Кирилл Соловьев

Союз 17 октября. Политический класс России: взлет и падение

УДК 329.12(47+57)«189/1917»

ББК 63.3(2)53 52

С60

Редактор серии Д. Споров

Кирилл Соловьев

Союз 17 октября. Политический класс России: взлет и падение / Кирилл Соловьев. – М.: Новое литературное обозрение, 2023. – (Серия «Что такое Россия»).

После Первой революции Россия вступила в новый – короткий, но важный – период своей истории. В последние десять лет существования Российской империи в стране был парламент, неподцензурная пресса, легальные партии, а значит – публичная политика. Круг людей, которые пытались профессионально ей заниматься, в значительной мере был представлен партией «Союз 17 октября», оказавшейся на правом фланге российского либерализма. Среди октябристов, непосредственно влиявших на политическую жизнь того времени, были лидеры земского движения, крупные предприниматели, бывшие высокопоставленные чиновники, известные юристы и историки. Кто же они? Какие идеи разделяли? Кого представляли? Как выстраивали отношения с обществом и правительством? Как их пример помогает понять, что такое политика и кто такой политик сто лет назад? Через историю этой партии автор рассказывает о думском периоде в истории Российской империи – времени, когда начала складываться та Россия, которая так в итоге и не состоялась. Кирилл Соловьев – доктор исторических наук, профессор Школы исторических наук факультета гуманитарных наук Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», специалист по политической истории России XIX – начала XX веков.

В оформлении обложки использованы фотография Таврического дворца К. К. Буллы (1900-е), открытка с фотографией А. И. Гучкова и первая страница газеты Ведомости Санкт-Петербургского Градоначальства и Столичной полиции от 18 октября 1905 г.

ISBN 978-5-4448-2325-1

© К. Соловьев, 2023

© Ю. Никоненко, иллюстрации, 2023

© Д. Черногаев, дизайн серии, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

ИСТОКИ

«Б. Н. Чичерин представляется мне самым многосторонне образованным и многознающим из всех русских, а, может быть, и европейских ученых настоящего времени», – замечал философ Вл. Соловьев. Современники могли не соглашаться с Чичериным, но неизменно почитали его. Он был автором монументальных трудов, мимо которых трудно было пройти. Его многотомная «История политических учений» – уникальное, по крайней мере по масштабу задуманного, сочинение. Поразительно, что автор этого титанического труда, охватившего политическую мысль за много веков ее эволюции, – один человек. И он был не только кабинетным ученым. Это московский городской голова, избранный в 1882 году и под давлением обстоятельств оставивший свой пост в 1883 году. То стало платой за его мужественную речь, посвященную коронационным торжествам в старой столице: «Мы спокойно ожидаем, когда сама власть признает наше содействие, и когда этот зов последует, он не должен застигнуть нас врасплох, мы должны быть готовы».

Современниками легко читался намек на грядущую политическую реформу, о которой в правящих сферах на тот момент даже и не думали. Чичерин оставил должность и отправился в родное имение Караул Кирсановского уезда Тамбовской губернии, один из центров «мыслящей России» XIX столетия. Там он занимался правоведением, историей, философией, социологией, политическими науками… Он разработал собственную модель атома. И это далеко не единственное, что его интересовало. Он предложил теорию периодического закона элементов, с которой согласился Д. И. Менделеев, написал труд «Опыт классификации животных». Чичерин был увлеченным коллекционером западноевропейской живописи. Это был человек удивительной широты интересов и вместе с тем поразительного одиночества. По словам философа Сергея Трубецкого, он был «с другой планеты». Он говорил «на особом языке» и не рассчитывал, что все его поймут. По оценке другого Трубецкого, Евгения, Чичерин был одиноким мыслителем, «который был не нужен России и был выброшен жизнью за борт, потому что был слишком кристально чист, слишком непоколебим, слишком ревностен».

Чичерин водил знакомство с крупнейшими европейскими учеными своего времени. Причем его интересовали и правоведы, и историки, и естествоиспытатели. В том числе этому была посвящена его поездка в Европу 1858–1861 годов. Помимо немецких и французских исследователей, Чичерин поставил себе задачу встретиться еще с одним человеком, чья деятельность занимала многих в России, – А. И. Герценом. Тот, будучи в Лондоне, владел умами соотечественников и не без успеха пытался оказывать влияние на Москву, Петербург, губернские города. Чичерин недолюбливал Герцена, полагал его чересчур легковесным и легкомысленным. Встретившись, укрепился в своем мнении. У Искандера[1] был «ум, склонный к едкому отрицанию и совершенно неспособный постичь положительный строй вещей. В практических вопросах дело обстояло еще хуже». Они спорили и почти во всем расходились:

Я говорил ему о значении и целях государства, а он мне отвечал, что Людовик-Наполеон [2] ссылает людей в Кайенну. Я говорил, что преступление должно быть наказано, а он отвечал, что решительно не понимает, каким образом учиненное зло может быть исправлено совершением такого же зла…

Чичерин и тогда, и потом не боялся авторитетов. Он, вопреки мнению большинства современников, невысоко ставил труды А. И. Герцена и К. Маркса, весьма скептически оценивал сочинения Ф. М. Достоевского. Его крайне удивили восторги, вызванные «Пушкинской речью» последнего. Чичерин шел против течения и почти всегда оставался один.

Тогда в Лондоне встретились и разошлись два полюса русской общественной мысли. Они были совсем непохожи друг на друга. Оба гегельянцы, но разные. Оба говорили о свободе, но иначе. Оба имели смелость рассуждать по-своему, но шли в разные стороны. Герцен – это дионисийское начало русской общественной мысли, находившееся в безудержном поиске нового уклада жизни. Чичерин – это скорее аполлоническое начало, предпочитавшее степенный, но эволюционировавший порядок.

У Чичерина не было своей школы. Отчасти это объясняется тем, что он совсем недолго задержался на кафедре Московского университета (1861–1867). Однако об этом относительно скоротечном опыте вспоминал он сам, вспоминали студенты. Чичерин был сильным лектором, требовательным экзаменатором и при этом весьма благожелательным преподавателем. Его богатая библиотека была открыта для всех учащихся. В приемные дни он раздавал желающим собственные, порой редкие книги и еще более ценные комментарии.

Чичерин был либералом. Он ценил свободу, и свою, и других. Свобода в его понимании подразумевала независимость суждений, возможность и способность идти вопреки моде и общественному мнению. Чичерин не ориентировался на публику. Он и не был публицистом в полном смысле этого слова. Его сочинения, посвященные проблемам актуальной политики, были логическим продолжением научных опусов. Чичерин во всем стремился быть доказательным и беспристрастным.

Хотя бы по этой причине чичеринский либерализм не мог быть политическим, а сам Чичерин не был политиком. Он не боролся за власть и даже не думал об этом. Он не считал нужным предлагать свои взгляды в качестве основы программ будущих политических партий. Его либерализм не должен был кому-то понравиться. По крайней мере, сам Чичерин исходил не из общественных симпатий, а из анализа состояния социума и власти.

Чичерин, как и положено было человеку XIX столетия, был убежденным государственником. Для него вся история творилась государством, во благо государства, во имя его развития. Под этим углом зрения рассматривался любой сюжет мировой истории, российской – в особенности. Чичерин полагал, что весь путь, пройденный Россией, – это путь становления государства, от самых примитивных форм, основанных на элементарном насилии, до заметно более развитых, позволяющих расширять пространство свободы личности. Это обусловило социальное развитие страны. Концентрируя в своих руках очень скромные ресурсы, власть была вынуждена пойти на закрепощение человека. Несколько упрочив свое положение, она могла позволить себе начать процесс его раскрепощения. Это не могло случиться в один час. Маховик истории разворачивается не быстро. Раскрепостили дворян, потом купечество, духовенство, лишь затем встал вопрос о прочих сословиях империи, и прежде всего крестьянстве, составлявшем большинство населения страны. Это был путь одновременно и эволюции власти, и становления общества. В сущности, оно и создавалось правительством. Общество с неизбежностью было малочисленным и слабо организованным. Иным оно и не могло стать. Общество только нащупывало почву под собой. Тем не менее оно поднималось, мужало, стараясь смотреть в глаза власти. Однако пока это был подросток, не готовый к взрослым играм в политику. В конце 1850‐х годов швейцарский правовед И. К. Блюнчли познакомился с Чичериным, который поразил коллегу остротой беспощадной мысли. Он не строил иллюзий относительно предстоявшего возрождения России: «По его мнению, мощь русской земли заключается только в общем весе и тяжести широко раскинувшихся масс». К дворянству он не испытывал особого доверия. «Среднего сословия» и вовсе не существовало.

Чичерин полагал, что ко второй половине XIX столетия в России оформились две силы: порядка и анархии. Или – царь и народные массы. «В пространстве между ними – ничего прочного и устойчивого». Порядок представляла правительственная администрация, при всех своих многочисленных и вполне очевидных недостатках. К анархии подсознательно стремилось большинство населения страны. Оно не ценило существующий порядок, но явно тяготилось им. Образованное меньшинство оказалось сплющенным между этими двумя силами. Чичерин взывал к разуму своего читателя: власть – естественный союзник общества. Ко второй половине XIX столетия путь реформ был еще не пройден. Критики не щадили Чичерина. Среди них был будущий охранитель М. Н. Катков, который пока стоял на заметно более радикальных позициях:

Правду говаривал покойник [Т. Н.] Грановский, что изучение русской истории портит самые лучшие умы. Привыкнув следить в русской истории за единственным в ней жизненным интересом – собиранием государства, невольно отвыкаешь брать в расчет все прочее, невольно пристращаешься к диктатуре и, при всем уважении к истории, теряешь в нее веру.

Чичерин не принимал идею демократии. В этом крылась характерная черта классического европейского (отнюдь не только российского) либерализма. Его сторонники противопоставляли демократию свободе. Им представлялось, что демократия – дитя Французской революции. Народовластие обернулось террором и диктатурой. Политический режим должен быть таким, чтобы гарантировать свободу человека, а не господство большинства над ним. Власть подразумевает ответственность и чувство меры. Она должна жить в историческом времени, представляя фундамент здания и перспективы государственного строительства. По этой причине Чичерин не доверял массовому избирателю, который всегда будет думать о сиюминутном, подталкивая к этому своему избранника.

В годы царствования Александра II Чичерин полагал ненужным торопить события. По его мнению, выборы в парламент – дело не завтрашнего, а послезавтрашнего дня. Должно было вызреть «среднее сословие», которого пока не было. Самодержавие же оставалось необходимым инструментом для проведения широких реформ. Именно оно пока могло гарантировать свободы, а также наличие незначительного культурного слоя, возникшего усилиями все того же правительства. Так будет не всегда. Со временем «среднее сословие» все же возникнет, окрепнет и потребует участия в политической жизни.

Точка зрения Чичерина никого не устраивала: ни охранителей, ни радикалов. Одних он убеждал, что власть – это не синекура, это обязательство слышать глухую поступь истории. В противном случае открываются врата революции, виновником которой всегда оказывается действующее правительство. Других обвинял в легкомыслии: они даже не пытались вникнуть в логику исторического процесса. Они заигрывали с бездной, не понимая, чем это грозит.

Вместе с тем Чичерин не боялся меняться. В 1880‐е годы он отказался от апологии самодержавия. По его оценке, правительство продемонстрировало интеллектуальную беспомощность на заре царствования Александра III. Оно перестало поспевать за временем. Это был кричащий признак необходимости политической реформы:

Идти рука об руку с властью не значит поступаться своими правами, а еще менее отрекаться от независимости своих суждений… Я уверен, что в интересах самой власти встречать перед собой не страдательные только орудия, а живые, независимые силы, которые одни могут дать ей надлежащую поддержку, ибо тот, кто способен стоять за себя, может быть опорой для других. Поэтому нет хуже политики, которая стремится сломать всякое сопротивление. Действуя таким образом, власть воображает иногда, что она увеличивает свою силу, а между тем, она подрывает собственные основы и в минуты невзгоды она слишком поздно видит перед собой лишь надломленные орудия или встречает лишь глухую оппозицию, способную произвести брожение, но неспособную ничего создать.

О необходимости законодательного представительства Чичерин в полный голос скажет в преддверии XX века в брошюре «Россия накануне XX столетия»:

Законный порядок никогда не может упрочиться там, где все зависит от личной воли и где каждое облеченное властью лицо может поставить себя выше закона, прикрыть себя высочайшим повелением. Если законный порядок составляет самую насущную потребность русского общества, то эта потребность может быть удовлетворена только переходом от неограниченной монархии к ограниченной. В этом и состоит истинное завершение реформ Александра II. Иного исхода для России нет.

Либерализм изменчив и вариативен. Это не догма, а вопросы, не программы, а стиль поведения тех, кто их поддерживает. Либерализм начала и конца XIX века не слишком походят друг на друга. Эта идеология имеет и национальные особенности. В этой связи вполне правомерно говорить об английском, французском, немецком, наконец, о российском либерализме. Это не отменяет того, что у любой идеологии есть неизменное, «инвариантное» ядро. У либерализма – тоже.

Как интеллектуальное течение (но пока еще не идеология) либерализм начал свое становление в Англии на рубеже XVII–XVIII веков. В основе его лежит представление о безусловной ценности прав личности и индивидуальной свободы, огражденной от государственного произвола. Либерализм традиционно основывается на представлениях о естественных правах человека, который не может быть их лишен даже по собственной воле. Английский философ Дж. Локк выделял три таких права: на жизнь, на свободу, на собственность. Впоследствии их список регулярно пересматривался. В частности, Т. Джефферсон в «Декларации независимости США» исключил право на собственность, заменив его правом на счастье (pursuit of happiness). На протяжении XIX–XX веков перечень прав, которые должны быть так или иначе гарантированы государством, видоизменялся и неуклонно расширялся. Вместе с ним менялся и западноевропейский и североамериканский либерализм. Однако логика, стиль мышления либерала оставались неизменными. Сохранялось незыблемым инвариантное ядро либерализма.

Прежде всего это обусловливалось «генеалогией» либеральной идеи. Она сложилась как реакция на гегемонию концепции полицейского (регулярного) государства, которая безраздельно господствовала в европейской общественной мысли во второй половине XVII века. Эта интеллектуальная конструкция стала настоящим прорывом для своего времени. Фактически именно она обеспечила конституирование государства в современном понимании этого слова – в первую очередь в лексиконе европейского политика и мыслителя Нового времени. Такое государство не нуждалось в харизматическом лидере и даже теологическом обосновании. Оно должно было управляться посредством жестких регламентов, которые полностью механизировали всю систему управления, обеспечивая ей предельную эффективность. Их наличие позволяло упразднить средневековые привилегии – очевидные рудименты предыдущей эпохи. Вместо этого новая государственная власть могла требовать полного подчинения себе любого подданного, который должен был с максимальным напряжением трудиться во имя «общего блага».

Популярная концепция английского мыслителя Т. Гоббса (1588–1679) находилась в логической связи с идеологией и практикой полицейского государства. Гоббс полагал, что догосударственное существование человечества было «войной всех против всех». Конец ей был положен договором, согласно которому ничем не ограниченная власть вручалась суверену (абсолютному монарху). Именно он обеспечивал безопасность подданного, взамен лишая последнего всякой свободы.

Этот тотальный порядок не предусматривал даже постановки вопроса о правах человека, более того, он исключал сам диалог между управляющим и управляемым. Конечно, столь радикальное решение вопроса о власти можно было осуществить решительно и обстоятельно лишь в интеллектуальной сфере. О практическом воплощении этого идеала не могло быть и речи: материальные ресурсы государства оставались недостаточными. Общество, бывшее в значительной мере средневековым, сопротивлялось осуществлению идеалов полицейского государства, держалось за свои традиционные привилегии. Предложенная Т. Гоббсом модель могла его устроить лишь отчасти. Оно было готово признать факт договора, положившего начало государственному правопорядку. Вместе с тем концепция неограниченной верховной власти, способной обеспечить безопасность подданных, была неприемлема для средневековых элит. В сущности, это и обусловило концепцию естественных прав.

В этом заключался парадокс либерализма. Он предполагал ограничение государственной власти ее же средствами. Либерализм способствовал становлению концепции правового государства, несмотря на то что она основывалась на ценностях традиционного, в значительной мере феодального общества.

Либерализм разнообразен и изменчив. У него есть и национальные и региональные особенности. Помимо того, он существенно менялся с течением времени, что в полной мере сказалось на судьбе российского либерализма.

Его анализ затрудняется тем, что в интеллектуальной практике России XIX – начала XX века порой под либерализмом понимались совсем далекие друг от друга явления. Во-первых, имелось в виду идеологическое направление. Во-вторых, умонастроение части российского общества, рассчитывавшей на проведение политической реформы и одновременно боявшейся «революционных эксцессов». В-третьих, взгляды некоторых представителей высшей бюрократии, полагавших необходимыми широкомасштабные реформы, направленные на европеизацию России. В данном случае тесно соприкасались друг с другом философское и бытовое понимание термина.

Конечно, «либералы» в различном смысле этого слова были сторонниками реформ. Однако это не дает оснований игнорировать различия между ними. Под понятием «реформа» часто скрывались непохожие друг на друга явления. В силу этой причины неудивительно, что «правительственный либерализм» мог оказаться антилиберальным по своей направленности, а «либеральная общественность» могла беспощадно критиковаться одним из наиболее ярких представителей классического российского либерализма Б. Н. Чичериным. В наибольшей степени либерализм был непопулярен в консервативных кругах, в частности, Николай II говорил министру внутренних дел П. Д. Святополк-Мирскому: «Отчего могли думать, что я буду либералом? Я терпеть не могу этого слова».

Столь размытое понятие к началу XX века в значительной мере дискредитировало себя. Обычно оно отождествлялось не с идеологическим течением, представленным выдающимися мыслителями второй половины XIX века, а общественными устремлениями части публики, настроенной «фрондерски», но не готовой к политическим действиям. Иначе говоря, бытовая трактовка термина становилась доминирующей. Примечательно, что сами русские либералы начала XX века в России предпочитали не называть себя так, хотя в то же самое время за границей они всячески подчеркивали свою принадлежность к либерализму.

Как идеологическое течение либерализм сложился в России в 1830–1840‐е годы. В его основу легли идеи французских теоретиков (Ф. Гизо, Б. Констан, А. де Токвилль) и гегельянство. Эта концептуальная база позволила переосмыслить интеллектуальный опыт философии Просвещения и предложить национальный проект модернизации России, предполагавший поступательное развитие социально-политической системы. На первоначальном этапе российский либерализм получил наибольшее распространение в университетской среде. Впоследствии он упрочил свое влияние вместе с развитием и укреплением общественных институтов (кружков, общественных объединений, органов печати, местного самоуправления и т. д.). Историю либерализма в России в XIX – начале XX века можно разделить на два этапа: классический (1830–1890-е), неолиберализм (или новый либерализм) (конец XIX – начала XX века). Это деление очень условно. И в начале XX столетия в России были носители традиций классического либерализма, который и в XIX веке не был статичен, но динамично менялся.

Классический либерализм, представленный такими мыслителями, как К. Д. Кавелин, Б. Н. Чичерин, С. М. Соловьев, А. Д. Градовский и др., был основан на теоретических построениях государственной школы историографии, в соответствии с которыми в России ключевой силой в историческом процессе было, как легко догадаться, государство. Оно способствовало развитию правовых, общественных институтов. Следовательно, и гражданское общество могло возникнуть лишь при активном участии правительственной власти. В силу этого представители классического либерализма выступали категорически против революционных потрясений, которые, подрывая государственные устои, нарушали естественный ход развития и могли ввергнуть Россию в анархию. Теоретики классического либерализма отстаивали эволюционный путь преобразований, позволявший постепенно расширять правовые гарантии политических и гражданских свобод каждого отдельного человека и со временем рассчитывать на установление в России конституционных порядков. При этом в соответствии с основными положениями этой концепции либеральные ценности несовместимы с демократическими, утверждающими безграничную гегемонию большинства, так как ключевая задача правового государства – отстаивание интересов индивидуума. Представители классического российского либерализма отождествляли всеобщее избирательное право с охлократией. Они полагали, что участие в политической жизни страны должно быть сопряжено с социальной ответственностью, которая в первую очередь предполагает обладание определенным имущественным статусом. Более того, в 1860–1870‐е годы именно либералы выступали против ограничения самодержавия, так как они считали, что российское общество не готово к конституционным порядкам. Их введение должно было стать результатом продолжительного социального развития. В этот период либеральные идеи отстаивались влиятельными периодическими изданиями (например, журналами «Вестник Европы», «Русская мысль» и др.), общественными объединениями (юридическими обществами, обществами грамотности, Литературным фондом и т. д.), земскими собраниями и органами городского самоуправления.

В условиях торжествующей «контрреволюции» царствования Александра III любое другое направление мысли, помимо консервативного, вытеснялось «на обочину». Это касалось и либерализма, который был тогда не на подъеме, осмысляя прошлое и подготавливая свое будущее. Никакого единого либерализма на тот момент не было, не было и либеральной партии, а только кружки, кардинально расходившиеся между собой, как писал ведущий публицист журнала «Вестник Европы» К. К. Арсеньев в начале 1880‐х годов. В эти годы пришло время переоценить то, что прежде казалось естественным и привычным. А. Д. Градовский отмечал, что понятия «свобода», «право» к концу XIX века «потускнели», лишились своего изначального обаяния. Проблема была в том, что разговор о правах и свободах продолжался его современниками в стилистике XVIII столетия. Тогда, накануне событий во Франции, это была настоящая интеллектуальная революция, за которой последовала революция политическая. Ситуация изменилась. Во второй половине XIX столетия такие слова казались трюизмом. И главное: они игнорировали зарождавшуюся науку об обществе. Стало понятно, что социум – это живой изменчивый организм, а не просто механическая совокупность людей. Такое понимание способствовало популяризации социалистических учений – причем самых разных изводов, от революционных до сравнительно умеренных. Либералам приходилось приноравливаться к новым вызовам времени.

В правительственных кругах на них продолжали смотреть искоса и даже враждебно. По оценке Б. Н. Чичерина, либерализм 1880‐х годов казался правительству даже более опасным, чем марксизм. Последний виделся сугубо теоретическим течением: в этой связи он не слишком тревожил правительственных чиновников. По мнению Чичерина, как раз при попустительстве властей тексты К. Маркса получили широкое хождение среди учащихся. Едва ли Чичерин в данном вопросе в полной мере объективен. Однако он несомненно точно оценивал настроения консерваторов, которые опасались либерализма, пожалуй, больше социалистических учений. Так, по мнению К. Н. Леонтьева, подлинная революция и есть либерализм, который грозит тотальной эмансипацией. Социализм, напротив (конечно, помимо своего желания), противодействует этой тенденции: «Социализм скоро… сделается орудием новой корпоративной, сословной… не либеральной и не эгалитарной структуры государства».

Эволюция любого идейного направления – дело небыстрое. Прежние взгляды, оценки и, главное, персоналии уживаются с новыми. По этой причине любое идеологическое направление не может быть однородным. Это относится и к российскому либерализму 1880–1890‐х годов, переживавшему «переходный возраст». Тогда встретились два поколения. Одно принадлежало к эпохе Великих реформ, другое – к будущему, ко времени партийного строительства. Столпами либеральной мысли продолжали оставаться Чичерин, Градовский и др., не представлявшие политических партий. У каждого из них была своя линия. Но все же многое либералов этого поколения объединяло. Их теоретические построения основывались на признании безусловной ценности человеческой личности и одновременно с тем государственных институтов. Отчасти это сближало либералов «старой школы» с их консервативными современниками. Впрочем, «консерватизм» российского либерализма заметно отличался от того, что проповедовали К. П. Победоносцев или К. Н. Леонтьев. Так, по мысли А. Д. Градовского, консерватизм заключается не в том, чтобы держаться за старое, за отмирающие традиции. Он подразумевает развитие – на основе многовекового исторического наследия. Ведь институты XV века не могут оставаться неизменными в XIX столетии. Важны не формы, а сам принцип. Именно институты государственности способствовали складыванию России. Они были ее остовом, без них она давно бы распалась. Соответственно, только правительственная власть могла гарантировать права человека. Альтернативой же существовавшему государству была не политическая свобода, но анархия.

Социальный порядок в версии Б. Н. Чичерина не подразумевал социальной справедливости. Он строился на неравенстве как естественном следствии исторического развития. Искоренить его невозможно. Это значило бы идти на намеренное разрушение правового уклада, альтернативы которому нет.

Русский либерализм этой волны подчеркивал свою связь с традицией и текущим положением дел. Он старался быть актуальным. Тем не менее оставался вопрос: что важнее – почва или время? При всей условности этой дилеммы, либералов конца XIX века можно разделить на две группы. Одни полагали необходимым учитывать историческую судьбу России. Другие делали акцент на вызовах времени.

Первые – это сторонники, говоря словами Чичерина, «охранительного либерализма», каковыми являлись сам Чичерин, Градовский и др. Они не могли всерьез рассматривать русский социализм, видя в нем жалкую тень тех процессов, которые разворачивались в Западной Европе. Там речь шла о формировании «четвертого сословия» – пролетариата. Это было дело миллионов. В России же

несколько сот пропагандистов стараются разогреть восьмидесятимиллионною массу, в противность всей русской истории. Там социализм долгой работой выдающихся умов и великих талантов возведен в степень особой науки… Здесь – несколько плохих брошюр, странных прокламаций и снотворных журналов.

На животрепещущие вопросы эпохи следовало отвечать иначе.

Для того чтобы сформулировать ответы на новые вопросы, потребовалось десятилетие. По словам А. А. Кизеветтера,

вторая половина 80‐х годов… была временем чрезвычайного обмеления общественных интересов. Все расселись по своим углам. Одни, по выражению Салтыкова[-Щедрина], начали «годить», другие и «годить» перестали и, ни о чем не загадывая, ушли с головой в однообразную канитель «малых дел».

Новое слово российские либералы сказали уже в 1890‐е годы. В огромной степени это было связано с тем, что тогда заявило о себе другое поколение, родившееся в годы Великих реформ, учившееся в толстовской гимназии[3], поступившее в университет уже в годы царствования Александра III. Распространение грамотности, постепенная урбанизация, развитие адвокатуры, журналистики, издательского дела, органов самоуправления – подобные тенденции только набирали обороты. Это встречало растущее неприятие властей, которые безуспешно пытались контролировать поток жизни. Новое поколение пережило студенческие волнения 1889 года, а свою деятельность начало с кампании помощи голодающим 1891–1892 годов. Как раз среди представителей общественности этой генерации появились сторонники «нового либерализма».

Конечно, едва ли он бы сложился, если бы не общеевропейский интеллектуальный контекст. Конец XIX века стал временем пересмотра основных положений либерализма в Старом Свете. Западноевропейские страны вынужденно расширяли круг лиц, имевших право участвовать в выборах. Массовость избирателя подразумевала изменения и в партийной системе. Либералы не могли пройти мимо социальной проблематики, если хотели сохранить за собой депутатские кресла. В либеральном учении следовало выделить главное, что не подлежало ревизии. Прежде всего речь шла о самоценности человеческой личности, правовая свобода которой должна быть гарантирована государством. Это подразумевало со стороны правительства и сбалансированную социальную политику. Гражданину должны были быть обеспечены комфортные условия для самореализации, что требовало от властей активного вмешательства, в том числе в экономические процессы. Не могло быть и речи о государстве как «ночном стороже». В новых обстоятельствах власть должна была гарантировать человеку не просто право на жизнь, а право на достойную жизнь. Данное понятие включало в себя многочисленные социальные обязательства правительства. Соответственно, прав у человека становилось больше. Он должен был получить право на образование, медицинское обеспечение, достойный досуг и др. За все это отвечало государство, которое становилось регулятором правоотношений. В ряде случаев перед ним стояла сложная задача решить, какое право человека приоритетно, какое – нет. Иногда можно было пожертвовать и некогда священным правом на собственность. Как раз в связи с этим английский мыслитель, социолог, политический деятель Дж. С. Милль поставил вопрос о том, что собственность подразумевает не только права ее владельца, но и обязательства с его стороны. Частная собственность должна работать на общество, а не мешать его развитию. Эти положения составляли не только избирательную платформу политических партий, но и программы западноевропейских правительств, которые не боялись идти на широкие социальные реформы.

В России конца XIX века о практической реализации подобной программы речи быть не могло. Перед молодыми представителями российского либерализма стоял вызов иного рода. Они должны были предложить повестку, приемлемую для их сверстников, так или иначе увлеченных идеями социализма. Причем нередко грань, отделявшая либералов от социалистов, была еле заметной. В сущности, речь идет о разных сторонах одного общественного движения, в котором пока не произошла идеологическая дифференциация. Перед каждым его представителем стоял вопрос о приоритетах. Отдавая предпочтение политическим вопросам, он не отказывал в актуальности социальным или экономическим проблемам. Его идеологические предпочтения в огромной степени сводились к выбору иерархии ценностей.

Делая выбор в пользу прав человека, либерал должен был решить непростую задачу: есть ли у общества право на борьбу с властью. Можно ли, отстаивая закон, бороться с существовавшими законами? В юриспруденции того времени господствовало позитивистское понимание права, согласно которому законы – это воля действующей власти. Такая точка зрения исключала возможность оппозиции в самодержавной России. Либеральная мысль конца XIX века предложила иной ответ на вопрос о природе права. Именно тогда начала складываться школа так называемого возрожденного естественного права. Ее сторонники (например, В. М. Гессен, П. И. Новгородцев, Е. Н. Трубецкой) полагали, что законы должны соответствовать бытующим в стране представлениям о справедливости. По словам Е. Н. Трубецкого,

естественное право вообще не заключает в себе никаких раз навсегда данных, неизменных юридических норм: оно не есть кодекс вечных заповедей, а совокупность нравственных и вместе с тем правовых требований, различных для каждой нации и эпохи.

Законы должны соотноситься с общественными идеалами, которые, в свою очередь, не стоят на месте, а постоянно меняются. Если этого не происходит, власть застывает в своем развитии, отказывается реагировать на вызовы времени, возникает трагический разрыв между действующим законодательством и общественными представлениями о том, каким должно быть право. Такая пропасть с каждым годом углубляется. Перекинуть мост между расходящимися берегами становится невозможным. В итоге действующая власть стремительно утрачивает обаяние, перестает быть справедливой в глазах большинства. Правительство оказывается тираническим, насилие – основным инструментом управления. Однако каков бы ни был арсенал репрессивных средств, он становится недостаточным в условиях тотального одиночества власти. Осознание ее нелегитимности влечет за собой крушение режима, а потом и перестройку всей правовой системы. По словам Ф. Ф. Кокошкина,

неудовлетворенное общественное правосознание ищет себе иного выхода помимо существующей законодательной власти и создает новое право через посредство иных органов или существовавших ранее, но не обладавших законодательной властью, или совершенно новых, созданных общественным движением. Эти органы провозглашают новые юридические нормы, которые санкционируются в той или иной форме общественным мнением и этим путем превращаются из выражения правосознания отдельных лиц в положительное право.

В этих обстоятельствах следовало точно диагностировать: что воспринимается большинством населения справедливым, соответствующим представлениям о праве. Естественно, никаких объективных критериев для этого не было. Приходилось довериться собственной интуиции. Молодое поколение российского либерализма полагало неслучайной общеевропейскую популярность социалистических учений. Казалось, это была не просто интеллектуальная мода, а общественный идеал, который вынуждены учитывать сторонники самых разных взглядов. Общественный идеал – это не то, что подлежит реализации, а то, что является коллективной мечтой всего поколения.

Каков же общественный идеал, по мнению сторонников нового либерализма? Они исходили из взаимообусловленности либеральных и демократических ценностей, что ставило вопрос о необходимости расширить перечень гарантированных гражданину свобод. Как раз в связи с этим был поставлен вопрос о праве человека на «достойное существование», о чем впервые отчетливо сказал в своих работах философ Вл. Соловьев, как и о социальной функции собственности, которая должна служить не только ее обладателю, но и всему обществу. Это, в свою очередь, предполагало активную роль государственной власти как регулятора правоотношений – политических, экономических, социальных. Она могла активно вмешиваться в хозяйственную деятельность граждан и даже в случае необходимости проводить политику национализации частной собственности. Наконец, государство, претендующее на выражение интересов большинства, должно было демократизироваться, гарантировав политические права всем своим гражданам.

1890‐е годы стали рубежными в истории российского либерализма. Тогда были сформулированы принципы и идеи, получившие дальнейшее развитие в последующие десятилетия. Было предложено новое понимание государства, собственности, права, революции, реформ и т. д. Все это станет основанием будущих политических объединений: «Союза освобождения», Конституционно-демократической партии, партий демократических реформ, прогрессистов и др. Так начинался политический двадцатый век – исподволь, не всегда заметно, неизменно отдавая должное веку девятнадцатому.

Политическое учение – это не столько доктрина, сколько эмоции и ассоциации, которые она вызывает у своих адептов. У идеологии есть своя среда обитания. Земский либерализм чичеринского извода прочно осел в дворянском поместье, в земском собрании, в московской усадьбе. Политический либерализм кадетского толка нашел себе пристанище на университетской кафедре, в редакции газеты или журнала.

В мае 1878 года Б. Н. Чичерин, вернувшийся из‐за границы в свой родной «Караул», писал старому приятелю А. В. Станкевичу:

Уже Тамбов произвел на меня какое-то успокоительное впечатление. Пошел гулять по берегу реки и вспомнил свое детство и прежние прогулки весной, вечернее зарево, возвращение городского стада, переплывающего через реку. Везде по берегу маленькие домики с сидящими у ворот обывателями и бегающими перед ними детьми. Все это представляло мне картину мирной и блаженной жизни в провинциальной глуши, и мне самому захотелось пожить такой жизнью. Но это была только праздная мечта. Дома меня тоже ждали впечатления мирной сельской жизни, но при совершенно иной обстановке, среди роскоши, от которой я в Москве стал было отвыкать. Все здесь показалось мне отменно хорошо: отличный дом, отличный сад, отличный вид, отличные сливки, отличное масло, отличные раки, отличные дупеля – и это все свое. Одного здесь нет, что есть в Москве. Это отличных друзей, и это одно, что привлекает меня в Москву и заставляет желать провести там будущую зиму.

МОСКВА

Как писал граф Д. А. Олсуфьев,

Москва – это провинциальная дворянская семья, отпустившая честолюбивого сынка служить в Петербурге. Сынок в блестящем мундире и орденах приезжает на побывку домой, ему и рады, им и гордятся, его и конфузятся, не хотят ударить лицом в грязь, его и побаиваются. Таковые отношения искони были между столицами.

Сравнения Москвы и Петербурга бесчисленны в русской литературе. Можно сопоставлять характер городской застройки, архитектурные стили, ритм жизни – и во многом находить отличия, подыскивая тому соответствующее историософское обоснование. Это одна из «вечных тем» для публицистов и писателей. В данном случае культурологический аспект не столь важен. Москва – это тоже власть, но особая власть. Ю. Ф. Самарин точно охарактеризовал чиновничество, которое, снимая мундир и облекаясь в халат, становилось общественностью. Петербург ходил в мундире, а Москва – в халате. Это были приблизительно одни и те же люди, но игравшие разные роли. Родственные, дружеские, профессиональные связи не мешали им драматически расходиться между собой, чтобы вновь потом сойтись. Московская тема звучала в столице, а петербургская – в Первопрестольной.

Общественная мысль, общественное движение получили развитие и в Москве, и в Санкт-Петербурге, и во всей остальной России. И все же для Москвы «общественное» значило больше, чем для столицы. Оно не заслонялось чиновным, придворным, гвардейским. В столице над Москвой часто посмеивались. Обвиняли ее в лени и нерасторопности.

Там, где требуется работа одного человека, в Москве, несомненно, в большинстве случаев будет стоять два. Если работоспособность человека позволяет заменить им двух или трех лодырей, то заработок его от этого не увеличится.

Московские газеты и в начале XX века не справлялись со своевременным распространением номеров среди подписчиков. В Петербурге такой проблемы не было. Маляры и столяры при ремонте квартиры в Москве работали в четыре раза медленнее, чем в столице. Даже внешний вид извозчиков в двух городах заметно отличался – не в пользу москвичей, разумеется. Наконец,

в Москве масса населения непривередлива по отношению к комфорту, и, глядя на гуляющих даже по Тверскому бульвару, по степени чистоты лиц можно полагать, что еще небольшой процент москвичей испытывает уже потребность менять наволочки на подушке.

Тем не менее Москва – очень динамичный город, во многом превзошедший столицу. С 1897 по 1914 год ее население увеличилось в 1,7 раза. По скорости демографического роста Москва в полтора раза превосходила Петербург. В этом отношении она лидировала во всем мире, уступая лишь Нью-Йорку. С 1860‐х по 1890‐е годы количество строений во второй столице увеличилось более чем в четыре раза. В начале XX века торговый оборот Москвы составлял 854 млн руб., промышленный – 318 млн. На каждого жителя в среднем приходилось 303 руб. В среднем же по Европейской России этот показатель равнялся 84 руб. В Санкт-Петербурге он составлял 130 руб. С 1872 года начали прокладываться конки, а с 1880‐х годов – паровые трамваи. Они шли от Бутырской заставы до Петровской сельскохозяйственной академии; от Калужской заставы до Воробьевых гор. В 1899 году началось движение электрического трамвая. В 1883 году в городе появились электрические фонари. Правда, повсеместными они стали только после 1896 года. Москва – место приложения немалых общественных усилий. Третьяковская галерея, коллекции Щусева и Морозовых, Бахрушинский театральный музей, Московский Художественный театр – памятники благотворительности, говорящие сами за себя. А еще собрание икон С. П. Рябушинского, Частная опера С. И. Мамонтова, опера С. И. Зимина, Московское философское общество М. К. Морозовой, издательство Солдатенковых, Клинический городок на Девичьем поле и др. Показателен тот факт, что большинство гласных городской думы составляли представители деловой Москвы (63%). Четверть – принадлежавшие к свободным профессиям и интеллигенции.

Город был разный. Каждый район имел свой облик. Пречистенка, Поварская, Молчановка были местом жительства дворянских семей. Арбат – пристанищем для профессорской Москвы. Бронные и Палаши – это своего рода Латинский квартал, место проживания студентов. Китай-город – деловой центр, московский «сити». Оплот купечества располагался в Замоскворечье. В Марьиной Роще преобладали мещане. На Пресне – рабочие. В Рогожской и Преображенской частях проживали старообрядцы. Разумеется, такого рода районирование имело предельно условный характер. Различия постепенно сглаживались. И все же и в начале XX века Москва оставалась очень сложным организмом, в котором «старина» и «новизна» пересекались, уживались, сталкивались и встречались на каждом углу. На окраинах было много немощеных улиц. На Садовой можно было встретить партию каторжан. Они шли в сторону Нижегородского вокзала и бряцали кандалами. Там же гоняли гурты скота на бойню. Быстро меняющийся город пугал поклонников старины:

Москва пыльная, безводная, смрадная, Москва фабричная, безработная, хулиганская, босячная… Москва черных рубашек и черных ремней, фуражек, нависших на козырек, и всяких разбойных, пьяных и лженищенствующих людей! Вся эта современная уличная грязь, современная роскошь, размеры магазинов, возбуждающих сквозь крупные зеркальные стекла всякие голодные вожделения, толчея ресторанов, шум автомобилей, сливающийся со свистками трамвая, все эти московские зловония, дореформенные и пореформенные, весь этот муравейник людей, нуждающийся во власти, в руководстве и иногда в благоволении…

Так описывал современную ему Москву граф С. Д. Шереметев.

В этом суетливом, изменчивом течении жизни было что-то постоянное, стабильное. Москва чувствовала себя цитаделью общественности. Она ощущала дистанцию, отделявшую ее от правительственных сфер, а значит, от столицы. Дистанция измерялась не только в верстах, но в стиле поведения и даже мысли. По оценке публициста А. П. Мертваго, не стеснявшегося нещадно критиковать вторую столицу, москвичи были во многом смелее петербуржцев: они не боялись новых стилей в архитектуре, новых инициатив в торговле, новых идей в науке. «Москва вырабатывает русскую мысль», – подчеркивал К. С. Аксаков.

Впрочем, не одну мысль, а много разных и не похожих друг на друга. По воспоминаниям общественного деятеля, депутата Государственной Думы от октябристов Э. П. Беннигсена, московское общество конца XIX века делилось на три группы: стародворянское, купеческое и интеллигентно-чиновное. В первой было мало молодых людей. Те предпочитали устраиваться в столице. Однако старые дворянские усадьбы продолжали оставаться центрами общественной жизни.

В особняках на Поварской и Малой Никитской и в громадном лабиринте переулков, связывавших Поварскую, Малую Никитскую, Арбат и Пречистенку, ютился совсем особый мирок, в котором, несмотря на все глубокие социальные метаморфозы, развернувшиеся со времени падения крепостного права, свято сохранялись различные обычаи дворянской старины. Геральдические львы на воротах большого двора, в глубине которого располагался барский особняк с разными надворными службами, – как бы заранее предупреждали своим видом всякого приходящего, что, преступив порог этого дома, он сразу шагнет на несколько десятков лет назад в, казалось бы, отжитое прошлое. Там найдет он большие залы со старинными диванами и креслами, с громадными люстрами, с хорами, на которых помещается оркестр во время балов; большие библиотеки, наполненные нарядными изданиями XVIII века; многочисленную прислугу – пережиток старинной дворни; величавых старух, по-королевски восседающих в пышных креслах в окружении своры комнатных собачек; визитеров во фраках и мундирах, являющихся аккуратно по всем праздничным дням приложиться к пергаментной руке такой величавой старухи.

Обитатели усадеб собирались в дворянском собрании, где фрондировали Петербургу. Купечество было деятельным и влиятельным, но сравнительно малочисленным. Оно мало походило на деловых людей в описании А. Н. Островского. Это были «джентльмены», меценаты, политические фрондеры, библиофилы, декаденты. Особая роль принадлежала третьей группе, которая знаменовала собой неразрывную связь правительственных сфер и оппозиционной общественности.

Москва была центром притяжения всей земской России. Во вторую столицу стремились деятели местного самоуправления всех центральных (и не только) губерний. Сюда съезжались на заседание кружка «Беседа» земцы из Орла, Саратова, Самары, Пскова, Рязани, Тулы, Владимира, Ярославля, Твери, Тамбова, Курска. Здесь проводились земские съезды. Председатель московской губернской земской управы Д. Н. Шипов был ключевой фигурой всего земского движения конца XIX – начала XX века. Ведь земская Россия тоже была властью. У органов самоуправления был свой круг полномочий, свой бюджет. В их деятельность были вовлечены авторитетные представители общественности, видные публицисты, литераторы, университетские профессора, государственные мужи, гвардейские офицеры. Многие земцы имели прочные связи с правительством, были издателями журналов и газет, оказывавших непосредственное влияние на общественное мнение. Некоторые из них были ключевыми фигурами в своих уездах и губерниях. Например, таким был граф П. А. Гейден. По словам князя Б. А. Васильчикова, «его Опочецкий уезд ходил у него по струнке, и он был там в полном смысле слова „хозяином“, и все дела решались так, как хотел „Граф“». Такое можно было сказать о многих предводителях дворянства, которые смотрели на Москву, отдавая ей предпочтение перед Петербургом.

ЗЕМЦЫ

Весной 1881 года Б. Н. Чичерин делился с приятелем впечатлением о жизни в имении. Его поражало видимое отсутствие государственной власти в деревне. Он явственно ощущал, что правительства в России нет. Оно присутствовало в столицах, может быть, в губернских городах. Все остальное сцеплялось вместе исключительно силой привычки. «И если мы живем, то единственно милостью Божьей». Это в том числе придавало огромное значение органам местного самоуправления, благодаря которым Россия и представляла собой единое целое. Спустя двадцать лет, в частной беседе с графом П. С. Шереметевым, Чичерин объяснял молодому коллеге:

Если вообще нужно самоуправление, то нам, в России оно нужно вдвое. Какой остается другой путь – выражать свои мысли? В других государствах есть другие виды выражения их, а у нас именно самоуправление.

Кто же представлял органы самоуправления, и прежде всего земство? Ответ на этот вопрос вполне очевиден: поместное дворянство. Помещики составляли около 90% земских собраний. Чаще всего речь о богатых землевладельцах, крупных помещиках (среди земских гласных таковых было 60%). Это наблюдение вполне обоснованное, но недостаточное. В работе земства участвовали не просто помещики, а наиболее активные из них, готовые пожертвовать временем, потратить силы ради разрешения губернских или уездных проблем. При этом они должны были обладать определенной выучкой, знаниями, представлять себе механику бюрократического аппарата. Хотя бы этой причине не удивительно, что среди земских гласных было немало лиц с чиновничьим прошлым или даже настоящим (около 80%). 20% принадлежали к «высшим этажам» российской бюрократии или армии: это были тайные советники, действительные статские советники, генералы и полковники. Представителей гражданской службы было больше, чем военных.

Традиционное размежевание земства и правительства вполне объяснимо. Сами деятели местного самоуправления разводили «своих» и «чужих», земцев и высокопоставленных бюрократов. По словам графа Д. А. Олсуфьева, «в Москве Долгоруковы, Самарины, Трубецкие, Голицыны, Уваровы, Бобринские, Львовы просто, Львовы князья – все учились в университете, а среднюю школу проходили в казенных или частных гимназиях. Конечно, среди этой молодежи были и более правые, и более левые, но это – оттенки. Общее же им всем отношение к бюрократической карьере было тогда определенно отрицательное. Их привлекала общественность: они дали кадры так называемых общественных деятелей». Однако все же это противостояние существовало скорее как идея. На практике дело обстояло сложнее. Многие сановники империи активно участвовали в работе органов самоуправления и не видели в этом ничего предосудительного. В земских собраниях заседали министр внутренних дел И. Л. Горемыкин, министр государственных имуществ и земледелия А. С. Ермолов, министр путей сообщения князь М. Л. Хилков, член Государственного совета князь Л. Д. Вяземский, попечитель Московского учебного округа граф П. А. Капнист, попечитель Санкт-Петербургского учебного округа Ф. М. Дмитриев, директор Государственного банка Е. И. Ламанский, будущий председатель Государственного совета Д. М. Сольский, сенаторы Н. С. Таганцев, М. Н. Любощинский, М. В. Красовский и многие другие. Правда, не у всех высокопоставленных бюрократов это выходило. Им предстояло еще заслужить доверие местного общества. Так, граф Д. А. Толстой в 1880 году, будучи еще министром народного просвещения, баллотировался на должность гласного Московского земского собрания, однако москвичи ему в этой чести отказали. Чиновники шли в земство. Имела место и обратная тенденция: земцы шли в чиновники. Именно из земской среды довольно часто назначались губернаторы и вице-губернаторы. Это регулярно происходило и до 1905 года, и после.

Одновременно с тем земцы – это ведущие журналисты многих периодических изданий. В газете «Русские ведомости» и журналах «Русская мысль», «Вестник Европы» тон задавали представители либерального крыла земства. В газете «Санкт-Петербургские ведомости» сотрудничали такие видные земцы, как князь П. Д. Долгоруков, А. В. Еропкин, князь Д. Д. Оболенский, А. Д. Поленов, А. А. Стахович, князь М. Н. Шаховской и др. В «Новом времени» это были С. С. Бехтеев, К. Ф. Головин, А. И. Новиков, Д. Ф. Самарин, С. Ф. Шарапов и др. Приблизительно то же самое можно сказать о самых разных изданиях, принадлежавших к различным направлениям мысли. Все это весьма красноречиво свидетельствовало об участии земцев в формировании общественного мнения, повестки общенациональной дискуссии.

Уровень образования земцев был довольно высоким. 88% имели среднее или высшее образование. При этом в каждой губернии были свои особенности. Так, в Тверской губернии у большинства земцев было высшее образование.

Работа в земстве относительно неплохо оплачивалась. Председатель губернской земской управы в среднем получал жалованье в размере 3,5 тыс. руб. Председатель уездной управы – 1,2 тыс. Член управы – около тысячи руб.[4]

Земцы – это активные, богатые, влиятельные люди, зачастую имевшие связи в столице, иногда сами трудившиеся на ниве государственной службы. При этом с 1880‐х годов они чувствовали нараставшее административное давление. В 1890 году было утверждено новое Земское положение, воспринятое крайне болезненно всеми, кто был так или иначе связан с органами местного самоуправления. В 1892 году начала работать правительственная комиссия, обсуждавшая перспективы участия земства в деле народного просвещения. В 1893 году был принят закон о новых правилах оценки недвижимости при взимании земских сборов. В том же году был введен новый больничный устав, регламентировавший деятельность земской медицины. В 1894 году было установлено правило, согласно которому члены училищных советов должны утверждаться администрацией. В 1900 году «Временными правилами об установлении предельности земского обложения» были ограничены финансовые возможности земства. Правительство наступало мелкими шажками, которые мало что меняли, но вызывали сильное и, что важнее, нараставшее раздражение в земской среде.

Та, в свою очередь, «сосредотачивалась» и искала возможности для самоорганизации. Было похоже, что у правительства зрел план упразднить земство вовсе. Губернское земство скоро исчезнет, лучшие независимые люди уйдут из земства, о чем 19 марта 1900 года скажет В. И. Вернадскому тамбовский губернский предводитель дворянства К. Н. Чолокаев. 18 июля того же года председатель Московской земской управы Д. Н. Шипов сообщил старому другу М. В. Челнокову, что самостоятельность земских учреждений находится под угрозой и что их представители должны открыто выступить в защиту своих прав и полномочий. Приблизительно о том же писал сыну тверской земец со всероссийской известностью И. И. Петрункевич: местное самоуправление на грани гибели; министры С. Ю. Витте, Д. С. Сипягин, К. П. Победоносцев развернули на него атаку, и теперь вряд ли кто-нибудь сумеет им противостоять. Три года спустя, в декабре 1903 года неизвестный тверич напишет своей знакомой:

Земство замирает. Оно катится по наклонной плоскости, и никакие силы не спасут его от гибели. Внутренней силой оно не обладает, а надеяться на какие бы то ни было реформы в этом отношении нет никаких оснований. Мир праху твоему, русское самоуправление.

3 ноября 1900 года В. И. Вернадский записал в дневнике:

Действительно, рамки жизни рушатся – рамки общественной жизни. Политическая роль земства постепенно сглаживается, а сама идея самоуправления оказывается несовместимой с государственной бюрократической машиной. Оно и занятно, т. к. ясно проникло [в] огромные слои русской жизни сознание необходимости политической свободы и возможность достигнуть ее путем развития самоуправления. Вероятно, земство должно быть уничтожено, т. к. при таком общественном сознании и настроении не может быть достигнуто устойчивое равновесие, ибо самоуправление должно расширяться или постепенно гибнуть в столкновении с бюрократией.

