Притуляк Алексей

Цивилизация 7.0

От часового разило за версту. Густой сладковатый смрад разложения, к которому, казалось, уже давно привык, норовил пробраться в желудок и вытолкнуть из него всё, что там было. Вчера этому грузину с жуткой непроизносимой фамилией оторвало ядром ногу чуть ниже колена, так что теперь он годился только в караульные. Сидел у брошенного на рыхлый снег автомата и смотрел одним глазом в одну точку. Другого глаза не было. Поперёк груди на серой шинели диагональю лёг неумелый стежок подслеповатого портного — четыре входных отверстия от крупнокалиберного пулемёта. Кожа на лице напоминала слой парафина, покрытого грязью — трупные пятна.

Этого развесёлого грузина центурион Марк Спиций помнил: его убили неделю назад, когда легион атаковал позиции противника с фланга.

— Всё нормально, солдат? — спросил центурион.

Часовой медленно кивнул. Усатое лицо его при этом жутко перекосилось, смялось, как неудачно надетая бумажная маска. Того и гляди отвалится.

— Ну и ладно, — бросил центурион и поторопился уйти; придерживая меч, не дыша, и не глядя на часового, протиснулся мимо него.

«Мёртвым хорошо, — думал он, на ходу запуская руку под плащ и яростно расчёсывая под мышкой, — их хотя бы не едят вши. Комарам и слепням они тоже не интересны».

Достал руку, понюхал покрытые сукровицей из царапин пальцы с обломанными грязными ногтями. Поморщился, покачал головой.

Нестойким воспоминанием мелькнула огромная ванна, наполненная тёплой водой, в которой сидят они с Камиллой, и белый лепесток жасмина прилип к её влажной груди у самого соска. Она улыбается, отжимая рыжие волосы, и щекочет пальцами ноги его живот.

Неужели это было? Неужели это где-то ещё есть?

На дне окопа стояло месиво из грязи, старых окровавленных бинтов, забытых оторванных конечностей, гильз, испражнений и отбросов. Поднимался к небу густой удушливый смрад.

А с неба густо сыпалась на всё это мерзкая, колкая ноябрьская крупа — то ли снег, то ли град, то ли громовержец Юпитер сблевал, нанюхавшись вони земной. Серость и дым застилали небо. А может быть, неба давно уже и не было. И Юпитера не было. Ничего не было, кроме вшей, гари и смрадного холода, исходящего из разинутой пасти смерти.

С той стороны ухнуло. Просвистел высоко над головой снаряд, ушёл далеко за позиции. Марк Спиций покривился, покачал головой. Ни всей его классической, ни вульгарной латыни не хватило бы рассказать, насколько ему обрыдло всё это за семнадцать лет.

В откопе справа, возле разрушенного блиндажа уселся на увязшем в грязи цинке болгарин Стоянов из одиннадцатого батальона. Сидел в обожжённой шинели, в грязной конфедератке, курил самолично сделанную из гильзы трубку. Торчал из окопной стенки какой-то полузасохший цветок. Висела фотография дородной женщины в национальных одеждах. Дымился в гнутой алюминиевой кружке эрзац-кофе. Душный запах махры смешивался с окопной вонью и смрадом свежей гари, наносимым от блиндажа. Взгляд у Стоянова был добродушно-весёлый.

— Заходи, Спиций, — окликнул он и махнул рукой. — Заходи, курнём. Здесь у меня уютно, смотри как.

Марк мотнул головой, пошёл дальше.

За поворотом остановился. Впереди, за огромной воронкой и разрушенным окопом, начинались позиции ацтеков. Туда лучше было не ходить. Ацтеки народ грубый, недовольный, древний. На той неделе к ним забрёл сержант Дженкинс. Забрёл, да так и не выбрел обратно, малохольный. Принесли, наверное, ацтеки бедолагу в жертву своим древним диким богам, выпростали кишки сержанта, разбросали на алтаре. А может и съели его, с этих станется.

Остановившись, Марк Спиций долго смотрел за дымное марево и белую крупяную замуть, пытаясь разглядеть солдат. Ничего не было видно, кроме золотого штандарта, что проглядывал сквозь сумрак шипастым солнечным кругом и разинувшим клюв орлом.

Солнце… Когда его было видно последний раз?.. Да разве вспомнишь. Марк на этой войне, вот в этом самом окопе, семнадцать лет и ни разу не видел солнца. Или видел, да не запомнил. Капитан Сколетти, командир второго горного батальона, воевал тридцать лет, а тоже как-то, после фляги распитого на двоих спирта, сказал с прихлюпом: «Знаешь, Марк, чего я больше всего хочу?.. Только не смейся, центурион… Солнца. Хочу увидеть солнце, хоть раз. Какое оно, ты помнишь?»

