном совете кандидатуру Голованова как частного сыщика и, видимо, еще раз переговорив с бывшим командиром Голованова, семья Самсоновых пришла к выводу, что в том говенном положении, в котором сейчас находится отставной генерал, нечего выкаблучиваться, а частное сыскное агентство «Глория», на которое работал Голованов, славилось на Москве тем, что вытаскивала из такой безнадежной задницы ни в чем неповинных людей, что… Короче, Всеволод Михайлович был принят в этом доме.

— Так я не понял, зачем вам записные книжки Людмилы Степановны? — произнес Самсонов, движением руки приглашая гостя в «вольтеровское» массивное кресло, в котором, видимо, любил сиживать некогда и покойный супруг хозяйки дома.

— Хотелось бы прочесать тех друзей и хороших знакомых вдовы художника, которые могли быть вхожими в этот дом.

— Но зачем? На это же уйдет дикое количество времени, тогда как…

И Самсонов в отчаянии развел руками.

— Вы хотите сказать, что суд уже не за горами.

— Да! Вот именно, что не за горами!

Удивляясь в душе, как можно не понимать самых элементарных бытовых вещей, и в то же время оставаться вполне приличным генералом, Голованов произнес устало:

— Отработать круг самых близких знакомых Самсоновой — это та самая наипервейшая задача, которую должен был выполнить следователь, занимающийся эти делом, но он, к сожалению, посчитал это излишней тратой времени, видимо, зациклившись на самой доступной версии…

— То есть, убийца — это я! — на лице Самсонова застыла маска скорби.

— Да, вы! А между тем, здесь было не только убийство хозяйки дома, но еще и ограбление.

— Он заявил, что это было сделано для отвода глаз, а на самом деле все сводится к одной лишь квартире. И даже продержал меня трое суток в следственном изоляторе, в одной камере с какими-то уголовниками, требуя, чтобы я раскололся… господи, какое паскудное слово! В конце концов, меня отпустили под подписку о невыезде. До суда.

— Вы знали, о существовании тайничка Самсоновой?

— Господи, да откуда?! Он ведь, оказывается, был вмонтирован в глубинную часть подоконника в спальне Людмилы Степановны. Эта комната оставалась для нее чем-то вроде памяти о ее муже, и она… она просто запрещала кому-либо входить туда без ее разрешения. И только когда ей надо было посплетничать да посудачить с ее ближайшей подругой, они запирались там вдвоем и вдвоем же пили чай. И единственное, что дозволялось мне и моей жене, так это стоя на пороге спросить, не надо ли ей что-нибудь.

Самсонов скорбно развел руками.

— Так что, как вы сами могли бы догадаться, никаких разговоров о тайничке с драгоценностями не было и быть не могло.

— Вот и я о том же, — согласился с ним Голованов. — Не было и быть не могло. А, судя по тому впечатлению, которое создавалось у оперативников МУРа, грабители знали не только о той ценности, которую представляла собой похищенная коллекция статуэток, но и о существовании тайничка с драгоценностями. И согласитесь, что знать об этом могли только очень близкие Самсоновой люди.

— Да, конечно, я понимаю вас! — наконец-то «въехал в тему» Самсонов и заторопился суетливо, открывая ключом дверцу старинной работы серванта из красного дерева, который уже сам по себе представлял немалую ценность.

— Вот! Вот здесь в коробочке все ее письма, какие-то бумаги, записные книжки и документы, которые ни я, ни моя жена не посчитали нужным выбросить.

И он подал Голованову довольно вместительную картонную коробку, в которую педантичный генерал Самсонов сложил все то, что было когда-то личной частью жизни хозяйки дома, некогда приютившей его и его семью.

— Вы смотрите пока что, а я жене на кухне помогу.

Сложенные в единую стопку, письма были писаны, судя по всему, мужем Людмилы Степановны, когда он отлучался в длительные творческие командировки, и не представляли для Голованова какого-либо интереса, он отложил их в сторону. Не представляли особого интереса и те документы, что лежали в коробке, а вот четыре записные книжки — три довольно старые и потрепанные, а четвертая еще сравнительно новая — сразу же привлекли его внимание. И когда он пролистал эти распухшие от записей почти фолианты, то ему уже не надо было объяснять, с чего бы вдруг следователь прокуратуры проигнорировал одну из версий, которая, как и версия с генералом Самсоновым, лежала на поверхности и могла бы при желании стать рабочей.

В этих четырех книжках, две из которых уже буквально распадались на листочки, были сотни фамилий, имен, телефонов и домашних адресов, которые просто невозможно было отработать в те сроки, которые были отпущены следователю. И он, естественно, пошел своим путем.

С подносом в руках, на котором стояли не только блюдца с бутербродами, но и исходящие ароматнейшим запахом чашечки с кофе, в комнату вошел Самсонов. Поставил поднос на журнальный столик и, уже не скрывая своего волнения, спросил, кивнув на отложенные Головановым записные книжки.

— Думаете, это что-нибудь даст?

Голованов хотел было сказать, а что еще остается делать, как не лопатить и перелопачивать ее знакомых, однако вместо этого произнес, усмехнувшись:

— Как говаривал некогда мой бывший командир и ваш друг генерал Варламов, нет такой крепости в Афгане, которую не взял бы армейский спецназ. К тому же ничего иного на нынешний день я лично предложить не могу.

— Ну дай-то, бог! — шевельнул губами Самсонов, и видно было, что не будь сейчас в этой комнате гостя, он бы перекрестился на висевшие в «красном» углу потемневшие образа, что остались от хозяйки дома.

«А ведь неверующий мужичок-то!» — неизвестно почему отметил Голованов, с грустью думая о том, что так уж устроены большинство людей, что к Богу они обращаются только тогда, когда им очень и очень плохо.

— Кстати, — произнес он, беря с блюдца бутерброд с ветчиной, — вы упоминали о какой-то подруге Людмилы Степановны. Насколько я понял, это ее очень хорошая знакомая и ближайшая подруга, которой она могла бы рассказывать не только о своих болячках, но и о том, что ее волнует?

— Да, так оно и есть, — кивком подтвердил Самсонов. — Вполне приличная, интеллигентная старушка, кстати, тоже вдова, которая помогала моей жене и с похоронами, и с поминками; на девять дней и на сорок. Осокина Марина Васильевна. А что, собственно, вы хотите?

— Вы не могли бы дать ее телефон? Хотя, впрочем, он должен быть в записной книжке.

Домашний телефон Марины Васильевны Осокиной Голованов обнаружил в довольно потрепанной, с распадающимися листочками записной книжке, что лишний раз подтверждало сказанное Самсоновым — эти две женщины давно знали друг друга, но прежде чем звонить ей, спросил:

— Насколько я понимаю, вы тоже знали Осокину?

— Господи, конечно! Даже чаевничали за одним столом. И тогда, когда еще жива была Людмила Степановна, и потом, когда ее…

Самсонов замолчал, и было видно, что ему трудно произнести слово «убили».

— А как она отнеслась к версии следователя, что это вы убили хозяйку?

— Да никак, — нахмурился Самсонов. — Просто сказала, что все это чушь собачья.

— Она это сказала следователю?

— Насколько я понял, и ему тоже.

— Это уже лучше, — улыбнулся Голованов, беря с тарелочки второй бутерброд. — В таком случае расскажите мне, кто она, что она, короче говоря, постарайтесь нарисовать емкий психологический портрет.

— Вы что, хотите встретиться с ней?

— Да! И думаю, что это будет в ваших же интересах.

— Ну что ж, я верю вам, — без особой радости в голосе промямлил Самсонов и задумался надолго, видимо вытаскивая из памяти все то, что могло бы помочь Голованову.

Распрощавшись с Самсоновым, который в своих генеральских штанах с лампасами и клетчатой «ковбойкой» поверх пояса, смотрелся более чем грустно, Голованов уже выходил из подъезда, как вдруг ожил его мобильник.

Звонил Турецкий, и уже по тем тревожным ноткам, которые звучали в его голосе, можно было догадаться, что случилось что-то неприятное.

— Сева? Ты сейчас где?

— Считай, что еще в доме у Самсонова. А что?

— Значит, на Кутузовском?

— Естественно! А что… что случилось?

— Хренотень, Севка, случилась! Только что мне звонил Шумилов, мужик чуть ли не в истерике. Просил как-то перехватить на полпути Игната, который, судя по всему, рванул на своем мотороллере за порошком.

— Не понял! Он-то как мог допустить подобное?

— Видимо тоже понадеялся, что его сынок в школу сегодня пойдет, как все нормальные дети, и уехал на работу что-то около семи утра, а в одиннадцать ему позвонила Зоя и сказала, что Игнат, вместо того чтобы идти в школу, провалялся все утро в постели, а потом вдруг подхватился с дивана, потребовал у нее денег и, схватив свой шлем, рванул из дома. В окно она видела, как он выкатывал из дворницкой свою лошадку.

— Но у него же еще было, в заначке…

— Было, да видать сплыло, — угрюмо заметил Турецкий, который, судя по его голосу, уже взваливал на себя всю вину за то, что сразу же не закатал своего крестника в наркологическую клинику. — Сева, как друга прошу… перехвати этого мудака! Что-то сердце у меня не на месте. Уже не помню, когда болело, а тут вдруг… когда Шумилов позвонил…

— Прими валидольчику, — посоветовал Голованов. — И еще… Судя по всему, твой крестничек уже засек мою тачку, и как только я нарисуюсь в поле зрения, постарается уйти от меня, так что пришли на помощь кого-нибудь.

— Плетнев сгодится?

— Вполне! Пускай подъезжает к дому Шумилова и ждет меня во дворе. Если что, буду с ним на связи.

— Ну, с Богом! — пробормотал Турецкий, однако Голованов уже не слышал его.

Этим пробкам, казалось, не будет конца. И на тот отрезок по забитому машинами Кутузовскому проспекту, который можно было бы даже пешком пройти менее чем за час, у Голованова ушло минут сорок, и когда он въехал, наконец-то, во двор дома, где отоваривался порошком Игнат, приметный мотороллер уже тосковал у подъезда без своего хозяина, и вокруг него крутились ребятишки, завистливо причмокивая при этом.

— Слушайте, хлопцы, давно уже эта хреновина стоит здесь? — поинтересовался Голованов, выбираясь из своей, виды повидавшей тачки.

— Это у тебя твой броненосец… хреновина, — отозвался кто-то из особо продвинутых «хлопцев», — а это… — И он вздохнул обреченно, видимо не надеясь на то, что в ближайшие годы сможет покрасоваться перед своими корешками таким же красавцем-мотороллером.

— Ладно, извини, что задел твои самые лучшие чувства, — хмыкнул Голованов, невольно покосившись при этом на свою «иномарку», которая действительно имела весьма нетоварный вид. — Так как насчет хозяина этого красавца? Давно ушел?

— Да уже с полчаса, наверное, — отозвался довольно шустрый пацаненок и добавил тут же: — Скоро, пожалуй, выйдет. Он сюда часто приезжает… в сто пятую квартиру.

— Заткнись, Федула! — оборвал его тот, что был постарше, и, схватив пацана за руку, потащил его за собой в глубину двора, под липы.

«Значит, сто пятая!» — отметил про себя Голованов и присел на скамейку, что стояла у подъезда, размышляя, как быть дальше.

Затягивать эти игры с Игнатом уже не имело смысла. Если до нынешнего дня Сева еще надеялся на то, что у них есть хоть какой-то временной люфт, чтобы провести оперативную разработку «сто пятой» квартиры, то теперь… Теперь уже надеяться было не на что — Игнат, судя по его поведению, довольно крепенько подсел на наркоту, он мог сломаться в любой момент, и тогда уже…

Дай-то Бог, чтобы сейчас удалось перехватить парня!

Он достал было мобильник, чтобы заручиться поддержкой, и в этот момент ив подъезда выскочила немолодая уже женщина с сумкой в руках. Увидев сидевшего на скамейке мужчину, она бросилась к нему, и еще до того, как она выстрелила скороговоркой первые слова, Голованов понял, что случилось, пожалуй, то, чего он боялся более всего.

— Мужчина!.. Вы… вы могли бы помочь? Или, может, в «скорую» позвоните? Там… на площадке второго этажа… парень какой-то лежит… Вроде бы живой еще, но… Не знаю!

Голованов вдруг почувствовал, как у него нервным тиком дернулся правый глаз, и он почти выкрикнул первое, что пришло на ум:

— А он, парень этот… он в шлеме?

— Да! Кажется, да… Там рядом валяется что-то.

Трясущимися руками женщина набрала код, Голованов рванул на себя входную дверь и уже через секунду стоял на лестничной площадке второго этажа.

На выложенном кафелем полу действительно лежал Игнат, в неестественно скрюченной позе, откинув за голову руку, в которой он все еще сжимал свой шлем.

— Господи!

Склонившись над Игнатом, Голованов разлепил ему веки, проверил пульс.

— Ну что, жив? — раздался сзади все тот же женский голос.

— Вроде бы как живой! — отозвался Голованов, набирая номер мобильного телефона Плетнева. — Антон? Это Голованов. Ты сейчас где?

— Въехал на Кутузовский, скоро буду у Шумилова.

— Значит, слушай сюда! Забудь про Шумилова и срочно двигай дальше по Кутузовскому. Запоминай адрес! Нужна твоя помощь! Буду ждать тебя во дворе!

— Что… случилось что-нибудь? С Игнатом?

— Случилось! Вроде бы как передозировка. Боюсь, как бы он до приезда «скорой» коньки не откинул.

— Твою мать! — выругался Плетнев, видимо не ожидавший ничего подобного. — Турецкому уже звонил?

— Нет еще. Жду!

— Так вы… вы знаете этого паренька? — раздался за спиной все тот же тревожный женский голос.

— В том-то и дело, что знаю, — отозвался Голованов, выбирая в «памяти» телефон Турецкого. Тот словно ждал его звонка и тут же спросил, не скрывая своей тревоги:

— Ну что?

— Хреново, Саша, очень хреново!

И он буквально в двух словах рассказал ему о том, в каком состоянии находится Игнат.

— Но он хоть живой? — взвился Турецкий.

— Пока что да! Но что с ним будет в ближайший час, не знаю. В общем, вызываю «скорую»! Без врачей и без капельницы здесь не обойтись. Потеряем парня.

— «Скорая»… Да когда она приедет твоя «скорая»?! — сорвался на крик Турецкий. — Хотя, впрочем… Ты вот чего… ты звони в «скорую», а я звоню Шумилову. Он говорил, что уже договорился с главврачом какой-то клиники неподалеку от дома, и тот будто бы пообещал ему в любой момент принять у себя Игната. Думаю, у них тоже есть своя «скорая»?

Он замолчал было, но тут же прорезался вновь:

— Сева, ты вот чего… помассируй ему грудь… может, искусственное дыхание… Продержаться надо, Сева, ну, хотя бы с полчаса…

— Поучи жену щи варить! — буркнул Голованов, пряча мобильник в карман. Присел около Игната, всмотрелся в его зрачки, еще раз прощупал пульс.

Парень пока что жил, но как долго он продержится, сейчас не знал никто.