Все или ничего – заявлял Вернадский: торжество бюрократии может предотвратить лишь торжествующее земство. «Антиземской» программе правительства необходимо противопоставить альтернативную программу, которая предполагала бы повышение значимости органов местного самоуправления в политической жизни страны.

Земство оказалось в двойственном положении. С одной стороны, оно противопоставляло себя правительственной администрации. С другой – именно оно и было властью на местах. Его настроения, взгляды в каждой земской губернии были важным обстоятельством общественного и даже политического характера. Поместное дворянство было разным. Оно имело свои особенности в каждой губернии. Считалось, что дворянство северных губерний было более либеральным, чем в центральных и южных. По наблюдениям общественного и политического деятеля, будущего октябриста и депутата Думы Э. П. Беннигсена, эта тенденция давала о себе знать даже в отдельных губерниях: так, северные уезды Новгородской губернии были либеральнее южных. Конечно, это деление в высшей степени условное. Лишь в редких случаях речь идет о системе представлений, ясном понимании собственных идеологических предпочтений. По большей части деление на консерваторов и либералов скорее эмоционально выстраданно, чем идейно осознанно. Речь идет не о разных концепциях и программах, а о разном настроении на дворянских собраниях. Северное дворянство чаще всего было беднее южного. Многие его представители не продавали имений только для сохранения ценза, который позволял им участвовать в земских и дворянских выборах.

Дворянство разных губерний по-своему понимало задачу предводителя. Тем не менее проблема была общей: предводитель дворянства представлял власть императора в уезде, не будучи чиновником, не всегда обладая необходимой квалификацией, не имея возможности опереться на столь нужный чиновничий аппарат. Дефицит управленческого инструментария можно было попытаться компенсировать личной инициативностью. Однако так редко получалось. По оценке весьма опытного государственного деятеля начала XX века С. Е. Крыжановского, половина предводителей справлялись лишь с половиной своих обязанностей. Около трети вообще текущим управлением не занимались. Некоторые проживали в губернских городах или столицах и редко навещали подотчетные уезды. Очерченных властных прерогатив у предводителя не было. Полномочия складывались по ходу дела. Разумеется, имелись и формальные обязательства предводителя дворянства. Прежде всего, он председательствовал в коллегиальных учреждениях. Э. П. Беннигсен, будучи предводителем дворянства в Старой Руссе, возглавлял 13 подобных коллегий. Правда, некоторые из них существовали только на бумаге. Однако целый ряд таких учреждений решал действительно важные общественные задачи. Так, на уездном съезде утверждались крестьянские приговоры, рассматривались жалобы на решения городского судьи, земских начальников и волостных судов. Предводитель дворянства имел право ревизовать деятельность земских начальников и волостных правлений, что, правда, редко делалось. Беннигсен все-таки решился провести ревизию, что позволило ему в деталях рассмотреть тот фундамент, на котором стояло здание российской государственности.

Прежде всего, это было волостное правление, ключевой фигурой которого был писарь. Его было принято ругать. Можно было потешаться над ним – над его малограмотностью, наивностью, а иногда корыстностью, – чего он вряд ли в полной мере заслуживал. Конечно, были случаи злоупотреблений. Но было и другое: большая делопроизводственная работа, которую вели писари за жалованье в 20–30 руб. в месяц. Можно было рассчитывать и на дополнительные заработки: за написание прошений, например. Однако это не меняло сути дела: доходы лиц, на которых стояла российская государственность, были невелики. При этом о многих писарях население отзывалось исключительно благожелательно. С волостными старшинами дело обстояло сложнее. Большинство из них принадлежали к кулачеству. Часто они не отличали свои интересы от общественных и, как правило, не вызывали крестьянских симпатий.

Собственно государственных служащих в уезде было чрезвычайно мало. В первую очередь их представляла малочисленная полиция. Например, в начале XX века в Старорусском уезде проживали 200 тыс. чел. На них приходились 30 городовых, 4 становых пристава, 15 урядников. Был дефицит и в жандармах. На огромную Новгородскую губернию приходились 3 жандармских офицера и около десятка унтер-офицеров.

В условиях дефицита бюрократии земство и дворянские собрания – это не «пятое колесо в телеге» российской государственности, а важный и необходимый ее элемент, своенравный и недовольный – причем не без основания.

Земская работа имела под собой деловую основу. Это социокультурная среда, объединявшая людей, говоривших приблизительно на одном языке, на котором, правда, они могли отстаивать разные, подчас противоположные идеи. Она объединяла непохожих людей. Земство не было политической партией. Принадлежность к нему отнюдь не подразумевала клятву верности общим политическим принципам. Однако из этого не следует, что органы местного самоуправления не могли быть вовлечены в политику. Они включились в нее, но по-своему. Земцы разных взглядов, разных «мастей» были готовы защищать свои корпоративные интересы. Они вовлекались в политику в известном смысле поневоле. Это был тот случай, когда политика приходила к ним в дом, а не они приводили ее.

Отчасти это объясняет идеологическую рыхлость, характерную в том числе для сложившегося в ходе Первой революции «Союза 17 октября», главной партии земского движения. Эта среда не стремилась к программной монолитности, которая едва ли была достижимой, и существовала по законам отнюдь не партии, но социального организма.

Впоследствии в Государственной Думе были представлены разные партии и объединения, сословия и социальные группы, конфессии и национальности. Это непременно учитывается при анализе депутатского корпуса. И все же есть показатель, значащий не меньше всех выше названных, о котором обычно забывают: многие депутаты были членами органов местного самоуправления – земств и городских дум. В Третьей Думе таких народных избранников было 229 (47%) из 485. Причем в некоторых фракциях процент был выше: среди прогрессистов – 52%, правых октябристов – 55%, октябристов – 75%, независимых националистов – 88%. В Четвертой Думе деятелей органов местного самоуправления было еще больше. Они составляли более половины фракции кадетов (25 из 49), 47% Группы правых, 59% прогрессистов, 60% русской национальной фракции и 61% националистов-прогрессистов, 79% правых беспартийных, 83% членов фракции центра, 88% земцев-октябристов и 92% группы «Союза 17 октября». Эти показатели тем более значимы, если иметь в виду существование особой земской «субкультуры», у представителей которой были собственные интересы и собственное видение будущего России.

ДРОЖАЩАЯ ЗЕМЛЯ

Ощущение зыбкости социальной «почвы» было свойственно и России, и всему Старому Свету на протяжении всего «долгого» XIX столетия, которое и не думало заканчиваться в 1901 году. Общество в значительной части оставалось традиционным. Оно держалось за привычный уклад жизни. С каждым годом это становилось сложнее. Быт менялся на глазах, что сказывалось на всех сферах деятельности. Пока еще живая традиция стремительно устаревала, что само по себе способствовало возникновению конфликтов. В течение XIX века в европейской деревне вскипали волны возмущения: в Апулии и Калабрии – во имя святой веры и против местных якобинцев; в Кастилии и Арагоне, в Леоне и Наварре – против испанских либералов; в Тироле – во имя императора Священной Римской империи и церкви. В индустриализации видели угрозу привычному порядку и народной нравственности, что имело определенные основания. Бывший крестьянин, не всегда удачно приспосабливавшийся к городской жизни, нередко предавался пьянству. Так было и в Англии, и в Германии, и в России. Городской быт был сопряжен со многими рисками: например, массовыми эпидемиями. После частых неурожаев наступал голод. Этот мир не был стабильным. Он подразумевал постоянное напряжение, а значит, конфликты. Это было естественным и непременным – наподобие явлений природы. Крестьянские волнения, рабочие движения, выступления ремесленников происходили во Франции в течение всего XIX века. Европейская деревня периодически переживала голодовки, которые оборачивались волнениями и даже восстаниями. Волны сходили на нет, обращались в зыбь на воде, если правительство, уверенное в себе, а главное – в своем праве на власть, так или иначе восстанавливало прежний порядок. Трудно решаемые проблемы возникали тогда, когда происходил почти одномоментный распад управленческой вертикали.

С началом XX века на политических просторах России были все более различимы сполохи будущего 1905 года. Его ждали как плату за четверть столетия мнимого спокойствия, когда казалось, что история замерла, совершила свой последний оборот, достигнув предела возможного. Но земля дрожала под ногами… В январе 1903 года у военного министра А. Н. Куропаткина собралось совещание по вопросу о воинской повинности. Председательствовал министр внутренних дел В. К. Плеве. После заседания он сообщил Куропаткину, что ожидал аграрные беспорядки в Полтавской, Воронежской и, может быть, даже в Саратовской губерниях. По мысли министра внутренних дел, там следовало использовать войска. Он был настроен решительно и полагал необходимым прибегать к самым суровым репрессивным мерам. Также он просил направить воинские части в Вятку, ожидая беспорядки и там. В беседе с Куропаткиным 1 апреля 1903 года Плеве высказывал беспокойство о состоянии Ростова и Кубани. Кроме того, он полагал необходимым как можно скорее сформировать конную полицию на Урале. Плеве напоминал, что не так давно произошли беспорядки в Златоусте. Было много убитых и раненых. Министр спрашивал, можно ли обеспечить войска пулями менее «убийственными», чем сейчас. Плеве не был алармистом среди олимпийского спокойствия сановников-небожителей. Предчувствие скорой катастрофы было у многих. 24 июля 1903 года Куропаткин обедал у С. Ю. Витте. Компанию составил министр юстиции Н. В. Муравьев. И Муравьев, и Витте предсказывали скорые беспорядки и потоки крови. Обвиняли в этом Плеве, его цинизм и бестактность.

Полтора года спустя, уже после Кровавого воскресенья, сановники обсуждали недавние события, их причины и последствия. Не было сомнений, что произошедшее было следствием общественного брожения, начавшегося сразу после убийства В. К. Плеве 15 июля 1904 года. Масштаб событий был поразителен. Но что они собой представляли? Министр финансов В. Н. Коковцов попытался обобщить опыт последнего полугодия. Он выделял три проблемы: революционные погромы, рабочий вопрос и общественное движение, которое заявляло о себе в публикациях прессы и резолюциях дворянских собраний. Первая не вызывала колебаний. Революционные эксцессы следовало подавлять. Их участников – наказывать. Рабочий вопрос надо было решать системно, по мере возможности удовлетворяя чаяния фабричных. Как ни странно, Коковцов особо выделял третью проблему. Она казалась ему наиболее сложной. Земцы представлялись опаснее рабочих и даже профессиональных революционеров. Трудно угодить дворянским собраниям в условиях военного времени. С такой постановкой вопроса вполне соглашался товарищ министра внутренних дел П. Н. Дурново: «Смуту, как революцию, не делает толпа, а лишь образованный класс». Их рассуждения поддерживал С. Ю. Витте. Он воспроизводил заметно упрощенную славянофильскую логику. По его мысли, царь основывал свою власть на поддержке широких народных масс, чьи интересы он никак не мог игнорировать. Они, в свою очередь, были искренне преданы идеалам самодержавия. Если вдруг будет провозглашена конституция, настанет время белого террора, который учинят сами рабочие. Сановники описывали процесс, который только набирал ход. Они не представляли себе характер и масштаб явления. Могли только догадываться.

О событиях воскресенья 9 января 1905 года знали заранее, 7 и 8 января. Многие уезжали из города. На Финляндском вокзале было настоящее столпотворение. Ситуация усугублялась тем, что 7 января забастовала электрическая станция. В итоге не работали трамваи, театры и кино. Многие рестораны были закрыты. Петербург был погружен во тьму. 8‐го утром министр внутренних дел князь П. Д. Святополк-Мирский был у военного министра, договаривался о переброске войск в столицу. В тот же день было совещание у министра внутренних дел, на котором присутствовал начальник штаба войск гвардии и Санкт-Петербургского военного округа генерал Н. Ф. Мешетич и градоначальник И. А. Фуллон. Обсуждался план дислокации войск. Чуть позже состоялось совещание министров, на котором, кроме Святополк-Мирского, присутствовали министр юстиции Н. В. Муравьев, министр финансов В. Н. Коковцов, товарищ министра финансов В. И. Тимирязев, товарищ министра внутренних дел К. Н. Рыдзевский и др. Стало известно, что к Мирскому отправилась делегация общественности, в том числе Максим Горький, историк Н. И. Кареев, юрист и литератор К. К. Арсеньев и др. Министр принять их не мог – вечером у него была назначена аудиенция у императора. Встретить делегацию поручалось Рыдзевскому. Министр вернулся около одиннадцати вечера. Он с трудом добрался до дома, так как у Царскосельского вокзала стояла большая толпа. Кто-то пустил слух, что император должен вернуться в столицу, и некоторые петербуржцы его поджидали. Святополк-Мирский сообщил своим сотрудникам, что вся ответственность за события предстоявшего дня ложилась на военное командование.

С утра по городу передвигались войска: кавалерия, пехота, казаки, походные лазареты, кухни. Рабочие двинулись к центру города с разных сторон. К 12 часам дня более 15 тысяч человек оказались в Невском районе. После некоторых пререканий по толпе был дан залп, и казаки с нагайками разогнали толпу. У Нарвских ворот рабочих было заметно больше: около 30 тысяч. Во главе демонстрации шел сам Гапон. Там тоже раздался залп. Были убитые и раненые. Гапон бросился через огороды к Воскресенскому женскому монастырю, на кладбище. Особенно много жертв было в самом центре города, в Александровском саду. Первый залп был дан поверх голов. Это были боевые заряды из ружей, предназначенных для стрельбы по дальним целям. В итоге пострадали горожане, случайно оказавшиеся рядом. Погиб швейцар Александровского лицея, ставший жертвой собственного любопытства. Ему хотелось посмотреть на происходящее. Убили женщину, переходившую с ребенком улицу. Это произошло в двух верстах от места стрельбы. Попал под обстрел С. Ю. Витте, вышедший на балкон своего дома. Пули пролетели прямо над ухом.

Стрельба была и на Васильевском острове у Николаевского моста. И там были раненые и убитые. На острове хозяйничали хулиганы, которые бесчинствовали весь день. На Четвертой линии были построены баррикады, развевались красные флаги. Был захвачен оружейный магазин. Его содержимое разошлось по городу. Здесь порядок приходилось наводить силой, а баррикады буквально брать штурмом.

Невский проспект был запружен народом. Там было более сотни тысяч людей. Ими никто не руководил, но они шли к центру города, к Дворцовой площади. Литератор С. Р. Минцлов решил выйти посмотреть, что происходит. Он шел по Кирилловской улице, по которой валила с ближайших фабрик толпа. Казаки вынудили ее разойтись. Минцлов с приятелями свернул на боковые улицы. На Суворовском проспекте стояли отряды драгун. Перекрестки Невского охраняли пешие и конные заставы. Они развели костры и плясали вокруг них, спасаясь от холода. На 1‐й Рождественской улице были устроены походные кухни. Минцлов взял извозчика и направился к Адмиралтейству. Экипажей было много, они плелись друг за другом. Минцлов отпустил извозчика рядом с аркой Главного штаба и пошел в сторону Дворцовой площади, с трудом протискиваясь сквозь плотную толпу. Площадь была совершенно пуста. Только у дворца стояли войска. Выезды охраняли конногвардейцы. Минцлов решил направиться к Миллионной. Оттуда раздавались крики. Эскадрон обнажил палаши и поскакал в ту сторону. Минцлов только завернул за угол Невского. Позади раздались вопли. Извозчики, экипажи опрометью поскакали с Морской. Минцлов вжался в стену дома. Мимо него неслась толпа. Конногвардейцы расчистили арку и самое начало Морской улицы. Минцлов дошел до Полицейского моста. Тут раздался залп, затем другой. «Холостыми, холостыми палят», – заговорили кругом. Но стреляли не холостыми. На набережной Мойки было много рабочих. Раздавался свист и крики. Минцлов шел к Марсовому полю. За ним раздался крик. Кавалерия бросилась на мост. Толпа кинулась врассыпную.

Первой стреляла рота Преображенского полка, которой командовал капитан Н. Н. Мансуров. По его словам, это было вызвано тем, что толпа напирала на строй солдат, осыпая их оскорблениями. Следующий залп был дан Семеновским полком у Полицейского моста рядом с дворцом Строгановых. Люди бросились бежать по Мойке.

К 8 вечера начальник канцелярии министра внутренних дел Д. Н. Любимов торопился на квартиру Святополк-Мирского. Как раз тогда от министра уходили Лопухин и Рыдзевский, которые шли готовить всеподданнейший доклад и правительственное сообщение. У министра сидел директор Департамента общих дел Э. А. Ватаци. Сам Мирский ходил по кабинету и курил. Спросил, видел ли кто-либо градоначальника Фуллона. Его не могли найти уже два часа. К девяти часам приехал командир первого армейского корпуса барон Ф. Е. Мейендорф, а также начальник штаба округа генерал Мешетич. Спустя некоторое время прибыли Дурново, а также начальник штаба жандармов В. А. Дедюлин. Ждали Фуллона. Его имя вызывало только раздражение. Наконец, вошел и он, еле передвигая ноги. Постарел буквально за один день. Он не мог приехать раньше, так как был на Васильевском острове, где разворачивались драматические события. Там пришлось штурмовать баррикады. Потом заехал домой, чтобы написать прошение об отставке. Воцарилось молчание. Святополк-Мирский попросил всех сесть. Министр спрашивал, кто дал приказ о стрельбе. Фуллон сбивчиво объяснял, что был лишен возможности что-либо решать. Стрельба происходила в разных частях города. Решение принимали военные власти. П. Н. Дурново видел ошибку в том, что были вызваны пехотные части. Следовало ограничиться кавалерией и казачьими частями, которые могли разогнать толпу нагайками. Это замечание возмутило Мешетича. Вызванные воинские части обладали всем разнообразием вооружения. Они были дислоцированы в соответствии со сведениями градоначальника. «Что же касается стрельбы, то это неизбежное следствие вызова войск. Ведь не для парада их вызывали?» Пока шло обсуждение, в кабинет вошел курьер и доложил, что прибыл московский обер-полицмейстер генерал Д. Ф. Трепов. Любимов вышел в приемную. Там у окна стоял Трепов в парадной форме. Он официальным тоном произнес: «Прошу вас, несмотря на заседание, сейчас же доложить министру внутренних дел, что по высочайшему повелению к нему прибыл санкт-петербургский генерал-губернатор».

Утром следующего дня город был запружен войсками. Было людно, но спокойно. На Большом проспекте Петербургской стороны магазины и винные склады были разграблены, торговля прекращена. Окна были закрыты щитами. Так было на некоторых улицах столицы. Вечером не было электричества. Тьма стояла кромешная. Порой грабили магазины. «Невский темен и мрачен, как гроб; нигде ни фонаря, ни освещенного окна; панели полны стоящим народом; киоск на углу исковеркан». 11 января жизнь города постепенно входила в привычное русло. Конечно, оставались знаки времени: разбитые окна, сожженные киоски, а иногда даже пятна крови. Оставалось чувство тревоги. Ходили бесчисленные толки о том, что было и что будет. В магазине Невского стеаринового товарищества толпились люди, запасались свечами.

Дальнейшие волнения в сознании современников не вполне складывались в революцию. Они смотрелись скорее прелюдией. Решающих событий только ждали. Стачечное движение шло волнами, которые, даже спадая, были неизмеримо выше, чем раньше. В январе бастовало 444 тысячи человек, в феврале – 293 тысячи, в марте – 73 тысячи. После 12 января столичные заводы постепенно возвращались к работе. Пока стачечное движение имело очаговой характер. Разумеется, оно охватило Санкт-Петербург. В Москве оно не получило широкого распространения. Центральная Россия по большей части пока молчала. Заволновались прибалтийские губернии, Царство Польское, Поволжье.

Региональные власти были готовы на значительные уступки местной общественности. 19 марта 1905 года граф И. И. Воронцов-Дашков, недавно назначенный наместником на Кавказе, беседовал с другом В. А. Старосельским, будущим кутаисским губернатором, а спустя некоторое время членом фракции большевиков РСДРП. Воронцов-Дашков обрисовал программу своих ближайших действий:

Политика на Кавказе будет направлена всецело на умиротворение края путем неотложного введения самоуправления, суда присяжных и проч., и ряда аграрных и других реформ в области местной жизни. Политика Голицына будет отметена совсем. Все национальности для графа равны и одинаково дороги, и пробудившееся в них самосознание и национальное чувство граф считает вполне нормальным и симпатичным явлением. Он желает быть строгим к администрации и мягким к народу. Все реформы, которые будут даны России, немедленно будут распространены на Кавказ и учреждение наместничества ни на йоту не затормозит развитие края.

В апреле 1905 года будущий министр народного просвещения, а пока попечитель Варшавского учебного округа А. Н. Шварц жаловался С. И. Соболевскому на малодушие столичных властей: «Всякое решительное твердое мероприятие для водворения порядка осуждается; всякому праздному – болтуну предоставляется полная свобода противодействовать порядку. Даже гимназистов боятся! И Министерство [народного просвещения] более всех!» Высокопоставленный чиновник Министерства внутренних дел А. А. Шульц только вернулся из поместья, которое располагалось в центральной черноземной губернии. Он живописал крестьянские беспорядки. Главным агитатором был управляющий удельного имения. Возникал логичный вопрос: почему Шульц не сообщил об этом министру двора? «Вы ошиблись адресом. Я пока еще не поступил в шпики». И это притом, что по своим взглядам Шульц был крайне правый. Тогда было модно слыть оппозиционером. В оппозиционные политические объединения записывались высокопоставленные чиновники, в том числе сотрудники министра внутренних дел. Председатель Совета съездов горнопромышленников Юга России Н. С. Авдаков объяснял знакомым: «Поверьте мне, что я не могу быть на стороне правительства. Ведь я армянин, которых правительство преследует, и потому я могу в глубине души быть только врагом правительства». Два месяца спустя, когда положение правительства заметно упрочилось, взгляды Авдакова драматически переменились.

События 1905 года разворачивались на фоне Русско-японской войны. Разумеется, неудачи на Дальнем Востоке больно били по авторитету правительства. Однако проблема заключалась отнюдь не только в этом. Армия на окраинах империи не могла быть инструментом репрессивной политики. Наконец, имели место трудности, дававшие о себе знать и в мирное время. Управление армией не отличалось отлаженностью. Военный министр часто сталкивался с сопротивлением со стороны командующих округами. В период министерства П. С. Ванновского эта проблема решалась благодаря тому, что сам руководитель ведомства пользовался доверием Александра III. Однако и в этом случае Санкт-Петербургский военный округ во главе с великим князем Владимиром Александровичем и Варшавский, которым управлял И. В. Гурко, мало зависели от министра. При А. Н. Куропаткине «эмансипировались» Московский и Киевский округа. При В. В. Сахарове ситуация еще ухудшилась. С этой проблемой столкнулся и А. Ф. Редигер летом 1905 года, заняв пост военного министра. Иными словами, армия не была в полной мере послушным орудием в руках правительства.

При этом военные части, оставшиеся в Европейской России, были заметно ослаблены. Офицерский состав был случаен, нижний – набирался из запасных. Отчасти по этой причине и в армии происходило брожение, которое охватывало все общество. Осенью 1905 года с Дальнего Востока преимущественно возвращались запасные части, которые сами по себе представляли опасность. Для подавления беспорядков приходилось вызывать особые казачьи подразделения. Дезорганизация охватила значительную часть армии, пожалуй, за исключением кавалерии и гвардии. По оценке А. Ф. Редигера, это во многом была заслуга великого князя Владимира Александровича. Он допускал перевод гвардейских офицеров на Дальний Восток лишь при том условии, что в гвардию они не вернутся. Впоследствии, в ноябре, министерству пришлось принимать срочные меры: по возможности увеличить содержание рядового состава, находившегося в бедственном положении; распустить запасных, которые сами по себе становились фактором нестабильности.

МАНИФЕСТ 17 ОКТЯБРЯ

1905 год был и остается загадкой для историков. Озадачил он и современников, которые были обескуражены калейдоскопической сменой политических декораций. Прежний спектакль был завершен. Начался новый, но никто не знал, о чем он и как называется. Во всеподданнейшем докладе от 9 октября председатель Комитета министров С. Ю. Витте писал о понятии «свобода», которое стало краеугольным камнем всего общественного движения. Под свои рассуждения Витте подвел особую правовую теорию. По его мысли, гражданская свобода лежит в основании любого государственного уклада. Государство потому и необходимо, что оно ограничивает сильного и защищает слабого. Мир без государственной власти – это великое множество тираний, это дикий лес, где есть свобода быть съеденным сильнейшим. Учреждая государство, человек защищает подлинную свободу. Однако, как это часто случается, форма отрывается от содержания. Она становится самоцелью, подчиняя себе все вокруг. О свободе почти забывают. Но все же она периодически напоминает о себе:

Если форма, ставшая внешним фактом, своей реальной силой не дает ей гореть во все блеске, она теплится, как раскаленный уголь в груде золы. Повеет ветром – уголь вспыхнет ярким пламенем. Пойдет дождь – он снова будет мерцать едва заметно до новой вспышки.

Витте подводил своего августейшего читателя к мысли о неминуемости радикального политического разворота. Он обусловлен всем ходом русской истории, коренится в глубоком прошлом Новгорода, Пскова, запорожского казачества, низовой вольницы Поволжья, церковном расколе, выступлениях против политики Петра Великого, в движении декабристов…

Игнорируя общественные чаяния, власть способствует их радикализации. Витте называл это «идейной революцией».

Общественная мысль поднялась над землей и безудержно рвется в облака. Еще и года не прошло, когда требование всеобщего избирательного права принадлежало одним наиболее крайним элементам. Теперь нет союза или газеты, которые бы его не выставляли.

Стремительная радикализация общественных настроений должна была вывести политическую систему из равновесия. Следовало решительно действовать, пока это не произошло, пока инициатива принадлежала правительству, пока положение в стране оставалось более или менее управляемым. Это не могло продолжаться вечно. Общество требовало все больше. Спустя короткое время оно могло поставить вопрос о существовании России как таковой. Лидерство перехватывали радикальные элементы, которые не были готовы к сотрудничеству с правительством и видели свой успех в искоренении противника.

Главная проблема заключалась в том, что правительство не имело права игнорировать общественные настроения. Не стоило полагаться на народное сочувствие. Широкие массы пассивны, а общественность активна и ее слово в итоге окажется решающим. Так случилось в 1881–1882 годах. Тогда произошел консервативный разворот в общественной мысли и настроениях. На новом этапе подобные метаморфозы были немыслимы. Отложенный вопрос политического прогресса требовал решения. Каждый день отсрочки усугублял ситуацию. Требования оппозиции только возрастали. Пока не настал хаос, стоило согласиться на конституцию. Витте убеждал царя, что она могла быть совместима с самодержавием. Правительство не должно было на этом останавливаться. Ему следовало пойти дальше – путем социальных реформ, задумавшись о рабочем, аграрном, окраинном вопросе.

Вечером 9 октября С. Ю. Витте отплыл на пароходе в Новый Петергоф. Его принял император, перед которым были обрисованы две перспективы: диктатура или конституция. Председатель Комитета министров подталкивал царя ко второму решению. Себя же видел главой правительства, оговаривая за собой право формировать кабинет по своему усмотрению, в том числе с участием общественных деятелей. На следующий день Витте вновь в Петергофе. Он повторил все то же – но в присутствии не только императора, но и императрицы. 13 октября Витте получил депешу от царя, в которой говорилось о его назначении председателем Совета министров, но ничего – о политических преобразованиях. При таких обстоятельствах Витте не собирался принимать назначение. В свою очередь Николай II не хотел соглашаться с навязываемой ему программой. Подготовленный Витте проект следовало еще обсудить.

14 октября столица не освещалась. Железные дороги не работали. На квартире Витте состоялось совещание. На нем присутствовали военный министр А. Ф. Редигер, генерал-губернатор Петербурга Д. Ф. Трепов, министр путей сообщения князь М. И. Хилков. Обсуждался вопрос о восстановлении железнодорожного движения. Трепов объяснил, что в столице хватит военных сил для обеспечения порядка. Однако их недостаточно для того, чтобы гарантировать сообщение между Петербургом и Петергофом. Основные военные силы – за Байкалом.

В тот день погода была скверная. Шел снег с дождем. Пароход, на котором Витте плыл в Петергоф, качало из стороны в сторону. Компанию председателю Комитета министров составлял помощник управляющего делами этого учреждения Н. И. Вуич. Они вдвоем перечитывали текст доклада, говорили о необходимости принять хоть какое-то решение. Причалив к берегу, Витте немедленно отправился к императору. Пробыл у него до часа и спустя некоторое время вновь посетил государя. Возвращались назад после пяти вечера, когда было уже темно. И на этот раз решение было отложено. 15 октября в 9 часов утра пароход вновь взял курс на Петергоф. Компанию Витте и Вуичу составили барон В. Б. Фредерикс и князь А. Д. Оболенский. Оказывается, последний подготовил проект манифеста. Его тут же стали обсуждать. Текст требовал редактуры, но на нее времени не было. Ясно было только то, что в манифесте речь должна была идти о гражданских свободах и законодательной Государственной Думе. Пока Витте был у царя, его коллеги работали над текстом. По окончании совещания председатель Комитета министров вновь поехал во дворец. Там присутствовал великий князь Николай Николаевич, барон Фредерикс и генерал О. Б. Рихтер. После некоторых колебаний Николай Николаевич поддержал Витте. То же сделал и Рихтер. Николай II обещал вечером дать знать, если согласится с их доводами. Вновь около пяти вечера пароход отплыл в Петербург. Ждали новостей из Петергофа. Они не приходили. Как раз в это время император совещался с И. Л. Горемыкиным и А. А. Будбергом. Горемыкин подготовил свой проект. Имелся и третий вариант, представлявший собой компиляцию первых двух. Предложения были, решения не было. В Петергофе молчали и 16 октября. 17‐го днем Витте вновь отправился к царю.

17 октября 1905 года до жены С. Е. Крыжановского дошли слухи о готовившемся манифесте. Точно никто ничего не знал. В 11 часов вечера позвонил Вуич. Витте требовал к себе Крыжановского, которому пришлось срочно отправляться на Каменный остров. В дежурной комнате узнал о подписанном манифесте. В своем кабинете С. Ю. Витте шагал из угла в угол. Князь А. Д. Оболенский сидел на диване. Витте был озабочен вопросом об избирательном праве. Он предполагал максимально его расширить, привлекая самые широкие массы к выборам в будущую Думу. Витте и в особенности Оболенский стали наперебой предлагать свои варианты. По обыкновению, у князя Оболенского одна фантазия немедленно покрывала другую в самых противоречивых сочетаниях. Ему хотелось в две минуты отыскать способ согласовать широкое, почти всеобщее избирательное право с гарантиями предсказуемости выборов. Он перескакивал от всеобщих равных выборов к выборам всеобщим же, но по сословиям, от них – к выборам по профессиональным группировкам, потом опять к всеобщим, но ограниченным известным имущественным цензом, и т. д. «Это была какая-то яичница предположений, видимо до моего прихода обсуждавшихся, в которой Витте совершенно потонул». По ощущению Крыжановского, чувствовалось отсутствие какого-либо плана действий. Возвращаясь домой, он проезжал через Марсово поле. Там стояли манифестанты, размахивали флагами, что-то кричали про «белого царя». Петербург не утихал. В три часа ночи Крыжановский заехал к министру внутренних дел А. Г. Булыгину. Тот подписывал какие-то бумаги. Его жена дремала в кресле. Булыгин показал корректурные листы с манифестом. Их прислали из «Правительственного вестника». Министр внутренних дел ничего не знал о готовившимся акте, что вызывало у него недоумение. Он прекрасно понимал, что это его последние дни в должности министра. Рассказывал, как еще днем приходила гувернантка детей П. Н. Дурново по прозвищу Кикиша, осматривала квартиру, решая, где разместить мебель: «И подумайте только, какая бесцеремонность у Дурново. Уже переезжать на мое место собираются, а мне ничего не говорят».

Революция разворачивалась в первую очередь в столице. Буря была в Петербурге, а затем кругами расходилась по всей стране. В этом не было ничего уникального. Нечто подобное случилось во Франции в 1848 году. И там поначалу революция мобилизовала немногих. Состоялось 70 банкетов, в которых участвовали приблизительно 17 тысяч человек. Произошел митинг, на который вышло около тысячи студентов и рабочих. В течение дня число митингующих увеличилось до 3 тысяч человек. Правда, к тому времени в Париже оппозиционные настроения давно укоренились. В центре растущих настроений, ожиданий и разворачивавшихся волнений оказался университет, безустанно производивший интеллектуальный пролетариат – юристов без шансов устроиться на службу.

В октябре 1905 года петербургские улицы представляли собой печальное зрелище. Движение замерло. Они не освещались. Перемещались лишь патрули и разъезды. Вместе с тем прежде бастовавший телеграф ожил. По России расходились новости о манифесте, ставя местную администрацию в тупик. Пришла шифрованная депеша от наместника Кавказа графа И. И. Воронцова-Дашкова:

В местной прессе… печатается на основании агентской телеграммы весьма странный по форме и неясный по существу манифест. Сомневаюсь, подлинный ли это. Прошу срочно почтить указанием.

Точно также и ярославский губернатор А. П. Рогович отказывался верить в подлинность документа. Более того, он конфисковал номера газет с манифестом. Когда выяснилось, что манифест подлинный, Рогович подал в отставку. В Перми на площади зачитывался манифест. Явился губернатор А. П. Наумов. Его подхватила толпа и повела по улице за красными стягами. Полиция еле отбила губернатора. Вскоре Наумов подал в отставку. Минский губернатор П. Г. Курлов узнал о манифесте из донесений полиции, в которых говорилось, что толпа читает какой-то документ, выставленный рядом с его резиденцией. Он приказал снять плакат и принести ему. Так он узнал о принятых в столице решениях. В Томске с разрешения губернатора состоялось массовое шествие. Участие в нем принял и сам «хозяин» губернии В. Н. Азанчевский. Процессия шла с царскими портретами, пела гимны. По ходу движения к ней присоединились самые разные элементы, отчасти сомнительные. Толпа подошла к театру, где митинговали студенты и рабочие. Из театра в процессию полетели камни. Театр был окружен и сожжен. Многие там задохнулись. Приблизительно в это же время был разгромлен дом городского головы А. И. Макушина, который сам участвовал в студенческом митинге. Справиться с беспорядками губернатор не мог. В итоге и он подал в отставку. Нечто подобное происходило в Москве, Варшаве, Киеве, Одессе… В Москве на Театральной площади митинговали студенты. Выступал ректор Московского университета А. А. Мануилов. Он поздравлял «свободных граждан». Студенты направились в сторону резиденции генерал-губернатора на Тверской улице. К главе московской администрации П. П. Дурново поднялась делегация с требованием освободить арестованных за участие в недавних беспорядках. Дурново вышел на балкон в сопровождении студентов с красными флагами. Генерал-губернатор благодарил толпу и обещал «снестись с Петербургом» относительно освобождения заключенных. Толпа свистела и кричала. В это время, по совпадению, через площадь проехала тюремная карета, которая перевозила отнюдь не политических заключенных, а бродяг и воров. Толпа бросилась их освобождать. Конвойные стреляли. Генерал-губернатор продолжал выступать на балконе. Студенты за его спиной размахивали красными флагами. В это время на Немецкой улице Москвы толпа во главе с Н. Э. Бауманом шла освобождать арестованных. Случилась стычка с полицией, в которой участвовали дворники из соседних домов. Бауман был убит ударом лома по голове. На следующий день были организованы его «красные похороны». «Все было красное: гроб, банты, цветные перевязи у несших гроб, красные флаги, красные плакаты с надписью „Долой правительство“ и др.». За гробом шли несколько десятков тысяч человек. По распоряжению московской администрации этому шествию никто не мешал.

В Киеве и Одессе произошли еврейские погромы. В Варшаве движение возглавили польские националисты и религиозные лидеры. Впереди манифестации шел католический архиепископ. Развевались национальные флаги с одноглавым орлом. В Прибалтике, в остзейских губерниях (современные Латвия и Эстония), фактически разворачивалась настоящая гражданская война. Там в ноябре 1905 года беспорядки по масштабам превзошли те, что имели место в сентябре и октябре.

Ситуация накалялась. Требований к правительству становилось все больше. Оно чувствовало себя все менее уверенно. Представители общественности – напротив. 18 октября в 11 часов утра Витте принял главных редакторов столичных журналов и газет. Они столпились вокруг будущего главы правительства. Витте говорил о необходимости сотрудничества, просил успокоить умы. Присутствовавшие повторяли два тезиса: нужна политическая амнистия и следует вывести войска из Петербурга. Последний пункт вызывал категорическое неприятие Витте. Ему говорили: если вооруженные силы останутся в столице, газеты выходить не будут. «Пускай уж лучше не будут выходить газеты», – парировал Витте.

Предстояло решить вопрос о будущих выборах в Думу. Крыжановский отказался принципиально менять архитектуру избирательного закона, подготовленного прежде. Она была слишком изощренной, чтобы перечеркнуть результаты всех прежних трудов. Крыжановский пытался ограничиться частными поправками. Так, были введены новые разряды избирателей, в том числе рабочая курия. В середине дня к нему заехал общественный деятель профессор В. Д. Кузьмин-Караваев. Его прислал Витте в расчете, что тот может помочь в деле усовершенствования избирательного закона. Кузьмин-Караваев был вполне удовлетворен подготовленным проектом. Витте прислал к Крыжановскому и Д. Н. Шипова, бывшего председателя Московской губернской земской управы. Тот был убежденным славянофилом и, следовательно, сторонником самодержавия, которое, правда, понимал как явление не государственного, а скорее нравственного порядка. Он не одобрял Манифеста 17 октября, скорый созыв законодательной Думы, но ничего своего предложить не мог.

На следующий день Крыжановский вновь встретил Кузьмина-Караваева – на квартире С. Ю. Витте. Чувствовалось, что граф хотел понравиться профессору. Долго тряс ему руку и сладчайшим образом улыбался. Кузьмин-Караваев, напротив, покровительственно жал руку главе правительства. Было очевидно, что Караваев уже готовился к должности министра юстиции. Он возвращался от Витте вместе с Крыжановским и вышел как раз у здания Министерства юстиции: «Надо зайти поторопить министерство с амнистией».

У князя А. Д. Оболенского в Зимнем дворце прошло не одно совещание с участием общественности. Крыжановский вспоминал, что «были там М. А. Стахович, с его длинной бородой, всегда в подпитии, Муромцев, князь Е. Н. Трубецкой, Д. Н. Шипов и еще кое-кто». Они дружно убеждали Витте в спасительности всеобщего избирательного права. Эта точка зрения находила понимание и у части бюрократии. В пользу всеобщего избирательного права говорили главноуправляющий землеустройством и земледелием Н. Н. Кутлер, министр путей сообщения К. С. Немешаев и в особенности министр торговли и промышленности Д. А. Философов. «Он был очень толст, с толстыми губами и языком, и когда увлекался речью, то слюни у него летели изо рта фонтаном», – что, по воспоминаниям Крыжановского, имело исключительно комический эффект. Философов убеждал коллег, что идея равенства укоренена в сознании русского крестьянина. В качестве доказательства он приводил примеры недавних аграрных беспорядков. Перед крестьянами одной деревни стояла непростая задача раздела помещичьего фортепиано. В итоге они его рубили на части, чтобы остальным не было обидно. Очевидно, подобные истории скорее умиляли выступавшего.

Когда проект Положения о выборах был готов, С. Ю. Витте поехал докладывать о нем государю. Председатель Совета министров «прихватил» с собой Крыжановского. Витте чувствовал себя недостаточно уверенно в этом вопросе и нуждался в помощнике. Сначала в кабинет императора вошел Витте, через несколько минут он позвал Крыжановского. Они пробыли у царя около двух часов. Император вникал в детали, проявил любознательность, притом что было видно: новый порядок его симпатий не вызывал. Он с раздражением отмахнулся от слов Витте, что историческая власть в народном представительстве найдет устойчивую поддержку: «Не говорите мне этого, Сергей Юльевич, я отлично понимаю, что создаю не помощника, а врага, но утешаю себя мыслью, что мне удастся воспитать государственную силу, которая окажется полезной для того, чтобы в будущем обеспечить России путь спокойного развития, без резкого нарушения тех устоев, на которых она жила столько времени». Витте чувствовал себя не в своей тарелке: «Он весь как-то ежился и маялся и совсем не похож был на великолепного и развязного Витте, грубо обрывавшего своих противников на разных совещаниях».

От идеи всеобщего избирательного права в итоге отказались. Тем не менее оно было предоставлено самым широким слоям населения. Избирательная система обеспечивала значительную часть мандатов крестьянству. Это объяснялось славянофильскими настроениями, которые разделяли самые разные представители высшей бюрократии. Казалось, что крестьянство – незыблемая основа самодержавной России. Ходили толки, что К. П. Победоносцев по этому поводу сказал: «Мужичёк… он чутьем спасет Россию».

Кто такой этот «мужичёк»? Что он думает, что желает? Писатель М. М. Пришвин вспоминал, как 17 октября 1905 года певшая «Марсельезу» и размахивавшая красными флагами толпа понесла его к университету. На Дворцовом мосту встретились мужики. Увидев демонстрацию, они только перекрестились. А в деревне, приблизительно в то же время, толпа крестьян молчаливо стояла перед горевшей помещичьей усадьбой. Никто не собирался идти на помощь. Заметив же в огне корову, бросились заливать ее водой.

Осенью 1905 года настроения широких масс – предмет для дискуссий. Интерпретации происходившего в стране могли быть самые разные. В октябре социолог и публицист С. Н. Южаков признавал, что в России разворачивалась особая, «мирная революция»:

Не на баррикадах одерживает свои победы народная революция в России. На улицах торжествует тройственный союз черносотенной губернской администрации, ее полиции и мобилизованных ими жуликов и хулиганов…

25 октября 1905 года социал-демократ, член «Союза освобождения» С. Н. Прокопович отмечал, что отсутствие привычных форм революционного насилия отнюдь не мешает считать события 1905 года революционными:

Там (в Пруссии, во Франции. – К. С.) было вооруженное восстание народа против правительства, победа народа над войсками в уличной борьбе, баррикады и кровь, захват власти над столицей и временное правительство, – здесь был только отказ в работе, остановивший всю экономическую, общественную и государственную жизнь страны. Несмотря на различие форм, результат один: капитуляция абсолютизма перед волей народа. Очевидно, и революции подлежат эволюции, – в зависимости от изменений всей совокупности общественных отношений.

Прокопович как бы извинялся перед читающей публикой за эту революцию, которая не оправдывала ожиданий. Она смотрелась замарашкой на фоне европейских сестриц. И все же она им приходилась родственницей.

Теперь, в октябре, наступал решительный перелом, за которым могли последовать драматические события. 29 октября 1905 года издатель газеты «Новое время» А. С. Суворин отмечал, что революция «начинается с того момента, когда перестают слушаться правительство. Она выступила в образе еще неясном. Ни лицо ее, ни руки, ни рост еще не определились явственно». Несколько дней спустя Суворин написал, что революция «показывает только цветочки, а ягодки еще вереди». Исполнявший обязанности министра внутренних дел П. Н. Дурново в ноябре 1905 года объяснял своим сотрудникам, что революция только набирала ход. Правда, дожидаться «ягодок» он не собирался. Д. Н. Любимов вспоминал:

Дурново со свойственной ему некоторой грубостью в выражениях стал мне объяснять, что мы уже перешли из смуты в революцию, может быть, покуда еще деланную и искусственную, но фигура революции уже ясна. Все власть имущие хотели ее ударить, но не решались. Все они с графом С. Ю. Витте во главе опасаются пуще всего общественного мнения, прессы. Боятся, вдруг лишат их облика просвещенных государственных деятелей. Мне же терять нечего, особенно у прессы. Вот я эту фигуру революции и ударил прямо в рожу и другим приказал: бей на мою голову. При теперешнем положении иных способов нет, да и вообще, особенно у нас в России, это один из наиболее верных…

При этом даже в ноябре 1905 года были те, кто отрицал какую-либо революцию в России. Эта точка зрения была весьма популярна в консервативных кругах. «Мне думалось, что уступить перед насилием уличной толпы и ее одной… все-таки постыдятся. Чем более затягивалась забастовка, тем более крепла во мне эта надежда». По оценке Ф. Д. Самарина, Всеобщая октябрьская политическая стачка доказала, прежде всего, беспомощность революционного движения. Оно не находило поддержки в массах. Оно «выдыхалось» и подходило к своему логическому концу. Так бы и случилось, если бы не капитуляция правительства.

Казалось все входит понемногу в норму, вся эта грандиозная манифестация (Всероссийская октябрьская политическая стачка. – К. С.) грозила разрешиться в ничто, в мыльный пузырь и лишь обнаружить еще раз до какой степени фактически невозможна у нас революция даже при полной забастовке самой власти… вдруг в ту минуту, когда этого всего менее можно было ожидать, появляется Манифест, которым царь уступил, дал полное удовлетворение бунтовщикам, признал главнейшее их домогательство, —

так 9 ноября 1905 года описывал ситуацию Ф. Д. Самарин.

Точка зрения Самарина, пожалуй, чересчур радикальна, однако отнюдь не случайна. Кто-то признавал факт революции, многие – нет. Но даже тот, кто полагал, что революция все же происходит, считал ее невнятным подобием прежних европейских событий. Некоторые полагали, что настоящая революция началась только в декабре 1905 года. Так, например, оценивал ситуацию французский журналист Г. Леру. В дни московского вооруженного восстания он констатировал:

Итак, русская революция началась. Я давно утверждал, что к революции все готово и все революционные силы повсеместно сорганизованы. В необходимости революции уверены все: буржуазия и рабочие, дворянство, крестьяне, солдаты. Однако весьма многочисленны и те, кто не верит в возможность революции, кто презрительно улыбается, когда слышит это слово.

На эту проблему можно посмотреть с сугубо «обывательской» точки зрения. Насколько менялся уклад жизни за 1905 год? Как политические события влияли на быт тех, кто не очень ими интересовался? 28 апреля 1905 года князь А. Г. Щербатов писал о происходившем в Московской губернии: «Здесь все спокойно; как будто нет ни войны, ни смуты. Вообще, кажется, все стало затихать, и теперь видно, как все движение было искусственно». Английский журналист М. Бэринг поражался увиденному, даже терялся, когда его просили объяснить, что происходит в России. По его наблюдениям, у каждого был свой опыт переживания 1905 года, чаще всего мало отличавшийся от дореволюционного. Проще говоря, далеко не все подданные императора осознали, что за 1905 год условия жизни драматически изменились. Да и сам Бэринг признавал, что в повседневной жизни Петербурга декабря 1905 года он не увидел признаков свершавшейся революции. Князь М. В. Голицын впоследствии вспоминал, что в октябре 1905 года в «епифанском затишье» революция не давала о себе знать. Не было выступлений черносотенцев, не было митингов социалистов. Земцы были заняты работой – помощью крестьянству, пострадавшему от неурожаев. Эти бытовые наблюдения и ощущения имеют свое «математическое» выражение. Речь идет о биржевом курсе, который в значительной мере определяется господствующими в обществе эмоциями, ожиданиями, страхами. Биржевая хроника не заметила Кровавого воскресенья, событий весны 1905 года. Всероссийская октябрьская политическая стачка способствовала лишь кратковременному и незначительному снижению курса акций металлургических предприятий. «Турбулентным» оказался ноябрь. Именно тогда акции большинства предприятий резко упали в цене. Декабрьское вооруженное восстание в Москве биржа тоже не заметила. Подавление же его стало причиной существенного роста стоимости акций. Таким образом, в течение большей части 1905 года курс акций был сравнительно стабильным. В августе – октябре имел место заметный подъем котировок. С конца октября начался обвал, который был отчасти отыгран в декабре. Иными словами, биржа очень слабо, с запозданием реагировала на политическую конъюнктуру.

И все же осенью 1905 года ожидалось нечто большее и грандиозное. Кого-то это радовало, кого-то, напротив, пугало. Высшая бюрократия не могла к таким перспективам относиться спокойно. Будучи назначенным председателем Совета министров, С. Ю. Витте переехал в запасной дом при Зимнем дворце (Дворцовая набережная, 30). В условиях нараставшего беспорядка было чрезвычайно важно поддерживать контакты с прочими руководителями ведомств. Из особняка на Каменностровском проспекте это было делать сложнее. Иными словами, дефицит управляемости остро чувствовался даже в столице. Витте явственно ощущал ограниченность инструментария, который был в его распоряжении. Войска в значительной своей части находились на Дальнем Востоке. Местная администрация была дезорганизована и деморализована. Денег в бюджете критически не хватало.

Бюрократическая машинерия подразумевала безостановочное движение всех шестеренок. Это происходило и до 1905 года. Осенью того года интенсивность работы лишь повысилась. Военный министр А. Ф. Редигер всерьез задумался об отставке, хотя лишь недавно занял столь высокий пост. У него не хватало времени выспаться. Он чувствовал себя физически изможденным. За три прошедших месяца Редигер совершил 33 поездки к императору, присутствовал на 37 заседаниях Совета министров. У него оставалось лишь 22 дня на то, чтобы заниматься непосредственно своим ведомством. На вечерних заседаниях и докладах своих сотрудников министр с трудом боролся со сном. Пешие прогулки он мог себе позволить лишь один-два раза в месяц. О постороннем чтении не могло быть и речи.

По ощущениям многих современников именно тогда, в конце октября, нарастала неуправляемость в стране. По оценке Г. О. Рауха, генерал-квартирмейстера штаба войск гвардии и Санкт-Петербургского военного округа, беспомощность правительства в эти дни только способствовала нарастанию эскалации конфликтов. Князь А. Д. Оболенский признавал эту ошибку: правительство не представляло себе масштаб угроз и характер настроений, которые получают широчайшее распространение, в том числе благодаря печати.

Размывались представления о норме, расшатывались основы правопорядка. Это чувствовалось на улицах Петербурга. Полицмейстеров и приставов сопровождали отряды солдат. Согласно воспоминаниям А. В. Ивановского,

в революции 1905 г. был такой момент, когда полиция совершенно вышла из строя, она не знала, что делать и как вести себя, а, главное, абсолютно потеряла веру в себя и без гвардейской кавалерийской охраны боялась куда-либо показаться. В этот короткий момент самые парадные улицы Петербурга – Невский проспект и Морская – превратились в какой-то непристойный притон. Из каких-то совершенно невероятных трущоб вылезли типы, которым могло быть место только в старину в Муромских лесах…

Ивановскому вспоминался случай, когда он ехал на извозчике домой из театра по Литейному проспекту. Вслед за ним бежал какой-то оборванец, чтобы сорвать с Ивановского меховую шапку, и у него бы это вышло, если бы не остановивший его удар кастетом.