Центурион усмехнулся воспоминанию, покачал головой: «Да я и тебя-то уже не вспомню, капитан Сколетти. Какой ты был? Помню только, что выпить любил и… и что-то ещё, характерное».

Марк напряг память, но — нет, ничего не подсказывала память. Только отвислые прокуренные усы капитана всплыли перед глазами и больше ничего. А ведь его убило всего-то месяц назад — разнесло в лохмотья прямым попаданием из гаубицы.

До чего же короткой стала у них у всех память!.. Короче даже, чем жизнь.

Из расположения доносилась торопливая, гортанная ацтекская речь, слышалось заунывное пение где-то вдалеке, за артпозициями немцев.

Спиций повернулся и, не обращая внимания на шуршание двух новых снарядов, двинулся обратно. Ему представилось, как летящие мины косятся с высоты на его голову в шлеме с гребнем, на его рваный малиновый плащ поверх доспехов. Хотелось бы им, хотелось бы упасть тут же, обратить центуриона в прах. Но вражеские миномётчики раз за разом посылают болванки слишком далеко, за линию обороны. Неумехи.

На развилке Спиций повернул влево, в кособокую траншею, уходящую к подножию невысокого холма. Ему хотелось посмотреть на вражескую передовую.

Он обошёл завалившуюся разбитую пушку, торопливо миновал насыпь, спрыгнул в глубокий ростовой окоп, повернул в седьмую линию.

Чавкая сапогами, увязая в грязи, к стене окопа под бруствером жались двое — пыхтели, издавали неразборчивые возгласы. Центурион увидел раскрасневшееся лицо сорокалетней француженки Шарлотты из санбата. Зажмурив глаза, приоткрыв рот в безголосом стоне, она обхватывала мощную шею рослого абиссинца, а тот, прижимал её к волглой стене траншеи, зарывался лицом в её шею и распущенные волосы. Кожаные штаны эфиопа были приспущены, смуглый поджарый зад дёргался в мощных толчках. На особо жёстких ударах Шарлотта вскрикивала и постанывала и принималась страстно кусать абиссинское ухо, и обнажённая массивная грудь её выпадала из распахнутой шинели. В стороне, на ящике из-под снарядов сидел щуплый, бледный Дьердь Дохаи и в ожидании своей очереди покуривал самокрутку.

Центурион опустил голову, проскользнул мимо. Когда зачавкала под ногами липкая грязь, Шарлотта открыла глаза, проводила его затуманенным взглядом и снова окунулась в непроглядный омут наслаждения. Марк обратил внимание, что абиссинец в порыве страсти слишком высоко вздымает женщину, как некий штандарт своей похоти, так, что белокурая голова санитарки торчит над окопом. Но тут совокупляющиеся в один голос застонали, и Спиций махнул рукой, ничего не сказал.

А в следующую секунду одиноко щёлкнул на вражеских позициях винтовочный выстрел. Белокурый Шарлоттин затылок, не прикрытый ничем, брызнул кровяной пылью, осыпались в грязь несколько волнистых волосков; голова упала на плечо эфиопа. А тот, конечно, ничего не заметил — только рычал и всхлипывал в последних торопливых толчках.

«Надо будет сказать Коягаве, чтобы снял Шарлотту с довольствия, — думал Спиций, уходя, невольно пригибая голову. — Куда её теперь?.. Как остынет и поднимется, — на рытьё окопов, больше некуда».

Короткими перебежками от воронки до воронки миновал заваленную траншею, в которой похоронено взрывом баллистической ракеты какое-то никому не ведомое африканское племя. Валяются тут и там несгоревшие луки, обломки копий, чей-то кожаный шлем. Торчит из земли обрывок руки.

Дважды возле Спиция винтовочные пули целовались с камнями, но — пронесло, добежал до блиндажа ибн Ассада, ввалился внутрь, едва не потеряв шлем.

— А-а, центурион… — араб в нашивках полковника оторвался от перископа.

В углу прикорнул на табурете командующий фронтом генерал де Вилье, убитый два дня назад, при осмотре позиций, выстрелом снайпера. Мелкий китаец, связист, что-то торопливо и гнусаво лопотал в телефонную трубку; потрескивали дрова в раскалённой буржуйке.

«Зря они так топят, — подумал центурион. — Завоняет же командующий».