— Вы забыли… вы забыли про «скорую», — напомнила ему женщина, которую, видимо, сам Бог послал этому дураку. — «Скорая помощь»… бывает, они быстро приезжают по вызову.

— Бывает, — согласился с ней Голованов, представив на секунду, в каком состоянии сейчас находится отец Игната, который уже ничем не может помочь своему сыну.

Господи, убереги от потрясений подобных!

Не отрывая глаз от Игната, Голованов отсчитывал минуты в ожидании хоть какой-нибудь помощи, как вдруг каким-то, казалось бы, давно забытым шестым чувством почувствовал, что из парня уходит жизнь. Сунув свой мобильник в руки вконец растерявшейся женщине, которая, словно курица на насесте, все это время кудахтала, причитая, на лестничной площадке, и приказав ей, чтобы опять звонила в «скорую», он склонился на Игнатом и, вспоминая навыки армейского спецназа, начал массировать его грудь в области сердца. Вроде бы помогло, по крайней мере, парня перестало трясти и он чуть-чуть приоткрыл глаза.

— Ты меня слышишь, Игнат? — с присвистом выдохнул Голованов.

Губы парня шевельнулись, и уже из этого можно было понять, что он его слышит.

Впрочем, спроси тогда кто-нибудь Голованова, что бы ему это дало, он бы и сам не смог ответить, но это уже было что-то, и он почти крикнул, склонившись над парнем:

— Держись, Игнат! Держись! «Скорая» уже на подлете.

Он снова начал массировать грудную клетку, делая искусственное дыхание, и в эту минуту с улицы послышался сначала вой сирены подъехавшего «реанимобиля», а потом грохот кулаков Антона Плетнева, который пытался вломиться в подъезд.

— Господи, наконец-то! — перекрестилась невольная спасительница Игната, бегом припустившись по лестнице вниз.

Не прошло и минуты, как на лестничной площадке уже стояли Антон, двое санитаров с носилками и молодая, красивая врачиха с чемоданом «экстренного вызова» в руках. Приказав Голованову «не мешаться», она приподняла веки Игната, после чего прощупала его пульс, что-то пробормотала сквозь зубы и полезла в свой чемоданчик за шприцем…

Игнат даже не дернулся от укола, видимо, не почувствовав его.

Она снова наполнила шприц какой-то дрянью… потом еще и еще, и Игнат ни разу не прореагировал на уколы.

Спустя какое-то время, она снова приподняла его веки, всмотрелась в зрачки и негромко произнесла:

— Будет жить! Но если бы мы задержались на полчаса…

И безнадежно махнула рукой.

Потом покосилась неприязненным взглядом на Голованова, который все это время стоял чуть в сторонке от нее, и спросила:

— Это вы его отец?

— С чего бы это?! — возмутился Голованов, который ожидал от этой красавицы в крахмально-белом халате врачебное «спасибо», а ему вместо этого.

— А кто же вы?

— Совершенно случайно здесь. Вот эта женщина попросила помочь.

— А вы кто, бабушка его?

— Да нет же, — пожала плечами женщина, — никакая я не бабушка. Просто вышла из квартиры, чтобы в магазин пойти, а тут этот молодой человек на полу корчится. Вот я и попросила этого мужчину помочь.

На помощь Голованову, который не очень-то хотел раскрываться, пришел Плетнев:

— Отец этого мальчика уже в клинике, он только что звонил мне. Так что, думаю, нам не стоит задерживаться здесь.

— А вы кто будете?

— Какое это имеет значение? — хмыкнул Плетнев, и на его лице расплылась широченная улыбка, при виде которой Голованов едва сдержался, чтобы не присвистнуть. — Главное, что меня зовут Антоном. Антон Плетнев! А вас, простите, как звать-величать?

И вот тут-то она «поплыла»:

— Катя!

— Так вы что, не «скорая помощь»? — попытался внести свою посильную лепту Голованов. — Я вызывал «скорую помощь».

— Ждите, товарищ, ждите! — громыхнул баском один из санитаров, ожидавший команды, когда можно будет кантовать больного, чтобы отнести его в «реанимобиль», где уже, судя по всему, наготове были и капельница с раствором и прочая хренотень. И пояснил, словно приговор огласил: — Клиника Бориса Андреева!

Голованов невольно усмехнулся: пожалуй, именно так человеческая драма превращается сначала в фарс, а потом, глядишь, и в любовь. М-да, шкафоподобный Антон Плетнев, при одном только виде которого пленные боевики начинали давать показания, и стройная, чем-то похожая на весеннюю березку в своем белом халате врач-нарколог по имени Катя… И всему виной наркоман Игнат Шумилов! Ну, чем не российско-бразильский сериал, закрученный на человеческих страстях и человеческих несчастьях?

А Плетнев уже распускал свои перья, набирая темпы танца влюбленного петуха.

— Надеюсь, вы позволите мне сопровождать больного? По крайней мере об этом просил меня его отец.

— Да, конечно! О чем разговор?! Да и ребятам поможете донести больного.

Когда въехали в ворота наркологической клиники Бориса Андреева и «реанимобиль» остановился у широко раскрытых дверей «Приемного отделения», к машине тут же подбежали отец Игната с Турецким, и Шумилов, провожая глазами каталку, на которой санитары увозили в реанимационную палату его сына, спросил, по-собачьи преданно заглядывая в глаза Кати:

— Ну что?.. Да говорите вы, ради Бога!

— Вы хотите спросить, будет ли жить?

— Да! Да, да, да!

— Могу вас успокоить — жить будет. Мы сделали все, что могли, так что состояние сейчас стабильное.

— Господи! Милостивый Господи… — зашевелил губами Шумилов, однако Катя посчитала нужным уменьшить его эйфорию:

— Однако должна предупредить вас, что Игнат сейчас очень слаб. И все это время я держала его на капельнице. Судя по всему, он ширнулся слишком сильной дозой и… и неподготовленность организма, к тому же ослабленного другим препаратом… Короче говоря, если бы не та женщина из подъезда, которая увидела его на лестничной площадке, и не вмешательство того мужчины, его бы сейчас увозили совершенно в другое место.

— Что, настолько все было серьезно? — глухим, каким-то совершенно чужим голосом спросил Турецкий.

— Да! — довольно жестко подтвердила Катя. — Более чем серьезно. И ежели хотите знать, то морг сегодня не досчитался еще одного клиента.

— Ну-у, вы уж того… — нахмурился Турецкий, которого каждое слово этой изящной, молодой женщины било так, словно по его голове стучали кувалдой. — Вы бы уж выбирали выражения… все-таки… все-таки здесь его отец.

— А зачем мне щадить чувства папаши этого мальчика? — огрызнулась Катя. — Я все-таки на данный момент врач-нарколог, а не психотерапевт!

Она покосилась было на своего шефа, который, судя по его выражению лица, уже привык к подобным перепалкам, и, видимо, посчитала нужным озвучить предварительный диагноз:

— Не исключена вероятность того, что Игната посадили на синтетический наркотик, психостимулирующий, судя по всему очень сильный аналог кокаина. Но сегодня, видимо, он не смог его достать и поэтому укололся героином.

— Вы… вы сказали «укололся»? — сглотнув подкативший к горлу комок, спросил Шумилов.

— Да! — кивком подтвердила Катя. — Укололся.

— Но ведь он же никогда до этого… Да и вены у него были чистые!

Катя скорбно смотрела на отца Игната. Вроде бы взрослый человек, умный, судя по всему, имеет свое собственное большое дело, а по жизни — семилетний ребенок.

— Вы меня простите, но я самолично продезинфицировала ему эту ранку от укола. К тому же… к тому все когда-то бывает в первый раз.

Она вдруг улыбнулась неожиданно мягкой улыбкой и так же мягко произнесла:

— А сейчас простите меня, но я должна посмотреть больного.

Вконец расстроенный Шумилов уставился растерянным взглядом на главврача, однако тот только руками развел. Мол, извиняйте, господа хорошие, но Катя — врач от Бога, и ей надо верить.

Глава 12

Сразу же после общения с операми из ведомства генерала Васильева, которым Голованов выложил всю информацию по «кутузовскому» пушеру, он позвонил подруге Людмилы Степановны Самсоновой, которую, оказывается, уже предупредил о его звонке генерал Самсонов, и поэтому предварительный разговор с Осокиной прошел без особенного напряга.

— Марина Васильевна, я хотел отнять у вас полчаса вашего времени, чтобы поговорить об убитой.

— Господи, какое страшное слово! Убитая… До сих пор не могу поверить, что это о Людочке Самсоновой.

— Да, согласен с вами — слово страшное. И поэтому я хотел бы прояснить для себя некоторые детали ее жизни. Если я не ошибаюсь, вы много лет дружили с Самсоновой?

— Господи, да о чем вы говорите! Считай, всю жизнь! Как говорит моя дочь, сейчас столько не живут, сколько ты с тетей Людой дружила.

— Так вы не против нашей встречи?

— Иначе я бы и не разговаривала с вами, — резонно заметила Осокина. — Тем более, что я действительно не верю в выводы следственных органов.

В ее словах прослеживались нотки старомосковской интеллигенции, и Голованов не мог не отметить этого. «Я не верю в выводы следственных органов…» Подобное не часто услышишь даже в самых продвинутых кругах.

— В таком случае, где и когда? Я мог бы и к вам домой подъехать, или предложить вам чашечку горячего шоколада в каком-нибудь кафе?

— Молодой человек, вы мне явно льстите, — рассмеялась Осокина. — Ну кто бы из моих подруг отказался от чашечки кофе или тем более горячего шоколада в приличном кафе?

— В таком случае, когда?

— В любое, удобное для вас время.

Марина Васильевна предложила «посидеть» в «Шоколаднице», которая находилась в двух шагах от ее дома, и уже через час официантка составляла с подноса на столик чашечки с горячим шоколадом, от запаха которого можно было захлебнуться слюной.

— Что еще? — спросила она. — Горячие пирожки, бутерброды, пирожное?

— А давайте-ка всего понемногу, — махнул рукой Голованов, вспомнив, что у него с утра даже крошки маковой во рту не было. — Кстати, с чем пирожки?

— Как обычно: с мясом и сладкие.

— Вы с чем предпочитаете, Марина Васильевна?

— Сладкие.

— А мне с мясом, пожалуйста. Да побольше.

— Вы же разоритесь так, Сева! — воскликнула Марина Васильевна, с удивлением рассматривая плечистого, весьма интеллигентного на вид мужика, который годился ей в сыновья. — К тому же, насколько я понимаю…

— Господи, да имею я право хоть раз в жизни попить кофе с настоящей москвичкой?! К тому же, должен вам признаться, я очень хочу есть.

— Что ж, благодарю вас за комплимент. Не каждый день в наши-то времена дождешься подобного.

Осокина отпила глоток шоколада, как-то очень красиво надкусила «корзиночку», удовлетворенно кивнула головой, которую украшала прическа из слегка подкрашенных, взбитых волос, положила пирожное на тарелочку и негромко произнесла:

— Спрашивайте, Сева. А то ведь сейчас принесут ваши любимые пирожки с мясом, и тогда, насколько я могу догадываться… Спрашивайте!

— Вы действительно очень хорошо знали Людмилу Степановну? Я имею в виду в такой степени, что она доверяла вам даже то, что порой и родне не расскажешь?

— Да! Пожалуй, именно так я могла бы определить наши отношения.

— В таком случае, вы знали о том тайничке, который находился в ее спальне?

— Естественно! И Людочка не раз доставала при мне свои побрякушки.

— Это были действительно «побрякушки» или все-таки…

— О чем вы говорите, Сева! Это были очень дорогие украшения, которые в свое время дарил ей ее художник. Я имею в виду второго мужа Людочки. Причем многое из того, что он дарил ей, было авторскими работами, и можете представить, сколько сейчас все это могло бы стоить.

— А кто еще мог бы знать об этом тайничке?

— Ну-у, я конечно не могу сказать точно, кто бы МОГ ЗНАТЬ, но знали о нем немногие.

— То есть, это был весьма ограниченный круг лиц, которым доверяла Самсонова.

— Да, — согласилась Осокина. — Пожалуй, именно так.

В этот момент, с горкой горячих пирожков на блюде, к столику подошла официантка, и Голованов вынужден был переменить тему на более нейтральную:

— Насколько я понимаю, Людмила Степановна умела ценить не только дружбу, но и родственные связи? По крайней мере, мне так показалось.

— Возможно, вы судите по тому, как она приняла генерала Самсонова?

— Да.

— Пожалуй, вы правы, — задумавшись, произнесла Осокина. — Она умела дружить и ценила в людях это качество. К великому сожалению, столь редкое в наше время. А насчет родственных связей… Она же детдомовская, а все детдомовские мечтают иметь большую настоящую семью. Но… У Людочки, к великому сожалению, не было детей, а у ее художника была всего лишь одна племянница, о которой, наверное, вы уже все знаете.

— Только то, что она также претендует на квартиру Людмилы Степановны.

— И все? — В явном удивлении Осокина вскинула подведенные брови. — Разве Яков Борисович вам ничего не рассказывал?

— О Григорьевой?! — удивился Голованов. — Нет.

— Впрочем, он мог и не знать этого. Людочка уже давно как бы для себя лично похоронила эту женщину.

— А что?.. Чего он мог не знать? — забыв про надкусанный пирожок, насторожился Голованов. — И с чего бы вдруг она ее похоронила?

— О-о-о, это длинная история и неприятная. Давайте-ка сначала сладенького чего-нибудь съедим. Чтобы не так мерзко рассказывать было.

…Когда Марина Васильевна замолчала, скорбно улыбнувшись при этом, Голованов понимающе кивнул и негромко спросил, стараясь не выдать своего интереса:

— И что, сын Григорьевой все еще баланду лагерную хлебает?

— Да ну, о чем вы говорите! — махнула рукой Осокина. — Он уже давно на свободу вышел, пожалуй, и двух лет не отсидел.

По ее увядающему, но все еще красивому лицу столичной интеллигентки скользнула гримаса язвительно-уничтожающей ухмылки.

— Людочка, царство ей небесное, старалась в людях только хорошее видеть, верила им, и как-то сказала мне, что Павла досрочно освободили, якобы за примерное поведение, как исправившегося человека.

— Что, появилось чувство собственной вины за искалеченную жизнь парня?

— Вроде того, — согласилась с Головановым Осокина. — По крайней мере, корила себя за то, что не забрала свое заявление обратно.

— Ну а вы?.. — осторожно, так, чтобы не спугнуть разговорившуюся старушку, спросил Голованов: — Вы верите в исправившегося Павла Григорьева? Насколько я понимаю, вы и его самого и его матушку тоже знали неплохо?

— Ну, насчет того, чтобы «знать неплохо», это пожалуй слишком сильно сказано, но встречаться приходилось… в доме художника.

Она почему-то мужа Самсоновой упорно величала художником, ни разу не назвав его по имени-отчеству.

— И?..

— Да как вам сказать? — не очень-то уверенно произнесла Осокина. — Порой так бывает, что прожил с человеком всю жизнь, но так до конца и не узнал его, а тут…

— И все-таки? — настаивал Голованов.