Послы России в европейских странах (в частности, А. П. Извольский) докладывали о контрабандной доставке оружия из Финляндии. По сведениям Рауха, оно приходило из Англии и Бельгии. Приостановить этот поток было крайне трудно: в бóльшую часть России ввозить оружие было запрещено, а в Финляндию – нет.

Революции разворачиваются не в один час. Это процесс, который идет с ускорением. Войти в прежние берега еще сложнее. Выйти из революции – задача чрезвычайной трудности. 3 ноября на совещании у императора П. Н. Дурново проводил характерную для него мысль: «Твердо и последовательно проявлять власть, не складывая головы». Новый министр советовал «страх нагонять». Отмечал острую необходимость подавлять все беспорядки. Произошли значительные кадровые перестановки. В 15 губерниях (из 48 в Европейской России) сменились губернаторы. С местными властями переписывался сам Дурново, а не Департамент общих дел или канцелярия министерства. Дурново отправил губернаторам телеграмму: «Примите самые энергичные меры борьбы с революцией, не останавливаясь ни перед чем. Помните: всю ответственность я беру на себя». Тем самым он развязывал руки местной администрации, которая осенью 1905 года оказалась на распутье. Вместе с тем нелояльность государственных служащих становилась нетерпимой. 25 ноября в связи с забастовкой служащих почты и телеграфа он инструктировал подчиненных:

Никаких соглашений или условий с чиновниками, дерзнувшими в переживаемое государством тяжелое время нарушить данную им присягу, допущено быть не должно. Поэтому – как общее правило: все самовольно скопом оставившие занятия увольняются без прошения от службы. Местному начальству разрешается разобраться: кто из них подчинился угрозам подстрекателей по малодушию и из страха и кто действовал, отдавая себе отчет в последствиях нарушения служебного долга. Лишь относительно первых может быть вопрос о принятии их вновь на службу.

Дурново с Любимовым составляли этот циркуляр в квартире товарища (заместителя) министра. Переезжать на Фонтанку, в дом министра, Дурново не хотел. Это составляло известную трудность. Министерская канцелярия оставалась на Фонтанке. С потоком депеш, которые шли на имя руководителя ведомства, приходилось справляться без ее помощи. Впрочем, их содержание внушало министру известный оптимизм. Губернаторы сообщали об успокоении на местах.

На конец ноября Витте констатировал, что центр революции – в Москве. Там не утихала забастовка почты и телеграфа. На телеграфную станцию явились бастовавшие и выгнали всех работавших. Градоначальнику оставалось только разводить руками. У него не было возможности поставить караул у станции, пока войска не вернулись из Маньчжурии. «В Москве полная анархия власти, – писал Витте. – Крайне важно скорейшее прибытие нового генерал-губернатора». В декабре 1905 года генерал-губернатор Ф. В. Дубасов просил подкрепления. В Петербурге ему долго отказывали, пока ситуация не дошла до крайности.

Под влиянием событий в Москве было принято решение отправить особый «боевой поезд» для восстановления полноценного движения по Транссибу. Возглавил его А. Н. Меллер-Закомельский. Он укрощал эшелоны с мятежными войсками, действуя прикладами и нагайками. Теми же способами он решал проблему забастовочного движения. Экспедиция завершилась полным успехом. На протяжении несколько тысяч верст железнодорожного пути порядок был восстановлен. По словам А. Ф. Редигера,

главная заслуга в этом деле принадлежала лично ему [Меллеру], так как только при его характере палача можно было столь систематически бить и сечь вдоль всей дороги, наводя спасительный ужас на все бунтующие и бастующие элементы.

С аналогичной миссией отправился и генерал П. К. Ренненкампф. Если Меллер двигался с запада на восток, то Ренненкампф – наоборот, с востока на запад. Правда, результаты его экспедиции были несколько скромнее.

6 декабря помещикам было разрешено самостоятельно организовывать охрану имений. Правительство признавалось: у него не было на это сил. Оно расписывалось в собственной беспомощности. В январе 1906 года обсуждался вопрос, как быть с возможными аграрными беспорядками. Следовало разумно распределить вооруженные силы, предоставив губернаторам возможность пользоваться ими. 49 губерний Европейской России были разделены на четыре очереди. Особую тревогу вызывали 19 губерний первой очереди: Могилевская, Киевская, Курская, Полтавская, Харьковская, Черниговская, Екатеринославская, Херсонская, некоторые уезды Таврической, Воронежская, Нижегородская, Орловская, Тамбовская, Тульская, Пензенская, Пермская, Самарская, Саратовская, Симбирская. Это значительная часть всей Европейской России. Воинским контингентом следовало пользоваться «экономно». По оценке С. Ю. Витте, к 1 марта 1906 года в распоряжении правительства было всего 80 батальонов, к 1 августа должно было стать 300.

Значительная часть России находилась на положении усиленной (25 губерний) или чрезвычайной (7 губерний) охраны. Некоторые губернии (а именно 20) – на военном положении. Таким образом, в 43 губерниях действовало особое законодательство, предоставлявшее огромную власть местной администрации. В полном мере это относилось к Кавказу, Царству Польскому, Поволжью, Западному краю, Прибалтике, Центральному Черноземью.

На этих огромных пространствах в полной мере не действовало общероссийское законодательство, что лишний раз оттеняет тот факт, что оно не было общероссийским. В России не было единого правового поля. В условиях революции – и подавно. При этом в Петербурге складывались новые правила политической игры, которые затрагивали всю страну и существенно меняли ее. В 1905 году Россия одновременно шла в противоположных направлениях. Она рвалась в будущее и держалась за прошлое. Она формировала новые институты и консервировала прежние. Она коренным образом изменила столичную власть и сохранила всю архаику провинциальной администрации.

СОЮЗ

В ноябре 1905 года состоялся обед в Москве в ресторане «Славянский базар». Председательствовал известный всей России адвокат Ф. Н. Плевако. Присутствовал цвет нарождавшегося октябризма: М. А. Стахович, М. В. Красовский, граф П. А. Гейден, князь С. М. Волконский, братья Гучковы, Н. Н. Львов, Ю. Н. Милютин… Всего 25 человек. Выступал Плевако, как всегда, очень ярко: «Хмельная от победы русская тройка! Куда ты мчишь свою судьбу… Смотри! Не оборвись! Пред тобою бездна!» Он предсказывал катастрофу. Впрочем, так в те дни думал не только он.

На собрания октябристов приходили неслучайные люди. Порой там бывал великий князь Николай Михайлович. Он специально одевался так, чтобы его нельзя было узнать. Великий князь поддерживал дружеские отношения с графом П. А. Гейденом, Ю. Н. Милютиным, Н. Н. Львовым, М. А. Стаховичем. Ему была небезразлична судьба партии. Он интересовался ее программой, перспективами. Собрания октябристов в Санкт-Петербурге обычно происходили на Французской набережной, 32, на квартире Милютина, сына ближайшего сотрудника Александра II Н. А. Милютина, племянника фельдмаршала, бывшего министра внутренних дел Д. А. Милютина. Супругой Милютина-младшего была Александра Феликсовна, урожденная Сумарокова-Эльстон, родная сестра гвардейского офицера Ф. Ф. Сумарокова-Эльстона, князя Юсупова. В партии октябристов у многих за спиной был серьезный опыт государственной или военной службы.

Земская, дворянская, биржевая и даже чиновничья Россия мало-помалу приобретала свой политический окрас. Все политические партии России начала XX века – детища Первой революции. Кто-то боготворил свою родительницу, кто-то ее проклинал. Никто не оставался равнодушным. Она стала вызовом для российского общества, побуждая его к выбору. Собственно, отношение к революции и есть важнейший маркер политической силы того времени. Осенью 1905 года один из лидеров октябристов барон П. Л. Корф явился к С. Ю. Витте с одним требованием: «Немедленно, граф, поставьте пушки на Невском и на других улицах и расстреливайте, расстреливайте». Об этом Корф говорил, отнюдь не стесняясь своей резкости, повсюду: и в ресторане «Кюба», где собирался столичный высший свет, и в Яхт-клубе, где встречалась придворная знать. Партия октябристов складывалась тогда, когда казалось, что от исторической России не останется и следа. Государственность таяла на глазах. В тех непростых обстоятельствах «Союз 17 октября» был несомненно контрреволюционной партией, что его сближало скорее с силами более правыми, чем левыми. Впрочем, в «политическом бульоне» 1905–1906 годов непросто было разобраться. Стены строились непрочные, и они быстро разрушались. Яркое свидетельство тому – программная неопределенность. Это касалось (может быть, даже в первую очередь) и октябристов, чье видение, например, аграрного вопроса можно было интерпретировать по-разному, что современники и делали. В конце 1905 года А. Д. Протопопов, на тот момент левый октябрист, а одиннадцать лет спустя последний министр внутренних дел Российской империи, был весьма радикально настроен. Он настаивал на необходимости скорейшей социальной революции, чем, конечно, удивлял своих сановных собеседников: «Да, да, господа, именно социальной революции, которая вывернет все дворянские, помещичьи и капиталистические кишки и не оставит нам ни кола, ни двора». Протопопов жалел, что конституционный строй введен царским манифестом, и рассуждал о пользе английского парламентаризма.

Корф, призывавший к расстрелам, и Протопопов, вздыхавший о социальной революции, составляли одну партию. Несомненным лидером ее был А. И. Гучков. При этом за 1906 год ЦК его дважды отчитывал за выступления, расходившиеся с программой партии. Можно ли считать «Союз 17 октября» партией как таковой? Несомненно да, если отвлечься от всех тех «ожиданий», которые возникают у исследователя, вплотную занявшегося октябристами. Не стоит задаваться вопросами о либерализме или консерватизме объединения, о его заведомой лояльности правительству или же несомненной оппозиционности. Все эти сюжеты, при кажущейся их оправданности, скорее сбивают прицел, не позволяют разглядеть логику конкретной политической силы.

Среди октябристов были и либералы, и консерваторы. На определенном этапе своей политической биографии они противостояли правительству, на другом – тесно с ним сотрудничали. Можно это объяснять аморфностью объединения. В этом утверждении – несомненная правда.

Что или кто оказывается «ядром» партии? Лидеры, программные установки, привычные контакты и связи? Правильный ответ – все вышеперечисленное. Кроме того, в реалиях начала XX столетия основное значение имел информационный ресурс, который был в распоряжении того или иного объединения. Для октябристов, по крайней мере на первом этапе их деятельности, такую роль играла газета «Новое время». Характерно, что один из ведущих журналистов издания А. А. Столыпин (брат П. А. Столыпина) представлял Центральный комитет «Союза 17 октября».

Сам по себе этот симбиоз – «Нового времени» и октябристов – отнюдь не случаен. «Барометр Эртелева переулка [где в Санкт-Петербурге проживал А. С. Суворин] прыгал, показывая политическую погоду», – говорили современники, подчеркивая «чуткость» издания, его готовность услышать «музыку» времени. Иными словами, у суворинского издания не было и не могло быть программы. Оно шло за общественными настроениями, в меру своих сил угадывало конъюнктуру.

По выражению Ф. Д. Самарина, октябристы – это «либералы второго сорта», «ублюдки либерализма». Это, конечно, остроумно, ядовито, но не точно. «Союз 17 октября» был заведомо идеологически бесформенным (как и «Новое время»), что доказывал с момента основания и до распада.

Ядром партии стало меньшинство участников земского съезда, проходившего в Москве в ноябре 1905 года, которые отказались подписать его общеполитическую резолюцию. 9 ноября 1905 года в газете «Слово» был опубликован первый вариант программы партии. 8–12 февраля 1906 года в Москве состоялся первый съезд «Союза 17 октября». К осени 1906 года в состав «Союза 17 октября» вошли Торгово-промышленная партия, Партия правового порядка, «Конституционно-монархический правовой союз», Партия Манифеста 17 октября в Иваново-Вознесенске, партия «За царя и порядок» в Калуге и др. «Союз 17 октября» задумывался как объединение всех центристских сил. Вливавшиеся в его состав объединения не распускались, а продолжали свое существование уже в рамках «Союза 17 октября». Членство в «Союзе 17 октября» не накладывало никаких особых обязательств, в том числе и по уплате партийных взносов. В 1906 году у партии было 260 местных отделений, общая численность членов достигала 75–77 тысяч человек. Особым влиянием октябристы пользовались в земских губерниях. Социальной основой партии являлись представители крупного землевладения и предпринимательских кругов. Значительную роль в столицах играли немецкие группы «Союза 17 октября». В 1906–1907 годах среди членов партии было 53,22% потомственных дворян, 21,99% купцов и потомственных почетных граждан. По роду занятий в рядах октябристов числилось 48,96% чиновников, более 31% представителей предпринимательских кругов. Уже после июля 1906 года организационная структура партии начала распадаться: около четверти местных отделений «Союза 17 октября» прекратили свое существование, заметно сократилась численность объединения. В «Союзе 17 октября» параллельно существовали два ЦК – московский и петербургский. В их состав вошли А. И. Гучков, Н. И. Гучков, П. А. Гейден, В. И. Герье, П. Л. Корф, М. В. Красовский, Ю. Н. Милютин, В. М. Петрово-Соловово, М. А. Стахович, Н. А. Хомяков, Д. Н. Шипов и др. На II съезде партии в мае 1907 года было принято решение о создании единого ЦК с местопребыванием в Москве. В 1906 году у партии имелось 50 печатных органов. Издавались газеты на русском, немецком, латышских языках, в том числе «Голос Москвы», «Известия Московского клуба Союза 17 октября» и т. д.

Избирательный закон от 11 декабря 1905 года не позволил партии добиться ощутимого успеха на выборах в Государственную Думу 1‐го и 2‐го созывов. В ходе избирательной кампании в Первую Думу октябристы выступали в союзе с Партией правового порядка, Прогрессивно-экономической партией, «Всероссийским союзом торговли и промышленности». Союз 17 октября занимал строго центристскую позицию. Как заявлял М. А. Стахович на первом учредительном съезде партии,

«Союз 17 октября» открыто и резко отграничил себя с обоих флангов. Мы одинаково не сочувствуем и революции, и реакции: нам одинаково кажутся незаконными, как насильственные революционные действия, так и ломка со стороны правительства основных начал Манифеста 17 октября.

В итоге октябристам удалось провести 16 депутатов (в том числе П. А. Гейдена, М. А. Стаховича и др.), которые оказались на крайне правом фланге народного представительства. В связи с неудачной избирательной кампанией уже в июне 1906 года в «Союзе 17 октября» обсуждался вопрос о реорганизации партии и создании нового объединения на базе формировавшейся Партии мирного обновления. Политический курс правительства П. А. Столыпина «Союз…» в целом поддержал. Его лидеры в большинстве своем вполне сочувственно отнеслись и к учреждению военно-полевых судов 19 августа 1906 года, что привело к выходу из партии лидеров мирнообновленцев – П. А. Гейдена, М. А. Стаховича, Д. Н. Шипова. Во Второй Думе фракцию октябристов составляли 28 депутатов (к концу сессии – 35), которые блокировались с Группой правых и умеренных. Неготовность думского большинства к диалогу с правительством вынуждала «Союза 17 октября» требовать роспуска законодательного собрания.

Избирательный закон от 3 июня 1907 года позволил октябристам заметно увеличить свое представительство в Думе до 154 депутатов. «Союз 17 октября» занял ведущее место в Таврическом дворце, имея возможность заключать соглашения как с правыми, так и с кадетами, что зачастую предрешало результат голосования. Период наибольшего влияния октябристов на политическую жизнь страны совпал с разрушением организационной структуры «Союза 17 октября». К 1909 году осталось около 90 местных организаций, причем некоторые из них фактически уже не функционировали. Это вынуждало октябристов сконцентрироваться на думской деятельности. Однако дезинтеграционные тенденции имели место и в самой фракции.

Накануне начала работы Третьей Думы октябристы собрались на совещание. Решался вопрос о программе работы фракции. И тут же возникло разногласие. Многие депутаты были категорически против документов, хотя бы в чем-то ограничивающих свободу действий. В итоге предложенная программа была принята только к сведению. Детально ее даже не обсуждали.

Благоприятное впечатление на октябристов произвели правые. Их представлял П. Н. Крупенский, который пришел на собрание фракции «Союза 17 октября». Он заявил о готовности его товарищей к сотрудничеству в деле реформ на основании Манифеста 17 октября. Его речь была встречена восторженными аплодисментами. В значительной мере это объяснялось удивлением. Октябристы сомневались в конституционных увлечениях своих правых коллег. Правые же приглашали октябристов в свой клуб на Моховой улице, рассчитывали согласовывать с ними свои решения. Среди членов «Союза 17 октября» единодушия на сей счет не было. Левое крыло категорически возражало. Другие настаивали на том, что проигнорировать это предложение было бы бестактным. Левых октябристов поддержал А. И. Гучков. В итоге его точка зрения возобладала: к правым не ходить, кандидатуру председателя Думы с ними не согласовывать.

Это неприятно удивило правых депутатов. Некоторые из них присутствовали на октябристском собрании и не могли не высказать своего возмущения. Слово взял П. В. Синадино:

Я чувствую себя здесь очень неудобно, и мне следовало бы покинуть эту залу. А. И. Гучков и М. Я. Капустин кратко, но внушительно и реально выказали какое-то пренебрежение к нам… Я не могу понять цели октябристов. Они намечают Хомякова, мы – Бобринского, но наш кандидат снимает свою кандидатуру в пользу вашего, и мы соглашаемся голосовать за него, а нам взамен этой уступки высказывают недоверие и оскорбление. Ведь это повлечет к вражде, к озлоблению, к расколу…

Задаваясь этим вопросом, Синадино упускал из виду политические эмоции, охватившие многих октябристов. Они ситуативно были ближе к правым, разделяли их страх перед революцией, для них был немыслим альянс с леворадикальными силами. Более того, многие октябристы мало чем отличались от правых. Однако это не относилось к лидерам «Союза 17 октября». Они как раз с правомонархистами себя не отождествляли. Ситуация была парадоксальная. Левые октябристы росли из того же корня, что и многие кадеты, но разделяли постулаты, зачастую близкие их противникам. Будучи органически связанными с конституционными демократами, они тяготились альянсом с правыми и втайне рассчитывали на союз с кадетами. Их позиция сказалась во время обсуждения состава будущего президиума Третьей Думы. В качестве товарища председателя Думы они предпочитали видеть кадета В. А. Маклакова или мирнообновленца Н. Н. Львова.

Тогда же, 20 октября 1907 года, состоялось заседание фракции октябристов и правых. Они чувствовали себя хозяевами положения, а значит – могли решать, кому быть председателем в Таврическом дворце. Совещавшиеся уговаривали Н. А. Хомякова баллотироваться на этот пост. Хомяков долго отнекивался.

Но, господа… заставляете меня перепрыгнуть через сожженную канаву, а я чувствую, что это для меня невозможно, что я этого не сумею сделать и при неловком прыжке могу сломать ногу.

Избрание именно Хомякова было очень важно, потому что Гучкова в должности председателя нельзя было и помыслить. Лидер партии всегда очень важен для фракции. Хомякова упрашивали. Выступали М. В. Родзянко и Н. Н. Опочинин. Они вспоминали многие собрания, где председательствовал Хомяков. Он всегда это делал умело, умно и тактично.

Вы не имеете права отказываться, потому что Ваш отказ может повлечь за собой выбор или левого, или правого, что одинаково вредно отразится на работе Думы. Вы обязаны согласиться – это Ваш нравственный и гражданский долг. Другого кандидата у нас нет, и Вы, конечно, не захотите быть виновником такой неудачи в работе и Третьей Думы…

Фракция, да и вся Дума, нуждалась в модераторе, способном уравновесить крайности, непропорционально разросшиеся «крылья». Такой зазор между правыми и левыми объясняется просто: союз складывался не вокруг идеологии.

Как уже отмечалось выше, октябристы – не консерваторы и не либералы (хотя, конечно, и таких среди них было немало), а в первую очередь земцы. Октябристы гордились своим «земским происхождением». Они полагали его лучшим свидетельством делового настроя и профессионализма депутатов.

Враги Третьей Думы усердно повторяли: «Это не законодательное, а просто большое земское собрание», – отмечал депутат от «Союза 17 октября» Е. П. Ковалевский. – В этом много правды, но я не вижу, чем такая правда может быть оскорбительна. Если Государственная Дума является вместе с тем «земской» Думой, то это лишь естественное развитие от частного к общему, переход от местного хозяйства к государственному. Расширение масштаба несравненно легче и удобнее, чем сопоставлять план совсем без масштаба или применительно к чужой у нас не употребимой мерке.

Впрочем, у земства была неоднозначная репутация в стране, даже среди самих земцев. Далеко не всегда они присутствовали на земских собраниях, далеко не всегда справлялись с поставленными задачами, демонстрировали эффективность и профессионализм. 13 июня 1908 года один из лидеров октябристов, сам земец Н. В. Савич не без оснований утверждал: «Дума превратилась в земское собрание; партийная дисциплина рушилась, всяк сам за себя».

На пленарных или комиссионных заседаниях депутаты не забывали об интересах земств и городов. По словам октябриста Н. Н. Опочинина, «большинство из нас – земцы, только что возвратившиеся из земских собраний, и все мы знаем, насколько сочувственно относятся эти собрания к нашим заботам в области образования. Теперь представьте удивление всего земского люда, когда он прочтет в газетах отчет о том, что правые и левые баллотировали в Государственной Думе за ассигнование 10 млн в пользу образования, а мы, октябристы, по указанию правительства – только за 8 млн и при том по своей собственной инициативе».

Земцев интересовало то, что их непосредственно касалось: проблемы организации местного самоуправления. Они не могли быть безразличными статистами при обсуждении столыпинских проектов земской реформы.

Из всех стоящих ныне на очереди реформ самой важной и неотложной я считаю реформу земского положения, – отмечал Савич в письме К. Э. Линдеману 5 июня 1913 года. – Только проведя в жизнь основы земской реформы, можно надеяться, что Государственная Дума получит, наконец, силу и авторитет для осуществления необходимых стране реформ и правовых гарантий. Сейчас у Государственной Думы нет прочных корней на местах в виде общественных учреждений и организаций, которые бы отражали бы собой истинные устремления и интересы тех классов населения, которые выдвигают и избирают депутатов.

Земская и городская Россия пеклась о кармане своего избирателя. Повышение налогов на городскую недвижимость не могло снискать симпатии в этой среде, также ее не устраивал проект преобразования поземельного налогообложения. Все это не было секретом для Министерства финансов, которое даже не рассчитывало провести через Думу законопроект о передаче оценочного дела от земства правительству. Не надеясь на его благоразумие, октябристы играли на опережение, проводили регулярные «смотры сил». Например, в Москве в феврале 1912 года прошло совещание делегатов 11 городов. Вел его К. Э. Линдеман, человек, близкий к А. И. Гучкову. Он предложил провести аналогичные собрания в Санкт-Петербурге и Екатеринославе.

Совет министров действовал исходя из земского характера Думы. Депутатские ожидания становились фактором правительственной политики. В представительное учреждение вносились инициативы, которые касались проблем местной администрации и самоуправления, торговли и промышленности, образования, всего 133 законопроекта (около 22% от общего числа).

***

«Союз 17 октября» выражал позицию особой социальной среды. Ее представителей было немного, но они многое значили в России. Это был ворчавший, недовольный, своенравный складывавшийся политический класс. Его нельзя было проигнорировать. Он знал это и всячески пользовался этим.

ПАРТИЯ ПРОПАВШЕЙ ГРАМОТЫ

Так называли «Союз 17 октября» его ехидные критики. Октябристы самим названием объединения напоминали всем о Манифесте 17 октября 1905 года: и верховной власти, которая о нем предпочла бы забыть, и избирателю, который уже забыл. В «Союзе 17 октября» превалировала интерпретация Манифеста 17 октября как конституционной хартии, давшей начало новому государственному строю России. При всех различиях во взглядах октябристы соглашались с тем, что перед Россией стояла задача системной модернизации страны с учетом местного климата, социально-политического в том числе.

Авторы программы «Союза 17 октября» исходили из необходимости партнерства власти и общества. Общество получало от правительства гарантии соблюдения прав человека, историческая власть, в свою очередь, получала шанс выжить в пореволюционной России. Вольно или невольно октябристы ссылались на славянофильский опыт. Они хотели скрестить самодержавие с конституцией. По этой причине они были сторонниками так называемой дуалистической монархии, которая смотрелась альтернативой английскому парламентаризму. Россию следовало обустроить по немецкому, а не по британскому образцу. Монархия, отрешенная от каких-либо групповых интересов, способствовала консолидации общества вокруг единых принципов и государственных нужд, удовлетворение которых часто несовместимо с корыстными побуждениями отдельных классов и сословий.

Являясь в народном сознании по-прежнему воплощением государственного единства, служа неразрывной связью преемственно сменяющихся поколений, священным стягом, вокруг которого в минуту грозной опасности собирается народ русский, монархическое начало отныне получает новую историческую миссию величайшей важности. Возвышаясь над бесчисленными частными и местными интересами, над односторонними целями различных классов, сословий, национальностей, партий, монархия именно при настоящих условиях призвана осуществить свое предназначение – явиться умиротворяющим началом в той резкой борьбе, борьбе политической, национальной и социальной, для которой открывается ныне широкий простор провозглашением политической и гражданской свободы.

Делегаты общества – депутаты в этом случае выступали в качестве партнеров администрации, отстаивая интересы своих избирателей. Парламентская процедура принципиально меняла характер политической системы. Она создавала инструментарий общественной экспертизы законопроектов, заметно расширяла круг людей, привлеченных к их разработке и, соответственно, способствовала самоорганизации населения. Представительным учреждениям следовало дать время пустить корни. Было важно, чтобы к ним привыкли, чтобы они стали неотъемлемой частью политического пейзажа. По словам А. И. Гучкова, «выкован молот, который в тяжелой работе пересоздает все условия русской жизни и выкует правовой строй. Мы верим в естественную эволюцию этой новой формы. Рядом с писаной конституцией постепенно нарастает обычное право».

При этом октябристы отрицали необходимость установления прямой ответственности правительства перед Думой. Им казалось, что учреждение парламентаризма английского типа стало бы настоящей авантюрой. Член ЦК партии «Союз 17 октября», известный юрист Л. А. Камаровский писал:

Менее всего применим парламентаризм к России. При громадности ее территории, разнородности населяющих ее и между собой враждующих племен, при искусственно разжигаемой ныне вражде классов, окруженная с востока и с запада могучими империями, Россия нуждается в крепкой и независимой, конечно, действующей в пределах закона монархической власти.

Парламентаризм мог бы возникнуть лишь при наличии развитых партийных структур, которые со всей очевидностью в стране отсутствовали. «Слишком не совершенен наш избирательный закон; очень низок уровень нашего политического сознания и образования; тактика большинства наших партий крайне не терпима и не разборчива». Лишь партии общенационального масштаба могли проводить политику во имя решения государственных, а не частных задач. В условиях России Дума с неизбежностью становилась представительством сословных, имущественных, национальных, конфессиональных интересов. Она отражала бы точку зрения не теоретически сконструированного гражданского, а исторически сложившегося в России общества, а точнее – обществ и корпораций.

Помимо этого, парламентаризм – это нарочитый разрыв со сложившейся в России политической традицией, отказ от эволюционного пути развития в пользу революционных изменений. По словам известного историка (и видного октябриста) В. И. Герье,

Россия по своей исторической формации и преданиям, по своей географической обширности и по своему этнографическому составу, включая в себя народности, ей враждебные, и народности малокультурные, – нуждается в последовательной, твердой внутренней политике, независимо от речей случайных ораторов, от сделок в «кулуарах» и от случайного блока партий; а тем более в настоящее время, когда страна глубоко взволнована не столько политическими идеями, сколько социальными интересами; когда сотни тысяч людей пользуются нравственным расслаблением общества для дикого разбоя, когда сотни интеллигентных людей одержимы эпидемической манией, напоминающей самые темные изуверства религиозного сектантства, манией, проявляющейся в человеческих жертвоприношениях перед кумиром и в диком мученическом самоистреблении. При таких условиях всякое партийное правительство только ухудшило бы дело: в руках крайних партий оно повело бы даже невольно к поощрению иллюзий, к еще большему разгару страстей и содействовало бы всеобщему разложению; в руках же искренних либералов оно оказалось бы бессильным или впало бы в противоречие со своими принципами.

Октябристы рассчитывали найти баланс между новым и старым, между конституцией и самодержавием, между властью и обществом. Уже потом, накануне Первой мировой войны, они признавались себе и другим, что на весы были положены несоразмерные величины, которые нельзя было уравновесить.

Да, попытка октябризма примирить эти две вечно враждовавшие между собою силы – власть и общество – потерпела неудачу, – констатировал А. И. Гучков на совещании «Союза 17 октября» в ноябре 1913 года. – Но был ли октябризм ошибкой, исторической ошибкой, которую можно было бы поставить в вину русскому обществу и, в частности, нам, его творцам? Виноваты ли мы в том, что, поддаваясь естественному оптимизму, навеянному на нас эпохой, мы поверили обещаниям власти, облеченным в торжественную форму государственных актов? Наш оптимизм потерпел поражение. Но ведь вся история этих годов есть одна цепь неудач и поражений.

Октябризм – это постепенно угасавший оптимизм пореволюционной России, это была надежда на сотрудничество. В ее основе лежало представление об особом договоре, «заключенном» 17 октября 1905 года и не имевшим аналогов в западноевропейской истории XVII–XVIII веков. Самодержец призвал к общему делу. Соответственно, Манифест был не уступкой или отступлением верховной власти, а актом доброй воли. По словам Гучкова,

октябризм явился молчаливым, но торжественным договором между исторической властью и русским обществом, договором о лояльности, о взаимной лояльности. Манифест 17 октября был, казалось, актом доверия к народу со стороны верховной власти; октябризм явился ответом со стороны народа – ответом веры в верховную власть.

Говоря о «договоре», необходимо иметь в виду его контрагентов. С одной стороны, это верховная власть, с другой – та незначительная часть общества, которая откликнулась на призыв царя и, следовательно, была способна к конструктивному диалогу с властью. Именно она должна была получить решающий голос в представительных учреждениях, которые в противном случае теряли всякий смысл, превращаясь в политическую трибуну для оппозиции. Это объясняло отношение октябристов к избирательному законодательству. В мае 1907 года на II съезде партии П. В. Каменский напомнил слова английского философа и публициста Дж. С. Милля, что

всеобщим выборам должно предшествовать обязательное всеобщее обучение. При условии забвения этого принципа у нас получилась такая картина: в Думу (имеется в виду Дума второго созыва. – К. С.) попали совершенно не те элементы, которые могут быть истинными выразителями населения.

По мнению Гучкова, лишь землевладельческая курия (то есть преимущественно помещики) способна к сознательному выбору, что и предопределяло значение, которое придавалось ее решению. Н. П. Шубинский в интервью «Голосу Москвы» в октябре 1907 года подчеркивал, что сложно было ожидать массового политического участия в стране, учитывая практически тотальную неграмотность населения. Этот факт следовало учитывать всем общественным силам. Конечно, со временем ситуация изменится. Он «видел с годами нарастание образованных классов, способных принять ближайшее участие в государственном устройстве русской жизни, и всегда примыкал к ним».

Имевшиеся ограничения избирательного права признавались вполне естественными, такое было не только в России. Октябристы приводили пример Великобритании, где в 1911 году лишь 7 млн человек (шестая часть населения Британских островов) имели право голоса (без учета жителей колоний, которые по численности в 55 раз превышали совокупное население Англии, Шотландии и Ирландии). В «Союзе 17 октября» считали, что излишняя демократизация избирательного права неминуемо снизила бы работоспособность представительных учреждений. В соответствии с усвоенным прагматизмом октябристы полагали, что введение конституционного режима в стране – не цель «договора», а лишь средство к ее достижению. Цель же – преобразование правового, социального, экономического уклада России. 5 ноября 1906 года П. С. Чистяков, комментируя деятельность Первой Думы, так определял задачи народного представительства: «Стране не нужны были митинги, не агитации она ждала. Ей нужно было дело, она желала творческой работы, а не революции».

Такая нацеленность на результат была несовместима с политическим догматизмом. Определяя свою тактическую линию, договариваясь о возможных союзах, октябристы исходили не из теоретически верных принципов, а из каждодневных задач законотворческой деятельности. По этой причине они были готовы идти на альянс с силами, с которыми не соглашались даже по принципиальным вопросам (например, с правыми).

Если в Думе и в стране снова поднимется штурм против тех прерогатив верховной власти, которые закреплены Основными законами, они (правомонархисты. – К. С.) найдут в нас союзников в отстаивании монархического начала, – объяснял А. И. Гучков однопартийцам 5 ноября 1906 года. – Во всех вопросах, касающихся нашего международного положения, нашего национального величия, тех мировых задач, которые стоят перед нами как великой нацией, мы в них найдем и чуткое понимание исторической миссии нашего отечества, и готовность идти на великие жертвы, – мы найдем это в них, а не в тех кругах, которые безнадежно пропитаны духом космополитизма и которые являются опорой наших радикальных партий.

«Договор» 17 октября 1905 года подразумевал двусторонние обязательства. В противном случае конструктивное взаимодействие с правительством было бы в принципе невозможным. Это позволяло октябристам предъявлять свои требования власти, критически оценивать ее решения. Они считали неприемлемым учреждение Государственного совета от 20 февраля 1906 года, которое предоставляло чрезвычайно широкие полномочия «звездной палате» и вместе с тем сохраняло ее архаичную структуру. Октябристы выступали за расширение бюджетных прав Думы, настаивали на том, чтобы представительные учреждения могли судить министров в случае серьезных должностных нарушений.

Особые требования предъявлялись Совету министров, который должен был напрямую взаимодействовать с депутатским корпусом. Октябристы подчеркивали особое положение представительных учреждений, которые ни в коей мере не подчинялись правительственным чиновникам. «Даже не становясь с правительством в определенную оппозицию, Дума не может никоим образом стать только тенью правительства – чем-то вроде его департамента», – писал Гучков. Законодательное представительство было вправе ожидать от своего основного «партнера» не указаний, а готовности к сотрудничеству. По этой причине «Союз 17 октября» желал видеть

правительство, однородное по своему составу, объединенное общностью целей и ответственное перед законом; [оно] должно положить в основание своих отношений к Государственной думе признание высокого авторитета народного представительства и обеспечение за ним в государственной жизни подобающего значения.

Эти требования были тем более естественны, что «договор» от 17 октября 1905 года представлял собой весьма зыбкий фундамент для дальнейшего развития России. Силы со всех сторон стремились сокрушить его. Конструктивное взаимодействие власти и общества было психологически неприемлемо как для леворадикальных партий, так и для значительной части русской бюрократии. Эти, казалось бы, противоборствующие стороны следовали общей логике и во многом походили друг на друга. Они вели дело к тотальному уничтожению противника, полагаясь на силу и не уважая правовые принципы.

Самовластие, любоначалие, презрение к чужим правам и законности крепко внедрилось во всех слоях русской бюрократии. Тем же духом самовластия и даже самодурства широко пропитано и русское общество сверху донизу. Замашки так называемых «борцов освободительного движения», достаточно всем нам известные, наглядно свидетельствуют, что они не уступают в отношении презрения к правам сограждан самым заскорузлым бюрократам, —

объяснял Ю. Н. Милютин 5 ноября 1906 года на общем собрании членов Санкт-Петербургского отдела «Союза 17 октября». По мнению оратора, решение этой проблемы заключалось в планомерной законотворческой деятельности наиболее склонных к ней политических партий, когда при разработке каждого нормативного акта во главу угла ставился бы правовой принцип. Результатом этого было бы постепенное перерождение и государства, и общества.

В противном случае Россия должна была погрузиться в неминуемый круговорот насилия, прообраз которого она видела в октябре – декабре 1905 года, собственно, когда и возник «Союз 17 октября». 25 октября 1905 года граф П. А. Гейден писал В. Я. Богучарскому:

Давно пора было вручить дело в руки сочувствующих свободе. Но, увы, мы далеки очень [от] свободы, так как все, что теперь происходит, – тот же произвол только с другой стороны. Правда, он вполне логично вытекает из прежней системы, которая без этого не рушилась бы. Но теперь пора бы людям спокойным подумать о том, что свобода не создается своеволием и что история нас, увы, учит, что реакция в умах возможна. А что же как не реакция появление так называемых черных сотен? Напрасно говорят, что это создание полиции, – это зерно реакции и зерно опасное.

Лишь каждодневная законотворческая деятельность представительных учреждений могла способствовать установлению подлинного конституционного режима. По словам графа Л. А. Камаровского, «конституции не водворяются силой, не даруются односторонне. Они приобретаются и усваиваются усилиями самого общества». Лишь благодаря им конституционная хартия может стать реально действующим документом. Это было в высшей степени важно для России, где представительный строй уживался с дореформенным бюрократическим укладом. На левом фланге «Союза 17 октября» на сей счет говорили: «Государственная дума – это конституционный островок в море бесправия. Страна лишена самых элементарных правовых гарантий». Соответственно представительные учреждения должны были планомерно налагать одно ограничение за другим на «свободолюбивое» правительство, предпочитавшее действовать в условиях исключительного положения.

То был единственный путь трансформации режима, так как он предполагал постепенную адаптацию власти к новым политическим реалиям. Осенью 1906 года А. И. Гучков объяснял своим сторонникам:

Если речь идет о взятии крепости бюрократического самовластия, то нужно помнить, что при настоящем соотношении сил штурмом ее не взять. Бюрократия крайним партиям не сдастся. Упразднение бюрократического строя и замена его конституционным под силу только просвещенным умеренно-прогрессивным элементам общества, их настойчивой созидательной работе. По мере поступательного движения эти элементы будут отвоевывать от бюрократии одну победу за другой и в конечном итоге расчистят свободный путь для безопасного перехода от анархического состояния государства к правовому порядку.

Историки порой спорят, были ли октябристы либералами. Это неверный вопрос. Как уже отмечалось выше, кто-то из октябристов был либералом, а кто-то – нет. «Союз 17 октября» складывался в нечто цельное в силу общности социального опыта, а не программных устремлений. В конце концов отдельно взятого человека сложно уместить в прокрустово ложе идеологии, в особенности если он октябрист. Он никогда туда не уместится. А партия – должна. Ей приходится своим избирателям, сторонникам предлагать программу, которая, конечно, может быть эклектичной. Однако в любом случае ясно, из каких идеологических «кубиков» она состоит, где ее «доминанта». Имея в виду это соображение, трудно интерпретировать «Союз 17 октября» иначе, как либеральную партию. Его программа предполагала распространение широких гражданских и политических свобод.

В политически свободном государстве должна господствовать и гражданская свобода, создающая единственно надежную основу для всестороннего развития как духовных сил народа, так и естественной производительности страны. Манифест 17‐го октября на первое место ставит дарование незыблемых основ гражданской свободы. Развитие и укрепление этих начал в законодательстве и правах составляет одну из главнейших задач союза.

К числу отстаиваемых прав относились свобода вероисповеданий, слова, собраний и союзов, передвижения, выбора места жительства и рода занятий. Должна была быть обеспечена неприкосновенность личности, жилища, переписки, собственности граждан. Причем эти нормы обладали бы реальной силой лишь в случае модернизации самой власти, так как отстаивать свои права можно лишь при наличии независимой судебной системы и представительной формы правления.

Упорядочение форм общежития и упрочение гражданской свободы возможны лишь тогда, когда население страны находит опору и защиту всех своих прав в суде и когда деятельность административных властей поставлена в границы, ясно очерченные в законе.

Для того чтобы суд стал эффективным механизмом защиты прав и свобод, он должен быть в полной мере независимым, гласным и бессословным. Октябристы настаивали на необходимости искоренить все рудименты прежней канцелярской модели судопроизводства.

В новых условиях особое значение приобретали земства, которые также подлежали коренному преобразованию. Октябристы предлагали расширить сферу компетенции органов местного самоуправления, демократизировать их, ввести мелкую земскую единицу – волостное земство. Предполагаемое «Союзом 17 октября» (правда, относительно нескорое) вовлечение широких народных масс в активную политическую и общественную жизнь было невозможным без повсеместного распространения образования. Поэтому едва ли не первая задача, стоявшая перед Думой, – принятие закона о всеобщем начальном образовании.

При этом октябристы выступали сторонниками сильной центральной власти и были противниками федерализации России. «Жизненным условием для укрепления внешней мощи России и для ее внутреннего процветания является ограждение единства ее политического тела, сохранение за ее государственным строем исторически сложившегося унитарного характера». Они предлагали предоставить особый статус автономии лишь Финляндии. С их точки зрения, подобная установка не препятствовала развитию широкого местного самоуправления и созданию благоприятных условий существования разнообразных национальных культур и конфессий.

***

Логической посылкой всех этих построений являлась вера в способность власти меняться, в безусловность намерений, заявленных 17 октября 1905 года. Взаимодействовать с правительственными учреждениями можно лишь в том случае, когда они сами того желают. Сомнения в этом, утрата доверия к власти вынудили октябристов поставить вопрос о необходимости изменения тактической линии. Но это случится уже тогда, когда история партии будет подходить к концу.

ПАРТИЯ НА МЕСТАХ

До 1905 года протопартийные организации могли в совокупности мобилизовать едва ли больше нескольких десятков тысяч человек во всей России. Их ядро – сотни человек на всю страну. Так, по подсчетам историка Н. Д. Ерофеева, накануне 1905 года у эсеров было 43 организации, в которые входил 2651 человек, в большинстве своем интеллигенты и служащие. К марту 1905 года в составе «Союза освобождения» числились приблизительно 1600 человек, входивших в 65 групп. До 1905 года таковых было, разумеется, меньше. Все это стоит держать в голове, оценивая масштаб общественного движения дореволюционной поры и одновременно колоссальное значение событий Первой русской революции, которые драматически изменили политическую карту Российской империи. В 1905–1907 годах в деятельности партийных организаций принимало участие «лишь» 0,5% населения страны. Это очень мало, но неизмеримо больше того, что было прежде. В 1906 году большинство партий достигло локального максимума своей численности. В дальнейшем эти показатели только снижались, что продолжалось до 1917 года. Тогда случился новый взрыв, и численность партий резко возросла.

Это общая картина, нуждающаяся в детализации. Валовые показатели не позволяют оценить масштаб и географический охват явления. По мнению современников, на массового избирателя партии большого влияния не имели. Победа той или иной партийной группы объяснялась отнюдь не популярностью ее платформы в широких кругах населения. В МВД были убеждены, что триумф кадетов на выборах в Первую Думу обусловлен способностью мобилизовать своего не слишком многочисленного избирателя, правильно организовывать избирательную кампанию, привлекать молодежь к агитации в пользу объединения. 9 октября 1906 года на заседании Группы Центра Государственного совета Б. И. Ханенко объяснял коллегам, что в Киеве действовали только две группы – правомонархисты и кадеты. Все остальные были вынуждены примыкать либо к тем, либо к другим. Однако большинство населения оставалось полностью безучастным к партийной жизни. Через полгода положение не очень изменилось. 29 июня 1907 года, накануне выборов в Третью Думу, Г. Г. Лерхе писал А. И. Гучкову о настроениях в Москве (преимущественно среди октябристов):

В городе выборами интересуются очень мало. К сожалению, были попытки не только восстановить умирающие партии, как например торгово-промышленную, но даже устроить новые. И городские, и уездные комитеты («Союза 17 октября». – К. С.) развалились. Из местных уездных представителей, которым я писал, получил ответ только от одного, из одиннадцати городских – только от четверых.

Согласно воспоминаниям С. И. Шидловского, партии не имели большого влияния и в Воронежской губернии. Депутатами становились благодаря личным связям и собственному авторитету.

Так или иначе партии сталкивались с этими проблемами во всех губерниях. Организации были относительно слабыми и малочисленными, интерес к ним со стороны населения – недостаточным, степень его вовлеченности в политические процессы – незначительной. Так, по оценке современного исследователя И. В. Нарского, на Урале партийные границы были более размытыми, чем в целом по России. Прежде, до 1905 года, «освобожденческих» организаций в регионе фактически не было. Кадетские и октябристские комитеты зачастую действовали совместно, проводили общие митинги и собрания. В Оренбурге даже попытались создать единую организацию. Общественная жизнь на Урале разворачивалась иначе, чем в целом в стране. Например, Пермское земство было настроено более консервативно, чем в Центральной России.

В годы революции могло показаться, что партийная жизнь только набирает обороты. Едва образованные объединения мобилизовывали десятки тысяч людей, обретали общероссийскую известность и в итоге получали заметное представительство в Государственной Думе. Однако настроения неустойчивы. Их безвозвратно уносит ветром политических перемен. 8 декабря 1907 года в Мариинском театре ставили «Жизнь за царя» М. И. Глинки. Билеты распространяли среди депутатов Думы правых и центристских взглядов, членов Государственного совета, чиновников министерств. Все они составили значительную часть публики. На представлении присутствовал П. А. Столыпин. В итоге театральный спектакль стал своего рода патриотической манифестацией. Перед началом оперы по требованию публики трижды исполнялся гимн. После одного из исполнений кто-то выкрикнул: «И мы любим царя, и умеем за него умереть. Ура!» Громогласное «ура» волной пошло по театру. Впрочем, кричали «ура» всякий раз после исполнения гимна. Все это сильно контрастировало с тем, что было совсем недавно, в 1905 и даже в 1906 году. Полгода назад такую манифестацию трудно было представить.

Могло показаться, что и революционного года не было. Подзабылась «Марсельеза», которую не так давно регулярно исполняли. Присутствовавший на представлении депутат Думы от октябристов, херсонский предводитель дворянства С. Т. Варун-Секрет вернул избранника Самары И. С. Клюжева на землю. Жизнь в стране контрастировала с депутатскими восторгами. Он напомнил о повсеместных крестьянских выступлениях:

Убийства, поджоги во всех селах, и дворянство готовится дать боевой отпор этим ужасам, для чего уездное земство ассигновало уже 200 тыс. руб. Приходится за кровь платить кровью и вести междоусобную войну.

Варун-Секрет еще об этом помнил…

После 1907 года характер партийной работы менялся, менялись и сами организации. Деятельность либеральных партий прежде всего была связана с работой их представителей в Государственной Думе. Впрочем, и в Таврическом дворце не все обстояло для них благополучно. Фракции дробились на части. Местные же отделы партии фактически прекратили работу. Осенью 1911 года, в преддверии выборов в Четвертую Думу, октябристам пришлось признать, что многих партийных отделений уже не было: например, киевского, в то время как они могли рассчитывать на многие голоса избирателей по первой городской курии. В сентябре 1912 года П. Г. Матюнин докладывал А. И. Гучкову, что в Сумском уезде Харьковской губернии партийная группировка фактически отсутствовала, существовало лишь деление на левых и правых. Схожая ситуация имела место и в Рязанской губернии. Все это позволяло в октябре 1912 года чиновникам МВД докладывать начальству:

Партийное деление, установившееся ко времени выборов в Третью Думу, пережило себя. В настоящую минуту это организации, где имеются только генералы и офицеры, но нет армии. Исключением являются лишь крайне левые группы и социал-демократы в особенности. Из правых групп сравнительно более многочисленные – националисты. Имеются отделы с некоторым количеством членов почти повсеместно. Но отделы эти, за исключением Юго-Западного края, созданы искусственно и будут существовать лишь до тех пор, пока их поддерживает людьми и средствами администрация.

В итоге представители различных партий предпочитали относить себя к беспартийным. Причем это касалось и правых, и левых, которые обычно агитировали в свою пользу так: «Надо выбирать не по партиям, а просто честных, хороших местных людей».

Фактическое крушение «Союза 17 октября» открывало перспективы для перегруппировки всех политических сил страны. В декабре 1913 года А. В. Бобрищев-Пушкин писал А. И. Гучкову о необходимости создания новой партии, в которую могли войти, помимо левых октябристов, прогрессисты и правые кадеты (например, В. А. Маклаков). Это было тем более необходимо, что невооруженным взглядом было заметно постепенное исчезновение октябристской партии как таковой. 15 марта 1914 года один из руководителей московской организации «Союза 17 октября» К. Э. Линдеман констатировал, что местные комитеты октябристов по разным причинам игнорировали циркуляры партийного руководства. На 250 разосланных циркуляров пришли 25 ответов, причем два отдела партии отвечали, что они уже не существуют. Даже в Москве на общее собрание замоскворецкого отдела октябристов вместо 150 приглашенных явились шестеро, в мещанском отделе – вместо 75 человек только трое, в пречистенском – вместо 40 лишь двое.

ВЫБОРЫ

Октябристы не чурались рутины, были готовы к повседневной работе. Это являлось основополагающей характеристикой той части цензовой общественности, которая получила свою долю «управленческого пирога». Сила и слабость октябристов заключались в том, что они не были одиноки. За ними стояли корпоративные, имущественные интересы, от которых они не собирались, да и не могли отказаться. У них был политический вес в родных губерниях. Разумеется, их всячески поддерживали органы местного самоуправления. Это был немалый ресурс, но одновременно – и обязательства, которые ложились на «Союз 17 октября» тяжелым бременем. «Партию интересов» отличала идеологическая рыхлость и излишняя пластичность и вместе с тем готовность к «торговле».

Как писал земский деятель и член фракции октябристов Н. А. Мельников,

сила земщины была в традициях, в привычном служении родной земле, в ощущении ее близости, ее дыхания, в понимании ее пути и нужд, которое вытекало из накопленного жизненного опыта ряда поколений, а не кабинетного разбора чужих образцов.

Их опасно было игнорировать. Это была аристократия, гвардия, земство, в конце концов определенные слои российского чиновничества, которые взяли «свой приз» в годину Первой революции.

Как уже отмечалось выше, региональные комитеты партии заметно отличались друг от друга, что сказывалось на их избирательной стратегии. Кто-то был правее Центрального комитета «Союза 17 октября», кто-то левее. Кто-то больше напоминал черносотенцев, а кто-то – кадетов. В ряде случаев октябристам сложно было нащупать границу, отделявшую их от правых. 9 марта 1906 года состоялось предвыборное заседание харьковского отделения «Союза 17 октября». К этому моменту харьковские октябристы столкнулись с серьезной проблемой. Они пытались составить блок с Торгово-промышленной партией. В этом был залог их успешной борьбы с «Русским собранием» справа и кадетами слева. Было образовано соединенное бюро партии, которое формировало списки выборщиков. В итоге выяснилось, что из 40 кандидатов в выборщики 14 представляли «Русское собрание». Октябристам пришлось отказаться от этого альянса, который обещал многое.