Он вытянулся во фрунт, отдал генералу честь. Тот медленно перевёл на него пустой мёртвенный взгляд, так же медленно кивнул и по привычке открыл рот. Но сказать у него ничего не получилось и командующий только досадливо поморщился. Во лбу его, под козырьком фуражки, темнело аккуратное пятно — снайпер ударил точно меж бровей.

— Как там ацтеки? — спросил ибн Ассад. — Не взбунтовались ещё?

— Майор Зурабов поставил рядом четыре танка из «Мёртвой головы», — отвечал центурион. — Если что, закатают ацтеков в землю.

— Ну и правильно, — кивнул полковник. — Толку с них всё равно никакого — только жрут наркотики, наматывают друг другу кишки на тлакочтли да воруют солдат для жертвоприношений… Окопы роются?

— В три линии, — отозвался Спиций.

— Хорошо.

— Герцог фон Шлатцен распорядился поставить надолбы перед девятым сектором — он предполагает в этом направлении попытку танковой атаки со стороны противника.

При имени герцога взгляд ибн Ассада стал масляным и сладким. Спиций внутренне усмехнулся. Один раз он видел этих двоих, как они, держась за руки, в сумерках спускались в блиндаж фон Шлатцена. Ибн Ассад заботливо укрывал герцога плащ-палаткой и что-то шептал ему на ухо.

— Хорошо, — кивнул араб. — Фон Шлатцен — умница. Ну, а ты чего пожаловал? С поручением, или просто пришёл посмотреть?

— Если можно, — дёрнул подбородком центурион.

По приглашающему жесту полковника Спиций подошёл к перископу, приник к окулярам.

За снежной крупой трудно было что-нибудь разглядеть. Застыли перед линией обороны несколько танков и бронемашин. Завязла в путах колючей проволоки, как муха в паутине, ассирийская колесница. Свисал из неё обезглавленный труп в цветастых одеждах. Другой был прибит копьём к борту повозки. Он уже ожил после вчерашней неудавшейся атаки и теперь только медленно и беспорядочно шевелил руками в бесплодных попытках освободиться, напоминая замёрзшего и вялого осеннего жука. Копьё держало крепко.

Над позициями врага стлался туман, смешанный с дымом и испарениями, поднимающимися из окопов. Видно было поставленный на бруствер патефон с крутящейся пластинкой. Изредка мелькали шапки, каски, конфедератки, фески и шлемы пробирающихся по окопам солдат. Спиций обратил внимание на римский гребенчатый шлем. Мелькнул на мгновение малиновый плащ, блеснула золотая фибула в форме «чёрной вдовы», промаячило лицо под шлемом, но разглядеть его было невозможно. «Наверняка легионер! — подумал Марк. — Быть может, он тоже из Остии. Может быть, он совсем недавно на войне. О боги! Вот бы поговорить с ним… Но нет, конечно это невозможно».

Далеко за окопами, почти невидимая в тумане и снежной сыпи, проскакала казачья сотня. Следом проползли два бэ-тэ-эр.

— Что-то активны они сегодня, — пробормотал Спиций, забывшись.

— Заметил? — подхватил полковник. — Это ещё что, это уже поутихло. А с утра там такое копошение было, спаси Аллах! Ракеты провозили, пригнали целую орду татаро-монгол — с восточного фронта, наверное, сняли. В общем, скоро у нас тут станет жарко.

Снежная крупа стала редеть, медленно обращаясь в дождь. Спиций отошёл от перископа.

— Благодарю, господин полковник, — поклонился он.

— Да ну, — отмахнулся ибн Ассад.

Спиций заметил какую-то перемену во взгляде полковника. Скользким каким-то стал взгляд. Скользнул по лицу, пробежался по заднице центуриона, умаслился.

— Ты вот что… — начал араб, — ты сегодня вечером…

Договорить он не успел, слава богам! Совсем рядом с блиндажом тяжело ухнул взрыв. Затряслась под ногами земля, посыпалась с потолка, просачиваясь между брёвнами. Командующий фронтом тяжело и безвольно повалился с табурета, распластался на полу, закопошился, как навозный жук. Шустрый связист-китаец, брезгливо морщась, кинулся его поднимать. На помощь поспешил и полковник.

«Слава богам!» — мысленно повторил Марк Спиций и, крикнув «Я посмотрю, что там», выбежал из блиндажа.

Снова ухнуло. Осколок, едва не порвав ему щёку, пролетел и впился в опору блиндажа над плечом центуриона. Ни с того ни с сего активно заработала вражеская артиллерия. С чего бы это? Готовился ли противник в атаку, или это был предобеденный подарок для повышения аппетита, но становилось жарко. Спиций повалился в хлюпкую вонючую грязь на дно окопа; и вовремя — снова рвануло, привалило центуриона тяжёлым пластом сорванной земли. И это тоже было спасением, потому что следом каркнула в воздухе смертоносная шрапнель, завизжали, зачмокали вокруг убийственные дробины. Две-три ударили Спиция в спину, но наваленная глина и панцирь спасли.