— Надежда, мать Павла, изначально показалась мне неприятным человеком. И она, кстати, тоже почувствовала во мне антипода, и была бы ее воля отодвинуть меня от Людочки, она бы всенепременно сделала бы это. А вот что касается ее сынка… Вы знаете, есть такая категория людей, которые хотели бы жить широко и красиво, но за чужой счет, так вот Павел Григорьев именно к таким и относится.

— И его досрочное освобождение за «примерное поведение»…

— Думаю, что это показуха. К тому же он неплохой артист по жизни, и кто-то, видимо, купился на это.

Расспрашивая Осокину о сыне Надежды Григорьевой, которая теперь тоже претендовала на квартиру Самсоновой, Голованов приготовил вопрос, который он уже не мог не задать:

— Скажите, а Григорьевы могли знать о существовании тайничка в спальне Самсоновой?

Марина Васильевна вскинула на Голованова удивленно-вопросительный взгляд, в ее глазах застыл невысказанный вопрос, и она как-то очень тихо произнесла:

— Вы намерены предположить, что…

— Упаси Бог! — поднял руки Голованов. — Просто может быть приговорен ни в чем неповинный человек, и мне нужно определить тот круг знакомых и друзей Людмилы Степановны, кто мог бы знать о ее тайничке.

— Да, конечно, — согласилась с ним Осокина. — А что касается племянницы художника… Конечно же знала! Ведь этот тайник делал ее муж… слесарь. И я… я даже не сомневаюсь, что об этом мог знать и Павел.

Проводив Осокину до подъезда и пообещав ей «прийти на ее пироги», Голованов вернулся к машине и, уже сидя в салоне, постарался осмыслить рассказ женщины, которая была в курсе всего, чем жила ее подруга с тех самых пор, как ушел из жизни художник. И еще раз удивился тому, с чего бы вдруг следователь прокуратуры зациклился на одной-разъединственной версии. Впрочем, всего того, что только что узнал он сам, тот следак мог и не знать. И уже одно это давало хоть какую-то надежду на пересмотр уголовного дела, возбужденного по статье 105, часть 2, «Предумышленное убийство».

Порывшись в записной книжке, Голованов нашел телефон Маурина и тут же набрал его, не особо надеясь на «теплую встречу». И не ошибся в своем предчувствии.

— Ну, что еще? — хмуро отозвался Маурин, не ожидавший от звонка Голованова ничего хорошего. По крайней мере, для себя лично как для опера.

— Слушай, Костя, — как бы не замечая его угрюмости, произнес Голованов. — А вы отрабатывали версию Павла Григорьева? Я имею в виду убийство Самсоновой. Если помнишь, конечно.

— А это кто еще такой? — пропустив мимо ушей «если помнишь, конечно», все с той же угрюмостью в голосе вопросом на вопрос ответил Маурин.

— Все ясно с вами! — хмыкнул Голованов. — А насчет, кто таков Паша Григорьев, даю развернутый ответ. Глядишь, и пригодится кое-кому.

— И что же за ответ таков? С-сыщик хренов!

— Записывай! Павел Антонович Григорьев, сын той самой Григорьевой, которая изо всех сил катит бочку на моего генерала. Так вот, несколько лет назад, а точнее — в тот год, когда умер муж Самсоновой, ее племянник Паша Григорьев решил обеспечить себе безбедную жизнь за счет того, что осталось вдове художника после смерти мужа. И он, подбив на это еще двух своих приятелей, отследил, когда его тетушки не будет дома, и проник в ее квартиру, предварительно сняв слепки с ее ключей. Чем бы все это закончилось, неизвестно, так как ребятки работали в перчатках, однако непрошеных гостей заметила соседка Самсоновой и тут же позвонила в милицию. Так что, когда вдова вернулась домой, ей оставалось только охать да ахать, да еще написать заявление в милицию. Кстати, она еще не знала на тот момент, что наводчиком был родной племянник ее мужа, которого тут же сдали его подельники.

— И что с того? — резонно заметил Маурин.

— А то, что этот самый Паша Григорьев давным-давно получил чистый паспорт и сейчас, насколько мне известно, спокойно проживает в Москве. Но это еще не все, Костя! Главное то, что о тайнике, в котором хранились драгоценности убитой, знали всего лишь несколько человек из ближайшего окружения Самсоновой, и одним из этих людей мог быть Паша Григорьев. А это, согласись, уже информация для размышления.

Голованов замолчал было, но тут же поспешил добавить, словно боялся, что вечно занятый старший оперуполномоченный убойного отдела МУРа капитан Маурин пошлет его со всеми версиями куда-нибудь подальше:

— И еще один немаловажный факт, Костя! Далеко не каждый домушник мог знать об истинной ценности и стоимости той коллекции статуэток, которая была похищена из квартиры Самсоновой. Стоят себе статуэточки, радуют глаз хозяйке, да и хрен бы с ними! А Григорьев не мог не знать — и все статуэтки с полочек словно корова языком слизала.

Маурин долго, очень долго молчал, видимо переваривая услышанное, наконец спросил уже более жизнеспособным голосом:

— Насчет Григорьева информация точная?

— Точнее не бывает! Да и информатор более чем надежный. Из ближайшего окружения Самсоновой.

— М-да, — промычал Маурин, — дела. — И тут же добавил: — Но ты же ведь знаешь, тот следователь, что это дело вел…

— Знаю, Костя, все знаю! — успокоил его Голованов. — А поэтому прошу тебя сейчас об одном. Мне нужен полный расклад по Григорьеву, а также по тем его подельникам, которые шли с ним по тому, старому делу.

— И что, все?

— Пока все.

— А если вдруг всплывет что-нибудь из похищенного?

— Сомневаюсь, — резонно заметил Голованов. — Если это действительно дело Пашиных рук, то он, зная настоящую цену этим статуэткам, постарается временно припрятать всю коллекцию, а потом или вывезет ее за рубеж, или же загонит какому-нибудь подпольному олигарху.

Глава 13

Плетнев и понимал, и не понимал, что с ним творится. Он вроде бы как осознавал, что влюбился, однако не мог понять, КАК это могло с ним случиться. После гибели жены, когда они в одночасье осиротели с Васькой, ему казалось, что он уже ни-ко-гда не сможет всерьез связать свою жизнь с какой-нибудь, как вдруг…

Влюбился! Как семнадцатилетний мальчишка! У которого гормонов больше, чем извилин в мозгу. И влюбился-то как… С первого взгляда, как это бывает порой в кино.

Причем влюбился в женщину, о которой со-вер-шен-но ничего не знал, но без которой уже не представлял своей дальнейшей жизни. Расскажи кому — засмеют.

Не в силах выносить более изматывающих мук томительной неопределенности и в то же время страшась отказа, если он предложит ей встретиться, Антон все-таки набрался мужества, которого, казалось бы, ему было на занимать, и, когда Катя подняла телефонную трубку, произнес, невольно стушевавшись и забыв все те слова, которые он хотел бы ей сказать:

— Катя?.. Здравствуйте! Антон Плетнев беспокоит. Если, конечно, помните такого.

— Это такой большой и сильный, который помогал нести Игната? — засмеялась Катя. — А как же не помнить? Помню.

— И вы… вы не против того, что я позвонил вам?

— О чем вы говорите, Антон?! Конечно, нет. Я даже думала, что вы тем же вечером позвоните мне, все-таки Игнат находился в таком состоянии, что… Думала, позвоните, чтобы справиться о его самочувствии, а вы…

Она была явно рада его звонку, он чувствовал это, и сейчас самое бы время предложить ей пойти вечерком в театр или в тот же ресторан, но вместо этого он замямлил, как закостеневший двоечник, вызванный к доске:

— Катя, простите, ради Бога, что отрываю вас от работы, но…

И замолчал, начисто забыв все то, что «репетировал» до этого едва ли не все утро.

— Ну же, Антон! — напомнила о себе Катя. — Я слушаю вас.

— Скажите, вы же нарколог широкого профиля? Я имею в виду, вы одинаково успешно работаете как с наркоманами, так и с алкоголиками?

Пожалуй, именно этого вопроса Катя ожидала менее всего, и в ее голосе послышалась нотка растерянности:

— Да… а что?

«Идиот! Дубина стоеросовая!» — сам себя обругал Плетнев, однако переводить разговор на другие стрелки было уже поздно, и он негромко произнес, вернее, попросил Катю:

— Катюша, вы не могли бы проконсультировать меня по одному вопросу?

— Что, личные проблемы с наркологией? — совершенно беззлобно поддела она Антона.

— Да ну, о чем вы говорите? — шуткой ответил Плетнев. — Я ведь практически не пью. Так… от случая к случаю.

— Рада слышать, — голосом практичной женщины резюмировала Катя. — В таком случае, что за проблема?

— Ну-у… разговор, конечно, не телефонный… и если вы позволите подъехать к вам?.. В больницу, скажем, или куда вы прикажете…

— Подъезжайте в клинику, — немного подумав, отозвалась Катя. — Сегодня я до утра дежурю, так что если вас утроит часов в семь или в восемь вечера…

— И поужинаем вместе! — наконец-то нашелся Плетнев.

Небольшая и в то же время довольно комфортная пиццерия за годы своего существования постепенно превратилась в «общепитовскую» точку местного значения, где можно было и винца с водочкой хлебнуть да и перекусить недорого на скорую руку, и когда в проеме открытых дверей застыл человек-монумент в сером «в елочку» костюме за две тысячи евро, столики как бы зависли в удивленно-восхищенном молчании, и Катя, явно польщенная подобным вниманием, произнесла едва слышно:

— Антон, да вы, оказывается, сердцеед. И появляться с вами в общественном месте… Уведут!

— От вас не уведут! — буркнул Плетнев, и они, провожаемые восхищенными и одновременно завистливыми взглядами, прошли к дальнему столику, около которого их уже ждал расторопный официант.

— Добрый вечер Екатерина Максимовна, — расплылся он в приветливой улыбке и, видимо, не смог сдержать себя, чтобы не пройтись по впечатляющей фигуре сорокалетнего, атлетически сложенного гиганта оценивающим взглядом. — Что будем заказывать? Вы сегодня не одна? Это ваш новый врач?

— Можешь считать, что угадал, — хмыкнула Катя. — Но еще практикант, будет вводить у нас новую методику лечения от алкогольной зависимости.

— Даже так! — округлил глаза официант, видимо пытаясь совместить слова «практикант» и «новая методика лечения».

— Да, — кивком подтвердил Плетнев, — называется анестезия. Кулаком в лоб — и на всю жизнь забыл, что такое водка. Практика показала, здорово помогает.

— Да ну вас, смешливых, — хихикнул, покосившись на плетневский кулак, официант и тут же перешел к делу: — Что будем заказывать, Екатерина Максимовна? Как обычно? Салат с бульоном, кофе и пицца по-македонски?

Катя покосилась на Плетнева: мол, как прикажете вести себя, врач-практикант?

— Принеси, пожалуйста, карточку, — попросил Плетнев, — но сначала по чашечке кофе по-турецки. Надеюсь…

Ухватистый официант понял его с полуслова.

— Для Екатерины Максимовны и ее друзей я даже бутылочку настоящего винца найду. Тем более, что к пицце по-македонски очень даже красное полусухое подойдет.

Когда официант скрылся в дверях, которые вели на кухню, Плетнев пробурчал, едва скрывая неожиданно возникшую в нем неприязнь и к ухватистому официанту, и к тем, кто из-за своих столиков разглядывал ЕГО Катю:

— Это что же, вас, оказывается, здесь все официанты знают?

— А как же им нас не знать, если это ближайшая точка, где можно иной раз перекусить вне клиники! Вы знаете, хоть и хорошие у нас повара, но…

— Что иной раз хочется чего-нибудь человеческого, — повеселел Плетнев.

— Вот именно, человеческого, — засмеялась Катя. — Так что у вас случилось, Антон? Слушаю вас. Кстати, — спохватилась она, — вы не против, если я вас буду называть Антоном? Такое красивое имя…

— А я вас — просто Катя.

Все еще пребывая в какой-то эйфорической прострации, чего с ним не случалось за всю его жизнь, и не зная, с какого края начать свой рассказ о смерти Савина — все считали, что его убили, а он, оказывается, скончался от обширного инфаркта, заставшего его в лаборатории за бутылкой коньяка, Плетнев досадливо поморщился и негромко произнес:

— Я, собственно, вот по какому поводу…

— А без повода вы не могли мне позвонить? — улыбнулась Катя, рассматривая красиво завязанный узел галстука, которому мог позавидовать любой телеведущий. — Кстати, вы сами учились завязывать галстук? Насколько я знаю мужчин, вы в этом деле сплошные профаны.

— Мужчин… это ваш муж? — моментально отреагировал Плетнев, краешком глаза покосившись на Катю.

— Бывший муж, — как о чем-то совершенно далеком и одновременно постороннем, ответила Катя. — Кстати, а вы… вы женаты?

Плетнев отрицательно качнул головой.

— Что, в разводе?

— Нет. Просто… просто жена моя погибла, и когда мы с Васькой остались одни…

В его голосе прозвучало нечто такое, что заставило Катю более внимательно посмотреть на Плетнева, и она произнесла, виновато вздохнув при этом:

— Простите меня, Антон. Я… я ничего этого не знала.

— Думали, что клеится очередной ухажер? — с грустинкой в глазах усмехнулся Плетнев.

— Можно считать, что так, — как-то очень просто ответила Катя. — А вы, оказывается… Кстати, Васька — это ваш сын?

— Да, сын!

— Это здорово! — совершенно неожиданно выпалила она. — Это очень даже здорово! Кстати, а почему вы с собой его не взяли? Лично мне было бы приятно познакомиться.

Не понимая, что может быть «здорового» и «очень даже здорового» в том, что у сорокалетнего вдовца еще сын на руках, Плетнев пробормотал что-то малоразборчивое, покосился на Катю и уже чуть громче произнес:

— Если вы не против, то у нас все еще впереди. И знакомство, и… К тому же, я действительно хотел бы проконсультироваться с вами по поводу одной, довольно неожиданной смерти от острой сердечной недостаточности.

— Сердечной недостаточности?.. — вопросительно уставившись на Плетнева, уточнила Катя. — Но ято чем могу помочь? Я ведь всего лишь нарколог.

— Вот именно вы и смогли бы мне помочь! Дело в том, что тому человеку было всего лишь двадцать восемь лет и он никогда не был сердечником. Ни-ко-гда! — уже с более жесткими нотками в голосе произнес Плетнев.

— Насколько я могу догадываться, при вскрытии у него был обнаружен алкоголь?

Плетнев утвердительно качнул головой.

— Да. И у меня к вам вопрос, как к специалисту. Могло ли с совершенно здоровым до этого человеком случиться подобное. Трупный доктор сказал…

— Кто-кто? — изумилась Катя.

— Ну-у, патологоанатом, значит. Трупный доктор, по-нашему, — стушевался Плетев. — Так вот он сказал, что у него словно петарда в сердце разорвалась.

— Если выпить литра полтора, — пожала плечиками Катя, — да на неподготовленный организм…

— В том-то и дело, что экспертиза показала минимальное количество алкоголя.