В Херсоне «Союз 17 октября» образовался из Партии правового порядка. В сущности, речь идет о том, что политическая организация просто сменила свое название. В значительной мере ее составляли земцы и государственные служащие. В Москве на выборах в Первую Думу правые и октябристы шли одним блоком. В Риге октябристы блокировались вокруг журнала «Рижский вестник». Это было весьма консервативное издание, близкое по направлению к «Русскому вестнику». Периодический орган боролся за «истинно русские начала», за особое представительстве в Думе от русского населения Риги. При этом сторонникам «Рижского вестника» удалось договориться с немецкой знатью, которая примкнула к октябристам. Как будто бы противоестественный альянс был вполне объясним с учетом реалий Риги того времени. Октябристский блок противостоял кадетскому, который объединял различные национальные группы. Остзейские бароны и русские славянофилы объединились в борьбе с латышскими, еврейскими, польскими, литовскими, эстонскими избирателями.

Впрочем, могли быть и обратные ситуации. Так, например, случилось в Казанской губернии. Партии приходилось считаться с фактом наличия многочисленного мусульманского населения. Трудно было игнорировать его интересы. Октябристы акцентировали внимание своих потенциальных избирателей на необходимости веротерпимости, а также равноправия различных национальных групп.

Партии, которые можно отнести к либеральным, в разных губерниях вели себя по-разному. Так, в Орловской губернии мирнообновленцы предпочитали блокироваться с октябристами. И те и другие рассчитывали на взаимодействие с правыми. В Туле же мирнообновленцы ориентировались на союз с кадетами. Собственно, это и были кадеты, но «стеснявшиеся» своих политических симпатий. В Костромской губернии октябристы переходили в мирнообновленцы и наоборот. В сущности, речь шла об одной политической силе.

Конечно, каждая избирательная кампания имела свои особенности. Баллотируясь в Четвертую Думу, октябристы оказались в крайне неблагоприятных обстоятельствах. Правительство «ставило им палки в колеса», рассчитывая минимизировать число октябристов в Думе. Слишком трудным партнером они оказались. Еще в начале лета 1912 года самарский губернский предводитель дворянства А. Н. Наумов советовал И. С. Клюжеву задуматься о преображении «Союза…»:

Как бы это нам сделать так, чтобы уничтожить совсем название «октябристы» и дать нашей партии какое-либо другое имя, поверьте, это было бы лучше и полезнее для дела.

Практически в любой губернии октябристы балансировали на грани, которая отделяла победу от поражения. У них нигде не было стабильного большинства. Однако они могли рассчитывать на благоприятную для себя комбинацию голосов, которая в каждом конкретном случае определялась частными обстоятельствами. Накануне выборов в Четвертую Думу А. И. Звегинцев так обрисовал ситуацию в родной для себя Воронежской губернии:

Кадетов у нас мало, а октябристов еще меньше. А все остальные настолько крайне левого направления, что мы с Шингаревым кажемся им Пуришкевичами и они нас едва ли будут выбирать.

Каждый кандидат должен был готовить свою избирательную кампанию, не слишком рассчитывая на партию. Один из наиболее известных депутатов Третьей Думы М. Д. Челышев тщательно готовился к своему переизбранию. Он добился расположения М. О. Меньшикова, влиятельнейшего публициста из «Нового времени», который посвятил Челышеву два фельетона, сугубо панегирического характера. Этого было мало. И в «Русском слове» И. Д. Сытина также отметили Челышева:

Эпическая личность М. Д. Челышева не избежала общей части героев в скептическом Петербурге. Подернута для петербуржца дымкой иронии могучая фигура волжского богатыря, сражающего со «злом мира». Ядовитую усмешку вызвала бы на лице петербуржца колоритная картина выезда Челышева по улицам Самары: тройка кольцом вьющихся «зверей, а не лошадей», малый на запятках… в армяке и павлинье перо у кучера. Зевс-громовержец с екатерининских олеографий, а не современный городской голова и депутат парламента! Но для Самары он понятен. Он не смешон. Самара его родила и без него обойтись не может.

Журналист подчеркивал, что городская избирательная кампания 1909 года прошла под лозунгом «партии Челышева»: «Долой воров!»

Случай Челышева весьма показателен. В каждой губернии был свой расклад, в который трудно вмешаться со стороны. Он определялся не партийными симпатиями, а наличием центров силы, которые отнюдь не обязательно должны были быть связаны с политическими объединениями. Такая ситуация была и в Самарской губернии, от которой баллотировался Челышев. Он пользовался большим влиянием среди местных октябристов. Они даже говорили о существовании особой партии «челышевцев». Те боролись со всеми конкурентами, в том числе и с теми октябристами, которые не входили в их круг. В итоге полотно политических симпатий самарского избирателя становилось еще более пестрым. В губернии появилась еще одна партия «реальной законодательной работы», целью которой была совместная работа «рука об руку» с правительством. В сущности, это были те же националисты, однако даже более правые, чем в Думе. Конечно, свою игру вели кадеты и прогрессисты. Положение осложнялось еще и тем, что выборы в Четвертую Думу проходили при полном равнодушии избирателей. Их надо было упрашивать участвовать в голосовании.

Первый акт драмы прошел с явным преимуществом Челышева. На октябристском собрании ему никто не смог организовать сопротивления. Согласно корреспонденту газеты «Волжское слово» (это был кадетский орган), «характерные все здесь лица. Сияют лысины потомственных почетных жрецов Меркурия… Подрядчики, их десятники и подручные, сравнительно крупные самарские бакалейщики и мануфактурщики со своими мелкими и крупными приказчиками. Два-три учителя, до выборов считавшихся прогрессистами… Какие-то отставные чиновники-старички… Два редактора обещавших свою поддержку октябристам, гг. Постников и Богушевский…» Эти двое были подвергнуты обструкции. Им не давали говорить. Присутствующая чинная публика начинала буквально реветь, когда господа издатели пытались хоть что-то сказать. Действие с неизбежностью рождает противодействие. Челышев был беспощаден к конкурентам, а те отвечали ему взаимностью. Октябристы, не пользовавшиеся его доверием, объединились. Это были всего 18 человек, но довольно влиятельных в губернии: в том числе уже упомянутые издатели популярных в Самаре газет («Голос Самары», «Наблюдатель»).

Челышев за это поплатился. В ходе первого тура выборов в первом городском избирательном съезде[5] прошел И. С. Клюжев, которому «челышевцы» отнюдь не симпатизировали. В дальнейшем их ждали только сюрпризы и разочарования. В избирательном собрании резко усилились позиции кадетов. Вопреки ожиданиям, их поддерживали и некоторые октябристы. Большая группа в 50 делегатов во главе с купцом А. Ф. Вакано, основателем Жигулевского пивоваренного завода, также солидаризировалась с противниками Челышева.

Вроде бы тот одержал промежуточную победу. Он стал избирателем, но еще не депутатом. Основной раут борьбы был только впереди. Челышев без устали путешествовал по Самаре, вел переговоры, расширяя свою коалицию. Правда, больших успехов не достиг. Периодические издания его не поддерживали. Одно из немногих исключений составила кадетская газета «Волжское слово», так как ее издатель Ветров принадлежал к поклонникам известного самарского депутата. Все перемешалось, и все спуталось. Так часто происходило на выборах. Силой обстоятельств выстраивались самые неожиданные комбинации. Иногда они объяснялись личными взглядами, иногда – переменчивой конъюнктурой.

В ходе работы губернского избирательного собрания за Клюжева голосовали правые и центр. Против – все священники, кадеты и часть крестьян. При этом изначально он рассчитывал на поддержку как раз левого избирателя (то есть кадетов и прогрессистов). Более того, у него были договоренности с ними. Однако в итоге расклад оказался другим. Непредсказуемый избирательный процесс повернулся спиной к Челышеву. Депутатом он не стал. Виной тому – его ошибка, а также неуклюжесть властей.

Многое объяснялось чрезмерной активностью Министерства внутренних дел, которое прибегало к самым неожиданным тактическим приемам. Массово сгонялись священнослужители на выборы[6]. Расчет был на Думу, которая в значительной своей части состояла бы из представителей духовенства. Таковых должно было быть около 200 депутатов. Это была бы как раз та Дума, которая работала бы с правительством «рука об руку». Епархии были проинструктированы, духовенство мобилизовано. Но дворянство к такому исходу готово не было. Его резкий протест вынудил правительство отступить. Несколько дворянских «смельчаков» побеспокоили Николая II в Беловежской пуще. Император с ними согласился. «Поповская» Дума не состоялась. Священников выделили в особую курию: «Вместо ожидаемого всеми огромного количества выборщиков [духовенства] попало по одному на уезд». В Самарской губернии было 19 священников-выборщиков (из 131). Таким образом, представительство духовенства в губернском избирательном собрании составило приблизительно 14,5%, вместо ожидаемых 40%. В итоге дворянство выдохнуло. Духовенство было унижено на всю Россию. А. А. Макаров и А. Н. Харузин, затеявшие всю эту историю, были уволены с должностей министра и товарища министра внутренних дел. Изначальный сценарий, задуманный в Министерстве внутренних дел, был расстроен. Это дезориентировало многих избирателей и привело к прямо противоположным результатам, нежели те, на которые изначально рассчитывало правительство.

Октябристов стало в Думе меньше. Видные представители партии не прошли в депутаты. Однако это была пиррова победа. Правое большинство в Таврическом дворце тоже не сложилось. Октябристы продолжали быть многочисленной и влиятельной фракцией. При этом их отношение к правительству изменилось. В ходе избирательной кампании они были оскорблены и унижены. Они помнили об этом и в итоге потребовали от обидчиков платить по счетам.

СТОЛИЦА

Французский поэт П. Валери записал в дневнике: «Три чуда мировой истории – Эллада, итальянский Ренессанс и Россия XIX века». Российское чудо было предельно сконцентрировано в одной точке на географической карте – в Санкт-Петербурге. По словам Георгия Иванова, «тут сосредоточилось российское „все“».

Туман, туман… На Невском он прозрачный, кружевной, реющий над «желтизной правительственных зданий» и благовоспитанно стушевывающийся перед сияньем дуговых фонарей… В витринах Елисеева мелькают ананасы и персики, омар завивает во льду красный чешуйчатый хвост. За стеклами цветочных магазинов длинные стебли срезанных роз, розы расцветают на улыбающихся лицах женщин, кутающихся в соболя.

Был и другой Петербург – с извозчиками-ваньками с узорчатыми и разноцветными поясами, с деревенскими бабами в шерстяных платках в крупную клетку…

А сколько еще всевозможных продавцов и уличных ремесленников заполняло улицу – разносчики, сбитенщики, точильщики, стекольщики, продавцы воздушных шаров, татары-халатники, полотеры – всего не перечесть, – и их белые передники, картузы, зипуны, валенки (иногда так красиво расписанные красным узором) и разные атрибуты и инструменты простонародья, как все это оживляло и красило картину петербургской жизни.

В этой столице было много знаков деревенской жизни. Ведь значительную часть городского населения составляли крестьяне, съезжавшиеся из близлежащих губерний. В самом центре Санкт-Петербурга 1870‐х годов, по Малой Итальянской улице, утром шел пастух с огромной трубой, а за ним рогатый скот. По городу ходили целые стада коров. Тогда еще не было конок и трамваев. Все мосты через Неву, кроме Николаевского, были понтонные. Окраины столицы жили по-своему, скорее походя на провинциальные городки.

И все же столичный ритм чувствовался. Петербург задавал свой стандарт жизни, который во многом превосходил все прочие российские, в том числе и московский. По словам публициста А. П. Мертваго,

в Петербурге наборщик в типографии сносно набирает с таких рукописей, которые в Москве кажутся совсем неразборчивыми; официанты обслуживают большее число посетителей в ресторане; банщики дольше могут мыть; извозчики способны благополучно ездить по улицам с бойким движением; ломовики несут большую тяжесть; городовые способны до некоторой степени разбираться в нарушениях порядка уличной жизни; почта способна выполнять спрос на ее услуги.

О Петербурге той поры можно писать много. Там решались дела, строились и рушились состояния, писались поэмы и романы, издавались журналы и газеты – в конце концов, там страдали и голодали, взрывали и бунтовали. Главное в данном случае другое: это сцена, на которой играло большинство политических актеров Империи.

Санкт-Петербург был военной столицей. К началу XX столетия более 6% населения города – военные. Эти цифры говорят многое, но не всё. Гвардия определяла стиль, ритм и музыку столичной жизни. Санкт-Петербург был едва ли не единственной столицей Европы, где казармы располагались в центре города, причем в аристократической его части. Преображенцы были расквартированы рядом с Зимним дворцом. Конная гвардия и гвардейский экипаж – на Большой Морской, у Поцелуева моста. Художник А. Н. Бенуа вспоминал, как под окнами его дома регулярно маршировали гвардейские части. Они отправлялись нести караул в Зимнем дворце или в лагерь в Красное Село. К майскому параду прибывали кирасиры из Гатчины. Так случалось, что столичные генералы иногда умирали. Тогда их провожали в последний путь отряды тех полков, где они служили. За покойным военачальником шли конница и артиллерия. Это было некое подобие богато костюмированного театрального представления.

Царствовал государь Александр II, сын знаменитого фрунтовика Николая I, и хотя кое-что в обмундировке было при нем упрощено, однако все же формы оставались роскошными – особенно в избранных гвардейских полках. Некоторые из пехотинцев сохраняли каски с ниспадающим густым белым султаном, у других были кепи, похожие на французские, также украшенные султаном. Грудь у большинства полков была покрыта красным сукном, что в сочетании с черно-зеленым цветом мундира, с золотыми пуговицами и белыми (летом) штанами давало удивительно праздничное сочетание. Некоторые же привилегированные полки отличались особой декоративностью. До чего были эффектны белая или красная с золотом парадная форма гусар, золотые и серебряные латы кирасир, кавалергардов и конногвардейцев, высокие меховые шапки с болтавшимся на спине красным языком конногренадеров…

По негласным правилам, командир хорошего гвардейского полка стоял выше министра. Его подчиненные чувствовали свою принадлежность к особой касте. Они ходили в особые магазины, посещали особые рестораны, садились на особых местах в театре. Офицерское собрание следило за частной жизнью офицеров, выбирало им жен. Это могли быть только дворянки, из самых лучших семейств. Аристократией комплектовались многие гвардейские полки: преображенцев, кавалергардов, лейб-гусаров, конногвардейцев, гвардейский экипаж. Среди офицеров таких частей было немало остзейских дворян. Это важный знак времени. Служилые люди империй-соседок – России, Австро-Венгрии, Германии – были тесно связаны и перемешаны. Одни служили русскому императору, а их близкие родственники, например, – германскому.

У столицы был и другой хозяин, более скромный, более практичный и очень влиятельный, – чиновник. Правда, он не любил, чтобы его так называли. Он сам с недоверием и без особой симпатии относился к чиновничеству. В конце XIX – начале XX века не любил носить вицмундиры и ордена и к чинам относился прохладнее, чем прежде. Социальный состав канцелярий был относительно демократичным. Аристократия предпочитала гвардию большинству министерских вакансий. Исключение делалось для Министерства иностранных дел и отчасти Военного и Морского министерств. В прочих ведомствах формировалась корпорация, со своими традициями. Бюрократия втягивала в себя большинство лучших выпускников высших учебных заведений: университетов, привилегированных учебных заведений (Александровского лицея, Училища правоведения). Она приучала к особому стилю поведения и даже мышления. Так, за то время, пока Министерством финансов управлял С. Ю. Витте, в почетных департаментах сложился особый тип чиновника. Это были молодые люди, самоуверенные, неглупые, находчивые, умевшие хорошо говорить, но в высшей степени поверхностные. Их называли «жеманфишистами» (от фр. je m’en fiche – «мне плевать»).

Уверяю вас, что из всевозможных «истов» – «наплевисты» самая многочисленная партия в России. Наши чиновничьи «жеманфишисты», это – люди, ушедшие в интересы семьи. «Сын ходит в гимназию, дочь должна иметь гувернантку-англичанку, жене нужна шляпка». Все остальное – наплевать! Служба – средства на гимназию, гувернантку, шляпку. Из нее выходит гимназия, гувернантка, шляпка, а что, кроме этого, выходит из службы, им решительно «плевать». От 11 до 4-х – и кончено. Как каторжный урок. Сбыть, и с рук долой! И из головы вон. Человек весь в своей семье, ее интересах, ее заботах. Остального мира не существует. Это люди, глубоко равнодушные к «так называемой России», —

писал журналист и литератор В. М. Дорошевич.

Столичная бюрократия следовала своему ритму. Чиновник вставал в 8–10 часов утра. Служба в присутственных местах редко начиналась раньше одиннадцати. Пил кофе с булкой и шел в присутственное место. Усевшись за стол, не сразу принимался за работу. Надо было побеседовать с коллегами, прочитать утреннюю газету. В первом часу чиновник шел в буфет завтракать. В некоторых учреждения было принято приносить завтрак прямо на рабочее место. Обычно расплачивались с буфетом в день получения жалованья. В 4–5 часов вечера присутствие заканчивалось. Чиновники расходились. Шли обедать – кто домой, кто в ресторан, кто в дешевую кухмистерскую. Около двенадцати шли спать.

У сановников были свои излюбленные рестораны. Высшая бюрократия предпочитала обедать в ресторане у Донона. Чиновная молодежь чаще захаживала в «Кюба». По словам государственного секретаря А. А. Половцова, это заведение «составляет нечто вроде биржи для устройства разных правительственных, финансовых, личных дел».

В обоих этих ресторанах была великолепная кухня, причем некоторые коронные блюда были очень простые, но изготовлялись необыкновенно вкусно. Например, коронным блюдом у Донона считалось вареное мясо с разными соусами. Но это было в своем роде художественное произведение. Варился как-то необыкновенно целый ростбиф и в таком виде подавался в зал. Здесь его торжественно резал на порции необыкновенно важный метр д’отель, другой не менее важный его помощник поливал тарелку соусом, а лакей разносил тарелки обедающим. Вторым коронным блюдом того же Донона было такое простое блюдо, как маринованная селедка, но она была такого качества и так приготовлена, что не уступала любой стерляди. Сельди эти по особому заказу ресторана засаливались в Голландии.

Современники высоко ставили петербургскую кухню. По их оценкам, не самый известный ресторан «Контан» превосходил лучшие немецкие. Петербургский «Кюба» не уступал парижскому. Нью-йоркские рестораны не могли сравниться с третьесортными заведениями столицы Российской империи.

В ресторанах общались, вели переговоры, устраивали дела. Так, у Донона можно было познакомиться со всем чиновным Петербургом с его однообразными разговорами о чинопроизводстве, с его придворными сплетнями, великосветскими скандалами и веяниями, которые шли из высших сфер. Это была бюрократическая вселенная, измеренная петровской Табелью о рангах.

Военный, аристократический, чиновный Петербург хорошо знал, что такое субординация. К этому приучали с детства. В учебных заведениях были свои мундиры, свой распорядок, свои негласные правила. Лицеисты носили мундир бутылочного цвета с красными обшлагами, с серебряным шитьем на воротнике. В старших классах он становился золотым. Ко всему прочему прибавлялась треуголка, серая шинель до пят с пелериной и бобровым воротником. В выпускной год лицеистам полагалось носить шпагу. Младшие воспитанники обращались к старшим «ваше превосходительство». Те были генералами: от кухни, от сада, от танцев… Им подчинялись младшие товарищи. Выше всех стоял генерал от фронта, который следил за лицейскими традициями. Курить разрешалось воспитанникам выпускных классов – фактически же всем. Только младший лицеист должен был получить на это разрешение старшего. Сын видного государственного деятеля Л. Д. Любимов вспоминал, как закурил в саду за деревом, прячась от лицейского начальства. Он не заметил старшего лицеиста с папиросой в зубах. Тот подозвал Любимова: «Доложите генералу от фронта, что вы закурили, не испросив разрешения старшего воспитанника». Пришлось докладывать. Генерал от фронта наложил взыскание, обязав провинившегося остаться в субботу в лицее на час.

Особые устои были в Училище правоведения. Правоведы обычно не могли похвастаться такой родословной, как у лицеистов. Но это не лишало их оснований для собственного чванства. Например, правоведам была запрещено пользоваться трамваем. В этом отношении им трудно было перещеголять юнкеров Николаевского кавалерийского училища. Тем полагалось нанимать извозчика, как только они выходили на улицу. Если же вдруг кому-то захотелось пройти пешком, извозчик ехал рядом.

Между стройными юношами, затянутыми в блестящие мундирчики, сверкавшими золочеными касками под белыми султанами, бодро шагавшими по панелям Невского и Морской и вытягивавшимися перед офицерами, и остальной русской учащейся молодежью, в небрежных тужурках, почти всегда взлохмаченных, неопрятных и развихлянных, – между этими двумя пластами «детей» была пропасть. И эта пропасть по мере охвата жизни все углублялась. Те две России, которые к обеим русским революциям явно обозначились, были, до известной степени, Россией «юнкеров» и Россией штатских…

Впрочем, к «России штатских» принадлежали не только литераторы, адвокаты, врачи, общественные деятели, включая и радикальных противников режима, но и государственные служащие, этому режиму служившие. Они тоже в свое время ходили по Невскому проспекту взлохмаченные и неопрятные.

ДУМСКАЯ РУТИНА

В декабре 1907 года в 11 часов утра открылось заседание бюджетной подкомиссии. Оно проходило в 34‐й комнате Таврического дворца. Обсуждалась смета Министерства народного просвещения. В час дня началось заседание 4‐й подкомиссии по народному образованию. Оно было проведено на левой стороне Екатерининского зала. Председательствовал Е. П. Ковалевский. Его заместителем был И. С. Клюжев. В полчетвертого в полуциркульном зале было открыто общее заседание бюджетной комиссии. В нем принимал участие министр финансов В. Н. Коковцов, его товарищи (заместители), а также другие чиновники министерства. Атмосфера на заседании существенно отличалась от той, что имела место в Первой и Второй Думах. Когда в зал вошел министр, все депутаты, вне зависимости от фракционной принадлежности, встали. Полгода назад такое трудно было представить. Клюжев вернулся домой в 6 вечера, чтобы пообедать. Затем отправился на Моховую на заседание бюро фракции октябристов, откуда возвратился около часа ночи. Впрочем, так работали далеко не все депутаты. Некоторые из них вовсе игнорировали заседания комиссий, ходили только два раза в неделю на общие собрания Думы, да и то не всегда.

Жена Клюжева провела подсчет, в скольких заседаниях принимал участие ее супруг в самый первый месяц работы Третьей Думы (с 30 октября по 11 декабря 1907 года). Он присутствовал на 39 фракционных и партийных заседаниях, 20 заседаниях Думы, 23 заседаниях комиссий, подкомиссий и отделов Думы, 2 заседаниях общественных объединений. Кроме того, один раз за это время Клюжев ездил в Министерство народного просвещения. Итак, приблизительно за 40 дней этот весьма деятельный народный избранник участвовал в 84 заседаниях.

Он работал, другие спали. Один выступал, другие его не слушали. 27 апреля 1911 года в Думе выступал П. А. Столыпин. Его речь вызвала ожидаемый ажиотаж. Публика к ней специально готовилась. Когда премьер был на трибуне, в зале был кворум и тишина. Дневное заседание закончилось и возобновилось вечером. Разница бросалась глаза. Ораторов никто не слушал. Депутаты разбились на кучки и что-то обсуждали между собой. Говорили громко, заглушая того, кто выступал с трибуны. Председатель без устали звонил, посылал приставов. Но это не помогало. Шум только усиливался. Депутаты кричали оратору: «Довольно! Будет!»

Год спустя, 25 апреля 1912 года, председатель Думы М. В. Родзянко позвал в свой кабинет присутствовавших на том заседании не слишком многочисленных октябристов:

Господа, такое отношение к делу невозможно, почему вы не ходите на заседания? Здесь левые надевают намордник министрам и смеются над моими предостережениями, а я бессилен что-либо сделать, так как у меня нет большинства. Вы видели, я дал договорить Покровскому (депутату от фракции социал-демократов. – К. С.), это мне пришлось сделать в силу того, что я видел, что меня некому поддерживать, и я рискую остаться в меньшинстве.

К лету депутатов традиционно становилось еще меньше. Каждый день кто-то уезжал домой. Кворума не было и быть не могло. Председательствующие М. В. Родзянко и князь В. М. Волконский умело маскировали этот факт. У М. Я. Капустина это не получалось. Когда он оказывался в председательском кресле, ситуация оказывалась критической. Ему периодически приходилось приостанавливать заседания в тщетной надежде, что кворум все же соберется. В комиссиях дело обстояло намного хуже. Депутаты туда не ходили, только по просьбе докладчика могли зайти – да и то только к началу заседания, чтобы можно было открыть заседание. Народные избранники были заняты чрезвычайно важными делами, проводили вечера в клубе, играя в карты. Октябристы шутили, что многие их однопартийцы были из‐за этого на грани разорения. Были такие депутаты, которые уехали в отпуск. А были и те, кто не предполагал попасть в Четвертую Думу. Они бегали по Петербургу в расчете обеспечить себе протекцию на будущее.

Казалось бы, это давало основания для разговора о неэффективности Думы. Практика свидетельствовала об обратном. За один день, 13 мая 1911 года, было принято 109 законопроектов и 4 законодательных предположения. На 11 мая 1912 года было назначено к обсуждению 140 докладов. Понятно, что количество утвержденных законопроектов отнюдь не свидетельствует о мастерстве законодателя, зато говорит о другом: о налаженной машине правотворчества.

Конечно, многое зависело от депутата, от его привычек, стиля работы, отношения к делу. Октябрист И. В. Годнев любил повторять: «Ни у одного члена [Думы] нет такого огромного количества докладов, как у меня». Он удивлялся Клюжеву, который тратил так много сил на подготовку одного доклада. С точки зрения Годнева, это была лишняя трата времени: доклады никто не читал. Он хвастался другим подходом: у него выходило два доклада в три минуты. «Поверьте, чем короче, тем лучше». Годнев тексты не переписывал, не видя никакой необходимости редактировать черновики. Он рассказывал это жене Клюжева, который до поздней ночи трудился над своими докладами. Впрочем, Годнев свою собеседницу не убедил: она знала, что на этого народного избранника трудится вся думская канцелярия. Не он писал доклады, он только их зачитывал с думской кафедры.

Клюжев смотрел на свою думскую деятельность иначе. Каждое его выступление – это своего рола испытание, которое требовало максимального напряжения сил. Он уходил из дома около одиннадцати утра, возвращался обедать около семи и в восемь часов вечера ехал обратно в Думу, собирать материалы для будущих выступлений.

В Думе зевали и депутаты, и журналисты. Вместе с тем скучающие депутаты, сами того не замечая, строили новое учреждение, немыслимое в прежней России. Подводя итог сделанному, они сами удивлялись результатам вроде бы не бросавшегося в глаза труда. Все тот же Клюжев накануне роспуска Третьей Думы опрашивал коллег по фракции октябристов, что удалось народным избранникам за отведенный им пятилетний срок. А. И. Звегинцев ответил так:

Прежде всего… она сумела просуществовать все пять лет. Затем упорядочила бюджет, улучшила Закон 9 ноября [7] , внесла порядок и внимательное отношение к делу государственной обороны, сделала многое для армии, как для ее содержания и обмундирования, а также и для вооружения и для распланирования по частям империи. Она же способствовала усилению флота и общему подъему нашей боевой готовности. Далее: ввела новый воинский устав, главное достоинство которого составляет равномерность распределения воинской службы между всеми частями государства, что хотя и является невыгодным с точки зрения местного населения, которому приходится иногда служить за укрывающихся рекрутов других районов, но зато вполне справедливо с общегосударственной точки зрения. При новой системе не придется брать за недостатком рекрутов льготных молодых людей, как это было при старом законе, так как недостающий комплект может пополняться нельготными рекрутами других мест. Далее Дума сделала кое-что в деле свободы совести своими вероисповедными и другими законами и в судебных делах. Если же у нас не уничтожены, как она того желала, земские начальники и не восстановлен мировой суд, то это уж не ее вина, и, наконец, народное образование.

Правительство видело в октябристах трудных, капризных, не всегда предсказуемых переговорщиков. Их инициативы могли оказаться губительными для законопроектов. Депутатов же это не смущало. Столыпину пришлось периодически встречаться с членами комиссии по местному самоуправлению, например, при обсуждении законопроекта об учреждении волостного земства. Эти беседы проходили глубокой ночью. Одна из них началась в 11 вечера и продолжалась до 3 часов утра. Бессонные ночи все же иногда полезны. Осенью 1910 года «за чаем» у Столыпина лидеры думского большинства согласились проголосовать за законопроект о местном суде.

Как и следовало ожидать, для земцев особое значение имели вопросы народного образования. 19 ноября 1911 года премьер-министр В. Н. Коковцов пригласил к себе депутатов. Он планировал сократить расходы на народное просвещение. Только в этом случае он обещал провести законопроект о всеобщем начальном образовании через Государственный совет. Депутаты были категорически против. Однако им пришлось пойти на уступки, отказаться от намечавшихся прибавок учителям начальных школ. Впрочем, уступки были взаимные. Премьер согласился выделить дополнительные средства церковным школам.

Совещание кончилось, – рассказывал жене октябрист И. С. Клюжев. – Хозяин [Коковцов] попросил нас в столовую выпить по рюмочке, пока, сказал он, еще не прошел окончательно законопроект о борьбе с пьянством. Мы заняли места. Коковцов любезно угостил и, между прочим, предложил Алексеенко (председатель бюджетной комиссии Государственной Думы. – К. С.) яблоко. «Но оно слишком велико для вечернего заседания на сон грядущий», – заметил тот. «В таком случае разделим его пополам, Михаил Мартынович [Алексеенко], и скушаем сообща», – сказал он [Коковцов] с каким-то особенным ударением на слове «сообща».

Это было «яблоко перемирия», которое, правда, недолго продолжалось. Десять дней спустя депутаты пожалели о своей уступчивости. Вновь пришлось договариваться. Коковцов согласился выделить еще 500 тыс. руб. на образование, доведя общую сумму до 9 млн.

ДОРОГА К ТАВРИЧЕСКОМУ

У истории бывают скрытые герои. О них почти не говорят и редко пишут. Однако историки вынуждены идти за ними: повторять их наблюдения и замечания, благодарить за меткие слова и проклинать за ошибки. Преимущественно это скромные канцеляристы, составлявшие бесчисленные бумаги, бросавшиеся в топку государственной машины. Российская держава очень нуждалась в такой подпитке. Бюрократическая машинерия создавала видимость неутомимой работы государственного аппарата, будто бы все видевшего и все знавшего. На практике он мало чего видел и еще меньше знал. Однако современный исследователь часто оказывается под обаянием Левиафана. Как настоящий делопроизводитель, он свято верит во всесилие подписи и печати, которые могут обращать ложь в правду, а воду – в вино.

Есть другие герои, которых историк хорошо знает и даже любит, но нередко боится в этом признаться. Это авторы дневников, писем, мемуаров. Годами воспитанная стыдливость хорошо объяснима. Историческая наука часто обслуживала, да и зачастую продолжает обслуживать государство. И в своей епархии она устанавливает государственнические порядки, в соответствии с которыми законодательство и делопроизводство – это надежные источники, а дневники и письма – нет.

Это взгляд по меньшей мере пристрастный и далеко не во всем оправданный. Дневник или письма дают возможность разглядеть то, что не предназначалось любознательному потомку. Можно волею случая попасть на политическую кухню, где не все прибрано, но где многое становится понятно. Один из таких замечательных источников – дневники самарского депутата И. С. Клюжева, которые преимущественно вел не он сам, а его заботливая супруга Александра Васильевна Формиковская.

Иван Семенович Клюжев родился в 1856 году в крестьянской семье в городе Алатырь Симбирской губернии. Детство провел в Ставропольском уезде Самарской губернии и Алатырском Симбирской, на берегах рек Волга и Сура. Маленький Ваня крепким здоровьем не отличался. Учиться начал рано, в 6 лет. Его первыми наставниками были местный дьякон и псаломщик, а первой книгой – псалтырь. Учился довольно успешно. В 9 лет поступил в Алатырское уездное училище. Спустя три года сам давал уроки своим сверстникам. Это приносило небольшие деньги, но они были востребованы. Семья жила очень бедно. Отец происходил из удельных крестьян. Доход был мизерный, а семья большая. Два-три рубля в месяц, которые зарабатывал Иван, были существенным подспорьем. Матери хотелось, чтобы сын продолжил учебу в гимназии. Однако средств на это недоставало, да и отец был категорически против, видя в Иване прежде всего помощника. В итоге в 12 лет молодой Клюжев был определен на службу в Ногадкинское волостное правление (Симбирской губернии). Там прошли три года отрочества. Волостное правление – это та Россия, которую почти не разглядеть из Петербурга, но это была та страна, которую лучшего всего знал любой крестьянин:

Яркая картина произвола, бесправия, пьянство, грязь, цинизм и бессердечность телесных наказаний, к которым часто прибегали пьяные полуграмотные и даже совсем неграмотные судьи – оставили в душе впечатлительного мальчика неизгладимые следы на всю его жизнь.

Видимо, Клюжев продолжал бы служить там и дальше, если бы в Симбирске не открыли двухлетние курсы для подготовки сельских учителей. На этот раз мать в семейных баталиях одержала верх: ей удалось настоять, чтобы сына определили в это учебное заведение. Средства на это выделило местное земство, которое обеспечило молодого человека особой стипендией. Уже в 17 лет И. С. Клюжев стал народным учителем. Он работал в селах Тогай и Ногадкино Симбирского уезда, а затем в селе Печерском Сызранского.

Клюжев рос и менялся. В этом ему неизменно помогали люди и обстоятельства. Он был многим обязан присяжному поверенному из Симбирска Прянишникову. Тот позволил Клюжеву работать в своей библиотеке, чем молодой учитель с радостью воспользовался. Здесь Клюжев начал готовиться к экзамену на аттестат зрелости. Это был необходимый шаг для поступления в университет. И все же от мечты пришлось отказаться. Молодой человек отвечал за большую семью, многочисленных сестер и братьев. Они достигли школьного возраста, и следовало подумать об их образовании. Отец пил, надежды на него не было. Клюжев забросил свои занятия, переехал в город и устроился на службу. В Симбирске он сдал экзамены на звание учителя истории, а затем геометрии и арифметики. Это позволило ему занять вакансию в уездном училище в Сызрани. Учителю было положено жалованье в 24,5 руб. в месяц, которых критически не хватало. Приходилось давать частные уроки и набирать их очень много. Тяжкий труд дорого стоил. Не слишком здоровый человек стал совсем больным: началось кровохарканье, открылась болезнь легких. Он

пережил тяжелую болезнь, развившуюся в нем на почве малокровья, переутомления, недоедания…, вызванных необходимостью в одно и то же время учиться самому, учить других в училище и частных домах и содержать семью отца, состоящую из пяти человек, кроме него.

Доктор диагностировал туберкулез, фактически приговорив Клюжева к скорой кончине. Как раз тогда Клюжев женился, что, возможно, объясняет его почти чудесное спасение.

Он порвал с прежней деятельностью (к этому моменту средства на образование многочисленных родственников были накоплены) и поступил в Казанский учительский институт. По его окончании Клюжева назначили инспектором четырехклассного городского училища в Самаре. Там ему полагалась хорошая квартира, большая, светлая, с отоплением и прислугой. Это позволило лишний раз подумать о родных, о которых Клюжев, впрочем, никогда не забывал. В Самару переселилась вся семья. Младшие брат и сестра начали учиться в гимназии. Рабочий день начинался рано утром, заканчивался очень поздно. С утра Клюжев шел в училище. После обеда отправлялся в частные дома, где преподавал до 8 вечера. Вернувшись, готовился к занятиям следующего дня. Жизнь вроде наладилась, но прежние проблемы давали о себе знать. Клюжев продолжал тяжело болеть. Периодически приходилось лечиться.

И все же болезнь, к удивлению врачей, отступила. Семейные дела наладились. Один брат окончил университет, стал врачом. Сестра открыла частное учебное заведение. Остальные братья находились на службе. Наконец у Клюжева появился шанс задуматься, оглянуться и с головой окунуться в то дело, которое станет для него главным. Он вырос в настоящего общественного деятеля. Клюжев приобрел небольшой ценз[8] и был избран гласным Самарской городской думы. Потом стал гласным уездного и губернского Самарского земского собрания. Едва ли удивительно, что главным направлением его неутомимой деятельности стало народное образование – то, что он знал лучше остальных. Это было давно вспахиваемое им поле, где он испытал все, в том числе и разочарования.

Усилиями Клюжева в Самарском уезде появилось много одноклассных и двухклассных (таковых к 1904 году было 25) училищ. Для них строились новые здания. Они по-новому оборудовались. Клюжев ставил вопрос об увеличении учебного курса с трех до четырех лет, заботился о благосостоянии учителей. Он был популярным человеком в Самаре, и его избрали депутатом Второй Думы. Клюжев был неутомимым работником. Состоял членом многих думских комиссий: бюджетной, по народному образованию, продовольственной. Осенью 1907 года был избран и в Третью Думу. Как и прежде, состоял сразу в нескольких комиссиях: в первую очередь в бюджетной и по народному образованию. Последняя имела для него особое значение. Клюжев работал над целым комплексом законопроектов: о реформе средней школы, о преобразовании учительских институтов и семинарий, о внешкольном образовании, о пенсии для народных учителей, об обязательном начальном образовании, об объединении всех начальных училищ в управлении одного ведомства, о высшей начальной школе и т. д. За годы работы Третьей Думы Клюжев посетил начальные школы Швеции, Норвегии, Дании, Германии, Чехии. Был участником съезда начальных учителей в Праге в 1908 году. В 1911 году в Москве Клюжев участвовал в земском съезде по народному образованию.

Политику делали депутаты разного происхождения, сословной принадлежности, состояния. Даже исследователям порой не чужд «социальный расизм»: им бы хотелось видеть в своих героях представителей древних дворянских родов, которые могли бы похвастать генеалогическим древом, восходящим к Рюрику или Гедимину. И такие были среди народных избранников, однако не они составляли большинство. Первая революция изменила страну. В политику пришли очень непохожие друг на друга люди, со своим опытом и взглядом на жизнь. Путь в Таврический дворец можно было проложить и из дворца, и из крестьянской избы.

АЛЕКСАНДР ГУЧКОВ

«Союз 17 октября» не был партией вождистского типа. Но у него был лидер, который для октябристов очень много значил. Это был Александр Иванович Гучков. Его жизнь походила на детектив. Участник многих войн, дуэлянт, политик, заговорщик, Гучков не стеснялся своих корней. Он гордился отцом из купцов и дедом из крестьян. Прадед, Федор Гучков, был из крепостных Калужской губернии. Он принадлежал к старообрядчеству, что никак не приветствовалось в России XIX века. В итоге был выслан в Петрозаводск. Его дети перешли в единоверие, то есть придерживались того направления старообрядчества, которое признавало официальную церковь.

В 1886 году А. И. Гучков окончил историко-филологический факультет Московского университета. В его стенах он участвовал в кружке профессора П. Г. Виноградова, как и будущие кадеты (П. Н. Милюков, А. А. Кизеветтер, А. А. Мануйлов) и даже большевики (М. Н. Покровский). Прошел военную службу. Впоследствии прослушал курсы в Берлинском, Венском, Тюбингенском университетах. Он постоянно учился.

Это был человек невероятной энергии и большой смелости. В 1892–1893 годах участвовал в кампании помощи голодающим Нижегородской губернии. В 1895 году вместе с братом Федором посетил Османскую империю, где изучал непростое и ухудшавшееся положение турецких армян. В 1896–1897 годах был товарищем (заместителем) московского городского головы. В конце 1897 года стал офицером охраны на строительстве КВЖД в Маньчжурии. Приблизительно через год Гучков уволился и отправился в опасное путешествие по Китаю и Средней Азии. В том же 1899 году в Южной Африке он сражался за свободу буров, воевавших с англичанами. Его ранили в ногу и взяли в плен. По выздоровлении Гучков вернулся в Россию (оставшись хромым на всю жизнь). В 1903 году он оказался в Македонии, где пытался помочь местному населению, восставшему против турок. В Русско-японскую войну 1904–1905 годов Гучков – помощник главноуполномоченного Красного Креста при Маньчжурской армии. Весной 1905 года он отказался отступать из Мукдена, решив остаться с ранеными. В итоге вновь был взят в плен, правда, вскоре отпущен. Эта бурная жизнь подтверждает его слова, сказанные уже в эмиграции: в молодости он надеялся «умереть красиво». Не удалось.

Вернувшись в Россию, Гучков немедленно включился в политическую борьбу. Он не боялся отстаивать свою позицию вопреки общему мнению. Был одним из немногих представителей общественности, кто выступал против предоставления автономии Польше. Отстаивал идею порядка, категорически не принимал социалистических экспериментов. Собственно, вокруг этих идей и складывался «Союз 17 октября». Это была партия либеральная, но не революционная, защищавшая идеи конституции, но не радикальных преобразований. Гучков вместе с Д. Н. Шиповым, П. А. Гейденым, П. Л. Корфом и другими участвовал в создании «Союза». В скором времени, со второй половины 1906 года, он стал безусловным и в чем-то даже авторитарным лидером партии. Гучков связал свою судьбу со Столыпиным, всецело поддержав его курс. У них сложились доверительные отношения. Могло показаться, что «Союз 17 октября» – это партия, на которую премьер вправе рассчитывать. В 1907 году москвичи избрали Гучкова депутатом Третьей Думы, где он ожидаемо оказался в центре всеобщего внимания: лидер фракции октябристов, яркий оратор, в 1910–1911 годах – председатель Думы. При этом столь видный парламентарий порой прибегал к такому неочевидному средству разрешения конфликтов, как дуэль. Гучков был настоящим бретером.

Гучков выступал с трибуны Таврического дворца довольно редко. Его речи должны были производить максимальный эффект на публику, а по этой причине к такому «оружию» из арсенала октябристов следовало прибегать нечасто. Впечатление от его выступлений было неизменно сильным. Это подмечали думские журналисты:

Руководитель Третьей Думы [9] скуп на выступления. Он никогда не подымается на трибуну ради какого-нибудь текущего вопроса, как бы он ни волновал Думу. Молчаливо, с тяжелыми, угрюмыми складками около плотно сжатого рта, следит он со своего центрального места за ходом парламентской машины. Нет сомнений, что его рука направляет курс тяжелого, окруженного рифами корабля. Но сам он только изредка показывается на капитанском мостике.

Зато его выступления запоминались надолго, политика выходила из‐за кулис и становилась достоянием общественности. Так случилось и 21 мая 1908 года, когда Гучков в своей речи о смете военного ведомства подверг критике великих князей как безответственных руководителей вооруженных сил России. Предварительно он не сообщил председателю Думы Н. А. Хомякову о своем намерении затронуть данный вопрос, как это было принято.

Я говорил быстро, чтобы не дать возможности председателю Государственной думы меня остановить, – вспоминал Гучков. – И он не остановил, потому что сам растерялся. Он просто закрыл заседание, когда я кончил. Сделал перерыв, потому что в голову такие вопросы не приходили. Я вышел из зала заседаний… Вижу, бежит за мной Милюков и говорит: «Александр Иванович, что вы сделали – ведь распустят Государственную думу». Я тогда засмеялся и говорю: «Нет. Из-за чего другого распустят Думу, но по этим вопросам не распустят. Я убежден, что вся армия и народ с нами. Не решатся».

При встрече Столыпин[10] выразил недоумение, что Гучков не согласовал с ним текст выступления, которое возмутило императора. Премьер предсказывал, что этот демарш лишь упрочит положение великих князей. Гучков

ответил, что думал об этой стороне дела, но не согласен: на первых порах вы будете правы с вашими предсказаниями, в ближайшее время меры не будут приняты. Но все-таки вокруг этих слов, которые впервые так открыто высказаны, образуется целый ком общественного мнения, и в конце концов эта мысль победит.

В действительности Гучков оказался прав: в скором времени была проведена реформа военного управления, заметно ослабившая позиции членов августейшей фамилии. Схожий случай имел место и впоследствии, в марте 1909 года, когда лидер октябристов выступил в Думе с критикой командного состава армии. Присутствовавший на заседании военный министр А. Ф. Редигер не стал возражать Гучкову, что вызвало возмущение императора, а затем и отставку главы ведомства.

Все нити руководства думской комиссией по государственной обороне в 1907–1910 годах были в руках Гучкова, ее председателя. Это зачастую вызывало раздражение депутатов. И все же именно благодаря политическому весу Гучкова комиссия приобрела особое значение в Таврическом дворце. Характерен случай, когда в феврале 1911 года министр иностранных дел С. Д. Сазонов не смог выступить на пленарном заседании Думы, так как это могло помешать его переговорам с немецкими дипломатами. В итоге Сазонов договорился с Гучковым огласить свою позицию в комиссии, находившейся под особым покровительством лидера октябристов.

Гучков не стеснялся вмешиваться в дела Военного министерства, зачастую встречая понимание со стороны его руководства. В конце 1908 года он требовал от Редигера изменить руководящий состав ведомства (об этом говорил и П. А. Столыпину). Министр предоставлял Гучкову сведения об обороноспособности страны, жаловался на Совет по государственной обороне, где тон задавали великие князья, не слишком компетентные в военном деле. По словам лидера октябристов, это в итоге и подвигло его к выступлению в Думе. По мнению члена Александровского комитета о раненых А. В. Олсуфьева, речь Гучкова с критикой великих князей была напрямую санкционирована Редигером, который и в этом случае снабжал депутата всеми необходимыми справками.

Представители Военного министерства, чувствуя себя не вполне уверенно в думских кулуарах, обращались за помощью все к тому же Гучкову. Так, 16 декабря 1910 года в Министерском павильоне Таврического дворца он консультировал военного министра В. А. Сухомлинова и его помощника А. А. Поливанова относительно характера предстоявшего думского обсуждения кредитов Военному министерству. Доверительные отношения депутатов с министрами способствовали расширению компетенции народных представителей. Так, например, чиновники Военного министерства вводили депутатов в курс дел, которые не подлежали обсуждению законодательного собрания.

У Гучкова сложились товарищеские отношения с А. А. Поливановым. По словам Н. Н. Любавина, лидер октябристов «благодаря Поливанову получил необычайное влияние в военном ведомстве. Ему все показывают, с ним советуются при назначении людей на места». Впрочем, такие контакты были выгодны не только Гучкову, который щедро делился с помощником министра имевшейся у него информацией. Он сообщал Поливанову сведения, которые приходили к нему с окраин империи (например, с Кавказа). 13 марта 1908 года А. И. Гучков и А. И. Звегинцев приехали к помощнику министра передать список вопросов, интересовавших бюджетную комиссию, которые с неизбежностью должны были возникнуть на ее заседании. Гучков регулярно информировал Поливанова о ходе законотворческих работ. 16 февраля 1912 года помощник министра вел переговоры с октябристами о чрезвычайных кредитах Военному министерству. В этой связи Гучков обещал переговорить со «всемогущим» М. М. Алексеенко и тем самым обеспечить решение, благоприятное для военных.

Он же вел переговоры с П. А. Столыпиным и В. Н. Коковцовым о кредитах Военному министерству, фактически представляя интересы последнего. 18 июня 1910 года Гучков писал А. А. Поливанову:

Вчера имел большой разговор с П. А. Столыпиным и Коковцовым по поводу военных кредитов, которые можно было бы внести в смету 1911 г. Условия сведению бюджета намного благоприятнее, что, мне думается, можно миллионов 60–70 чрезвычайных расходов втиснуть. В эти рамки, мне думается, уложатся Ваши потребности и по продолжению Кронштадтских работ и по артиллерии… и по запасам. В этих пределах Коковцов обещал. Вам он, вероятно, не сразу поддастся. Поэтому лучше не говорите ему, что Вы знали о нашем уговоре.

В том числе благодаря таким связям возникали неформальные объединения, которые позволяли депутатам получать необходимые сведения, а их негласным информаторам – оказывать влияние на ход дел в стране. Такое объединение возникло вокруг комиссии при Военном министерстве по составлению «Истории русско-японской войны». В нее входили офицеры Генерального штаба. Возглавлял комиссию генерал В. И. Гурко. Ее члены и депутаты (обычно человек 5–6 с каждой стороны) регулярно собирались на квартирах П. Н. Балашова, В. И. Гурко или А. И. Гучкова. Обсуждались различные аспекты ожидавшейся военной реформы. Причем офицеры находили экспертов по каждому вопросу, обладавших соответствующими техническими знаниями. Во время таких встреч редактировались законы, поступавшие из Военного министерства, разрабатывались возможные думские инициативы, анализировались недостатки курса действующего министра.

Гучков, этот импульсивный, страстный человек, очень много значил для партии, которая рассыпалась на части с момента образования. По крайней мере, можно было говорить о двух октябристских крыльях, правом и левом. В действительности это было многокрылое создание. Личным обаянием и железной волей Гучков умел и примирить, и даже сковать оба эти крыла. Но так получалось не всегда и ненадолго. Октябрист (и видный депутат) А. И. Звегинцев высоко оценивал таланты Гучкова, но отмечал его бесчисленные ошибки. Важнейшая из них заключалась в том, что октябристский лидер уселся в председательское кресло. Таким образом он упустил бразды правления фракцией. Забытая кучером, она понеслась в неизвестном направлении. Кроме того, Гучков окружил себя «ничтожными в политическом отношении людьми». Имелись в виду октябристы Н. И. Антонов, Г. Г. Лерхе, Н. В. Савич. Это оттолкнуло от него многих полезных помощников. Кроме того,

капитальной его ошибкой было сближение с националистами. Что он хотел получить таким шагом вправо, трудно определить, но ясно лишь то, что, отдавая им все, он для себя и для своей партии не добился ничего и окончательно уронил свой престиж в глазах страны.

Гучков был политиком, склонным к эффектным решениям. Звегинцев полагал, что филиппики Гучкова в адрес Г. Е. Распутина (9 марта 1912 года) были ошибочными: удаление же «старца» от двора было предрешено. Получалось, что Гучков выносил на общенациональное обсуждение слухи и сплетни, что не соответствовало его амбициям и статусу. Причем в данном случае он действовал вопреки советам бюро фракции, которое выступало против такого демарша. Гучков не желал считаться с коллегами и, прекрасно зная их мнение, даже не поставил вопрос на голосование. На следующий день после выступления он писал брату Ф. И. Гучкову:

Вчера я сказал в Государственной думе, чем болел все это время. Не судья я тому, как это вышло… Впечатление есть. Каков будет результат? Я ведь имел в виду одного только слушателя. Внемлет ли он? В левых кругах бешенство: я отнимаю почву из-под их ног. В правых – частью сочувствие, частью смущение.