Кто-то где-то завизжал. Хлопнули несколько выстрелов, рассыпалась длинная пулемётная очередь. Потом каркнула ещё одна ворона и снова — «чпок-чмок-шлёп!» — свинцовый горох просыпался по смердящей грязи, поднимая болотного цвета фонтанчики.

Надо было возвращаться в блиндаж, к этому арабскому мужеложцу… Ну уж нет, лучше смерть под шрапнелью!

После минуты густого нестихающего рёва и разрывов, когда наступило недолгое затишье перед следующим залпом, он выбрался из-под комьев земли и, то и дело оскальзываясь, бросился бежать по змеистой кишке траншеи.

За секунду до того, когда по его ощущению должен был ударить новый залп, Спиций повалился в грязь, вжался в стенку окопа.

Но залпа не последовало. Ни через секунду, ни через десять, ни через минуту.

Тогда он осторожно поднялся, сел, привалился к стенке. Выждав ещё немного, выглянул из окопа.

И тут же кровь отлила от его головы, ноги стали ватными, и центурион медленно сполз обратно в окоп, не в силах оторвать взгляд от неразорвавшегося ядра перед самым своим лицом. Тлел, догорая, фитиль.

Едва зад Спиция коснулся окопной грязи, как граната с визгом подпрыгнула и разорвалась в метре от земли. Только это бессилие ядра, не сумевшего подняться повыше, и спасло Марка от порции шрапнели в голову.

Отдышавшись, дождавшись, когда утихнет дрожь в ногах, он снова поднялся и уже размеренным шагом, не торопясь, пошёл в расположение своей центурии.

— У нас четверых убило, — сказал ему Клавдий по прозвищу Гончий — красномордый, рябой, медведеподобный. Говорили, он бывший гладиатор и участвовал в восстании Спартака. Скорее всего, врали. Клавдий-разбойник — в это Спиций поверил бы охотно, а вот Клавдий-соратник Спартака — это как-то…

— Кого? — бросил он, не глядя на Гончего.

— Аврелия Ящерицу, Авла Хромого, Сервия Гнаска и Нумерия Триция.

Гнаска было жалко. Спиций знал его вот уже одиннадцать лет; этот вечно хмурый, полупьяный любитель гарума, чеснока и лесбиянок, рождённый от римлянки и галла, дважды спасал Марку жизнь и четырежды помогал в самом зародыше пресечь зреющий в центурии бунт. Когда поднимется, надо будет пристроить его получше.

— Поднимутся все? — спросил он на всякий случай.

— Все, кроме Гнаска. Ему башку выкорчевало из тела, как выдирают репу из земли.

Спиций пересохшим горлом проглотил шершавый комок, поморщился.

— Ящерицу в дозорные, — сказал он, стараясь не показать досады. — Хромого — на кухню. Триция — в Мёртвый легион.

— Да, центурион.

— Раненые есть?

— Трое. Статий Скула, Гай Прокул и Немесий Плавт.

Немесия центурион тоже знал хорошо. Сейчас старик безвольно сидел в грязи и постанывал, а сестра Айгуль перевязывала ему культю — шрапнелью Немесию оторвало левую кисть.

— Сальве, центурион, — просипел старик, морщась от боли. — Вот и меня укоротили.

— Это ничего, — ободряюще улыбнулся Спиций. — Ты и такой нам пригодишься. Ведь меч ты держишь в правой?

— В правой, центурион.

— Вот и хорошо. Немного отлежишься и снова в строй.

— Да, центурион.

— Главное, что не на голову укоротили, гы-гы, — вставил Гончий, осклабившись. — Вот Гнаску повезло меньше.

Спиций снова поморщился, не глядя на Клавдия. Он ненавидел его сейчас за принесённую недобрую весть, как будто это сам Гончий был виноват в гибели Гнаска.

— Сколько тебе лет? — обратился центурион к Плавту, когда тот зашипел от боли после очередного прикосновения санитарки.

— Не помню, — покачал головой солдат. — Кажется, сорок один стукнуло на майские календы.

«Не может быть! — подумал Спиций. — Совсем обеспамятел старик».

Он был уверен — да Плавт и выглядел так, — что старому легионеру не меньше шестидесяти с гаком.

— А сколько лет ты уже в этом окопе? — продолжал он, не вступая в спор. Ему хотелось отвлечь старика от боли, которую причиняла перевязка.