— Даже так? — удивилась Катя. — Впрочем, возможно и такое, если… если он был медикаментозно закодирован от алкогольной зависимости. Кстати, вы не уточняли, он никогда не лечился от этого дела?

Плетнев на это только руками развел.

— В том-то и дело, что он не был алкоголиком. Ни в прошлом, ни в настоящем.

Теперь уже Катя задумалась надолго, видимо, перелопачивая в памяти возможные причины смерти, завязанные на спиртном. Наконец, спросила негромко:

— И вы, насколько я могу догадываться, предполагаете насильственную смерть?

— Да, — кивком подтвердил Плетнев. — Не исключено, что его убили. И у меня к вам вопрос. Он мог быть отравлен? В принципе, это возможно?

— Вы имеете в виду отравление алкоголем?

— Да, алкоголем. Но не отравление в прямом смысле этого слова, а то, что случилось с этим человеком. Словно петарда в сердце разорвалась.

— Да, возможно и такое, — скорбно подтвердила Катя. — Существует около трехсот веществ, которые могут вызвать остановку сердца в сочетании с алкоголем, причем около пятидесяти из них практически невозможно обнаружить даже при вскрытии.

— Даже так?!

— Да, даже так!

— А что значит «практически»?

— Практически — это значит провести специальные тесты. Но и при этом данные будут всего лишь косвенные. К тому же это делается только в тех случаях, когда точно известно, что этот человек был отравлен. Да и то, пожалуй…

— Что, «да и то»? — насторожился Плетнев.

— Если это какой-нибудь олигарх, как их теперь называют, или политик известный.

— М-да — буркнул Плетнев, начиная осознавать, что ему, видимо, никогда не докопаться до истинной причины смерти Савина. Ни олигарх, ни политик — всего лишь подающий надежды ученый, привлеченный Шумиловым к разработке иммуностимулятора «Клюква». Как говорится, не того масштаба птица, однако, несмотря на все это, мужика замочили прямо в лаборатории.

В дверях, которые вели на кухню, с подносом в руках появился официант, а Плетнев, наблюдая, как он пересекает зал, спросил негромко:

— Еще один вопрос, Катюша. — Он впервые за все время назвал ее Катюшей, и ей, кажется, это понравилось.

— Да?

— Как долго может продержаться это вещество в организме, пока не придет во взаимодействие с алкоголем?

— Ну-у, по-разному, — пожала плечиками Катя. — От трех до восьми часов.

Она хотела, видимо, еще что-то добавить, но в этот момент подошел официант, довольно артистично составил с подноса на столик заказанные Плетневым салаты и два куриных бульона, как бы по секрету сообщил, что заказанная пицца еще в духовке, и, пожелав приятного аппетита, столь же артистично удалился.

Чувствовалось, что весь этот изыск предназначен исключительно для Кати, и Плетнев вдруг почувствовал кольнувшее в груди, давно забытое чувство петушиной ревности.

«М-да, этого еще не хватало», — пробормотал он сам про себя, и все-таки не сдержался, чтобы не проводить подчеркнуто прямую спину официанта «напутственным» взглядом.

— Странно, что он еще не спросил, «чаво пить изволите?», — пробурчал Плетнев. — Обычно они…

— Не будь букой, Антон, — улыбнулась Катя и как-то очень мягко и ласкающе нежно положила свою ладошку на его руку. — Этот мальчик наших врачей уже года два обслуживает, как-то уж так повелось, и за этот столик, кстати говоря, никого не посадит, если знает, что должен прийти кто-то из наших. И естественно, что когда он увидел меня с тобой…

Она многозначительно замолчала, и Плетнев вдруг осознал, что ЕГО Катя, о которой он думал, не переставая, все это время, уже называет его на «ты».

Это был праздник души и сердца.

Пока расправлялись с салатами и пили бульон, говорили о чем угодно, но только не о смерти, однако Катя, видимо, понимала, что этот вопрос не отпускает Антона, и когда гордый за своего шеф-повара официант выставил-таки на столик исходящую сногсшибающими запахами пиццу и опять пожелал почетным гостям приятного аппетита, Катя негромко произнесла, отрезая ножом кусочек пиццы:

— Антон, как говорит наш главврач, может, вернемся к общероссийской теме? Я имею в виду алкоголь. Насколько я могу догадываться, твой вопросник ко мне еще не закрыт и что-то тебя волнует. Или, может, я не права?

— Права, — буркнул Плетнев, думая уже о том, что, пожалуй, брешут и клевещут злые языки, когда утверждают, что в женщине не могут сочетаться красота и ум одновременно. Еще подумал было о том, какой муж нужен такой женщине, как Катя, но она ждала ответа и он вынужден был перейти с поэзии на прозу. — Но я почему-то подумал, что уже вызываю аллергию своими расспросами.

— Господи, Антон… о чем ты! — округлила глаза Катя. — Да я могу на эту тему сутками напролет говорить. Это же… это же беда и страшное несчастье, которое захлестнуло всю Россию! А ты говоришь — «аллергия».

Плетнев удивленно смотрел на сидевшую напротив него женщину. Только что это была нежно-обворожительная красавица, которую хотелось спрятать себе под пиджак и не показывать более никому, как вдруг… Жесткий, непреклонный врач-нарколог, который осознает всю ту ответственность, которую взвалил на себя. М-да, вот и думай теперь, господин-товарищ Плетнев, как себя вести с ней, если намерен…

Впрочем, он даже самому себе пока что не мог признаться в своих намерениях. Боялся отказа!

Однако Катя ждала ответа, и он вздохнул с облегчением, освобождаясь от своих мыслей.

— Ну, ежели нет аллергии, тогда вопрос на засыпку. Эти вещества или препараты, про которые ты говорила, их можно достать в принципе? И если можно, то где и как?

Катя вопросительно покосилась на Плетнева.

— Что, настолько все серьезно?

— Да.

— В таком случае, надо подумать.

Видимо, чисто автоматически, она отрезала еще один кусочек пиццы, отправила его в рот, сжевала и только после этого, без особой уверенности в голосе, произнесла:

— В принципе, можно и купить, конечно, но… но это очень хлопотно и сложно. Подобные вещества на строжайшем учете, и даже малейшая утечка…

— Короче говоря, этот вариант практически исключается?

— Да.

— Тогда, что еще?

— Можно, конечно, и самому синтезировать… если, конечно, ты большой спец в этом деле и под рукой находится надлежащая лаборатория, не говоря уж о соответствующих компонентах для нужного синтеза.

«Лаборатория…» — моментально отреагировал Плетнев. Лучшей лаборатории, чем та, в которой работал Савин, не найти, но в таком случае…

— Господи, да о чем это я! — вдруг вскинулась Катя. — Я знаю одного человека, кстати говоря, фармацевта, который является большим докой в этих вопросах, и если к нему подъехать и поговорить с ним, он выдаст полную информацию по этому вопросу.

— Это было бы вообще великолепно! — обрадовался Плетнев. — А кто это?

— Профессор Кокин! Он у нас в первом меде лекции читает.

— Кто?! — вырвалось у Плетнева, однако он тут же нарочито громко закашлялся, пытаясь скрыть свою реакцию.

— Профессор Кокин, — повторила Катя. — Из первого меда. Кстати, у меня есть его телефон, и если он тебе понадобится…

— Да, конечно, буду очень благодарен! — засуетился Плетнев, а в голове звучало убыстряющимся рефреном: «Кокин… Профессор Кокин… Ай да сукин сын!»

Когда с пиццей было покончено и Плетнев проводил Катю до забора, за которым начиналась территория наркологической клиники Бориса Андреева, и уже надо было прощаться, Антон спросил негромко:

— Ты позволишь еще разок позвонить тебе?

Катя снизу вверх заглянула ему в глаза.

— Господи, Антон… мог бы и не спрашивать об этом.

Глава 14

Раздумывая, стоит ли говорить Турецкому относительно тех подозрений, которые падали на Кокина, или все-таки лучше будет, если до этого он сам переговорит с профессором, Плетнев все больше и больше склонялся ко второму варианту, и уже на следующий день поехал «на свою работу», как он теперь называл фармацевтическую компанию Дмитрия Шумилова, не к девяти утра, а часом раньше, зная, что Кокин одним из первых появляется в лабораторном корпусе, не считая, конечно, уборщицы. И не ошибся. Когда поднялся на этаж и уже подходил к лаборатории, которой заведовал Кокин, едва не столкнулся в дверях с Оксаной, которая несла поддон, заваленный какими-то стекляшками.

— Ой, извините! — вскрикнула от неожиданности Оксана, едва не выронив при этом поддон.

— Это уж вы меня извините, — буркнул Плетнев, пропуская уборщицу. — Профессор у себя?

— А где же ему еще быть? — отозвалась Оксана и как-то бочком-бочком проскользнула мимо шкафоподобного начальника собственной безопасности.

При виде остановившегося в дверном проеме Плетнева Кокин удивленно округлил глаза.

— Простите… чем обязан?

Плетнев в упор разглядывал Кокина. Казалось бы, до мелочей продуманный разговор в назревающей ситуации мог бы и не сложиться, и Плетнев решился на экспромт. С неменьшим интересом разглядывал начальника собственной безопасности и Кокин. С интересом и настороженным вниманием.

— Так чем все-таки обязан? — повторил он, и в его голосе Плетнев уловил едва заметную нервозность.

«Знает кошка, чье мясо съела» — пронеслось в голове у Плетнева, и он, чтобы только не задеть чего-нибудь стеклянного, осторожно прошел к столу, неподалеку от которого, около стойки с пробирками, стоял Кокин.

— Хотелось бы воспользоваться вашей консультацией, Николай Александрович.

По тому, с каким облегчением вздохнул Кокин, можно было подумать, что он только что сбросил с плеч семидесятикилограммовый мешок с мукой и теперь может перевести дух.

— Воспользоваться консультацией?.. Да, я слушаю вас. Если, конечно, смогу вам чем-то помочь.

«Сможешь, голубчик, сможешь! Да и куда ты на хрен денешься!» — пронеслось в голове у Плетнева, однако вслух он произнес еще дома заготовленную фразу:

— Насколько мне известно, вы защитили докторскую диссертацию по отравляющим веществам и ядам?

— Если говорить более точно, об их влиянии на центральную нервную систему, — «поправил Плетнева Кокин. — И что с того? Вам-то это зачем?

В его интонации прослеживалась нарастающая нервозность, однако Плетнев старался ее не замечать.

— Так вот у меня к вам один вопрос, Николай Александрович.

— Да?

— Каким веществом может отравиться человек, чтобы он умер как бы от сердечного приступа и при всем при этом препарат этот было бы крайне сложно обнаружить даже при вскрытии?

Теперь уже глаза Кокина буквально прощупывали лицо Плетнева, однако надо было отвечать, тем более что к нему обращались как к специалисту.

— Видите ли, подобных веществ достаточно много, но… но если вам это нужно…

— Да я знаю, знаю, что много, — перебил его Плетнев, — но назовите хоть одно. Ну, первое, что пришло в голову?

У Кокина дернулась правая щека нервным тиком и он произнес, помедлив:

— Ну-у, если вам это так нужно… В общем, достаточно сложно обнаружить яды растительного или бактериального происхождения, также это мог быть достаточно сильный сердечный стимулятор, например… — Он неожиданно осекся, словно сам себя схватил за язычок, и уже более спокойно добавил: — Но такие препараты довольно сложно достать, даже если вы очень захотите.

— А как насчет того, чтобы синтезировать их? — в упор спросил Плетнев. — Да, синтезировать! Скажем, в вашей же лаборатории.

И он глазами показал на колбочки и реторты, которые выстроились на рабочем столе.

Кокин угрюмо молчал, пристально всматриваясь в глаза Плетнева.

— Да, да, Николай Александрович, вы не ослышались! Я говорю именно про эту лабораторию, про лабораторию, в которой до недавнего времени работал и ваш коллега Савин.

Кокин невольно сморгнул и его невыразительное лицо стало гипсово-белым.

— Простите, Владимир… Антон Владимирович, но я отказываюсь понимать вас. К тому же, насколько вам известно, мы занимаемся прямо противоположными разработками, да и вообще…

Однако Плетнев словно не слышал его лепета, продолжая гнуть свою линию:

— Кстати, а как этот препарат действует? Что, человек выпивает рюмку коньяка и моментально падает с инфарктом?.. Ударившись при этом головой об угол стола. Или же…

— Вы на что-то намекаете? — дрогнувшим голосом спросил Кокин.

— Иначе бы я не завел этот разговор с вами, — пожал плечами Плетнев.

— И на что именно? — повысил голос Кокин.

Плетнев устало вздохнул.

— Николай Александрович… вы же умный человек. Давайте не будем вилять друг перед другом.

Кокин полоснул по лицу Плетнева испытующе-вопросительным взглядом и почти выдавил из себя:

— Да… конечно, не будем… — И тут же, будто его подстегнули хлыстом: — Миша… Михаил Леонидович… он что… был убит, а не умер?

— Да, — кивнул головой Плетнев. — Можно считать, что ему помогли уйти на тот свет.

— И… и что? Именно таким образом?.. Я имею в виду с добавлением какого-то препарата?

Плетнев покосился на Кокина. Сказать, что это всего лишь гипотеза, выдвинутая судебным медиком и уже развитая им, Антоном Плетневым? Да кто он, собственно говоря, такой в глазах этого фармацевта? Подумал и решил не рисковать.

— Да, можете считать, что это уже доказанный факт.

— Кем… кем доказанный? — встрепенулся Кокин, на что Плетнев только плечами пожал. Мол, не задавайте глупых вопросов, профессор.

— Да, конечно, — согласился с ним Кокин. — Тайна следствия. И что же, вы обвиняете в этом меня?

И вновь пожатие плеч.

— Но на чем… на чем строятся эти ваши… домыслы? — почти взвизгнул Кокин. Он явно нервничал, допускал ошибки, и его надо было добивать.

— Что вы имели в виду, когда сказали Савину: «Вы пожалеете об этом»?

— К-когда я такое говорил? — растерялся Кокин.

— Через день после попытки ограбления. Кстати, чуть позже вы уверяли меня, будто вы и Савин лучшие друзья. Надеюсь, это вы помните?

В ожидании ответа Плетнев присел на стул; однако Кокин молчал, словно его заклинило. Наконец поднял на своего мучителя наполненные болью глаза и как-то очень тихо произнес:

— Да, вы угадали. Я и Савин… мы не любили друг друга. Спросите, почему? Да потому, что это был молодой и действительно талантливый хам, без авторитетов. Мы… мы разрабатывали «Клюкву» три года, а он пришел на все готовенькое и… В общем, он просто издевался надо мной, пользуясь тем, что ему покровительствовал Ясенев и он как бы был любимчиком нашего академика.

Лицо Кокина скривилось в какой-то вымученной гримасе, и он сглотнул подступивший к горлу комок.

— Но поверьте… убивать кого-то только за то, что он пользуется повышенным вниманием руководителя группы… По крайней мере, это глупо.

Он замолчал было, однако что-то щелкнуло в его голове и он снова вскинулся на Плетнева:

— И потом… какие, собственно говоря, у вас доказательства, что это я виноват в гибели Савина?

Плетнев как бы не слышал этого вопроса, вылившегося в крик души.