«К чему это предполагалось и какую имело цель и к чему привело? К уходу той последней небольшой доли влияния, которую еще имел Александр Иванович вверху», – делал вывод А. И. Звегинцев. В итоге А. А. Поливанов, ключевая фигура Военного министерства, пользовавшийся поддержкой Гучкова, вынужден был уйти с поста помощника военного министра, а сам министр В. А. Сухомлинов, столь нелюбимый октябристами, назло всем остался в своем кресле.

Клюжев, беседовавший с Звегинцевым, сетовал на влияние Г. Г. Лерхе во фракции. Звегинцев с такой точкой зрения не соглашался:

Ну, Александр Иванович [Гучков] – не такой человек, чтобы на него могли влиять Лерхе и его товарищи, но тем не менее преобладание их вредно уже одним тем, что отдаляло от него других людей, которые могли бы быть ему и партии действительно полезны.

Так А. И. Звегинцев в 1912 году поводил итоги работы Третьей Думы. Он суммировал претензии, накопившиеся у фракции к Гучкову. О некоторых подзабыл. Они с известной регулярностью возникали среди октябристов, для которых Гучков не был безусловным авторитетом. Порывистому и эмоциональному лидеру сложно было стать таковым. 20 ноября 1910 года А. И. Гучков на квартире Г. Г. Лерхе рассказывал однопартийцам о недавней аудиенции у императора. Николай II был в хорошем расположении духа. Общался с председателем Думы довольно долго: 1 час 20 минут. Царь рассказал о результатах встречи с кайзером Вильгельмом II в Потсдаме. Государь уверовал в безопасность западной границы, по крайней мере на ближайшие годы. По оценке царя, Германии теперь не до войны с Россией. Ей необходимо побороть внутреннюю смуту. Откровенность за откровенность: Николай II интересовался состоянием дел в армии и на флоте. Гучков со знанием дела отвечал на эти вопросы. Он пессимистично оценивал положение вещей. Флот далеко не восстановился после Цусимской катастрофы. Вместе с тем он был в высшей степени необходим, так как в Черном море заметно усиливалась Турция. Выделяемые средства шли на уплату старых долгов, а не на военное строительство. Впрочем, и сухопутные вооруженные силы были не в лучшем состоянии. Казалось бы, эта беседа имела практические последствия. На следующий день император вызвал к себе военного министра В. А. Сухомлинова, сообщил ему о замечаниях Гучкова, предлагая на них отреагировать.

Теперь об этом разговоре узнали депутаты. Рассказ предваряла просьба Гучкова – сохранить все в тайне. Стоит ли пояснять, что эта просьба не была удовлетворена. Информация о беседе царя с кайзером стала достоянием широкой гласности, что озадачило и Париж, и Берлин, и вызвало по меньшей мере недоумение у императора. С тех пор отношения Гучкова и Николая II заметно испортились. Сухомлинов в своих докладах императору регулярно подчеркивал вмешательство Гучкова в дела армии. Император в ответ называл октябристского лидера «подлецом» и не возражал против того, чтобы эти слова дошли до самого Гучкова. Встречи с ним он считал предосудительными, а одному из министров прямо говорил, что «Гучкова мало повесить».

Гучков без колебаний шел на конфликт, порывал с прежними союзниками. В ноябре 1908 года выступил против всевластия великих князей, которые хозяйничали в армии и ни за что не отвечали. В апреле 1911 года в знак протеста против введения земства в Западном крае в обход официально установленной процедуры демонстративно сложил с себя обязанности председателя Думы. Так, по сути, была поставлена точка в его отношениях с П. А. Столыпиным. Как уже отмечалось, в январе 1912 года Гучков выступил в Думе с разоблачением Г. Е. Распутина. Немногие любили Гучкова, а царь его ненавидел, считая человеком бестактным и ненадежным. В данном случае Николай II не скрывал чувств, публично демонстрировал брезгливое отношение к Гучкову. Императрица в переписке с супругом не стеснялась в выражениях в адрес главного октябриста.

Гучков сердился. Гучков нервничал, Гучков ошибался. Последние два года его думской деятельности стали чередой сплошных ошибок, что не было секретом для фракции. Под занавес работы Третьей Думы он вернулся к вопросу о смете Морского министерства, планируя помешать выделению новых ассигнований на флот. Это должно было стать ударом и по правительству, и по царю. Октябристы давно об этом спорили. Прежде они были склонны солидаризироваться с этой позицией, но не в июне 1912 года. К этому моменту все договоренности были достигнуты.

Гучков никогда не сдавался. 5 июня 1912 года он собрал фракцию, которой доказывал необходимость отказать правительству в финансировании флота. Доводы были прежние: серьезных планов военно-морского строительства у правительства нет; Россия – континентальная держава, которая нуждается в усилении скорее сухопутных, чем морских сил. Гучкову возражали. В качестве основного оппонента выступил депутат Н. Н. Опочинин. Тот защищал бюджетную комиссию от несправедливых нападок октябристского лидера, объяснял однопартийцам нужды флота и настаивал, что в распоряжении России слишком мало времени, чтобы его тратить на бесплодное обсуждение. Хитроумный Гучков не решился ставить вопрос на баллотировку, так что позиция фракционного большинства пока оставалась загадкой.

Однако все прекрасно понимали, за что ратовало октябристское большинство. Третья Дума завершала свои труды. Депутаты сидели на чемоданах, готовились вернуться домой, намереваясь вскоре вновь вернуться в Думу, но уже в Четвертую. Солидаризироваться с очередной авантюрой своего лидера они не собирались. В итоге Гучкова ждал вполне предсказуемый, но крайне болезненный провал. Современники отмечали, что его выступление на пленарном заседании Думы было довольно удачным. Он говорил по обыкновению ярко, привел много аргументов, но речь встретили жидкими аплодисментами. Депутаты в своем большинстве не были готовы с ним согласиться. Характерно, что Гучкову публично возражали однопартийцы: все тот же Опочинин и, что особенно показательно, А. И. Звегинцев, человек, близкий к Гучкову. Во время перерыва к депутату Клюжеву подошел самарский крестьянин Александров. Он поделился новостью, что в крестьянской группе решили голосовать против ассигнований на флот в знак протеста против решения Государственного совета отклонить законопроект о введении всеобщего обучения. Клюжев начал его отговаривать:

Нет, вы этого не делайте, так как вопрос о флоте имеет мало общего с вопросом о всеобщем обучении. Если же хотите подчеркнуть Совету свое отношение к его характеру и деятельности, то отклоните все ассигнования на церковные школы, из‐за которых собственно и был не принят законопроект о всеобщем обучении. Это будет и справедливо, и менее ответственно перед страной.

Иными словами, Клюжев, нисколько не смущаясь, выступил против лидера собственной партии. Крестьяне вняли совету, что едва ли имело существенное значение: заметной поддержки у Гучкова не было ни при каких обстоятельствах. За ассигнование на флот проголосовали 224 депутата, 71 – против. Октябристов, не поддержавших Морское министерство и последовавших за Гучковым, было всего шесть: сам Гучков, а также Глебов, А. В. Еропкин, П. В. Каменский, Кузовков, Г. Г. Лерхе. Большинство составили правые, октябристский центр, Польское коло и мусульманские депутаты.

Июнь 1912 года стал временем сбора политического урожая. Подводились итоги предыдущим пяти годам Третьей Думы. Для Гучкова они были неутешительными. Устраивались банкеты, произносились тосты в честь октябристского лидера, но громкие слова не могли компенсировать явные потери. 8 июня, в пятницу, депутаты отправились в Царское Село на аудиенцию к государю. Все шло своим чередом. Депутаты были нарядно одеты, крестьяне – в русских костюмах. Некоторые (Гучков, Хомяков) – во фраках. На особом поезде они доехали до вокзала. Там их уже поджидали кареты, которые подвезли ко дворцу. В зале их расставили группами в соответствии с губернией избрания. Император почему-то опоздал с выходом на целых десять минут. Депутаты недоумевали и ворчали, они успели привыкнуть к другому к себе отношению. Когда царь появился, раздалось громкое «ура». Николай II шел от губернии к губернии, общаясь с депутатами, с кем-то дольше, с кем-то совсем мало. Царь довольно долго говорил с Н. А. Хомяковым, Капустиным, Клюжевым. А Гучкова почти не заметил, что заметили все остальные. Царь задал ему вопрос, который более чем красноречиво продемонстрировал отношение императора к бывшему председателю Думы: от кого тот избран, от Москвы или от Московской губернии? Разумеется, император был об этом прекрасно осведомлен. Обойдя всех депутатов, император обратился к присутствующим, высоко оценив деятельность народных избранников и призвав их в завершение своих трудов поддержать ассигнования на церковные школы.

По словам А. С. Вязигина, Гучков был буквально взбешен. Его коллеги смущены, так что даже тост за государя на состоявшемся вслед за тем банкете не вызвал большого воодушевления среди депутатов. В тот же вечер в Думе шли разговоры «о нарушении императором конституции, о неконституционном характере его речи, о необходимости дать отпор и вступиться за права народного представительства». Тогда же М. В. Родзянко вызвал к себе Вязигина и объявил о решении октябристов отказать правительству в ассигновании средств на церковно-приходские школы, на котором настаивал император.

На следующий день случился запланированный скандал. Была оглашена повестка последнего заседания Думы. Вопрос о церковно-приходских школах даже не предлагался к обсуждению. Никто не сомневался, что за спиной большинства стоял Гучков. На трибуну вышел епископ Евлогий: «Если Государственная дума так поступит, она нанесет большой удар русскому просвещению и православной церкви». Правые аплодировали, а левые и центр во главе с Гучковым вышли из зала заседания. Кворума не стало. Менять что-либо было поздно. Заседание закрылось. М. В. Родзянко торопился в свой кабинет, взволнованный и раздраженный. Накануне он просил Евлогия не выступать, тот вроде обещал, но коварно обманул. В прихожей одевался В. Н. Львов. Там было много народу: сторожи, швейцары, дежурные чиновники, некоторые депутаты. Львов, никого не стесняясь, нещадно ругал Думу, называя ее изменницей воли государя.

Из Думы левые октябристы отправились в ресторан «Донон». Там собрались 11 депутатов: В. К. Анреп, В. А. Барятинский, князь А. Д. Голицын, И. С. Клюжев, Г. Г. Лерхе, Н. Н. Опочинин, А. Е. Фаворский, Н. А. Хомяков и др. Говорили о представлении депутатов государю. Октябристы, по крайней мере собравшиеся в ресторане, обиделись за Гучкова. С их точки зрения, он мог рассчитывать на более милостивый прием. Даже те октябристы, которые обычно не щадили своего лидера, в данном случае присоединились к общему хору. Солидаризировавшись с Гучковым, они перешли к обсуждению его деятельности. Защитником выступил В. К. Анреп, и только. Он обвинял всех прочих октябристов, которые предательски отвернулись от лидера, отказав ему в поддержке. С этим никто не согласился. Фракция «без руля и без ветрил» – это «заслуга» самого Гучкова, который не строил далеких планов на будущее, часто следовал за своим тщеславием и безуспешно пытался тащить за собой по тому же пути фракцию.

Царь не смог сдержать радости, когда узнал, что того не избрали в Четвертую Думу. Но даже потерпевшего фиаско Гучкова побаивались. Над ним было установлено негласное наблюдение. Частная переписка вскрывалась, каждый шаг отслеживался.

Гучков не опускал рук. В годы Первой мировой войны возглавил Центральный военно-промышленный комитет – объединение предпринимателей, созданное для снабжения армии. Дела на фронте складывались не блестяще. В этом винили императора и его окружение. В 1916 году Гучков, пользуясь связями среди военных, пытался организовать дворцовый переворот. Организовал кружок, в котором обсуждались сценарии будущего заговора. Однако дальше слов дело не пошло. Стихия ворвалась в жизнь российского общества. Началась революция, в которой Гучкову предстояло сыграть заметную роль.

2 марта 1917 года он вместе с В. В. Шульгиным принял отречение Николая II. Это было весьма символично: последние мгновения монархии наблюдал человек, лично ненавистный царю. В Петрограде он принял на себя обязанности военного и морского министра в первом составе Временного правительства. Он что-то предчувствовал. Неожиданно источник энергии иссяк, и в должности Гучков оставался недолго. В мае, в дни правительственного кризиса, вышел в отставку. Это не значит, что он забросил дела. Гучков рассчитывал на военный переворот, поддержал выступление Л. Г. Корнилова. После его неудачи выехал из Петрограда, поселился на Северном Кавказе, где поджидал Добровольческую армию. Правда, среди ее офицеров мало кто ему симпатизировал.

В 1919 году Гучков эмигрировал. И все же вокруг него продолжала вертеться история. В 1922 году Гучков организовал военный переворот в Болгарии, планировал провести нечто подобное и в Советской России. Он рассчитывал, что для этого удастся задействовать Красную армию. Однако обо всех его помыслах и усилиях в Москве знали. Его дочь Вера была агентом ОГПУ. У нее, как и у отца, была драматичная жизнь, с приключениями и неожиданными поворотами. Тяжело больной Гучков скончался во Франции в 1936 году. Упокоился на кладбище Пер-Лашез, но ненадолго – урна с его прахом исчезла из колумбария во время немецкой оккупации Парижа.

ФРАКЦИЯ

Вопрос о расколе в «Союзе 17 октября» стоял с момента основания партии. По мнению прогрессиста С. П. Мансырева, само признание «Союза 17 октября» партией свидетельствовало об отсутствии сложившейся партийной системы в России:

В общем октябристы лишь в силу русской политической незрелости могли считаться партией; это была только обывательская группа, по преимуществу земских и городских деятелей, связанных между собой чисто деловыми интересами. С этой точки зрения и следует оценивать их участие в голосовании по общим вопросам. Не колебания справа налево, как это всегда утверждалось, имели здесь место, а совершенно безразличное отношение ко всем вопросам, выходящим из сферы деловой работы. Что им было, например, до вопроса об общем избирательном праве, о свободе печати и т. д. И по принципиально-политическим вопросам они голосовали с правым крылом.

Впрочем, многие октябристы предпочитали голосовать с левым. М. Я. Капустин признавал, что уже во Второй Думе октябристы с трудом поддерживали свое единство: «На многие вопросы глядели мы различно. Это лишало нас силы сплоченности». В итоге за сравнительно короткое время думской работы от объединения откололась группа крестьян, недовольных умеренностью октябристов в аграрном вопросе.

При формировании фракции в Третьей Думе ее будущие члены буквально метались между двумя депутатскими клубами, располагавшимися на Моховой улице Петербурга: Клубом правых и умеренных и Клубом общественных деятелей. Как раз тогда среди октябристов возникли противоречия относительно формирования президиума Думы. В то время, как новоизбранный председатель нижней палаты Н. А. Хомяков вел переговоры с кадетами о возможном прохождении кандидатуры В. А. Маклакова на должность его товарища, А. И. Гучков, М. В. Родзянко и граф А. А. Уваров делили места в руководстве Думы с правыми депутатами.

По мнению Н. В. Савича, эти проблемы были неизбежны. Большинство членов фракции принадлежали к правому крылу «Союза 17 октября». Однако они были слабо организованы и малоактивны. Напротив, левое меньшинство составляло самую деятельную часть объединения[11]. Депутат А. В. Еропкин так описывал расстановку сил среди октябристов в апреле 1910 года:

М. В. Родзянко представляет собой лишь одно течение фракции октябристов, одно ее крыло и представляет его ярко и резко, а именно правое крыло. Между прочим, во фракции очень большое значение и силу имеет и другое течение – левое, которое давно уже провело точную границу направо и ни на какие уступки здесь не пойдет.

Показательно, что как раз его представители доминировали в бюро фракции. Однако именно они чаще всего настаивали на «свободе голосования», не желая солидаризироваться со своими правыми товарищами. Националист А. И. Савенко так «аттестовал» фракцию «Союза 17 октября» в письме от 20 ноября 1912 года: «Октябристы – это стадо без пастыря. Это дети, с которыми Шидловский и Алексеенко (левые октябристы. – К. С.) делают, что хотят…»

Раскол среди октябристов казался неминуемым. 13 июня 1908 года Савич писал: «Дума превратилась в земское собрание; партийная дисциплина рушилась, всяк сам за себя». В интервью периодическим изданиям в августе 1908 года Н. А. Хомяков даже отказывал «Союзу 17 октября» в праве называться партией. По его мнению, «Союз…» должен был в самом скором «расслоиться». Значительная часть октябристов должна была перейти к умеренно правым, а некоторые (в том числе и Я. Г. Гололобов) – к крайне правым, которыми они, по сути дела, и являлись. В итоге в партии остались бы единомышленники, а сам «Союз 17 октября» обрел бы определенную политическую физиономию.

Октябристы регулярно боролись за единство своих рядов – и все безуспешно. Требования, которые предъявлялись членам фракции, были самые скромные. Заседание фракции считалось состоявшимся, если на нем присутствовали хотя бы 30 депутатов. Однако решение об обязательном голосовании могло принять собрание по меньшей мере из 50 октябристов. При этом за обязательность голосования должны были высказаться две трети участвовавших в обсуждении. Однако даже в этом случае у прочих октябристов оставался выбор: либо голосовать вместе со всей фракцией, либо воздержаться.

Напрасно было призывать октябристов к дисциплине. Так, М. В. Родзянко редко голосовал вместе с фракцией, то же касалось И. В. Тищенко, который в большинстве случаев поддерживал правых. Вместе с тем многие члены объединения (например, А. И. Звегинцев) были категорически против альянса даже с националистами. Разногласия во фракции касались наиболее существенных вопросов думской повестки дня. На заседании фракции в мае 1910 года 25 октябристов высказались в пользу комиссионной редакции законопроекта о введении земства в Западном крае, а 19 – за правительственную.

В действительности собрать 50 октябристов на одном заседании было практически невозможным. Когда в феврале 1911 года на фракционное совещание пришли более 50 депутатов, это казалось чем-то из ряда вон выходящим. 6 мая 1911 года состоялось специальное совещание октябристов, посвященное проблемам дисциплины.

Это полное неуважение к нашей работе, – возмущался Н. А. Хомяков, – полнейшее невнимание к самой фракции, а через нее и к Думе. Нехорошо вообще, когда члены не посещают фракционные собрания, но еще хуже, когда они проводят это время за картами тут же, в следующей комнате, чуть не рядом.

Серьезные противоречия обнаруживались и на важных партийных форумах[12]. В октябре 1909 года на III съезде «Союза 17 октября» на вопрос Д. В. Скрынченко об отношении октябристов к Основным законам и к самодержавию П. В. Каменский позволил себе весьма резкое суждение: «Думская фракция октябристов считается (!) с Основными государственными законами, самодержавия не признает, так как этого не признают и Основные государственные законы…» Большинство собравшихся встретили эту фразу аплодисментами. Однако правое крыло союза было возмущено. Г. Г. Лерхе подбежал к Скрынченко и попросил согласовывать такого рода вопросы с партийным руководством. Скрынченко же, в свою очередь, предложил наиболее консервативным участникам съезда выйти из партии и образовать новое объединение[13].

А. И. Гучков тратил немало сил ради сохранения единства такого неустойчивого объединения. Тем опаснее для фракции был его переход на должность председателя Думы. Еще в октябре 1907 года октябристы отказались от этой идеи, признавая, что Гучков им нужен во фракции и в комиссиях. И все же Гучков не преодолел искушения сесть в председательское кресло. По словам А. И. Звегинцева, это была едва ли не главная его ошибка за время работы Третьей Думы:

Ему не следовало идти в председатели… так как этим переходом он, оставляя свою партию без руководителя и тем ослабляя ее, ничего не выигрывал в смысле общегосударственной пользы – в высших сферах ему не доверяли и там он не имел никакого влияния.

Об этом же впоследствии писал и Савич:

Мы разом теряли руководителя думской работы, искусного председателя фракции, единственного из нас, кому по плечу было сглаживать острые углы внутрипартийных трений. Словом, кандидатура Гучкова нас резала насмерть.

С переходом Гучкова на председательскую должность встал вопрос и о руководителе фракции. Левые октябристы категорически не хотели голосовать в пользу М. В. Родзянко, настаивая на кандидатуре М. М. Алексеенко. Однако последний отказывался, да и, по словам Гучкова, не подходил для этой работы: «При своем уме, знаниях и способностях, он тем не менее не может стоять во главе фракции, так как слишком горяч, впечатлителен и, если так можно выразиться, непокладист». Не хотел принимать новых обязанностей и В. К. Анреп, справедливо полагая, что у него не сложились отношения со многими депутатами. П. В. Каменский соглашался быть лишь товарищем лидера фракции. Он жаловался И. С. Клюжеву на М. В. Родзянко, не желая того видеть в качестве лидера фракции. Каменский опасался, что будущий октябристский лидер «перейдет вправо». Ведь Родзянко практически всегда голосовал с националистами и очень редко – с октябристами.

20 ноября 1910 года на квартире Г. Г. Лерхе прошло совещание депутатов от «Союза 17 октября». Собрались около 15 человек. Среди них М. Я. Капустин, А. Б. Куракин, Д. П. Капнист и др. Показательно, что не было таких влиятельных депутатов, как В. К. Анреп, И. В. Годнев, Е. П. Ковалевский, А. Ф. Мейендорф, М. В. Родзянко… Расселись по диванам. Слово взял хозяин:

Я попросил Вас, господа, сюда именно в наш кабинет, потому что привык соединять с ним очень многие выдающиеся совещания по делам нашей партии. Здесь с Александром Ивановичем [Гучковым] составляли и вырабатывали устав нашей фракции, здесь мы обсуждали все мероприятия к ее успеху, отсюда рассылали по стране воззвания к гражданам от нашего Союза, и сюда же я приглашаю вас теперь, когда мы стоим снова перед затруднением – найти себе главу партии – лидера, на место нашего многоуважаемого Александра Ивановича…

После Лерхе выступал сам Гучков:

Да, господа, положение становится довольно серьезным. Прошедшие выборы, как Вам известно, не привели ни к каким результатам. Партия наша раскололась. Правые хотят избрать Родзянко и заявляют, что они ни за что не отступят от своего решения. И сам Родзянко говорит, что согласен быть председателем даже при том условии, если получит хотя бы и незначительное большинство. У другой же стороны пока нет кандидата. Алексеенко отказывается, да он по своему характеру и не способен к должности председателя.

Гучков ставил под сомнение и прочих кандидатов. У Анрепа не сложились отношения во фракции. Каменский рассчитывал быть товарищем председателя. Получалось, что, кроме Родзянко, кандидатов не было. Левая часть фракции не принимала Родзянко. Гучков возражал: октябристам не приходилось выбирать. Кроме того, он напоминал собравшимся, что Родзянко стоял у истоков «Союза…». Именно он обеспечил господство октябристов в Екатеринославской губернии.

Клюжев полагал, что Гучков действовал несамостоятельно. Он следовал правительственной инструкции, согласно которой руководителем фракции должен был стать Родзянко. Для решения этой задачи были устранены все возможные препятствия. Алексеенко уговорили не баллотироваться. Октябристов убедили, что и Анреп не претендовал на то, чтобы возглавить фракцию.

Во фракции по всем более или менее значимым вопросам складывались фракции: например, в связи с кризисом марта 1911 года, когда законопроект о введении земства в Западном крае был проведен в порядке чрезвычайно-указного права. А. И. Гучков, ушедший в отставку с поста председателя Думы в знак протеста против этого решения, считал, что октябристы должны были в данном случае занять принципиальную позицию. Однако безусловный лидер «Союза 17 октября» оказался в одиночестве. Абсолютное большинство его однопартийцев желали голосовать в пользу правительственной инициативы, которая, впрочем, исходила именно от октябристов. Возмущенный Гучков вышел из состава бюро фракции и вскоре поехал на Дальний Восток.

Фракции теперь пришлось определяться уже с кандидатом на пост председателя Думы. Большинство высказывались в пользу М. М. Алексеенко. Однако тот вновь категорически отказался. С неизбежностью возникла кандидатура М. В. Родзянко, вызывавшая серьезные возражения у многих членов «Союза 17 октября». Когда депутаты в итоге проголосовали за него, А. И. Гучков, сидевший рядом с И. С. Клюжевым, заметил последнему: «Ну теперь Дума себя похоронила». А буквально на следующий день после избрания Родзянко левые октябристы начали активно обсуждать возможность выхода из фракции и образования собственной партии.

26 марта 1911 года М. В. Родзянко встретил И. С. Клюжева в коридорах Таврического дворца. Он спросил: «Вы из каких – из протестантов или из наших?» – «Из протестантов», – ответил Клюжев. «Ну полноте, бросьте все это и помогите уладить положение. Никак не следует допускать деление партии в такое время. Ведь это лучший козырь в руках наших политических противников». В тот же день, вечером, собралось частное совещание, на котором присутствовали А. И. Гучков, И. В. Годнев, И. С. Клюжев, П. В. Каменский, В. К. Анреп, Г. Г. Лерхе, Н. Н. Опочинин, Ю. Н. Глебов, А. А. Потоцкий и другие – всего 19 человек. Первым выступал Опочинин, который заявил о необходимости создания новой фракции – свободных октябристов. Жесткую позицию занимал Анреп. Он сообщил присутствовавшим, что если найдет хотя бы 10 октябристов, настроенных приблизительно так же, как он, то немедленно выйдет из фракции:

Я уже изверился в Бюро и не надеюсь на то, чтобы оно пошло по определенной дороге. Нельзя верить тем людям, которые меняют свое решение менее чем через 24 часа, как это было при выборе кандидата на пост председателя Думы. Сначала постановили 11 голосами против 1‐го не выбирать никакого кандидата из своей среды, а потом порешили этот же вопрос 6 против 6-ти – то, что нужно выбрать октябриста.

Анреп упрекнул и Гучкова, который в момент выбора председателя не занял определенную позицию, фактически уклонился от принятия решения. Гучков возмутился: «Разве Вы не знаете, что я все время был против Родзянко, о чем говорил лично ему и всем членам фракции».

Фракционная бесформенность раздражала октябристов.

Пора нам уже перестать хромать на обе ноги… Нужно точно определить, во что мы веруем. Если мы конституционалисты, то должны стоять твердо под знаменем своего «Союза 17 октября», а если кто-либо из нас отступает от его принципов, то он должен выйти совсем из нашей фракции, – убеждал товарищей по партии Н. А. Хомяков 25 апреля 1911 года.

Фракция оказалась полностью дезорганизованной: не было лидера, способного руководить ее работой. Когда 10 мая 1911 года обсуждался вопрос о введении земства в Астраханской губернии, октябристы не знали, как голосовать: за предложение МВД отложить рассмотрение проекта или же за немедленное его обсуждение. Ю. Н. Глебов подошел к М. М. Алексеенко за советом, однако последний сделал вид, что не услышал вопроса. Минуту спустя с аналогичной просьбой обратился к Алексеенко и П. В. Каменский. «Я не знаю, – сердито и отрывисто ответил ему Михаил Мартынович [Алексеенко]. – Поступайте, как хотите». В итоге было принято решение голосовать каждому депутату в соответствии с его собственными убеждениями, что многих ставило в затруднительное положение, а именно тех, кто не был в курсе дела.

Осенью 1911 года единой фракции фактически уже не существовало. 8 ноября один из лидеров правых Г. Г. Замысловский с удовлетворением отмечал, что «октябри правеют». Однако это касалось далеко не всех членов «Союза 17 октября». Левых октябристов правое большинство сторонилось и не приглашало на многие фракционные собрания. Все это рождало пессимистические настроения. «Несмотря на хорошие слова, доверия у многих к премьеру нет. Хотелось бы, чтобы они ошиблись. И лично у меня нет ни веры, ни охоты работать», – писал А. И. Гучков брату 9 ноября 1911 года.

Накануне окончания работы Третьей Думы фракция октябристов оказалась в сложном положении. С одной стороны, она оставалась предельно разнородной. Внутри «Союза 17 октября» согласия не было, после политического кризиса марта 1911 года его стало и того меньше. С другой – вопреки всему выше сказанному, во фракции очень многое значила фигура лидера – А. И. Гучкова. Он, чувствуя, что утрачивает почву под ногами, суетился и совершал ошибки. Гучков был скорее связан с левым крылом партии. Это в полной мере сказалось весной 1911 года, когда он занял весьма радикальную позицию, чем смутил многих октябристов. В январе–феврале 1912 года Гучков сместился резко вправо. Пытался договориться с националистами, теперь удивляя «прогрессивную» часть «Союза…»

Ориентация на союз с националистами – популярная идея в октябристской среде. Ее отстаивал и М. В. Родзянко осенью 1911 года. Новый председатель Думы вызывал симпатии среди думских правых. В ресторане «Кюба» состоялся ужин с участием думских лидеров, в том числе представителей президиума. В. М. Пуришкевич, «правее которого – только стена», поднял свой бокал за М. В. Родзянко

как представителя старинного прежнего дворянства. Когда я вижу его сановную походку на свою высокую кафедру, то невольно вспоминаю древнюю Московскую Русь, когда жило дворянство и около него народ. Когда я вижу идущего князя [В. М.] Волконского, я вижу в нем старого славного кавалериста, готового сложить свою голову за Царя и Родину. Когда я вижу сидящего по левую сторону М. В. Родзянко М. Я. Капустина, я вижу в нем прежнего старого профессора, профессора-идеалиста времен [Т. Н.] Грановского. Вот почему я так часто не соглашаюсь со взглядами Михаила Яковлевича. Он смотрит на современную молодежь глазами профессора-идеалиста, а современная молодежь далека от идеальной. Поднимаю бокал за славную Древнюю Русь и всех троих нашего президиума.

К середине мая 1912 года Думу захлестнула новая волна кризиса. Как раз в то самое время И. С. Клюжев рассчитывал провести финансирование церковных школ через бюджетную комиссию. В сложившихся обстоятельствах это было не так просто. Клюжев отправился на заседание комиссии. По пути встретился депутат Г. И. Свенцицкий. «Что вы там забыли?» – многозначительно спросил тот у Клюжева, который даже не стал отвечать. Вошел в комнату. Председательствовал Н. Т. Иванов, а не Алексеенко, который сидел в сторонке. Вокруг стола – одни правые. Клюжев подсел с краю. Взял повестку. Вдруг к нему подошел депутат Н. С. Розанов, наклонился к уху и прошептал: «Вы заинтересованы нынешним заседанием?» – «Ничуть», – ответил Клюжев. Он даже не знал, чему оно посвящено. «Ну так уходите. Видите, здесь одни правые. Они уговорились, чтобы провести все те кредиты Военного министерства, против которых восставал Гучков. Наши все ушли, но как вы уйдете, я заявлю, что нет кворума и сорву их партию». Клюжев не стал возражать. Поднялся. Еще раз взглянул на собрание. Его поразило, что докладчик И. И. Дмитрюков был пьян и с большим трудом произносил слова.

В Четвертой Думе октябристы фактически остались без лидера: А. И. Гучков не прошел в Думу, М. В. Родзянко предпочел остаться ее председателем, а популярный во фракции М. М. Алексеенко не отличался крепким здоровьем, да и не хотел отвлекаться от работы в бюджетной комиссии. Противоречия во фракции проявились в первые дни работы Четвертой Думы. Октябристы оказались на распутье: одни настаивали на необходимости блокироваться с кадетами, другие – с националистами. Достигнутый компромисс с националистами вызвал резкое неприятие у многих членов «Союза 17 октября» (например, И. В. Годнева, И. С. Клюжева, Н. Н. Опочинина, Н. А. Хомякова), которые отказались баллотироваться вместе с фракцией за кандидатов вроде бы формировавшегося правоцентристского большинства. Этими разногласиями пытались воспользоваться прогрессисты, старавшиеся «переманить» к себе левых октябристов.

По словам октябриста Г. В. Скоропадского, во фракции началась «страшная грызня». С ноября 1912 года Н. А. Хомяков проводил совещания, на которые приглашались левые октябристы и прогрессисты. Там обсуждалась возможность формирования левоцентристского большинства. В декабре 1912 года Хомяков объяснял журналистам:

Уже три года, как я твердил одно – надо уходить. Разве могут сговориться люди с различной психологией, с различными взглядами на вещи. Во фракции создалось положение, что там занимались не политикой, а взаимонадувательством. Правые стремились проводить свою линию в отсутствие левых. Вместо того, чтобы заниматься примирением непримиримого, гораздо лучше работать.

19 февраля 1913 года октябрист князь С. С. Волконский писал сыну, что от фракции хотят отколоться 20-25 представителей ее левого крыла. «Но по значению это все генералы партии, а солдаты останутся с правыми октябристами».

В преддверии предстоявшей в ноябре 1913 года партийной конференции о расколе говорили все чаще. Еще в сентябре 1913 года И. С. Клюжев заявлял прессе, что «в высшей степени желательно очистить фракцию. Пусть фракция будет меньше, но единодушнее». 16 октября 1913 года правый октябрист Н. П. Шубинский заявлял, что он вовсе и не считает себя октябристом, так как лишь примыкает к «Союзу 17 октября», сохраняя за собой полную свободу голосования. Во фракции настроения постепенно радикализировались. 17 октября состоялось конспиративное собрание депутатов-октябристов, где присутствовавшие отказывались слушать представителей правого крыла партии. Несколько дней спустя правые октябристы провели консультации с Партией центра, в ходе которых они пришли к мнению о необходимости вернуться к тактике «бережения Думы» от радикализма А. И. Гучкова и его сторонников. 24 октября Н. И. Антонов, окончательно утратив всякую возможность контролировать ситуацию, сложил с себя обязанности председателя фракции.

Резолюции ноябрьской конференции партии должны были обозначить крутой поворот фракции влево. Однако для большинства депутатов-октябристов это было неприемлемо. Они категорически отказались подчиняться решению партийных структур. Конфликт между партийными лидерами и большинством фракции принял открытую форму. В декабре 1913 года Н. П. Шубинский писал, что понимал «роль депутата как выразителя собственных мыслей, взглядов и убеждений, а вовсе не как проводника чужой воли, чужих желаний и директив».

В свою очередь, левые октябристы С. И. Шидловский, Н. А. Хомяков, И. В. Годнев, Н. Н. Опочинин говорили, что «нет больше сил терпеть иго правого октябризма, пора перестать идти на поводу политики господ Шубинских и Скоропадских, пора снять чехлы и распустить октябристские знамена. Пора образовать самостоятельную политическую группу, не запятнанную политикой уступок и компромиссов, пора выступить с открытым забралом, чтобы не потерпеть нового постыдного поражения на будущих выборах». Все попытки октябристского центра найти компромисс заканчивались неудачей. Некоторые члены «Союза 17 октября» (преимущественно правого направления) не присоединились ни к одной из образованных групп, не желая противостоять партийному руководству и считаться с представителями консервативного крыла объединения. Они вошли в группу независимых. Фракции земцев-октябристов (правые октябристы) и «Союз 17 октября» (левые октябристы) окончательно конституировались в январе 1914 года.

Отношения между бывшими членами одной фракции были непростыми. В феврале 1914 года левый октябрист Клюжев, говоря от имени своего объединения, случайно назвал его группой «чистых» (вместо «истых») октябристов. Правые захохотали, а земцы-октябристы обиделись. М. М. Алексеенко при встрече с Клюжевым отказался подать ему руку: «Не хочу пожать Вас своей нечистой рукой». Е. П. Ковалевский ограничился ироничным замечанием: «Здравствуйте, чистый октябрист». В думских кулуарах земец-октябрист М. И. Арефьев укорял Клюжева за обидные слова. Мимо случайно проходил Н. А. Хомяков. Он в шутку заметил: «Так что же? Иван Семенович [Клюжев] совершенно прав. Вам действительно не мешало бы немного помыться».

ЗАКОНОТВОРЦЫ

Депутаты имели право вносить на обсуждение собственные законопроекты. Это было возможно, но сложно. Приходилось преодолевать множество препятствий. Законодательство было устроено так, что условия максимального благоприятствования имелись только для правительственных инициатив. Депутаты могли их изменять и отклонять. Они могли бесконечно долго обсуждать министерские законопроекты, побуждая руководителей ведомств к разнообразным уступкам. Однако порой народный избранник хотел предложить на обсуждение что-то свое, громко заявив о себе «городу и миру».

Депутаты могли внести законопроект, предварительно договорившись об этом с правительством. Так, 15 июня 1913 года члены фракции октябристов Н. И. Антонов и С. Т. Варун-Секрет сообщили председателю Совета министров В. Н. Коковцову о подготовке законопроекта земской реформы. В соответствии с депутатской инициативой органы местного самоуправления следовало реорганизовать на основе принципа бессословности, а их полномочия заметно расширить. Коковцов одобрил это намерение, при этом обозначив цель столь важного преобразования:

Он считает безусловно необходимой реформу земского положения с возвратом к принципам земского положения 1864 года. Безусловно необходимо построить реформу земского самоуправления на основах бессословности, понижения образовательного ценза, расширения компетенции земств и допущения областных земских съездов и совещаний… Если группа внесет законодательное предположение о реформе земства, то… правительство возьмет на себя разработку проекта земской реформы и разработает ее быстрым темпом.

Иногда депутаты вносили законопроекты и по согласованию с членами Государственного совета. Так, в феврале 1911 года член «звездной палаты», в прошлом министр народного просвещения П. М. Кауфман предложил депутату-октябристу И. С. Клюжеву внести в Думу законопроект о реформе среднего образования, воспользовавшись материалами, собранными самим Кауфманом в бытность главой ведомства. В противном случае на какие-либо подвижки в этом вопросе рассчитывать не приходилось. Не было надежды, что сотрудники министерства подготовят соответствующую инициативу. Клюжев с Кауфманом регулярно созванивались по этому вопросу. Последний, хорошо зная настроения в Государственном совете, давал советы депутатам. Он предлагал включить в список подписавших законопроект как можно больше представителей правого крыла Думы, так как подписи оппозиционеров, вроде П. Н. Милюкова и А. А. Булата, лишь отпугивали «благонамеренных» членов Государственного совета.

Фракциям приходилось вносить в Думу собственные инициативы в том случае, если правительство слишком запаздывало с подготовкой обещанных законопроектов, парализуя тем самым комиссионную деятельность. Внесенный в Думу законопроект – важное свидетельство продуктивности работы фракций[14]. Это накладывало свой отпечаток на их законотворческую деятельность. Именно поэтому в августе 1909 года депутат И. В. Никаноров настаивал на том, чтобы октябристы форсировали подготовку собственного проекта приходской реформы. В столь принципиальном вопросе они не могли уступить первенство правым. По этой же причине различные фракции почти синхронно вносили однотипные предложения. Так, законопроект о финансировании земства был внесен октябристами и националистами в один день – 19 января 1911 года. Причем в данном случае депутаты стремились во чтобы то ни стало опередить правительство, зная, что Министерство финансов обещало в скором времени подготовить аналогичный законопроект. По воспоминаниям Н. Н. Покровского, председатель финансовой комиссии октябрист Г. Г. Лерхе «ознакомился с предположением Министерства и с необыкновенной быстротой внес их от себя, напутав при этом так, что все стали в тупик».

Кроме того, подготовка собственного законопроекта – это способ воздействия на общественное мнение. 27 января 1908 года Ф. И. Гучков убеждал брата А. И. Гучкова учитывать настроения, бытующие в обществе, при разработке законопроектов. По его мнению, толпа

видит только то, что выкрашено грубыми и яркими красками. Но «толпу» эту можно презирать, с мнением ее общественному деятелю все-таки пренебрегать невозможно. Пора, крайне необходимо Государственной думе сделать что-нибудь для толпы, что-нибудь, режущее глаза, бьющее в нос – проведение какого-нибудь закона, лучше всего для крестьян.

В сентябре 1908 года лидер прогрессистов И. Н. Ефремов доказывал необходимость внесения собственного проекта Университетского устава, который стал бы ответом Думы на политику Министерства народного просвещения. Это следовало сделать как можно скорее, к началу сессии, то есть к 15 октября. За месяц нельзя было подготовить полноценный проект. По этой причине Ефремов предлагал внести лишь общие положения, само наличие которых стало бы фактом общественного мнения.

Неслучайно думское законотворчество преображалось в преддверии выборов.

Дума слишком рано начинает предвкушать выборную нервозность, – писал В. Н. Коковцов 18 ноября 1911 года. – Прения получают ежедневно все более и более острый характер, резолюции выносятся одна глупее другой. Например, по вопросу о борьбе с пьянством. И чувствуется до очевидности, что о деле никто не думает и все стремятся только использовать думскую трибуну в агитационных целях, и чем дальше, тем будет хуже и хуже. Приходится вооружиться большой дозой терпения, так как распустить Думу все равно нельзя, ибо немыслимо начинать выборную кампанию без утверждения бюджета, а его мы, по-видимому, не получим раньше мая месяца.

Эволюция депутатского законотворчества отражалась в распределении законодательных предположений по фракциям, которое существенно менялось от одной легислатуры к другой. Депутатское законотворчество в Третьей и Четвертой Думах имело свои характерные особенности. В Третьей Думе авторами законодательных инициатив чаще всего были представители думского центра (октябристы). Они подготовили около 46% всех законопроектов. В Четвертой Думе «центр тяжести» сместился влево. Теперь те же 46% всех депутатских законопроектов подготовили кадеты вместе с прогрессистами.

В целом наибольший интерес депутатов вызывали правовые вопросы, проблемы местного управления и самоуправления, народного образования, социальной политики, аграрных отношений. Причем для кадетов приоритетными являлись проблемы права и судопроизводства. Этому было посвящено более 40% подготовленных ими законопроектов. Октябристы уделяли значительное внимание вопросам образования. Около 22% разработанных ими законодательных инициатив касались народного просвещения. В 22% законопроектов леворадикальных фракций затрагивался аграрный вопрос. Около 13% законопроектов кадетов и прогрессистов были посвящены проблемам общеимперского управления. В то же время среди октябристских законопроектов их доля составляла менее 3%; среди законодательных инициатив правых фракций – чуть более 1%. Примечательно, что проблемы торговли и промышленности не слишком волновали народных избранников всех фракций. Левые радикалы и кадеты не подготовили ни одной инициативы, касающейся этих вопросов. Правые разработали четыре законопроекта (чуть более 4% от общего числа внесенных ими предположений). Октябристы внесли шесть подобных инициатив (около 3,5%).

ЧЕЛОВЕК-ДУМА

До 1906 года в его жизни было много важных событий. Он блестяще окончил юридический факультет Харьковского университета, стажировался в университетах Австрии, Германии и Франции. Опубликовал не одну книгу. Стал профессором, деканом юридического факультета родного Харьковского университета, а потом, в 1890–1899 годах – его ректором. Наконец, в 1901 году он стал попечителем Харьковского учебного округа. Это была весьма успешная карьера… Однако в 1906 году Михаил Мартынович Алексеенко предпочел поставить в ней точку: подал в отставку. И год спустя стал депутатом Думы.

В Российской империи попечителей учебных округов было несколько, чиновников – много, а Алексеенко один. Его знали и боялись как одного из самых влиятельных депутатов. Он был председателем бюджетной комиссии, деятельность которой прочно ассоциировалась с его именем.

В думских комиссиях принимались важнейшие решения. Здесь готовились законопроекты. Здесь министрам и их сотрудникам приходилось отстаивать свою точку зрения. Это было непросто. Депутату нельзя было приказать, его предстояло уговорить, а он мог быть своенравен и капризен. Кроме того, народные избранники были недисциплинированны, часто пропускали заседания, и комиссионные, и пленарные.

Однако положение бюджетной комиссии было особым. Ее называли «генеральной комиссией», а членов – «бюджетниками». В нее входили почти все лидеры фракций, все наиболее деятельные депутаты. Председатель комиссии «дирижировал» весьма авторитетным и большим оркестром. В бюджетной комиссии состояли 66 депутатов. В Таврическом дворце повторяли: «Государственная дума – это Алексеенко». Его зять, известный экономист П. П. Мигулин писал:

Действительно, права нижней палаты были до такой степени урезаны, что единственно серьезным, чем могла Дума воздействовать на правительство – определять политическую жизнь страны – влиять на ход ее экономической жизни – являлся государственный бюджет». Депутат-октябрист А. В. Еропкин вспоминал, что «бюджетная комиссия, в сущности, держала в своих руках все нити думской работы, ибо почти все законопроекты из других комиссий представлялись на заключение бюджетной по вопросу об ассигновании средств из казны. А какие законы и какие меры могли обойтись без ассигнования?

Речь шла о множестве «закончиков», утверждаемых Думой. Однако в центре внимания комиссии была государственная роспись – иными словами, бюджет. За год она рассматривала заметно больше законопроектов, чем какая-либо другая комиссия. За время работы Третьей Думы через нее прошло около 1800 законопроектов, было сделано 514 докладов. Бюджетная комиссия работала не только много, но и продуктивно.

Бюджетную работу следовало наладить. В этом и сказался талант Алексеенко. Он умело ставил задачи, задавал верные вопросы министрам. Те побаивались его реплик и комментариев. Профессор внушал ужас опытным бюрократам, и не только им. Депутат Клюжев не решался попусту звонить Алексеенко, не хотел его беспокоить. Ему было проще обратиться непосредственно к премьер-министру В. Н. Коковцову. Жена Клюжева констатировала: «Вот что значит Алексеенко в Думе, благодаря тому, что он там единственный сведущий и серьезный финансист». Председатель бюджетной комиссии это отлично знал и был уверен в себе. Он не сомневался, что в правительстве зависят от него, что Коковцов никогда не откажет его просьбе.

В отличие от прочих комиссий бюджетная заседала почти круглый год. Председатель практически всегда присутствовал. Страдная пора начиналась в феврале и продолжалась вплоть до июня каждого года. В июне заседания обычно начинались в 11 часов утра и продолжались до 2–3 часов ночи. Иногда они проходили без обеденного перерыва. Порой депутаты расходились по домам около пяти утра, чтобы в 11 часов вновь собраться в Таврическом дворце. Алексеенко не просто сидел в председательском кресле, он работал: вел дискуссию, при необходимости поправлял докладчика. Он знал, куда должен идти корабль. Алексеенко был сторонником максимального сокращения государственных расходов. Он требовал обоснования каждой цифры и от министерств, и от депутатов. Его экономность не была тождественна скаредности. По мнению Алексеенко, государство должно было определиться с приоритетными расходами. Образовательные учреждения, пути сообщения, промышленные предприятия должны были стать объектами государственного инвестирования. По словам депутата князя С. П. Мансырева, увеличение бюджета Министерства народного просвещения в 8 раз за последнее десятилетие Российской империи – непосредственная заслуга Алексеенко. Кроме того, председатель бюджетной комиссии полагал необходимым иметь программу долгосрочного развития, что позволило упорядочить хозяйственное положение страны.

Все наше финансовое благополучие, основанное на хозяйственном благополучии, вызвано одной центральной крупной причиной – урожаем в связи с очень благоприятными конъюнктурами, т. е. с высокой ценой и очень удачными условиями времени, когда этот урожай и вымолачивался, и реализовывался, – объяснял Алексеенко на заседании Думы 12 февраля 1910 года. – Вот это обстоятельство и надо учитывать: надо иметь в виду, причина, которая действует временно, производит и временный эффект, и твердо настаивать, что этот подъем есть подъем, который надо использовать, но ни в каком случае не полагать, что этот подъем станет для нас, уже без всякой заботы с нашей стороны, нашим постоянным благополучием.

Бывший министр торговли и промышленности С. И. Тимашев вспоминал, что он сам и его коллеги по правительству, приходя на заседание бюджетной комиссии, «являлись как бы на экзамен, или, скорее, на суд в последовательном порядке все ведомства, одно за другим». Руководители ведомств предпочитали лично присутствовать на заседаниях: слишком важные вопросы обсуждались. Причем говорили не только о цифрах, но и о программе деятельности министерств. Вроде бы Алексеенко был в высшей степени любезен с правительственными сановниками, однако при необходимости «моментально осаживал». «Экзамен» провалил министр торговли и промышленности И. П. Шипов. Алексеенко не был доволен руководством Морского министерства. В октябре 1913 года в интервью корреспонденту газет «Русское слово» и «Речь» Л. Неманову сказал: «Кредиты на большую судостроительную программу в Государственной думе ни при каких условиях не пройдут», – добавив при этом, что «„кораблики“ нужны только морскому министру, а мы не так богаты, чтобы исполнять фантазии каждого министра».

Трудно было представить бюджетную комиссию без Алексеенко. У того не было шанса уйти с этой должности. Когда в 1908 году он попытался это сделать, его отговорили. В марте 1911 года после отставки А. И. Гучкова с поста председателя Думы некоторые октябристы считали, что нашли в лице Алексеенко достойную замену.

Инициаторы этой кандидатуры полагают, – доносил в правительство заведующий Министерским павильоном Таврического дворца Л. К. Куманин, – что [вокруг] профессора Алексеенко могли бы объединиться все фракции Думы, ибо всем им известно, что М. М. Алексеенко никогда в своей председательской деятельности не сходил с пути строго делового обсуждения и никогда не отступал с формальных велений закона.

Однако председатель бюджетной комиссии упорно отказывался. Его упрашивали занять пост хотя бы до Пасхи. «Что я вам, красное яичко, что ли?» – шутил Алексеенко. В итоге думскому большинству ничего не оставалось, как сойтись на кандидатуре М. В. Родзянко.

Лишь в Думе Алексеенко присоединился к «Союзу 17 октября». По словам П. П. Мигулина, «в сущности, М. М. Алексеенко был человеком беспартийным, чем и объясняется исключительное отношение к нему со стороны всех наших парламентских партий». Он редко говорил о текущей политике, он преимущественно выступал о бюджете. Ситуация изменилась в ноябре 1913 года, когда встал вопрос о характере будущей фракционной работы. Алексеенко вышел из состава фракции, когда большинство депутатов-октябристов признали обязательными постановления ноябрьской конференции, согласно которым народные избранники должны были подчиняться решениям ЦК. На следующий день Алексеенко взял себя в руки и предложил повременить с решительными действиями:

Как реальный политик, тщательно взвесив в течение минувшей ночи все за и против, он (Алексеенко. – К. С.) с математической точностью выяснил, что открытый раскол в настоящий момент является для фракции несвоевременным. Совершенно неизвестно, сколько в данный момент левых и сколько правых октябристов. Не приведет ли слишком поспешное выделение в самостоятельную группу лишь к тому, что в группе этой окажется слишком мало членов, а правые октябристы, теперь все-таки признающие открыто моральный авторитет левого крыла своей фракции, тогда ясно восчувствуют свою силу и решат, что и они умеют «бюджеты провалить». Открытый раскол силою вещей кинет центр и правое крыло октябристов в объятья националистов, создаст сильный правый центр и в конечном счете лишь послужит на пользу реакции.