— Всю жизнь, — ответил Немесий просто.

— Я бы тоже так ответил, если бы меня спросили, — вставил Гончий. — Хотя я здесь четвёртый год, но кажется, что всю жизнь.

— А мне не кажется, — сварливо оборвал его Плавт. Похоже, он не очень любил Клавдия. Впрочем, Гончего мало кто любил. — Я действительно всю жизнь в этом окопе. Я в нём родился. Моим отцом был Луций Констриктор, если тебе что-нибудь говорит это имя.

Спиций конечно же слышал о легендарном Луции Констрикторе. Гончий, кажется, тоже был о нём наслышан, потому что почтительно дёрнул лохматой бровью. Вслух он пробормотал наигранно недоверчиво:

— Ну-ну, рассказывай…

— Я родился на южном склоне, — обратился Плавт к центуриону, старательно не замечая Клавдия, — там, где сейчас стоят ацтеки. Это после передислокации их туда поставили, а раньше там стояла центурия Констриктора. Тогда ещё не было восьмой окопной линии, да и народу воевало поменьше.

«Что ж, — подумал Спиций, — пусть ему даже сорок один, как он говорит. Это сколько же лет уже тянется война? Говорили, что семьдесят, но…»

— А мой отец родился вот на том самом месте, где ты стоишь, центурион, — продолжал Плавт. — Тогда здесь был командный пункт девятого Триумфального легиона, в котором он и состоял. Это уж когда весь легион полёг в Атаке Одиннадцати, и остались от него только пятеро солдат, отца моего перевели в легион Жаворонков. А годом позже моя мать, Цецилия Понта, погибла в газовой атаке врага.

Санитарка закончила с перевязкой, бросила украдкой быстрый взгляд на Спиция, потупилась. Клавдий язвительно оскалился — он-то, в отличие от центуриона, давно замечал эти торопливые девичьи взгляды из-под ресниц на обветренное, мужественное, словно вырубленное топором лицо вояки.

Когда Айгуль, скользя по грязи, пробиралась мимо него, Клавдий хлопнул её по заду и зашёлся в смехе — заржал жеребцом, заревел медведем. Марк Спиций бросил на него неприязненный взгляд, повернулся идти.

— Ладно, Немесий, — кивнул он раненому, — не унывай. Ещё повоюем.

— Да, центурион, — охотно подхватил тот. — Я не унываю. Новая рука, конечно, не вырастет, но и старая была не больно-то мне нужна. Щит как-нибудь приноровлюсь держать, а для меча вполне хватит и одной руки.

Махнув Клавдию, чтобы не следовал за ним, Спиций спустился в небольшую падь, где группа жилистых поджарых египтян в тростниковых юбках меланхолично и медленно рыла в обход Склизлого болота девятую линию.

— Эй, Монту, — окликнул Спиций десятника.

— Да, господин? — худощавый смуглый Монту поднял голову, отставил на время лопату.

— Сколько уже?

— Полтора стадия, господин.

— Мало.

— Увы, господин. Земля очень мокрая. Болото.

— Скажи рабам: если не сделаете до сумерек три стадия, умрёт каждый третий.

— Да, господин.

— Работайте.

Он уже подходил к полевой кухне и обонял запах варёной полбы с вяленой рыбой, когда навстречу метнулся низенький малаец из второго штрафбата. Спиций непроизвольно отступил, наполовину обнажил меч — от этих кули можно ожидать чего угодно: впадёт такой в амок, подбежит сзади и с диким смехом всадит тебе в шею свой волнистый крис. А Марк Спиций не торопится стать молчаливым воином Мёртвого легиона.

Снова отчётливо вспомнился лепесток жасмина, прилипший к белосахарной груди Камиллы, у самого соска. Она улыбалась, отжимая рыжие волосы.

Она же что-то говорила тогда… Что-то об их будущем… Но что?

Малаец, услышал лязг меча, отпрянул, остановился, почтительно согнулся в полупоклоне.

— Плости, центулиона, — залопотал он с жутким акцентом (наверное, первогодок). — Не убивать меня, центулиона, я весть даваю тебе.

— Говори, — бросил Спиций, опуская меч обратно в ножны.

— Звонила гелцога фон Салатен на телефона, говолила, сто осень слосьна-слосьна центулиона быть на пеледовая. Война насинацца.

«Неужели враг надумал атаковать? — мелькнуло в голове. — Казаки, монголы, ракеты… Но как-то быстро они решились… Или успею поесть?»