— Когда вы в последний раз встречались с Глебом Шумиловым? — совсем уж казалось бы не к месту спросил он.

— Я? — изумился Кокин. — Я… я не помню. К тому же мы так вот запросто не общаемся. Все-таки он — вице-президент компании, а я… я всего лишь ученый, который по контракту работает на компанию Шумилова.

— Хорошо, — согласился с ним Плетнев. — По контракту, так по контракту. Но в таком случае я в третий раз задам вам вопрос, на который у вас так и не нашлось внятного ответа.

Он замолчал, выдержал мхатовскую паузу и, четко разделяя слова, произнес:

— Что вы делали в лаборатории в ночь с тридцатого на первое. Перед тем, как надеть халат наизнанку!

Заметив, как вздрогнул при этих словах Кокин, жестко, с металлом в голосе добавил:

— Только не надо мне рассказывать, что вы в течение пяти часов выключали сушильную камеру.

— Но я… — пробормотал Кокин. — Это какая-то нелепость… Поверьте, я ничего плохого не сделал…

Теперь уже на него было больно смотреть.

— Ближе к сути!

— Я был… Господи! Простите, но я не могу вам сказать, где я был!

Вот оно! Пожалуй, это первый правдивый ответ. И на нем уже можно строить обвинение.

— Господи, что вы делаете со мной?! — взмолился Кокин, закрыв лицо руками. — Но я… я не убивал Савина и не пытался украсть «Клюкву»! Это все, что я могу вам сказать. Делайте все, что считаете нужным, но я никогда не скажу вам, с кем я был в ту ночь. Вы понимаете меня? Ни-ко-гда!

Он вдруг замолчал, резко обернувшись на скрипнувшую дверь, и его глаза наполнились ужасом.

На пороге стояла всхлипывающая Оксана…

Плетнева Кокин догнал, когда тот уже шел по коридору лабораторного корпуса. Схватил его за руку и умоляюще заговорил, давясь собственными словами:

— Антон Владимирович, дорогой… я надеюсь, что это останется между нами. Ну… ну как вам все это объяснить? Оксаночка, конечно, очень хороший, искренний человек, но я… я уже не в том возрасте, чтобы так вот, сразу, в один момент, менять свою жизнь. И если… если об этом узнает моя жена… К тому же я очень люблю своих детей, да и квартира на нее записана…

Господи милостивый! Мог ли он судить этого человека?

— До свидания, Николай Александрович. Мы еще поговорим об этом.

— Да, конечно, — заторопился Кокин, видимо, боясь, что Плетнев не станет его слушать, — но теперь, когда все обстоятельства, если, конечно, можно так выразиться, раскрыты… я могу, наверное, сказать вам…

— Что? — насторожился Плетнев.

— В ту ночь… ну-у, когда была попытка ограбления, я видел Глеба Шумилова. Точнее слышал его голос. Стоя в коридоре, они говорили о каких-то очень больших деньгах, и вот тогда-то…

— Кто был второй?

— Ясенев! Академик Ясенев.

— В какое время это было?

— Точно, конечно, сказать не смогу, но вскоре сработала сигнализация, примерно, через полчаса…

Глава 15

Итак, Глеб Шумилов и академик Ясенев. Если, конечно, Кокин не наводит тень на плетень, чтобы уйти от ответственности.

То, что к похищению «Клюквы» был причастен Глеб Шумилов, вице-президент компании и двоюродный брат Дмитрия Шумилова, — в этом Турецкий даже не сомневался. Но чтобы притянуть к этому и главного разработчика иммуностимулятора… М-да, неисповедимы пути Господни!

И в то же время, на каком основании предъявить человеку обвинение?

Однако надо было что-то делать, что-то предпринимать, тем более что результатов его сыскных способностей уже ждал Шумилов-старший, и Турецкий, не мудрствуя лукаво, позвонил Ясеневу, попросив академика более подробно и в то же время более доходчиво рассказать о «Клюкве». На удивленный вопрос академика: «А вам-то зачем это?» — вынужден был наплести целый короб вранья, вроде того, что ему, мол, важно знать, какое направление в фармацевтической промышленности может быть приоритетным для шумиловской разработки.

— Но вы же понимаете, что по телефону этого не объяснишь! — то ли возмутился, то ли удивился Ясенев.

— Естественно! И поэтому я готов подъехать к вам в любое, удобное для вас время.

— В принципе, я и сейчас мог бы вас принять, — после недолгого раздумья соизволил пойти ему навстречу Ясенев.

— Прекрасно, Иван Иванович! Я еду.

Завороженный мельтешением каких-то красочных микроорганизмов, Турецкий наконец-то оторвался от окуляра микроскопа и восхищенно произнес:

— Как в кино!

— Кино… — с нотками презрительного высокомерия в голосе отозвался Ясенев, все это время исподволь наблюдавший за Турецким. — Это «кино», как вы изволили выразиться, тянет на Нобелевскую премию, и если звезды лягут так, как надо…

«М-да, этому академику скромности не занимать», — про себя отметил Турецкий, рассматривая роскошный кабинет главного разработчика изделия с идиотским названием «Клюква», а хозяин этого кабинета между тем продолжал:

— Надеюсь, вы понимаете, что я вам показал и рассказал только сотую, если даже не тысячную часть из того, что уже сделано — на остальное не имею права. И вы теперь, надеюсь, действительно понимаете, что это чудо?

Турецкий покосился на Ясенева. Этот человек обладал необыкновенным свойством вызывать к себе отрицательные эмоции, хотя, казалось бы, и не говорил тебе лично ничего паскудного. И это было более чем странно. Судя по всему, он просто не видел человека, с которым разговаривал в данный момент, восседая на сотворенном им же самим троне патологического самомнения.

«М-да, тебе бы, Иван Иванович, психиатра толкового, да чтобы он с тобой поработал по-свойски», — пронеслось в голове у Турецкого, однако вслух он задумчиво произнес:

— Да, конечно, все это очень интересно. И теперь, собственно, мне понятен тот ажиотаж, который закрутился вокруг шумиловского иммуностимулятора.

Он даже сам не заметил, какую допустил «бестактность», назвав «Клюкву» шумиловской, и только когда увидел посеревшее лицо академика, понял, что обратной дороги уже нет и, судя по всему, разговор придется вести напрямую. Впрочем, решил Турецкий, может это и к лучшему.

— Извините, я кажется увлекся…. — послышался резкий голос Ясенева, чем-то похожий на скрип телеги на деревенских ухабах. — Иногда забываю, что есть на свете люди, которые не разбираются в биохимии. Полчаса вам объясняю принцип работы созданного в моей лаборатории иммуностимулятора и не удосужился даже спросить, знаете ли вы, что такое дезоксирибонуклеиновая кислота…

М-да, этот академик умел бить, причем наотмашь и очень больно, чтобы окончательно унизить своего оппонента, растоптав его академическими сапогами.

«Ничего-ничего, — мысленно усмехнулся Турецкий, — будет и на моей улице праздник».

Он улыбнулся Ясеневу с обезоруживающей ухмылкой и, как бы отвечая на его вопрос, столь же обезоруживающе просто произнес:

— Ну, на это, положим, моих познаний хватит… Если не ошибаюсь, это ДНК, да?

Ясенев молчал, видимо не считая нужным опускаться до подобного примитива.

— А скажите мне, Иван Иванович, ведь для того, чтобы работать в компании Шумилова все-таки необходимо владеть хотя бы азами химии, не так ли?

— Ну-у, естественно… — процедил Ясенев, лихорадочно соображая, к чему бы это столь высокопоставленный сыщик задал этот вопрос. — Но только я не понимаю…

— Сейчас все поймете, — остудил его нетерпение Турецкий. — Вот скажите, Глеб Шумилов… он же ни хрена не смыслит ни в химии, ни в медицине, ни тем более в фармацевтике, в отличие от моего друга Димы Шумилова. Но при этом он является вице-президентом компании, фармацевтической компании! Так вот, подобная расстановка сил не мешает вам работать?

Ясенев пристально смотрел на Турецкого, однако в его глазах практически невозможно было что-то прочитать.

— Я… я не вправе судить о профессиональных качествах Глеба, — наконец-то выдавил он из себя. — Пусть этим занимается сам Шумилов. Однако должен заметить, что Глеб, в первую очередь, — экономист и бизнесмен, и насколько я знаю, занимается он только финансовыми вопросами.

— Прекрасно! — обрадовался Турецкий. — Он действительно экономист и бизнесмен. И, как мне кажется, в первую очередь он все-таки бизнесмен. И именно поэтому у меня к вам вопрос…

Ясенев молчал, все так же пристально всматриваясь в лицо Турецкого. Что и говорить, школу в свое время он прошел достойную. И умел держать удар.

— Какие финансовые вопросы вы обсуждали с Глебом Шумиловым в ту злополучную ночь, когда была совершена попытка выкрасть из сейфа шумиловский иммуностимулятор.

Турецкий нарочито сильно произнес слово «шумиловский», однако Ясенев на этот раз даже не прореагировал на эту язвочку. Просто в его взгляде что-то изменилось, и он произнес, не сводя с Турецкого все того же пристального взгляда:

— Мы разговаривали о предстоящей выставке… — Подумал немного и добавил, видимо для пущей убедительности: — О том, как лучше организовать презентацию…

— И разговаривали, насколько я могу догадываться, у вас в кабинете?

— Да, в моем кабинете! А что?

— В таком случае еще вопрос. Почему же тогда Глеб Шумилов не вышел вместе с вами из вашего кабинета, когда прозвучала сигнализация? И это в то время, заметьте, когда Глеб еще являлся начальником службы безопасности вашей компании.

Ясенев молчал.

— К тому же, уважаемый Иван Иванович, вам не кажется несколько странным обсуждать вопрос предстоящей презентации глубокой ночью? И если вы мне ответите на эти вопросы, я буду вынужден просто извиниться перед вами.

Турецкий смотрел на Ясенева и поражался тому, как меняется лицо этого человека. Оно вдруг стало пунцово-красным, и только его глаза оставались бешено белыми.

— Вы… вы в чем-то хотите меня обвинить?

— Упаси Бог! — взмолился Турецкий. — Вас никто ни в чем не обвиняет. Я просто хотел бы…

Однако Ясенев уже не слышал его. А возможно, что и не желал слышать.

— Я слышал эту фразу много раз, когда еще работал в советском НИИ! — уже почти кричал он, буравя Турецкого злым, ненавидящим взглядом. — В то время, когда к нам еще приходили серые люди в серых костюмах… Вы что же… вы что-то хотите мне инкриминировать? Как инкриминировали в тридцать седьмом году? При вашей незабвенной советской власти?

Турецкий узнавал и не узнавал Ясенева. Это был совершенно другой человек. Человек, который был готов уничтожить ненавистного ему следователя.

— Ну, насчет незабвенной советской власти — это, положим, совершенно другой разговор, и если желаете, мы побеседуем с вами на эту тему чуток попозже, — как можно спокойнее произнес Турецкий. — Однако хотелось бы обратить ваше внимание на то, что вы, академик Ясенев, должны были бы памятник ей поставить, а не поливать грязью на каждом углу, ввинчивая тридцать седьмой год, о котором вы, из-за вашей высокопоставленной зашоренности, совершенно ничего не знаете.

— Это… это почему же?.. — почти задохнулся в своем крике Ясенев.

— Да потому, дорогой мой Иван Иванович, что академиком вы могли стать только при ненавистной вами советской власти, благодаря своему натиску, наглости и еще Бог знает чему. И вы всю жизнь после этого почивали на академических лаврах, ничего не давая в ответ. И этот, якобы ваш иммуностимулятор, идею которого Бог знает сколько времени вынашивал Шумилов, первая ваша более-менее серьезная разработка за долгие годы, которую вы уже считаете едва ли не своей собственностью.

Видимо не ожидавший от следователя ничего подобного, Ясенев злыми от бешенства глазами буравил лицо Турецкого. Наконец, он все-таки справился со своими чувствами и все так же зло выдохнул в лицо Турецкому:

— Ну, положим, мой академический статус — это не вашего ума дело, а вот насчет всего остального… Я требую ответа! Что вы мне инкриминируете?

— Господи! — обреченно вздохнул Турецкий. — Какой же вы, Ясенев, примитив! Вы даже не в состоянии понять того, о чем мы только что говорили. Дело в том, что Глеб Шумилов и вы скрыли от следствия тот факт, что в момент вскрытия двери в спецхранилище он, то есть на тот момент начальник службы собственной безопасности Глеб Шумилов, находился в вашем кабинете. А это уже, как вы понимаете, заставляет несколько в ином разрезе посмотреть на попытку похищения «Клюквы». Тем более, что сразу же после гибели Савина Шумилов пустился в бега.

Турецкий замолчал, но ему надо было сказать свое последнее «прости», и он, с неподдельным участием в голосе, спросил:

— Надеюсь, вы понимаете, что я говорю?

По лицу Ясенева пробежала блуждающая ухмылка.

— И вы думаете, что он и есть тот самый грабитель?.. — И, уже повышая голос, добавил: — В таком случае, какую же роль вы уготовили мне? Роль старого идиота, у которого стащили ключ от хранилища? Или сообщника-злодея? А? Ну, чего же вы молчите? Обвиняйте!

Теперь уже не только его лицо, но и шея, и даже уши приобрели багровый оттенок, и он почти перешел на звенящий шепот:

— Так вот что я вам скажу, молодой человек! Я еще не в том маразме, когда спускают воду в толчке, прежде чем снять штаны, и могу вам точно сказать, что ключи от сейфа и хранилища были при мне! Всегда при мне!! А что касается моего якобы сговора с Глебом Шумиловым… Господи, какая чушь! Дело в том, что мне нет необходимости красть «Клюкву». Она вся вот здесь! В голове!! Вы слышите это? В го-ло-ве!

Он с силой выдохнул скопившийся в груди воздух и показал рукой на дверь.

— А теперь все! Слышите? Все!! Уходите! Вы и так впустую потратили мое время…

Решив для пользы дела не заходить к Плетневу, Турецкий позвонил ему из машины:

— Слушай, твой Кокин говорил правду. Они действительно встречались той ночью, и разговор у них шел о каких-то деньгах.

— Что, наш академик раскололся?

— В том-то и дело, что нет. Но как бы он ни упирался, все сходится на двоюродном братце Шумилова. Так что, придется поработать в этом направлении.

Вот уж поистине в народе говорят, не знаешь, где потеряешь, а где найдешь.

Не успел Турецкий переступить порог квартиры, как к нему бросилась Ирина и выпалила скороговоркой, будто от этого зависела ее жизнь:

— А я уж собиралась тебе звонить!

— Что?.. Случилось чего?

— Да вроде бы и не случилось, но…

— Ну же! — подстегнул он жену.

— Короче говоря, только что звонил твой Шумилов и…

— Дима? — уточнил Турецкий.

— Я и говорю — Шумилов! Тебе же остальные Шумиловы боятся звонить…

— И что?

— Послушай, Турецкий, ты дашь мне договорить? — возмутилась Ирина.