Речь Алексеенко произвела сильное впечатление. Среди левых октябристов явно поубавилось сторонников разрыва с правым крылом партии. Однако конфликт разрешить не удалось. Компромисс оказался недостижимым.

Алексеенко не был партийным человеком. Но все же у него было некое подобие программы. Он был сторонником децентрализации России, считал необходимым расширить сферу компетенции органов местного самоуправления: «Ведь расцвет местной жизни есть основа силы государства, местное самоуправление есть школа для государственного управления». Алексеенко полагал необходимым признать социальную ответственность государства за уровень жизни населения. Нельзя легкомысленно полагаться на косвенное налогообложение, которое тяжким бременем падает на мелкого плательщика. Ведь государственные расходы должны идти на удовлетворение в первую очередь его нужд. Алексеенко считал возможным сохранить государственные монополии и казенные железные дороги. Это должно было обеспечить реализацию социальных программ. «Вам даны хорошие финансы – дайте хорошую политику», – требовал М. М. Алексеенко от правительства.

Председатель бюджетной комиссии не отличался крепким здоровьем. Слабое сердце требовало спокойствия. Врачи настаивали, чтобы Алексеенко отдохнул. Однако все остальные настаивали, чтобы он работал. 18 февраля 1917 года его не стало. 19 февраля

по случаю траура заседания прерываются, устраиваются парадные похороны, – писал в своем дневнике начальник отдела Общего собрания Я. В. Глинка. – На панихиде пристава [Думы] стоят на дежурстве. Родзянко меня спрашивает: «А как вы будете хоронить, если умрет председатель?» Я отвечаю, что большего парада трудно сделать…

20 февраля председатель Думы Родзянко предложил повесить портрет М. М. Алексеенко в зале заседаний бюджетной комиссии в знак признания его заслуг. Эта мысль вызвала всеобщее одобрение. До февральской бури оставались считаные дни…

ПРЕДСЕДАТЕЛИ

В Третьей Думе в качестве председателя всех неожиданно устроил Н. А. Хомяков. Смоленский помещик и земец, в недавнем прошлом высокопоставленный чиновник, сын одного из основателей славянофильства А. С. Хомякова, крестник Н. В. Гоголя. Ему симпатизировали не только октябристы, но и левые, и правые. Пару дней назад газеты терялись в догадках, кто будет председателем Думы. Теперь дело казалось решенным. Правда, сам Хомяков не стремился занять высокую должность. Назойливые однопартийцы настаивали, вразумляли, требовали. В итоге октябристский любимец уступил.

Напишите читателям «Голоса Москвы», – сказал он корреспонденту, – что Хомяков своих обещаний не держит. Не забудьте только прибавить, что согласился я идти на эти мучения не сразу – долго меня уговаривали, даже замучили совсем, право.

Хомяков был веселым, добродушным, порой ироничным собеседником. И весьма откровенным – даже в общении с прессой. В интервью Хомяков с юмором рассказал, как все произошло.

Вчера приехал ко мне Александр Иванович [Гучков] и битый час меня уговаривал. Господи, как он упрашивал, какие доводы приводил, то есть прямо соловьем разливался… И комплиментов мне, старику, наговорил, и из прошлой моей деятельности случаи председательствования припоминал, ну, словом, обошел меня совсем. Сегодня на конференции я долго упирался, говорил им, что и стар-то я, и памяти у меня никакой нету, и вспыльчив я, как порох, – уж чего только я не наговорил. А главное, парламентских тонкостей не понимаю и никаких наказов [15] в глаза не видал. Так нет же! Говорят, назвался груздем, полезай в кузов! Ну вот и лезу, только не в кузов, а прямо в огонь! Попомните мое слово, что подведу я в Думе октябристов, ох, как подведу! Ведь кадеты так и норовят уличить нас в незнании парламентских обычаев. Все будут сидеть в Думе и меня подлавливать, у них ведь все специалисты по части наказа. Приходится теперь старику сидеть да учить наизусть наказ, а где его выучишь, когда в нем 900 статей, а памяти у меня – ни-ни… [16]

Гучков не соглашался с будущим председателем:

Напрасно только Николай Алексеевич [Хомяков] со свойственной ему скромностью заявил интервьюерам, что он едва ли справится с тяжелой обязанностью председателя Государственной Думы. Напротив, у него твердый, решительный характер, авторитет его у всех высок, вне всяких сомнений. Я убежден, что на первых порах он своей корректностью сумеет снискать любовь и симпатию всей Думы.

Хомяков был слишком удачной кандидатурой на пост председателя, чтобы от нее отказаться. Он не был ярким оратором, выдающимся публицистом, всемирно известным ученым. Он был просто обаятельным человеком, который ни у кого не вызывал раздражения: ни у правых, ни у левых. Более того, его любил всякий, кто когда-либо с ним сталкивался. Он не был суров и догматичен, он прощал людям слабости, был порядочен в личных отношениях. Конечно, в пользу Хомякова говорила его фамилия. Тень известного отца помогала ему. Правым трудно было голосовать против Хомякова даже тогда, когда он голосовал против них. Молчаливый Хомяков был даже лучше красноречивого. Его кандидатура всегда возникала одной из первых и почти всегда получала поддержку. На земском съезде в мае 1905 года его включили в делегацию для преподнесения адреса императору. Его регулярно избирали членом ЦК «Союза 17 октября». Во Второй Думе вспомнили о Хомякове, когда встал вопрос об избрании председателя. В Третьей Думе уже не было по этому поводу сомнений.

И все же определенный опыт у Хомякова был. Он был земский человек, как и большинство депутатов. По словам Н. Н. Чебышева, Хомяков, будучи смоленским губернским предводителем дворянства,

с неподражаемым мастерством вел земские и дворянские собрания… Он был прирожденный руководитель больших собраний. Для этого он был наделен всеми данными: самообладанием, пониманием толпы, даром быстро схватывать и с ясной сжатостью излагать суть вопроса, педагогической властностью.

Как ни странно, сильной стороной Хомякова было отсутствие политических амбиций. У него не было начальствующего тона. Он никого не обижал своим величием. П. Н. Милюков мог язвительно замечать, что это была «декоративная» фигура. Может быть, поэтому она всех устраивала. Предложив Хомякова, Гучков сделал сильный ход. Ему нечего было возразить. У Хомякова

было свойство внушать к себе глубокое доверие. Он был авторитетен своим политическим бескорыстием и нелицеприятием, невольно покорявшим даже самых строптивых думских крикунов.

Его избрание было предрешено. Хомяков общается с прессой. Никому не отказывает. В конце октября 1907 года он дал интервью кадетской газете «Речь»:

Я не чувствую себя подготовленным к столь тяжелой и ответственной задаче, как руководство Думой. У меня и памяти такой нет, которая нужна, и опыта нет, и знакомства с процедурой мало, и я совершенно искренне отказывался от предложенной мне роли. Но раз это, по мнению моей партии, необходимо, я подчиняюсь и не устраняю себя от обязанностей.

И сразу же о том, как все-таки с этой работой справиться.

Роль председателя с формальной ее стороны довольно точно регламентирована. Что касается существа, то я считаю безусловной и первой обязанностью председателя быть выше партий и абсолютно беспристрастным. Самую широкую свободу слова он должен ограничивать, во-первых, пределами обсуждаемого вопроса, не допуская никоим образом ни малейшего отклонения от него, и, во-вторых, строгой парламентарностью выражения. Всякие некорректности должны быть тщательно устраняемы, т. к. они обостряют отношения между депутатами, затемняют дело и удлиняют прения. Ни крайние левые, ни крайние правые не должны быть допущены к философским рассуждениям и спорам, может быть, и пикантным, и в домашней жизни интересным, но в законодательном учреждении неуместным по своей бесплодности.

Очевидно, в данном случае Хомяков имел в виду вопрос о характере политической системы Российской империи. Эта дискуссия идет и по сей день. Ее можно свести к одному вопросу: была ли конституция в России после 1905–1906 годов. Хомяков на этот счет не молчит, а дает вполне определенный ответ, который был приемлем для кадетов.

Есть ли у нас неограниченное самодержавие или нет? Ведь на этот досужий спор с крайней правой ответят так, а с левой – иначе и с другой стороны. А что толку из этого постоянного спора? Каждый останется при своем мнении. Для законодательного учреждения нет никакой неясности в основных законах, о которой некоторые говорят. Прямо же ведь написано: «ни один закон не может быть издан без одобрения его Государственной Думой». Я плохой законник и в досуги свои по законам не хожу; я знаю, что наши законы последнего времени плохо редактированы и плохо кодифицированы, но тут-то ясно. Так что для Думы эти споры – отвлеченность одна, по существу не только лишняя, но и вредная, т. к. все это ведет к обострению отношений, к разжиганию страстей и к вражде.

Хомяков заявлял о себе как практик и прагматик. Главное для него – результат, а не теоретические споры. Ради пользы дела стоило идти на компромиссы и с левыми, и с правыми:

Скандалов в 3‐й Думе быть не должно. Я думаю, что члены Думы будут добросовестно заниматься делом, не исключая громадного большинства правых.

Корреспондент ставил перед будущим председателем неудобные вопросы: о каких компромиссах можно говорить, если правая Дума не готова к конструктивной работе? В конце концов верит ли сам Хомяков в возможность конституционного большинства[17]? Он оказался оптимистом:

Я убежден, что в Думе окажется большое конституционное большинство. Сами правые говорят, что среди них антиконституционалистов немного. Я лично не хочу ни отрицать, ни подтверждать этого, но так они говорят… Я думаю, что в конституционный центр войдут и кадеты, и мирнообновленцы, и октябристы, и даже часть правых, которых от октябристов в сущности отделяет только вопрос еврейского равноправия. А так как при этом они не отрицают необходимости облегчения еврейского положения, а некоторые стоят даже за отмену черты оседлости, то постепенно с ними сговорятся. И в Думе образуются три естественные группы: левая, центр и правая. Центр будет объединен, на первом плане, строгим признанием законодательных прав Думы и стремлением к мирному и без резких скачков реформированию русской жизни.

Отметив, что «единственное средство вывести страну из ее положения – это взяться за карандаш и работать», Хомяков сформулировал первоочередные задачи Думы:

рассмотрение бюджета во что бы то ни стало, и затем пересмотр всех законов последних лет с их хитросплетенным разнообразием. Тут и аграрные законы по 87 ст., и временные законы о свободах. При такой путанице остаться нельзя, и это нужно сделать возможно скорее.

В Третьей Думе нравы изменились. Журналисты с ностальгией вспоминали кадета Ф. А. Головина на посту председателя. Тогда, в один из весенних дней, П. А. Столыпин стоял у министерской ложи и ждал Головина, желая с ним переговорить. Головин же, не торопясь, давал распоряжения своему секретарю. И лишь после того, как Столыпин второй раз подослал чиновника особых поручений, председатель Думы без всякой спешки подошел к премьер-министру. Н. А. Хомяков вел себя по-другому. 6 ноября 1907 года во время перерыва пленарного заседания председатель стоял на трибуне. Как только он заметил государственного секретаря, тут же все бросил и поспешил к нему. Хомяков регулярно приходил в Министерский павильон после окончания думского заседания. 15 октября 1908 года, сразу после принятия нижней палатой запроса об аннексии Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины, Хомяков поспешил объявить перерыв и, «сойдя с кафедры, рысью пустился в павильон министров, дабы узнать, не обидится ли Столыпин…».

Такое поведение председателя можно оценивать по-разному. Пожалуй, важнее то, как сам Хомяков себя оценивал, что он рассчитывал сделать в председательском кресле. Он видел себя регентом нестройного хора. Он рассчитал достичь баланса разноречивых мнений и интересов. Это была невыполнимая задача. Конфликты случались даже в президиуме. Непростые складывались отношения с товарищами (заместителями) председателя – князем В. М. Волконским и заменившим А. Ф. Мейендорфа С. И. Шидловским. Заведовавший думской канцелярией Я. В. Глинка вспоминал, что его

неприятно поражало всегда желание Волконского затереть Хомякова. Во все выдающиеся моменты он старался выдвинуть свою фигуру. Он закрывал сессию и объявлял указ о возобновлении ее. Он председательствовал, когда проходили крупные законопроекты, он же вел заседания по общим прениям по бюджету. Но лишь только он чувствовал, что может произойти скандал, он уступал место Хомякову. Это право, присвоенное им себе в распределении председательствования, ему казалось настолько естественным, что однажды… мне пришлось быть свидетелем такой сценки. Волконский с Шидловским распределяли между собой дни председательствования на предстоящую неделю. Оказалось, что для Хомякова не было места. Стоявший тут же Николай Алексеевич сердито сказал: «А когда же я буду председательствовать?»… Через час я узнаю, что Хомяков вечером уезжает к себе в имение.

Хомяков чувствовал свою ответственность за эффективность работы Думы. Он жаловался на те препоны, которые ставил законотворческой работе депутатов Государственный совет. Хомяков докладывал об этом императору без особой надежды, что это хоть как-то исправит положение. Председателя Думы возмущало отсутствие такта со стороны правительства. Неприятие накапливалось. К 1910 году он произносил фамилию Столыпина с явным раздражением.

Хомяков открыто не соглашался со многими решениями столыпинского кабинета. Это касалось ключевых вопросов правительственной политики. Так, Хомяков был противником аграрной реформы: у него был свой взгляд на деревню, соответствовавший славянофильскому наследию семьи. Он категорически возражал против репрессивной политики властей. 16 сентября 1909 года в интервью корреспонденту газеты «Речь» он, в частности, говорил:

Совершенно не понимаю, кому нужны все эти казни?.. Точно довешивают! Прошло уже 5 лет, как были совершены многие из тех преступлений, за которые теперь казнят… Я не думаю, чтобы казни дали особое удовольствие и тем, кто вешает. И главное, пользы от них нет никакой. К чему же это нужно?

Хомяков был независимым человеком. Он не следовал партийной догме, не подчинялся решениям начальства, не скрывал своих взглядов. Им стали тяготиться – в руководстве Думы в том числе. «Хомяковский период» работы Третьей Думы подходил к концу. Финал оказался весьма бурным. 2 марта 1910 года П. Н. Милюков в очередной раз выступил о внешней политике России в связи с обсуждением штата Министерства иностранных дел. Это был традиционный прием лидера кадетов. Бюджетные вопросы позволяли выйти на обсуждение проблем, формально не подлежавших ведению депутатов. Это поспешил отметить содокладчик Милюкова от бюджетной комиссии П. Н. Крупенский, процитировавший Основные государственные законы Российской империи: «Государь Император есть верховный руководитель всех внешних сношений».

Хомяков тут же осадил Крупенского:

Я должен сделать… замечание. Направлять прения, останавливать ораторов и не допускать ораторов говорить то, что по закону им не предоставлено, возложено на председателя Государственной думы (рукоплескания слева и в центре). Я глубоко убежден, что Государственная дума сознательно избирала своих председательствующих. Я думаю, что выбранные вами председательствующие не хуже каждого из членов Думы знают ст. 12 Основных Законов, и всякий председательствующий не допустит в этой зале ни единого движения вопреки этой статье. Ни единое постановление, ни единое пожелание, ни единый переход, указывающий на направление политики, здесь допущены не будут, ибо это есть прерогатива монарха, которой никто здесь оспаривать не смеет. Ни единого слова в этом направлении не было сказано, поэтому председательствующий ни разу не остановил оратора, а остановил докладчика.

Самый известный думский скандалист В. М. Пуришкевич тоже решил выступить на тему внешней политики. Он удивлялся, почему советник посольства в Италии Крупенский (однофамилец депутата Думы) был назначен посланником в Христианию. Хомяков прервал оратора:

Посланники назначаются Государем Императором в качестве его представителей, почему я покорнейше прошу Вас этого не касаться… Государь Император знает, кого назначить, и никто ему в этом указаний давать не может, тем более с этой кафедры.

Хомяков был не прав. Послы представляли императора, а посланники – правительство. Это позволило правым выразить свой протест:

Господин председатель Государственной думы, неоднократно обнаруживавший явно пристрастное отношение при произнесении речей ораторами разных партий, нарушил все общепринятые правила руководства собранием. Он не только превратным толкованием Основного закона покрыл совершенно незаконное выступление оратора «оппозиции»… Милюкова, но и проявил недопустимую нетерпимость к вполне законным выступлениям оратора правых… Пуришкевича… Лишь несокрушимая энергия г. председателя, не допускающего никакого обсуждения его изречений, не позволила оратору выяснить как незнакомство г. председателя с общеизвестными нормами международного права, так и превратное толкование им действующих законов.

На следующий день заседание было еще более бурным. В Думе выступал министр народного просвещения А. Н. Шварц. Он не закончил свою речь к перерыву. Кадеты потребовали его объявить. Хомяков не знал, что делать, растерялся. Тогда конституционные демократы вышли к трибуне и стали кричать, требуя перерыва. Председатель был вынужден уступить.

После возобновления заседания буря не улеглась. На трибуну вышел Пуришкевич, который подготовил для левых фракций очередной сюрприз. По его словам, среди совета старост Санкт-Петербургского университета присутствовала женщина, которая «находится в близких физических сношениях со всеми членами совета». С левых скамей раздалось: «Негодяй! Вон!» Хомяков заметил, что «на совести того, кто говорит, лежит ответственность за сказанное». На это Милюков выкрикнул: «Бесполезно взывать к совести Пуришкевича!» Тут уже ответили правые: «Вон Милюкова, вон Милюкова!» Председатель взывал к здравомыслию: «Вы не должны допускать безобразий». «Это Вы не должны допускать безобразий», – отвечал Милюков. Хомяков не мог не отреагировать: «Со скамьи перебраниваться с Председателем Вы права не имеете. Вы запишитесь, а сейчас Вы слова не получите… Я останавливаю того, кого считаю нужным, и указки Вашей не требую». «Вы допускаете безобразия», – продолжал Милюков. Пришлось объявить перерыв.

Уже после него Хомяков сделал заявление.

Я просмотрел стенограмму последних минут прошлого заседания и усмотрел, что член Государственной думы Пуришкевич позволил себе совершенно недопустимые слова в собрании, которое сколько-нибудь уважается говорящим. Он позволил себе оскорбить, хотя и анонимно, женщину в выражениях самой невозможной формы. Это вызвало то естественное негодование, которое проявилось в стенах Государственной думы. Ввиду этого я считаю невозможным допустить члена Государственной думы Пуришкевича продолжать свою речь. Но тем не менее, несмотря на то, что случилось, я не могу не сказать, что члены Государственной думы позволили себе совершенно невозможное отношение к инциденту и к председателю. Во главе этого шума, этих криков, к сожалению, стоял лидер одной из больших фракций. Два раза мною было сделано замечание члену Государственной думы Милюкову, который, несмотря на мои замечания, продолжал вести себя не так, как надлежит вести себя члену Государственной думы. Поэтому я ставлю ему на вид самым серьезнейшим образом, что такое действие недопустимо и, скажу, постыдно со стороны человека, который должен бы уважать Государственную думу.

Заявление никого не удовлетворило. Милюков протестовал. Кадеты – вместе с ним. Правые скандировали: «Исключить Милюкова, исключить Милюкова». Это было последнее заседание под председательством Хомякова. В тот день правые подали протест: их возмутило объявление перерыва по требованию кадетов. С их точки зрения,

неумелое несение г. председателем его ответственных обязанностей причиняет постоянный вред ходу деловых занятий Государственной думы и осложняет положенье дел, внося пристрастие и произвол.

Хомякову пришлось объясняться и со Столыпиным. Тот был крайне недоволен, что депутаты не дали договорить министру. На это Хомяков ответил, что он больше не председатель, и посоветовал обращаться к своему товарищу В. М. Волконскому. Последнему Хомяков отправил письмо.

Милостивый государь князь Владимир Михайлович. Не считая для себя возможным далее нести обязанности председателя, покорно прошу Вас доложить о сем в ближайшем заседании. Сегодня мною будет сделано то же заявление в собрании старейшин.

Вечером 4 марта собрались руководители фракций. Обычно пунктуальный Хомяков опаздывал. Войдя, он, не теряя времени, сообщил о своем непреклонном решении покинуть пост председателя. Его уговаривали остаться, но безрезультатно. На смену ему пришел А. И. Гучков.

Как почти всегда случалось, порядки менялись со сменой председателя. Гучков, вопреки сложившейся традиции, предпочитал беседовать с руководителями ведомств в Министерском павильоне, а не у себя в кабинете. Многие заседания Думы Гучков не посещал. Вместо этого он сидел в кабинете и на листочках крошечного формата писал записки министрам, причем так много, что даже было совестно перед курьерами. Приходилось придумывать иные способы пересылки сообщения. Например, записки передавались через дежурного чиновника особых поручений при премьере или же личного секретаря председателя Думы. Гучков и Столыпин разговаривали по телефону несколько раз в день. Председатель нижней палаты часто выполнял роль посредника между Столыпиным и различными общественными группами, организовывал встречи председателя Совета министров с делегациями из провинции. Так, в 1910 году он добился того, что Столыпин принял представителей Кубанского казачьего войска, которые были разочарованы аудиенцией у императора и военного министра В. А. Сухомлинова.

Как уже отмечалось, по результатам кризиса марта 1911 года Гучков ушел в отставку. Октябристам предстояло определиться с кандидатурой председателя Думы. Этому было посвящено заседание 21 марта. Интрига была приблизительно такая же, как год назад, когда избирали лидера фракции.

Выясняется, что за Михаила Мартыновича [Алексеенко] будет баллотировать вся оппозиция, а за Родзянко – все националисты. Сторонники Михаила Мартыновича указывают на его положительные качества: ум, знания, популярность в Думе, настойчивость, трудоспособность, твердость и устойчивость конституционных взглядов, а сторонники Родзянко стараются умалить эти качества и доказать преимущества своего кандидата.

Оппоненты Родзянко возражали:

Да какой же Михаил Владимирович – октябрист? Он скорее националист, и еще неизвестно, кто правее: он или Волконский. Мы даже не можем надеяться на то, что он будет отстаивать народное представительство в Царском селе. По существу, в глубине души своей он такой же правый, как и все, сидящие направо от нас.

В итоге за Алексеенко было подано 58 записок октябристов, за Родзянко – 37. При этом Алексенко категорически отказывался баллотироваться, несмотря на все просьбы и кадетов, и прогрессистов, и мусульман, и поляков. Обсуждение было в самом разгаре, когда Алексеенко появился в дверях. Он сильно волновался. В руках – какая-то бумажка. Он ее судорожно мял. Потом разорвал и бросил на пол:

Я, господа, прошу меня извинить… простить… и не настаивать на том, что я не могу сделать… не в состоянии. Я много и долго думал и, наконец, решил, что мне это невозможно. Отказываться тяжело… неприятно… но тем не менее необходимо. Я благодарю Вас, господа, за доверие, но отказываюсь окончательно.

Никто больше и не просил. Октябристы начали писать записки. В итоге Родзянко взял верх. После некоторых колебаний он согласился баллотироваться. Думские левые были крайне недовольны. Некоторые из них даже планировали поддержать кандидатуру националиста князя В. М. Волконского. Они рассчитывали, что все правые кандидатуры провалятся. Однако так не случилось. Родзянко избрали. Гучков не скрывал разочарования: «Ну, теперь Дума себя похоронила».

Возможность прямого общения с царем на практике заметно расширяла сферу компетенции председателя Думы, который иногда поднимал и «неудобные вопросы», волновавшие депутатов. 24 марта 1911 года, во время своего первого доклада, Родзянко заявил о неправомерности использования 87‐й статьи при издании закона о земстве в Западном крае. В феврале 1912 года он говорил о компрометировавших царскую семью поступках Г. Е. Распутина. В связи с этим 29 февраля к председателю Думы явился дворцовый комендант В. А. Дедюлин и объявил о решении императора возложить на Родзянко подготовку доклада о «старце». Родзянко был столь горд этим поручением, что вскоре распространил сведения о нем по всей Думе, правда, всякий раз подчеркивая необходимость сохранить эту новость в тайне. При этом он так и не приступал к непосредственной подготовке доклада. Прошло около двух недель. Родзянко опять собирался в Царское Село. По словам сотрудников канцелярии,

он, конечно, ничего компрометирующего Распутина не отыскал и, кроме сплетен, ничего рассказать не сумеет. Письменного доклада Родзянко не представляет, а ограничится словесным изложением.

В итоге доклад был составлен чиновниками думской канцелярии. Однако император, возмущенный поведением депутатов (в том числе и касавшихся в своих выступлениях фигуры Распутина), теперь не собирался встречаться с председателем Думы. Николай II написал Коковцову:

Я не желаю принимать Родзянко, тем более что всего на днях он был у меня. Скажите ему об этом. Поведение Думы глубоко возмутительно, в особенности отвратительна речь Гучкова по смете Св. Синода. Я буду очень рад, если мое неудовольствие дойдет до этих господ, не все же с ними раскланиваться и только улыбаться.

Коковцов, желая избежать ненужных последствий, уговорил императора объяснить свой отказ в значительно более мягких выражениях.

И в дальнейшем Родзянко не всегда был приятным собеседником для императора. 18 февраля 1913 года он вновь поднял вопрос о Распутине, говорил о недавних выборах, прошедших с явными нарушениями закона. Кроме того, сетовал Николаю II на правительство, которое практически игнорировало работу Думы, не внося значимых законопроектов, не давая необходимых разъяснений по обсуждаемым вопросам и позволяя себе высокомерный тон по отношению к депутатам. 6 апреля 1913 года Родзянко жаловался императору на министерства, не готовые к рассмотрению государственной росписи, в результате чего представители ведомств являлись на заседания бюджетной комиссии, не знакомые с самыми элементарными вопросами. 24 декабря 1913 года Родзянко во время своего доклада императору критиковал даже внешнеполитический курс страны. При этом он был убежден, что его точка зрения не может быть проигнорирована верховной властью. В октябре 1913 года Родзянко ставил в нижней палате вопрос так: он не станет председателем Думы, если в Царском Селе его не будут «слушать».

По мнению Н. А. Хомякова, Родзянко позволял себе слишком многое. Это было самозванством – принять на себя роль посредника между депутатами и императором. При этом Хомяков забывал, что и его пару лет назад обвиняли практически в том же самом. Будучи председателем и выступая от имени всей Государственной Думы, он не мог отречься от своих собственных взглядов и симпатий. По словам Н. В. Савича, позиция думского большинства часто не находила отражения в беседах Хомякова с царем, что вызывало раздражение октябристов и в итоге привело к отставке председателя Думы. Все попытки бюро фракции убедить его отстаивать точку зрения партии хотя бы в Царском Селе были тщетны.

Хомякову были органически противны подпольная борьба и дрязги политических противников, с которыми ему нужно было бороться, если бы он пошел по пути, на который его толкало бюро. Он поступил как избалованный барин – ушел, отряс прах с ног своих.

Личное общение императора и председателя Думы не было бесполезным и для верховной власти. В ходе этих аудиенций император доносил депутатам свое отношение к недавним событиям в Таврическом дворце, например, в апреле 1907 года, когда он убеждал Ф. А. Головина в необходимости пресекать политические демонстрации думских социалистов. Император высказывал и свои пожелания депутатам. 20 марта 1910 года, беседуя с помощником военного министра А. А. Поливановым, Николай II сожалел, что Дума исключила из сметы ассигнования на оркестр балалаечников. «Я у Гучкова (председателя Думы. – К. С.) потребую этих денег», – заключил император. 17 ноября 1912 года Николай II попросил Родзянко, чтобы комиссия, занимавшаяся военными делами, более не называлась Комиссией по государственной обороне, так как это совпадало с именованием подотчетного императору Совета. Такое скромное царское пожелание было вскоре удовлетворено.

Отношение императора к председателям Думы отчасти характеризуется формальными показателями. За I сессию Третьей Думы Хомяков имел пять всеподданнейших докладов; за II сессию – шесть; за III сессию один доклад сделал Хомяков, другой – Гучков; за IV сессию Гучков имел два доклада, Родзянко – один; за V сессию Родзянко дважды докладывал о положении дел императору.

При всем значении аудиенций в Царском Селе председатель Думы намного чаще встречался с главой правительства, от этих отношений во многом зависела успешность работы и представительного учреждения, и Совета министров. При помощи «спикера» премьер-министр оповещал депутатов о предпочтительной очередности рассмотрения правительственных законопроектов. Отсутствие такого плана дезориентировало народных избранников и дезорганизовывало работу ведомств. Опираясь на руководство Думы, Совет министров пытался влиять на ход пленарного заседания. Например, в марте 1913 года В. Н. Коковцов просил М. В. Родзянко, чтобы сведения о поражении турецких войск при Адрианополе были встречены без излишних эмоций.

Министры вполне оправданно придавали большое значение личности председателя. Желая работать с удобными для себя людьми, они в меру своих сил стремились влиять на выборы думского президиума. В начале ноября 1907 года П. А. Столыпин провел целый вечер в обществе Н. А. Хомякова, уговаривая его стать председателем Думы. Премьер-министр чрезвычайно опасался, что во главе нижней палаты мог оказаться представитель правых граф А. А. Бобринский. В марте 1910 года Столыпин настаивал на избрании на эту должность хорошо знакомого ему А. И. Гучкова, когда данная кандидатура казалась сомнительной даже самим октябристам.

М. В. Родзянко не страдал от излишней скромности и чрезвычайно высоко ставил свою должность. Возможно, это приносило свои плоды. В феврале 1914 года И. Л. Горемыкин, через несколько дней после назначения его премьер-министром, первым нанес визит председателю Думы и обещал всяческое содействие нижней палате со стороны правительства.

Председатель Думы находился в двойственном положении. С одной стороны, он имел право всеподданнейшего доклада царю, что высоко ценилось в «правительственных сферах». С председателем считались министры, рассчитывали на содействие при обсуждении законопроектов. С другой – он был почти беспомощен в зале заседаний. Его не слушались депутаты, а тем более фракционные лидеры. Он не мог контролировать ход голосования: это была стихия, которая никому не была подвластна. Он рассчитывал хотя бы в думской канцелярии навести свой порядок. В мае 1912 года Родзянко вызвал к себе руководство канцелярии. Они-то надеялись, что председатель задумался, как бы поощрить сотрудников аппарата. Хмурый вид Родзянко лучше слов развеял их мечты. Председатель был крайне неприветлив: «Что-то грозно начальствующее в духе генералов прошлого столетия представляла вся его мощная, неповоротливая фигура». Он сразу заявил о своем недовольстве поведением канцелярии. Более того, по его разумению, вся Дума была возмущена сотрудниками аппарата:

Члены Думы недовольны тем, что вы присутствуете в зале заседания и тем только мозолите глаза и даром тратите время, а также крайне недоволен непочтительным ко мне отношением многих ваших чиновников. Так, я заметил, что они при встрече на улице мне не кланяются и не уступают дороги. Это крайне невежливо с их стороны и непочтительно к председателю Думы. Поэтому, заявляя вам свое неудовольствие, я прошу вас принять меры к тому, чтобы подобных явлений больше не было.

В канцелярии пожелание Родзянко вызвало недоумение. Один из ее сотрудников Рооп разводил руками:

Как же мы будем кланяться нашему председателю, когда во все пять лет ни разу ему не представлялись и ни разу он не выразил желание с нами познакомиться. Ведь мы собственно с ним не знакомы. Если же нам кланяться ему без всякого представления как начальнику, то может получиться курьезная картина. Сегодня он председатель, и я ему кланяюсь как подчиненный, а завтра Думу распустили, его полномочия кончились, и я ему уже не кланяюсь. Да, наконец, до чего же может дойти такое хамство: сначала заставляет кланяться, а потом и калоши и пальто подавать.

Возмущенный Рооп вспоминал времена Первой Думы. Тогда С. А. Муромцев познакомился с сотрудниками канцелярии. Только после представления всех служащих председатель поехал на аудиенцию к императору. Родзянко вел себя иначе:

Сам никого знать не хочет, а требует себе поклонов и даже какого-то хамского уступления дороги. Что же такое – уж не должен ли я при встрече с ним сходить с тротуара или становиться во фронт.

В ОППОЗИЦИИ

Недолюбливавшие октябристов журналисты без тени сомнения причисляли «Союз…» к правительственному лагерю. Поначалу это было не вполне точно, а потом просто стало ошибочно и даже несправедливо. У октябристов на всех этапах существования их объединения было свое политическое лицо, свои интересы, свои взгляды. Начиная с 1907 года в партии и во фракции обсуждался вопрос о необходимости ухода в оппозицию. Октябристы были недовольны правительственной декларацией от 16 ноября 1907 года. Летом 1908 года в «Союзе 17 октября» ходили толки, что партийная тактика должна коренным образом измениться. 12 июня на квартире Д. Н. Шипова депутаты-октябристы М. Я. Капустин, В. М. Петрово-Соловово, С. И. Шидловский высказались за то, чтобы уже осенью «Союз 17 октября» встал в один ряд с оппозицией и вошел в блок с кадетами и прогрессистами. В середине мая 1909 года А. И. Гучков поставил вопрос о своей отставке с поста председателя бюро фракции. Это стало протестом против того, что во многом по вине правительства провалился законопроект о старообрядчестве. Во фракции к такому повороту событий были не готовы, и Гучков голосами подавляющего большинства остался во главе объединения. В июне 1909 года в беседе с кадетом М. В. Челноковым Гучков признавался, что на очереди стоял вопрос о консолидации всех конституционных сил, так как Дума шла навстречу открытому конфликту с правительством. Ползучие изменения настроений сказывались на практике. Так, осенью 1910 года октябристы голосовали вместе с кадетами против правительственного законопроекта о неприкосновенности личности. В данном случае именно думский центр пошел за оппозицией. Изначально он предлагал кадетам лишь поставить вопрос об исправлении законопроекта. Однако конституционные демократы настояли на необходимости «„демонстрации“ правительству». В ноябре 1910 года голоса октябристов разделились при голосовании за кадетскую формулу, осуждавшую правительство за использование агентуры в революционном движении. Большинство проголосовали против вместе с правыми и националистами. Однако многие октябристы поддержали инициативу кадетов. Некоторых этот выбор поставил в тупик. Например, председатель бюджетной комиссии М. М. Алексеенко «очутился в затруднении: идти направо совесть не позволяет, налево – вооружить сильных мира сего, да еще в такую минуту, когда идут толки о предоставлении тебе портфеля министра финансов вместо Коковцова, которым недоволен Столыпин». Алексеенко решил вовсе не голосовать и заранее уйти из зала. У дверей стоял пристав, который не должен был выпускать депутатов во время баллотировки. «Пустите пройти», – как-то особенно резко сказал Алексеенко. Пристав смутился и открыл дверь.

В феврале 1911 года при обсуждении фиксированной суммы ежегодного увеличения расходов на образование многие октябристы отказывались идти на компромисс с правительством, которое предлагало снизить размер планировавшихся дотаций с 10 млн до 8 млн руб. В частности, на заседании фракции 11 февраля И. В. Барятинский заявлял:

Перемена ассигнования с 10 млн до 8 млн, внесенная октябристами, является не только непоследовательной, но даже смешной, так как ей нет никакого серьезного основания, кроме застрахования фракции со стороны двух министров (П. А. Столыпина и В. Н. Коковцова. – К. С.). И в каком же положении должна очутиться руководящая центральная парламентская партия, если она, испугавшись немилости правительства, отступится от своей постоянной тактики.

С этой точкой зрения соглашался Д. А. Леонов, П. Е. Базилевич, Н. Н. Опочинин, И. В. Годнев, князь В. В. Тенишев, К. Н. Ломоносов, князь А. Д. Голицын.

Гучков оппонировал радикальным однопартийцам, напоминая, что безудержные обещания характерны прежде всего для кадетов, которых в этом не удастся превзойти никому. Если октябристы будут настаивать на 10 млн на образование, то конституционные демократы – на 100 млн. По мнению Гучкова, для «Союза 17 октября» самая насущная задача – достижение солидарности с правительством, ради чего можно идти на определенные уступки. В итоге 27 присутствовавших на заседании депутатов подержали позицию Гучкова, а 16 отказались идти на соглашение с кабинетом министров. Тем не менее на общем собрании Думы большинство октябристов проголосовали за ассигнование как раз 10 млн.

Действия Столыпина в период правительственного кризиса марта 1911 года возмутили многих членов «Союза 17 октября». Князь И. А. Куракин обвинял премьера в том, что он бесцельно приостановил работу законодательной машины. Н. А. Хомяков без обиняков заявлял, что в результате правительственных мер на свет является исключительно «гадость». Барон А. Ф. Мейендорф считал, что это был замечательный прецедент для будущего социал-демократического правительства, которое через день будет распускать законодательные палаты. В Думе поговаривали, что вся фракция октябристов могла одновременно сложить свои полномочия, что обрекло бы и саму нижнюю палату на немедленный роспуск. Сторонниками такого решения были видные представители фракции Н. А. Хомяков, барон А. Ф. Мейендорф и др. Однако многие октябристы выступали со значительно более умеренных позиций. В итоге 25% членов фракции голосовали против принятия запроса правительству о применении 87‐й статьи при издании закона о земстве в Западном крае. 15–16 марта 1911 года среди октябристов собирались подписи в пользу пересмотра радикальной точки зрения, которой придерживалось бюро фракции в отношении столыпинского кабинета. По сведениям «Осведомительного бюро», 40 депутатов поддержали эту инициативу. В правительство приходили сведения, что распад «Союза 17 октября» неизбежен. При этом приводились подсчеты, в соответствии с которыми 50–55 октябристов останутся с Гучковым, а 69–74 депутата займут более умеренную точку зрения.

В апреле 1911 года Столыпин спрашивал октябристов Ю. Н. Глебова и П. В. Каменского, можно ли говорить о переходе «Союза 17 октября» в непримиримую оппозицию. По словам Каменского, октябристы продолжали держаться прежних принципов и были готовы к привычной им черновой законотворческой работе. И все же это не противоречило их стремлению сохранить самостоятельность при принятии политических решений. Такой уклончивый ответ был в высшей степени характерен для партии, основная цель которой заключалась теперь в том, чтобы пройти между Сциллой и Харибдой, тем самым избежав неминуемого распада. Именно по этой причине в мае 1911 года А. И. Гучкову пришлось специально ехать в Москву, чтобы успокоить членов ЦК партии, взволнованных слухами о предстоящей «войне» октябристов с правительством.

Тем не менее в преддверии выборов в Четвертую Думу и тактика, и риторика октябристов существенно изменились. По сведениям И. И. Дмитрюкова и Г. Г. Лерхе, уже к концу января 1911 года было принято принципиальное решение о блокировании левого крыла партии с кадетами в ходе будущей электоральной кампании. Выступления лидера октябристов обретали вполне определенную оппозиционную направленность.

Народное представительство, – заявлял Гучков, – должно говорить достойным языком, а он несомненно явится крамольным с точки зрения приверженцев ветхого строя. Они – и никто, как они и защищаемые ими идеи, – явятся первым врагом в глазах народного представительства, тем, что следует уничтожить.

Результаты выборов не способствовали умиротворению среди членов «Союза 17 октября». В конце октября 1912 года А. И. Звегинцев предлагал занять непримиримую позицию и не выдвигать кандидатуры октябристов на выборах председателя нижней палаты и его товарищей. Это позволило бы «Союзу 17 октября» избежать ответственности за неработоспособность Думы. Требовалось лишь настаивать на должности думского секретаря, что могло обеспечить фракции контроль над делопроизводством нижней палаты. В случае, если это не пройдет, следовало довольствоваться местом одного из товарищей секретаря Думы, что позволило бы получать информацию о работе президиума. Октябристы должны были таким же образом действовать и в комиссиях, отказавшись от председательских кресел и обязанностей докладчиков (Звегинцев делал исключение лишь для бюджетной комиссии).

Далее никаких союзов ни с кем не заключать и заявить, что к каждому имени, законопроекту и даже статье будем относиться по ее достоинству, тогда наверное можно сказать, что… у правых, которые так радуются победе, будет альтернатива или проводить, что нам подходит, или принимать на себя всю обузу полной неработоспособности… При таких условиях придется обоим флангам или играть в нашу дудку или же распустить Государственную думу.

Радикализировались не только правые октябристы, но и левые. Они готовились к «решительному бою». 3 декабря 1912 года Н. А. Хомяков писал князю А. Н. Баратынскому, что, если в ближайшее время в Думе не будет сформировано левое большинство, он и его единомышленники выделятся в особую группу. Фракция, а вместе с ней и партия, исчерпав свой арсенал средств политической борьбы, подходила к своему логическому концу.

Октябристы верили или, по крайней мере, хотели верить, что в 1905–1906 годах в России установился конституционный режим, основанный на взаимном доверии исторической власти и конструктивно мыслящих элементов общества. Им казалось, что в октябре 1905 года император милостиво пригласил «местных деятелей» к совместной работе над совершенствованием законодательства, в полной мере осознав всю необходимость такого решения. Этот акт предопределил характер складывавшейся политико-правовой системы. В России установилась дуалистическая монархия, позволявшая сочетать верность политическим традициям с коренными государственными преобразованиями. По мнению октябристов, в стране, не имевшей привычки к партийной жизни, не могло быть и речи о парламентаризме с ответственным перед Думой правительством. Но в то же время нельзя было и подумать о возвращении к авторитарной модели управления, подразумевавшей всевластие бюрократии. Октябристы были сторонниками безусловного следования Основным государственным законам от 23 апреля 1906 года. В этом отношении «Союз 17 октября» кардинально отличался от своих соседей «справа» и «слева», предпочитавших читать в правовых актах «между строк». При этом в основе построений партии лежала посылка об искренности власти, провозгласивший новый порядок. Эта вера не устояла в столкновении с политической реальностью. В итоге были поколеблены основы, на которых зиждился октябризм, крайне неоднородное объединение распалось на части.

КОНСЕРВАТИВНОЕ ЛИЦО ОКТЯБРИЗМА

Он родился в Петербурге, на Фонтанке, в доме у Пантелеймонова моста 2 октября 1862 года. Крещен был неподалеку, в Пантелеймоновской церкви, под именем Дмитрий. Принадлежал к старому роду графов Олсуфьевых, восходившему еще к XVI веку. Дмитрий родился на заре Великих реформ. Вроде бы началась новая эра, но окружал его старый мир. Няньки, дядьки, горничные – все бывшие крепостные. По словам самого Д. А. Олсуфьева, во всем быте его родных было что-то неизменно «фамусовское».

Большую часть года семья проводила в столице. На лето уезжала в село Никольское под Дмитровом. Впоследствии Д. А. Олсуфьев вспоминал: «Мой детский мирок среди нянюшек и старой крепостной прислуги, с которой я был очень близок, так как мать наша в те свои молодые годы нами, детьми, мало занималась». В 1875–1877 годах семья провела более года в Париже. А потом – переезд в Москву. Младшие сыновья, Михаил и Дмитрий, поступили в Поливановскую гимназию на Пречистенке. Много лет спустя, в эмиграции, Д. А. Олсуфьев мысленно возвращался в те времена. Он вспоминал детство, окрашенное в тона умеренной религиозности и патриархального монархизма, отрочество, позитивистское и народническое. В аристократической семье Олсуфьевых давали о себе знать леворадикальные настроения. Дома, по воскресеньям, собирались известные москвичи: социолог, правовед М. М. Ковалевский, экономист И. И. Иванюков, математик Н. В. Бугаев (отец Андрея Белого). Другом (и дальним родственником) семьи был Л. Н. Толстой, который, будучи в Петербурге, останавливался у Олсуфьевых. Иногда заезжал в Никольское, где проживал в комнате Дмитрия. По словам П. И. Нерадовского,

он жил здесь, не меняя своего привычного образа жизни. Он не пользовался трудом прислуги, сам убирал комнату, сам приносил себе чистую воду и выносил ведра с грязной. Шил сапоги. Пару сапог своей работы он подарил Михаилу Адамовичу Олсуфьеву.

У Толстого был даже план женить Михаила Олсуфьева на своей дочери Татьяне.

Годы в гимназии стали для Дмитрия временем праздной жизни, товарищеских пирушек и безусловного презрения к учебе. В этом он не был оригинален. Приблизительно то же самое можно было сказать о брате Михаиле и его однокласснике князе Г. Е. Львове, будущем первом главе Временного правительства. Впрочем, все это не помешало Д. А. Олсуфьеву поступить на естественное отделение физико-математического факультета Московского университета. По его окончании Олсуфьевы переехали в Никольское. Мать, Анна Михайловна, урожденная Обольянинова, и ее старшая сестра Елизавета занялись благотворительностью, основали в Никольском больницу, народную школу, поддерживали их в порядке.

Жизнь семьи Олсуфьевых была не совсем обычной для аристократической среды: она была тесно связана с жизнью их бывших крестьян, для которых они выстроили и содержали большую школу, большую больницу. Они преподавали в школе, занимались с наиболее способными учениками; по окончании ими курса учения в школе помогали им пройти среднее образование, а иногда давали им возможность окончить и высшее образование. И школа, и больница были близким делом семьи Олсуфьевых. Они организовали духовой оркестр, устраивали домашние спектакли для всех жителей Никольского. Усадьба у Олсуфьевых была тоже большая и богатая, но всем, что было в ней, пользовалось также и большое ее население. Скотный двор, фруктовый сад, конюшни и прочие угодья обслуживали не только семью владельцев, но и многочисленных больных с медицинским персоналом, большие семьи служащих: учителей, садовников, приказчиков, престарелых служащих и многих других жителей Никольского.

С осени 1886 по начало 1887 года Дмитрий Олсуфьев отбыл воинскую повинность в 4‐й батарее гвардейской конной артиллерии. По окончании одной службы предстояло определиться с другой. Д. А. Олсуфьева причислили к Министерству государственных имуществ и командировали в Петербургский горный институт. Там ему предстояло разбирать коллекции аммонитов (искусственных раковин) в местном музее. Олсуфьев не был доволен этой работой и без промедления бросил ее, когда летом 1889 года ему предложили отправиться с профессором С. Н. Никитиным в путешествие по Волге для составления геологической карты России. Осенью того же года Олсуфьев вместе с сестрой и братом приехал в Париж, где провел зиму. Там он изредка посещал лекции по геологии в Католическом институте. Это принесло свою пользу: Олсуфьев понял, что естествознанием заниматься не хочет. Вернувшись весной 1890 года в Москву, он решился круто изменить жизнь. Он чувствовал, что стал другим. На многое глядел иначе. Теперь он полагал себя сторонником «славянофильского народничества». Переиначил формулу С. С. Уварова: «православие – самодержавие – народничество». Жизненное кредо сформулировал словами Ф. М. Достоевского: «Смирись, гордый человек». Или же И. С. Тургенева: «В норку, в норку». Следуя новым принципам, в 1891 году, вопреки воле матери, Олсуфьев стал земским начальником[18]. Это было только началом нового пути. С декабря 1893 года Д. А. Олсуфьев – камышинский предводитель дворянства (в Саратовской губернии). В 1894–1895 годах – председатель Камышинской уездной земской управы. 17 ноября 1899 года он участвовал в первом заседании кружка «Беседа», стоявшим у истоков многих политических партий, в том числе и октябристов. В 1902–1904 годах Д. А. Олсуфьев был избран председателем Саратовской губернской земской управы. Характерно, что в земском собрании он возглавлял правое крыло.

Более радикальные коллеги относились к Олсуфьеву с настороженностью. Их могло удивлять, что тот решительно выступал в защиту церковно-приходских школ. Может быть, поэтому весной 1903 года министр внутренних дел В. К. Плеве предложил Д. А. Олсуфьеву стать тамбовским вице-губернатором. Однако Олсуфьев отказался. Между чиновной канцелярией и земским собранием он выбирал последнее. Младший брат Михаил всячески поддержал это решение. Во-первых, принятие должности опорочило бы Олсуфьева в глазах публики.

Во-вторых, служба губернаторская самая чиновная из чиновных. Это я говорю не в укор, а в том смысле, что будет ли она тебе по натуре? Ты слишком субъективен, слишком мало дисциплинирован, слишком любишь активную деятельность, чтобы служить в настоящее время по администрации, которая находится почти в осадном положении. Так сказать, быть только на часах. Боюсь, что ты сделаешь вылазку и тогда пропал.

Решение далось непросто. К 1 апреля 1903 года он подготовил текст исповеди, где, в частности, говорилось:

Внимание Плеве ударило мне в голову, слова дяди (А. В. Олсуфьева. – К. С.) о шталмейстерстве заставили по ночам мечтать об этом парадном мундире на зло Павлову (саратовскому общественному деятелю. – К. С.) и другим.

Олсуфьев видел в этом свой грех наряду с тщеславием, завистью, гневом, высокомерием, трусостью, похотливостью.

Началась Русско-японская война. Олсуфьев отправился в Маньчжурию в качестве уполномоченного Красного Креста при 1‐м корпусе генерал-адъютанта Ф. Е. Мейендорфа. Олсуфьев был захвачен японскими войсками. Две недели провел в плену, затем был эвакуирован в Шанхай, где находился полтора месяца. Оттуда на французском корабле его доставили в Одессу.

Россия к тому моменту была охвачена революцией. В октябре 1905 года, в дни Всероссийской забастовки, растерянный, обескураженный он бродил по Москве, зашел в квартиру старого товарища, губернского московского предводителя дворянства князя П. Н. Трубецкого. Оттуда они позвонили в Петербург, князю А. Д. Оболенскому, близкому знакомому С. Ю. Витте. Манифест 17 октября еще не был издан, но Оболенский многое знал. Он уже тогда был уверен, что забастовка вскоре прекратится, а в Москве в декабре будет вооруженное восстание. Впрочем, второй столице это только предстояло, а Саратовская губерния уже полыхала. Олсуфьев поспешил вернуться туда, где горели его поместья. Впоследствии он вспоминал, как под покровом ночи, будто вор, пробирался в собственное имение.