— Осень слосьна-слосьна, — лопотал малаец. — Фона Салатен говолила война плямо сяс насинацца узе. Центулиона безать-безать пеледовая, поднимати своя солдата.

Спиций раздражённо сплюнул, гордо повернулся и умеренно быстрым шагом отправился обратно.

Когда малаец уже не мог его видеть в окопах, лишь тогда перешёл на бег. Хотя трудно было назвать бегом это суетливое копошение в грязи, падения, пыхтение и проклятья. Моросящий дождь опять сменился крупой — то ли снег, то ли град.

— Началось! — встретил его возгласом фон Шлатцен, когда Спиций наконец добрался до командного пункта. — Пошли! — И показал холёным пальцем с длинным крашеным ногтем на юго-запад.

Там, в дыму, в грохоте разрывов и очередей, в брызгах грязи из-под конских копыт мчалась сквозь крупяную снежную пелену казачья сотня; блестели наконечники пик, мелькали на отмахе лезвия шашек. Следом накатывали чёрной прибойной волной не меньше тысячи татаро-монгол. Ползли по флангам бэтээры вперемежку с танками. В воздухе зависли два геликоптера и поливали огнём позиции ацтеков. Потом откуда-то жахнула «Игла» и одна вертушка дёрнулась, повалилась вниз, как подожжённая на лету муха.

— Таки нашли они наше слабое место, — пробормотал Спиций.

— Пока ещё стоят чёртовы ацтеки, — слабо отозвался герцог; а подбородок его дрожал, и синюшные губы едва шевелились и щёки окостенели бледностью. — Но выстоят ли…

— У них Мёртвая Голова в тылу и батальон СС по флангу, так что бежать им некуда.

— Да… да, — промямлил фон Шлатцен, а в глазах его, неотрывно следящих за визжащими накатывающими монголами, плескался первобытный страх.

Неженка. Трус. Педик.

Совсем рядом звякнула о брошенную каску пуля. Герцог торопливо присел, спрятался за бруствер, стараясь не смотреть на центуриона.

— Проклятые! — только и вымолвил он плаксиво.

А справа вдруг медленно поднялись из вражеских окопов мёртвые. Они словно неохотно вылезали на поверхность, то и дело оскальзываясь и падая — чёрные, облезлые, вонючие, равнодушные ко всему.

— Огнемётчиков туда надо, — Спиций указал на мертвецов. — Быстро!

— Да, да, — пролепетал вжавшийся в стенку окопа фон Шлатцен. — Командуйте, центурион.

Ещё правее, чуть в стороне от мертвецов проносилась по быстро уложенным на окопы настилам вражеская тяжёлая конница — полсотни рыцарей в начищенных доспехах. Навстречу им поднимался батальон туарегов под руководством ибн Ассада. Ревели верблюды, визжали разбойники с вечно закрытыми платком лицами, хлопали торопливые ружейные выстрелы. Дальше засели в кустарнике английские лучники и забрасывали накатывающую махину рыцарей стрелами.

Марк Спиций бросил последний взгляд на жалкого бледного герцога, сплюнул, выскочил из окопа, выдернул из ножен меч.

— Огнемётчики! — закричал он. — На правый фланг! Жечь мертвецов! Сожгите их в пар!

— Йоооуууу! — ответили несколько глоток, и люди с ранцами за спинами стали тяжело выбираться из окопов, держа наготове горелки.

— Центурия! — Марк обернулся к своим. — Клином в рукопашную, броском, напором! Бееей!

— Бееей! — подхватили легионеры, выбираясь из окопов.

— Золотой крест и сто сестерциев каждому, кто добежит до вражеских позиций! — гаркнул центурион. Сотня яростных глоток ответила ему радостным и хищным воем. И он, не глянув на сидящего на дне окопа фон Шлатцена, который раз за разом торопливо крестился, устремился вперёд.

В третий раз мелькнул перед внутренним взором Спиция белый жасминовый лепесток, прилипший к груди Камиллы у самого соска, маленького, коричневого. Она что-то говорила. Об их будущем. Или о прошлом? Спиций не помнил. Да и так ли всё это важно?.. Прошлого, наверное, не было. Будущего наверняка не будет.

Они врубились в массу наступающих.

Спиций отмахнулся от кривой сабли наскочившего откуда-то монгола, рубанул по лицу медлительного мертвеца, вспорол живот зазевавшемуся спешенному казаку. Подставляя щит под градом сыплющиеся удары, чувствуя, как мнётся под шальными стрелами и дротиками нагрудник, лишившись куска мяса на бедре, отхваченного чьим-то топором, Марк Спиций пробивался вперёд. Ревел слева Клавдий Гончий, рубился сразу с тремя татарами. Ещё левее, в стадии от них, визжали и распевали свои гимны одурманенные пейотлем ацтеки и, исполосованные шашками, ложились один за другим под копыта казачьих коней.