— Прости! Только что имел разговор с Ясеневым — это шумиловский академик, и до сих пор не могу отойти. Завел, сволота, на всю катушку. Ну, да ладно, — махнул он рукой, — об этом потом, а сейчас рассказывай. Что случилось?

— Звонил Шумилов, Дима, а ему сегодня утром звонил Глеб.

— Глеб?..

— Да, Глеб! И просил своего брата, чтобы тот уговорил меня, чтобы я встретилась с ним.

Уже совершенно ничего не понимая, Турецкий уставился на свою жену.

— Но причем здесь ты и… и этот подонок? Что-то я не врублюсь в это дело.

— Не торопись клейма ставить, Турецкий, — осадила мужа жена. — У него все еще и без тебя впереди. И насколько я поняла, Глеб действительно не виноват в смерти Савина.

— Она, видите ли, поняла!.. — взъярился Турецкий. — Если бы все было настолько просто, как ты говоришь…

Видимо понимая, что мужа уже не остановить, Ирина Генриховна негромко произнесла:

— Да, Дима действительно уверен, что его брат ни в чем не виноват, и уговаривал меня, чтобы я согласилась встретиться с Глебом.

— Зачем? — резонно заметил Турецкий. — Зачем, спрашиваю, тебе с ним встречаться?

— Видимо, желает сделать какое-то заявление. А возможно, и просто поговорить по-человечески, чтобы отвести от себя всякие подозрения.

— Но почему — ты?

— Я уже сказала тебе, Турецкий, они просто боятся тебя.

Дальнейший разговор уже не имел, видимо, смысла, и Ирина Генриховна повернулась, чтобы уйти в комнату, однако ее остановил Турецкий.

— И когда… когда эта ваша встреча? — глухо спросил он.

— Глеб должен будет звонить вечером, если… если, конечно, я дам согласие.

Глава 15

Голованов уже по третьему разу перечитывал присланный на его имя факс и не мог поверить своим глазам. Некогда осужденный за попытку ограбления Самсоновой Павел Григорьев, сын племянницы художника, после освобождения вселился в квартиру своей матери — Григорьевой Надежды Викторовны, и теперь проживал…

Это не могло быть простым совпадением, в это невозможно было поверить, но это было именно так.

Павел Григорьев жил в том же доме на Кутузовском проспекте, в том же подъезде и на том же этаже, где был обнаружен умирающий Игнат Шумилов! И если это действительно так, а ошибки быть не могло…

Почувствовав, как его начинает пробивать давно забытое ощущение нервного озноба, которое многократно спасало его от засады и верный признак того, что он выбрал единственно правильный вариант, Голованов потянулся к телефонной трубке, набрал номер старшего оперуполномоченного убойного отдела МУРа Маурина. Опер, которого кормили не только голова, но еще и ноги, к его великому удивлению оказался на месте, и Голованов без лишних предисловий произнес:

— Костя, во-первых, с меня бутылка, даже пожалуй две, а во-вторых… Я кажется знаю, кто замочил старушку Самсонову. По крайней мере, мог быть наводчиком.

В телефонной трубке зависло минутное молчание, судя по всему, капитан столичного уголовного розыска переваривал услышанное, наконец произнес не без ехидства:

— Слушай, Сева, с тобой, конечно, я могу выпить не то чтобы литруху, но даже полтора, я также не сомневаюсь в том, что твоя «Глория» уже переплюнула славу детектива Шерлока Холмса, но чтобы так вот… запросто…

И добавил с откровенной насмешкой в голосе:

— Слушай, а может разогнать следственный отдел прокуратуры, а? Представляешь, какая экономия получается? Вместо сотни следаков-неудачников, которые только штаны свои на работе протирают, один-разъединственный ясновидящий! И имя ему — Всеволод Михайлович Голованов! Ты того… подумал бы об этом.

— Ну-ну, — хмыкнул Голованов. — Только ты, парнишка, того… забываешь про пословицу, которую неплохо было бы и помнить таким волкодавам, как ты. Смеется тот, кто смеется последним. Уразумел, надеюсь?

— Ладно, не бурчи, бурчило, — буркнул Маурин. — Выкладывай, что там у тебя.

Буквально в двух словах рассказав историю трагедии Игната Шумилова и сделав упор на том, что именно Паша Григорьев является тем самым поставщиком дури, от которой едва не загнулся парнишка, он подвел к тому, что прошедший тюремную школу Григорьев просто не мог выпустить из своих рук те миллионы своего покойного дядюшки, за которыми надо было просто нагнуться, и даже тот факт, что мокрый грант1 был заделан в ночь накануне суда, на котором должен был решиться вопрос о квартире Самсоновой, говорит о том, что Паша Григорьев рассчитал все довольно точно. Подозрение в убийстве хозяйки квартиры на Кутузовском проспекте падало на отставного генерала, и надо было приложить всего лишь немного усилий по отношению к следователю, который вел это дело, и…

Короче говоря, пешка проходит в дамки, ушлый Паша в одночасье становится владельцем «генеральской» квартиры и уже со спокойной душой думает о том, как лучше всего реализовать похищенное.

Выслушав Голованова, Маурин долго молчал, наконец произнес не очень-то веселым голосом:

— Ты сам все это придумал или… или прочитал где?

— Слушай, Костя! — возмутился Голованов. — Я, конечно, понимаю твой скепсис, но нельзя же отбрасывать то, что лежит на поверхности. И то, что Григорьев…

— Возможно, ты и прав! — перебил его Маурин. — Я бы даже сказал, что я верю в то, что твой Григорьев или сам заделал мокрый грант, или же навел на него кого-то из своих подельников.

— Так чего ж ты?..

— А того, что я далеко не уверен, что прокуратура позволит себе начать новое расследование, имея на руках только твои домыслы. Это раз! Второе… У нас нет ни одного серьезного факта, который смог бы развернуть версию ограбления Самсоновой на Григорьева. Это два! Далее…

— Но я… я убежден, что коллекцию статуэток Григорьев держит у себя дома! — не выдержал Голованов. — Зная ее цену, он просто не мог… ты понимаешь, не мог передоверить ее кому-нибудь. Слишком уж велик соблазн, чтобы не кинуть на этой коллекции подельника и не свалить с ней куда-нибудь за дальний бугор или в ту же Прибалтику. И если провести на квартире Григорьева обыск…

— Да ты о чем талдычишь, Сева! — возмутился Маурин. — Ты же умный вроде бы человек, да и в сыске не первый год. Так вот скажи мне, умный человек, кто… какой прокурор даст тебе ордер на этот шмон?

Маурин замолчал, тяжело дыша в телефонную трубку, молчал и Голованов. Наконец произнес устало:

— Значит, выходит, что моему генералу — десять лет отсидки, а твоему Григорьеву…

— Зачем же! — огрызнулся Маурин. — Будем искать выход.

Глава 16

Уже ближе к вечеру на мобильник Ирины Генриховны позвонил Шумилов-старший и спросил, готова ли она встретиться с его братом. И если до этого момента она еще сомневалась в целесообразности этой встречи, понимая внутреннее состояние мужа, то после того, как Шумилов произнес слово «брат», она уже не могла отказать.

— Спасибо, Ира! — поблагодарил Шумилов и тут же отключился, чтобы сделать звонок Глебу. И не прошло, пожалуй, пяти минут, как тот позвонил сам.

— Ирина? — каким-то хриплым голосом произнес он. — Надеюсь, вы меня еще помните? Мы танцевали на дне рождения у Игната. И тогда вы еще сказали, что неплохо было бы почаще встречаться всем вместе.

— Да, конечно, — хмыкнула Ирина Генриховна, сделав знак мужу, что звонит Глеб. — И поэтому вы решили напомнить о себе.

— Ну-у, не поэтому конечно, но… В общем, мне необходимо с вами встретиться.

— Зачем?

— Хотел бы попытаться снять с себя то обвинение, которое, как я могу догадываться, лежит сейчас на мне.

— А что за обвинение?

— Убийство Савина.

— Так, может, вам лучше будет встретиться не со мной, а с Александром Борисовичем? Все-таки он следователь прокуратуры.

— Исключено!

— Но почему?

— Именно потому, что он следователь прокуратуры. И он… он может не понять меня.

— Ну-у, я, положим, так не считаю, но если вы настаиваете… Когда и где?

— Хотелось бы сегодня же… Вас устроит восемь вечера на Гоголевском бульваре?

— Вполне.

— В таком случае я буду ждать вас у памятника. И еще… очень прошу вас, чтобы вы были одна. Иначе…

— Хорошо, я буду одна, — согласилась Ирина Генриховна. — Но и вы уж, пожалуйста, без выпендрежа.

— Выпендреж!.. Господи, да о чем вы говорите!

Отключив мобильник, Ирина Генриховна покосилась на Турецкого.

— Все слышал?

— Да.

— И что?

Александр Борисович с силой потер виски и не очень-то уверенно произнес:

— Если он действительно не причастен к убийству Савина, как меня пытается уверить Димка, то… — Он замолчал и после недолгого раздумья спросил: — Может мне все-таки проводить тебя? Или позвонить Голованову, если боишься, что он меня засечь может?

Ирина Генриховна отрицательно качнула головой.

— Исключено!

— Но, Ирка… — взмолился Турецкий. — Ты же понимаешь, я ведь просто боюсь за тебя.

— Даже так? — «удивилась» она. — А собирать чемодан и уходить из дома — это…

— Здесь совершенно другое.

— Ладно, не будем об этом, — вздохнула Ирина Генриховна. — К тому же гарант моей безопасности сам Шумилов.

Стрелки на часах уже показывали четверть девятого, а Глеба не было. Раздумывая, стоит ли терять время зря — в том состоянии, в котором все эти дни пребывал двоюродный брат Шумилова-старшего, он мог в самый последний момент и испугаться предстоящей встречи, Ирина Генриховна решилась уж было уходить, как в этот момент словно из-под земли вырос Глеб Шумилов. Совершенно не похожий на того вальяжного и слегка нагловатого вице-президента фармацевтической компании, каким его запомнила Ирина Генриховна.

Какое-то дерганное, посеревшее лицо, нервный взгляд, в котором просматривались и страх, и… и что-то еще одновременно.

— Вы уж простите меня, что заставил ждать, — пробормотал он, оглядываясь. — Но… но я боялся, что за вами увяжется ваш муж, и…

— И поэтому решил перепровериться?

— Да!

— А почему, собственно говоря, такая конспирация?

— Я знаю, что меня ищут, а я… В общем, если меня попытаются арестовать… у меня во рту яд, и я… я немедленно прокушу ампулу.

— А вот это уж совсем ни к чему! — как можно мягче и спокойнее произнесла Ирина Генриховна, мысленно похвалив себя за то, что запретила Турецкому тащиться за ней. — Во-первых, если вы будете так метаться и нервничать, то вас может забрать обычный патруль, а во-вторых… ампула — вещь хрупкая, и я так и не смогу узнать, зачем вы звонили мне.

Видимо все еще раздумывая, стоит ли полностью доверяться этой красивой женщине, Глеб неуверенно достал ампулу изо рта.

Этот мужик не блефовал.

— Вы все еще в недоумении, с чего бы вдруг я попросил вас об этой встрече, так я постараюсь объяснить, хотя и понимаю, что все это довольно запутанно и сложно. Как оказалось, мне не к кому больше обратиться, а вам… вам я как-то сразу поверил. Да, это действительно так! И мне очень важно, чтобы хоть ктото знал правду, прежде чем…

— Прежде, чем вас задержат?

— Да! Потому что я ни в чем не виноват.

— Хорошо, пусть будет так, — пожала плечами Ирина Генриховна. — Но я все-таки не понимаю, зачем вы позвали меня. Чтобы просто выговориться или хотите таким образом манипулировать следствием и моим мужем?

— Господи, да о чем вы?! — истерично выкрикнул Глеб. — Я так и знал, так и знал, что все это будет выглядеть глупо и наивно, но я хочу, чтобы ваш муж… чтобы он знал, что я хоть и предатель, но не грабитель и тем более не убийца!

— Предатель? — удивилась Ирина Генриховна, как бы пропустив «грабителя» и «убийцу» мимо ушей.

— Да, предатель, — хмуро подтвердил Шумилов, рассматривая обгрызанные ногти на руке. — И если желаете… В общем, где-то около пяти лет назад, когда Митя привел меня на свою фирму, он сразу же заявил мне, что я, мол, хороший менеджер, но не хозяин, то есть не тот человек, который мог бы самостоятельно вести дело. Меня это, само собой, задело, но я никогда не думал, что он будет все время тыкать меня этим в лицо. Как щенка в дерьмо. Не поверите, но он за все время не доверил мне ни одного серьезного проекта. Ни од-но-го! Меня это, естественно, оскорбляло, и вот тогда-то я и стал создавать дочерние фирмы, естественно на подставные имена, и фактически высасывал у Мити деньги. А потом… потом я решил, что смогу и сам. Построил в Нижнем Новгороде лабораторию, однако нужны были толковые специалисты, и вот тогда-то я и обратился к академику Ясеневу… Да, Ясеневу. Поговорил с ним безо всяких там экивоков и предложил должность замдиректора по научной работе с соответствующим окладом…

— И… и что Ясенев?

— Согласился! Точнее говоря, почти согласился. Ему не нравился Митин деспотизм, потому что он сам деспот.

— И как скоро он должен был покинуть Шумилова? — осторожно, чтобы не перегнуть палку, спросила Ирина Генриховна.

— Я настаивал на том, чтобы он прямо сейчас переехал в Нижний Новгород, но он сказал, что сможет заняться новой разработкой, еще более перспективной, чем Митина «Клюква», только после завершения работы над иммуностимулятором. Да, после завершения…

Он вдруг как-то сразу осекся, сплюнул на землю и негромко, но зло произнес:

— Идиот старый! Нобелевскую премию ждет!

Помолчал и глухо добавил:

— Поверьте, я не желал Мите зла. Просто… просто мне очень обидно было, что он ни во что не ставил меня. А ведь я действительно очень хороший менеджер и мог бы быть у него незаменимым замом.

Он снова замолчал, и Ирина Генриховна вынуждена была напомнить о себе:

— Вы именно это хотели мне сказать?

— Да, — кивнул он головой. Однако тут же вскинулся и быстро, давясь словами, заговорил: — То есть это и еще то, что… В общем, наш последний разговор с Ясеневым состоялся в ту самую ночь, когда пытались украсть «Клюкву». И я действительно был там, в лаборатории. Но я… я не мог сказать об этом вашему мужу, потому что об этом сразу бы узнал и Митя.

Он замолчал и вопросительно уставился на Ирину Генриховну, словно искал в ее глазах поддержки.

— Хорошо, допустим, я вам верю. Но как же быть с той ночью, когда убили Савина? Ведь именно вас, а не кого-нибудь еще видел там охранник.

— Да, видел, — заторопился Глеб, — но поверьте…

— Как вы оказались той ночью в лаборатории?

— Как оказался?.. — рефреном повторил Глеб. — Оказался… В общем, уже поздно вечером мне позвонил Миша Савин и сказал, что хотел бы переговорить со мной по очень важному для него лично вопросу. Я ему сказал, приезжай, мол, у меня и поговорим, но он сослался на то, что у него какие-то очень сложные опыты и он не может покинуть лабораторию. Просил меня подъехать…

Ему, видимо, было трудно вспоминать события той страшной ночи, и он замолчал, тупо уставившись глазами в подножие памятника. Когда же заговорил снова, каким-то очень серым, потускневшим голосом, Ирина Генриховна уже окончательно поверила во все сказанное.