Пришло время политики и политиков. В конце 1905 года Олсуфьев принимал участие в создании саратовского отдела «Союза 17 октября» и его печатного органа – газеты «Волга». В начале 1906 года он вошел в состав ЦК партии. В том же году Олсуфьев был избран членом Государственного совета от Саратовского земства. Под влиянием Ф. Д. Самарина он оказался в Группе правых Государственного совета, что явно диссонировало с его принадлежностью к «Союзу 17 октября». И лишь несколько лет спустя, в 1912 году, когда Самарин покинет Государственный совет, Олсуфьев перейдет в Группу центра. Он поддерживал товарищеские отношения с одним из идеологов русского консерватизма Л. А. Тихомировым. В 1907 году познакомил его со Столыпиным. Олсуфьев надеялся, что Тихомиров поспособствует славянофильскому развороту правительственного курса, а потом перерождению Думы в Земский собор. Олсуфьев колебался и метался, а главное – менялся. Все эти «странности» объяснялись особым подходом Олсуфьева к вопросам идеологического характера. Он безуспешно старался быть прагматиком, признавая, что идеологические симпатии изменчивы. Олсуфьев в этом мог увериться даже на собственном опыте. 28 марта 1907 года на III съезде уполномоченных дворянских обществ он заявлял:

Громадное большинство дворян на нашем объединенном съезде консервативного направления, но это только в силу требования данного политического момента и вовсе не значит, что оно будет таковым всегда. Может быть, лет через 10, 15 все будет иначе, и дворянство станет либеральным.

Олсуфьев не видел стены между либерализмом и консерватизмом. Кричащее тому доказательство – само существование «Союза 17 октября», который объединял людей, очень непохожих друг на друга. На собрании октябристов 21 марта 1906 года Д. А. Олсуфьев объяснял однопартийцам, что

левое крыло нашего союза предпочитает называть новое государственное устройство России умеренной конституцией. Правое крыло видит в нем видоизмененное самодержавие в его дальнейшей эволюции. Одно несомненно для тех и других и для всякого: не ложны слова Манифеста 20 февраля, что «произошло великое преобразование в государственном строе нашего отечества».

Консерватизм не всегда ретрограден, он может обеспечить поступательное движение. Ведь

существует консерватизм другого рода, не житейский, а высший, так сказать философский. Он говорит, что основы человеческих обществ и государств неизменны во все времена и у всех народов, и пока эти основы живы, жив и народ, и само государство. Основы эти – семья, религия, власть. Формулы этих основ выражены у всех народов одинаково в заповедях религии… Движение вперед, истинный прогресс состоит именно в развитии этих основных, неизменных начал всякого человеческого общежития.

Олсуфьев далеко не во всем соглашался с правительством. Он был противником упразднения волостного суда, полагал необходимым сохранить должность земского начальника. И все же Олсуфьев не был закоренелым ретроградом. Он просто не принимал идею коренной ломки сложившихся институтов. Он предпочитал «английскую» модель преобразования, когда новое произрастает из старого, не нарушая устоявшийся уклад жизни. И критиковал «французскую» модель, в которой теоретическая схема превалировала над жизнью.

Олсуфьев стоял у истоков Постоянного совета Объединенного дворянства – влиятельнейшего союза помещиков. 18 мая 1906 года он участвовал в заседании Совета по организации съезда уполномоченных дворянских собраний. Тогда, в частности, он заявил, что

теперь роль политического руководящего сословия захватила темная сила прессы. Но быть руководителем народа – это призвание дворянства. Для его осуществления нам необходимо объединиться на местах не только в сословных, но и в социально-экономических и политических союзах и организации. Формой такого объединения должна быть мелкая земская единица. Гонения и нападки на дворянство способствуют его объединению.

Олсуфьев предлагал совершенно нестандартное решение аграрного вопроса: он призывал помещиков к компромиссу с малоземельными крестьянами. Предстоявшая аграрная реформа не могла проходить одинаково по всей России. В некоторых случаях требовалось и отчуждение помещичьей земли. А лучше всего

сразу, не унижаясь до принудительного отчуждения, заранее удовлетворить требования крестьян. Если у меня оторвут землю силою, я стану врагом крестьян, в противном случае останусь им другом. Мы должны добровольно идти навстречу к продаже крестьянам земли, сохраняя и за собой часть… Компромисс необходим. Это не трусость, а понимание дела. Как во время бури бесполезна борьба, так и здесь упрямое отношение будет гибельно для дела.

С мая 1906 года он требовал изменения избирательного права. Действовавшее законодательство препятствовало формированию работоспособной Думы. Однако в любом случае дворянство не должно безучастно наблюдать за электоральным процессом. На II съезде уполномоченных дворянских обществ 15 ноября 1906 года Олсуфьев ссылался на

слова [Ф. Д.] Самарина, сказанные на Страстной неделе под впечатлением Евангелия: «Кадеты, как мудрые девы, явились хотя и с маргариновым маслом, а мы совсем без масла». Вот этим маслом и нужно нам запастись, масло – это политическое самосознание, связь дворянства с населением.

Он приводил пример Англии, где депутатский корпус в значительной его части составляло дворянство, пользовавшееся доверием населения.

Новая эпоха после 17 октября при всех своих ужасах имеет ту хорошую сторону, что пробудила общественное самосознание, вызвав на борьбу консервативные элементы, прежде мирно покоившиеся в люльке административной опеки, – подытоживал он свою речь. – До сих пор консервативная мысль была воплощена полицией, а консервативные общественные элементы дремали; теперь же мы должны выучиться у польского и остзейского дворянства, которые искусились в политической борьбе.

Олсуфьев по-своему «решал» вопросы внешней политики. В письме публицисту «Нового времени» М. О. Меньшикову от 25 октября 1908 года он писал:

Я Вам горячо сочувствую и выражаю признательность по поводу позиции, занятой Вами в славянофильском или, вернее, в германофобском вопросе. Не понимаю, однако, почему вы одни, почему в том же «Новом времени» в передовых статьях нейтрализуется ваше влияние непристойным науськиванием против Германии. К чему такая нежность к Англии, только что воевавшей с нами за спиной японцев, к кадетской Турции, к политически ничтожным сербам; а с другой стороны, к чему такая холодность к единственно способному балканскому народу – болгарам.

Олсуфьев не боялся меняться. В 1910‐е годы он обернулся назад, посмотрел вперед и решил, что был не прав. Теперь он симпатизировал западному конституционализму, что, правда, не мешало ему быть религиозным мистиком. В августе 1915 года Олсуфьев вошел в Прогрессивный блок. Его позвал туда П. Н. Крупенский: «Крупенский мне сказал: выбирайте кого угодно из Государственного совета, а я буду выбирать из Государственной думы, к партиям я придираться не буду, лишь бы только хотели совещаться вместе». В итоге Олсуфьев вместе с П. Н. Милюковым, А. И. Шингаревым, П. Н. Крупенским и многими другими присутствовал на обеде в ресторане «Контана». Там и было положено начало новому объединению. Олсуфьев настаивал на решительности, полагал необходимым «сыграть на опережение», «не плестись» за судьбой, а «тащить ее за волосы». Он настаивал на том, что надо добиться расширения гражданских и политических прав населения, снять ограничения с национальных и религиозных меньшинств. 29 ноября 1916 года на XII съезде уполномоченных дворянских обществ Олсуфьев объяснял:

В этот блок [Прогрессивный] вошел Государственный совет, вошла Государственная дума, вошел Св. Синод со всем высшим духовенством, Рябушинские, вся русская буржуазия с миллионными капиталами, вошли все городские организации, организации рабочих, союзы. Остается один только сфинкс, это русский мужик, на которого можно опереться.

Февраль 1917 года Олсуфьев встретил в доме на Фонтанке, где родился. Пули летали по квартире. К Олсуфьеву случайно зашел студент – и был убит. После революции Олсуфьев не собирался уходить на покой. Он участвовал в создании Союза земельных собственников, выступал на публичных собраниях, не скрывал своей позиции, критиковал Временное правительство.

В ноябре 1917 года Олсуфьев оказался в Москве, в доме у Никитских Ворот. Рядом шла перестрелка юнкеров Александровского училища с большевиками. И вновь пули летали над головой Олсуфьева. И вновь опасность миновала. Но стоило ли дальше искушать судьбу? В августе 1918 года ему удалось выехать из Москвы. Некоторое время пожил в Ясной Поляне. Потом вместе с графом М. Л. Толстым направился через Клинцы в Киев, где обустроился в доме родственника – гетмана П. П. Скоропадского. Олсуфьев оставался там до января 1919 года, затем перебрался в Одессу. 23 марта 1919 года он отплыл на пароходе в Турцию. Три месяца он прожил в нищете в Константинополе. И вернулся в Россию – в Новороссийск, где у Олсуфьева было имение. Он проживал там до января 1920 года, посещал Сочи, Ростов, Таганрог, Екатеринодар, Кисловодск. В январе 1920 года Олсуфьев переехал в Варну, потом в Софию, затем в Белград и поселился в Дубровнике. Это было только началом странствия. За Дубровником последовала Бреда, потом опять Белград, Будапешт, Замеринген, Париж, Литва, Берлин, Ницца. Эти скитания объяснялись бедственным положением странника. 10 ноября 1937 года Дмитрий Адамович Олсуфьев скончался в Париже.

СТОЛЫПИН И ОКТЯБРИСТЫ

«Столыпиниана» – важное направление исследований тех, кто занимается политической, социальной или экономической историей России начала XX века. Пять столыпинских лет врезались в память современников. О них продолжают говорить и сейчас. Едва ли случайно события того времени волнуют читателей сто лет спустя, мало кого оставляя равнодушными.

Работа историка в том числе заключается в преодолении инерции – историографических пристрастий и порой заблуждений, источниковедческих привычек, наконец, самого характера письма, ведущего исследователя за собой, не давая ему даже возможности оглянуться по сторонам. Даже вопреки желанию автора историческое сочинение подчиняется законам литературных жанров: у него есть экспозиция, завязка сюжета, кульминация, развязка. С этим так или иначе приходится считаться. Любой автор вынужден соответствовать читательским ожиданиям, если он надеется, что его книгу не закроют на первой странице. Речь идет не только о форме, но и о содержании. Литературный канон сужает рамки исследования, порой заставляет видеть то, чего нет в источниках. В работы, посвященные политической истории, проникают сказочные мотивы. Столкновение добра со злом, черного с белым – часто встречаются и в монографиях. За любыми конфликтами усматриваются антагонистические противоречия, обычно укладывающиеся в дихотомическую схему: революция и реакция, власть и общество, правительство и оппозиция. Конечно, это не значит, что такого противостояния не было. О нем говорили современники, о нем пишут историки – и делают это вполне оправданно. Важно то, что было не только оно.

Историк пишет о мифах, разоблачает мифы, создает мифы. Мифотворчество побуждает авторов к персонификации исследуемых явлений, течений, движений. Всегда проще свести партию к лидеру, а учреждение – к начальнику. Тогда вместо органа власти или политического объединения будет конкретное лицо, воля и сознание человека с именем и фамилией. На практике редко какая институция может этим похвастать. Приблизив к ней увеличительное стекло, можно разглядеть лишь «броуновское движение». Видимо, что-то начнет проясняться, если исследователь встанет поодаль и так попытается рассмотреть взаимосвязь явлений. Однако эти явления при всем желании не свести к борьбе героев.

До 1905 года правительства в полном смысле этого слова в Российской империи не было, в чем не сомневались современники. Более того, фактическое отсутствие высшего распорядительного учреждения было концептуально осмыслено и считалось за благо: это могло спасти Россию от нежелательного следования турецкому образцу со всемогущими визирями. В 1905 году ситуация в корне изменилась. Воссозданный Совет министров был правительством. И все же новое всегда соседствует со старым, даже если старается его не замечать. Полномочия «объединенного правительства» были прописаны не слишком подробно. Сохранялся институт всеподданнейшего доклада, благодаря чему каждый министр отчитывался прежде всего перед императором. Продолжал функционировать целый ряд высших законосовещательных учреждений, что делало архитектонику политической системы весьма запутанной. Едва ли в данном случае есть смысл вдаваться в детали этой проблемы: об этом и так много написано. Совершенно не случайно сам П. А. Столыпин не видел себя хозяином положения в период своего премьерства. В интервью П. А. Тверскому в феврале 1907 года он утверждал:

Ошибочно думать, что русский кабинет, даже в его современной, объединенной форме, есть власть: он только отражение власти. Нужно знать ту совокупность давлений и влияний, под гнетом которой ему приходится работать.

На практике это обозначало наличие множества центров принятия решений – даже в Совете министров. Председатель правительства вынужден был маневрировать между «партиями» в собственном кабинете. С одной стороны, это разбалансировало политическую систему, заметно осложняло жизнь всем участникам законотворческого процесса. С другой —создавало депутатам Думы и членам Государственного совета дополнительные возможности. Они получали свободу маневра, выстраивая отношения с альтернативными центрами внутри исполнительной власти.

Все это не отменяет того обстоятельства, что в этом плохо слаженном оркестре первая скрипка была за Столыпиным. Многое зависело от него. При всех характерных для него колебаниях он оставался убежденным сторонником законодательного представительства. Это можно объяснять по-разному, но нельзя не учитывать важнейшего обстоятельства: столыпинский курс был немыслим без Государственной Думы, без публичной политики. Без всего этого премьер обратился в царского приказчика, не имевшего даже права задуматься о собственной политической линии.

Столыпин был готов много за это платить, так как сотрудничество с депутатским корпусом было делом непростым и непредсказуемым: прежде всего, по той причине, что и Дума не представляла собой монолит. Казалось бы, это естественно. Представительное учреждение – это всегда театр политических страстей, пространство для конфликта, для столкновения противоположных взглядов. Так было и в Третьей Думе. Но это была часть проблемы. Важнее то, что каждая отдельно взятая фракция представляла собой объединение очень непохожих друг на друга людей, зачастую далеких друг от друга по взглядам.

Это побуждает поставить вопрос о феномене «Союза 17 октября» как политической партии. Современный читатель ждет от нее общей программы, общего руководства, солидарных решений. Перед ним как будто бы полк солдат, готовых вступить в бой по решению командования. Такое объединение было бы проще понять и исследовать. Однако герои, творившие историю в прошлом, не обязаны упрощать жизнь историку.

При этом даже октябристов удивляло отсутствие какой-либо дисциплины в их рядах. Как уже отмечалось выше, множество раз принимались резолюции о необходимости солидарного голосования во фракции в случае утверждения соответствующего решения. Частые постановления на сей счет – самое красноречивое свидетельство того, что они не выполнялись. Поразительная «рыхлость» «Союза 17 октября» в огромной мере обуславливалась природой этого объединения. Наличие центробежных сил в партии[19] А. И. Гучков впоследствии объяснял тем, что

в нашем внутреннем партийном режиме мы неисправимые республиканцы, даже с некотором наклоном к анархизму. Мы бережно относимся к убеждениям людей, к вопросам о совести, к независимости их личности. Это есть известная психологическая черта, свойственная тем общественным течениям, из которых мы вышли. Поэтому нам с таким трудом дается установить в наших рядах навыки той железной дисциплины, без которой невозможна никакая серьезная политическая работа…

Современники преимущественно причисляли октябристов к правому лагерю. Так делало и правительство. При этом кадеты безусловно относились к левому спектру политических сил. Это позволяет современным исследователям уверенно говорить о непримиримых противоречиях между конституционными демократами и поклонниками Манифеста 17 октября и отказывать одной из этих политических сил в либерализме. Одни не считают либералами кадетов, другие – октябристов. В данном конкретном случае нет смысла подробно останавливаться на этой дискуссии: многое объясняется избранной шкалой координат. Важнее другое: и октябристы (по крайней мере, некоторые из них), и кадеты представляли либерализм, в обоих случаях русский, но разный. В 1905–1906 годах ключевой вопрос, стоявший перед всеми политическими силами, заключался в отношении к революции, которая и так шумела за окном. Могло показаться, что на следующий день она будет греметь и взрываться снарядами. В этих чрезвычайных обстоятельствах кадеты принимали идею революции (конечно, интерпретируя это явление совсем иначе, нежели представители леворадикальных сил). Октябристы были против. Они стали частью большого контрреволюционного блока, представляя его левую часть.

Сам «Союз 17 октября» был коалицией. Более того, он был частью широкой коалиции. Руководство партии – это комета, за которой тянулся огромный хвост. Как уже не раз отмечалось, парадокс заключался в том, что лидеры октябристов принадлежали к левому крылу объединения, а большинство – к правому. Это ставило «Союз 17 октября» в заведомо трудное положение. Любое решение должно было быть результатом торговли и компромиссов или, по крайней мере, непротивления сторон.

Это обстоятельство значимо и по другой причине. На выборах правительство в меру своих ограниченных сил поддерживало не столько партию, сколько среду, которую она представляла. Октябристы не ощущали себя проправительственной партией, но к конструктивному диалогу с премьер-министром были, разумеется, готовы.

Они были сторонниками тесного взаимодействия с правительством П. А. Столыпина, способствуя корректировке важнейших реформ: в области аграрного, финансового законодательства, в сфере народного просвещения. В частности, многие октябристы настаивали на ограничении применения исключительного положения. Многие губернии, уезды, города Российской империи были переведены на положение усиленной и чрезвычайной охраны. Там местным властям были предоставлены особые полномочия. «Неблагонадежных лиц» можно было ссылать без решения суда, административным порядком; передавать дела в военные суды; приостанавливать издание газет и журналов и т. д. Фракция доказывала необходимость изменений Правил 8 марта 1906 года. Также «Союз 17 октября» выступал против необоснованного повышения налогообложения, а также его неравномерного географического распределения. По словам А. И. Гучкова, сказанным на III съезде октябристов 4 октября 1909 года,

не осталось ни одного темного уголка правительственной деятельности, который не был бы беспощадно и ярко освещен представителями нашей партии. И мы боролись не только с правительством: рядом с правительством и над ним мы указали наличность вредных темных сил, очень влиятельных и безответственных.

Это скорее формальная сторона дела. Пожалуй, интереснее то, что главу правительства, министров, прочих чиновников ведомств и представителей депутатского корпуса связывали отнюдь не только формальные отношения. Видимо, не стоит в данном случае специально говорить о межличностных связях, сложившихся задолго до учреждения Государственной Думы: разумеется, они имели место, о чем не раз было сказано. Важно то, что с 1906 года они заметно интенсифицировались. Усилиями властей возникали новые площадки обсуждения актуальных вопросов текущей политики: это официальные и неофициальные приемы, «чашки чая», рауты, на которые приглашались и депутаты Думы, и члены Государственного совета. В высшей степени показательно, что в столыпинские годы сложился особый стиль поведения руководителей ведомств, которые принимали депутатов без промедления. Губернаторы скучали в приемной, в то время как народные избранники лоббировали свои или чьи-то интересы в кабинете министра.

К 1909 году романтический этап во взаимоотношениях октябристов и правительства закончился. П. А. Столыпин остро реагировал на октябристские метаморфозы. 17 октября 1909 года он объяснял графу А. А. Уварову:

Со стороны центра такое полевение не могу иначе назвать как политиканством и притом невысокого качества, недостойным серьезных государственных людей. Следовательно, я могу относиться к полевению не иначе как к весьма отрицательному и нежелательному явлению. То обстоятельство, что из‐за новой линии центра кабинет явно разошелся с сим последним, оставшись благодаря этому без поддержки большинства, мало огорчает его. Если даже допустить, что его сейчас нет, то из этого следует лишь одно: оно должно быть и, вероятно, будет. Наконец, правительство не может огорчаться полевением октябристов и потому еще, что оно-то, правительство, – не октябристы. Если оно и опиралось на октябристское большинство в Государственной думе, то не потому, что правительство исповедовало октябристскую программу, а потому что взгляды его и октябристов по тому или другому вопросу случайно совпадали.

Столыпин был прав. Речь шла о практически случайном совпадении. Правительство не создало партию октябристов. Они выросли как союз на подготовленной почве земской России. Они не хотели, да и не могли подлаживаться под менявшиеся настроения властей. У октябристов была своя повестка, которую при всем желании не получалось произвольно менять, так как они представляли требовательного, настойчивого и довольно влиятельного избирателя, заседавшего преимущественно в земстве.

Привычно объяснять разлад во взаимоотношениях октябристов и кабинета министров новым этапом военного строительства в России. Действительно, взгляды на сей счет в Думе и в различных ведомствах существенно отличались. И все же с формальной точки зрения к 1909 году немногое изменилось. Правительственная или партийная риторика не подлежала ревизии. Депутатов принимали и выслушивали. Министры выступали с трибуны Таврического дворца. И все же в 1909 году произошел заметный сбой в работе третьеиюньской системы, когда случился кризис в связи с утверждением (а потом и неутверждением) штатов Морского генерального штаба. После такой встряски акции Столыпина пошли вниз. Его встречи с царем стали заметно более редкими. Коридор возможностей стал уже. Изменились не октябристы. Изменились предлагаемые обстоятельства. Дума, изначально готовая к конструктивному диалогу, стала неожиданно для себя своенравной и конфликтной.

Порой история делает тихие развороты, однако масштабные по своим последствиям. Они чаще всего незаметны для мирного обывателя. Эхо «тихих лет» дает о себе знать не сразу, а спустя годы. Это относится и к 1909 году. И дело не только в политическом кризисе. В этот как будто бы спокойный, в чем-то даже скучный год проявлялись новые настроения, яркими выразителями которых стали, например, авторы сборника «Вехи». Они говорили об усталости от прежней политики, об изношенности привычной партийной повестки, о необходимости переформатирования политических, общественных, правовых институтов. В сущности, ими ставился вопрос о несоответствии ритма политической и общественной жизни. Последняя сама собой перестраивалась, в то время как партийная сфера держалась за наследие Первой революции. Авторы из круга П. Б. Струве сказали об этом смело и громко, но они не открыли Америку. Об этом говорили многие представители «мыслящей России» того времени.

Политическая система Российской империи развивалась от кризиса к кризису. Она менялась, приноравливаясь к обстоятельствам. Такого рода вызов всегда был испытанием для всех участников политического процесса. Принятие в марте 1911 года закона о земствах в западных губерниях (на территории Правобережной Украины) в порядке чрезвычайно-указного права поставило под вопрос саму возможность делового сотрудничества октябристской фракции с правительством.

Согласно воспоминаниям октябриста Н. В. Савича, этот проект был внесен в Думу по инициативе депутатов фракции октябристов. Савичу стало известно о приеме императором националистов. Последние просили царя содействовать изменению системы выборов в Государственный совет от Западного края, который делегировал в Мариинский дворец преимущественно польских помещиков. Николай II благосклонно отнесся к пожеланию депутатов и обещал, что следующие выборы пройдут по другому закону. Савич был убежден, что аудиенция не могла состояться без ведома Столыпина, который таким образом готовил почву для преобразований. В подтверждение этому вскоре в Думу было внесено предложение продлить полномочия членов Государственного совета от западных губерний, что давало бы правительству время для коррекции избирательного законодательства. Член «звездной палаты», видный киевский общественный деятель, отчим В. В. Шульгина Д. И. Пихно внес законопроект об изменении порядка выборов в Государственный совет от юго-западных (украинских) и северо-западных (белорусских и литовских) губерний. Желая перехватить инициативу, октябристы в значительной мере усилиями председателя комиссии по законодательным предположениям Н. И. Антонова отклонили этот проект на самом раннем этапе его обсуждения.

Столыпин волновался и сердился: он понимал, что без помощи бюро (октябристов. – К. С.) законопроект будет провален в общем собрании Государственной думы, а тогда автоматически наступит срок выборов в Государственный совет, причем обещание государя останется неисполненным.

Столыпин безуспешно убеждал октябристов пойти на уступки. Те, в свою очередь, напоминали премьеру о том, что самый логичный путь по изменению избирательного законодательства предполагал учреждение земства, которого там не было. Глава правительства категорически возражал, считая, что в органах местного самоуправления Западного края будут неизбежно доминировать польские помещики, а сами земства станут орудием полонизации местного населения. В ответ на это бюро «Союза 17 октября» предложило организовать земские избирательные курии по национальному признаку, что исключило бы польскую гегемонию. Столыпин долгое время отказывался признавать эту идею. Однако в итоге его удалось убедить.

1 июня 1910 года законопроект был со значительными поправками одобрен Государственной Думой. Земство, которое учреждалось в соответствии с этим проектом, должно было заметно отличаться от общероссийского. Предполагалась снизить избирательный ценз, отказаться от сословного принципа при формировании земских собраний и, главное, учредить национальные курии при избрании земских гласных – польскую и русскую, что должно было исключить численное преобладание польских помещиков в органах местного самоуправления.

Большинство Государственного совета было настроено резко отрицательно по отношению к этому законопроекту еще на ранних стадиях его обсуждения. 3 ноября 1910 года комиссия Государственного совета предлагала отложить обсуждение законопроекта, так как он противоречил идее, положенной в основу всей системы местного самоуправления, согласно которой «избирательная система должна быть так построена, чтобы она давала возможность притягивать к земскому делу наиболее культурные слои местного населения». Проще говоря, внесенный законопроект считался чересчур демократичным. На заседании Группы правых Государственного совета 15 ноября 1911 года было принято решение голосовать против проектировавшегося низкого избирательного ценза.

Общее собрание Государственного совета приступило к обсуждению законопроекта 28 января 1911 года. И Академическая группа, и Группа центра, и правые с разных точек зрения критиковали правительственную инициативу. Левому крылу законопроект представлялся ярким проявлением националистического курса правительства, так как он ущемлял права подданных Российской империи в соответствии с их национальной принадлежностью. Для членов Группы правых проект был неприемлем, так как земство в Западном крае, преимущественно формировавшееся крестьянством, в скором времени могло стать прообразом органов местного самоуправления и во всей России. С их точки зрения, задуманная реформа угрожала и благополучию дворянского землевладения, и работоспособности земских учреждений. 1 февраля 1911 года член Группы правых И. А. Зиновьев утверждал:

Если будет ценз понижен и преобладание в земстве будет предоставлено мелким землевладельцам, оно послужит к тому, что крупные и средние землевладельцы будут решительно подавлены. По отзывам некоторых землевладельцев в особенности Минской губернии, им останется тогда только бежать из губернии.

4 февраля 1911 года законопроект был принят в первом чтении. 4 марта предстояло его постатейное обсуждение. В этой связи 11 февраля император беседовал с депутацией украинских губерний, которая ходатайствовала о скорейшем введении земства в их крае. 14 февраля император принял председателя Государственного совета М. Г. Акимова и передал ему просьбу общественности Правобережной Украины.

Акимов, в свою очередь, сообщил лидеру правых П. Н. Дурново, что император настаивал на скорейшем утверждении законопроекта. Дурново долго не решался сообщить об этом членам объединения. Когда же он передал им свой разговор с Акимовым, большинство выступили против каких-либо уступок правительству.

Многие указывали, что если иногда до сведения правых, как оплота традиционных основ и исконных начал, и доводились желания высших кругов, то это обыкновенно делалось более или менее близким и влиятельным лицом и потому носило частный характер. В той же форме, в какой это сделано теперь, можно усмотреть приказ.

Дурново предложил членам своей группы голосовать против национальных курий. Это должно было стать крушением правительственных панов. Правые составили письмо, в котором объяснялась причина неприятия законопроекта. Его должен был доложить императору М. Г. Акимов. Однако он этого не сделал.

Инициативу взял на себя один из руководителей Группы правых В. Ф. Трепов, которому удалось получить аудиенцию у императора. Во время этой встречи Трепов убедил Николая II, что делегация Западного края, ходатайствовавшая об утверждении законопроекта, была искусственно составлена Столыпиным, чтобы дезинформировать царя о настроениях местного населения. По словам Трепова, группа лиц, представлявшихся императору, была избрана и инструктирована членом Государственного совета Д. И. Пихно, который впоследствии сам в этом признался. В ответ на это император рекомендовал членам «звездной палаты» голосовать «по совести», что фактически обозначало его согласие на отклонение законопроекта. Граф А. А. Бобринский записал в своем дневнике: «Рассказывают, что царь поручил Акимову просить правых голосовать за земство в западных губерниях, а потом уполномочил Владимира Трепова освободить правых от этой обязанности». В Совете министров об этих переговорах ничего не знали и рассчитывали на положительный исход дела. Шурин П. А. Столыпина, лидер так называемого правого центра А. Б. Нейгардт перед голосованием заявлял, что в худшем случае статья о национальных куриях пройдет большинством в 8 голосов.

Однако 4 марта 1911 года она была отклонена 92 голосами (в том числе и 29 голосами правых) против 69. Многие члены думской фракции октябристов, голосовавшие за национальные курии в земствах Западного края, сочувственно отнеслись к решению Государственного совета. «Я в восторге, – говорил Н. А. Хомяков. – Голосование Совета имеет большое политическое и моральное значение. А по существу уж и говорить нечего. Курии – бессмыслица». Схожим образом высказывался и М. А. Искрицкий:

Многие из нас примут это известие с большим удовлетворением. Мы голосовали за курии по нужде, желая во что бы то ни стало дать Северо-Западному краю земство. А в то время курии были непременным условием. Теперь, когда закон придет в Думу, я уверен, что очень многие из нас будут голосовать за редакцию Государственного совета.

В подтверждении этих слов Н. Н. Опочинин, в недавнем прошлом сторонник национальных курий, заявлял:

Я буду голосовать за редакцию Государственного совета. Я с местными условиями не знаком. Раз большинство признает, что курии не нужны для охраны русских интересов, я не вижу оснований вводить их.

5 марта 1911 года П. А. Столыпин подал в отставку. 5–9 марта среди депутатов, членов Государственного совета, представителей высшей бюрократии господствовало убеждение, что отставка П. А. Столыпина будет принята в самом скором времени. Основными кандидатами на пост премьер-министра считались А. В. Кривошенин и В. Н. Коковцов, причем последний считался наиболее вероятным преемником Столыпина. Сам Столыпин писал:

Теперь два выхода: или реакционный кабинет, или бюрократический под знаменем продолжения прежней политики. По-видимому, избирается второй путь и будет назначен Коковцов – Кривошеин продержался бы дольше.

Согласно сведениям Л. М. Клячко, рассматривалась кандидатура и Б. В. Штюрмера, который, возвратившись из Царского Села, был убежден в своем скором назначении на должность председателя Совета министров и даже дал интервью газете «Речь», в котором охарактеризовал политическую программу будущего правительства. Однако все же в столичном обществе существовала уверенность, что премьер-министром будет назначен В. Н. Коковцов. Показательно, что в Петербурге на Большой Морской в магазинах эстампов стали продаваться портреты Коковцова с подписью «новый председатель Совета министров».

Однако далеко не все соглашались с таким поворотом событий. 9 марта император под давлением матери Марии Федоровны, великих князей Александра Михайловича, Сергея Михайловича, принца Петра Ольденбургского отклонил отставку премьера. Столыпин поставил условия. Во-первых, законопроект о введении земства в Западном крае должен был быть утвержден в порядке чрезвычайно-указного права. Во-вторых, лидеры Группы правых, П. Н. Дурново и В. Ф. Трепов, должны были быть отправлены в принудительный долгосрочный отпуск, а 1 января 1912 года их следовало исключить из числа назначенных к присутствию в Государственном совете. И наконец, Столыпин должен был получить право в начале следующего года заменить 30 членов Государственного совета по назначению лицами по своему выбору. По словам С. И. Шидловского, Столыпин также попросил императора «для памяти написать условия», то есть фактически дать письменную гарантию выполнения своих обещаний.

11 марта император принял требования Столыпина и отправил в «отпуск» Дурново и Трепова. 12 марта был опубликован Высочайший указ о перерыве сессии Думы и Государственного совета до 15 марта 1911 года. 12 марта делегация октябристов (Ю. Н. Глебов, П. В. Каменский, М. В. Родзянко) добилась приема у Столыпина. Премьер им вполне определенно сказал:

Я, господа, убежденный конституционалист и искренне желаю проведения необходимых реформ. Но в жизни государства бывают такие моменты, когда приходится прибегать к особо экстренным мерам даже с уступкой собственным убеждениям и с противоречием известным формам жизни. В данное время я вижу такой момент и потому нахожу необходимым поступиться на время такой формой. Это тем более важно именно потому, что связано, кроме инцидента с земством, также и с общим реакционным направлением Государственного совета, который в том направлении дошел до того, что решил отменить все реформы, принятые Государственной думой, и, войдя в этот тупик, хоронит все работы нашей палаты.

Столыпин не убедил депутатов. Они настаивали на необходимости следовать не только букве, но и духу законов.

14 марта законопроект о введении земства в Западном крае был утвержден в порядке чрезвычайно-указного права в соответствии с 87‐й статьей Основных государственных законов. События развивались быстро, для кого-то – неожиданно. 15 марта председатель Думы Гучков в знак протеста против этого решения подал в отставку. Среди октябристов ходили слухи, что Столыпин прибегнул к столь решительной мере по инициативе лидера русской национальной фракции П. Н. Балашева, который отстаивал интересы националистов – выходцев из западных губерний. По сведениям, имевшимся в «Союзе 17 октября», они были заинтересованы в учреждении земств, потому что в противном случае опасались утратить инициативу на местах и не пройти в следующую Думу. «Без земства же они в нее (в Думу – К. С.) не попадут. Все это и указывает, „где зарыта собака“».

20 марта на встрече с избирателями С. И. Шидловский так комментировал реакцию однопартийцев на действия кабинета министров:

Нас хотели вызвать на совершение беззакония, но мы на это не пошли. Разве мы могли в нашей конституционной борьбе с Государственным советом прибегать к тем средствам, которыми, к сожалению, воспользовалось правительство и провело благодаря им закон о западном земстве? Разве народные представители, так недавно призванные к законодательной деятельности, могли попрать закон? Нет, господа, на это октябристы никогда не пойдут. Мы иначе смотрим на дело. Если мы видим, как попирают на наших глазах закон, то наша святая обязанность, наш долг перед народом вступить в борьбу с этим лицом.

Как уже отмечалось выше, законопроект о введении земства в Западном крае был подготовлен с подачи октябристов. В свое время они проголосовали за. Но они держались за складывавшийся политический порядок, к которому успели привыкнуть. На фракционном заседании депутаты не стеснялись в выражениях. Выступал Н. А. Хомяков, который обычно предпочитал молчать.

Какое же тут благо?! Это просто хотят обойти Думу?! Сегодня распустили на пару дней и провели вопрос о земстве, завтра распустят на один день и проведут другой закон, а там распустят до 15 мая и создадут новые законы о созыве самой Думы по примеру закона 3 июня 1907 г. Издадут законы по отношению к Морскому ведомству, заставят нас строить броненосцы и т. д. Нет, это благо не страны, а самого Столыпина. Тут явная ложь, обман. Он не пощадил даже священного имени монарха, убедив его подписать указ, роняющий престиж этого имени в глазах всего света.

Жесткую позицию занял А. И. Гучков, который требовал от коллег принципиальности. Нельзя уступать правительству. В противном случае роль депутатов в скором времени будет сведена к нулю. Барон А. Ф. Мейендорф полагал поступок Столыпина оскорбительным. По словам М. Я. Капустина, случившееся – это уже «не политика, а политиканство».

Присутствовал на заседании инженер О. А. Струве:

Это не возможно, это не только обман и ложь, а прямо плевок нам всем. Я объясняю это только наказанием Божьим самому Столыпину за его грехи. У нас есть пословица: «Захочет Бог наказать, отнимает разум». Вот это и можно применить к Столыпину, у которого теперь отнят разум.

И. В. Годнев разводил руками: его коллеги по фракции, октябристы, только сейчас начали возмущаться теми беззакониями, которые происходили в стране, и источником которых было само правительство. Раньше почему-то этого не замечали. Вопрос был риторическим, а ответ на него очевидным. Октябристы игнорировали правительственные безобразия до той поры, покуда к своей выгоде сотрудничали с кабинетом Столыпина. С началом же открытого противостояния с правительством ситуация в корне изменилась.

27 марта депутат-октябрист И. С. Клюжев пошел на заседание общества «Русское зерно». Там он встретился с женой А. А. Столыпина, брата премьера. Она была удручена тем положением, в котором оказался ее шурин:

Да, немало ему приходится переносить, и знаете, трагизм его положения заключается в том, что он не может сказать ни в Думе, ни в Совете истинной причины того поступка, за который на него все так обрушились.

Это был явный намек на шаткое положение премьера в «высших сферах». Рассчитывая свой маршрут, он имел в виду многие «подводные камни». И думские настроения его явно волновали в меньшей степени, чем придворные «влияния и течения».

15 марта Дума, а 24 марта Государственный совет предъявили запрос П. А. Столыпину о правомерности использования 87‐й статьи Основных государственных законов. Премьер-министр, выступая в Мариинском (1 апреля) и Таврическом (27 апреля) дворцах, доказывал законность действий правительства, оказавшегося в чрезвычайных обстоятельствах (которые и необходимы для применения 87‐й статьи).

27 апреля был очередной «большой день» думской политики. Но это был особый «большой день». Выступал Столыпин, который должен был подвести итог случившемуся, отчитаться за разворачивавшийся кризис. Депутаты собрались практически в полном составе, что случалось далеко не часто. Свои кресла заняли высокопоставленные чиновники, члены Государственного совета, корреспонденты. Присутствовавшая публика была самая изысканная. В хорах сидели лишь на первых рядах. Все остальные стояли – в противном случае услышать сказанное было непросто. Из Министерского павильона вышли руководители ведомств, заняли свои кресла. Из министров отсутствовал только С. В. Рухлов – по болезни. К министрам потянулись депутаты с записками: В. М. Пуришкевич, А. А. Бобринский, Г. А. Шечков, Я. Г. Гололобов и др. Началась сутолока. Народные избранники пытались передать свои прошения. Звонок председателя. Началось заседание. На кафедру вышел Столыпин: бледный, сильно взволнованный. Он быстро овладел собой. В зале установилась тишина.

По словам Столыпина, отклонение законопроекта о введении земства в Западном крае ставило под вопрос продолжение курса кабинета министров.

Мысль правительства, идеалы правительства были надломлены… Таким образом, силою вещей постепенно, незаметно Россия была подведена к поворотному пункту в ее внутренней национальной политике.

Правительство было вправе отстаивать свою политическую линию, а не «продолжать корректно и машинально вертеть правительственное колесо, изготовляя проекты, которые никогда не должны увидеть света». Многим октябристам речь Столыпина не показалась убедительной. Они даже утверждали, что Столыпин не убедил и самого себя. Националисты усердно хлопали и кричали «браво». Центр и правые молчали. Левые выражали неудовольствие. Дума признала действия правительства незаконными. Фактически это был последний акт думской драмы, в которой принимал непосредственное участие Столыпин. Точка в его биографии будет поставлена в Киеве. Однако характер взаимоотношений «Союза 17 октября» и правительства в корне уже не изменится.

Убийство П. А. Столыпина в сентябре 1911 года поставило октябристов перед необходимостью обобщить свой политический опыт последних пяти лет. По словам А. И. Гучкова, в значительной мере благодаря Столыпину наладился конструктивный диалог между правительством и общественными силами, что было уникальным явлением в истории России:

Получилась картина, редкая в нашей русской жизни, небывалая со времен начала 60‐х годов: две силы, вечно, казалось, непримиримо между собой враждовавшие – власть и общество – сблизились и пошли одной дорогой; общество поверило власти; власть остро почувствовала нужду в поддержке общества. В этом акте примирения выдающуюся роль сыграл П. А. Столыпин, представлявший совершенно исключительное сочетание тех качеств, какие требовались современным моментом. Благодаря именно его обаятельной личности, высоким свойствам его ума и характера, накапливалась вокруг власти атмосфера общественного доброжелательства и доверия на место прежней ненависти и подозрительности.

Однако общественное успокоение привело к упрочению положения сил реакции, которые добивались свертывания курса преобразований. По мнению Гучкова, Столыпин не смог одержать над ними победу, а после его гибели они окончательно восторжествовали, результатом чего стало фактическое упразднение объединенного правительства, замещенного традиционным для России «личным режимом».

Взаимодействие Столыпина с октябристами – это несомненно важный сюжет политической истории России начала XX века, но при этом не только политической. Премьер и в целом правительство сотрудничали не столько с фракцией, сколько с той средой, которую она представляла. Октябристы в Думе практически никогда не были солидарны в поступках и решениях. Руководство фракции никогда не решало за всех. Правительству приходилось договариваться по возможности с каждым или, по крайней мере, со многими. Такого рода многоуровневые переговоры могли случаться как исключение в наиболее значимых для исполнительной власти случаях. В каждодневном режиме такая задача ложилась непосильным бременем на правительство. Однако volens nolens оно должно было иметь в виду социальные запросы народных избранников, многие из которых принадлежали земской России. Власть и земская Россия – это сюжет в том числе социальной истории.

Это отчасти объясняет особенности законотворческого процесса в 1906–1917 годах (в особенности в столыпинские годы). Множество центров принятия решений при отсутствии координации действий между ними – характерная черта политической жизни того времени. Сложившуюся на тот момент ситуацию можно интерпретировать по-разному. Вполне правомерно говорить о ручном управлении, которое подразумевало «дирижерскую палочку» в руках главы правительства. Разбалансированный механизм приходилось постоянно донастраивать. На проблему можно смотреть иначе: жизнь в представительных учреждениях не подлежала управлению. Она шла своим чередом. Это был хаос. Однако любой хаос таит в себе порядок, чаще всего невидимый для случайного наблюдателя. Он заключается в способности человека (в том числе облеченного политической властью) к самоорганизации, к учету меняющейся конъюнктуры и расстановки сил. Именно это способствовало консолидации октябристов в большей степени, нежели авторитет и организационные таланты А. И. Гучкова.

Хотя бы по этой причине позицию октябристов нельзя свести к точке зрения их лидеров. «Союз 17 октября» лишь внешне напоминал партию вождистского типа. На практике он таковой не был. При всей своей харизматичности Гучков не был безусловным авторитетом для многих однопартийцев. И справа, и слева его корили за многочисленные ошибки. Его почитали, но не боялись, далеко не всегда соглашались и редко слушались. Соответственно, история взаимоотношений Столыпина и влиятельного октябриста мало напоминает «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Наметившийся в 1909 году перелом во взаимоотношениях между правительством и октябристами был обусловлен не личными симпатиями и антипатиями, а эволюцией столыпинского курса и, что важнее, политической системы Российской империи.

Россия выходила из революции. Прежние коалиции устарели. В них уже не было надобности. Новые пока не возникли. Все попытки переформатирования партийной жизни страны не увенчались большим успехом. Это предвещало новые трудности, которые поджидали Россию после смерти Столыпина.

ДОКЛАДЧИК ПО АГРАРНОМУ ВОПРОСУ

Могло показаться, что жизнь баловала Сергея Илиодоровича Шидловского. Он родился 16 марта 1861 года в семье воронежского губернского предводителя И. И. Шидловского, богатого помещика, владельца 20 тыс. десятин земли в Воронежской и Екатеринославской губерниях. В 1880 году молодой Шидловский окончил Александровский лицей, элитарное учебное заведение, дававшее своему выпускнику заведомые преимущества перед всеми остальными. Женился на дочери сенатора, статс-секретаря и бывшего министра народного просвещения А. А. Сабурова. Не прилагая больших усилий, шел вверх по карьерной лестнице. В 1880 году Шидловский начал служить в Министерстве внутренних дел. В то же самое время много путешествовал по Европе, Турции, Египту. Осел в своем имении в Воронежской губернии.

В 1891 году Шидловский был назначен чиновником особых поручений при министре внутренних дел. В 1897 году он курировал работу переписных учреждений в Харьковской и Полтавской губерниях. В 1900 году занял пост члена совета Крестьянского поземельного банка. Это назначение определило многое в судьбе Шидловского. Он отвечал за покупку земли за счет средств банка. Разъезжал по России, изучал земельный вопрос, оценивал совершаемые сделки. Как раз тогда он пришел к мысли о необходимости изменения аграрного законодательства. Для Шидловского было очевидно, что государство из полицейских соображений консервирует самую архаичную модель социальных отношений. Фактически оно не признавало полноценного института собственности и приучало к этому всех, в том числе крестьян:

Мне когда-то говорил один сведущий цивилист, что нашим законом предусмотрено 11 случаев присвоения чужой собственности, которые еще не являются кражей, как то: потрава, порубка, срывание плодов и т. п. Можно ли ожидать надлежащего уважения к чужой собственности или во всяком случае отношения, подобного западноевропейскому, когда самим законом установлено снисходительное отношение к его нарушению?

Шидловский продолжал работать в банке до 1902 года. Когда же там сменилось руководство, он нашел себе новое применение: организационно обеспечивал работу Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Шидловский участвовал в составлении общего свода трудов, писал всеподданнейший доклад С. Ю. Витте с изложением результатов деятельности этого учреждения.

В октябре 1905 года, на фоне пылающих поместий и бурлящих городов, Шидловский стал директором Департамента земледелия.

Время тогда было самое скверное. Заниматься текущим делом было совершенно невозможно, царило революционное возбуждение, нам, директорам департаментов, было приказано являться на службу в 8 часов утра, не для того, чтобы начинать работу, а для того, чтобы быть на месте, если в Министерство ворвется уличная толпа, чего ожидали ежедневно.

Чиновники требовали от начальства разрешения иметь огнестрельное оружие.

Они очень сконфузились, когда я самым искренним образом по этому поводу расхохотался, представив себе некоторых из своих чиновников, ходящих с револьвером в кармане, и сказал им, что если разрешить их ходатайство, то ни одной секунды нельзя будет ручаться за безопасность их жизни в Департаменте, наверное, кто-нибудь кого-нибудь застрелит, —

вспоминал С. И. Шидловский. В условиях полной дезорганизации власти ему приходилось брать ответственность на себя, действовать без санкции министра, вопреки инструкциям. И каждый день тюки бумаг шли ему на подпись – прежде всего циркулярные письма губернаторам.

Шидловский тяготился этой работой. Ему хотелось быть ближе к имению, в котором было небезопасно в условиях революции. Дабы спасти родовое гнездо, он нанял вооруженную охрану для защиты поместья. На государственную репрессивную машину надежды не было. Весной 1906 года он подал в отставку. Как раз тогда проходили выборы в Первую Думу. В ту кампанию ему удалось стать выборщиком, но не депутатом. Выборы во Вторую Думу принесли разочарование: успех Шидловскому не сопутствовал. Зато ему удалось стать депутатом Третьей Думы. На тот момент партийные группировки Воронежской губернии немного значили. Решающий голос был у земцев. Они надеялись достичь компромисса с крестьянами, но безуспешно. Тех раздирали внутренние противоречия. Они были не слишком надежным союзником. В итоге сложился союз земцев и духовенства. Он дал о себе знать и на выборах в Четвертую Думу.

С. И. Шидловский был одним из немногих активных депутатов, усилиями которых законотворческий механизм приходил в действие. Он состоял членом шести комиссий: чиншевой, об изменении законодательства о крестьянах, по упразднению пастбищных и лесных сервитутов в губерниях западных и белорусских, сельскохозяйственной, о мерах к охранению памятников древности. Однако максимальное внимание он уделял земельной комиссии. Со второй сессии Думы Шиловский стал товарищем ее председателя, а с 1911 года – председателем. Лето 1908 года он провел в трудах над докладом о Столыпинской аграрной реформе. «Работа эта доказывает, – писал С. И. Шидловский Н. И. Гучкову 25 августа 1908 года, – что закон есть возвращение к принципам положения 1861 года, и отказ от реакционной и, прямо скажу, крепостнической политики Толстого, Дурново, Плеве и К°…» В основу доклада Шидловский положил мысль о необходимости утверждения принципа частной собственности на землю. Причем, по его мнению, это понятие следовало интерпретировать в соответствии с современными на тот момент европейскими теориями. Собственность – это не подарок судьбы, это обязательство перед обществом.

Государство… бесспорно вправе налагать целый ряд ограничений на использование собственником своих прав собственности, при которых говорить уже о священности и неприкосновенности права собственности, как в былые времена, не приходится. Можно ли, например, теперь представить себе, чтобы частные лица или компании таковых, обладая колоссальнейшим капиталом, начали скупать городские кварталы, сносить дома и устраивать вместо них пастбища для скота. Пример этот, разумеется, совершенно фантастический, но теоретически возможный, и, конечно, ничего подобного никогда государство не допустит совершенно основательно, несмотря на полное признание им права собственности.

На встрече с избирателями Санкт-Петербурга 15 марта 1909 года Шидловский объяснял ключевую задачу времени – надо быстро бежать, чтобы хотя бы оставаться на месте:

Жить возвратом к прошлому… это значит искать невозможного. Патриархальный быт прошел, пора сменить его бытом правовым. Наше несчастье в том, что мы еще вынуждены жить остатками исчезающего патриархального быта, а правовой все еще не вошел в нашу жизнь. И отсюда брожение. Все в жизни идет вперед, все прогрессирует, а взывать теперь, в XX веке, к быту XVII века – в этом громадная ошибка правых.

По мысли Шидловского, национализация земли – не решение аграрного вопроса, но уход от него. Так не создать эффективное земледелие, не обеспечить правопорядок, не восстановить социальный мир. Шидловский полагал, что принудительное отчуждение земли, отстаиваемое кадетами, не вязалось с общей логикой конституционно-демократической партии. Она напрасно заигрывала со стихийным социализмом русской деревни. При этом кадеты невольно следовали правительственной логике, четко прослеживаемой, по крайней мере, с 1880‐х годов. Эту линию поведения в отношении к крестьянам можно было охарактеризовать девизом: «Я дам, я все вам дам».

Заманчивый путь подрывал основы правопорядка. Уважение к собственности подразумевало иную модель правительственной политики. Отправной точкой для нее должна была стать эмансипация крестьян. Их бесправие в отношении государства порождало социальный инфантилизм, который навеивал воспоминания о крепостном праве.

Являлся некогда крепостной человек к своему барину и говорил: «Ты мой собственник и ты должен давать мне все, чего мне не достает». Но разве теперь отношение крестьян к правительственной власти иное? Я позволю себе формулировать отношение народа к государству так: «Я подати плачу, рекрутов даю, за это государство давай мне, чего у меня нет». Это несомненно отрыжка крепостного права и правительство не пыталось разрушить такой пережиток старого времени, несовместимый с началами гражданственности. С момента раскрепощения, с 61 года, началась политика благодетельно-опекающая.

Письменный текст доклада Шидловского существенно отличался от устного: наиболее сильные аргументы депутат припас для выступления. Он не хотел давать оппонентам лишних козырей и времени для подготовки. Тактика себя оправдала. Шидловский выступил с триумфом. Возражать ему было трудно. Он проводил мысль о необходимости личной свободы, о ставке на сильных и лучших:

Прогресс идет от меньшинства к большинству, а не наоборот. Во всяких экономических приемах, во всяких технических приемах большинство всегда косно, и всегда весь прогресс идет от тех отдельных лиц, которые в этом прокладывают новые пути и за ними следует потом большинство, слепо следует и очень быстро.