Мелькнул в стороне давешний абиссинец, любившийся с санитаркой Шарлоттой. Ему оторвало руку, поэтому он выдёргивал чеку гранаты зубами. А потом стоял, шатаясь, посреди всей этой свары и держал взведённую гранату в оставшейся вытянутой руке и хищно, безумно улыбался. Пока монгольская сабля не отхватила ему и вторую руку. И тогда рванула в разжавшихся пальцах граната, разбрасывая по сторонам монголов, казаков, ацтеков, папахи, головы, сабли и руки.

А справа от Спиция рубился Немесий Плавт. Сжав бледные губы, немигающим взглядом уставясь в лицо противника, наносил и отражал удары. Валялся тут же индиец Шантивисана, какими-то неведомыми путями затесавшийся в их центурию. Чёрная монгольская стрела вошла ему под глаз.

Полыхали огнемёты, поднимался к небу смрад сжигаемой, давно протухшей, плоти. «Это война, детка!» — радостно орал огнемётчик Джон Уэстли, укутывая в бушующее пламя мёртвую амазонку, что бросила свою пику и сидела посреди битвы, в грязи, закрыв руками глаза.

«Неужели мёртвым тоже бывает страшно?» — мелькнуло у Спиция.

И в следующий момент: «Даже мёртвые в ужасе от того, что творят пока ещё живые…»

И следом: «Сто двадцать шесть лет длится эта война… Или двести сорок?.. Триста?.. Или — всегда?.. А мы всё ещё не разучились бояться смерти…»

— Всё! — воскликнул Немесий.

Спиций, отмахиваясь от наседавшего рыцаря, скосил на соратника глаза. Немесий стоял на коленях, зажимая живот, и между пальцев уцелевшей руки стекала на забрызганную грязью лорику багряная кровь. В следующее мгновение стремительно побледневший Плавт повалился вперёд, ткнулся лицом в грязь. Кто-то — для верности, должно быть, — прибил его к земле ударом копья.

Визжал краснокожий апач Типикачуа, торопливо снимая с ещё живого казака увенчанный оселедцем скальп. Надетый на пику Клавдий Гончий пытался дотянуться мечом до своего убийцы — напирал, глубже насаживался на древко, пока наконец не дотянулся до бледного испуганного татарчонка лет семнадцати — с радостным рёвом снёс ему голову и только тогда повалился замертво.

— Спиций! — услышал центурион оклик с арабским акцентом. Отойдя от битвы, огляделся.

К нему, волоча одну ногу, пробирался ибн Ассад. С рассечённого лба стекала на лицо кровь, изменяла полковника до неузнаваемости.

— Спиций, отводим людей! — скомандовал он. — Противник подтянул «Воуты», сейчас ударят.

Бросив взгляд на вражеские позиции, Марк действительно увидел несколько ракетных установок, спешно разворачиваемых за линией обороны. Сейчас будет жарко, очень жарко!

— Центурия! — закричал он. — Отступаем!

«Центурия, или кто там от неё остался,» — уточнил он мысленно, тоскливым взором обводя поле брани, на котором то там то здесь одиноко мелькал малиновый плащ. Похоже, нет его центурии.

И тут же заметил малиновый плащ уже с той стороны. За поредевшей толпой монголо-татар выходила на поле боя римская пехота — не более двух десятков отчаянных взглядов, озверевших лиц, оскаленных зубов и поблескивающих мечей. И впереди уверенно шёл в битву тот, с золотой фибулой в виде «чёрной вдовы» на груди.

Спиций остановился, тяжело дыша, торопясь передохнуть и набраться сил. Нет, оступление — не сейчас. Пусть остатки центурии отходят, а ему нужно добраться до этого. Центурион на центуриона. Римский меч на римский меч. Быть может, он тоже из Остии; и может быть, совсем недавно на этой войне.

— Спиций, назад! — кричал сзади ибн Ассад. — Я приказываю!

Остановился в растерянности юный первогодок Секст Вестиций, не зная, отступать ли, или следовать за своим командиром. Спиций махнул ему: отходи! А сам ринулся вперёд, навстречу золотой «чёрной вдове».

Вестиций в нерешительности промедлил ещё минуту… Зря, ты это, малыш. Рыцарь в забрызганных кровью доспехах налетел сзади, рубанул тяжёлым мечом, разделяя юного легионера от плеча до поясницы.

Отбиваясь от то и дело налетавших татар, расталкивая медлительных мертвецов, отмахиваясь от казачьих пик, Марк прорубался к шагающему навстречу центуриону. Только бы дойти, сойтись, дотянуться… Пусть даже наседая на его клинок, как давеча Клавдий на монгольскую пику. И может быть, в последний миг спросить у него…

И словно нарочно битва вдруг расступилась. Где-то в стороне оказались визжащие монголы, усталые от рубки казаки, недобитые ацтеки в орлиных масках, рыцари в окровавленных доспехах.

Они сблизились и, когда оставалось между ними не более десяти шагов замути из вихрящейся снежной крупы, Марк Спиций поднял меч и крикнул:

— Во славу Рима!

— Во славу Рима! — ответил ему крик вражеского центуриона.

И они бросились друг на друга.

А когда сошлись и замерли наготове, как два волка над убитой косулей, Спиций, уже приготовясь к первому удару, обомлел и замер с поднятым мечом.

Перед ним, готовясь к первому удару, стоял Марк Спиций. Не надо было смотреться в зеркало, чтобы сравнить — всё было ясно и так.

— Умри! — крикнул Марк Спиций, нанося удар.

— Умри! — крикнул Марк Спиций, нанося удар.

А на той стороне дремлющий дракон вдруг очнулся, изрыгнул пламя — из одной глотки, и следом из другой, и тут же из третьей. Заработали «Воуты».

Под оглушительное грохочущее вступление к симфонии смерти рванулся к небу и стал стремительно расти над полем брани огромный чёрный гриб. Вспышка. Жар. Затрещали от этого жара, подобно сырым дровам, опаляемые небеса, заволоклись испарениями десятков душ, пеплом десятков тел…

И ещё один гриб. И ещё…

Конечно, какое уж тут солнце…

***

Тёплая вода размягчила его тело, утягивает в сладкую дрёму. Пальчики Камиллы лениво щекотят его живот, точёная коленка выглядывает из воды, усыпанной лепестками роз и жасмина.

«Эй, эй, Марк Спиций, не усни, — лукаво окликает она. — Или я уже настолько тебе приелась, что навеваю дремоту?»

Он хочет что-то ответить, но ему слишком хорошо, невыносимо хорошо проживать эту минуту в молчании, без слов, просто любуясь Камиллой — тем, как она отжимает мокрые рыжие волосы, как вспыхивают и гаснут задорные искорки во взгляде её зелёных глаз. Любоваться белым лепестком жасмина прилипшим к её сахарно белой груди, к тёмной ареоле вокруг маленького соска.

А потом, когда любоваться становится просто невыносимо из-за поднимающегося внутри волнения, он закрывает глаза. Да, ленивая истома бывает могущественней женской красоты, сколь бы притягательна она ни была.

А Камилла быстро и тихо говорит что-то. Её шёпот неуловим как шум ветра в кронах задумчивых платанов, неразборчив, как журчание ручья на окраине виллы. Спиций пытается сосредоточиться и вникнуть — понять, разобрать уносимые ветерком слова. Но ему не удаётся, никак не получается расслышать.

«Что ты там шепчешь, дева?» — лениво бормочет он и открывает глаза.

«У нас будет маленький Марк, — улыбается Камилла, отжимая волосы. — Маленький Марк Спиций. Великий воин. Победитель».

Дремота зябко ёжится и сбегает.

«У нас будет..?»

«Он прославит твой род в войне», — продолжает Камилла, словно не слыша его возгласа.

«В войне… — повторяет он, силясь вспомнить. Дремота окончательно слетает с него. — В войне…»

«В великой войне, — кивает Камилла. — Сейчас он ещё спит, наш маленький Спиций, спит в тёплой постельке моего лона. Но скоро уже он проснётся. Осталось… — она загибает пальчики, — осталось двадцать три недели. На мартовские иды он придёт в твой дом…»

«В войне», — повторяет Марк, не слыша её, и мотает головой, разгоняя дурман.

«В великой войне», — тоже повторяет она.

«Которая идёт вот уже… семнадцать лет?»

«Нет, — недоумённо улыбается Камилла и удивлённо смотрит на него. — Разве ты не помнишь? Дольше. Она идёт гораздо дольше… Наш маленький Спиций вырастет и обязательно победит в этой вечной войне. И тогда она кончится».

«Напомню тебе, мой мальчик, что все наши войны начинали предки, а продолжать будут наши потомки. Войну очень легко начать, но невозможно закончить».

Публий Гален Цеций. «Зимние письма к Теренцию»

Content

Притуляк Алексей
Цивилизация 7.0