— Когда я вошел в лабораторию и увидел Мишку в луже крови… я… я очень испугался и бросился в коридор. Выбежал из лабораторного корпуса и уже на такси доехал домой. Мне бы, дураку, остаться там, попытаться хоть чем-то помочь Савину, но я… я очень испугался. Спросите, чего испугался, если никого не убивал? А того и испугался, что никого не убивал.

— Вы… вы рассказали об этом брату?

— Да! По телефону… Я… я боюсь смотреть ему в глаза.

Голованов уже ложился спать, как вдруг зазвонил стоявший на тумбочке в коридоре телефон. Чертыхнувшись и невольно посмотрев на висевшие в простенке часы — стрелки показывали двадцать минут двенадцатого, — Голованов поднял трубку и уже по голосу узнал Маурина.

— Привет, спецназу, — прогудел в трубку явно не очень трезвый опер, что тут же подтвердил чистосердечным признанием: — Ты мне тут так на мозги накапал своей моралью, что пришлось сначала одну бутылку взять, а потом и вторую. От жены, само собой, поимел строгий выговор с последним китайским предупреждением, но позиций своих не сдаю.

— Ну и что, справился, надеюсь?

— С кем, с женой? — удивился Маурин.

— Ты бы еще тещу вспомнил, — хмыкнул Голованов. — С бутылкой, естественно.

— Что ж ты меня, за алкаша держишь? — обиделся Маурин. — Сижу вот на кухне, еще грамм триста осталось.

— Так в чем же вопрос? — оживился Голованов. — Я беру еще одну и подъезжаю.

— Оно бы конечно неплохо, — вздохнул, словно лошадь на водопое, Маурин, — однако жена не поймет. Боюсь, что уже без предупреждения погонит нас обоих.

Он вздохнул опять, явно сожалея о том, что из-за женских прихотей не удается поговорить с хорошим человеком за бутылкой водки, и в его приглушенный басок вплелись нотки безрадостной семейной жизни:

— Я тебе, Сева, чего звоню? Ты меня действительно достал своим генералом, и я, само собой, сделаю все возможное, чтобы закрутить, а потом раскрутить эту пилюлю. Но ты сам понимаешь, кроме нашего с тобой желания необходимо еще постановление о возбуждении уголовного дела в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, а именно этого у нас с тобой и нет. И, насколько я догадываюсь, в ближайшее время не будет. По крайней мере, до вынесения приговора.

Об этой перспективе, не очень-то веселой для генерала Самсонова, Голованов уже догадывался и сам, а потому произнес с едва скрываемой неприязнью в голосе:

— От меня-то ты чего хочешь?

— Твоей помощи!

— Не понял!

— Обложить этого козла, я имею в виду Григорьева, с двух сторон.

— Слушай, Костя, ты можешь говорить яснее?

— Куда уж яснее, — обиделся муровский опер. — Ты говорил как-то, что у тебя есть хороший выход на ведомство по борьбе с наркотой…

— Ну, есть. Прямо на генерала Васильева.

— Так вот, если бы эти ребятишки подсуетились маленько, да взяли бы Григорьева на наркоте, чтобы можно было провести обыск в его берлоге, ну а я уж со своей стороны попробую подсуетиться маленько.

— Как именно?

— Накопаю на него все, что смогу. Не может такого быть, чтобы такой хмырь чистеньким оставался. Что-нибудь, думаю, да найдется. Может, даже на той же зоне, откуда он вышел с чистой совестью и с чистой ксивой в кармане.

— Пожалуй, дело говоришь.

— А то, — буркнул Маурин. — Но дело даже не в том, что я накопаю, а в том, что накопают ребятки Васильева во время обыска.

Глава 17

Итак, никто ничего не воровал, никто никого не убивал. Тогда как попытка похищения «Клюквы» все-таки была, да и труп Михаила Савина на сторону не спишешь. Ребус со сплошными белыми клетками, где единственной отправной точкой мог быть только ключ, которым вор открыл дверь спецхранилища. А ключ этот был сделан всего лишь в двух экземплярах, которые находились у самого Шумилова и академика Ясенева.

Ясенев, как потенциальный похититель своей собственной разработки, отпадал. Также маловероятным было и то, что у этого волка кто-то мог выкрасть на время ключ. И если это действительно так, то тем разиней, у которого могли на какое-то время позаимствовать ключи от двери и сейфа, мог быть только Шумилов.

Возможен такой вариант? Хорошо зная Шумилова, который иной раз мог откушать дома и бутылку водки, «дабы расслабиться», Турецкий вынужден был склониться к мысли, что да, возможен и такой вариант.

Но в таком случае, кто мог быть тем человеком, который решился на подобное?

Поочередно отсеивая тех близких Шумилову людей, которые были вхожи в его дом и с которыми он мог распить бутылку-другую водки, Турецкий оставил в своем списке трех человек.

Господи милостивый, это были самые близкие Шумилову люди!

Его двоюродный брат, Игнат и Зоя, его вторая жена.

Глеб отпадал. Тогда, кто же?.. Сын или все-таки жена?

Врагу подобного не пожелаешь.

Он уже не раз пожалел, что взял на себя это дело, однако отступать было поздно и Турецкий потянулся за мобильником.

— Митя?

И уже по тому, как засмеялся Шумилов, обрадовавшись телефонному звонку друга, можно было с точностью до стопаря определить, сколько он принял на грудь.

— Саня, дорогой… Как хорошо, что ты позвонил! А то пью тут, даже родная жена компанию составить не желает. Приезжай!

— Да я вроде бы пошептаться с тобой кое о чем хотел, — замялся Турецкий.

— Так, заодно и пошепчемся! — засмеялся Шумилов. И вдруг как-то очень тихо: — Приезжай, Саня. Очень тебя прошу. А то… совсем что-то хреново мне. И брата единственного, можно считать, потерял, да и с сыном черт-те что творится. Волком бросается, видеть меня не желает. А ведь я, Саня…

И он вдруг заплакал, громко, навзрыд.

— Приезжай!

Дверь открыла Зоя, видимо предупрежденная мужем о приезде Турецкого, и уже в прихожей, помогая гостю раздеться, как-то очень уж по-бабьи развела руками.

— Тут такое дело, Александр Борисович…

— Зоенька, мы же договорились, для вас я — Саша.

— Да, конечно, — вздохнула она, — конечно, Саша. Но тут такое дело…

— Что, уже сломался? — догадался Турецкий.

Она скорбно кивнула головой.

— Да! И как-то очень уж сразу. Сказал, что приляжет на минутку, а сам… Теперь его лучше до утра не будить. Ему выспаться надо. А то ведь все эти ночи без таблеток заснуть не мог. А вы… вы проходите, пожалуйста.

Разговор с Шумиловым откладывался, и Турецкий в душе даже рад был этому.

— О чем речь! — нарочито удивленно воскликнул Турецкий. — Даже металл имеет свою степень прочности, а тут человек. Пускай спит. Но тут такое дело… Мне необходим телефон той девушки, с которой в последнее время встречался Игнат, а спрашивать этот телефон у самого Игната… В общем, мне не хотелось бы его лишний раз тревожить. Так вот, вы не позволите мне порыться на его столе? Может, удастся найти.

— Вы имеете в виду Настю? — уточнила Зоя.

— Да, Настю! А вы что, ее знаете?

— Откуда? — удивилась Зоя. — Игнат, даже когда с ней по телефону разговаривал, в свою комнату уходил. Только и знаю, что ее Настей зовут.

Она приглашающе повела рукой в сторону двери, которая вела в комнату Игната.

— Проходите, пожалуйста. А я пока что на стол накрою.

— Если только чашечку кофе.

Переступив порог комнаты своего крестника, Турецкий невольно поразился царившему там беспорядку, к тому же все стены были оклеены постерами. Он прошел к журнальному столику, на котором пылились диски с фильмами, которые, видимо, любил смотреть Игнат, опустился в кресло.

«Ограбление по-итальянски», «Бонни и Клайд», «Прирожденные убийцы»…

Как говорится, признайся, что ты смотришь по телевизору, и я скажу, кто ты.

Недоуменно хмыкнув — ничего подобного за своим крестником он раньше не замечал, Турецкий поднялся с кресла и прошел к письменному столу, на котором громоздилась гора из учебников и тетрадей. Пролистал несколько тетрадок, вернул их на прежнее место и открыл верхний ящик стола.

Он и сам еще не знал, что именно искал в этой комнате, поразившей его, по сравнению с предыдущими посещениями, своей захламленностью, но что-то тревожное уже шевельнулось в его груди. Он пока не мог понять, что именно его могло бы встревожить в этой комнате.

С подносом в руках вошла Зоя. Сдвинула на край столика диски и все тем же плавно-величавым движением руки пригласила гостя в кресло.

— Может, коньячку рюмку? Или водки?

— Спасибо, Зоенька, как-нибудь в следующий раз. За рулем! — И он, с покаянным выражением на лице, развел руками.

Зоя ушла, и он углубился в тот бумажный хлам, которым были забиты все четыре ящичка письменного стола.

Спроси его кто-нибудь в этот момент, на что именно он рассчитывал, роясь в содержимом письменного стола, он не смог бы ответить, но когда вдруг его взгляд остановился на листе офисной бумаги, на котором ручкой был нарисован какой-то план со стрелочками и красным кружком в одном из квадратиков, у него вдруг екнуло где-то под сердцем, и он уже более пристально всмотрелся в этот план…

Сомнений быть не могло, это был схематично нарисованный план второго этажа лабораторного корпуса, где находилось спецхранилище с сейфом для «Клюквы».

Пока шла больничная адаптация, Игната гулять не выпускали, и Турецкого провели в достаточно комфортабельную палату с телевизором, главное преимущество которой заключалось в том, что она была одноместной. Игнат сидел на кровати и тупо смотрел на экран работающего телевизора, видимо даже не понимая, что он смотрит. Обернулся на вошедшего в палату дядю Сашу, встретился с ним взглядом и тут же снова уставился в телевизор, видимо, не желая с кем-либо общаться.

Впрочем, Турецкому тоже было не до сантиментов.

Пододвинув стул к кровати, он сел напротив Игната и негромко произнес:

— Времени у меня мало, так что буду краток и буду говорить только по существу. Надеюсь, ты уже догадываешься, о чем пойдет разговор.

Игнат молчал.

— Так вот, дорогой мой крестник. Твой отец тебя очень любит, и поэтому никогда не позволит, чтобы на тебя завели уголовное дело.

При этих словах в глазах Игната мелькнуло нечто похожее на испуг, и это уже позволяло надеяться, что монолог в конце концов перейдет в диалог.

— Хочешь спросить, за что? Отвечаю. За то, что в ночь с тридцатого на первое ты попытался его обокрасть.

На лице Игната дрогнул какой-то нерв, но он продолжал молчать.

— Молчишь? Это хорошо, значит, слушаешь. Так вот, я не буду задавать тебе вопросы, которые ты сейчас ждешь, а буду просто рассказывать тебе все, как было, ну а ты уж меня поправляй. Тем вечером ты спрятался в каком-то потаенном уголке административного корпуса, и когда рабочий день закончился, ты проник в лабораторный корпус, обходя немногочисленные камеры слежения, расположение которых ты прекрасно знал. Надеюсь, я пока ни в чем не ошибся?

Игнат молчал.

— Хорошо, тогда слушай дальше. В заранее условленное время ты вышел из своего укрытия и направился к двери хранилища. На тебе уже были маска и капюшон, как в твоих любимых фильмах. Именно в этот момент ты и попал в поле зрения одной из камер, но это тебя не остановило, так как уж слишком близкой была цель. Ты вставил ключ, набрал первую комбинацию цифр в хранилище и прошел внутрь. Ключи и код незадолго до этого ты выкрал у отца, так?

Игнат шевельнулся и, все так же уставясь неподвижным взглядом в телевизор, глухо произнес:

— У отца дырявая память и он даже не помнит, сколько мне лет. В бумажнике взял…

— Так вот, — продолжал между тем Турецкий, — когда сработала сигнализация, а счет шел на секунды, ты прикинул, сколько времени понадобится не очень-то расторопному Модесту на то, чтобы добежать до двери хранилища, и решил рискнуть. Насколько я понимаю, на тот момент ты находился под влиянием какого-то сильного наркотика. Но не будем отвлекаться. Ты подбежал к сейфу, однако в самый последний момент ты все-таки стушевался, видимо, испугавшись воя сирен, и ты… Судя по всему, ты забыл код.

— Я не забыл, — все так же глухо отозвался Игнат. — Просто у меня вдруг затряслись руки и я нажал не на ту кнопку. Пришлось бы набирать снова, а там… там пятнадцать цифр.

— Дурак! — резюмировал Турецкий. — Впрочем, именно это и спасло тебя от тюрьмы. Поняв, что ты не успеваешь, ты пулей вылетел из хранилища, разбил урной окно и следом за окурками вылетел на улицу…

Турецкий вдруг замолчал и после довольно длительной паузы спросил в упор:

— Идея ограбления принадлежит тебе?

Игнат даже головы не повернул на этот вопрос.

— Хорошо, оставим этот вопрос на потом, — как бы согласился с ним Турецкий. — Но, надеюсь, ты все-таки соизволишь рассказать мне, как, по каким каналам ты собирался продать технологию «Клюквы»? Это ведь даже не слиток золота, это… это миллионы и миллионы долларов. У тебя что, был выход на покупателя? Ответь… ну, ответь же, пожалуйста!

— А чего сейчас об этом говорить? — усмехнулся Игнат. — Глебу и толканул бы… За полцены… Да он бы и сам отца ограбил, если бы не был таким трусом.

«Сам бы ограбил…»

Выходит, Игнат знает о Глебе нечто такое, что позволяет ему утверждать подобное? Похоже, так и есть. Но что именно?

Однако сейчас надо было дожимать парня, оставив на время вопросы по Глебу Шумилову.

— Теперь о главном! Кто тебя подсадил на наркоту?

— Вы… вы не врач, чтобы я вам все рассказывал!

— Все понятно! Где она сейчас?

— Кто? — испуганно вскинулся Игнат.

— Настя!

Он с силой крутанул парня лицом к себе.

— Ну?!

— Я… я не знаю. — Теперь уже в глазах Игната плескался откровенный страх. — Она уехала… и я… я ее не видел с тех пор, как вы…

— Она уже кололась?

— Да!

— Кому принадлежит идея ограбления твоего отца?

— Ну-у, я даже не знаю… — замялся Игнат. — Просто мы сидели как-то на набережной… нужны были деньги, и я сказал как бы в шутку: «Давай ограбим банк? На пару. Как Бонни и Клайд». А она мне: «Проще будет ограбить твоего отца. В банке подстрелить могут, а отец твой… Если что — простит».

— И ты?..

Игнат молча кивнул.

— Ты знаешь, где она живет?