В 1909–1910 годах С. И. Шидловский занимал пост товарища председателя Думы. Он редко оказывался в эпицентре конфликтов, столь частых на пленарных заседаниях. Приходило на память выступление Ф. И. Родичева, взбудоражившее Думу.

Отдельные лица бросались с угрожающими жестами к председательской кафедре, а галдеж достиг невероятных размеров. Я воспользовался несколькими секундами сравнительного затишья и заявил, что собрание криком не может заставить меня изменить мое мнение.

Шидловский прервал заседание, дав возможность Родичеву завершить речь после перерыва.

В Четвертой Думе Шидловский оставался председателем земельной комиссии. Кроме того, он был членом комиссий для составления проекта всеподданнейшего адреса, о печати, бюджетной, о замене сервитутов в Варшавском генерал-губернаторстве и Холмской губернии. Важнее другое: теперь он был лидером левого крыла партии. На октябристской конференции 9 ноября 1913 года Шидловский объяснял однопартийцам, что

октябристы сложились из разных элементов, борясь с революцией. Теперь идти с правительством нельзя, потому что оно вызывает революцию. В области управления – сплошной произвол. Нужно поэтому использовать все способы легальной борьбы, отвергая сметные ассигнования, нужные правительственной власти.

Правое октябристское большинство с этим не соглашалось. В итоге Шидловский порвал с ним отношения и возглавил депутатскую группу «Союза 17 октября».

Начало Первой мировой войны застало его в Германии. Приходилось искать пути домой. На вокзалах была ужасная сутолока.

Поезд, конечно, был переполнен, стояли и сидели на вещах, в коридорах и на площадках, но когда утром проводник спросил меня, желаю ли я получить кофе в купе, а я усомнился, как мне его получить из имевшегося при поезде кофейного буфета, то проводник весьма твердо ответил мне, что мне он обязан принести и принесет. Действительно, он принес…

Комфорт довоенного времени уходил в прошлое. Сын С. И. Шидловского отправился на фронт, где получил Георгиевский крест. Шидловскому-старшему предстояли бои в Петрограде.

В августе 1915 года он вошел в Прогрессивный блок. Впоследствии Шидловский вспоминал:

Прогрессивный блок показал воочию, до какой степени легко по многим вопросам сговориться, когда есть к тому малейшее желание и когда этим делом занимается надлежаще сорганизованный, соответственный орган.

Летом 1916 года Шидловский оказался одним из приглашенных в Елагинский дворец для встречи с председателем Совета министров И. Л. Горемыкиным. Тот убеждал депутатов в губительности политической борьбы во время войны. Шидловский выступал сразу после премьера. Он корректно, но весьма определенно высказался в пользу отставки правительства. Все остальные говорили то же самое.

Последний из опрошенных, Шульгин, со свойственным ему медовым красноречием и внешне мягким тоном добил старика окончательно, сказав ему: «Да Вы, Ваше Высокопревосходительство, не поняли того, что Вам сказал Сергей Илиодорович, а за ним и остальные. Вам нужно уйти, Ваше Высокопревосходительство».

Горемыкин растерялся, начал доказывать, что не держится за власть, а лишь исполняет долг перед государем.

Шидловский был председателем бюро Прогрессивного блока, его формальным лидером. Вполне естественно, что он участвовал в подготовке важнейших решений.

Надо стать на точку зрения критики системы, а не Штюрмера (председателя Совета министров. – К. С.): последующий (премьер. – К. С.) может быть еще хуже, – так Шидловский убеждал коллег по Прогрессивному блоку в ходе его заседания 22 октября 1916 года. – Нужно стать на общую точку зрения – указать на общую систему. Мы должны выиграть войну вопреки этой системе.

Шидловский исходил из того, что вынужденная политическая борьба не должна была подрывать правопорядок и военную мощь страны.

Думал ли кто-нибудь, что все это (действия Прогрессивного блока. – К. С.) произведет полное крушение системы? Нет. Мы стали на путь борьбы длящейся, – констатировал председатель. – Правительство думает, что мы делаем революцию, а мы ее предупреждаем… Раз за истекший год мы не сошли с позиций, а усилили, мы будем стоять за них до полного удовлетворения, которое требует длительной борьбы, ибо штурмом ничего не достигнем. Иначе мы не будем решающей силой, а одним из факторов: другим будет улица. Мы не идем на вызов масс.

Страна подбиралась к февральскому рубежу. 27 февраля Шидловский был очевидцем того, как толпа, прорываясь через ограду, устремилась в Таврический дворец. Ей навстречу была послана делегация, в которой октябрист Шидловский составил компанию социал-демократам М. И. Скобелеву и Н. С. Чхеидзе и трудовику А. Ф. Керенскому. «Вот такое нам надо правительство!» – кричали солдаты. Их удалось успокоить. Но время вспять не повернуть. Теперь толпа завладела Таврическим дворцом, вытесняя одно думское учреждение за другим.

Первые же дни революции воочию показали мне и убедили меня в том, что культурный ход революции в России невозможен и удержать ее развитие в известных рамках немыслимо, почему и Государственной думе ни захватить руководства ею, ни стать во главе ее не удастся, —

отмечал в воспоминаниях С. И. Шидловский.

После революции он возглавил Совет по делам искусства, стал комиссаром в Академии художеств. В апреле 1917 года вошел в комиссию по выработке закона о выборах в Учредительное собрание. С августа 1917 года С. И. Шидловский – представитель Думы на Поместном соборе Православной церкви.

Октябрь 1917 года Шидловский встретил в Петрограде. Арестовали его дочь, которую допрашивал сам Ф. Э. Дзержинский. Как только ее освободили, в семье Шидловского решили срочно эмигрировать. Переехали в Псковскую губернию, оттуда под покровом ночи переправились через эстонскую границу. Благодаря рекомендательным письмам к членам эстонского правительства, которые Шидловский догадался захватить в Петрограде, он не был выдан советским властям. С 1920 года Шидловский с семьей жил в Эстонии, работая в министерстве юстиции молодого государства. Он продолжал заниматься любимым делом, земельным законодательством. Участвовал в делах русской диаспоры, сотрудничал с таллинской газетой «Последние известия». 7 июля 1922 года Сергей Илиодорович Шидловский скончался.

ПЕЧАТЬ

Пятый час утра. Рабочий кабинет Суворина. Сквозь тяжелые, малинового бархата, гардины пробивается мутный петербургский рассвет. У заваленного письменного стола, спиной к нему, кутаясь в шелк дорогого халата, застыл волосатый и бородатый старик. Лик патриарха, поза мецената, голос раскормленного дьячка. Старик вспоминает. Вспоминает он всегда в этот ночной час, на переломе дня и ночи, в предутренней тишине, предсказывающей грядущие шумы. Ибо только в этот час огромный суворинский дом в Эртелевом пер[еулке] – гнездо расплодившейся, когда-то нищей, а ныне богатой, когда-то бессильной, а ныне могучей семьи, – только в этот час перелома дня и ночи патриарх этой семьи, хозяин самой распространенной, влиятельной и богатой русской газеты, участвующей в управлении великой страной, безответственный, но всесильный, – только в этот час отдыха и правителей, и правимых, сильных и слабых, проскользнувший со дна русской жизни к верхам ее, талант, безобидная личинка, превратившаяся в скорпиона, захудалый учителишка – в первого русского издателя и журналиста – любит вспоминать об этом чудесном превращении, смаковать его и бесшумно, нутром, смеяться над этим чудом.

Как-то к нему, Суворину, явился А. А. Спасский-Одынец, на тот момент один из ближайших сотрудников председателя Совета министров С. Ю. Витте, который всегда уделял особое внимание взаимодействию с печатью. Было около семи вечера. Дверь открыл почтенный человек около шестидесяти в черном сюртуке: «Алексей Сергеевич спят». Гость предложил подождать, но не встретил никакого понимания. «Мы спим, когда спится, и встаем, когда встается… Не извольте беспокоиться ожиданием…» Едва ли это удивляло. Было хорошо известно, что А. С. Суворин проводил вечера в собственном театре Литературно-художественного общества, потом ужинал в интимном кругу, затем садился за номер газеты в типографии, шел спать под утро, просыпался к часу завтрака и вновь засыпал уже до вечера. На следующий день Спасский вновь явился к Суворину – с тем же результатом. Правда, удалось оставить свою визитную карточку. И на следующий день его ждал приблизительно тот же прием. Камердинер уже успел сделать свирепое лицо, а Спасский успел предупредить: «Я подожду здесь на лестнице, когда они проснутся… А карточку все-таки передайте!» Суворин крепко стоял на ногах. Его боялись, с ним считались – причем и в правительственных сферах, и в общественных.

Суворин – особый случай, но не единственный. В начале XX века газета – это деньги и власть. Массовая газета – важный знак времени, атрибут любой большой партии. Это не просто информационный или пропагандистский ресурс. Это «точка сборки» любого политического объединения. «Голос Москвы» – газета прежде всего Гучковых, практически официоз «Союза 17 октября». На ее страницах едко высмеивались деятели партии кадетов – основные конкуренты октябристов на выборах в Думу во второй столице. Газета существовала практически исключительно на средства Гучковых. Прочие московские промышленники ей не симпатизировали (как, собственно, и «Союзу 17 октября»).

Влиятельная газета – серьезный капитал. Чахнущая – исключительно обременение. У октябристов не получилось создать по-настоящему популярную газету, которая шла бы в авангарде октябристских идей. С момента создания «Голоса Москвы» этот печатный орган постоянно испытывал финансовые затруднения, которые только усилились после возобновления в 1909 году издания «Утра России». К ней перешла значительная часть подписчиков «Голоса…», что заметно усложнило его положение. 14 декабря 1911 года Ф. И. Гучков писал брату А. И. Гучкову:

Эта паршивая газета («Утро России». – К. С.) невероятно лжет и старается из всех сил произвести разрыв между купцами и октябристами. Говоря по правде, я часто задумываюсь над вопросом, не воспользоваться ли нам удобным случаем, чтоб окончательно порвать с ними. Конечно, мы многое потеряем, но, может быть, не больше ли выиграем? А потом – свобода, полная свобода и независимость, возможность открыто говорить то, что думаешь, и делать то, что находишь правильным.

Ограниченность в средствах ставила газету в зависимость от правительства. Тесное взаимодействие «Союза 17 октября» с кабинетом П. А. Столыпина предоставляло и печатному органу партии значительные преимущества в виде эксклюзивных источников информации в министерствах и ведомствах. Ухудшение отношений между октябристами и правительством в 1911 году принципиально изменило ситуацию. Обеспечивая значительную часть подписки газеты, представители правительства рассчитывали на ее полную лояльность. Однако надежды не оправдывались. В августе 1912 года чиновники ставили в упрек изданию критические статьи о Г. Е. Распутине и кредитах на флот. Ф. И. Гучков

прервал переговоры, т. к. работать совместно с правительством, когда мы считаем это полезным для России, мы не прочь, но пользоваться какими бы то ни было субсидиями и терять свою самостоятельность и независимость мы решительно не согласны. По-видимому, придется бросить дело. Поражает меня малодушие и близорукость этих господ. По правде, и Коковцова я считал более высоко парящим.

В ряде случаев «Голос Москвы» сталкивался с противодействием отдельных ведомств, не слишком расположенных к «Союзу 17 октября». Так, в 1909 году в Военном министерстве был подготовлен циркуляр, воспрещавший получать «Голос Москвы» в воинских частях. Так пытались бороться с растущей популярностью А. И. Гучкова в армии.

И все же поначалу в распоряжении октябристов был довольно широкий круг изданий, не только «Голос Москвы». К 1907 году 36 газет так или иначе поддерживали «Союз 17 октября». Октябристы рассчитывали эффективно использовать этот инструмент. Издатели подробно инструктировались партийным руководством (А. И. Гучковым, Г. Г. Лерхе), как освещать тот или иной сюжет из думской жизни. Правда, круг читателей газеты был невелик даже в Москве. Следовало искать альтернативные пути воздействия на избирателя.

Пришлось идти на поклон все к тому же Суворину. В ноябре 1911 года А. И. Гучков достиг договоренности с газетой «Новое время», став ее пайщиком. 2 февраля 1913 года он был избран председателем совета акционерного общества издания. Это был сильный ход. «Союз 17 октября» приобретал контроль над наиболее влиятельной газетой России. Причем она не воспринималась общественностью как партийно ангажированный печатный орган. Едва ли этот очевидный успех удалось хоть как-то конвертировать в политическую победу. Октябристы переживали не лучшие времена, впереди их ждали распад и забвение. Однако власти этого не знали и боялись усиления «Союза 17 октября». По сведениям А. А. Поливанова, весной 1912 года председатель Совета министров В. Н. Коковцов вызвал к себе издателя «Нового времени» М. А. Суворина и заявил ему, что газета существенно бы выиграла, если бы в числе ее пайщиков не состоял Гучков. Позиция главы правительства в данном случае учтена не была.

Газетчики прямо или опосредованно участвовали в политическом процессе. Депутаты организовывали в прессе кампании, посвященные прохождению той или иной инициативы в законодательных учреждениях. Так, в сентябре 1908 года А. И. Гучков, воспользовавшись тем, что он один из первых получил проект сметы Морского министерства, поспешил переслать ее брату Ф. И. Гучкову, чтобы тот организовал ряд публикаций в «Голосе Москвы» с критикой ведомственной политики. В 1909 году один из руководителей правительственного официоза «России» С. Н. Сыромятников признавался, что против Морского министерства была развернута полноценная кампания в прессе, ведущую роль в которой играли публицисты «Нового времени». В январе 1913 года в «Голосе Москвы» был опубликован ряд статей о проблеме немецких колонистов. Тем самым октябристы (и в первую очередь их немецкая группа) пытались воспрепятствовать прохождению правительственной инициативы, ограничивавшей права колонистов в России[20]. Таких эпизодов было много.

ПОЛИТИЧЕСКИЙ КЛАСС

Категориальный аппарат современной политической науки мало приложим к реалиям России столетней давности – по целому ряду причин. Во-первых, политическая система того времени не была монолитной. Она состояла из разных элементов, плохо сочетавшихся между собой, по сути, принадлежавших к разным эпохам. Во-вторых, ее идеологическое описание драматически диссонировало с политической практикой. Это обстоятельство чрезвычайной важности, так оно затрагивает проблему легитимации режима. Наконец, в Российской империи начала XX столетия отсутствовала единая политическая культура. Речь должна идти об очень непохожих моделях поведения, которых придерживались разнообразные акторы. Все это только подчеркивает очевидное: коренное отличие политических практик России накануне Первой мировой войны и западноевропейских или североамериканских стран конца XX – начала XXI века.

Однако все это лишь часть проблемы. Было бы слишком простым решением отмахнуться от понятий, наработок политической науки, указав на своеобразие российского опыта. Его специфика не отменяет типологической общности конституционных режимов разных стран. Причем в данном случае имеется в виду наиболее характерный этап конституционного строительства – время первых шагов в этом направлении, изживания автократических привычек и алгоритмов поведения.

Период транзита всегда окрашен полутонами. Мертвые продолжают хватать живых, а воспоминания о сказочном прошлом формировать повестку будущего. Однако при этом силою обстоятельств складываются принципиально новые реалии. В частности, заметно расширяется круг лиц, непосредственно вовлеченных в процесс выработки политических решений. Термин «элита» не слишком удачен для его характеристики. Ведь пока эта корпорация только складывается. Она социально рыхлая и, что важнее, сама не ощущает собственного единства. Как раз по этой причине словосочетание «политический класс» намного удобнее и в большей степени соответствует реалиям столетней давности.

Пожалуй, в этой комбинации слов более значимо первое: «политический». До событий Первой русской революции о политическом участии в процессе выработки законодательных решений в полном смысле этого слова говорить не приходилось. Собственно, сама сфера публичной политики практически отсутствовала, политический плюрализм был предельно ограничен. Более того, можно с известными основаниями утверждать, что и политиков до 1905 года не было. Эта роль была возложена на одного царя: только он имел право определять вектор развития страны. Однако политик в единственном числе с этой задачей явно не справлялся. Существовала контрполитика, представленная оппозиционными (по большей части революционными) силами. Однако их влияние на принятие решений было весьма ограниченным.

В результате Первой русской революции радикально меняется сама архитектура политической системы Российской империи. Как ни трактовать роль законодательного представительства, образовавшегося в 1905–1906 годах, сам факт его появления радикально менял и политическую сцену, и правила игры, и распределение ролей, и их количество. Причем речь идет не только о депутатах и членах Государственного совета, присутствовавших в политической жизни России ex officio. Важнее и интереснее то, что в эту сферу вовлекались различные группы влияния, корпоративные, профессиональные, региональные объединения. Круг лиц, так или иначе участвовавших в законотворческом процессе, был беспрецедентен для России. Наконец, произошла неизбежная политизация высшей бюрократии. Наличие Думы, легально функционировавших партий, проведение избирательных кампаний потребовало политической субъектности и от правительственной администрации. Далеко не все сановники с успехом справлялись со свалившейся на их головы задачей. На многих она легла непосильным бременем. Тем не менее это был вызов, который менял характер всех властных институтов страны.

Не стоит думать, что на протяжении тех немногих думских лет, которые выпали России накануне Первой мировой войны, ситуация оставалась стабильной и мало менялась. Напротив, за эти считаные годы страна пережила не одну эпоху: эпилог Первой революции (1906–1907), период столыпинских реформ (1907–1911), нарастание политического кризиса накануне войны (1911–1914). Разумеется, эта периодизация (впрочем, как и всякая другая) в высшей степени условная. Очевидно другое: развитие политической системы происходило благодаря кризисам, которые побуждали ведущих игроков меняться, подстраиваться к обстоятельствам. Иными словами, поздняя Российская империя развивалась от кризиса к кризису.

Политическая борьба традиционно ассоциируется с партийной. Российский материал предвоенного и военного времени позволяет усомниться в оправданности такого подхода. Политические партии этого периода переживали стремительную дезорганизацию. Партийная жизнь с наибольшей интенсивностью протекала в стенах Таврического дворца, но и там влияние партий было весьма ограниченным. Фракции выходили из-под подчинения собственного партийного руководства. В случае же наиболее назойливого контроля с его стороны депутатские объединения трещали по швам.

Депутаты Думы – особая социальная среда, пронизанная разнообразными горизонтальными связями, более важными, чем вертикальное «господство – подчинение», характерное для любых партийных структур. Фракционная дисциплина не была характерна для большинства депутатских групп. Народные избранники блокировались, исходя не только (и не столько) из идеологических симпатий, сколько из общности региональных, корпоративных, имущественных интересов. Они поддерживали друг с другом отношения порой вопреки мнению партийных лидеров. Депутатский корпус находился в тесном взаимодействии и с правительственными кругами, естественно, публично не афишируя этот факт.

Такая Дума чувствовала большую уверенность в своих силах, зная, что за ней стоят различные элиты: региональные предпринимательские, сословные объединения. В том числе и это вынуждало правительство считаться с народными избранниками. Однако этот факт едва ли в полной мере был отрефлексирован «высшими сферами». Оказывая давление на избирателей в ходе электоральных кампаний в Думу, правительство ковало себе противника не в слабомощных партиях, а в определенных (и зачастую довольно влиятельных) кругах цензовой общественности. Как уже отмечалось, агрессивное вмешательство администрации в ход выборов в Четвертую Думу предопределило оппозиционные настроения октябристов, которые самой правительственной политикой подталкивались влево. Это предрешило формирование левоцентристского большинства, которое окончательно конституировалось в 1915 году. Явственные признаки этого имелись и раньше.

Думское же большинство предпочитало на заседания не ходить. Даже согласно официальным, далеко не полным сведениям, в ходе II сессии Третьей Думы народный избранник пропускал около 13,2% всех пленарных заседаний. В действительности этот показатель был существенно выше. Некоторые депутаты регистрировались и тут же покидали Таврический дворец. В силу этого в поименном голосовании участвовали 100–180 депутатов (для кворума требовалось 140). Редко этот показатель достигал 280. За годы работы Третьей Думы больше всего депутатов собралось во время выборов А. И. Гучкова ее председателем: 340 человек.

Депутатов неизменно становилось меньше к началу каникул – рождественских, пасхальных или летних. Серьезные проблемы с обеспечением кворума возникали уже к середине декабря или в конце мая. К 30 мая 1914 года 37% (22 депутата) членов фракции правых отсутствовали в Петербурге; у националистов этот показатель равнялся 27% (28 человек); в Партии центра – 56,5% (21 депутат); в группе земцев-октябристов – 23% (13 депутатов); у левых октябристов – 45% (9 депутатов); в мусульманской группе – 17% (правда, всего один депутат), в Польском коло – 33% (3 депутата), во фракции прогрессистов – 36% (или 15 депутатов); у кадетов – 25,5% (14 депутатов); во фракции социал-демократов – 16,5% (2 депутата), в группе независимых – 15% (2 депутата); среди беспартийных – 35% (6 депутатов). Наиболее дисциплинированными оказались трудовики: среди них отсутствовавших не было.

Однако даже самые дисциплинированные депутаты в большинстве своем играли весьма скромную роль в процессе законотворчества. Немногие выступали с трибуны Таврического дворца, в то время как большинство предпочитали отмалчиваться. Так, за все время работы Третьей Думы один правый депутат выступал 374 раза, один прогрессист – 324 раза, два депутата выступали от 251 до 300 раз, три – от 201 до 250, семь – от 151 до 200, одиннадцать – от 101 – 150, 48 депутатов – от 51 до 100, 54 депутата – от 26 до 50, 78 – от 11 до 25, 92 – от 4 до 10, 22 – 3 раза, 48 – один раз. 93 депутата не выступали вовсе (среди них были 8 правых, 22 националиста, 5 независимых националистов, 42 октябриста, 4 кадета, 6 прогрессистов, 1 член мусульманской фракции, 1 представитель польско-литовско-белорусской группы и Польского коло, 1 трудовик, 3 беспартийных).

Схожая ситуация имела место и в каждой отдельной фракции. Активность одних «компенсировала» пассивность молчаливого большинства. Например, к февралю 1909 года 21 депутат-кадет (из 51) вовсе не выступали, 12 ограничились отдельными репликами и только одиннадцать в полной мере участвовали в дискуссиях. Из 25 прогрессистов 15 ни разу не поднялись на трибуну, 4 сделали отдельные замечания в ходе обсуждения законопроектов и лишь двое (Н. Н. Львов и И. В. Титов) отметились серьезными выступлениями.

В этом списке нашлось место 57 октябристам, 29 правым, 26 кадетам, 17 умеренно правым, 11 социал-демократам, 7 националистам, 5 трудовикам. Естественно, следует иметь в виду всю условность подобных показателей. Они весьма скромны у А. И. Гучкова, А. Ф. Мейендорфа и С. И. Шидловского, что отнюдь не отражает их весьма заметную роль в работе Государственной Думы. П. Н. Милюков за первую сессию не подготовил ни одного доклада, что отнюдь не свидетельствует о малой эффективности его работы. М. М. Алексеенко подготовил «лишь» два доклада, но они, пожалуй, были важнее всех остальных докладов, подготовленных его коллегами. И все же эти цифры многое говорят о функционировании депутатского корпуса, роли депутатских объединений в подготовке законодательных решений.

Фракционное распределение выступлений депутатов в первую сессию Третьей Думы

Из 161 депутата, хоть как-то проявлявших себя в Таврическом дворце, 57 (то есть более трети) имели юридическое образование. 40 среди них – это бывшие или действующие государственные служащие (то есть приблизительно около четверти). Это заметно выше, чем схожие показатели среди всех депутатов Думы.

Однако все эти показатели депутатской активности довольно условны. Абсолютное большинство из 161 депутата принимало лишь номинальное участие в законотворческой работе. Это случайные реплики, отдельные высказывания, которые отнюдь не характеризуют народного избранника как выдающегося законодателя. Если же поставить определенный «ценз» активности, ситуация будет выглядеть несколько иначе.

Можно попытаться маркировать депутатов в зависимости от частотности их выступлений в Думе. Условной «границей» станет наличие по меньшей мере 15 выступлений за все время работы Третьей Думы. Депутатов, столь часто поднимавшихся на трибуну Думы, было 62: 20 октябристов, 21 правый или националист, 14 кадетов и прогрессистов, 7 социал-демократов и трудовиков. Это соотношение вполне соответствует общедумскому раскладу. Более того, заметно непропорционально большое представительство левого крыла депутатского корпуса.

Цифры будут совсем другими, если критерием законотворческой активности станет число докладов. Если учитывать только тех депутатов, которые подготовили 8 и больше докладов, состав работоспособного ядра Думы окажется невелик. Это всего 10 человек: 9 октябристов и 1 правый.

Если снизить «ценз» активности, картина будет иная. Речь идет уже о 27 депутатах. 18 из них – октябристы, 6 – правые, 3 – кадета. 12 депутатов (то есть около половины) имели юридическое образование. 20 депутатов работали в органах самоуправления, земстве или городских учреждениях. 12 имели опыт государственной службы. Примечательно, что 10 депутатов одновременно трудились и в земстве, и в бюрократических учреждениях.

Таким образом, в центре законотворческого процесса была относительно небольшая группа депутатов численностью в 25–30 человек. В большинстве случаев это были октябристы с юридическим образованием, с опытом работы в земских и, что особенно важно, государственных учреждениях. Они мало отличались от своих коллег в министерствах. Тем проще им было завязывать отношения с представителями правительственной администрации.

Компактное работоспособное ядро Думы легко интегрировалось в политический класс империи. Его представители проводили многие часы в канцеляриях министерств, отстаивая интересы своих губерний, своих корпораций, своих избирателей.

В дневниковой записи И. С. Клюжева от 4 февраля 1911 года так описывались каждодневные заботы члена нижней палаты:

Очень много отнимает времени исполнение разного рода чужих поручений и ходатайств, начиная от самых важных, как, например, содействие к избавлению от смертной казни и каторги, и кончая просьбой ускорить получение ордена или чина действительного статского советника. И по каждому такому важному или неважному делу приходится один-два или даже несколько раз ездить в то или другое министерство, написать несколько писем, достать справки и т. д. и т. п. По некоторым уже серьезным делам, где замешана жандармская полиция или военные власти… приходилось хлопотать больше года, затратить массу времени и денег и, наконец, получить желаемое.

24 ноября 1911 года Клюжев целый день провел в министерствах. Он ездил наводить справки по разным делам – и практически всюду неудачно. Он не заставал глав ведомств, и ему приходилось объясняться с их секретарями. Исключением стал лишь министр путей сообщения С. В. Рухлов. В тот же день Клюжев побывал у главноуправляющего землеустройством и земледелием А. В. Кривошеина, который пообещал содействовать учреждению Политехнического института в Самаре. Прежде депутат встречался по этому поводу с П. А. Столыпиным. И в дальнейшем, весной 1912 года, эта тема не будет закрыта. Клюжев продолжал вести переговоры о политехникуме с Кривошеиным и его товарищем П. Н. Игнатьевым. Об этом были все его мысли. И в первый же день работы Четвертой Думы он не тратил время зря. Клюжев подошел к министру торговли и промышленности С. И. Тимашеву в очередной раз поговорить о Политехническом институте. Затем обсудил с товарищем министра народного просвещения М. А. Таубе вопрос об организации женского педагогического института.

На посещение ведомственных канцелярий уходило много часов. Член фракции прогрессистов А. П. Мельгунов 1 мая 1913 года писал графу П. П. Толстому, что большую часть своего времени он проводил в министерствах, где добивался решений, необходимых для Уфимского земства. Клюжев шел в Министерство народного просвещения с грудой справок и ходатайств. Ему нужно было зайти во все департаменты и их отделы. Везде его знали и встречали очень любезно, были готовы во всем помочь. Директора департаментов доверительно общались с депутатом, рассказывали ему новости, жаловались на руководство ведомства. Клюжев ложился спать в 4 утра, вставал в 10. Целый день проводил в Думе или в разъездах, и лишь ночью у него оставалось время на законотворческую деятельность.

Эти сцены из думской жизни предвоенной России вроде бы складываются в благостную картину тесного взаимодействия различных политических сил, будто бы враждебных друг другу. Такому сотрудничеству существует множество доказательств. Однако взаимодействие не исключает конфликтов, а развитие – кризисов.

***

Совместная работа депутатов и бюрократов не была описана на политическом языке того времени. Стороны стеснялись компромиссов, боялись того, что об их сотрудничестве узнает избиратель, читатель газет и журналов, однопартиец, склонный строго придерживаться программной догмы. Иными словами, политические практики, бытовавшие в России накануне Первой мировой войны, радикально расходились с политическим языком того времени. Другая проблема была, пожалуй, важнее. Центром политической системы оставался император. Его полномочия заметно изменились после 1905 года. Иной стала степень его участия в оперативном управлении страной. Однако это не отменяет того обстоятельства, что царь представлял ключевой политической институт Российской империи, обладавший наивысшей легитимностью в государстве. У императора было достаточно инструментов влиять на ход дел. Он определял кадровую политику. В роковые часы политических кризисов его слово меняло расклад сил в стране. Так было и в 1909 году при утверждении штатов Морского генерального штаба, и в 1911 году при проведении закона о земстве в Западном крае. Его решения «выскакивали» «словно черт из табакерки», нарушая уже привычный законотворческий ритм. Подобные решительные действия государя практически всегда провоцировали кризис. При этом Николай II противопоставлял себя отнюдь не только Думе, но всему политическому классу, который включал в себя и высшую бюрократию.

Частью формировавшегося политического класса император так и не стал. Он не был в полной мере включен в машинерию законотворческого взаимодействия. Государь наблюдал ее как будто со стороны, не чувствуя никакой симпатии к нарождавшейся практике. Это тот раскол элит, о котором обычно говорят в связи с проблематикой революции. Едва ли стоит грешить телеологизмом. Такого рода проблемы не делали революцию неизбежной, но создавали для нее предпосылки, обстоятельства риска, который в итоге оказался неприемлемым в условиях Первой мировой войны.

ИТОГИ

Короткий период российской истории – с 1906 по 1914 год – совершенно особый. Он заметно отличается от того, что было до Первой революции. Он предваряет время «великих потрясений», первое из которых – начало войны. Это не довесок к прошлому, не прелюдия к будущему. Это годы, когда начала складываться та Россия, которая в итоге не состоялась. Дело не в экономических или демографических показателях (хотя, разумеется, и они очень важны). Интереснее то, что в эти годы формировалась новая манера поведения в самых разных сферах жизни. Крестьянин накапливал деньги на сберегательных книжках и участвовал в кооперативном движении. Регулярно собирались многолюдные общероссийские общественные съезды представителей разных профессий, корпораций, религиозных групп. Тогда же в России появлялась публичная политика в полном смысле этого слова. Чиновникам, общественным деятелям приходилось приноравливаться к новым правилам игры. Для одних было мучительно трудным встать на трибуну и убеждать, а не приказывать. Другим было непросто осознать себя частью законодательной машины, а не участниками митинга в стенах государственного учреждения.

Политическая система поздней Российской империи складывалась быстро, но не в один день. Она пережила много встрясок, кризисов. Один из них в итоге оказался для нее роковым. Более того, политическая система отстраивалась, но ее так и не построили. Говоря о предвоенной России, историку приходится говорить не о результатах процесса (он не был завершен), а о тенденциях. Это позволяет обрисовать контуры воздвигаемого здания. Законотворческая деятельность того времени подразумевала вовлечение в политику экспертов, групп интересов, лоббистских объединений, представителей общественных съездов. Это определяло жизнь депутатов. К этому должны были привыкнуть высокопоставленные чиновники. Ничего подобного нельзя было найти в Основных государственных законах. Речь идет не о букве, а о духе.

Формировавшаяся политическая система подразумевала и новую роль партий. Им меняться было намного сложнее, чем отдельно взятым общественным или политическим деятелям. Партии создавались в условиях революции – для реализации ее идеалов или для борьбы с ее эксцессами и последствиями. Не случайно абсолютное большинство из них можно охарактеризовать либо как революционные, либо как контрреволюционные. После 1906–1907 годов сменились повестка, лозунги, настроения. «Союзу 17 октября» было проще, чем многим остальным. Слишком «рыхлым» было это образование, а значит, довольно пластичным.

И все-таки сила октябристов была не только в этом. На начальном этапе своего существования они, может быть, случайно совпали с правительственным курсом П. А. Столыпина в первые годы его деятельности на посту председателя Совета министров. «Союз 17 октября» предложил путь выхода из революции посредством коренных институциональных реформ. Этой дорогой шло и правительство. Октябристы были готовы подставить плечо. Они воспринимали себя как равноправного партнера исполнительной власти. Для этого было много предпосылок. Важнейшая из них заключалась в том, что наиболее активные члены «Союза 17 октября» и представители высшей бюрократии, в сущности, составляли один круг. Это были родственники и знакомые, однокурсники и сослуживцы. Им было легко найти общий язык. Из этих кирпичиков складывался политический класс, обеспечивший зарождение принципиально новой реальности.

Однако жизнь писала эту картину не в розовых тонах. Законы утверждались в Петербурге, но жизнь столицей не ограничивалась. Речь идет о сложной системе, в которой находилось место положениям чрезвычайной и усиленной охраны, где не была достроена административная вертикаль, где отсутствовало единое правовое пространство. Да и в Петербурге не все соответствовало октябристским надеждам. Премьер-министр не мог в полной мере контролировать положение дел даже в собственном правительстве. В законодательстве оставалось множество рудиментов от предыдущей эпохи. Царская власть не всегда сочеталась с менявшимся порядком, порой сама становясь фактором нестабильности. Это порождало кризисы и недовольство. Путь законотворчества был усыпан не розами, а гвоздями.

Весной 1912 года, когда завершала свою работу Третья Дума, депутаты подводили итоги, подсчитывая доходы и убытки. «А с чем мы поедем домой по окончании пяти лет нашей работы? Ведь сделано-то у нас мало», – спрашивал И. С. Клюжев Н. А. Хомякова 30 апреля 1912 года. Бывший председатель Думы возражал: «Не много, а все-таки кое-что у нас есть… Хорошо уже то, что правительство чувствует, что над ним есть контроль, и то, что оно прониклось мыслью и привыкло к необходимости отдавать отчет в своих поступках и действиях перед кем-то, стоящим выше его. А прежде оно было никем и ничем не ограничено, кроме воли государя». Клюжев парировал: «Так-то оно так, но все-таки наше правительство ведет себя и действует таким образом, что много ждать от него нельзя». Хомяков предложил посмотреть на проблему иначе: «Вот Вы, как все в настоящее время, вините правительство… а забываете о том, что это правительство есть выражение общего настроения, господствующего в настоящее время в стране. Почему Вы не обратите внимание на то, каких представителей населения имеем мы теперь в Государственном совете? Кого посылает туда страна? Посмотрите, ведь члены по назначению за некоторым исключением лучше выборных». Клюжев согласился и признался, что неуклонно «левеет», сталкиваясь с работой государственной машины. Хомяков развел руками: «Что же тут удивляться?.. Если хочешь быть честным гражданином, нельзя же закрывать глаза на то, что так ясно рисуется перед вами со всех сторон. Только узкие эгоисты и самые закоренелые карьеристы способны на такую сделку с совестью».

Хомякову было что сказать. Он видел значимый результат, достигнутый Думой за пять лет работы:

Во-первых, она укрепила сам принцип представительного управления, приучила правительство к конституционному режиму и заставила его быть осмотрительнее в своих поступках и решениях.

Во-вторых, упрочила и упорядочила бюджет. Обратите внимание на то, что, несмотря на огромное увеличение многих статей расхода: на образование, флот, военные нужды, штаты разных ведомств и т. д. – у нас не только не произошло никакого затруднения в финансовом отношении, а, наоборот, бюджет наш сводится так хорошо, как никогда; мы выплачиваем аккуратно наши внешние займы. Да наконец и разного рода хищения далеко уже не так удобны и свободны, как раньше.

В-третьих, сделано немало в области государственной обороны, раскрылись глаза на бывшие там злоупотребления и неурядицы; положили начало и очень крупное нашему флоту; улучшили, насколько возможно, материальное обеспечение войска; ведь перед созванием Думы, после войны, мы застали полную разруху в армии: содержание, обмундирование, вооружение – все это было ниже всякой критики, а теперь все приведено в порядок и наша армия совершенно готова к бою, если бы он потребовался. Потом создано новое, более целесообразное размещение войск внутри государства. И в этом тоже видно участие Думы.

4. Нельзя отвергнуть и того, что Третья Дума внесла многое и в земельный вопрос. Закон 9 ноября, установивший переход от общинного владения к частной собственности, имеет огромное значение.

За время работы Думы изменилась не только Россия, но и Хомяков. Прежде он был заметно более критичен в отношении аграрного законодательства. Теперь он говорил иначе:

Я всецело его сторонник, хотя, конечно, в то же самое время и горячий противник всяких репрессивных мер и насильственного уничтожения общины. Но при этом я нахожу необходимым дать полную возможность каждому желающему выйти из общины осуществить их такое желание. Частная собственность скорее создает культурный рост нашего земледелия, чем община.

5. Точно также сделано много в области мелкого кредита, что легко доказывают цифры. Возьмите данные из этой области до 1907 г. и данные последнего времени, и Вы увидите успех в этом отношении.

6. Запросы, на которые мы были так щедры, разве они не оказали самого благодетельного влияния на наше правительство в смысле грозного предостережения от слишком решительных шагов в сторону произвола.

7. В деле образования все, даже враги наши, признают, что Третья Дума поработала на этом поприще достаточно. Я не буду перечислять сделанного, так как Вам это известно очень хорошо. Скажу лишь то, что если не все из намеченного нами пройдет в жизнь, то в этом виноваты не мы, а Государственный совет. Впрочем, если считать себя как членов современного общества, то должен сознаться, что и в этом виноваты именно мы. Посмотрите, откуда этот правый элемент в Совете, разве его выбирает кто-либо другой, помимо нас? Ведь некоторые выборные-то члены правее заседающих там по назначению. На кого же пенять, если сами выбираем такой элемент.

8. Дума успела за пять лет вникнуть и заглянуть во все области государственной жизни и показать правительству, что ее хозяйский глаз всегда и везде может увидеть то, что плохо и что хорошо – и не только увидеть, но открыто заявить об этом во всеуслышание, не боясь никого и ничего. Уже это имеет огромное значение.

9. Мы оказали хотя и небольшое, но все-таки довольно заметное влияние на ход внутренней политики. Перед нами в этом направлении было два пути. Первый путь революционный: по нему мы не пойдем, так как он хотя и скорый, но обоюдоострый и опасный. Другой же путь эволюционный и воспитательный. Вот по этому пути мы и должны идти терпеливо, не делая ненужных, ни к чему не ведущих скачков вперед.

Пройдет несколько месяцев. Пройдут выборы в Четвертую Думу, когда правительство сделает все возможное, чтобы сократить представительство октябристов. Осенью 1912 года Хомяков рассуждал уже иначе. Он требовал от однопартийцев большей смелости и радикализма. Ругал их за склонность к соглашательству с правительством. В итоге «Союз 17 октября» разбился о политические реалии даже «обновленной» России. Видимо, это закономерно. Надежда на партнерство с правительством – краеугольный камень октябристской программы. Без надежды программа рассыпалась. Это была проблема не только октябристов, но всей политической системы. «Союз 17 октября» – важный инструмент мобилизации политического класса. Распад столь важного объединения становился фактором дестабилизации и дезорганизации.

Российские либералы не были маргиналами на политической сцене. Порой им выпадали сольные партии. Конституционные демократы сформировали самую большую фракцию в Первой Думе и значительную во Второй. Они сохранили многочисленное представительство на выборах в Третью и Четвертую Думу, когда избирательное законодательство им явно не благоприятствовало. Октябристы играли «первую скрипку» в Третьей Думе, да и в Четвертой были весьма заметны. И прогрессисты могли с полным основанием похвастать результатами выборов в 1912 году.

Все-таки важнее, пожалуй, другое: во всех четырех Думах либеральные фракции играли роль центра, к которому тянулись фланги, слева и справа. Кадеты или октябристы определяли повестку, стиль и ритм работы представительных учреждений. Их однопартийцы сидели в президиуме, красноречивее всех выступали с трибуны Таврического дворца, вели переговоры с правительством. У этих объединений был свой избиратель, вполне достаточный для успеха на выборах. Не слишком демократичное избирательное законодательство было в действительности комфортным для либеральных партий.

Они контролировали значительную часть периодических изданий, причем наиболее влиятельных и популярных. Им удалось выстроить деловые отношения с различными элитными группами: предпринимательскими кругами, региональными силами, общественными съездами и, наконец, с высшей бюрократией. В итоге наиболее деятельные представители либеральных партий были интегрированы в складывавшийся политический класс. Это не мешало им критиковать правительство, высказывать свою точку зрения, предлагать альтернативу. Такова была их ниша в политической системе, которую они с успехом заняли. Однако с крушением императорской России все это осталось в прошлом. Прежний политический класс утратил свои позиции, а вместе с ним утратили их и либеральные партии. Они не могли рассчитывать на успех на выборах в Учредительное собрание, на устойчивую поддержку радикализировавшихся масс. Привычно утверждать, что в 1917 году российские либералы потерпели неудачу. Это неточная формулировка. В тот год так или иначе потерпели поражение все политические партии: они либо исчезли как активные самостоятельные игроки, либо драматическим образом преобразились, мало что оставив от прежде накопленного капитала. Это потерпело поражение все российское общество, чьи традиции, институты, структуры сдуло революционным ветром.

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Вишневски Э. Либеральная оппозиция в России накануне Первой мировой войны. М., 1993.

Гучков А. Московская сага: Летопись четырех поколений знаменитой купеческой семьи Гучковых. 1780–1936. СПб.; М., 2005.

Дякин В. С. Самодержавие, буржуазия и дворянство в 1907–1911 гг. Л., 1978.

Козодой В. И. Александр Иванович Гучков и Великая русская революция. Новосибирск, 2015.

Павлов Д. Б. «Союз 17 октября» в 1905–1907 годах: численность и социальный состав // Отечественная история. М., 1993. № 6.

Политическая история России в партиях и лицах. М., 1993.

Секиринский С. С., Шелохаев В. В. Либерализм в России: очерки истории (середина XIX – начало XX в.). М., 1996.

Сенин А. С. Александр Иванович Гучков. М., 1996.

Соловьев К. А. Законодательная и исполнительная власть в России: механизмы взаимодействия (1906–1914). М., 2011.

Соловьев К. А. Либеральные партии // Политические партии России. Конец XIX – начало XX в.: В 3 т. Т. 2. М., 2022.

Харусь О. А. Кадетские и октябристские организации в Сибири: опыт реконструкции социокультурного облика // Исторический ежегодник. Омск, 1997.

Шелохаев В. В. Либерализм в России в начале ХX века. М., 2019.

Шелохаев В. В. Партия октябристов в период первой российской революции. М., 1987.

Brainerd M. D. The Octobrists and the Gentry, 1905–1907: Leaders and Followers? // The Politics of Rural Russia, 1905–1914. Bloomington; L., 1979.

Emmons T. The Formation of Political Parties and the First National Elections in Russia. Cambridge; L., 1983.

Galai S. The True Nature of Octobrism // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. Vol. 5. 2004. № 1.

Gleason W. Alexander Guchkov and the End of the Russian Empire. Philadelphia, 1983.

Pinchuk B. C. The Octobrists in the Third Duma, 1907–1912. Seattle; L., 1974.

Примечания

1

Псевдоним А. И. Герцена.

2

Имеется в виду император Франции Наполеон III.

3

Имеется в виду классическая гимназия, преобразованная Д. А. Толстым в бытность его министром народного просвещения (1866–1880).

4

Оклад губернатора колебался от 5 до 8 тыс. руб. в год.

5

Выборы в Государственную Думу были непрямые и многоступенчатые.

6

Возможное влияние духовенства на исход выборов объяснялось следующим образом. Священники были относительно малочисленным избирателем, но дисциплинированным, так как они очень зависели от местного архиерея и были вынуждены подчиняться его указаниям. Помещики же на выборы не спешили. Это делали лишь самые активные из них. Такое положение вещей позволяло рассчитывать на священническое большинство на выборах по землевладельческой курии.

7

Имеется в виду Указ 9 ноября 1906 года, инициировавший начало земельной реформы правительства П. А. Столыпина.

8

Имеется в виду недвижимость, достаточная для участия в выборах в органы местного самоуправления.

9

В момент написания цитируемой статьи (1908) А. И. Гучков еще не был председателем Думы.

10

По сведениям начальника Главного управления по делам печати А. В. Бельгарда, выступление Гучкова от 27 мая 1908 года с обвинениями в адрес великих князей было предварительно одобрено П. А. Столыпиным.

11

Сам Савич относил себя к крайне правому крылу «Союза 17 октября». Именно поэтому в Четвертой Думе он отказывался взять на себя лидерство во фракции.

12

Конечно, настроения октябристов на партийных форумах и во фракции заметно отличались. Депутатам постоянно приходилось иметь в виду возможность роспуска Думы. Один из работников канцелярии Думы Г. А. Алексеев писал отцу: «Московский пыл октябристов значительно остыл. Слухи о возможном роспуске Думы становятся все настойчивее. Эти слухи действуют на октябристов отрезвляющим образом. Они не сомневаются, что за роспуском последует опять „улучшение“ избирательного закона, а может быть, и Положения о Думе. Очутиться в Четвертой Думе в том положении, в каком кадеты были в Третьей, октябристам, по-видимому, не улыбается».

13

Д. Скрынченко настаивал на оппозиции партийному руководству, несмотря на все аргументы Г. Г. Лерхе. «Во время перерыва Лерхе увлек меня в буфет, где докладывал, что царь у нас не самодержавен, что избирательный закон 3 июня – акт незакономерный и что, если бы теперь царь позволил что-либо подобное и заявил свое самодержавие, то я в бюджетной комиссии откажу ему в ассигновке».

14

Характерно в этом отношении письмо П. П. Мигулина А. И. Гучкову от 18 июня 1907 года, в котором он советовал лидеру октябристов выйти на выборы не с широкой программой преобразованием, а с инициативой внести в Думу конкретные законопроекты, жизненно необходимые для страны. Перечень этих законодательных предположений был предварительно оговорен П. П. Мигулиным с Ю. Н. Милютиным и Н. А. Хомяковым: «Например, по аграрному вопросу: 1) закон о homestead’ах (земельных наделах. – К. С.), 2) сельскохозяйственный банк, 3) страхование посевов от неурожаев, 4) преобразование Крестьянского и Дворянского банков. По рабочему вопросу: 1) страхование рабочих, 2) нормальный рабочий день. По части подъема производительных сил страны: 1) оросительный канал из Амударьи в Закаспийскую область, 2) Сибирский речной путь, 3) вторая колея Сибирской дороги, 4) Амурская железная дорога, 5) Южно-Сибирская железная дорога, 6) Томско-Ташкентская железная дорога, 7) общественные работы по сооружению не менее 5000 верст ежегодно шоссейных путей в Европейской России. И только. В области финансов: 1) преобразование Государственного банка сберегательных касс, 2) подоходный налог, 3) реформа реального обложения, 4) отмена сахарной нормировки. Вот и все».

15

Наказ – это регламент Государственной Думы.

16

На самом деле после председателя Первой Думы С. А. Муромцева наказа как следует не знал ни один из председателей. Позади председательского кресла в зале заседаний было установлено еще одно – для бессменного фактического руководителя думской канцелярии блестящего знатока наказа Я. В. Глинки (должность в разное время называлась по-разному). Хомяков, в отличие от своих предшественников, не скрывал, что консультируется с ним. Поэтому говорили, что у Хомякова только голова, а Глинка – шея, которая этой головой вертит. Хомяков сказал Глинке: «Плюйте на это. Ведь ясно, для чего вы сидите. Не для того же, чтобы мне чесать затылок».

17

Под конституционным большинством в начале ХX века понимали не большинство, необходимое для принятия конституционного решения, как сейчас, а большинство, признающее политический режим, образовавшийся после 1905–1906 годов, конституционным.

18

В 1889 году вместо мировых посредников и мировых судей появлялась должность земских начальников, которые не выбирались, а назначались напрямую министром внутренних дел (по представлению губернатора и губернского предводителя дворянства). Они получили значительные полномочия по вмешательству в работу волостных крестьянских сходов, в частности, могли влиять на выборный процесс. Они судили крестьян и приговаривали их к аресту. В сущности, это был суррогат помещичьей власти.

19

Признание того факта, что «Союз 17 октября» не был партией в традиционном понимании этого слова, отнюдь не отменяет того факта, что термин «партия» в его отношении периодически использовался – причем самими членами этого объединения. Это в огромной степени объясняется непроясненностью понятий к началу XX столетия. Политическая сфера тогда только складывалась. Правила писались и тут же переписывались. Понятия бытовали как строгие юридические дефиниции и как поэтические метафоры.

20

Депутаты пытались влиять на прессу, однако существовала и обратная связь. Они были вынуждены реагировать на текущие события, волновавшие общественное мнение и соответственно отражавшиеся на страницах печати. Это происходило, несмотря на недовольство многих членов нижней палаты. «Хотя нас немало, ясно видящих этот недостаток работы Думы, но нет силы убедить большинство не накидываться на наиболее хлесткое событие и из‐за газетных шумих не забывать своего прежнего государственного назначения», – писал октябрист Ю. Н. Глебов 19 января 1909 года.

Content

Кирилл Соловьев
Союз 17 октября. Политический класс России: взлет и падение

ИСТОКИ

МОСКВА

ЗЕМЦЫ

ДРОЖАЩАЯ ЗЕМЛЯ

МАНИФЕСТ 17 ОКТЯБРЯ

СОЮЗ

ПАРТИЯ ПРОПАВШЕЙ ГРАМОТЫ

ПАРТИЯ НА МЕСТАХ

ВЫБОРЫ

СТОЛИЦА

ДУМСКАЯ РУТИНА

ДОРОГА К ТАВРИЧЕСКОМУ

АЛЕКСАНДР ГУЧКОВ

ФРАКЦИЯ

ЗАКОНОТВОРЦЫ

ЧЕЛОВЕК-ДУМА

ПРЕДСЕДАТЕЛИ

В ОППОЗИЦИИ

КОНСЕРВАТИВНОЕ ЛИЦО ОКТЯБРИЗМА

СТОЛЫПИН И ОКТЯБРИСТЫ

ДОКЛАДЧИК ПО АГРАРНОМУ ВОПРОСУ

ПЕЧАТЬ

ПОЛИТИЧЕСКИЙ КЛАСС

ИТОГИ

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Примечания