— Нет. Мы по телефону связывались. По мобильнику… Да все время звоню, но она… В общем, номер недоступен. — В глазах Игната вдруг мелькнули искорки надежды. — Дядя Саша… — Впервые за все это время он назвал Турецкого дядей Сашей. — Вы поможете мне найти ее?

Его голос дрогнул, и он едва слышно произнес:

— Я боюсь… боюсь, что с ней что-то случилось. Очень… очень страшное.

— Ты ее мобильник помнишь?

— Господи, да о чем вы!

— Диктуй!

Уже сидя в машине, Турецкий набрал номер мобильного телефона Щеткина.

— Петя? Кажется, выходим на след. Срочно пробей владельца мобильника…

И он продиктовал записанный на клочке газеты номер мобильного телефона.

Глава 18

Проникшийся проблемами компании Дмитрия Шумилова, Щеткин не заставил себя ждать. И не успел Турецкий переступить порог своей квартиры, как ожил его мобильник.

— Саша, — прорезался голос Щеткина, — а ты точно уверен, что тот мобильник принадлежит девушке Насте?

— Ну-у, по крайней мере… А что?

— Дело в том, что никакой Насти по этому номеру нет, зато имеем некую Кристину Сысоеву, которая, возможно… Кстати, тебе что-нибудь говорит это имя?

— Кристина… Кристина Сысоева… — врастяжку привнес Турецкий. — Нет, пожалуй. Впервые слышу.

— Даже не сомневался в этом, — буркнул Щеткин. — Но это еще не все. Как говорится, главный презент впереди.

— Не томи!

— В общем такое дело. Когда мне прислали распечатку по этой самой Сысоевой, я вспомнил, что уже где-то, причем совсем недавно, слышал эту фамилию, точнее говоря, это словосочетание — Кристина Сысоева, стал рыться в памяти и… А теперь держись за стул, Саша.

— Ну же, не тяни!

— Короче говоря, поднял сводку происшествий за прошедшую неделю…

— Что, нашли убитой?

— Угадал! Два дня назад, на сороковом километре МКАД. Рано утром. Судя по всему, выбросили из машины.

— Огнестрельное? Задушена?

— Пока не знаю. Видимо придется ехать в морг, смотреть.

Турецкий лихорадочно соображал, могла ли та самая Настя в одночасье превратиться в Кристину? Пришел к выводу, что могла.

— Ты когда думаешь ехать в морг? — спросил он Петра.

— Если составишь компанию, то хоть сейчас.

— Все, договорились. Тем более, что Настю я знаю в лицо.

Санитар выкатил под свет лампы допотопную каталку, у которой того и гляди должно было отвалиться колесико; стащил с трупа серого цвета простынку, покосился краешком глаза на обнаженный труп, вздохнул, видимо ради приличия, и совершенно бесцветным голосом констатировал:

— Красивая, видать, была деваха.

Вздохнул и Турецкий, утвердительно кивнув.

— М-да, красивая.

— Ну что? — спросил Щеткин, подходя к каталке.

— Настя! Меня с ней сын Шумилова познакомил, Игнат.

— И она же — Кристина Сысоева. Уроженка города Находка, восемьдесят четвертого года рождения. Привлекалась к уголовной ответственности за мошенничество в особо крупных размерах, освободилась по амнистии два года назад.

— Что, удалось пробить по картотеке?

— Да. Когда нашли труп, при котором не было совершенно никаких документов, ребята обратили внимание на эту вот татуировку на правом предплечье — чисто зэковская работа, ну и откатали ее пальчики. А когда провели по картотеке, тут-то и стало все на свои места.

Подошел дежуривший в этот день судмедэксперт.

— Ну что, Александр Борисович? — кивнул он на труп. — Вижу, птичка-то знакомая?

— Вроде того, — отозвался Турецкий. — Кстати, что с ней?

— Ну, поначалу, признаться, даже не поняли: то ли механика, то ли что-то внутреннее. В грязи вся была. А потом присмотрелись… Вот, взгляните сами. Отверстие под левой грудью, миллиметра два. Ни крови, ничего. Зато в этой ранке обломок заточки из надфиля.

— То есть, был удар, и преступник обломал лезвие?

— Точно так. Причем удар был хорошо поставленный, прямо в сердце. А вот эти царапины видите? На груди. Судя по всему, это обломок тот пытались вытащить.

— Видать, кому-то здорово помешала эта девчонка, — негромко произнес Щеткин. — И заточка эта — чисто уголовная работа. Я таких заточек на зоне повидал хренову тучу.

Словно подтверждая правоту слов Щеткина, судмедэксперт утвердительно кивнул. Мол, и я того же мнения. Зэковская работенка.

— Алкоголь, наркота? — спросил Турецкий, пытаясь мысленно связать убийство Насти-Кристины с тем, что произошло в лабораторном корпусе в ночь с тридцатого на первое.

— Алкоголь в крови в пределах нормы, чего, правда, не скажешь обо всем остальном.

— То есть?..

— Кровь буквально забита амфитаминами, впрочем, не только ими. Какие-то хитрые анальгетики, и если я не ошибаюсь, кто-то сделал ей полную анестезию…

Турецкий покосился на Щеткина, и тот, поняв его взгляд, утвердительно кивнул.

Итак, еще одно убийство, завязанное на шумиловской «Клюкве», но теперь уже убирали второстепенных пешек, через которых следствие могло выйти на заказчика иммуностимулятора.

Кто же будет третьим?..

В этот же день Голованову позвонил Маурин.

— Слушай, Сева, тебе не кажется, что в Москве водки «кристалловской» не хватит, чтобы расплатиться со мной?

— А я уже самогонный аппарат приобрел, — повеселел затосковавший было Голованов, зная, что просто так Маурин звонить не будет. — Двойной перегонки машинка. Конечный выход продукции — шестьдесят градусов.

— Это уже интересно, — заинтересовался Маурин. — Можешь везти его ко мне на дачу. Там и-и-и… Короче, слушай сюда. Как и обещано было, я копнул твоего Григорьева до самой задницы, мои ребятки к тому же порылись в архивной пыли, и оказалось, что не так уж и прост наш Паша.

— Что, и раньше был завязан на наркотиках?

— Бери круче, — пробасил Маурин. — Но сначала маленький экскурс в историю. Ты, конечно, этого не знаешь, но в самом начале девяностых на химфаке университета прогремел скандал, из которого многие вышли сухими только потому, что на тот момент в государстве нашем уже начался полнейший развал, и каждый творил то, что хотел. Короче! Была раскрыта группа студентов из трех человек, которые готовили российский ответ колумбийской наркомафии — синтетический кокаин. И должен тебе сказать, добились огромадных успехов.

— Та-ак… и что?

— А то, что взяли их на распространении, когда уже пол-университета торчало. Столичное руководство это дело, естественно, попыталось замять — все-таки Московский государственный университет, а не бердичевский политехникум, и поэтому был осужден только аспирант, что же касается студентов, то их всего лишь вышибли из университета, и они пошли свидетелями. Да и то, видимо, потому, что у одного из них отец был известнейшим профессором — Савин, а у другого — родной дядя лики членов правительства рисовал, за что, видимо, и поимел квартиру на Кутузовском проспекте. Короче, сам догадываешься кто.

Савин!

Голованова словно обожгло.

— Слушай, а этот самый Савин… Ты, случаем, не знаешь, как его зовут?

Видимо не ожидавший подобной реакции на проходного свидетеля по уголовному делу более чем десятилетней давности, Маурин даже растерялся от неожиданности.

— Ну ты даешь, спецназ! Конечно знаю… случаем. Михаил Савин! А если еще точнее, то Михаил Леонидович.

Все сходилось. Тем более, что подобных совпадений просто быть не могло.

Савин, по которому сейчас работали Турецкий с Плетневым, тоже был Михаилом.

Надо было срочно звонить Турецкому и начинать отрабатывать этот след, однако Голованов все-таки заставил себя не суетиться и, стараясь оставаться максимально спокойным, спросил:

— А этот… третий… который по этапу пошел? Кто он и что он?

— Георгий Клочков, уроженец города Находка. В прошлом — аспирант Московского университета…

— Дима… — Турецкий не мог скрыть своего волнения. — Ты не помнишь фамилию того лаборанта, который в ночь с тридцатого на первое оставался в лабораторном корпусе?

— Фамилия Гоши? — удивился Шумилов.

— Точно, Гоши!

— Клочков. А чем это он тебя заинтересовал?

— А ты его хорошо знаешь? — как бы не расслышав шумиловского вопроса, спросил Турецкий.

— Ну-у… настолько, насколько я могу знать лаборанта. Кстати, великолепный работник, исполнительный и ответственный, к тому же и в химии разбирается. Ясенев даже говорил как-то, что парень вполне перспективный и надо бы его повысить до младшего научного сотрудника.

— Это он его рекомендовал на работу? Ясенев?

— Нет, Савин рекомендовал.

— Давно?

— Могу сказать точно. Это было вскоре после того, как прошли предварительные испытания иммуностимулятора и была опубликована в журнале моя статья.

— А ты не помнишь, как он его представил?

— Не помню, — признался Шумилов. — А чем, собственно, он тебя заинтересовал?

— Да как тебе сказать… Потолковать бы с ним надо… относительно Савина.

— Так в чем же проблема? В восемь утра он уже кормит своих мышей… Заодно и мы с тобой парой словечек перекинемся.

— Да, конечно. Но еще один вопрос. Японцы не предлагали выкупить у тебя «Клюкву»?

— Замордовали! И особенно «Дэнки Хелс»…

Глава 19

Дождавшись, когда за Гошей захлопнется тяжеленная металлическая дверь лабораторного корпуса, следом за ним тут же вошли Турецкий с Плетневым, и Плетнев глазами показал на дверь подсобного помещения, где в огромных застекленных аквариумах содержались подопытные мыши.

Когда они переступили порог полутемного помещения, Гоша натягивал на себя белый халат.

Увидев нового начальника собственной безопасности и стоявшего рядом с ним Турецкого, он удивленно вскинул брови и столь же удивленно произнес:

— Вы… вы ко мне?

— К вам! — успокоил его Плетнев. — Если, конечно, вы тот самый Георгий Клочков, аспирант Московского университета, которого десять лет назад взяли за кирдык за производство и распространение синтетического кокаина?

Лицо Клочкова дернулось и он негромко произнес:

— Я… я не понимаю, о чем вы…

— Да все о том же, Гоша! — с язвинкой в голосе процедил Плетнев. — О наркоте и двойном убийстве, за что теперь придется отвечать по полной программе.

— Я уже отсидел за порошок! — неожиданно вскинулся Клочков. — А шить мне какое-то убийство… Это вы уж, простите, дверью ошиблись.

— Ну, насчет дверей, это ты еще кому-нибудь расскажешь, — в упор рассматривая Клочкова, процедил Турецкий, — а вот насчет японской фармацевтической фирмы «Дэнки Хелс», а также насчет того, когда и как они тебя завербовали и сколько заплатили, чтобы ты выкрал у Шумилова его изделие, об этом придется все-таки нам рассказать, прежде чем мы передадим тебя в руки ФСБ. Промышленный шпионаж… да еще с двойным убийством….

— Кстати, — вмешался Плетнев, — твоего корефана Григорьева взяли этой ночью с партией синтетического кокаина на кармане и он уже дает показания. Так что, друг мой Гоша, поспешай и ты свое слово сказать, а то ведь на тебя всех блох повесят. И Савина, и Кристину, и прочая, прочая, прочая…

— Кстати, насчет «прочая» и «прочая», — перехватил эстафету Турецкий. — Это тот самый синтетический кокаин, который ты не без помощи твоего бывшего подельника Савина синтезировал ночами в его же лаборатории.

— Вы просто сумасшедший, — натянуто улыбнувшись, произнес Клочков. — И я… я не желаю с вами больше разговаривать.

— А вот это ты зря, Гоша, зря, — с неподдельной грустью в голосе произнес Туреций. — Я очень не люблю, когда меня оскорбляют, и тем более не люблю…

Перехватив встревоженный взгляд Клочкова, он вдруг сам себя оборвал на полуслове и подошел к клетке с мышами. Еще раз обернулся на Клочкова и вытащил из-под клетки поддон.

Обнажилось второе дно и он удивленно протянул:

— О-о, родной ты мой, да у тебя тут склад, оказывается! Плетнев, зови понятых!

Когда Антон уже стоял в дверях, за его спиной послышался надтреснутый голос Клочкова:

— Что вы хотели услышать?

Турецкий пожал плечами.

— Да что тебя слушать, Клочков! Я и сам тебе все рассказать могу. Оттоптав свой срок на зоне, ты вернулся домой, в Находку, и понимая, что твоя научная карьера накрылась медным тазом, подался на поиски дармовых денег. Причем, чтобы сразу много и быстро. Конечно, можно было бы снова заняться производством синтетического кокаина, но ты знал, что как только он появится на дальневосточном рынке, тебе тут же сядут на хвост находкинские опера, и тогда ты каким-то образом вышел на агента «Дэнки Хелс», возможно через Интернет, и был командирован в Москву, чтобы внедриться в шумиловскую фирму. Тем более, что тебе это было несложно сделать, так как у Шумилова уже работал твой бывший дружок и коллега по наркобизнесу Савин, который, в общем-то, был обязан тебе тем, что десять лет назад ты взял всю вину на себя. Так?

До этого внимательно слушавший Турецкого, Клочков вдруг язвительно ухмыльнулся.

— Не совсем так.

— В чем же я ошибаюсь?

И снова саркастическая ухмылка.

— Насколько я вижу, это без протокола?

— Естественно!

— Так вот, не япошки вышли на меня, а я вышел на ихнего диллера, когда уже обустроился не без помощи того же Савина в Москве и увидел, что живые миллионы лежат под руками. Стоит только нагнуться за ними и…

Турецкий оценивающим взглядом прошелся по лицу Клочкова. Он явно страдал комплексом переоценки своей личности, и на этом можно было сыграть.

— А Кристина?.. — спросил он. — Она тоже приехала в Москву в поисках счастья? Сейчас это называется — «завоевать столицу».

— Зачем же… «приехала»? — вроде бы как даже обиделся Клочков. — Это я вызвал ее из Находки, когда понял, что можно разыграть партию этого придурка… шумиловского сынка.

Видимо сообразив, что он ляпнул лишнее, Клочков вдруг столь же неожиданно закрылся, как и разговорился, искоса покосившись на Турецкого.

— Впрочем, ничего я вам не говорил и больше не скажу. Да и никакую Кристину я не знаю. Доказывайте!..

Эпилог

Топить они начали друг друга, когда на съемной квартире в поселке «Правда», где снимал однокомнатную квартиру Клочков, была изъята при обыске коллекция статуэток, украденная из квартиры Самсоновой. Признав на следствии, что в квартиру вдовы художника они проникли вдвоем, никто из них не хотел брать на себя убийство старушки. Григорьев пытался доказать, что это дело рук Клочкова, а тот говорил обратное — Самсонову убил Григорьев, опасаясь, что она сдаст его в милицию.

Следователь Московской городской прокуратуры был склонен верить Клочкову…

Content

Фридрих НЕЗНАНСКИЙ
Никто не хотел убивать

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог