Светлана Поделинская

Полнолуние

© Поделинская С., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Многие имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и историческими личностями случайны. Это художественный текст, не имеющий целью оскорбить чьи-либо чувства и не претендующий на историческую достоверность. Роман не предназначен для чтения несовершеннолетними.

Плейлист

The Mamas And Papas – California Dreamin’

London After Midnight – Your Best Nightmare

Siouxsie And The Banshees – The Sweetest Chill

The Cure – The Kiss

Clan Of Xymox – Courageous

Sweet Ermengarde – Kisses

Christine Plays Viola – Apocryphal Supremacy

AC/DC – Highway To Hell

Depeche Mode – Behind The Wheel

Scott McKenzie – San Francisco

Aeon Sable – Dead End

Aeon Sable – New Breed

Depeche Mode – The Love Thieves

The Last Cry – Falling Away

Born For Bliss – If Someone

Siouxsie And The Banshees – Lands End

Lacrimosa – Die Strasse Der Zeit

Fading Colours – Eveline

Clan Of Xymox – Love Got Lost

The Hearse – Depression

Mephisto Walz – Dear Familiar Phantoms

Aeon Sable – Procession

Esben And The Witch – Smashed To Pieces In The Still Of The Night

Born For Bliss – All Away

Das Moon – Das Model

Aeon Sable – Elysion

Пролог

Опрокинутое небо

Лос-Анджелес дышал привычным зноем в золотом мареве незаходящего солнца. Календари отмечали наступление осени, однако на улицах еще буйствовало лето, негасимая жара. Город словно превратился в пляж: привкус соли и песка в воздухе, ленивый бриз с побережья и тихий шелест пальм – все это слилось в едином дыхании. Воистину Город ангелов – соблазнительный благоустроенный ад.

Эдгар появился на этом празднике жизни, одетый во все черное, будто был в трауре. Он надеялся отыскать свою кровинку, пленить будущую добычу, предназначенную ему судьбой. И медленно шел по дорожкам луна-парка, лавируя в толпе детей. Можно было без церемоний явиться за Лаурой прямо в дом Элеоноры, но ему хотелось самому выследить ее и узнать среди других детей. И Эдгар терпеливо бродил по аллеям, ища в маленьких лицах свое отражение или хоть какое-то подобие, но все они развеивались в дым перед его глазами. В отпрысках современных американцев он видел что-то особенно раздражающее и дерзкое. Эти своевольные дети, жующие жвачку, ежеминутно взлетали в небеса и стремительно падали вниз. Для них полеты были обыденным делом, они давно позабыли все страхи и визжали просто так, для забавы. Даже сверхъестественное, знакомое с детства по кинофильмам, превратилось в сказку, в которую никто не верит. И где-то здесь, на самом краю Американского континента, в удушливой атмосфере неверия и презрения рос его нежный цветочек, уходящий корнями в глубину веков.

Наконец Эдгар почуял свою кровь, скользкий след которой тянулся за ним сквозь вечность. Он услышал ее движение, однако она призывала его разноголосым шепотом, будто поток разделился на два ответвления, которые отличались друг от друга насыщенностью, как кровь венозная и артериальная. Эдгар сразу разгадал природу этой двойственности: перед ним предстали две девочки, в одной из которых он узнал старшую дочь Элеоноры по имени Джемайма.

Джемми окружила младшую сестру заботой. По той электризующей энергии, с какой она одергивала платье сестренки и расправляла бант у нее в волосах, Эдгар определил источник жизни Джемаймы. Она была на три года старше Лауры и старалась вести себя с сестрой по-матерински. Джемми нуждалась в том, чтобы излить избыточную жизненную силу на более слабое существо, а маленькая Лаура принимала правила этой игры в дочки-матери. Эдгар следил за девочками из тени, но в его мыслях не было места спокойствию и отчуждению.

Наконец вертлявая Джемайма куда-то делась, бросив сестренку на произвол судьбы. Эдгара легким мотыльком коснулся ее смешок: «Спорим, я вернусь с мороженым раньше папы!» Серебристый колокольчик в собственном смехе призывал Джемайму к действию. Слишком неугомонная, она не могла подолгу находиться на одном месте. Видимо, таков был ее жизненный удел: лететь за придуманной, зачастую призрачной целью навстречу своей смерти.

Как только Эдгар упустил из виду блуждающий огонек Джемаймы, он вмиг прозрел. Увидел во плоти свою несбыточную мечту, чудом воскресшую и очеловеченную. Она предстала в лучезарном ореоле, созданном его воображением, хоть и пряталась в облике маленькой девочки. Как нарочно, в этот день Элеонора вздумала нарядить ее в белое платье, кружевное и пышное, похожее на старомодное. И Лаура до неправдоподобия напоминала его дочь Магду в детстве: такие же струящиеся светлые волосы и ясные голубые глаза. Взгляд девочки, устремленный ввысь, роднил ее с Магдалиной и в то же время разлучал: в нем было нечто новое, свое. Такого чистого отражения неба в глазах, такой головокружительной лазури Эдгар еще не встречал в своем роду. Его собственные глаза были непроницаемы подобно ночному туману, и лишь изредка в них проглядывал лунный луч. Глаза же дочери Магдалины, эти тающие льдинки, всегда полнились тоской, сначала смутной и сладостной, а со временем испепеляющей, и видели небо лишь как тень на снегу. Только Лаура, девочка четырех с половиной лет, воспринимала небо во всей его беспредельности, ничуть не задумываясь о том, что кроется в глубине манящей синевы. Это дитя смотрело на самоуверенных сверстников с подавленной завистью – ее тоже притягивали небеса, однако, в отличие от Магды, Лаура не искала там необозримых далей. Она просто мечтала взлететь, но была прикована к земле истинно человеческим страхом высоты.

Лаура стояла на островке врожденного одиночества, затерянная в толпе и неразгаданная. Ее белые носки с помпонами сползли на запыленные туфельки. Эдгар не верил в реинкарнацию, но его родительский инстинкт признал в этой неприкаянной девочке родственную душу, слабый отголосок его собственной души, заблудившейся в веках. Однако, прежде чем избрать маленькую Лауру наследницей своей вечности, он решил испытать силу ее духа.

У Эдгара уже не оставалось терпения таиться в тени, и он шагнул в ее безоблачную жизнь, прямо на открытый солнечный свет. Он поднял девочку на руки и пытливо вглядывался, как будто надеясь вызвать призрак в ее глазах.

– Привет, – сказал Эдгар на прекрасном английском с мягким славянским акцентом. – Как тебя зовут?

– Лолли, – простодушно ответила девочка.

К несказанному ликованию Эдгара, она ничуть не испугалась. Лаура лишь слегка поерзала у него на руках, устраиваясь поудобнее, и немного отстранилась, чтобы рассмотреть незнакомца. Она уловила лишь разрозненные черты, которые сливались в нечто ослепительное, подобно солнцу, на которое нельзя глядеть без боли. Лаура залюбовалась золотистым локоном над его правым виском и не заметила ни траурного наряда Эдгара, ни мрака в омуте его глаз.

А Эдгар с любопытством разглядывал Лауру: мелкие неопределенные черты, вздернутый носик почти без переносицы, как у всех детей, светлые брови и круглые глаза, уголки которых уже начали удлиняться. Лицом она, пожалуй, напоминала Элеонору, а та Эдгару никогда не нравилась, хоть и считалась красавицей. Однако разительное сходство девочки с матерью не отпугивало его. Лаура была всего лишь чистым листом бумаги, белым воском, из которого Эдгар мог вылепить свое безукоризненное подобие.

– Послушай, Лаура, – предложил он, – хочешь пойти со мной? Мы улетим далеко-далеко, где тебя никто не найдет. Ты увидишь высокие замки, глубокие озера, снег и облака под твоими ножками…

Девочка призадумалась, стараясь представить себе снег – каков он на ощупь и на вкус, а затем отрицательно покачала головой.

– Нет, – ответила она, глядя куда-то мимо него, и Эдгар словно увидел ее глазами уютную детскую, где рядом стоят две кроватки. – Если я уеду, Джемми будет плакать.

Эдгар улыбнулся ее рассудительности, но на его безупречном лбу нарисовался намек на вертикальную складку.

– Хорошо, – произнес он, – а если мы и Джемми возьмем с собой?

– Тогда расстроится папа, – поразмыслив, ответила Лаура, открывая Эдгару тайны взаимоотношений в ее семье и вновь вызывая восхищение. Эта малышка понимала в жизни гораздо больше, чем он себе представлял.

Внезапно в тонкую паутину, которую он ткал, ворвалась Джемайма – она вихрем вылетела из-за поворота, но совсем не запыхалась, даже волосы и чулочки были в полном порядке. В руке Джемми сжимала палочку с сахарной ватой. Это лакомство было больше ее головы с кудряшками и бантом и приторно-розовым цветом напоминало ее румяные щечки. Увидев сестренку на руках у высокого незнакомца, Джемайма опешила, и беззаботный смех смолк у нее на губах. Она оглядела Эдгара снизу вверх карими глазами – пристально, подозрительно и, пожалуй, презрительно. Эта малютка смертельно невзлюбила его не только потому, что наслушалась страшных историй. Кровные узы, связующие Эдгара и Джемми, обернулись враждой с того мига, когда встретились их взгляды. Мужчина и девочка немедленно раскусили друг друга и вступили в схватку за маленькую душу Лауры.

– Лолли, кто это? – спросила Джемайма таким преувеличенно строгим тоном, какой мог бы показаться комичным в устах семилетней девочки, если бы не ее вызывающий взгляд.

Лаура не знала ответа на этот вопрос и предпочла промолчать.

– Ах, это же наша маленькая мама, – проговорил Эдгар, обращаясь к Лауре.

Увидев такое взаимопонимание, Джемайма вспыхнула, позабыв о вежливости, привитой с детства.

– Отпустите мою сестренку, мистер, а не то я скажу папе. – Она растерянно поискала взглядом отца, но Филипп Уэйн ушел за мороженым по велению любимой жены. – А ты, Лолли, скорее спускайся, я дам тебе конфетку.

– Придумай что-нибудь получше, малышка, – ухмыльнулся Эдгар, которого весьма забавляло это смехотворное противостояние с семилетней девочкой.

Джемайма несказанно оскорбилась: ее никто и никогда не называл малышкой. Она считала себя совсем взрослой и ответственной за несмышленую сестру. Девочка топнула ножкой и убежала, поминутно оглядываясь на мужчину с Лаурой на руках из опасения, что они бесследно исчезнут. Эдгар машинально проводил ее взглядом, и Джемми неожиданно привела его к матери девочек Элеоноре. Та сидела в некотором отдалении, и он удивился, почему не замечал ее раньше, быть может, потому, что сама Элеонора не подозревала о его присутствии. Они словно разминулись в пространстве, и Лаура, их творение, единственная связь между ними, теперь разобщала их.

Элеонора гордо восседала на скамейке под деревом – добропорядочная мать, приведшая на прогулку умильных отпрысков. Она по-прежнему выглядела молодо, но при беглом взгляде на нее Эдгар ощутил дыхание осени и уловил режущие контрасты, проступающие сквозь глянцевый блеск искусственной красоты. Элеонора предусмотрительно нарядилась в платье розового цвета, которое освежало ее бледное лицо призрачным румянцем. Свежеокрашенные волосы вбирали в себя все оттенки золотой осени, и солнце играло в их переливах, высвечивая зачатки темных корней, отрастающих медленно и как будто нехотя. На коленях лежал модный журнал – видимо, его оставил там заботливый муж, потому что утомленный взгляд Элеоноры бесцельно скользил поверх страниц, устремляясь куда-то в глубь ее темного сознания. Холодные негнущиеся пальцы медлили перевернуть страницу, как если бы им не хватало притока крови.

Эдгару претила ее мучнистая кожа с бледными веснушками, аккуратно подпиленные ногти, обручальное кольцо на окоченевшей руке – весь этот бессмысленный маскарад. Иногда он думал, что ему следовало позволить Элеоноре умереть в ночь рождения Лауры, с тем самым скальпелем под сердцем, который направила ее собственная рука, презрев страх. Кровь, данная Эдгаром, застыла в ней, как в неживой статуе, но одного усилия его воли хватило бы, чтобы заставить двигаться поток крови, а вместе с ним и Элеонору. Эдгар мог внушить ей покой или томление, даже вынудить убивать. Однако мысли женщины были ему неподвластны, поэтому Эдгар не мог отказать себе в удовольствии проникнуть в потемки ее души и побеседовать о судьбе Лауры. Он бережно поставил девочку на землю, взял за маленькую ручку и неторопливо повел по направлению к Элеоноре.

В это время к матери подскочила Джемайма и возбужденно зашептала, настойчиво дергая ее за рукав:

– Мама, нашу Лолли похитил какой-то мужчина! Надо его остановить, пока он не забрал сестру!

– Ну что ты выдумываешь, Джемайма, – равнодушно отозвалась Элеонора, не поднимая глаз, и брезгливо отстранила дочь – она опасалась, что девочка липкими пальцами испачкает ее светлое платье.

Джемми, отчаявшись найти помощь у безвольной матери, бросилась на поиски отца.

Наконец Элеонора соизволила оторваться от бесполезного журнала, подняла тяжелые веки и рассеянно огляделась. Она заметила младшую дочь, идущую за руку с тем, кто издали показался Элеоноре сумрачной тенью среди солнечного света. Но как ни странно, она не разглядела в Эдгаре вестника из другого мира и не признала в его темном силуэте угрожающий образ из своей прошлой жизни. Элеонора наблюдала за их приближением, тщетно напрягая зрение, и ее прищуренные глаза, почти черные на солнце, напоминали пустые глазницы черепа. Она постепенно различала черты лица Эдгара, мягкое атласное мерцание его черной рубашки, изящную походку, длинные золотистые волосы, напоминающие ее собственную шевелюру. Однако локоны ее предка отличались изменчивым сиянием пламени, в то время как крашеные волосы Элеоноры отражали лишь жалкую подсознательную попытку вернуться к истокам.

Эдгар с Лаурой подошли уже вплотную к скамейке, а Элеонора все еще смотрела на мужчину с недоумением, и тогда стало понятно, что она не узнает его. Зыбкая память скрыла воспоминания об их дьявольской сделке, о риске, которому они оба подверглись в тот момент, когда растерянно балансировали между смертью и вечностью, о кровавой бездне, из которой Эдгар извлек гибнущую Элеонору, потребовав взамен ее нерожденное дитя. Что ж, он намеревался напомнить ей о себе и о том, что она должна ему.

– Добрый день, Алиса-Элеонора, – приветствовал Эдгар с издевательской любезностью, назло называя полным именем, – ты прекрасно выглядишь.

Она не хотела узнавать его, но ее глаза по капле заливала тревога, и червь сомнения начал тихонько копошиться в сердце.

– Я не знаю вас, мистер, – проронили холодные губы.

Элеонора опустила взгляд и увидела маленькую Лауру, которая стояла подле Эдгара, доверчиво цепляясь за руку и глядя на него снизу вверх. Тогда в матери вспыхнули искры ярости, и она решила выместить раздражение на дочери, перехватить ее у Эдгара и продемонстрировать свою ничтожную власть. Она резко притянула девочку к себе и с остервенением отшлепала.

– Я кому велела не разговаривать с чужими! – воскликнула Элеонора, отталкивая Лауру, но не с ленивой мягкостью, как Джемайму, а словно стараясь отшвырнуть как можно дальше от себя. – Посмотри, на кого ты похожа, настоящее пугало! Беги, поищи сестру, пусть она тебя причешет!

Лаура повиновалась и убежала, скрывая слезы, выступившие у нее на глазах от боли и незаслуженной обиды.

Эдгар с сожалением проводил ее взглядом и обернулся к Элеоноре.

– Я бы советовал тебе поласковее обращаться с ребенком.

– Вы собираетесь учить меня воспитывать детей? – сдержанно осведомилась Элеонора, словно Лаура унесла с собой весь запал ее ненависти.

– Да, если это касается моего ребенка, – ответил он с давно предвкушаемым наслаждением, хотя Лаура вовсе не была его биологической дочерью.

Кончики мертвых пальцев Элеоноры дернулись, как будто Эдгар затронул в ней неуловимую ниточку жизни, и журнал рухнул с колен, шумно прошелестев страницами и взметнув пыль, но женщина не дрогнула. Ее рука скользнула в сумочку и извлекла пачку сигарет. Элеонора по-прежнему неудержимо хваталась за них всякий раз, когда не знала, что делать и что сказать. Она попыталась заполнить паузу возней с зажигалкой, а затем, когда огонек полыхнул в изломе ее губ, глубоко вздохнула, словно вспомнила о необходимости дышать.

– Теперь я вижу, какой святой дух даровал мне это чудо! – Она даже попыталась рассмеяться, но вымученный смех погас в дымном кашле. Однако Элеонора не умолкла: – Так что тебе угодно? Ты пришел за ней? Забирай, кем бы ты ни был. – Элеонора не просто выражала согласие и безразличие, она требовала, и в этом было что-то жуткое, противоестественное.

Эдгар не думал колебаться – он давно решил судьбу Лауры, но эта женщина, лишенная памяти и сердца, будь она хоть тысячу раз его правнучкой, внушала неодолимое отвращение. Он не хотел просто забрать Лауру и уйти, оставив Элеонору спокойно нежиться на солнышке. Поэтому предпочел повести атаку в другом направлении, дабы вскрыть гнойник ее прошлого и затем отбросить Элеонору опустошенной.

– Твое хладнокровие весьма похвально, – произнес Эдгар с сарказмом. – Я вижу, ты так и не бросила курить. Что ж, это наименее пагубная из твоих привычек. Перечислить все, что я знаю о тебе? Пять лет назад ты решила провести второй медовый месяц со своим мужем Филиппом Уэйном в Румынии. Там тебя подкосил необъяснимый недуг, а затем постигла безвременная кончина, однако тебя ждала не могила, а вечное существование, которого, впрочем, ты так и не смогла понять и принять. Тебя все время влекло обратно к твоему незабвенному супругу. В своей жажде крови ты чуть не умертвила старшую дочь, Джемайму, которой тогда было меньше, чем сейчас Лауре. Мне продолжать перечень твоих прегрешений? После девяти месяцев столь полнокровной жизни ты убила того, кто даровал тебе вечную жизнь, но это оказалось выше твоих сил, ведь он-то и был их источником. Его кровь отравила тебя и разрушала неокрепшую плоть, ты умирала, и тогда кое-кто спас тебя, влив неоскверненную кровь в твое сердце. Но ты забыла, что он сделал это не из чистого благородства. Теперь пришел черед расплаты.

Элеонора слушала его плавную речь с приоткрытым ртом, ловя каждое слово как воздух, которого ей явно не хватало. Сигарета тихо истлела в застывшей руке, и казалось, сейчас начнут тлеть пальцы, если бы они не были столь холодными. Элеонора выглянула из тени, и Эдгар увидел, какими светлыми у нее стали глаза – золотисто-карими, точно растаявший янтарь, но где-то в глубине затаился черный паучок страха. Сейчас в них не мелькало ни проблеска мысли, только безнадежная мольба.

– Прошу тебя, я не хочу умирать, – пробормотала Элеонора, – возьми ее или Джемми, если хочешь… но позволь мне жить дальше, уйди из памяти, оставь меня в покое! Ты обещал мне жизнь, пока жива она…

Эдгар ощущал стену страха, которую воздвиг перед ней, однако его цель – не запугать до полусмерти, а нечто другое.

– Я ошибся в тебе, моя дражайшая правнучка, – произнес он с металлом в голосе, – твоя вампирская ипостась действительно умерла при рождении моей Лауры. И мне противно сводить счеты с тем жалким существом, в которое ты превратилась, хотя, на мой взгляд, ты недостойна сострадания. А теперь выслушай мои условия: Лаура остается с тобой, по крайней мере пока.

При этих словах что-то невероятное всколыхнулось в Элеоноре: черты ее лица жестоко исказились, зрачки расширились, из глаз выплеснулся мрак. Эта метаморфоза была узнаваема – из образцовой домохозяйки восстала ее тайная неистребимая сущность.

– Что я слышу?! – процедила Элеонора настолько чужим голосом, что даже британский акцент исчез. – Так ты не заберешь ее? Тогда я ее убью, иначе она заберет меня. День за днем эта тварь терзает меня. Я теряю вкус к жизни! Это дитя моей смерти, в ней нет ничего от меня. Я родила ее тебе и не желаю больше видеть. И найду силы уничтожить, если ты ее не примешь.

Элеонора дышала неукротимой яростью. В ее лице не осталось ничего человеческого: даже веснушки погасли на бледной коже, а с губ исчезла искусственная краска. Она давно уже была духовно мертва, ее одушевляла лишь ненависть к той частице самой себя, что вышла из нее и зажила самостоятельной жизнью. И слепой страх перед тем, что эта новая маленькая жизнь поглотит ее собственную, обострял померкшие чувства Элеоноры и навязывал ей безжалостный нож возмездия.

Эдгар успел убедиться в существовании вампира в Элеоноре, пусть даже подсознательного, потустороннего, и ему уже наскучило слушать ее жалобы и угрозы, как и копаться в опустевшей могиле ее души. Настал момент поставить ей окончательные условия и подтвердить свою власть.

– Я вовсе не обещал тебе рай на земле, Алиса-Элеонора. Кроме того, ты нарушила наш договор и дважды пыталась избавиться от моей девочки. Да-да, мне известно и про подушку. – Его неизменно обольстительная улыбка шла вразрез с убийственными словами. – Я пришел предупредить тебя. Если ты еще раз попытаешься повторить подобное, то преждевременно убедишься в собственной смертности. Ты не нужна мне, но в тебе течет моя кровь, и, возможно, когда-нибудь ты мне пригодишься. Лаура – это твой крест, Элеонора, твое искупление. Постарайся нести его с честью. Береги ее, твоя жизнь – в ней. И наслаждайся каждой минутой, пока живешь. Уверяю тебя, это не продлится долго. Время платить по счетам еще придет. Я способен уничтожить тебя на расстоянии, для этого мне не придется приближаться. Твоя кровь, твоя жизнь напрямую зависят от меня. Если не веришь, взгляни на свое правое запястье, а теперь посмотри на меня!

Элеонора против воли подняла на него близорукие глаза. В руке Эдгара сверкнул нож с золотой рукояткой, при виде которого Элеонора испуганно вскрикнула. Она вновь ощутила прилив жгучей боли в животе и услышала собственный крик. Эдгар театральным жестом поднял руку, как будто благословляя, – сейчас он напоминал прекрасного падшего ангела, – и на его указательном пальце показалась рубиновая капелька крови. Проследив за взглядом Эдгара, Элеонора завороженно посмотрела на свое запястье, которое пересекал аккуратный белый шрам. Кожа на ее руке заметно припухла и покраснела, глубокие синие вены вздулись. Из-под старого шрама хлынул поток крови, темной и горячей, словно пламя, пожирающее плоть. Элеонора ощутила власть Эдгара, который притянул ее кровь с помощью одной лишь капли, и осознала, что он может с легкостью опустошить ее, не нанося ран. Ужас поглотил Элеонору. Она даже не успела вскрикнуть еще раз, как провалилась в обморок. Внешне будто бы ничего не случилось: женщина просто откинулась на спинку парковой скамейки и закрыла глаза, подставив лицо солнцу.

Из-за скамьи выглянула Лаура, которая вовсе не убежала, а пряталась где-то поблизости.

– Маме опять нехорошо? – спросила девочка, покосившись на Элеонору.

– Она всего лишь отдыхает, моя милая, – с улыбкой ответил Эдгар. – Скоро она проснется и больше не будет тебя обижать, станет самой доброй и заботливой мамой в мире. Так ты, значит, не хочешь улететь со мной?

Лаура огляделась по сторонам, словно сравнивая этот шумный, пыльный, солнечный мир с тем призрачным покойным мраком, что предлагал ей Эдгар, и отрицательно качнула головой.

А Эдгар живо представил, какой станет Лаура, если он унесет ее прочь от бесчувственной матери. Девочка не смогла бы устоять перед его чарами – она вздохнула бы и задремала со способностью маленьких детей засыпать где угодно. Ее даже не хватились бы в этом нервном и бездушном мире, полном ежесекундных потрясений. Эдгар вырастил бы девочку вдали от этого мира, и она блуждала бы по его жизни, как ангелочек в аду. Их замок дышал бы одними цветами, с которыми она могла играть, украшая ими родные руины и незнакомые могилы. Лаура совсем не знала бы людей, только мертвые имена на надгробных плитах и призраков из памяти Эдгара. Далекие живые люди стали бы для нее бабочками-однодневками, которых приходится умертвлять с беспощадной любовью. И когда Эдгар в конце концов уподобит ее себе, Лаура вырвется из темницы и упорхнет в иной мир, на неоновый свет больших городов. Рано или поздно она возненавидит его за свое затворничество, за полную неприспособленность к существованию среди людей, за сокрытие от нее мира. Эдгар не хотел лишить детства этого обреченного ребенка, заслонить Лауре солнце и вечно видеть в ее глазах опрокинутое небо, поэтому решил не спешить.

– Скорее бы ты стала взрослой, – произнес он. – Я освобожу твою память, лишь иногда буду навещать тебя во сне. Расти и набирайся сил, дитя мира. Я буду ждать.

Он наклонился и осторожно поцеловал Лауру в лоб, стирая воспоминания о себе, оставляя в ее голове лишь образ сказочного принца, узнаваемый, но эфемерный, как мечта. Затем быстро отступил в тень. Вдалеке показалась Джемайма, которая изо всех сил тянула за руку отца. Увидев, что жена лежит без сознания, Филипп бросился к ней, приказав старшей дочери позаботиться о младшей. Джемайма, которой не нужно было повторять дважды, схватила сестренку за руку и утащила на качели.

– Кто это был? – спросил Филипп, приведя Элеонору в чувство.

– Я не уверена, – пробормотала она, привыкая к ужасной мысли, что ей придется терпеть рядом с собой Лауру, – но мне кажется, что это отец Лолли. Я не знаю его и никогда не знала. Понимаю лишь, что он не любил меня – ни капельки. И совсем не помню, как это произошло. Прости меня, Фил, но я должна была когда-то тебе признаться. Ах, лучше бы он сейчас забрал ее, навсегда, насовсем!

Филипп раздумывал всего минуту, глядя на жену, полную раскаяния и ужаса, а затем сказал:

– Ничего. Мы вырастим девочку. Лолли – моя дочь, и я всегда буду так считать.

Покидая Город ангелов и оставляя здесь частичку своей жизни, Эдгар обернулся, чтобы кинуть прощальный взгляд. Ему открылась безмятежная картина: две девочки катались на качелях, поочередно кусая мороженое. Они казались созданными с одного слепка, только у Джемаймы были каштановые волосы, а у Лауры – светлые. Противоположные черты характера не разделяли девочек пропастью непонимания. Они зримо дополняли друг друга, сливаясь в некое гармоничное двуединое существо. Лаура, еще слишком коротконогая, не доставала до земли, и Джемми раскачивала их обеих, рядом с ней младшая сестра не боялась высоты. Джемайма заразительно смеялась, и Лаура, слушая ее, тоже хохотала. Эдгар убедился, что совершил благодеяние, когда принял решение оставить девочку на попечении сестры и исчезнуть из ее жизни на целых пятнадцать лет.

– Все правильно, так и должно быть, – подумал он, улыбаясь самому себе.

На сей раз за его спиной не оставалось никаких сожалений – впервые за двести лет Эдгар был совершенно доволен собой.

Часть 1

Лаура. Калифорнийские сны

Глава 1

В ее свидетельстве о рождении значилось:

Имя: Лорелия-Вирджиния Уэйн.

Дата рождения: 13 апреля 1969 года.

Место рождения: Бухарест, Социалистическая Республика Румыния.

Мать: Алиса-Элеонора Уэйн, гражданка Великобритании.

Отец: Филипп-Джеймс Уэйн, гражданин США.

Ее первое воспоминание – лицо матери с выражением непреодолимого отвращения на нем. Мать всегда казалась ей красавицей, хоть эта яркая красота и носила налет искусственности: волосы, окрашенные в цвет прелой осенней листвы, глаза, подчеркнутые черными стрелками. Наверное, не было еще ребенка, неискушенному взору которого лицо матери не виделось бы иконой. Элеонора стояла над детской кроваткой, ее пышные волосы, подсвеченные ночником, озаряли лицо золотым ореолом, а в руках она сжимала подушку, такую же белую, как ее кожа. Затем мать уронила подушку, и опустилась темнота.

Лаура, разумеется, не помнила, что произошло дальше. В ее подсознании затаилось ощущение удушья, ужаса и беспросветности, и это переживание осталось с ней на всю жизнь. От нее отрезали свет, и Лауру накрыла тьма, мягкая и тяжелая. Потом полог беззвучия убрали, и в глаза снова хлынул свет, уже другой: сумрачный и печальный. Девочка увидела испуганного отца, крепко удерживающего руки матери, а лицо той уже не напоминало лик Мадонны, ее сияющий ореол померк навсегда.

Следующим проблеском в воспоминаниях были карие глаза старшей сестры Джемаймы, глядящие на нее через прутья кроватки, в которых светилось любопытство и восхищение. Джемми всегда опекала Лауру и стала для нее настоящей семьей вместо той, что была лишь видимостью.

Нет, Лаура не сомневалась, что их родители любили друг друга – они даже никогда не ссорились. Эта благополучная семья жила в собственном доме в районе Венис в Лос-Анджелесе. Доктор Филипп Уэйн был преуспевающим психотерапевтом, у него консультировались многие голливудские звезды. Его жена Элеонора не работала, занималась домом и еще больше – собой. Она была несостоявшейся актрисой, нашедшей себя в счастливом замужестве. В возрасте восемнадцати лет Элеонора приехала из Англии покорять Голливуд, но британский акцент и истеричный характер помешали ей преуспеть. С Филиппом она познакомилась, когда попала в клинику с нервным срывом прямо со съемок, где играла официантку. У них вспыхнул роман, результатом которого стала беременность Элеоноры и скоропалительная женитьба. Голливуд оставил в ее манерах некую театральность и капризность, что, впрочем, нравилось мужу.

Обе дочери знали, что у Элеоноры слабое здоровье, хотя она никогда не выглядела больной. Раз в месяц Филипп устраивал жену в частную клинику, откуда та возвращалась заметно посвежевшей. Кроме того, у нее был плохой аппетит. За общим столом Элеонора обычно сидела с отстраненным видом, ковыряя вилкой в тарелке или же вовсе не притрагиваясь к еде. Однако это не мешало ей в возрасте за сорок выглядеть на двадцать пять, у нее не было ни единой морщинки или седого волоса.

Старшая дочь Джемайма унаследовала все самое лучшее от родителей: озорное очарование матери, ум и целеустремленность отца. В двадцать два года она с блеском окончила юридический факультет Калифорнийского университета и готовилась начать карьеру адвоката по уголовным делам. Правда, Джемми мало соответствовала привычному образу адвоката, но ей многое прощалось за успехи. Природный каштановый цвет волос казался девушке скучным, и Джемайма постоянно перекрашивала свои локоны то в черный, то в баклажановый, то в оттенок красного дерева. Она не стеснялась носить немыслимые платья с кроссовками или рокерскими ботинками, мини-юбки, облегающие лосины – все то, чем запомнилась эксцентричная мода восьмидесятых.

Сестры были очень похожи чертами лица, разрезом глаз, формой губ, а также телосложением. Но при этом Лаура напоминала бледную тень Джемаймы. То, что у старшей сестры смотрелось ярким и сочным, у младшей казалось неброским и нежным. Блондинки Лос-Анджелеса были все как одна загорелыми и спортивными, а к ее белой коже не прилипали лучи калифорнийского солнца. Лаура не сознавала, что хороша русалочьей красотой севера: длинные прямые волосы, светлые брови и ресницы, беспримесно чистые голубые глаза. Но никогда не завидовала старшей сестре – та была ее кумиром, лучшей и единственной подругой.

Училась Лаура неровно, не то что отличница Джемайма. Она быстро увлекалась и столь же быстро остывала. Любила читать, могла с головой погрузиться в любимый предмет, но ненавидела зубрежку, ей не хватало усидчивости. Лаура была мечтательна и подолгу витала в облаках. Окончив школу, она так и не смогла определиться с выбором профессии. Родители не давили на младшую дочь – им попросту не было до нее дела.

13 апреля 1988 года Лауре исполнилось девятнадцать лет. Поздним утром девушка еще дремала в полумраке своих грез, спрятавшись в коконе одеяла от шума города. Она с трудом разлепила веки, даже когда в комнату ворвалась Джемайма, свежая, как апрельское утро. Вместе с ней в комнату бесцеремонно хлынули солнечные лучи и океанский бриз. Сестра раздернула занавески, распахнула окно и стянула с Лауры одеяло.

– Вставай, маленькая лентяйка! Ты же не хочешь проспать свой день рождения?

– Именно этого я и хочу, – пробурчала Лаура, жмурясь от яркого солнца и хватаясь за ускользающее одеяло.

– А я не позволю! – продолжала тормошить ее сестра. – Живо под душ! Сейчас мы выпьем шампанского и пойдем на пляж, затем пообедаем в кафе на набережной, вернемся домой, приведем себя в надлежащий вид и на всю ночь завалимся в клуб, будем танцевать до упада! Я куплю пару коктейлей, тебе ведь еще не продадут.

Смиряясь с этим планом, Лаура вздохнула и села на кровати.

– Может, мы лучше сходим в кино, а вечером посидим дома?

– Ты рассуждаешь как столетняя старуха! – поддразнила ее Джемайма. – Ты не понимаешь, как важно девятнадцатилетие. Это же конец юности! Через год тебе исполнится двадцать, наступит молодость, и годы полетят, не успеешь оглянуться – и тебе двадцать пять, а там и тридцать! А ты и не увидишь ничего, кроме своей темной комнаты.

– Ладно, – рассмеялась Лаура, окончательно проснувшись. – Тебе самой только двадцать два. Вся жизнь впереди, пойдем веселиться!

Вечером, смыв с себя мокрый песок и усталость, Лаура томилась в кресле, пока Джемайма завивала ее волосы в модные мелкие кудряшки. Телефонный звонок прозвучал сигналом к отбытию ежегодной повинности.

– Лора, дорогая, с днем рождения, – сказал отец с другого конца света. – Мы с мамой желаем тебе счастья и исполнения всех желаний.

– Спасибо, – ответила Лаура и ощутила, как затаилась с той стороны телефонного провода Элеонора. – Как Лондон?

Джемайма сделала вид, что не заметила, как похолодел голос сестры. Джемми предпочитала занимать позицию буфера в этой своеобразной семье. Она даже выбрала для учебы Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, чтобы не бросать сестренку одну.

Между тем Лаура вежливо выслушала рассказ отца о достопримечательностях Лондона, попрощалась и повесила трубку. Девушка знала: что бы она ни делала, между ними всегда будет пролегать мировой океан.

Вскоре обе сестры дергались на дискотеке, словно марионетки, в мерцании стробоскопов. Джемайма танцевала самозабвенно, извиваясь подобно язычку пламени, такая же гибкая и неуловимая. Завитки медно-рыжих волос вспыхивали и сыпали вокруг искры ее очарования. Мужчины вились возле нее, как мотыльки около лампы в темную ночь. Лаура старалась не отставать от Джемми, и на нее тоже обращали внимание. В бирюзовом платье с блестками, разрумянившаяся, с подведенными глазами и помадой на губах, она уже не смотрелась бледной копией сестры.

Лаура не привыкла к алкоголю, поэтому после пары коктейлей почувствовала легкое головокружение. Она оставила сестру танцевать и вышла подышать во внутренний двор. Меланхоличная и замкнутая по натуре, под влиянием спиртного Лаура становилась ранимой и слезливой. Приступ необъяснимой глухой тоски, называемой «одиночество в толпе», отбил у нее желание веселиться и танцевать. Лаура присела на крыльцо, готовая расплакаться, когда пожарная дверь отворилась и вышел парень. Впоследствии она не могла вспомнить его внешность, но в тот момент показалось, что он «ничего». Лаура взглянула на парня и не сумела выудить из памяти его имя. Вроде бы что-то рокочущее, начиналось на «Р»: то ли Рэй, то ли Рик, но уточнить Лаура постеснялась. Она улыбнулась ему, однако улыбка вышла жалкой.

– Ты вышел за мной, потому что тебя отвергла моя сестра?

– Нет, просто захотел покурить. – Он пожал широкими плечами и присел рядом с ней на крыльцо. – Хочешь сигарету?

– Нет, спасибо, – мотнула головой Лаура, – моя мать постоянно курит, и меня это жутко раздражает.

Он затянулся и неспешно оглядел ее с ног до головы, задержав взгляд на округлых коленях и глубоком декольте. Ноги у Лауры были недурны для ее среднего роста – достаточно длинные, с тонкими лодыжками, а пышный бюст считался гордостью многих поколений женщин ее рода.

– Ты сестренка Джемаймы? Лола?

– Лора.

От обиды она неосторожно моргнула, зажмурившись чуть сильнее, чем следовало. Еле сдерживаемые слезы соскользнули с кончиков ресниц и покатились по щекам ярко-синими ручейками, смывая тушь.

– Почему ты плачешь? – недоуменно спросил Рэй-Рик.

– У меня сегодня день рождения, – по-детски выпалила Лаура, не придумав ничего лучшего.

– И что, это повод плакать? Сколько тебе исполнилось?

– Девятнадцать.

– Вот выдумала! – рассмеялся Рэй-Рик. – Да у тебя вся жизнь впереди! Ты уже окончила школу?

– Да, почти год назад.

– И чем ты занимаешься сейчас? Учишься в колледже?

– Нет, – всхлипнула Лаура, – я не стала поступать, даже анкеты не посылала.

– Почему? Разве ты глупая?

– Надеюсь, что нет, вроде бы обыкновенная.

– И чем же ты занимаешься? Работаешь?

– Нет! – Лаура начала осознавать нелепость своего положения и постепенно успокаиваться.

Она достала из сумочки зеркальце, салфетку и вытерла синие разводы под глазами. Девушка вовсе не собиралась откровенничать с незнакомым парнем, но была в нем какая-то располагающая простота.

– Что же ты делаешь целыми днями, как проводишь время?

– Ну, – виновато протянула Лаура, чувствуя себя донельзя избалованной, поверхностной и никчемной, – сплю, гуляю по пляжу, езжу в Голливуд, смотрю в кинотеатрах старые фильмы – очень их люблю… Вечерами болтаю с Джемаймой, иногда мы с ней выбираемся куда-нибудь.

– Твоя главная проблема, детка, – скука, – авторитетно изрек Рэй-Рик и закурил очередную сигарету. – Ты ничем не обременена и поэтому не знаешь, куда себя деть. А ведь живешь в стране великих возможностей. Где же твоя американская мечта? У тебя она есть?

– Наверное, нет. – Лаура задумалась, и ее взгляд затуманился, стал отрешенным. – Вся целеустремленность в нашей семье досталась Джемайме. Мне иногда кажется, что я родилась мертвой… или уже старухой.

– Ты это брось, – сказал Рэй-Рик, выкинув окурок и придвинувшись к ней. – Все у тебя будет так, как ты заслуживаешь. Ты хорошенькая… хоть и странная.

«Сейчас он меня поцелует», – поняла Лаура и обмерла. Она давно готовила себя к мысли, что когда-то это случится – ее запоздалый первый поцелуй, и он вряд ли будет похож на полуночные грезы. Все получится прозаично, как у большинства, с незнакомым парнем на заднем дворе ночного клуба, поцелуй с привкусом алкогольных паров и выкуренных сигарет. А потом, возможно, он позовет ее на настоящее свидание, и Лаура потеряет девственность в драйв-ин[1] на заднем сиденье автомобиля, или в мотеле, или на пляже…

«Почему бы и нет? – подумалось ей с зарождающимся цинизмом. – Он неплохой вариант».

Его лицо приближалось точно в замедленной киносъемке, и по мере того как расстояние между ними сокращалось, Лаура чувствовала, что ее кожа леденеет, а от щек отливает кровь. Она попыталась приоткрыть губы, но они словно застыли, дыхание прервалось. Лаура зажала рот ладонью и начала судорожно кашлять, так что из глаз брызнули слезы, лицо болезненно исказилось и побагровело. Рэй-Рик отшатнулся и испуганно наблюдал за приступом. Девушка билась и задыхалась у стены, уткнувшись лицом в колени и закрывшись завесой волос.

– Что с тобой? Позвать врача?

– Позови Джемми, – прохрипела Лаура.

Рэй-Рик кинулся в клуб, и в его отсутствие ей немного полегчало. Кашель почти прекратился, оставив после себя затрудненное дыхание и боль в горле. Она вытерла рот салфеткой и с ужасом увидела кровавые пятна.

«Не надо никому говорить», – всплыла в голове вкрадчивая мысль, и Лаура в смятении приняла ее за свою.

Через несколько минут пожарная дверь распахнулась, и на крыльцо выбежала обеспокоенная Джемайма, за ее спиной маячил Рэй-Рик.

Лаура привалилась к стене, бледная как смерть, с посиневшими губами и размазанной тушью, волосы ее разметались, кружевная отделка платья задралась выше приличного. Джемми ужаснул вид Лауры, она опустилась рядом на колени и принялась поправлять сестре платье, промокать платком глаза и щеки, убирать с лица прилипшие волосы.

– Что случилось, Лолли? Почему ты задыхалась? Ты что, закурила? – Джемайма повернулась и обвиняюще посмотрела на Рэя-Рика, как заправский прокурор.

– И не думала даже! – От негодования у Лауры прорезался голос. – Джемми, я хочу домой.

– Хорошо, мы едем домой.

Сестра помогла ей подняться, подхватила под руки, и они направились на стоянку такси. Лауре было совестно, что она так и не попрощалась со своим первым незадачливым кавалером, но обернуться и хотя бы махнуть ему рукой не решилась. Она понимала, что он не позвонит, хотя наверняка знает телефон ее сестры.

Дома Джемайма уложила Лауру в постель и сидела рядом, пока та засыпала.

– Это случилось с тобой впервые, такой сильный кашель? – допытывалась Джемми. – Надо показать тебя врачу.

– Не стоит! – отчаянно воспротивилась Лаура, втайне радуясь, что не сказала Джемайме про кровь. – Я чувствую себя нормально, просто поперхнулась, только и всего.

– Но это может быть предвестником астмы… или даже туберкулеза! Ты как дочь врача должна это понимать.

– Джемми, он врач-психотерапевт, – устало возразила Лаура. Впервые дотошность сестры действовала ей на нервы. – Умоляю, дай мне снотворное, я абсолютно разбита.

– Как дочь врача-психотерапевта ты должна знать, что принимать снотворное после алкоголя противопоказано. Ты и так заснешь. Спокойной ночи!

Лаура вздохнула и отвернулась к стене. Она долго не могла уснуть – ее томил коктейль из сомнений, смутных предчувствий и опасений, злость на себя и неоправданная обида на Джемайму, неопределенность и страх перед грядущим – словом, то, что может волновать девушку на заре юности. Неспящий город по-прежнему шумел за окном, но она, как ни старалась, не могла отыскать в нем места для себя. Лаура всерьез раздумывала о возможности поступления в колледж или о поисках работы, но не находила смысла ни в том, ни в другом. Благодаря отцу она не знала отказа в деньгах, но по-настоящему не нуждалась в них – ее потребности были скромны. Лаура не была пустой и испорченной, но считала себя таковой и в ходе столь неутешительных размышлений вскоре стала противна сама себе. Сон подкрался на мягких лапках и начал путать ее мысли, играя с ними, словно котенок с клубком. Медленно и вязко погружаясь в водоворот сновидений, Лаура уцепилась за последнюю внятную мысль: «Что-то должно случиться…»

Сны ее были прерывистыми и беспокойными с самого детства. Она вечно куда-то бежала, спасалась от невидимого преследователя, падала в бездонную пропасть, тонула в океане. Рядом с ней всегда присутствовала какая-то тень, бестелесный дух, вторгающийся в разум. Этот сон был объемным и почти осязаемым – Лаура бежала по коридорам старинного замка и могла даже различить паутину на стенах. На сей раз она не пряталась, а искала – временами впереди мелькала белая рубашка, и девушка упорно следовала за ней, путаясь в поворотах. Наконец она очутилась в чем-то, похожем на зал, и узрела объект своих исканий. Лаура впервые видела мужчину так близко, и это оказалось столь ошеломляюще, что она застыла, как будто наткнулась на воздушную стену.

Его неуловимый образ скрывался в смутных снах Лауры, когда она металась по лабиринтам своего сознания. Сейчас же прекрасное видение стояло в кругу свечей и смотрело на нее синими глазами, а его длинные волнистые волосы окутывали плечи золотистой пелериной. Сладостный страх пополз мурашками по спине, и Лаура с трудом преодолевала тягу броситься к нему в объятия и отдаться на затянутом мглой полу. Прежде Лаура не могла прикоснуться к нему: едва она собиралась исполнить свое тайное желание, иллюзорный мир, созданный незнакомцем, разрушался вместе с дремотной дымкой, и девушка просыпалась в обыкновенной жизни. Он протянул руку, словно мост через туманную реку сна, и огладил ее бедро, это прикосновение источало обжигающий холод.

Лаура опустила глаза и со стыдом увидела, что на ней то самое бирюзовое платье, вульгарно задравшееся вопреки законам гравитации. Точно так же, как случилось накануне вечером на ступеньках клуба.

Он ослепительно улыбнулся и произнес одно слово:

– Скоро.

Воображаемый герой никогда не говорил с ней, но этот сон оказался реальнее и чувственнее, чем прежние. Лаура осмелела и спросила:

– Я вижу тебя во сне уже давно, и мне хочется верить, что ты существуешь. У тебя есть имя?

Он снова улыбнулся, отступил на шаг и начал таять в полумраке. Вместе с ним исчезла и фата-моргана – его замок, созданный из снов. Лаура с усилием выплыла из притягательного омута грез-кошмаров, от которых у нее шла кругом голова. Она открыла глаза и несколько минут лежала в оцепенении, стараясь задержать в памяти ускользающий образ. Затем повернулась на другой бок и спокойно проспала до утра.

Перед завтраком девушка вышла к почтовому ящику, повинуясь ежедневной обязанности приносить отцу свежую газету. Поскольку Филипп был в отъезде, Лаура взяла газету себе, чтобы просмотреть за чашкой кофе. Джемми уже позавтракала и уехала на практику в суд. Лениво пролистывая страницы, Лаура наткнулась на необычное объявление, в котором говорилось, что Американское этнографическое общество организует экспедицию в Румынию. Приглашаются юноши и девушки, интересующиеся культурой Восточной Европы, готовые оплатить поездку. Слово «Румыния» возымело на Лауру магическое действие: она заволновалась и вскочила со стула. «Скоро», – снова забилось у нее в висках предвкушение тайны. Она побежала к себе в комнату и достала припрятанное там свидетельство о рождении, а также справку о выписке из больницы, написанную на румынском языке. Эти документы Лаура случайно отыскала в доме пару лет назад, и с тех пор они не давали ей покоя. Однако, зная своих родителей, она не решалась на откровенный разговор с ними.

Когда Джемайма вернулась, она увидела сестру необычайно возбужденной, с блестящими глазами и румянцем на щеках.

– Джемми, – сразу объявила Лаура, – я поняла, что хочу делать дальше! Поеду в Румынию. Я уже все выяснила, мы вылетаем, как только нам оформят визы и необходимые разрешения. Ты ведь дашь мне денег? Пожалуйста, пожалуйста!

Джемайма, разумеется, обрадовалась, что у сестры пробудился интерес к жизни, но идея путешествия в Румынию ее насторожила. Она дважды перечитала объявление, наморщила лоб и села за стол переговоров.

– Послушай, Лора, это, конечно, здорово, что ты так загорелась этой поездкой, но мне страшно за тебя. Румыния – бедная, опасная страна под властью настоящего тирана Чаушеску[2]. Ты девочка, не знающая языка. Ехать туда по меньшей мере опрометчиво. Я твоя старшая сестра и несу за тебя ответственность. Что я скажу родителям?

Она ожидала, что Лаура внемлет ее доводам и быстро сникнет, но сестренка, всегда такая мягкая и уступчивая, на этот раз проявила небывалое упорство.

– А ты не говори им! – упрашивала Лаура. – Им до меня и дела нет! Сейчас 1988 год. Холодная война заканчивается! В Советском Союзе перестройка и гласность. Не за горами перемены и в других государствах. Совсем скоро мир станет единым, без войн и противостояний! Кроме того, я поеду туда не одна. Со мной будут еще участники экспедиции и два куратора, которые знают румынский язык.

Видя, что Джемайма колеблется, Лаура прибегла к последнему аргументу:

– Ты знаешь, что я родилась в Бухаресте? Так вот, я хочу выяснить почему.

– Ты хочешь узнать, почему родилась в Бухаресте? – повторила Джемми в изумлении. – Ну наша бабушка по матери была из Румынии, она сбежала оттуда в Англию во время Второй мировой. Я слышала об этом от папы. Наверняка у матери были там какие-то дела.

– У беременной? Сомневаюсь. Я хочу узнать, что она там делала и при каких обстоятельствах я появилась на свет!

Лаура встала из-за стола и принялась нервно ходить по комнате.

– Ты ведь не думаешь, что тебя удочерили, Лолли? – с недоумением спросила Джемайма.

– Нет, я вижу, что не приемыш. Мы с тобой похожи внешне, но я не могу понять одного: как у темноволосых и кареглазых родителей могла появиться я?

– Лолли, ты же учила биологию в школе! – рассмеялась Джемайма. – У кареглазой пары может родиться ребенок с голубыми глазами, если в их роду были такие.

– Вероятно. – Лаура снова села за стол и уронила голову на руки, на всякий случай готовясь разрыдаться. – Но, Джемми, мне кажется, здесь какая-то тайна. И корни ее находятся в Румынии, где я родилась. Я уже позвонила в Этнографическое общество и все разузнала. Мы будем проездом в Бухаресте, я найду ту больницу, где родилась, и все выясню.

– Вряд ли тебе там что-то скажут, столько лет прошло… И ты не знаешь языка.

– Я разберусь. – Лаура наконец посмотрела на Джемайму, решившись поделиться самым сокровенным. – Мне кажется, что у меня другой отец, поэтому мама никогда не любила меня. Возможно, он причинил ей боль… Я всегда чувствовала себя чужой в нашей семье. Если бы не ты, мне было бы совсем невыносимо!

И она умоляюще заломила маленькие ручки, совсем как Элеонора. Джемайме стало до боли жаль сестру. Джемми ко всем относилась лучше, чем они того заслуживали, и даже к матери, которая всегда была равнодушна к обеим дочерям. Она видела, что Элеонора никого не любила, кроме мужа, но прощала ей это. И, сочувствуя терзаниям Лауры, не смогла ей отказать.

Глава 2

Румыния встретила Лауру проливным дождем. Когда самолет авиакомпании TAROM заскользил по мокрой посадочной полосе в аэропорту Отопени, все ее существо возликовало. Девушку не покидало ощущение полета – не только в физическом теле, которое только что пересекло океан, но и полета души, притянутой на родину зовом крови. Однако Лауре не удалось осуществить свой замысел. После одиннадцатичасового перелета из Нью-Йорка в Бухарест измученных участников экспедиции посадили в автобус. До пункта назначения Тульчи двести восемьдесят километров, нет смысла тратить время в этом кошмарном городе.

– После завершения экспедиции делайте что вам вздумается, – заявил руководитель Уолтер Мэйн, которого девушки сразу прозвали Зануда Уолли.

Это был невысокий властный человек за пятьдесят, с круглым брюшком и блестящей лысиной, закоренелый холостяк, одержимый страстью к культуре Восточной Европы. Он злился, потому что его помощник заболел перед самой поездкой и ему приходилось все делать самому. Девушки, основной состав экспедиции, оказались неуправляемы, самоуверенны и остры на язык. Преобладали студентки из состоятельных семей, которым казалось любопытным заглянуть за железный занавес и провести каникулы в экзотической стране. В группу входили два молодых человека, они смотрели на девчонок как на куски мяса и отпускали сальные шуточки.

В Нью-Йорке к экспедиции присоединилась еще одна участница по имени Бернадетт – у нее было французское происхождение, чем она безмерно гордилась. В аэропорту она подошла к Лауре и спросила, чем та красит волосы.

– Ничем, – растерянно ответила Лаура, и по прищуренному кошачьему взгляду француженки поняла, что только что нажила себе врага.

Бернадетт была слишком самовлюбленной и хотела оставаться единственной блондинкой если не во всем мире, то, по крайней мере, в замкнутом мирке этой экспедиции. Она то и дело стреляла глазками в сторону симпатичного Ника, и тот тоже ее заприметил.

Бухарест запечатлелся в памяти Лауры серым безрадостным городом, сырым, как отпечаток на свежем бетоне. Сквозь пелену дождя и грязные разводы на окнах автобуса она успела увидеть недостроенный Дворец народа, проспект Победы Социализма и промокших жителей столицы под темными зонтиками. Автобус быстро пересек центр города и выбрался на шоссе. Небо прояснилось, выглянуло солнце, и за окном замелькали прелестные пасторальные пейзажи. Румыния разительно отличалась от Калифорнии. Она выглядела большой деревней, бедной, но гордой. Дорога петляла серпантином по холмам сквозь туннели сросшихся над ней деревьев. Вдоль шоссе зеленели поля, паслись отощавшие после зимы коровы и овцы, пробегали бродячие собаки. Автобус то и дело обгонял повозки, запряженные лошадьми. Лица румын были смуглыми, будто прокопченными солнцем, но доброжелательными и улыбчивыми. По мере приближения к Тульче стали встречаться скалы и заболоченные озера, берега которых поросли камышом. Возле одного такого озера автобус свернул с трассы на проселочную дорогу и вскоре въехал в ворота усадьбы с нежным названием «Магдала», где и находилась гостиница.

Здание старинного особняка было возведено в стиле классицизма, без лишнего декора, строгое и изящное. Двухэтажный главный дом украшали фронтон и белые ионические колонны. Справа и слева располагались флигели с башенками высотой в три этажа. Двойная колоннада-галерея соединяла их с главным зданием. Из комнат второго этажа имелся выход на галереи, где гости могли прогуливаться и наслаждаться прекрасными видами. Фасад отеля был обшарпан, да и вся усадьба несла на себе отпечаток запустения, но окружающая природа поражала романтической красотой. Цветущий яблоневый сад манил в глубь усадьбы, с другой стороны раскинулось озеро, заросшее белыми лилиями и желтыми кувшинками. За озером высилась скала, на которой стоял средневековый замок, серый и мрачный, довлеющий над всей округой. В лучах закатного солнца его башня выделялась четким силуэтом, так что можно было различить зубцы.

Руководитель достал списки и начал распределять участников по комнатам. Имя Лорелии Уэйн шло последним по алфавиту, и ей досталась комната во флигеле, на первом этаже. Ее соседками – узницами башни стали Мариэдит, мексиканка из штата Техас, и еще одна девушка с юга. Лауре повезло одной занять целую комнату, тогда как в главном здании селились по двое – там была современная мебель и стояли две кровати.

Комната оказалась большой, а ванная – маленькой, явно встроенной в поздние времена при преобразовании особняка в отель. Стены оклеены полосатыми обоями шестидесятых годов. Из старинной мебели в комнате сохранилась кровать в стиле рококо – еще с колоннами, но уже лишенная балдахина – и шкаф из темного дерева. Раскладывая вещи по ящикам, Лаура обнаружила полупустой флакон духов, очевидно, забытый кем-то из постояльцев. Из любопытства она откупорила пробку, и комнату наполнил всепоглощающий аромат сирени. Лаура поморщилась – это был любимый запах ее матери, и сейчас призрак Элеоноры возник перед ней, словно джинн из бутылки. Сама Лаура предпочитала духи с ароматом ландыша, свежим, невинным и немного старомодным. Чихнув несколько раз, она распахнула окно, за которым росло большое дерево черемухи, сплошь усыпанное белыми цветами. Неведомый ей аромат заполнил комнату, вытеснив дух Элеоноры, а благоухающие ветви потянулись в окно, словно бледные руки привидения. Лаура стряхнула с себя наваждение и отправилась в душ, оставив окно открытым.

После того как все участники экспедиции обустроились и освежились с дороги, было объявлено, что жители ближайшей деревеньки устраивают для них приветственный ужин. Во дворе «Магдалы» развели костер и поставили столы, принесли красное вино с окрестных виноградников и мясо для жарки на углях. Гостей угостили овечьим сыром и мамалыгой – кашей из кукурузы. Почтил компанию своим присутствием и деревенский староста, человек образованный и весьма уважаемый. Пожилой румын хорошо говорил по-английски, слушать его было легко и приятно.

– Наша область носит название Северная Добруджа. Отсюда у нас начинается озерный край – дельта Дуная. Великая река впадает в море, разделяясь на три рукава. Вы можете заниматься рыбалкой или наблюдать за птицами, здесь их очень много. Если повезет, встретите розовых фламинго, они любят делать передышку на болотах во время перелетов. Согласно древней легенде, озера – это драгоценные слезы богини, потерявшей своего возлюбленного. Места у нас глухие, но красивые, такого вы не увидите нигде.

– Я бывала у родственников в Луизиане, там примерно так же. Болота, только крокодилы водятся, – перебила старосту Бернадетт.

Она пребывала в дурном расположении духа из-за того, что ей не выделили отдельную комнату. Бернадетт уже успела потребовать у Зануды Уолли, чтобы ее переселили во вторую башню, но тот отказал. Одну комнату он занимал сам, а в две другие вскоре должен был заехать его новый помощник, который обещал привезти с собой именитого американского профессора. Уолли не терпелось поговорить с увлеченными людьми, бестолковые студенты его раздражали.

– Здесь рядом есть две деревушки, исконно румынская и поселение русских старообрядцев-липовян – большой простор для изучения, – вставил он.

Особого энтузиазма эта новость не вызвала: молодежи хотелось гулять, болтать, флиртовать и проводить вечера у костра.

– Расскажите, пожалуйста, про тот замок, – попросила старосту Лаура.

– Замок этот построен в Средние века. Долгое время им владел графский род, пока не пресекся. Это произошло в конце XVIII века. Тогда же по этим краям огнем пронеслась война русских с турками, и замок сильно пострадал. С той поры в нем никто не жил. От времени строение разрушается и неизбежно приходит в упадок.

– А можно организовать нам экскурсию туда? Пожалуйста! – захлопала в ладоши Бернадетт.

– Нет, ходить туда не стоит. Замок большей частью представляет собой руины, жить там невозможно и даже передвигаться опасно. Но вроде бы у него есть хозяин. Никто из нас его не видел, он там почти не бывает. По слухам, он из Восточной Европы, но не из Румынии, то ли венгр, то ли поляк. Глухонемая женщина из деревни иногда наведывается туда, чтобы поддерживать порядок, больше никому туда хода нет.

– А откуда взялось название нашего отеля «Магдала»? Это имя хозяйки? – задала вопрос одна из девушек.

– Особняк возвели в конце XVIII века. Более двадцати лет назад владелец решил открыть в нем гостиницу, здание заново отделали и оборудовали ванные комнаты. Сейчас фасад немного облупился, но внутри все прилично, что вы, надеюсь, оценили. Как отель особняк существует многие годы, но постояльцев мало. Море отсюда далековато, а любителей болот и скал еще надо поискать.

– Ага, оценили, – недовольно пробурчала Бернадетт. – Мы живем парами, и при этом у нас всего две ванные комнаты на этаж, а кто-то шикует в башне один и с собственной ванной!

– Разве у вас не все принадлежит правительству? – уточнила Лаура, успев перед поездкой изучить детали государственного устройства Румынии.

– Формально да, но деньги решают многое. Бывший владелец приехал из Турции. Как говорят, потомок того самого турка, который и построил особняк. Название «Магдала» он дал дому в честь своей невесты, она была дочерью графа из вон того замка. Тогда вся эта земля находилась под властью турок. Граф платил им дань и не мог отказать. Когда он умер, свадьба еще не состоялась. А вскоре померла и невеста.

– От чего же она умерла? – спросила Лаура.

Эти истории ее увлекали и будоражили воображение.

– Ее убили вампиры, – ответил староста с серьезным видом.

– Вампиры? – рассмеялась Мариэдит. – Это граф Дракула и компания?

– Ну у нас не Валахия или Трансильвания, Влад Цепеш здесь не бывал, но вампиры водились. Двести лет назад случился самый мощный мор от них. Все обитатели замка погибли. Слава богу, уже двадцать лет как спокойно в этих краях.

Никто не воспринял его слова всерьез, особенно про двадцать лет, ведь это совсем недалекое прошлое, когда никаких вампиров существовать не могло.

Староста вдруг вгляделся в лицо Лауры, словно стараясь что-то припомнить.

– Скажите, я не мог вас где-то видеть?

– Нет, я здесь впервые и никогда раньше не выезжала за границу, – пожала плечами девушка.

Староста кивнул, но призадумался и больше ничего рассказывать не захотел. А молодежь продолжила пить и веселиться, принесли гитару. Они строили планы, то и дело раздавался смех. Тем временем помрачневший староста наблюдал за белокурой девушкой в клетчатой рубашке и потертых джинсах, чьи волосы золотились в пламени костра, совсем как у той, другой. Только когда она с аппетитом прожевала пару кусков жареного мяса и запила бокалом вина, он тихо пробормотал:

– Слава богу, померещилось.

Но Лаура этого не расслышала и не обратила внимания, будучи оживленной и веселой как никогда. Девушка разрумянилась от тепла и вина, не чувствовала усталости и с улыбкой слушала, как Пол играет на гитаре ее любимую песню California Dreamin’[3].

В одиннадцать часов Зануда Уолли объявил отбой, костер потушили, деревенские отправились домой, а американцы разошлись по комнатам. Два бокала вина, выпитые Лаурой, приятно кружили голову. Все еще улыбаясь, она разделась и натянула на себя длинную футболку с символикой британской рок-группы – прошлым летом они с Джемми ходили на концерт. На футболке были изображены накрашенные губы с витиеватой надписью Kiss Me Kiss Me Kiss Me. Лаура забралась в огромную кровать, пахнущую пылью и сушеной лавандой, свернулась клубочком и тут же заснула безмятежным сном.

Проспала она около часа. Полная луна взошла над вершинами деревьев, заглянула в окно и скользнула ласковым лучом по щеке Лауры. Поцелованная луной, девушка резко села на кровати. После вина хотелось пить, она потянулась, чтобы взять бутылку с водой, но посмотрела в сторону окна и замерла. Легкий ветерок шевелил тюлевые занавески, и в окно лезли белые ветви черемухи, осыпая пол лепестками. В переплетении лунных бликов лепестки складывались в причудливый узор, так что можно было прочитать имя «Эдгар». Ошеломленной Лауре почудилось, что она все еще во сне. Как сомнамбула, она поднялась с кровати и подошла к окну, не надев тапочек, – о таких мелочах во снах не заботишься, хотя она ненавидела ходить босиком. Ей не пришло в голову открыть дверь, запертую изнутри. Лаура отодвинула занавески, легко перемахнула через подоконник и очутилась во дворе.

Ночь была нежна, полна трепета, шорохов и шелеста, а коварный аромат черемухи туманил разум и вызывал в теле смутное томление. Лаура подняла голову: она никогда не видела такую огромную луну, казалось, стоит протянуть руку – и можно дотронуться до нее. Сад наводнил лунный свет, но не прохладный, а пьянящий и чувственный.

В тени дерева стоял Эдгар, похожий на принца из сказки, в старинном костюме из серебристо-серого атласа. Его распущенные светлые локоны ниспадали на плечи, и лепестки черемухи медленно осыпались, путаясь в волосах, как нетающий снег. Лаура молчала, чтобы не спугнуть сновидение. Их разделяло несколько шагов, долгих и непреодолимых, как вечность. Она узнала мужчину своей мечты и ступила ему навстречу, словно поплыла по лунным волнам. Он галантно протянул руку, и слабый намек на улыбку скользнул по его губам. Их пальцы соприкоснулись, и в следующий миг Лаура провалилась в его объятия. Эдгар с нечеловеческой силой дернул ее в глубь двойной колоннады, увлекая во мрак.

Лаура стукнулась головой о колонну, и перед глазами заплясали темные мушки. На «Магдалу» опустилась мертвенная тишина, морок был таким мощным, что даже птицы умолкли. Соловей, заливисто певший в кустах, словно поперхнулся и оборвал песню на полуноте. Две пары голубых глаз встретились: у Лауры они имели оттенок безоблачного летнего неба, а у Эдгара казались темными и таинственными, с поволокой, их цвет напоминал ночное озеро, пронизанное лунными лучами.

Эдгар вжал девушку в колонну и посмотрел сверху вниз – он был больше чем на голову выше нее. Его лицо выглядело так сурово и прекрасно, что Лауре сделалось страшно: оно дышало злом и неизбывной жаждой. Глаза Эдгара оставались холодными и загадочно мерцали в полумраке. Отразив луну, в его руке сверкнул нож, неумолимо приближаясь к горлу девушки. Сердце у Лауры замерло и ухнуло вниз, но через миг промедления она посмотрела ему прямо в глаза и рукой откинула волосы, обнажая шею. Затем покорно опустила взор, готовая умереть, если на то будет его воля.

Рука Эдгара с ножом опустилась, взгляд смягчился, и он застыл в нерешительности. Такое обреченное смирение было выше его понимания, он явно не ожидал подобного. Эдгар крепче обнял девушку, ледяные губы поцелуем скользнули по ее шее, отыскивая трепетно бьющуюся жилку. Несколько мгновений он сладостно медлил и прислушивался к волнующему стуку ее сердца. Эдгар испытывал благоговение перед человеческой природой Лауры, порхающей бабочкой ее быстротечной жизни.

Лаура ощутила его дыхание, нежное и прохладное, как ночной ветерок. От блаженства она расслабилась и зажмурилась, и тогда его клыки впились в ее шею. Девушка задохнулась собственным вдохом и даже не успела вскрикнуть. Боль была резкой и молниеносной, но тут же отступила, и шея онемела, точно покрытая коркой льда. В недвижимом воздухе разлился запах крови, он смешивался с дурманящим ароматом черемухи и вонзался ей в виски. Лаура запрокинула голову и вознеслась взором к луне. С каждой утраченной каплей крови ее душа воспаряла и все сильнее отрывалась от земли. Не желая расставаться с душой, Лаура судорожно обнимала Эдгара и цеплялась за него, как за жизнь. Ее кровь взволновалась и устремилась к нему, их сердца забились в унисон. Заключенная в кольцо его рук, Лаура смотрела на небо сквозь ветви черемухи. Ей мнилось, что она поднимается к звездам со дна темного колодца.

Лаура не подозревала, что ее кровь несла в себе наследие веков и была драгоценна для Эдгара в каждой капле. В венах этой девушки смешался редчайший коктейль из крови трех вампиров. Эдгар различил металлический привкус крови своего древнего врага, а также послевкусие крови Элеоноры, еще близкой к человеческой, но уже перерождающейся в жидкий огонь. И главное – ощутил радость узнавания своей собственной крови – его жизнь воссияла прежним светом через кровь Лауры. Он упивался ею, наслаждался, не позволяя пролиться ни единой капле, и только когда почувствовал, что все, хватит, с усилием оторвался от источника своей жизни.

От непреодолимой слабости Лаура пошатнулась, скользнула вдоль колонны и упала бы, если бы Эдгар не подхватил ее и не опустил на траву. Она лежала на мягком зеленом ковре, ночная роса холодила кожу, и над ней медленно вращался небосвод, закручивая звезды спиралью вокруг луны. Черемуха снегопадом сыпала на Лауру лепестки, они парили в лунном небе над ней, ядоносные и пахучие. Плавно кружились, и девушка видела каждый из них, неповторимо прекрасный в своем последнем танце. Ее душа тоже готовилась к таинству, дабы отлететь и освободиться от бренности мира.

Эдгар смотрел на Лауру, согретый ее жизнью, колеблясь и что-то решая. В мужчине неожиданно пробудились желания, которые не тревожили его более двухсот лет. Он ощутил потребность замкнуть круг, овладеть телом Лауры так же, как он вобрал в себя ее кровь, слиться с ней воедино. Хотя ему было страшновато коснуться ее сквозь прах мертвых веков, жажда обладания этой девушкой оказалась нестерпима. Эдгару захотелось попробовать ее, пока она еще человек. Он был бессилен противиться искушению и при этом не мог найти себе оправданий. Эдгар стоял над телом Лауры, полуобнаженным и соблазнительно доступным, и раздумывал. Его осенила спасительная мысль: все поврежденные ткани у вампиров восстанавливаются, и, если не сделать ничего до обращения, то вполне вероятно, что она останется девственницей навечно – и это станет проблемой для нее. Эдгар улыбнулся и опустился на колени рядом с Лаурой, не жалея своего светлого костюма. В конце концов, он брал все то, что искренне считал своим по праву.

Лаура ощутила его желание, почти осязаемое и настолько сильное, что ему было невозможно противостоять. Их словно укрыл непроницаемый полог ночной мглы, даже воздух вокруг стал плотным и зазвенел от напряжения. Лаура спокойно наблюдала из-под полуприкрытых век, как загадочный незнакомец стянул с нее трусики, развел ее ноги в стороны и согнул в коленях. От его прикосновений по коже бегали мурашки, и девушка почему-то не боялась Эдгара. Кровь связала их, и то, что происходило сейчас, казалось естественным и неизбежным. Когда он склонился над ней, его глаза были синее неба, в них плескалась ночь. Эдгар ласково дотронулся до ее щеки, погладил другой рукой по оголенному бедру и произнес:

– Не бойся, тебе не будет больно.

Она зачарованно любовалась танцем лепестков черемухи и только немного поморщилась от давления на ее лоно. Он оказался прав: Лаура не почувствовала боли, даже когда он посильнее нажал. Вместо боли она уловила лишь отголоски, как от лопнувшей вдали струны. Эдгар начал двигаться внутри нее, преодолевая сопротивление упругой девственной плоти, перекраивая ее под себя. Глубокие толчки рождали в Лауре теплые волны, и эти приятные ощущения отзывались сладостной дрожью в теле. Она смежила веки и безмятежно качалась на этих волнах, ничему не удивляясь. Грань между сном и явью размылась, и Лаура с готовностью отдавалась прекрасному принцу. Только шею немного саднило, а от места укуса медленно разливался холод, подбираясь к сердцу. Этот контраст мороза по коже и приливов жара внутри придавал ощущениям особую остроту. Когда Лаура наконец посмотрела на Эдгара, она увидела, что его глаза стали черными – тьма расширившихся зрачков затмила синеву глаз и ясность разума.

Эдгар приподнял ее ноги, плотно прижал к своему телу и полностью соединился с ней, проникнув на предельную глубину. Два столетия меж ними схлопнулись, ночь взорвалась мириадами звезд, и Эдгар возжелал, чтобы это длилось бесконечно. Он застонал от наслаждения и удовлетворенно улыбнулся, когда девушка тоже издала слабый стон, по ее телу пробежала судорога. Лаура постигла таинство этого сакрального момента и была неописуемо прекрасна сейчас, накануне перерождения. Юная плоть и кровь Лауры опьяняли Эдгара, и он с глухим рычанием снова впился в ее шею. Она стала его добычей, долгожданной и вожделенной, и вампир был в миге от того, чтобы досуха выпить жизнь любимого существа. Луна над головой девушки померкла, словно выключили фонарь. Темные волны, на которых качалась Лаура, сомкнулись над ней, она камнем легла на дно колодца и утратила себя.

Эдгар мгновенно почувствовал, что теряет ее. Он встал рядом с Лаурой на колени, слушая ее пульс. И ощутил, как ускользает нить ее жизни – тоненькая и непрочная, она могла оборваться в любой миг. На лице Лауры стыла воздушная красота отлетающей души, предназначенная для небес. Эдгар достал нож и сделал аккуратный надрез на ее левом запястье, подобный оставил и на себе, а затем соединил их руки. Однако вены девушки плохо принимали его кровь. Он поднял голову к луне и увидел, как на ее мраморно-белой поверхности расплывается неясное пятно, очень похожее на кровавое, от чего сияние стало страдальчески розовым. Но лицо Лауры не порозовело даже под влиянием этого света.

Эдгара не устраивал такой исход, его захлестнула жалость. Нащупав слабый пульс на шее – к счастью, он еще не пропал, Эдгар осторожно завернул тело Лауры в свой плащ, принял в объятия и взмыл в безоблачную высь – туда, где находился замок. Он поклялся самому себе, что ни за что не позволит ей умереть, его бесценная Лаура будет жить любой ценой.

Глава 3

Когда Эдгар внес Лауру в замок на руках, он был близок к отчаянию. Она еще дышала, но Эдгар боялся, что не справится и не сможет вдохнуть в нее новую жизнь. Он изначально сделал все неверно: слишком быстро, не за три раза, как положено, а за один, понадеявшись на ее врожденный дар – вампирскую кровь. Не рассчитал свои силы, увлекся, был непростительно самоуверен. Поглотил слишком много крови, и вот теперь она умирала в его объятиях. Так досадно выжидать девятнадцать лет, чтобы все потерять за одну ночь. Эдгар положил Лауру на кровать и осторожно разрезал ей второе запястье, снова пытаясь передать свою кровь. Она впитывалась, но очень медленно, и по каплям вытекала обратно. Эдгар обреченно вздохнул: у него имелся запасной план, в котором, однако, не было ничего привлекательного, – Элеонора.

Эдгар знал, что все эти годы Элеонора не убивала. Раз в месяц, в полнолуние, ее муж Филипп, пользуясь служебными связями, переливал ей донорскую кровь, и Элеонора держалась. Она была слаба и не развивалась как вампир, но эта выхолощенная кровь сохраняла в ней видимость жизни. Эдгар искренне недоумевал, зачем Филипп тратит столько усилий, чтобы оберегать пустую оболочку Элеоноры, да и вообще, зачем ему такая жена, красивая и не стареющая, но лишенная человечности. Сам Эдгар не представлял себя рядом со смертной женщиной – слишком велика была бы пропасть между ними. Именно потому он не медлил и сразу обратил Лауру, забрав на свою сторону реальности. Однако Филипп Уэйн двадцать лет провел в одной постели с вампиром, и, по всей видимости, ему это нравилось. Воистину, то была любовь, причины которой не требуют объяснений.

Эдгар подошел к большому старому зеркалу и окровавленной рукой дотронулся до него. Стекло затуманилось, и в глубине зеркальной глади возникла Элеонора. Он увидел ее в лондонской квартире, отдыхающей на кровати с книгой. Оторванная от взрослых дочерей, женщина явно наслаждалась уединением с Филиппом – предметом своего обожания и обладания. Но сейчас мужа не было дома.

Увидев, как поплыла поверхность ее большого зеркала, Элеонора в изумлении поднялась с кровати и подошла к нему. Она близоруко прищурилась – без притока живой крови зрение у нее снова ухудшилось – и рассмотрела знакомую комнату, в которой неоднократно бывала. Ее нелюбимая дочь лежала на кровати, бледная как мертвец. Эдгар вернулся к своей жертве и присел рядом, соединив порезы на их запястьях. Элеонора заметила ранки на шее дочери, оценила обстановку и удовлетворенно улыбнулась.

– Какая прелесть! – воскликнула она, привычно заломив руки в манере бывшей актрисы. – Значит, ты добился, чего хотел! Что ж, поздравляю! Будьте счастливы вместе!

Эдгар оглядел эту женщину: она была ему омерзительна, невзирая на их общую кровь, ее красоту и ухоженность. В ожидании мужа Элеонора облачилась в шелковую пижаму лилового цвета, который ей удивительно шел. Эдгар даже почти ощущал густой аромат сирени, исходящий от нее.

– Послушай, дорогая, – вкрадчиво начал он, – мне требуется твоя помощь. Видишь, твоя дочь умирает. Прошу тебя, отвори свои вены и дай ей немного крови.

Алый рот Элеоноры в негодовании округлился буквой «о», она подняла аккуратно выщипанные брови и торжествующе рассмеялась.

– Ах, значит, дорогая? Ну уж нет! Ты когда-то сказал мне, что придет время платить по счетам. Так вот, я думаю, что давно с тобой рассчиталась!

Эдгару потребовались все его силы, чтобы удерживать перед ней бесстрастное выражение лица.

– Каким образом? Ты дала мне обещание, что будешь заботиться о ней. Вместо этого была самой отвратительной матерью, которая встретилась мне за двести лет!

– И ты еще смеешь в чем-то упрекать меня?! – возмутилась Элеонора. – Я родила ее для тебя! Не бросила в Румынии, не выкинула на улицу. Я вырастила ее! Воспитала! Она жила на всем готовом, ни в чем не зная отказа. Ты ее хотел – ты ее заполучил! Теперь она всецело твоя забота, а меня оставь в покое!

– Ты лишила ее самого главного – материнской любви! Сделай для нее хоть что-то! Дай ей немного своей крови, просто порежь запястье. И все.

– Нет, я этого не сделаю, – злорадствовала Элеонора, – я не хочу.

– Как ты можешь быть такой бесчувственной? – не понимал Эдгар. – Она ведь твоя дочь!

– Она мне не дочь! – истерично закричала Элеонора, и ее красивое лицо безобразно исказилось. – Она чудовище! Ты навязал мне ее, и я жила рядом с ней как в аду. Я ненавижу ее! Даже не представляю, откуда она взялась. Я толком не помню, что произошло в этой комнате. Кто ее отец – Низамеддин или, может быть, ты?

От этих слов Эдгара передернуло.

– Не говори глупостей. Отец у нее может быть только один, и тебе это прекрасно известно.

Однако в пышной груди Элеоноры клокотала негасимая злость, и ничто не могло утолить ее жажду отмщения.

– Вы двое лишили меня всего! – кричала Элеонора. – Из-за вас я вынуждена влачить это жалкое существование без еды и сна! А она была живым напоминанием об этом кошмаре!

– В том, кем ты стала, моей вины нет, ты знаешь, – мягко возразил Эдгар, – не я обратил тебя. Я только помог, когда ты погибала и нуждалась в помощи.

– Ты сделал это не ради меня, а ради нее! – Руки Элеоноры взметнулись к вискам, а в желтых глазах заплясало безумие. – Ты получил свою плату. Вот и забирай ее со всеми потрохами, живую или мертвую!

Уговаривать Элеонору было бесполезно, даже если бы он стал умолять, она бы только еще больше позлорадствовала. Это была ее месть. А между тем кровь из запястий Лауры перестала сочиться, и пульс на шее уже не прощупывался. В распоряжении Эдгара оставалось всего несколько минут, пока ее мозг не умер, в противном случае он получил бы вурдалака безумнее Элеоноры.

Эдгар все же предпринял последнюю попытку.

– Тебе совсем не жаль ее?

– А тебе? Что-то я не вижу в тебе жалости к ней.

Ее бездушная сущность отталкивала, но Эдгар сознавал, что Элеонора права, и это бесило его еще больше. Он отпустил руку Лауры, подошел вплотную к зеркалу, столкнувшись с Элеонорой взглядами, и произнес:

– Возможно, но я люблю ее.

Элеонора поздно сообразила, что не следовало подпускать Эдгара близко – она полагала, что через тысячу километров он не сумеет добраться до нее. Она отступила на несколько шагов, схватила стул и замахнулась в яростном порыве разбить проклятое стекло, но опоздала. Пальцы у нее разжались, стул с грохотом упал на пол, а сама она рухнула на колени.

Эдгар стоял за границей миров, и сила вскипала в нем – свежая кровь Лауры придавала ему сверхъестественную мощь. Глаза потемнели, в них загорелся мрачный огонь. Он поднял руку, и пальцы его казались сплетением тьмы и пламени. Острый нож прилетел из кухни и упал перед Элеонорой. Она тихо вскрикнула, но уже не могла бороться с волей своего могущественного предка. В венах Элеоноры текла его кровь, и во власти Эдгара было ее притянуть. Пытаясь сопротивляться, женщина подняла нож, и ее рука дрожала, когда она подносила острие к левому запястью. Через силу Элеонора сделала глубокий надрез, а затем полоснула и по правой руке. Алые слезы хлынули у нее из глаз одновременно с кровью из вен. Крови было много – как раз днем, перед полнолунием, ей сделали донорское вливание. Элеонора бессильно опустилась на пол, кровь клубилась вокруг нее, как дым, испаряясь и преломляясь сквозь пространство. Через несколько минут от моря крови не осталась и следа, кроме багровых пятен на ее дорогой пижаме. Зеркальный портал насытился жизненной силой Элеоноры и растаял, вычерпав ее до дна.

Женщина лежала в изломанной позе, ее белая плоть высохла, в лице не осталось ни кровинки, а в глазах потух свет. Нет, она не превратилась в старуху, но когда все же нашла в себе силы повернуться к зеркалу, увидела, что наконец выглядит на свой возраст. Такой ее обнаружил Филипп – распростертой на липком полу, сломленной и постаревшей. Он в ужасе опустился на колени и склонился над женой:

– Что случилось, Элси?

– Вот и все, дорогой, – выдохнула Элеонора и дотронулась до его лица обескровленной рукой, – все кончено.

А тем временем в далекой Румынии Эдгар так же стоял на коленях перед кроватью, где лежала Лаура в светлом ореоле окровавленной невинности. Раны на ее запястьях затянулись, и шрамы стали как будто отполированными. Эдгар с облегчением прижал ее руки к губам и произнес, как заклинание:

– Во имя нашей общей крови, скрепленной веками, что связала и разъединила нас во времени! Во имя всей пролитой крови, что теперь иссушена и забыта, которой ты питалась в материнской утробе! Во имя твоей собственной крови, что сейчас поддерживает мою жизнь! Воскреси в себе жажду жизни, чтобы восполнить ее свежей кровью! Живи, Лорелия-Вирджиния!

Дальнейшая судьба Элеоноры Эдгара не заботила – он не был уверен, что та умрет, но видел, что жертва принесена не напрасно. Эдгар, пожалуй, с радостью избавился бы от нее, уж слишком она утомительна. Он брезгливо поморщился, отгоняя воспоминание об Элеоноре, и обратил все свое внимание на ее дочь.

Эдгар приготовил ванну, раздел Лауру и погрузил в воду обнаженное тело. Она выглядела мертвой, бледная и холодная как мрамор. Эдгар аккуратно смыл запах костра с ее волос и следы крови с бедер. Обрядил Лауру в белое атласное платье, расчесал ее длинные волосы и уложил на кровать. До утра он сидел в кресле и не сводил с нее взора, опасаясь пропустить малейшее изменение в чертах.

Когда небо за окном начало светлеть, Эдгар осторожно прилег рядом, оберегая ее покой. Заря погрузила его в оцепенение, на несколько часов превратила в мертвеца, такого же, каким сейчас являлась Лаура. Когда же солнце взошло и убийственный рассвет отступил, вампир пробудился ото сна и продолжил следить за состоянием любимой. Она была первой жертвой, обращенной им, и Эдгар переживал, удалось ли ему осуществить свою мечту, не уничтожил ли он ее душу. Последующий день прошел в томительном ожидании воскрешения, пока Лаура неподвижно лежала в саване сна.

Стемнело, и в комнату через готическое окно вошла луна. Она залила стены рассеянным серебристым светом, добралась до кровати, где покоилась Лаура, и тронула ее сомкнутые веки. Девушка шевельнулась и судорожно поднялась, как манекен. Эдгар сидел на краю постели и смотрел на Лауру томным взглядом, мерцающим в полумраке, но в нем уже не отражалась страсть – она была утолена. Затем он подался вперед, очутился в полосе лунного света и медленно повернул к Лауре свое красивое лицо – сначала в профиль, потом вполоборота и, наконец, в анфас, давая возможность рассмотреть его. Эдгар должен был проверить, что осталось от ее личности после долгих минут пребывания за гранью смерти.

– Попробуй встать, – без предисловий велел он.

Лаура попыталась, но ей это не удалось – она свесила ноги с кровати и выжидающе посмотрела на Эдгара пустыми глазами.

– Хорошо, – печально вздохнул он. – А теперь постарайся дотронуться до кончика носа. Одной рукой и другой.

Лаура выполнила его приказание, а затем рывком встала на ноги. Она ощущала странную скованность во всем теле, невесомую слабость и какую-то затуманенность сознания, как во сне. Голова закружилась, живот скрутило болезненным спазмом, и девушка зажала руками рот, беспомощно глядя на Эдгара. Он все понял и показал:

– Ванная там.

Лаура вбежала туда на негнущихся ногах, захлопнула за собой дверь, и ее вырвало всем съеденным и выпитым накануне. Какое-то время она стояла на коленях, опустошенная, прижавшись лбом к холодному краю ванны, и постепенно к ней возвратилась ясность разума. К ее удивлению, в замке помимо ванной оказался водопровод и даже раковина с краном. Лаура умылась, прополоскала рот и вернулась в спальню со словами:

– Какой явственный сон.

– Быть может, потому, что это и не сон вовсе? – ответил Эдгар и с облегчением улыбнулся. – С пробуждением, Белоснежка.

Лаура медленно оглядела замковую комнату с камином, большую кровать с резными столбиками, стрельчатое окно и самого Эдгара в призрачном свете луны. Сегодня он облачился во все черное: старинный шелковый камзол из прошлых веков, и даже рубашка с пышным жабо была черная.

– Я бывала здесь раньше, – задумчиво проронила Лаура.

– Да, только во сне. Теперь ты вступила в вечность, прелесть моя. Ты больше не человек.

– Как это? – глупо спросила она.

– Ты мертвая, разве не чувствуешь?

Эдгар сел рядом, взял ее руку и повернул ладонью вверх. Рука Лауры казалась неживой, вены не отливали оттенками синего и зеленого, а были полыми. Запястье пересекала аккуратная ниточка шрама.

– Отныне все жизненные силы у тебя – заемные, – пояснил Эдгар. – Ты не будешь стареть и никогда не умрешь. Точнее, убить тебя можно, но это очень непросто. Ты вампир, душа моя.

Она поверила Эдгару сразу и безоговорочно, возможно, потому, что он исподволь готовил к этому Лауру всю ее короткую жизнь.

– Что же мне теперь делать? – пробормотала девушка в растерянности, чувствуя свое бессилие и абсолютную безысходность ситуации, в которой оказалась.

Эдгар пожал ее холодные пальцы, в глазах его призывно засиял свет луны, а по губам скользнула улыбка падшего ангела, манящего в бездны запретных наслаждений.

– Следуй за мной и слушайся во всем, Лаура, – изрек он повелительным и в то же время завораживающим голосом. – Я позабочусь о тебе и подарю целый мир. Ты станешь сильной, неуязвимой и никогда больше не почувствуешь боли. Никто на этом свете не сравнится с тобой. Тебе понравится, обещаю. Я научу тебя жить, покажу настоящую жизнь.

В тот момент Лаура не могла и не хотела противиться многообещающему очарованию Эдгара. Она находилась полностью под его влиянием, словно пребывая в дурманном сне, и в душе не шевельнулось даже намека на протест. Непривычное европейское звучание ее имени, с ударением на первый слог, смутно отозвалось в памяти Лауры. Она точно слышала, как он звал ее этим именем, но не могла вспомнить, когда это было.

– Мне нравится, как ты меня называешь, – сказала она Эдгару, когда он вел ее за руку по коридору, и сумрачно улыбнулась, – по-моему, это красиво.

Они вышли из замка на край скалы, где была выложена камнями смотровая площадка, которая наверняка понравилась бы туристам. Внизу простиралось озеро, над ним клубился густой туман, а чуть в стороне белел силуэт «Магдалы».

Лаура, осознав намерения Эдгара, пугливо попятилась от края.

– Подожди, я боюсь высоты.

– Отныне и вовек ты не должна ничего бояться, – ласково возразил ей Эдгар. – Со временем ты сможешь сама подниматься в воздух и даже летать, когда захочешь. Если боишься, закрой глаза. У нас слишком мало времени, чтобы ходить пешком.

Лаура зажмурилась, обняла его за шею, и их ноги оторвались от земли. Эдгар крепко держал свою ношу, его руки источали тепло, а от камзола веяло изысканным, чуть старомодным ароматом жасмина. Близость Эдгара волновала Лауру, она положила голову ему на плечо и поневоле доверилась своему учителю. Постепенно тело расслабилось в его надежных объятиях, и Лаура осмелилась открыть глаза. Ощущение полета поневоле захватило ее, стоило лишь забыть, что под ногами пустота. Полная луна сияла над ними, а внизу серебрилось озеро, на глади которого сквозь туман Лаура различила белые лилии и желтые кувшинки – ее зрение стало острее.

Наконец они мягко опустились на траву во дворе «Магдалы», где все осталось неизменным: так же цвела черемуха, трепетали занавески, и дверь в комнату Лауры была по-прежнему заперта изнутри. За минувший день девушки даже не хватились.

– Мне снова придется лезть через подоконник? – наивно спросила она и покосилась на окна.

– Не сейчас, – ответил Эдгар, – нам наверх.

В комнату Лауры был отдельный вход, а в две верхние вела неосвещенная лестница. Они бесшумно поднялись на третий этаж и вошли в комнату Мариэдит. Та спала на боку, повернувшись лицом к двери, темные волосы рассыпались по белой подушке. Эдгар неслышным шагом приблизился к ней, нажал на сонную артерию на шее и обернулся к Лауре.

– А вот теперь мы подошли к главному, моя дорогая. Тебе придется умертвить эту девушку, вобрать в себя ее жизнь. Выпей ее кровь, не всю – столько нам не требуется. Ты почувствуешь, когда сердце жертвы начнет останавливаться, тогда прекращай. Не волнуйся, она не проснется.

Мысль о том, что ей придется подойти к Мариэдит и выпить кровь девушки, не сделавшей ей ничего плохого, такой же, как она сама, показалась Лауре невыносимой.

– Нет, я не смогу, – прошептала она, вжавшись в стену и в ужасе переводя взгляд с Мариэдит на Эдгара, – я никогда не смогу этого сделать.

Лаура слышала ритмичное биение крови в теле Мариэдит, и это разжигало в ней жгучую, нестерпимую жажду. Грудь судорожно вздымалась, сердце билось болезненными толчками и чуть не выпрыгивало через горло. Видя ее колебания, Эдгар подошел к Лауре и порывисто сжал бескровные руки.

– Послушай меня. Если ты не сделаешь этого, наутро умрешь. Сейчас ты чиста, как пустой сосуд, это наполнит тебя новой жизнью. К утру силы иссякнут, и ты станешь холодным трупом. Ты можешь точно так же умереть и не проснуться.

Лаура попыталась заплакать, но слез у нее не было ни капли, вместо этого пришлось отчаянно замотать головой.

– Нет, ни за что! Я не могу! Пожалуйста, не заставляй меня!

– Хорошо, – зловеще проговорил Эдгар.

Он отвернулся и снова подошел к кровати, извлек нож и молниеносно сделал небольшой надрез на шее Мариэдит. Лаура тихо вскрикнула, но не смогла отвести взгляда. А Эдгар припал к ране, затем развернулся и резко схватил Лауру, впечатав в стену. Она не сразу разгадала его замысел, когда он прижался к ней всем телом и впился в уста. Губы Эдгара были бархатисто мягкими, но неумолимыми. Лаура почувствовала себя беспомощной, связанной темнотой его близости, и принялась вырываться изо всех своих слабых сил, но было поздно. В растерянности девушка приоткрыла рот и вкусила крови в этом поцелуе, обволакивающем, как тягучий мед. Теплая кровь хлынула из уст Эдгара в горло Лауры, пьяняще сладкая и живительная, она обжигала, лишая возможности дышать. Эдгар продолжал целовать ее властно и безжалостно, подчиняя своей воле. Дыхание прервалось, и Лауре показалось, что она умирает, неуклонно соскальзывает в кровавую бездну, а ее душу засасывает непроглядный мрак. Не таким она представляла свой первый поцелуй, однако он произвел магическое действие, на что и рассчитывал Эдгар. Он отпустил Лауру и безучастно сел в кресло, сливаясь с тьмой. И наблюдал за ее терзаниями с отстраненным любопытством, как будто смотрел интересный фильм с предсказуемым финалом.

Ноги у Лауры подкосились, она обессиленно сползла вдоль стены и скорчилась на полу, зажав рот ладошкой. Маленький надрез на шее у Мариэдит манил алой улыбкой, и Лаура не смогла устоять. Бесплодная борьба девушки с новообретенной сущностью продолжалась всего несколько минут. Лаура почувствовала, как кровь проникла в нее, захватила все существо, и ей не хотелось терять это сладостное ощущение. Вкусив эликсира жизни, Лаура уже не могла остановиться и кинулась к кровати.

Тела двух девушек переплелись, их волосы, темные и светлые, спутались. Лаура с наслаждением тянула кровь из раны, ощущая, как наполняются ее собственные вены, как все быстрее бежит по ним животворящая влага. Почувствовав, как прерывается сердцебиение жертвы, Лаура отпрянула к противоположной стене, глядя на умирающую расширенными зрачками. И удивилась: рана на шее у Мариэдит стала практически незаметной, как простая царапина.

Безмолвный зритель с явным облегчением улыбнулся, подошел к Лауре и обнял.

– Вот и все, – прошептал он, успокаивающе гладя ее по спине, – это ведь просто, не правда ли? Теперь у нас все будет хорошо, моя храбрая девочка. Ты не виновата. Не пытайся сейчас что-то решить и предугадать. Бесполезно стремиться к раскаянию. Твоей вины, Лаура, нет даже в том, что ты появилась на свет.

Она на миг затихла в его убаюкивающих объятиях и обреченно спросила:

– И что теперь?

– Нужно избавиться от тела. Проще всего – изобразить самоубийство. Допустим, она выпала из окна. Тут невысоко, но можно упасть неудачно. А потом ты должна спуститься к людям – да, тебе придется сосуществовать с ними. Я не прошу, чтобы ты вызывала их любовь. Ты просто появишься внизу и смешаешься с толпой. Необходимо, чтобы тебя видели.

Эдгар приблизился к телу Мариэдит и точным движением свернул ей шею. Затем открыл окно, подхватил бездыханное тело и перекинул через подоконник. Раздался глухой звук удара о камни, которыми был вымощен двор.

Лаура застыла у стены и взирала на происходящее в неизъяснимом ужасе. А Эдгар обернулся к ней и спокойно сказал:

– Подожди, у тебя на платье кровь. Черт меня надоумил надеть на тебя белое. Не стоило так точно следовать романтическим канонам. Вот, возьми.

Он снял черный камзол и накинул ей на плечи, мимоходом обняв Лауру, но та отшатнулась.

– Не подходи ко мне! – воскликнула она свистящим шепотом.

Девушка вырвалась из шелкового обруча его рук и бросилась вниз по лестнице. Пролитая кровь гнетущей тяжестью тянула вниз, пока Лаура преодолевала ступеньку за ступенькой, наступая на свое длинное платье. Ей казалось, что она спускается слишком медленно и не успеет. Груз вины давил на плечи и сжимал виски железным обручем. Лаура даже не могла связно рассуждать.

Она оказалась во дворе одной из первых. Тело Мариэдит лежало в лунном луче, как под светом прожектора. Кудрявые черные волосы закрывали ей лицо и царапину на шее, что делало мертвую безликой, хотя Мариэдит с ужасом узнали все. Здание «Магдалы» пробудилось, из дома начали выбегать испуганные девушки. Вокруг Лауры смыкался лес живых тел, их лица неузнаваемо перетекали одно в другое, слышались голоса, всхлипы, чьи-то истерические рыдания. На Лауру никто не обращал внимания. Она потерянно стояла за спинами других, глядя на убитую, которая вдруг вступила с ней в тайный, немой диалог.

– Ты мертвее меня, – передалась Лауре через кровь чужая мысль, – ты сама губишь себя. Сознательно становишься жертвой, и твоя жертва будет нескончаема. И безнадежна в своем стремлении обрести тепло и любовь. Ты умерла, но не можешь уйти за пределы этого мира. И да, это сделала ты, а не он.

Наконец полицейские унесли тело, а шокированных участников экспедиции разогнали по комнатам. Лаура побрела к себе, и вездесущий лунный свет замедлял ее движения, как вода. Забыв о том, что дверь в комнату заперта изнутри, девушка машинально дернула за ручку. Дверь распахнулась, Лаура вошла и с недоумением уставилась на вырванную щеколду. Тут она поняла, насколько устала от нескончаемого кошмара этой ночи. Кожа зудела, как будто под ней ползали пауки, а скользкое атласное платье путалось в ногах. Лауре хотелось содрать с себя эту одежду с пятнами чужой крови, снять вместе с кожей и воспоминаниями. Она сбросила камзол Эдгара на стул, сорвала платье и забралась под душ, закрыв глаза и свернувшись калачиком. Горячая вода обжигала, но Лаура не чувствовала этого, ее тело содрогалось от могильного холода. Казалось, что она не отмоется никогда. Просидев так не менее часа, девушка наконец нашла в себе силы подняться на ноги и выключить воду.

Наступал рассвет. Еле успев добраться до кровати, Лаура упала на нее – больно кольнуло в шею, и свет в глазах потух, как будто щелкнули выключателем.

Глава 4

Спала Лаура недолго. Когда она открыла глаза, ее волосы еще оставались влажными после душа. Солнечные зайчики плясали на стенах комнаты, золотистые лучи расчерчивали пол. Она потянулась, разминая окоченевшее тело, и кровь быстрее побежала по венам. Первое, что попалось ей на глаза, – черный камзол, брошенный на стул.

Так трудно поверить в реальность происходящего. Незнакомые места, готический замок, да и сам Эдгар напоминали Лауре декорации жуткого, но безумно красивого фильма. Однако при свете утра все сделалось куда более простым и ясным, чем мнилось во мраке минувшей ночи. Украденная кровь текла в ней, Лаура ощущала себя живой, и настроение у нее заметно улучшилось. Она была молода, и умирать ей вовсе не хотелось. Более того, Лауре казалось, что все свои девятнадцать лет она провела во сне, бесцельно и уныло. Она вдруг почувствовала себя избранной, не такой, как все, хотя в полной мере не осознавала своего бессмертия. История Золушки знакома каждой девушке, и многие мечтают о прекрасном принце, который одним мановением руки превратит их бессмысленную жизнь в сказку. Такой принц неожиданно воплотился из сновидений Лауры, и он обещал положить к ее ногам весь мир.

Она взяла камзол и забралась обратно в кровать. От гладкой блестящей ткани исходил слабый аромат жасмина. Лаура испытывала к Эдгару неоднозначные чувства. Она успела убедиться, что он не сон и существует наяву. Девушка побаивалась вампира, но ее неудержимо влекло к нему, одолевало детское любопытство и желание разгадать его тайну. К тому же Лаура понимала, что без Эдгара не сумеет разобраться в своем нынешнем состоянии, у нее просто не было выхода. Погладив атласную ткань камзола, она случайно нащупала листок бумаги. Это оказалась записка, набросанная изящным витиеватым почерком, каким уже не пишут в наши дни.

«Доброе утро, Лаура, – говорилось там. – Что бы ни случилось, буду ждать тебя в яблоневом саду, когда рассветет. И не бойся солнца после восхода. Эдгар».

Лаура заметалась по комнате, стараясь как можно скорее собраться. Ей не терпелось увидеть Эдгара. Она устремилась в ванную, чтобы умыть лицо и почистить зубы, и тут же застыла, посмотрев в глаза своему отражению. Гляделась в зеркало и не узнавала себя: лицо определенно было ее, но при этом какое-то незнакомое. Брови и ресницы по-прежнему оставались светлыми, но Лауре как будто добавили красок. То, что раньше было неброским, акварельным, сейчас приобрело яркость и выразительность: в глазах появилась головокружительная небесная синева, губы стали коралловыми и сочными, а фарфоровая кожа засветилась изнутри. Девушка поняла природу потусторонней красоты Эдгара, у которой была столь высокая цена. Лаура поспешно расчесала волосы, надела первое, что попалось в шкафу, сунула ноги в шлепанцы и выбежала во двор.

Она не привыкла вставать так рано – был только седьмой час утра, и все в «Магдале» еще спали после ужасной ночи. Солнечное сияние внезапно обрушилось на девушку, окружило непроходимой золотой стеной, и она на миг ослепла. Лаура невольно вскинула глаза на солнце, проглядывающее сквозь листву черемухи. Оно, как всегда, переливалось негасимым пламенем, и смотреть на него без темных очков было невозможно. Зрачки Лауры расширились, и она, не в силах отвести взгляд от солнца, вдруг стала различать на нем пятна, будто бы смотрела сквозь закопченное стекло. Это меркнущее светило внушало ей страх. Лаура с усилием проморгалась и побежала в сад, желая скрыться в тени деревьев.

Сад звенел голосами утренних птиц, цветущие яблони стояли как невесты, окутанные розоватой дымкой, сквозь их ветви щедро лились потоки солнечных лучей. Эдгар сидел на траве в картинной позе, до странности реальный, и не таял в свете дня. Он не был похож на привидение, а скорее напоминал кота, вальяжно греющегося на солнышке. Его длинные золотистые волосы искрились, белоснежная рубашка подчеркивала бледность кожи, а кобальтово-синие глаза почти не пропускали света, что делало их цвет приглушенным на солнце и насыщенным в тени.

Эдгар беззастенчиво окинул девушку взглядом снизу вверх, и его брови едва заметно вздернулись. Лаура словно увидела себя со стороны: растрепанная, в тесной майке и джинсовых шортах, обрезанных до самых бедер, в пляжных тапочках – выглядела она как девчонка-подросток. Ноги у нее были незагорелые, бледные до синевы. Лучше бы она надела то длинное белое платье со следами крови!

Элегантным жестом, отточенным за века, Эдгар пригласил ее сесть.

– Присаживайся, милая, побеседуем!

Лаура опустилась рядом на траву и подтянула к себе ноги, неловко обхватив руками колени. Эдгар ласково погладил ее по открытому плечу, оно слегка вздрагивало.

– Прости, я был жесток с тобой вчера. Но у меня не оставалось другого выхода. Я должен был заставить тебя это сделать любой ценой. Однажды я уже допустил роковую ошибку, не довел дело до конца. И моя дочь умерла.

– У тебя была дочь? – несказанно изумилась Лаура.

– Да. – В глазах Эдгара промелькнула едва уловимая тень. – Это было очень давно.

– Сколько же тебе лет?

– Мне двести сорок восемь лет от рождения, если быть точным. И двести шестнадцать я существую как вампир.

– Обалдеть можно! В это трудно поверить, – потрясенно выговорила Лаура и задала извечный вопрос: – Почему ты выбрал меня? Что во мне такого особенного?

– Ты мой потомок по прямой линии, – объяснил Эдгар, он ждал этого вопроса, – моя прапраправнучка в десятом поколении. Элеонора была девятая. Ты десятая. Глаза у тебя сейчас такие, как будто ты проглотила луну.

Лаура зачарованно слушала, не отрывая от него взгляда, и то, что он рассказывал, не укладывалось у нее в голове. Немыслимо! Известие о родстве ошеломило Лауру, но где-то на уровне подсознания она ощущала их кровную связь. Однако ее не покидало чувство: Эдгар чего-то недоговаривает, все гораздо сложнее. И она должна развеять свои подозрения, выяснить, кто ее настоящий отец.

– Это не единственная причина, по которой я тебя избрал, – продолжал Эдгар. – Твоя мать была вампиром, когда родила тебя. Ты можешь стать очень сильной, Лаура, если, конечно, захочешь. В тебе превосходные задатки – столько кровей намешано.

Страшная догадка вдруг поразила Лауру, и она осмелилась спросить:

– Если моя мать была вампиром, то кто мой отец? Я должна знать правду! Неужели это ты?

– Нет, моя прелесть, – весело рассмеялся Эдгар. – Я не твой отец, и у меня ничего не было с твоей матерью. Твой отец – Филипп Уэйн. Тебя зачали во время перерождения Элеоноры, она и сама не подозревала о зародыше, который рос внутри нее. Мой невольный создатель, Низамеддин, обратил ее, не зная этого. Беременных женщин нельзя убивать и превращать в вампиров – таков неписаный закон. Так уж совпало, что через девять месяцев Элеонора убила своего создателя, выпила его кровь, которая оказалась слишком сильна для нее. Я спас ее и перелил свою кровь. Светлые волосы и голубые глаза – это у тебя от меня, влияние моей крови, хотя я не твой отец. Беременность не замерла, а стала стремительно развиваться, и всего через три дня, в полнолуние, на свет появилась ты. И как думаешь, чем ты питалась все эти девять месяцев в материнском чреве?

– Кровью, – одними губами прошептала Лаура.

Эдгар вдруг заметно помрачнел.

– Я должен сказать тебе кое-что неприятное. Ты никогда не сможешь иметь детей. Мертвая плоть не способна воспроизвести живую. Это жертва, которую мы приносим в уплату вечности. Ты никогда не мечтала о детях, потому что не создана для материнства. И приобрела гораздо больше.

– Я как-то не задумывалась об этом… – растерянно обронила Лаура. – Но как тогда я родилась у Элеоноры уже после ее смерти?

– Ты исключение и этим уникальна, – ответил Эдгар и нежно коснулся ее верхней губы, обрисовав красивый изгиб. – В твоем сердце кровь трех вампиров: Элеоноры, Низамеддина и моя. Ты родилась только благодаря мне. Следовательно, твоя жизнь принадлежит мне. Все очень просто: тебе на роду написано стать вампиром, Лаура, и никогда у тебя не было другой судьбы, как и выбора. Отныне твое место – рядом со мной. Ты стала моей вечной спутницей, и обратного пути нет. Это навсегда. Твоя жизнь теперь неподвластна времени, она зависит лишь от меня. Чем быстрее осознаешь и примешь этот факт, тем лучше для тебя. Это я извлек тебя из утробы матери. Я дал тебе имя – Лорелия-Вирджиния. Знаю, что твой любимый цвет – голубой. Ты плохо плаваешь, хотя выросла возле океана. Боишься высоты, но любишь грозу. Я знаю о тебе все.

Лаура не сводила с Эдгара глаз, не в силах осознать непостижимую правду, которая содержалась в его словах. Смириться с тем, что жизнь ей не принадлежит, было сложно, еще сложнее оказалось ощутить себя игрушкой, безвольной куклой.

– Ты должна еще кое-что узнать. Твои родители мертвы, – доложил Эдгар, глядя в даль, словно прозревая сквозь время и пространство. – Он дал ей свою кровь, но этого оказалось недостаточно.

– Боже мой! – в отчаянии всплеснула руками Лаура. – Бедная Джемайма! Она так любила отца!

– Вот еще что, – предупредил Эдгар. – Сестра наверняка будет тебе звонить, звать вернуться. Ни в коем случае не соглашайся. Тебе не следует видеться с ней по крайней мере пару месяцев, если ты дорожишь ее жизнью. Ты пока не умеешь контролировать себя, а наша тяга к родной крови бывает очень сильна.

– Но бросить ее в такой момент – предательство, – засомневалась Лаура.

– Пусть она думает что угодно, но откажи ей. Ты знала, что твоя мать чуть не убила ее, когда та была маленькой?

Лаура похолодела от ужаса и недоверчиво помотала головой.

– Если бы не твой отец, ее сейчас не было бы. Ты должна пережить переходный период здесь, хотя бы месяц. Потом, если захочешь, мы поедем в Америку, и ты увидишься с сестрой. Но жить с ней вместе больше не сможешь. Ты должна это понимать.

– Как же мне теперь жить? – пробормотала Лаура в смятении.

– Днем ты будешь существовать вместе с людьми, в «Магдале». Изучать поверья и традиции, ты ведь за этим приехала. Но на рассвете тебе придется плотно закрыть шторы и спать. Лучше у меня, потому что в это время мы становимся мертвецами. Не дышим, коченеем и выглядим неживыми. Днем мы можем передвигаться, как все, разве что прямые солнечные лучи причиняют нам легкое неудобство. Приходи ко мне сегодня ночью, я покажу тебе замок. – Эдгар приветливо улыбнулся.

– Хорошо, – со вздохом кивнула Лаура. – То есть мы тоже должны спать?

– Да, но это не совсем сон, больше похоже на маленькую смерть. Мы отличаемся от людей. Не едим, не пьем, не испражняемся. Не стареем. Но у нас растут волосы и ногти.

– А как насчет секса? – Лауру разобрало любопытство, и она не могла не задать этот вопрос, но при этом ее щеки порозовели.

Эдгар странно посмотрел на нее и ответил:

– У нас нет такой насущной потребности, как у людей. Но если мы влюбляемся, то все точно так же.

По выражению ее лица он понял, что Лаура кое-чего не помнит. Что ж, это было к лучшему, не придется ничего объяснять, и, пожалуй, такой расклад даже интереснее. Эдгар признавал, что поступил с ней не совсем благородно. И теперь можно начать все заново, действуя постепенно, как будто ничего не произошло. Он подождет, пока девушка не созреет и не полюбит его всей душой, что рано или поздно случится. А терпения ему не занимать.

– Как же я прожила всю свою жизнь рядом с вампиром и не заметила этого? – протянула Лаура, смутившись и решив перевести разговор на другую тему. – И что, она убивала?

– Нет. Но ты вспомни ее ежемесячные отлучки в больницу. Она держалась за счет донорской крови благодаря твоему отцу.

– А что, так можно? – поразилась Лаура. – Жить вечно, никого не убивая?

– Как оказалось, можно. Только это не жизнь. Не стоит того.

Губы у Лауры жалобно задрожали.

– И как часто нам надо убивать? Каждую ночь?

– Слава высшим силам, нет, – ответил Эдгар, вызвав у нее вздох облегчения. – Одна жертва в месяц. Мы проживаем цикл от полнолуния до полнолуния. Начиная с новой фазы луны наши силы тают. Иногда, если мы потеряли много сил, требуются две жизни. Но такое случается редко.

При воспоминании о Мариэдит Лаура не сумела сдержать слез. Она приникла к его плечу и безудержно заплакала, не видя, что ее слезы окрасились выпитой кровью. Эдгар поморщился и протянул ей платок – кровавые капли оставляли следы на его белой рубашке.

– Я бы советовал тебе беречь слезы. Чем больше ты плачешь, тем тяжелее будет дожить до полнолуния. Если хочешь реже убивать, поменьше плачь.

Девушка взглянула на платок и с ужасом увидела розовые разводы, но не смогла остановиться и перестать лить слезы.

– Я не хотела убивать ее! – рыдала Лаура, утопая в тоске и безысходности. – Это так тяжело… Она была хорошая. Уж лучше бы это была противная Бернадетт!

– Мексиканочке не повезло просто потому, что она жила одна и на третьем этаже, – бесстрастно разъяснил Эдгар. – На твоем пути иногда будут попадаться те, кому не повезет. Но чаще выбирать станешь ты. Прекрати убиваться, ты ничем ей уже не поможешь.

– Но у нее ведь, наверное, были близкие… – продолжала терзаться Лаура.

– У всех есть близкие: родители, друзья, любимые. Кроме нас с тобой. – Он проникновенно заглянул ей в глаза. – У нас нет никого, кроме друг друга. Твоя сестра не в счет – она на редкость цельная и самодостаточная личность. Джемайма прекрасно обойдется и без тебя.

– А ты убивался по своей первой жертве? – спросила Лаура с возмущением. – Или сожалел? Ты хотя бы ее помнишь?

– Нет, нисколько не сожалел, – нахмурился Эдгар и изящно взмахнул рукой, словно отгоняя непрошеное воспоминание. – Я знал ее, она была нехорошей женщиной. У меня имелись веские причины лишить ее жизни, не связанные с жаждой. Когда-нибудь я тебе все расскажу. Иногда люди заслуживают смерти и не вызывают жалости. Да и тебе, по большому счету, наплевать на людей.

Лаура судорожно всхлипнула, но тут же умолкла, опешив.

– Это неправда! – принялась доказывать она с жаром. – Я никогда никому не делала зла. Я добрый человек!

– Конечно, душа моя. – Эдгар успокаивающе погладил ее по руке. – Все мы были людьми, хорошими в той или иной мере. Но ты уже не человек. Ты высшее существо и вправе выбирать, кому стоит умереть.

– Ты говоришь ужасные вещи!

– Вовсе нет, – язвительно усмехнулся он, – я говорю правду. Ты ненавидишь людей.

Лаура приоткрыла было рот, чтобы возразить, и тут же закрыла, пораженная этой мыслью.

– Что, скажешь, я не прав? – невозмутимо продолжал Эдгар. – Я знаю тебя лучше, чем ты сама. Ты маленькая эгоистка. Кого ты любила в жизни, кроме своей сестры?

– А ты? – огрызнулась Лаура, обиженная его словами.

Он посмотрел на нее с вековым снисхождением и произнес покровительственным тоном:

– Я как раз много любил. Но теперь мне нужна только ты, Лаура. Ты поверишь в вечную любовь, ведь я тот, кто будет любить тебя вечно.

Ее кровь в его венах смягчала, вызывала у Эдгара жалость и щемящую нежность к ней. Лаура была такая беззащитная, бело-розовая, как яблоневый цвет, со смертельно израненной душой. Он видел скорбную тень в изломе ее сомкнутых губ, прозрачные от слез глаза, трогательные ямочки на локтях. Щечки у нее были по-детски круглыми, скулы еще не начали заостряться. Эдгар придвинулся к Лауре и заключил в по-мужски сильные, оберегающие объятия.

– Милая девочка! Ты такая чистая… Чистый лист, белый воск. Что ты хочешь? Я все сделаю для тебя.

Лаура замерла на минуту, но вовсе не растаяла в его ласковых руках, а погрузилась в раздумья. Странная мысль об их родстве снова промелькнула в сознании, однако не вызвала неприятных эмоций – это очень призрачная связь. Лауре требовалось время, чтобы обдумать этот факт, но сейчас страсть к Эдгару оказалась сильнее. И она не собиралась так легко сдаваться: ей хотелось взять реванш за свой ужасный первый поцелуй. Лаура вытерла слезы платком и с вызовом посмотрела Эдгару в глаза.

– Поцелуй меня! Но не так, как вчера. По-настоящему. Вчера мне не очень понравилось.

Лицо Эдгара радостно озарила ее кровь, он наклонился к Лауре, и она ощутила обманчивое тепло его губ. Поцелуй был иным – не таким темным и убийственно опасным, как накануне ночью. Эдгар явил ей светлую сторону, желая выразить свою любовь и приоткрыть горизонты того нечеловеческого счастья, что ожидает ее с ним. На сей раз он целовал Лауру неторопливо и сладостно, до головокружения. Ее душа затрепетала и рванулась к нему, как бабочка на огонь. Они вдвоем парили в сети солнечных лучей, сплетаясь, словно язычки пламени, и устремлялись ввысь, в чистое безоблачное небо. Этот поцелуй ангела стер из памяти вчерашний кровавый, вернул Лауре полнокровное и страстное желание жить, несмотря ни на что. Девушка впитывала упоительное дыхание весны, цветущие яблони таинственно шептались и осыпали их вихрем душистых лепестков. Мир вокруг утратил очертания и поплыл в ароматной розовой дымке. Земля плавно ушла из-под ног, и Лаура поняла, что любила Эдгара всю свою жизнь, только не знала об этом. Их поцелуй длился вечность, а затем Эдгар отстранился и взглянул на нее с улыбкой, явно довольный собой.

Лаура встряхнула волосами и произнесла с полным самообладанием, в то время как глаза еще туманились пережитым восторгом:

– Да, так гораздо лучше. Ну ладно, пока!

Она решительно встала и пошла прочь сквозь солнечный свет, хрупкая, но не сломленная, и ее ноги в коротеньких шортах казались бесконечными. Лаура даже ни разу не обернулась.

Эдгар смотрел ей вслед с нескрываемым восхищением, а затем удивленно рассмеялся и произнес:

– А у девочки есть характер. Посмотрим, что из нее вырастет.

Глава 5

Как и предсказывал Эдгар, утром Лауру позвали к телефону на международный разговор. Звонила Джемайма, так что девушке предстояло тягостное объяснение. Лаура совсем не умела врать и не могла придумать сносное оправдание. Ей хотелось поддержать сестру, дотянуться до нее через океан слез, обнять, поделиться своим теплом, но Лаура была бессильна это сделать. Прежняя жизнь теперь навсегда отрезана от нее.

– Лолли, наши родители погибли в Лондоне, – рыдала Джемайма на противоположном конце телефонного провода. – Причина пока неясна, будет вскрытие. Тебе нужно приехать в Лос-Анджелес.

– Джемми, я пока не могу вернуться и помочь тебе, – мягко ответила Лаура. – Никак не могу. Я при встрече все объясню. Но пока тебе придется справляться самой.

– Ты слышала, что я сказала? – вскричала Джемми, не в силах понять безразличие младшей сестры. – Наших родителей больше нет и никогда не будет!

– Да, я просто в шоке, – выдавила Лаура, – но пойми, я на другом конце света и просто не смогу выбраться отсюда так быстро.

Джемайма помолчала, и прошло, наверное, полминуты, прежде чем Лаура снова услышала ее тихий голос.

– Да, я все понимаю. Ты только приехала в Румынию, и теперь так сразу лететь обратно… Это, наверное, невозможно. Достать билет и все остальное. Ты все равно не успеешь. Оставайся там. Тела прибудут завтра. Я организую похороны сама.

– Держись там, сестренка. Я тебя люблю, – произнесла Лаура, чувствуя себя последней дрянью, и повесила трубку.

Закончив разговор, она села на пол, в раздумьях обхватив голову руками.

Лауру настолько поглотили эгоистические переживания, что смерть родителей почти не затронула ее душу. Она прислушивалась к себе и чувствовала только глухую пустоту, тогда как прежняя Лаура билась бы в рыданиях. Странно, но ей не было жаль их, она переживала только за Джемайму. Разве что об отце немного сожалела: главным образом о том, что толком не узнала его, хоть и жила с этим человеком под одной крышей. Филипп всегда относился к Лауре со сдержанной добротой, несмотря на то, что не считал ее своей дочерью. Это был мягкий и отзывчивый человек, но он старался не привязываться к Лауре, понимая, что не сможет уберечь ее от уготованной судьбы. Ненависть Элеоноры к младшей дочери теперь была понятна и даже, наверное, оправданна. За всю жизнь Лаура не услышала от матери ни одного ласкового слова, не получила ни единого проявления нежности. Впрочем, от Эдгара в ней теперь было больше, чем от Филиппа и Элеоноры, вместе взятых. Лаура оказалась отделена от старого привычного мира пропастью, полной крови, и только Эдгар остался на ее стороне.

Смерть Мариэдит засвидетельствовали как самоубийство, и ее тело в цинковом гробу отправили в Америку. В остальном день прошел спокойно, насколько это возможно при таких обстоятельствах. Лаура уже не думала о Мариэдит, оплакав свою первую жертву, и в ней начали намечаться неуловимые перемены. Девушка томилась в ожидании ночи.

Когда стемнело и в здании «Магдалы» погасили огни, Лаура выскользнула из своей комнаты и легкой поступью направилась в сторону замка. Она почти позабыла прошлую жизнь и наслаждалась красотой лунной ночи. Впитывала незнакомые звуки и запахи, которые измененное сознание распознавало как родные, словно у нее прежде была другая жизнь и иное воплощение. Под покровом мрака Лаура различала призрачные очертания цветущих деревьев и мигающие огоньки ближайшей деревни. Улавливала прелые запахи болот, слышала глухой шелест листвы и отзывалась душой на загадочный переклик ночных птиц. Идя вдоль озера, она даже разглядела выпь, скрывающуюся среди камышей. Мимо Лауры бесшумно пронеслась летучая мышь, похожая на лоскуток темноты, и задела ее за плечо. Девушке тоже хотелось воспарить в ночное небо, но летать она пока не умела. Дорога до замка заняла около часа неспешным шагом.

Эдгар ждал ее. Он отворил дверь, и Лаура сразу очутилась в его объятиях.

– Я рад, что ты пришла. Пора начать учиться, Лаура.

Он взял ее за руку и отвел наверх, в спальню, где стояло большое зеркало.

– Зеркала – нечто большее, чем кажутся, они имеют магические свойства. Из любой отражающей поверхности можно создать портал. Через это зеркало кровь Элеоноры перешла к тебе.

– То есть это я виновата в смерти родителей? – встревожилась Лаура.

Эдгар повернулся к ней и решительно возразил:

– Нет. Ты ни в чем не виновата, запомни это раз и навсегда. То, что произошло, было неминуемо и закономерно. С помощью своего отражения ты можешь перейти на другую сторону, – продолжал он, – перенестись в другое место – телепортироваться, если угодно. Попробуй!

Лаура вытянула руку, и блестящая поверхность слабо задрожала от ее прикосновения.

– Ты пока не умеешь ничего делать, но уже его чувствуешь, это прекрасно. В случае опасности ты можешь уйти сквозь зеркало или почерпнуть в нем нужную энергию. Разбив зеркало, ты вызовешь разрушительный взрыв. Существует поверье, что вампиры не отражаются в зеркалах, но это неправда. Зеркала – наши друзья, особенно такие старые.

– А что насчет чеснока, серебра, осинового кола? – спросила Лаура, вспомнив фильмы о Дракуле.

– Про чеснок ерунда, просто неприятный запах. А вот про серебро правда, оно для нас сильный аллерген. Про осиновый кол я не уверен, не пробовал, но думаю, если нам проткнуть сердце и отрезать голову, наше существование прекратится.

Они проговорили почти до утра. Эдгар с безжизненным вздохом глянул в окно, предчувствуя рассвет, и сказал:

– Пора готовиться ко сну.

Предвидя свое смущение, Лаура захватила любимую пижаму, мягкую и уютную, с нарисованными совами. Девушке была остро необходима какая-то привычная вещь, принадлежавшая только ей.

– Как это мило, – улыбнулся Эдгар при взгляде на Лауру, – какое ты еще дитя в душе.

Рассвет надвигался неотвратимо, и белый призрак утра возник между ними. Луна таяла в темных небесах, как кусок сахара в чашке чая. Лаура почувствовала холод, туманный и удушливый, почти неосознаваемый. Кровь густела в венах, облачко ее дыхания стыло в воздухе, и жизнь медленно прекращала пульсировать в теле Лауры.

– Мне холодно, – тихо сказала она.

В посветлевших глазах Эдгара сквозило сочувствие.

– Тебя покидает жизнь, к сожалению, это неизбежно. Моя смерть была гораздо менее приятной, чем твоя. Я постарался убить тебя нежно, но смерть – это всегда смерть, никуда от нее не деться. Придется потерпеть. Со временем ты привыкнешь, и будет не так больно. Я уже практически ничего не чувствую, и видения меня не беспокоят, разве что иногда. Ложись, милая, я укрою твои ножки.

Лаура медлила: мысль о том, что придется разделить с ним постель, волновала воображение, но и вызывала вполне объяснимые опасения.

Эдгар заметил ее сомнения и поспешил их развеять:

– Не бойся, я не трону тебя. Обещаю! Ты еще не готова, твои чувства незрелы. И пока ничего не можешь дать мне взамен, ты как пустой сосуд. Похожа на неоперившегося птенца. Ничего не будет, по крайней мере пока. Если хочешь, я положу между нами нож.

Лаура бледно улыбнулась:

– Не надо, я верю тебе.

Она опустилась на кровать, уткнулась лицом в подушку и свернулась клубочком, ее бил озноб. Шея леденела, и Лаура снова почувствовала, как из нее по капле уходит жизнь. На сей раз это была лишь иллюзия, созданная предрассветной мглой. Эдгар прилег рядом и не отпускал ее холодеющую руку. Рассвет навалился крышкой гроба, девушка задохнулась и канула в небытие, перед этим вспомнив мерцание глаз Эдгара в ту лунную ночь – так на Лауру глянула ее великолепная смерть.

Пробуждение наступило после восхода солнца. Сон, столь же слепой и непроглядный, как смерть, потихоньку отпускал окоченевшую Лауру. Сквозь щели неплотно задернутых портьер сочился солнечный свет, и пылинки весело плясали в его лучах. Лаура открыла глаза и ахнула: рядом с ней на кровати покоился красивый труп. Она приподнялась на локте и воспользовалась случаем, чтобы детально рассмотреть лицо Эдгара – незнакомое и любимое, лик ее сна. Лаура пристально всматривалась в аристократические черты, неподвижные в своем скульптурном совершенстве: высокие скулы, прямой нос, чувственные губы и ямочку на подбородке – такую же, как у нее. Лаура помнила из школьного курса биологии, что эта ямочка является доминантным геном, который может передаваться через поколения. Кожа у Эдгара была безупречно гладкой, хотя выглядел он не на двадцать лет, а на свои земные тридцать два. Изогнутые брови и пушистые ресницы золотились в полумраке, отливая медью. Вдруг взгляд Лауры привлекла одна деталь – на правом виске Эдгара розовел незаживающий шрам. Обычно он был прикрыт локоном, который привычно сползал на глаза. Лаура прежде не замечала этого страшного шрама, но он отчего-то притягивал ее, и она осторожно дотронулась до него кончиками пальцев. Шрам отозвался на прикосновение и запульсировал, как живой.

В этот момент Эдгар открыл глаза и увидел над собой растерянное лицо Лауры.

– Доброе утро, любовь моя, – радостно сказал он.

Эдгар резко перевернул Лауру на спину, сам оказавшись сверху, и наклонился к ней с поцелуем. Его руки забрались под ее пижаму, касаясь нежно и настойчиво. Ошеломленная Лаура не могла противостоять такой пылкости, сердце ее сладостно замирало и катилось в пропасть. Она млела от его прикосновений, но разрешить перешагнуть последнюю черту не была готова. Ее чувства к Эдгару оказались весьма противоречивыми, и она боялась своих желаний. Если бы Лаура не считала себя девственницей, то в тот же миг позволила бы ему овладеть собой. Но, как и любой девушке, ей было страшно, все происходило слишком стремительно.

Лаура заерзала под его тяжестью и сбивчиво пролепетала в перерывах между поцелуями:

– Нет, Эдгар, нет! Ты обещал!

Он с сожалением вздохнул, неохотно отпустил Лауру и встал с кровати.

– Прости, я забылся! Ты такая сладкая в этой пижаме. И пахнешь, как ванильное пирожное. Меня извиняет лишь то, что уже более двухсот лет я не просыпался в одной постели с женщиной.

– Ну уж нет, со мной этот трюк не пройдет! – лукаво улыбнулась Лаура, приподнявшись на постели.

– Как скажешь, милая, – с легкостью согласился Эдгар. – Знаешь ли, два с половиной века жизни на этой земле научили меня терпению. У нас с тобой впереди целая вечность. Я не намерен тебя торопить.

Он направился в ванную, включил воду и принялся умываться.

– Скажи, а тебя не смущает, что я твоя правнучка? – с сомнением поинтересовалась Лаура.

– Нет, – отозвался Эдгар из ванной, пряча улыбку, и девушка не увидела, как сильно его рассмешил этот наивный вопрос. – А тебя?

– Не знаю. Я пока не определилась.

– А я считаю девять поколений между нами достаточно дальним родством, – пояснил Эдгар, покосившись на нее.

Он вышел из ванной, открыл шкаф и начал выбирать костюм на сегодня.

– Ты всегда так одеваешься – как в другом веке? – спросила Лаура, с восхищением наблюдая за ним.

– Нет, – лучезарно улыбнулся Эдгар, – только чтобы произвести на тебя впечатление. Когда бываю в мире, я одеваюсь как все, по современной моде.

– Где ты берешь эти красивые костюмы?

– Мне их шьют на заказ, – небрежно сообщил Эдгар. – Это не проблема, когда есть деньги. А их у меня более чем достаточно. За двести лет мой капитал существенно вырос. И если понадобится, я всегда могу достать еще.

Лаура тоже переоделась и стала рассматривать спальню при дневном свете. Та была довольно просторна, со стенами, обшитыми дубовыми панелями. Кроме кровати и шкафа, здесь находилось несколько резных стульев и камин.

– Камин исправен, при желании его можно разжечь, – рассказал Эдгар. – Мебель осталась из прошлого, большой ценности она не представляет, поэтому не разграблена во времена войн.

– Это твой замок? – полюбопытствовала Лаура, когда они шли по галереям, заглядывая в комнаты. – Ты тот самый граф, о ком нам рассказывали у костра? У которого умерла дочь?

– Нет, я не граф, и замок не принадлежал мне. Но дочь была моя. И замок этот теперь тоже мой. Здесь осталось несколько комнат, пригодных для жизни. Кухни нет, но она нам не нужна. Остальная часть лежит в руинах. Замок ветшает с каждым днем и когда-нибудь превратится в груду камней. В народе он считается проклятым, поэтому никто меня не беспокоит.

– Зачем же ты купил его?

– Здесь, в склепе, погребена моя дочь, – сказал Эдгар, помрачнев. – А теперь иди к людям, наступает день.

Лаура на секунду замерла, порывисто поцеловала Эдгара в щеку и убежала в день, увлекаемая ослепительным солнечным светом, который не мог затмить воспоминания о луне, невзирая на золотую красу.

Дни замелькали, черемуха облетела, зацвела сирень. Лаура вела двойную жизнь: дни пережидала в «Магдале», ездила с экспедицией по окрестным деревням, слушала песни и записывала предания, которые переводил Уолли. Ночи она коротала в замке Эдгара. Время неуловимо исчезало внутри ласкового сумрака, где крепли призрачные отношения между их разлученными веками. Лаура доверяла Эдгару и чувствовала себя необыкновенно легко с ним, будто бы знала его всю жизнь. Эдгар постепенно передавал ей свои знания и приучал к новому образу жизни. Он говорил чарующим бархатным голосом, его слова волновали Лауру и уводили в иные миры, утоляя жажду неизведанного.

– Скажи, что случилось с моим зрением? – расспрашивала Лаура. – Почему я стала видеть пятна на солнце?

– Ты можешь смотреть на солнце, не щурясь, хоть это не очень приятно. Но твои глаза чернеют и могут тебя выдать, поэтому лучше носи темные очки. Будь осторожнее на открытом солнечном свете, ты не отбрасываешь тени. Я умею наводить тень, а ты пока нет.

Лаура училась левитировать и уже отрывалась от земли на несколько сантиметров. Пытаясь побороть земное притяжение, она спрыгивала с огромных валунов, которых возле замка было в избытке, падала и старалась не плакать.

– У меня никогда не получится!

– Непременно получится, – обнадеживал Эдгар с неистощимым терпением, – просто ты еще совсем молода, новообращенный вампир. После второй жертвы все станет проще.

– О господи, после второй! Опять! – ужаснулась Лаура.

– До полнолуния осталась пара недель, – предупредил он. – Тебе уже пора начинать присматривать ее или его. На сей раз я предоставлю тебе возможность выбрать самой.

– Это еще тяжелее! Я не хочу никого выбирать… и убивать.

– Да, я понимаю. Тебе было бы легче убить кого-то из местных жителей, но это опасно. Они тут осведомлены о том, что мы существуем. Лучше выбирай из своих, еще достаточно времени на раздумья. Пойми, это у тебя в крови. Надо осознать, что страшнее: умереть самой или сознательно лишить жизни другого. Только ты в любом случае не умрешь, поэтому выбора у тебя нет. И не сможешь справиться со своей натурой. Тебе придется совершить это, чтобы жить дальше. – Эдгар привлек ее к себе и ласково обнял. – И ты ведь постараешься, правда?

– Зачем ты только сотворил это со мной? – жалобно спросила Лаура, высвобождаясь из его объятий.

– Это извечный вопрос, на который нет ответа, – безразлично пожал плечами Эдгар, но облик его при этом дышал самодовольством – он явно гордился своим деянием. – Я обратил тебя, ибо это в моей власти. Сделал это для себя, потому что так захотел, ты была нужна мне. Я решил разделить с кем-то вечность, и ты не должна роптать, ведь тебе даровано бессмертие, а это дорогого стоит. Что ты знаешь о жизни, дитя? Я старше тебя на целых двести тридцать лет, и когда-нибудь ты меня поймешь. Ты мой каприз, мое создание, моя избранница. Ты принадлежишь мне и будешь принадлежать всегда. Привыкай к этой мысли, моя сладость!

Глава 6

О смерти Мариэдит вскоре забыли, и жизнь вошла в привычную колею, хотя прежняя беззаботность в компанию так и не вернулась. В «Магдале» появились новые обитатели: долгожданный помощник Зануды Уолли по имени Мэттью и археолог, профессор Джошуа Филандер.

Тем временем Эдгар готовил Лауру к убийству.

– Это начинается как поцелуй, – наставлял он свою подопечную. – Ты должна отпустить себя и возжелать жизнь своей жертвы – и все случится само собой. Я помогу тебе.

По мере приближения полнолуния Эдгар с сожалением ощущал, как кровь Лауры покидает его вены. Ему, как и ей, требовалась новая жертва, но о себе он не слишком беспокоился.

Между тем красавица Бернадетт страдала от скуки. Она решила развлечь себя посещением замка, и ее ничуть не смущало, что это частная собственность. Если там кто-то есть, подумала Бернадетт, она просто попросит показать ей замок. Такой красотке, как она, вряд ли смогут отказать. На закате девушка поднялась на холм и постучала в дверь, которая, к ее изумлению, оказалась незапертой. Бернадетт вошла, с любопытством озираясь по сторонам. Она неспешно двигалась по галерее и заглядывала в комнаты, но никого не обнаружила. Достигнув конца галереи, Бернадетт открыла дверь и вышла на площадку над озером.

Небо вспыхнуло, зарделось и налилось кровью. Луна, по-вечернему бледная, маячила где-то на краю неба, мельком показываясь из-за грозовых облаков, косматых, словно волосы ведьмы. Небеса переливались всеми оттенками красного: ярким алым, как розы, царственным пурпуром, омраченным лиловой тенью, сочным и пьянящим винно-бордовым. Бернадетт стояла на площадке и любовалась закатом, когда ощутила чье-то незримое, туманное присутствие. Она хотела обернуться, но не успела – кто-то властно обнял ее сзади, а рот замкнула рука, тяжелая и ледяная, лишив возможности закричать.

Эдгар откинул светлые кудряшки Бернадетт, сделал ножом надрез на шее, задумчиво улыбнулся и припал к ней, наслаждаясь вкусом жизни незнакомой девушки и видом багряного заката. Ад был прямо над ним, и казалось, что с небес сейчас хлынет кровавый дождь, что кровь неизбежно падет на него. Но Эдгару было все равно – он давно привык к этой мысли. Закончив, он не стал ничего выдумывать и просто сбросил еще живую девушку со скалы в воду. Вскоре труп обнаружили в озере. В волосах запутались водоросли, лицо утопленницы отливало страшным синеватым цветом, а кожа была перенасыщена влагой.

В это время Лаура сидела на балконе первого этажа «Магдалы» в ожидании грозы. Она знала, что сегодня ночью ей необходимо совершить убийство, но мучительно медлила. Ей было отчаянно жаль прекрасного расцвета весны, вместе с которой погибли и ее девятнадцать лет. Перед мысленным взором Лауры изредка всплывали отмершие моменты ее жизни, но она не могла охватить и понять эту потускневшую, уже не свою жизнь, хотя прошел всего месяц.

– Хмурит. Кажется, собирается гроза. Но, быть может, она минует нас, – раздался голос одной из девушек где-то в стороне, вроде бы наверху.

Лаура, находясь в скрытом уединении на балконе, хотела было выглянуть и спросить что-нибудь у них, но не проронила ни слова. Разговор не возобновился, голоса смолкли. Лаура притихла и вся внутренне сжалась – нет, она не боялась грозы, которая ее всегда завораживала. Лауру одолевало одиночество, и она не знала, что делать, когда перестаешь ощущать себя, биение своей жизни. Предгрозовой воздух был тяжелым, стылым и душным от непролитых слез. Бледные яблони, мертвеющие в преждевременных сумерках, напоминали скелеты невест. Безжалостный ветер срывал с ветвей всю красоту, их убор кружил в воздухе бело-розовой дымкой, опадая и обращаясь в сор под ногами.

Неожиданно на террасе появился Ник и присел рядом с Лаурой, вид у него был расстроенный.

– Ты слышала о смерти Бернадетт? – спросил он. – Говорят, она утонула.

Лаура в ужасе помотала головой – Бернадетт ей не нравилась, но они были знакомы, и поэтому эта внезапная смерть произвела на девушку удручающее впечатление.

– Мы встречались, – подавленно продолжал Ник. – Правда, мне не нравилось, что иногда она вела себя как полная дура. И сегодня утром, как назло, мы поссорились.

– Мне очень жаль, – прошептала Лаура, отчего-то ощущая свою вину, которой здесь никак не было.

Неожиданно Ник придвинулся к ней и взял за руку.

– А ты не хочешь меня утешить? Ты такая миленькая. Странно, что я не замечал тебя раньше.

– Как ты можешь? – поразилась Лаура. Ей было не понять такого легкомыслия и безразличия. – Думать о другой и флиртовать сразу после смерти своей девушки!

– А что такого? Жизнь продолжается. Да мы и встречались-то всего ничего. Иди сюда, ты совсем холодная, наверное, замерзла.

Ник привлек Лауру к себе и заключил в объятия.

За пределами балкона разгоралась гроза, и Лаура всматривалась через плечо Ника в даль, в причудливые переплетения мерцающих молний. От раскатов грома создавалась иллюзия, что мраморные стены «Магдалы» хрупки, как яичная скорлупка, которую сотрясает ветер, что они могут рухнуть в любое мгновение, похоронив под обломками всех, кто, по несчастью, оказался внутри. Гроза резко превратила день в ночь. И в этой ночи не осталось ничего живого, кроме мерного течения крови в венах Ника, шея которого находилась в опасной близости от Лауры.

Она отпрянула и взглянула на него. В бездонной глубине ее глаз мгновенно растворились все чувства, остался только мистический грозовой свет. Это было сильнее Лауры. Она и не подозревала, что гроза издавна у нее в крови, запечатлелась в истории ее рода. Как только Лаура приникла к шее Ника с поцелуем, выпивающим жизнь, хлынул ливень, прибивая пыль и утоляя ее жажду. Впервые она делала это сама, без принуждения, просто подчинялась своему кровожадному инстинкту. Лаура испытала прекрасное, упоительное чувство, но потом, оставшись наедине с телом своей жертвы, она испугалась. Казалось, стеклянный взгляд Ника смотрит на нее с укором, ведь она отняла у него жизнь.

Лаура вскочила и без оглядки побежала по дорожке из лепестков, ноги ее шлепали по мокрой траве, как лягушки, а брызнувшие из глаз слезы смешивались с каплями дождя. Призрачная и живительная красота грозы успокаивала Лауру, а небесные слезы исцеляли кровоточащую душу. Шквальный ветер нес девушку в гору, где в свете молний мерцал мрачный силуэт замка – оплот ее тайны. Лаура стремилась к Эдгару и бежала, как сквозь сон, не замечая скользкой дороги и ощущая лишь разреженный воздух, напоенный неземными ароматами. Гроза даровала ей облегчение, позволила почувствовать себя частью стихии, а не только мертвым прахом.

Девушка полюбила зачарованный замок Эдгара. Это ветхое замшелое здание так сильно отличалось от благоустроенной, но неуютной «Магдалы», что Лаура предпочла бы жить здесь вместе с незнакомцем, влекущим ее и пугающим. Только рядом с Эдгаром она могла обрести себя, в то время как ей приходилось постоянно притворяться, проводя дни в «Магдале», в отчуждении от общества этнографической экспедиции.

Эдгар стоял у окна, упиваясь одиночеством и любуясь бурей – грозы занимали особое место в его сердце, – но внезапное появление Лауры раньше полуночи обрадовало его. Вампиры встретились в их тайном прибежище среди вспышек молний и буйства грозы, которая поглотила кровь заката и нагнетала мрак.

– Я сделала это, – выдохнула Лаура и кинулась в объятия к Эдгару.

Он один мог оказать столь необходимую ей поддержку, отогнать сомнения и утишить муки совести.

Лаура не могла знать, что непостижимый Эдгар любил ее изначально, еще до ее рождения, но сейчас он заново, по-особому влюблялся в нее. Она насквозь промокла, но обрела чужое тепло вместе с выпитой жизнью. Эдгар ободряюще обнял Лауру, не обращая внимания на то, что с ее волос и платья стекает вода. Он страстно поцеловал девушку в дрожащие губы, тогда она ощутила его возрожденный жар и все поняла.

– Это ты убил Бернадетт? – с болью спросила Лаура.

– Да. Она была очень красивая и очень глупая. И пришла ко мне сама. Идеальная жертва. Всегда бы так. – Эдгар вздохнул, увидел обиду, промелькнувшую в глазах Лауры, и прибавил: – Не вздумай ревновать, милая, это всего лишь еда. Расскажи лучше, как все прошло у тебя.

– Я и не поняла, как у меня получилось, – произнесла Лаура поникшим голосом, словно оправдываясь. – Все произошло само собой, как ты и говорил. Я только не смогла придумать, что делать с телом, и оставила его на балконе. Боялась находиться рядом с ним.

– Это плохо, – нахмурился Эдгар, – всегда следует убирать за собой. Сколько времени прошло? Час? Боюсь, уже поздно что-либо сделать. Я не предполагал, что ты успеешь совершить это до наступления ночи. Надеюсь, в следующий раз ты будешь осмотрительнее. Да и я постараюсь впредь приглядывать за тобой, научу заметать следы.

– Как тебе удается не привлекать внимания полиции?

– Я стараюсь не убивать в этих местах, – объяснил он. – Но если все же приходится, то не оставляю ранок на шее, они глубокие и не заживают от нашей слюны, как надрез. А полиция здесь часто обращает внимание лишь на внешние признаки, патологоанатома у них нет. Если смерть явно насильственная, тогда тело отправляют в ближайший город. Кровь для нас – магическая субстанция, и нам нет необходимости полностью опустошать тело. Для нас важна жизнь, энергия жертвы. А ты умница, моя девочка, ты справилась.

Эдгар крепче обнял Лауру и усадил рядом с собой на маленький диванчик в стиле рококо с изогнутыми ножками, украшенный золоченой резьбой. Она с готовностью прильнула к своему покровителю, утопая во мраке безрадостных мыслей. Между тем новая кровь оживала в Лауре, румянила ей щеки и постепенно примиряла с реальностью готической сказки, из которой не было выхода обратно к свету. В ее глазах вместе с грозой отразился прозрачный намек на тьму, какой не наблюдалось ранее. В глубине души Лауры зарождалось зло. Оно не могло подчистую уничтожить доброту девушки, но опустило с небес на землю, убрав из нее незамутненную ущербность добра. Лаура пока не могла проникнуть в гармонию отношений созидателя с ней, его творением, и просто жалась к нему, как мокрый котенок.

А Эдгар пристально наблюдал за Лаурой, улавливая эти метаморфозы и едва заметно улыбаясь. Он любовался ею, как художник – незавершенной картиной. Вглядывался в свое создание как в зеркало, с таким удивлением и восхищением, точно видел вместо собственного лица иное. Сам Эдгар сейчас напоминал статую, лишь только впадинки на скулах и тени на висках обозначились яснее, и некая тревожная одухотворенность оживляла черты. Грозовая ночь будоражила Эдгара, воскрешала в нем сокровенные воспоминания о его прошлой любви, случившейся, когда он был смертным.

Эдгар взял Лауру на руки и понес по неосвещенной лестнице наверх, в спальню. Там он снял с нее сырую одежду, завернул в полотенце и бережно уложил на кровать. Волосы девушки пахли дождем и свежескошенной травой, а кожа источала ванильную сладость, что оттенял горьковатый аромат ландыша. Эдгар принялся целовать ее, с упоением покрывая поцелуями обнаженные плечи, ощущая их шелковистую прохладу и прижимаясь губами к шее Лауры – к тому месту, где находились ранки, нанесенные им, от которых на гладкой коже теперь не осталось и следа. Ему было приятно вспоминать о ней как о своей самой желанной жертве. Она признавала его власть и с покорностью позволяла Эдгару делать то, что он хочет. Ее тело расслабилось, но сама Лаура лежала в его объятиях до странности безучастная и не отзывалась на ласки, невзирая на все попытки разжечь в ней страсть. Кожа у Лауры была теплой от свежей крови, но внутри словно застыл ломкий лед. Эдгар уже собирался сдернуть с нее полотенце, но в последний момент отстранился и внимательно посмотрел ей в глаза в мигающем грозовом свете.

– У меня такое чувство, что это делаем не мы, а те двое, которых мы убили, – ответила Лаура на его немой вопрос далеким голосом. – Они встречались и неоднократно занимались сексом.

«Рано», – с досадой понял Эдгар и немедля отступил. Он не желал соединиться с Лаурой в неподходящий момент, когда ее душа разрывается от сомнений, а сама она столь невосприимчива.

Эдгар укрыл Лауру одеялом и отодвинулся, прозревая ее насквозь сумрачными глазами. Она пребывала в неприкосновенном коконе терзаний по своей новой, уже добровольной жертве, не могла отринуть эту боль и подумать о чем-то другом. Но если бы Лаура приняла его любовь, ей тут же стало бы гораздо легче. Он поделился бы с ней своей силой, передал бы уверенность в собственной безнаказанности, по крайней мере в этом мире. Эдгар знал, что его проклятая душа не избегнет адских мук, но сумел смириться с этой мыслью – он не мог жить иначе. В стародавние времена он не по своей воле сделал этот выбор, а когда опомнился, было уже поздно что-то изменять. Но он знал, что плотская близость между вампирами – больше, чем просто секс, это настоящая магия, сакральный обмен силами и эмоциями. Сейчас это произошло бы по-другому и было бы совсем не похоже на то, что он сотворил с еще живой Лаурой, познав ее человеческую плоть, что даже не отложилось в памяти девушки. Эдгар разочарованно вздохнул и со снисходительной нежностью погладил Лауру по мокрым волосам. Сейчас ему пришлось довольствоваться тем, что его воплощенная мечта существует и просто лежит рядом. Он не сомневался, что их время еще придет.

Глава 7

Причина смерти Бернадетт не вызвала сомнений ни у кого, кроме профессора Филандера. Он настоял на вскрытии тела утопленницы и убедился, что в нем недостаточно крови. Смерть Ника для профессора была однозначна – от укуса вампира, две аккуратные ранки на шее подтверждали это. Все продолжилось спустя двадцать лет после смерти Артура, его брата, и теперь профессор намеревался найти истинного убийцу. Он был уверен, что чудовище скрывается среди них.

– Скажите, у вас тут были странные смерти? – спросил он Уолтера Мэйна.

– Да, месяц назад одна девушка выбросилась из окна и свернула шею.

– Это произошло в полнолуние? – уточнил профессор.

– Не помню. Но мы только приехали, и это случилось в первую же ночь. Вам следует поговорить с местным старостой, если вас интересует статистика смертей.

Профессор прихватил своего помощника Мэтта и отправился в архив, к старосте.

– Вы живете здесь очень давно и, должно быть, знаете все, – обратился он к деревенскому старожилу. – Вчера почти одновременно двое участников экспедиции погибли при весьма необычных обстоятельствах. Замечали ли вы какие-либо странности в последнее время?

Староста немного помолчал, раздумывая, но все же решился открыть свои подозрения профессору – тот производил впечатление умного человека.

– Одна девушка, прибывшая вместе с экспедицией, очень напомнила мне молодую англичанку, которая умерла здесь двадцать лет назад и через день таинственным образом воскресла. После этого в округе было еще несколько смертей, в телах оставалось мало крови. Мы тут привыкли верить в существование вампиров из-за местных преданий.

– Почему же вы не уничтожили ее?

– Побоялись. Один приезжий американец, этнограф, правда, пытался, но она убила его. Его тело нашли наутро в «Магдале», в его собственной комнате.

– Это мой брат, – печально сообщил профессор. – Все эти годы я не знал обстоятельств его смерти, а сам был еще мальчишкой, когда это случилось. Но она не давала мне покоя, и я решил приехать в те места, где он погиб, чтобы все выяснить. Помню только, что Артур верил в вампиров.

– Точно, а я-то думал, откуда мне знакома ваша фамилия, – изумился староста. – Я помогу вам, но только советами, самому мне уже возраст не дает вмешиваться, старость. Распознать вампира непросто, но возможно, если быть внимательнее. Они ничего не едят и не пьют, не отбрасывают тени, не отражаются в зеркалах. Спят только во время восхода солнца, в это время они наиболее уязвимы. Чтобы убить вампира, нужно проткнуть ему сердце осиновым колом и отрезать голову. Говорят, и серебряная пуля поможет. Только, пожалуйста, не ошибитесь, ведь человек от всех этих манипуляций тоже умрет.

Староста порылся в ящиках и извлек поблекшую карточку.

– Вот, возьмите. Это фотография той англичанки. Она, к счастью, покинула эти края, но снимок остался, забытый в комнате «Магдалы», где она жила.

– Спасибо, это очень пригодится нам, – поблагодарил профессор.

На расплывчатом черно-белом снимке не отображался цвет глаз и оттенок волос, поэтому Элеонору трудно было отличить от Лауры. Вот только глаза у дочери были другие, не такие продолговатые, а большие и круглые. Сидя за столом напротив девушки по имени Лорелия Уэйн, профессор пристально наблюдал за ней. Лаура старательно ковыряла вилкой в тарелке с едой, оставляя ее нетронутой, и подносила к губам чашку с кофе, но уровень жидкости не убывал. Перед ним находился настоящий вампир.

– Подойди к Лорелии и пригласи ее к нам, – велел профессор Филандер своему помощнику на следующий день. – Ты молодой, и это будет выглядеть естественно.

– Вы ведь сначала проверите, профессор, не правда ли? – переживал Мэтт. – А вдруг вы ошибаетесь, тогда это будет убийство.

– Я почти убежден в ее природе, но, разумеется, мы сперва должны удостовериться.

Лаура сидела в саду и листала блокнот с записями из экспедиции. Как неуютно ей среди людей! Девушка поневоле переняла кошачьи повадки и нелюдимость Эдгара. Лаура запомнила его предостережение относительно их уязвимости на открытом свету и пряталась в тени кружевной листвы. На ее лице играли блики солнечных зайчиков, и на первый взгляд Лаура казалась обычной девушкой, задумчивой и скрытной в своей мечтательной красоте.

– Привет, Лорелия, – приветливым тоном обратился к ней какой-то парень, – мы толком не успели познакомиться. Меня зовут Мэтт, я новый помощник мистера Уолтера Мэйна.

– У тебя такая манера – подкрадываться? – нелюбезно спросила Лаура, встряхнув волосами, и на него повеяло слабым ароматом давно отцветших ландышей.

– Извини, если напугал, но тебя так трудно поймать, – сказал он, словно не замечая ее недовольства. – Я хотел пообщаться с тобой.

– Зачем? – удивилась девушка.

– Мы с тобой земляки, – пояснил Мэтт. – Я слышал, ты из Лос-Анджелеса, так вот, я тоже оттуда.

Лаура с невольным интересом разглядывала парня: у него были мелкие черты лица, кудрявые каштановые волосы и веснушки на щеках, он располагал к себе дружелюбием. Но из осторожности она решила избегать общения с ним.

– Здорово, – отозвалась она. – Ладно, мне пора идти. Скоро обед.

Лаура поднялась и пошла прочь, не забывая придерживаться теневой стороны садовой дорожки. Ее золотистые волосы ловили отблески солнечных лучей, и, когда она вышла на залитую светом поляну, Мэтт не поверил своим глазам: за ней стелилась вытянутая тень с четкими, будто бы нарисованными контурами, которая повторяла округлые формы тела девушки, отразив даже танец юбки на бедрах. Мэтт, зачарованный грацией ее походки, не мог видеть, как нежный румянец отхлынул со щек Лауры. Вести за собой обманчивую тень стоило немалых усилий.

– Ты очень спешишь? – крикнул он, догоняя.

В тот момент Мэтт был способен видеть только изящный изгиб ее спины и не заметил, что удаляющаяся фигура Лауры напоминает куклу на шарнирах. Казалось, девушка пребывает в собственном замкнутом пространстве, она словно запуталась в себе. Ее жесты были скованными, будто бы она двигалась в узких границах своей воли и одержимости. Вдруг Лаура обернулась и посмотрела на него с лукавой улыбкой.

– Я всегда спешу, такой уж у меня характер.

– Послушай, – быстро проговорил Мэтт, боясь спугнуть ее, – профессор Филандер и я приглашаем тебя к нам посмотреть коллекцию древностей.

Поначалу Лаура не заподозрила неладного. Этот симпатичный парень внушал ей доверие, а она чувствовала себя одиноко и томилась скукой. Однако раздумывала она так долго, как если бы Мэтт сделал ей вместо банального приглашения на дружеский вечер предложение руки и сердца.

– Почему профессор зовет именно меня? – настороженно спросила Лаура.

Ее глаза казались голубыми и яркими, как летнее небо после дождя, скрывая в самой глубине каплю бессмертного холода. И сейчас их пристальный взгляд держал Мэтта в напряжении всех его душевных сил, так что он не смог ответить сразу – с Лаурой время бежало незаметно.

– Я думал, тебя заинтересуют древности, – наконец произнес Мэтт извиняющимся тоном. – Ты производишь впечатление самой серьезной девушки в группе.

– Я? – изумилась она и рассмеялась серебристым смехом, который еще долго покалывал сердце собеседника отзвуками далеких колокольчиков.

Внешне Лаура производила впечатление обычной девушки – беспечной, кокетливой и непредсказуемой. Она протянула руку, сорвала с куста цветок жасмина и прижала к лицу, вдыхая до боли родной аромат духов Эдгара. На кончике ее носа осталась желтая пыльца, но мертвый цветок не мог помочь ей в принятии решения, и разочарованная Лаура отбросила его в траву.

– Ну что ж, пойдем, – согласилась она.

Лаура развернулась и направилась в другую сторону. Мэтту было непросто приноровиться к ее стремительной походке. Девушка ему нравилась, она привлекала своей недосягаемостью. Если бы Мэтт уловил в глазах Лауры отголоски ее мыслей, он сумел бы распознать ее душевный голод и возрастающую до бесконечности тоску. Однако он оказался бессилен прорваться сквозь золотистый ореол ее одиночества – трепетный, как пламя, но нерушимый. Это все равно что дотронуться до мимолетного ветерка или обнять воздух.

«Да, есть в ней что-то нечеловеческое… даже бесчеловечное, – подумал Мэтт, не желая соглашаться с этим неприятным чувством, пробуждающим в нем сопротивление. – Но это не первобытная жестокость, а нечто другое, более сложное. Нет, я не могу поверить, что она вампир. Она живет, дышит, чувствует…»

Лаура ускорила шаг, увидев белые стены «Магдалы». Правое крыло особняка, где проживал профессор, показалось бесцветным отражением ее части дома – все так похоже, но отталкивающе чужое. Рядом не росли деревья, и поэтому отсутствовал узор светотени, что оживлял каждую завитушку на колоннаде левого крыла. Подступ к главной части здания преграждали кусты, от чего правое крыло «Магдалы» воспринималось как обособленное строение, отдельный мир.

На пороге появился профессор, который увидел в окне ожидаемую картину: Мэтт вел к дому неуловимую Лорелию Уэйн. Иллюзорная тень, собранная из прозрачных, разбегающихся пятен, все еще тянулась по ее следу, но почти потеряла очертания.

– Мисс Уэйн, какой приятный сюрприз, – ошеломленно проговорил профессор Филандер, рассматривая, как мелькают ее ноги, не связанные с обрывками тени.

Лаура подошла ближе и остановилась перед профессором, который оглядел ее с ног до головы точно свой главный экспонат.

– Здравствуйте, профессор, – вежливо произнесла она. – Благодарю за приглашение.

Внезапно из-за облаков выглянуло солнце. Лаура очутилась на открытом свету и окончательно отделилась от своей призрачной тени, сожженной небесным огнем. При этом девушка не сощурилась, как все нормальные люди, но в ее глазах померк свет. Зрачки, которые ранее виделись камушками на дне потока, теперь несоизмеримо расширились, приближаясь мраком бездны и затягивая в свой черный водоворот. Темная пропасть ее души ненадолго выглянула из вечности, поглотила опасное солнечное сияние, дабы оградить девушку от его пламенной ненависти. Лаура с усилием моргнула и быстро вошла в белый сумрак «Магдалы». Профессор Филандер и Мэтт последовали за ней.

– Не желаете ли чашку чая? – учтиво предложил профессор.

– Спасибо, но нет, ведь скоро обед, – с милой улыбкой ответила Лаура.

Она скользящей походкой направилась дальше, осматривая комнату. «Магдала», расколотая надвое, приоткрыла ей вторую, неисследованную половину, которую Лаура стремилась увидеть, как оборотную сторону Луны. Эту часть строения заполняли ветхие, неприглядные предметы, которые профессор считал бесценными. Лауре показалось странным, что он возит с собой бесприютные древности: разбитые чаши, склеенные черепки, тусклые украшения, ведь они могли в любой момент рассыпаться прахом.

– Взгляните, какое зеркало, мисс Уэйн, – сказал профессор Филандер, указывая на старинную раму в человеческий рост, – оно в бронзовой оправе.

Вопреки поверьям о вампирах отношения у Лауры с зеркалами были прекрасными. Она без страха глянула в блестящую поверхность и, ехидно улыбнувшись, поправила волосы.

– Вам случалось бывать здесь раньше? – задал ей профессор каверзный вопрос.

– Нет, это мое первое путешествие, – простодушно ответила Лаура.

Профессор Филандер с глубокомысленным видом поправил очки и посмотрел на Мэтта взглядом, говорящим: «Как она умеет притворяться». Но затем его глаза под очками зловеще блеснули, и он достал из кармана жилета то самое фото.

Элеонора смотрела с черно-белой фотографии, где седой тенью потерялся непередаваемый яркий цвет ее волос. Обесцвеченное лицо матери выглядело одушевленным в полумраке дома, как будто она сейчас кивнет. Элеонора с осуждением взирала на Лауру, свое бессмертное продолжение, укравшее ее жизнь. Их родство и духовное сходство стало настолько полным, что Лаура, всматриваясь в это лицо, потянулась, чтобы поправить такой же капризный завиток надо лбом, но сразу опомнилась и растерянно отвела взгляд.

Эта комната оказалась ловушкой, завлекшей ее пыльным дыханием прошлого.

– Вы узнали? – нарочитым шепотом спросил профессор Филандер.

Лаура замерла напротив зеркала, так что даже волоски у нее на голове перестали шевелиться при малейшем движении воздуха. Она явственно ощутила на себе потусторонний холод, что исходил из-за стекла, обманчиво плоского и непреодолимого. Лаура возжелала сбежать в несуществующее Зазеркалье, пересечь острую грань, попасть в комнату за стеной из старого матового стекла, в мнимый, перевернутый мир. Но пока боялась протянуть руку и нарушить соприкосновение измерений.

Тут в поле зрения появились Филандер с Мэттом, которые встали у нее за спиной, словно стражи. В руке у профессора она увидела остро заточенный осиновый кол. Лаура обернулась и посмотрела на них с истинно человеческим ужасом – страхом скорой смерти.

– Признайся, это ведь ты на той фотографии, верно? – злорадно произнес профессор.

В ответ Лаура отчаянно замотала головой, но ее лицо залила преступная бледность.

– Нет, это ты, – подтвердил он свои слова. – Ты убила здесь моего брата, двадцать лет назад.

Лаура порывисто отвернулась от них и в поисках выхода уставилась в зеркало, которое стало поддаваться ее воле. Жгучее желание, излучаемое взглядом Лауры, пробудило в хрустальном льду ответный огонь. Неземное сияние приблизилось из глубины и преобразилось в ослепительные черты, в которых Лаура не узнала собственное лицо. Ей подумалось, что она блеклый отблеск той запредельной красоты, невыразительный слепок зеркального двойника. Их взоры встретились, в то время как волшебное сияние потерянной части ее души влилось в нее чистой энергией. Вдохновленная Лаура вытянула руку и смело дотронулась до своего отражения. Гладкое стекло изогнулось и побежало прерывистыми трещинами под ее пальцами, расползаясь и захлестывая стены ледяной зыбью. Заиндевелый кристалл со всхлипом оттаял, и холодная поверхность расплылась кругами, брызнув на девушку звездным дождем осколков. Изрезанное лицо ее отражения осыпалось на пол искрящейся пылью, и Лаура отдернула руку от разбитого зеркала. Глухая стена, что открылась за ним, провалилась куда-то вниз, обнажая объятия мрака. Бездна небытия разверзлась перед ней зловонным зевом, и Лаура в страхе заглянула за черту пустоты. В этот миг ее окликнул голос Эдгара, далекий как никогда.

– Лаура, возвращайся ко мне! – приглушенно прозвучал его призыв.

Он отозвался в ее сердце и эхом сжал виски, приведя Лауру в чувство. Зов повлек ее тело вперед, к неведомому, за зеркальный порог. Она потеряла равновесие и полетела меж временем и пространством, впадая в беспамятство.

Девушка словно разбилась вместе со своим отражением и бесследно пропала на глазах у потрясенных свидетелей. Кроме нетронутой стены и разлетевшегося зеркала, она оставила после себя лишь несколько светлых волосков, которые упорно цеплялись за пустую бронзовую раму.

Когда Лаура открыла глаза, за окном все еще стоял жаркий летний день. Солнце проглядывало сквозь бархатные портьеры на высоких окнах замка. Невдалеке виднелось зеркало, через которое Элеонора поневоле передала дочери силу на свою погибель. Теперь же его блестящая поверхность покрылась паутиной трещин, а в центре проступали изломанные очертания женского тела. Лаура лежала на кровати обнаженная, укрытая одеялом, чувствуя слабость во всем теле. И с радостью поняла, что ей довелось испытать мгновенное перемещение и она справилась.

Ее окончательно пробудило прикосновение руки Эдгара ко лбу – такой легкой, прохладной и ласковой. В солнечном сиянии Лаура видела нежно-розовые переливы в кончиках его пальцев, а затем различила и встревоженное лицо Эдгара. Глаза у ее создателя тоже изменились – подавляющая синева переполняла сумерки его взора. И среди наводнения этой густой сини играли смеющиеся лучистые огоньки, которые освещали его бледное лицо и вторили бровям цвета теплой карамели, сейчас изогнутым в изумлении.

– Просыпайся, милая! – ободряющим тоном сказал ей Эдгар.

– Ты спас меня, – с умилением пролепетала Лаура, растворяясь в волнах его нежности.

– Нет, ты сделала это сама, – ликующе провозгласил Эдгар.

Лаура поняла, что золотые искорки в его глазах – это проявление радости и неомраченной гордости, без холодного пьедестала снисходительности. То была искренняя гордость за нее, свое творение.

– Ты явилась ко мне из Зазеркалья, моя лунная девочка, – поведал Эдгар, и непривычно витиеватая речь выдавала его волнение. – Я увидел в зеркале, как ты входишь через дальнюю дверь. Тогда от моего внимания ускользнуло, что это другая дверь, в «Магдале». Ты выглядела такой же, как покинула меня утром, только глаза были испуганными. Остановилась прямо передо мной, но возникло ощущение, как бывало во сне, что ты находишься за невидимым стеклом. Ты оставалась за гранью, а я стоял здесь и мог лишь окликнуть, не надеясь, что ты услышишь. Я видел, ты менялась на глазах – непостижимое сияние выхватило тебя из полумрака. Оно зародилось внутри, как будто ты что-то бессознательно скрывала в себе и вдруг вспомнила. Тебе хватило силы и отваги, чтобы презреть расстояние и забыть о времени. Ты поборола страх и совершила этот решающий шаг. В тебе наконец проснулась способность к телепортации. Я как-то говорил тебе, Лаура, что зеркало создано, чтобы черпать в нем силы, но эта игрушка может и убить, если отнестись неосторожно к ее истинной сути. Стоило тебе коснуться рукой, как зеркало разбилось вдребезги. С моей стороны оно треснуло, и ты, обессиленная и обледенелая, упала ко мне на руки из ниоткуда. К счастью, ты потеряла лишь несколько волосков, на тебе нет ни царапинки. А теперь расскажи мне, что там произошло.

– Профессор Филандер и его помощник хотели меня убить, – прошептала Лаура, пребывая во власти пережитого ужаса. – Они знают, что я вампир. У них был осиновый кол, и я жутко испугалась! Профессор утверждает, что двадцать лет назад я убила его брата. Ты что-то знаешь о нем?

Эдгар напряженно думал, и вертикальная складка на лбу выдавала его глубокую озабоченность.

– Эта история мне неизвестна. Тогда меня не было в этих краях. Но полагаю, это сделала Элеонора, больше некому. Я не знаю о других женщинах-вампирах. А ты внешне очень напоминаешь ее, она ведь твоя мать.

– Да, у него было ее фото тех времен.

Эдгар наклонился к лежащей Лауре, так что его длинный локон игриво защекотал ей щеку. И заговорил, подчеркивая значимость слов изящными жестами, словно обвивая тело Лауры лентами разорванных объятий.

– Нам нужно срочно уехать, тут оставаться опасно. Вещи не бери, просто исчезни. Где твой паспорт? Я сам заберу его. И больше не отпущу тебя туда одну, ты мне слишком дорога. Я не могу потерять тебя.

– Куда же мы поедем? – прошептала Лаура, незримо связанная его заботой.

– Для начала в Бухарест. Оттуда отправишь телеграмму своему руководителю, напишешь, что у тебя все в порядке, но пришлось спешно уехать, не уточняя куда. А в какую страну двинемся потом, решай сама. Мне все равно, лишь бы с тобой.

– Я хочу домой, в Америку, – сказала Лаура, созерцая, как тает ее отражение в глубине его глаз.

– В Америку? Хорошо, – на удивление легко согласился Эдгар. – Я давно не бывал там. Но только не в Лос-Анджелес, ты можешь подвергнуть сестру опасности. У вас с ней одна фамилия.

– А что будет с замком? – забеспокоилась Лаура. – Они могут догадаться, что мы скрываемся тут, и что-то предпринять, например, сжечь.

– Не волнуйся, я наложу на него заклятье, никто и близко не подойдет. Помнишь, как в сказке про Спящую красавицу и заросли шиповника? Мы в любом случае должны уехать, я не люблю жить взаперти. – С этими словами Эдгар поцеловал ее в щеку, отстранился и скользнул по открытым плечам Лауры чувственным взглядом. – Мы с тобой посмотрим мир, это будет наш медовый месяц, любовь моя.

Глава 8

В Тульче Эдгар с Лаурой сели в автобус, доставивший их в Бухарест, откуда они сразу отправились в аэропорт Отопени.

– И что, я буду в Америке и даже не увижу Джемми? – вдруг осенила Лауру ужасная мысль, пока они ждали начала регистрации на рейс в Нью-Йорк.

Вместо ответа Эдгар только покачал головой. Лаура была на грани истерики, она отчаянно хотела встретиться со старшей сестрой.

– Я хочу увидеться с ней, хоть на часок! Ты обещал мне! Прошло уже больше месяца. Я вполне способна себя контролировать!

Джемайма олицетворяла для Лауры то незыблемое, что было в ее жизни до перевоплощения: единственный родной человек, ее семья. И впервые за время их странных отношений с Эдгаром Лаура сумела настоять на своем.

– Ладно, позвони ей из Нью-Йорка, – наконец смилостивился он, уступив мольбам. – Полетим до Лос-Анджелеса и сразу уедем оттуда. Пусть встретит нас в аэропорту. Хотя я предпочел бы остаться в Нью-Йорке, поехать оттуда в Чикаго и затем по шоссе Route 66.

Лауре казалось непривычным видеть его в простой рубашке и джинсах, но Эдгар был настоящим аристократом и всегда оставался им. Его утонченность чувствовалась во всем, даже без его чудесных костюмов и локонов. Сейчас от него исходил не старомодный запах жасмина, а аромат модного мужского парфюма. Эдгар спокойно прошел все необходимые процедуры в аэропорту, как будто делал это каждый день. К удивлению Лауры, у ее спутника имелся американский паспорт. Девушку поражала прекрасная обыденность сидеть рядом с ним в самолете, где Эдгар с вежливой улыбкой отказался от обеда. Лаура замирала от непередаваемого восхищения, глядя на него.

Завидев Джемайму в зале прилетов, Эдгар крепко сжал руку Лауры из опасения, что ее позовет родная кровь, как уже случалось с Элеонорой.

Джемми внимательно рассматривала их карими, как у Филиппа, глазами, оттенка молочного шоколада.

– Ах вот какие обстоятельства не отпускали тебя из Румынии, – иронично проронила она вместо приветствия. – Любовь! Ты нас познакомишь?

Эдгар нехотя назвал свое имя, и Джемайма сразу почувствовала к нему необъяснимую неприязнь – она не могла отделаться от смутного ощущения дежавю. Ей казалось, что она уже видела этого мужчину, но не помнила когда.

– Вы актер? – спросила Джемми, силясь вспомнить и наморщив лоб.

– Нет.

– У вас своеобразный акцент. Вы из Румынии?

– Нет, это польский акцент, – пояснил он.

– А чем вы занимаетесь? – продолжала допрос Джемайма.

– В данный момент путешествую, – лучезарно улыбнулся Эдгар. – Я всегда мечтал посмотреть Америку. Настоящую, без прикрас.

В ответ Джемайма натянуто улыбнулась уголками губ и осведомилась:

– Вы позволите нам немного пообщаться?

Она взяла Лауру за руку и утащила в ближайшее кафе.

– Я должна тебе кое-что рассказать, – проговорила Джемми, помрачнев. – В смерти наших родителей много странного, причину так и не смогли выяснить. Тело матери рассыпалось, как будто его кремировали. Так она и прибыла, в урне. А в теле отца было очень мало крови.

Лаура смотрела на сестру пустыми глазами безо всякого выражения и нервно теребила кончик косички, перекинув через плечо. Волосы у нее были собраны в высокий хвост и, согласно моде восьмидесятых, затем заплетены в косу, чтобы не мешали. Лаура чувствовала себя отчасти виновной в смерти родителей и старалась позабыть о них.

– Я обязательно навещу их могилы, – наконец сказала Лаура, чтобы закрыть эту неприятную тему, понимая, что бессовестно лжет. – Но сейчас я уезжаю.

– Уезжаешь? – опешила Джемайма. – Опять? Ты ведь только прилетела из Румынии. И куда на этот раз ты собралась?

– Недалеко. Эдгар хочет посмотреть Америку.

– Он ведь старше тебя лет на десять, да? – произнесла Джемми с неодобрением. – Из Польши, нигде не работает. Будь осторожна, Лора!

– Не переживай за меня, я уже не маленькая. Давай лучше поговорим о тебе. – Лаура пристально всмотрелась в Джемайму и выпалила: – Джемми, ты беременна!

Та смутилась и безотчетно окинула взглядом свою стройную фигуру.

– А что, уже заметно?

– Нет… Я просто вижу. Ты как будто светишься изнутри. И кто же отец твоего ребенка?

– Никто. – Джемайма в замешательстве отвела взгляд, даже не удивившись проницательности сестры. – Я обязательно расскажу тебе, но только не здесь и не вот так, впопыхах. Я сама только поняла… и еще не сообщила ему эту новость. Не знаю, как сказать.

– Он что, женат?

– Нет, – ответила Джемми и отчего-то мрачно усмехнулась. – Ты лучше скажи, тебе нужны деньги?

– Не надо, у меня пока есть.

Лауре не хотелось брать денег у сестры, но Джемайма достала чековую книжку и выписала ей пару чеков.

– Вот, возьми на всякий случай. Мало ли, как у вас сложится. Что бы ни случилось, знай, ты всегда можешь вернуться домой. Я буду ждать тебя.

Сестры на прощание обнялись, и Лаура зашагала к поджидавшему ее Эдгару. Джемайма смотрела ей вслед с обидой, но не осуждала. Она не могла не заметить, как похорошела младшая сестра, как преобразились ее черты, словно засияли. Джемайма и сама недавно впервые влюбилась, да так, что не чуяла под собой земли. Но ее любовь была под запретом, так пусть хоть сестренка наслаждается счастьем.

– Из-за тебя мне пришлось бросить ее во второй раз, – с горечью сказала Лаура, подойдя к Эдгару. – Почему мы не поехали ко мне домой?

– Твоя девичья спаленка, блинчики от сестры Джемаймы и очередь в душ по утрам? – нахмурился он. – Нет уж, благодарю покорно. Кроме того, сейчас это опасно. Нам следует уехать, затаиться, хотя бы на несколько месяцев. Что она сказала?

– Теперь моя сестра думает, что я живу с безработным эмигрантом из Польши на десять лет старше меня.

– Это даже забавно, – усмехнулся Эдгар.

– А еще я увидела, что она беременна, – взволнованно сообщила Лаура.

– Да, я тоже заметил, – кивнул он и глубоко задумался. – У нее будет двойня. Это чудо, я не припомню близнецов в нашем роду. Джемайму надо беречь, как священный сосуд.

Они спустились на парковку, где получили автомобиль, взятый в аренду, – «Линкольн Континентал Марк VII», огромный, черный и блестящий. Эдгар выбрал его за репутацию самого красивого и современного автомобиля, сделанного в Америке. Эдгар сел за руль, а Лаура устроилась рядом, с наслаждением откинувшись на кожаное сиденье.

– Ты умеешь водить? – изумилась она, когда Эдгар завел двигатель.

– Разумеется. За столько лет я успел многому научиться, в том числе и водить машину. Знаю, что ты тоже умеешь.

– Да, конечно, – с готовностью ответила Лаура, радуясь, что может хоть чем-то ему угодить, – все американские подростки учатся водить машину.

– Замечательно. Ты поведешь, когда мне надоест. Куда поедем? Куда ты хочешь?

Он включил радио, где по невероятному совпадению играла песня Highway To Hell[4]. Однако Эдгару она почему-то не понравилась, и он переключился на другую радиостанцию, на которой как раз поставили недавний хит Behind The Wheel группы Depeche Mode.

– Эта песня как раз для тебя, моя милая девочка. Ты сегодня решаешь, куда ехать.

– Давай для начала в Сан-Франциско, – поразмыслив, сказала Лаура, – потом в Аризону, я всегда хотела увидеть Гранд-Каньон и национальные парки Сьерра-Невада. А еще Лас-Вегас.

Автомобиль ехал настолько плавно, будто бы летел по воздуху, унося их прочь от Лос-Анджелеса, этого игрушечного и слишком воображающего об успехе города, воплощения американской мечты без настоящих мечтаний. Лаура с бессильной нежностью любовалась спокойным профилем Эдгара, тем, с какой легкостью он управляет машиной, как его золотистый локон вьется на ветру. Свет их влюбленных глаз затмевал огромную сверкающую Америку вокруг. Их медовый месяц начался.

Шоссе Pacific Coast Highway вело из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско вдоль живописного побережья Тихого океана, и его не зря назвали Дорогой грез. Автострада была пустынна, и Эдгар то и дело останавливал машину, чтобы выйти и насладиться великолепными видами. Он никуда не торопился и желал устроить своей Лауре романтическое путешествие. Обнявшись, они стояли на самой высокой точке побережья и с замиранием сердца созерцали горный хребет Санта-Люсия, окутанный дымкой. Горы круто обрывались в Тихий океан, внизу в водах резвились морские котики.

Сан-Франциско был городом свободы, музыки и нестареющих хиппи. Эдгар и Лаура провели в нем пару беззаботных недель, ведя себя как обычные люди и делая то, чем занимаются все туристы, приехавшие сюда. Ходили на концерты, в джазовые клубы, катались по холмистым улицам на старинном канатном трамвае, гуляли по набережной Эмбаркадеро, держась за руки. Они целовались на закате, глядя, как клубится над гаванью молочный туман, у которого даже было имя – Карл, смотрели, как он накрывает мост Золотые Ворота, нежно просачивается сквозь его струны, словно играя на арфе. Время пролетело незаметно, вот уже снова наступало неминуемое полнолуние, и тогда Эдгар предложил двигаться дальше на восток, в сторону Скалистых гор.

– Мы разве не будем искать жертв в Сан-Франциско? – удивилась Лаура.

– Нет, у меня есть план поинтереснее.

На выезде из города они заметили у обочины шоссе двух голосующих девушек с рюкзаками. Многие туристки, путешествующие автостопом, предпочитали передвигаться парами в целях безопасности.

– Это как раз тот случай, когда добыча сама плывет в руки, – довольно ухмыльнулся Эдгар, нажал на тормоза и высунулся из окна. – Привет, девочки! Куда держите путь?

– В Аризону, хотим увидеть Гранд-Каньон.

– Мы направляемся в ту же сторону и можем вас подбросить, – приветливо предложил Эдгар, сияя голливудской улыбкой.

Девушки согласились, соблазнившись возможностью прокатиться на таком шикарном автомобиле, и ничего не заподозрили. Эдгар и Лаура, красивая молодая пара на дорогой машине, были похожи не на маньяков, а на богемных прожигателей жизни.

Эдгар в полную силу излучал обаяние и поддерживал беседу, проявляя к девушкам неподдельный интерес. Лаура же напряженно молчала всю дорогу, зная, что вскоре последует. Блондинку звали Салли, а брюнетку – Дебби, обе девушки были по виду хиппи – растрепанные, беспечные и смешливые.

– Откуда вы, Дебби и Салли? – расспрашивал их Эдгар.

– Из Огайо. У нас не очень много денег, и мы путешествуем автостопом.

– Мы с Лори никогда не бывали там. И как у вас в Огайо, интересно?

– Не очень.

– Чем вы занимаетесь?

– Мы студентки. Сейчас у нас каникулы.

– А что вы уже успели посмотреть?

Лауру мутило от этого непринужденного диалога, все ее существо внутренне содрогалось. Они ехали уже два часа, углубляясь в реликтовые леса Восточной Калифорнии. Сумерки здесь сгущались на несколько часов раньше, чем у побережья. Быстро стемнело, девушки наконец-то задремали и замолкли. Эдгар не торопился, он обстоятельно присматривал место, которое ему понравится. Дальний свет указывал путь, выхватывая темные силуэты гигантских деревьев по обе стороны дороги.

Посреди векового леса из секвой Эдгар вдруг свернул на обочину и резко затормозил.

– Почему мы остановились? – осторожно спросила Дебби, которая тут же проснулась.

– Мы приехали, девочки, – мягким голосом сказал Эдгар, – мне очень жаль, но Гранд-Каньон вы не увидите.

Все девушки, включая Лауру, застыли от ужаса.

Эдгар выбрался из автомобиля, открыл дверь и вытащил с заднего сиденья взвизгнувшую и упирающуюся Салли. Он, как обычно, пошел на поводу у своего вкуса и выбрал блондинку. Эдгар был подвержен нарциссизму и постоянен в своих пристрастиях, несмотря на все его капризы. Пока Лаура медлила, Дебби успела открыть вторую дверь, выскочить из машины и скрыться в темном лесу. Эдгар спокойно проводил ее взглядом, прижимая Салли к себе, держа за шею мертвой хваткой.

– Что ты стоишь? – в перерыве между беспомощными вскриками Салли обратился он к испуганной Лауре, наконец вылезшей из автомобиля. – Это ты ее упустила, вот и беги за ней. Догоняй! Или ты хочешь посмотреть? Пожалуйста, я не возражаю. Далеко она все равно не убежит, никуда не денется.

Эдгар взял Салли за плечи, развернул лицом к себе, холодно улыбнулся и заглянул ей в глаза пронзительным взглядом, отбирающим душу. Жертва сразу же оцепенела, перестала кричать, дрожать и бояться его. Эдгар успокаивающим движением погладил Салли по щеке и припал к ее шее, на сей раз не потрудившись достать нож. Лаура впервые видела со стороны, как он убивает, поглощает чужую жизнь – завораживающее зрелище! В действиях Эдгара не просматривалось признаков садизма, он просто утолял жажду, решал проблему питания.

Лауре отчего-то стало неловко, как будто она подглядывает за чужим соитием. Она очнулась и опрометью бросилась в лес из красных секвой. Высокие кроны не оставляли шансов на рост другим деревьям, и никакие ветки не задевали лица Лауры, она бежала легко и свободно. В древнем мистическом лесу, полном сакральных знаков и одеревеневших духов, всегда стоял полумрак. В ушах у девушки шумел ветер, а под ногами мягко шуршала опавшая рыжая хвоя. Из-за высокой влажности здесь сгущался туман, который пронизывали рассеянные лучи лунного света. Упоительный аромат леса хотелось пить, вкусно пахло прелыми иголками, мокрым мхом и волглыми туманами.

Лаура подняла голову и сквозь сомкнутые кроны деревьев увидела, как полная луна вынырнула из облаков. В девушке сразу пробудился инстинкт охотника, она почуяла жертву, ее страх и биение пульса. Калифорнийские секвойи были безмолвными союзницами, они, как и Лаура, пустили корни и выросли на этой земле. Девушка дотронулась до красного шершавого ствола дерева, ощутив, как оно дышит, думает и без слов говорит с ней. И тут же определила направление, в котором бежать дальше.

Дебби пряталась в дупле у корней огромной секвойи, чтобы обхватить ее ствол, понадобилось бы несколько человек. Лаура резко остановилась и устремила на нее взгляд, блуждающий вне мира. Зрачки Лауры уменьшились и словно растаяли в бездонной лазури ее фосфоресцирующих глаз.

– Нет, не убивай меня! – жалобно попросила Дебби. – Прошу тебя, не надо!

– Подойди ко мне, Дебора, – велела Лаура не своим, потусторонним голосом.

Магия тысячелетнего леса будила дремавшие в молодой вампирше первобытные инстинкты. На нее снизошло вдохновение, древняя сила вскипала внутри и переливалась через край.

– Подойди ближе! – властно продолжала Лаура, неумолимо притягивая Дебби лучистым взглядом.

Жертва послушалась, подошла и сама подставила шею. Неземное ликование отразилось на лице Лауры, когда ее зубы вонзились в живую плоть, пахнущую дешевыми духами. Зачарованный лес вокруг таинственно и одобрительно шумел, отдавая Лауре свою природную силу, при этом она ощущала безмерную радость и упоение. Закончив, Лаура отбросила тело в пышные заросли папоротников и легкой походкой направилась обратно к машине.

Эдгар стоял в свете включенных фар, озаренный новой жизнью и свежеобретенным теплом. Мертвое тело Салли аккуратно лежало на траве у его ног, а ее лицо и поза выражали покой.

– Ты молодец, Лаура, – произнес Эдгар, и глаза его засияли. – Если бы ты не сумела догнать ее, я бы вмешался. Но ты справилась, моя умница, и шагнула на следующую ступень своей силы. Я горжусь тобой.

Вместо ответа Лаура разразилась истерическими рыданиями, осознав, что только что сделала.

– Ну-ну, прекрати, – ласково покачал головой Эдгар. – Пожалей ее кровь. Ты помнишь, где бросила тело? Нам придется их похоронить вместе с вещами. У меня в багажнике есть лопата.

Лаура задохнулась от ужаса, представив это, и сразу же перестала плакать.

– Ты говоришь серьезно?

– Что поделать, милая, – тяжко вздохнул Эдгар. – Знала бы ты, как я не люблю работать руками. Но в этой вашей Америке иначе нельзя, не стоит оставлять следов. Их тела никогда не должны найти. В Восточной Европе с этим гораздо проще. А в бедных странах Латинской Америки вообще всем все равно, там можно бросать трупы прямо на улице.

Они выкопали неглубокие могилы и поместили туда тела, забросав их ветками, а затем сели в машину и продолжили путь. Лаура хранила тягостное молчание несколько часов, пока они не пересекли границу штата Невада.

– Нам нужно остановиться в каком-нибудь мотеле, чтобы переждать рассвет, – сказал Эдгар, словно ничего не случилось. – Мы уже в Неваде, и через пару дней ты увидишь свой Гранд-Каньон. Или сначала заедем в Вегас? Тут недалеко.

Подобное хладнокровие казалось Лауре немыслимым, оно шокировало и было выше ее понимания.

– Ты действительно не переживаешь ни минуты? – не выдержала она.

– Нет, – бесстрастным тоном изрек он, – ты ведь раньше, когда ела бифштекс, не думала, из кого он сделан? Вот и я не думаю об этом. Так гораздо проще жить, поверь мне. Если ты будешь убиваться по каждой своей жертве, рано или поздно сойдешь с ума. В мире хватает зла и смертей без нас. За двести лет я видел столько бессмысленной жестокости, войн и трагедий, что наши действия – это капля в море крови.

Лаура немного помолчала и решилась спросить о том, что ее тревожило:

– Ты всегда убиваешь женщин?

– Стараюсь, – равнодушно ответил Эдгар, не отрываясь от дороги, – убивать молодых женщин мне эстетически приятнее, и с ними проще справиться.

– И что ты при этом чувствуешь: желание, возбуждение?

– А, ты об этом. Нет, я не испытываю телесного голода. Я не воспринимаю их в качестве объектов сексуальных желаний, они меня не волнуют. – Эдгар повернулся к ней и заглянул в глаза с подкупающей искренностью. – Я хочу только тебя, моя Лаура, и никого, кроме тебя.

Нельзя было не признать, что слышать подобные слова ей более чем приятно. Это тешило самолюбие, придавало смысл ее жуткой жизни. За такие высказывания Лаура могла бы простить Эдгару что угодно. Когда они заехали в ближайший мотель и легли в кровать, она позволила ему обнять себя.

– Распусти волосы, – попросил он Лауру.

Она послушалась, и, когда ее светлые пряди рассыпались по подушке, Эдгар закрыл глаза, с удовольствием вдыхая их аромат.

– Твои волосы чудесно пахнут, – прошептал он ей на ухо. – Ты такая красивая, наполненная новой жизнью. Ты то, что мне нужно, Лаура.

– Почему ты полюбил именно меня? – спросила она с недоумением. – Неужели никого не встретил за двести лет?

– Нет. Но я и не стремился к этому. Мне казалось, что я не заслуживаю права любить и быть любимым, хотя временами бывало очень одиноко. Те женщины, что встречались на моем пути, даже жертвы, не вызывали во мне влечения. Именно ты пробудила мои чувства, мы родственные души и навеки повязаны с тобой. И я готов дать тебе что захочешь, положить к твоим ногам целый мир. Я сделаю все, чтобы ты ощущала себя счастливой. Только скажи что.

– Просто обнимай меня, – выдохнула Лаура, – и никогда не отпускай. Я ничего не смогу без тебя.

Она прижалась к Эдгару, засыпая в укрытии его рук смертельным сном и ни на миг не забывая, что произошло в лесу гигантских секвой. Библия, которая имеется в каждом американском мотеле, лежала на тумбочке возле кровати и причиняла Лауре боль одним своим видом. Перед сном она трусливо убрала книгу в ящик.

Мотели с их горящими вывесками были частью очарования Америки, такой фотогеничной, какой она показана в кино жанра «Фильм дороги». Как и луна-парки, придорожные закусочные, кегельбаны и заправки. Бесконечные темные автострады, теряющиеся в лесах и скалистых горах, бегущие навстречу фонари и дорожные указатели с номерами трасс, заброшенные полумертвые городки, сияющие огнями большие города. Эдгар не скрывал, что ему безумно нравится их путешествие, он воспринимал его как захватывающее приключение. Но Лаура не разделяла его радости, сознавая, что они на своей черной роскошной машине несут людям смерть.

Когда Лаура стояла на краю кроваво-красного Гранд-Каньона, ей нестерпимо хотелось шагнуть вниз. Эдгар словно прочитал ее мысли и произнес:

– Тут слишком высоко, чтобы учиться летать. Разумеется, я поймаю тебя, но советую выбрать другое место.

Они успели посмотреть таинственное озеро Пирамид, которое получило свое название из-за выступающих над водной гладью горных вершин. О древнем озере ходили мрачные легенды, будто живущие на берегу индейцы топили в нем больных и нежеланных детей. Эдгар и Лаура посетили марсианскую Долину огня, а также пустыню Блэк-Рок с ее иссушенными ветрами черными скалами, которые радужно переливались на солнце.

Штаты Невада и Аризона были прекрасны, но за время путешествия в душе у Лауры разверзся ад. Сидя ночами рядом с Эдгаром среди гор Сьерра-Невада, глядя в бесконечное звездное небо, Лаура должна была бы чувствовать всепоглощающее счастье. Но ее отрезвляла суровая необходимость убивать, от чего она никак не могла отрешиться, выкинуть мысль о неотвратимом полнолунии из головы. Чужие смерти вымораживали душу, медленно и мучительно убивали в ней человека.

Они побывали везде, но Лауре казалось, что ничего не видели. Девушке надоела Америка, она и не думала, что в родной стране ей может быть так плохо. Лаура задыхалась от баров, ночных клубов, откровенных платьев, наглых молодых людей. А Эдгар всегда выпускал ее руку в тот самый момент, как только они входили в сверкающее разноцветными огнями заведение. При этом он неустанно опекал ее и следил за нею. Следующими двумя жертвами Лауры стали развязные молодые парни, которые клеились к ней в барах. Один был игрок из Лас-Вегаса, второй – ковбой из придорожной пивной в безымянном городке.

– Если тебе так тяжело убивать девушек, учись убивать мужчин, – посоветовал ей Эдгар, – с твоей ангельской внешностью, моя красавица, это будет проще простого.

Однако легче ей не стало. С каждым новым убийством Лаура как будто погружалась в пучину без дна, все глубже и глубже, и затягивал ее туда Эдгар. Он стал настолько неотъемлемой частью жизни, что она уже не мыслила своего существования без него. Эдгар был ее воздухом, ее кровью – тем, без чего она не могла обойтись. Нежность его объятий успокаивала Лауру, ограждала от рассветного холода и ужаса содеянного, притупляла душевную боль. Но ей неудержимо хотелось домой. В конце концов после трех месяцев странствий по западным штатам Америки Лаура уговорила Эдгара вернуться в Лос-Анджелес.

Глава 9

По приезде в Лос-Анджелес Эдгар снял пустующий дом на отшибе, практически без мебели. Он опасался преследований и не хотел жить открыто. Небольшое строение стояло в отдалении от остальных – чистеньких и ярких, с аккуратно подстриженными кустами, ухоженным газоном и непременной площадкой для спортивных игр. Здесь же вместо газона под окнами раскинулся запущенный сад. Деревья оберегали дом от солнечного света, и в нем царил неизменный сумрак. Лауре тут не нравилось, но она вынуждена была согласиться.

– Почему бы нам не пожить в отеле? – спросила она Эдгара, когда впервые увидела этот неуютный дом.

– Нет, пока никаких отелей, – твердо возразил он. – Любопытные горничные и коридорные, уборки, которые всегда не вовремя, – это не для нас. Сейчас главное – уединение. Беверли-Хиллз будет в другой раз.

Их время превратилось в череду неразличимых дней, путающихся с ночами. События обходили заброшенный дом стороной, и праздный город не затрагивал его своим веянием. Здание окружала стена из кустов, кружевных, но цепких и колючих, сквозь паутину зарослей проглядывали темные глаза окон. Их убежище напоминало дом с привидениями из голливудских фильмов.

Среди пыльной бесприютности этого дома постоянное присутствие Эдгара, его реальность и близость переполняли Лауру невыразимым восторгом. Он с триумфом вошел в ее мир, переменил ради нее образ жизни. Поначалу Лаура была готова кричать от счастья на каждом перекрестке. Иногда они выходили в большой город, ездили на экскурсии по киностудиям, прогуливались по Аллее звезд на Голливудском бульваре.

Однажды на закате Эдгар посадил Лауру в машину и повез на вершину горы Ли, к знаменитым буквам HOLLYWOOD. Запад горел багряным заревом солнца, падающего в безбрежный океан, и небеса тихо кровоточили. Эдгар взял Лауру на руки и поднял на перекладину буквы Н, обнимая ее и помогая сохранять равновесие. Отсюда открывался захватывающий вид на песчаные Голливудские холмы, обсерваторию Гриффита, небоскребы Лос-Анджелеса и Тихий океан, простирающийся за престижным районом Санта-Моника.

– Ты знала, что в 1932 году здесь произошло самоубийство? – произнес Эдгар с мечтательным выражением лица. – Одна молодая актриса, не получившая роль в фильме, взобралась на букву H и спрыгнула в овраг. Тело ее вместе с предсмертной запиской обнаружили только через два дня. Так здесь разбиваются мечты, зато смерть наконец-то принесла ей славу. А мы с тобой сейчас будем учиться летать. Это самый лучший вид на Город ангелов, и я надеюсь, он тебя воодушевит.

Лаура скинула джинсовую куртку и выпрямилась на перекладине. На ней была копия знаменитого белого платья Мэрилин Монро, с декольте, открытой спиной и разлетающейся плиссированной юбкой. Эдгару доставляло удовольствие красиво одевать ее, как куклу. Он был эстетом и любил старые голливудские фильмы.

Эдгар легко спланировал к подножию буквы и поджидал там.

– Давай, здесь невысоко, метров семь. В следующий раз попробуем с вершины, там уже четырнадцать.

Поначалу Лаура была не в силах освободиться от земного притяжения и совладать с обременительным телом. Она падала раз за разом, захлебываясь влажным воздухом и слезами, ей было страшно и обидно до боли. Эдгар с бесконечным терпением ловил ее и вновь возносил на вершину.

Наконец Лаура решительно ступила вниз и поймала ускользающее ощущение полета: почувствовала свободу, точно расправила невидимые крылья, зависла напротив букв и задохнулась от неземного восторга. Воздух стал плотным, как вода, и Лаура плыла в нем, парила. Потусторонний ветер подхватил ее и понес в закатных лучах, но она сама могла задавать направление. Ее воздушная юбка взметнулась точно так же, как у Мэрилин в кино, когда Лаура со смехом скользнула в объятия Эдгара.

Тем временем закат медленно угасал. Небо несколько минут истекало последними каплями крови, роняя их в далекий океан, а затем на Лос-Анджелес опустилось бархатисто-лиловое покрывало сладостной калифорнийской ночи. Пурпурные отблески проглядывали кое-где на водной глади, вновь обретшей свою бесконечную лазурь, точно так же, как кровавые слезы счастья на глазах Лауры. Она положила голову на плечо Эдгара – скорее из-за усталости и какого-то странного оцепенения, чем по желанию. Восходила молодая ущербная луна, вызывая в их телах томление и упадок сил.

– Мы с тобой одни на целом свете, – сказал Эдгар спокойно и в то же время как-то волнующе. – Все мертво, но мы никогда не умрем. Нет никакой другой реальности, только этот призрачный лунный свет…

Эдгар и Лаура долго сидели на перекладине роковой буквы H и смотрели, как в Городе ангелов загораются перекрестки, подсвеченные электрическими фонарями. Город внизу наполнился морем огней, дарящих обманчивое тепло, как от луны.

Радость Лауры от возвращения в родной город продлилась недолго, ее ожидания не оправдались. Она страдала от разлуки с сестрой, но не решалась встретиться с ней. Лауре становилось чуточку теплее от одной мысли, что Джемайма неподалеку, в одном городе с ней. Один раз Лаура все же осмелилась позвонить старшей сестре. Убедившись, что у Лолли все хорошо, Джемми на всякий случай выпытала у нее адрес. Лаура просто не смогла не сказать, такова уж была ее сестра, прирожденный прокурор.

Между тем Лаура утрачивала понимание смысла происходящего и переживала глубочайший душевный разлад. Мир сузился и раздвоился, ограничиваясь, с одной стороны, пленом этого пыльного дома, а с другой – ее возвеличенными воспоминаниями.

Каждый раз на рассвете, лежа рядом с Эдгаром, Лаура переживала свою смерть вновь и вновь. После изначальной эйфории к ней постепенно пришло осознание, что он, сказочный принц со злом в очах, убил ее, выпил кровь и высосал ее маленькую жизнь. Влюбившись во сне в его светящийся образ и золотые локоны, Лаура и не подозревала, что ее ожидает. Глядя на его лицо, возвышенное и равнодушное, в глубокие синие глаза, в которых холодом стыла вечность, Лаура испытывала обожание, смешанное со страхом. Эдгар подавлял ее волю, вызывал священный трепет. Она соприкоснулась с его жизнью, но так и не познала ее, он оставался неразгаданной загадкой.

Лаура была не в силах понять природу своих чувств к ее прекрасному предку. В ней текла его кровь, воплотились его гены – это уму непостижимо! Однако в сравнении с тем, что ей приходилось делать каждое полнолуние, факт их дальнего родства не воспринимался чем-то ужасным. Девушка влюбилась в Эдгара, невзирая ни на что. Это была ее первая любовь – наивное и хрупкое чувство, и двусмысленность их отношений угнетала Лауру. Он был ее создателем, но не любовником – они спали в одной кровати, но не занимались сексом. Их связь, замешенная на крови, недомолвках и редких поцелуях, вероятно, нравилась Эдгару. Быть может, если бы у них случилась интимная близость, Лауре стало бы морально легче, в их отношениях появилась бы некая определенность. Но сама она не решалась, а Эдгар, как истинный рыцарь, не настаивал. Она не знала, что он таким образом растягивал удовольствие, играл с ней.

Иногда Лауру посещало болезненное желание, чтобы Эдгар овладел ею жестко и властно, окончательно подчинил и сделал своей. Ей было неведомо, что он уже осуществил это, воспользовавшись ее беззащитностью. Эдгар относился к девушке со сдержанной нежностью, но эта сладкая обманчивая нежность не вводила в заблуждение. Лаура сознавала, что на самом деле он к ней безжалостен.

Эдгар не видел ее внутреннего надлома, зато замечал, что подопечная остановилась в своем развитии, и это вызывало его недовольство. Он оправдывал поведение Лауры тем, что поспешил с ее обращением. Иногда Эдгар задумывался о том, что было бы, если бы он набрался нечеловеческого терпения и изменил сценарий с самого начала. Ему следовало бы свести знакомство с Лаурой, не открывая правды о себе, обольстить и добиться ее любви. И только тогда поведать страшную правду, уговорить следовать за ним, добровольно отречься от небесного спасения души ради вечной жизни на Земле. Так Эдгар поступил бы честно, но это была бы совсем другая история. Вероятно, опутанная его сетями девушка вскоре дала бы согласие, но даже месяц соблазнения показался бы Эдгару бесконечным и тягостным. Истомленный ожиданием, он не доверял себе. Его тяга к Лауре была всепоглощающей, он не смог бы находиться рядом и постоянно сдерживать желание выпить ее кровь. Вот почему он предпочел обратить ее в первую же ночь и сделать подобной себе. Кровь, которую он перелил Элеоноре, чтобы дать Лауре жизнь, и родство их душ предопределили ее судьбу.

Исход все равно был бы один, но Лауре думалось, что она вольна выбирать свой путь. Эдгар совершил насилие над ее личностью, и сейчас в душе девушки зрел протест. Она не принимала новую сущность и предназначение. Мягкая и ведомая по натуре, Лаура во всем слушалась Эдгара, однако убивать для нее было мучительно. Каждый раз после гибели очередной жертвы ее захлестывало отвращение к себе, и слезы сами лились из глаз. Лаура идеализировала прежнюю жизнь, тоскливую и пустую, когда она была обычной девушкой. Она могла есть и пить, спать без ощущения умирания. Ей казалось, что тогда она жила счастливо, пока не явился Эдгар и не забрал в сумрак, не обрек на бессмертие, без малейших сожалений погубив ее душу. Лаура боялась, что когда-нибудь он окончательно опустошит ее, а затем стряхнет со своего плеча, как мимолетную пыль, и отправится дальше, переступая через столетия, к краю вечности.

Как-то днем Лаура лежала на кровати, в очередной раз погружаясь в пучину своих страданий, когда это заметил Эдгар. Частые перепады ее настроения бесили его, как и нескончаемые слезы. Он не понимал, почему Лаура несчастлива рядом с ним, чего ей не хватает. Подобное уже происходило в его прошлой жизни, и Эдгару было неприятно вспоминать, как оборвалась его земная любовь.

– Что опять случилось? – спросил он с нескрываемым раздражением. – Почему ты плачешь?

– Мне скучно здесь!

– Ты же сама хотела, чтобы мы жили в Лос-Анджелесе. Давай куда-нибудь уедем, например, в Мексику. Там скоро будут праздновать День мертвых.

– Тебе не надоело постоянно бежать? – спросила Лаура с ядовитой злобой.

– А тебе не надоело дни напролет страдать, лить слезы или красить ногти? – не выдержал Эдгар. – Тоска рядом с тобой загробная! Займись чем-нибудь полезным, например, выучи новый язык. Ты отнюдь не глупа, я знаю! У тебя полно свободного времени, ты ничем не обременена. И почти не испытываешь усталости, как смертные.

Лаура подняла на него наполненные слезами глаза.

– Я учила немецкий в школе.

– Очень хорошо, но этого недостаточно. В твоем распоряжении целый мир и бесконечное время, а ты не хочешь приложить ни малейших усилий, чтобы стать умнее или сильнее.

Его слова вызвали у Лауры вспышку жгучего возмущения.

– С чего это ты взялся меня воспитывать? Я не твоя дочь!

– Почему нет, если твои родители совсем тебя не воспитывали? – парировал Эдгар.

– Да у меня их все равно что не было! – разрыдалась она. – Лучше бы не было меня! Лучше бы я вообще не родилась! Зачем ты позволил мне появиться на свет?

Эдгар смотрел на Лауру, свернувшуюся клубочком на их большой кровати, и видел несчастного ребенка, лишенного любви, такого же, каким когда-то был он сам. Она выросла, но в душе так и осталась обделенной маленькой девочкой. В Эдгаре всколыхнулась жалость, и он захотел утешить Лауру, согреть, возместить ей ту нелюбовь.

– Не говори так, – смягчился он и присел на край кровати. – Я буду любить тебя за них обоих. Ты мое счастье, мое творение. Я люблю тебя так сильно, как ни один смертный любить не способен. Ему никакой жизни не хватит, чтобы испытать подобное.

Эдгар наклонился к ней и поцеловал томным глубоким поцелуем, однако это вызвало у Лауры новый приступ рыданий. Он не обладал эмпатией в достаточной степени, чтобы понять раздирающие ее тайные желания. Эдгару хотелось, чтобы Лаура сама сделала первый шаг к сближению, он с любопытством наблюдал за ее метаниями и внутренними противоречиями.

– Сделай это, – выдавила она, когда Эдгар оторвался от ее губ, и уточнила в ответ на его вопросительный взгляд: – Ты знаешь, о чем я! Тебя не волновало мое мнение, когда ты изменил мою судьбу, превратил в кровожадного монстра. Давай же, иди до конца! Ты говорил, что хочешь меня, так возьми.

Несколько мгновений Эдгар смотрел на Лауру, борясь с желанием. Как же ему хотелось сорвать с нее одежду и заключить в объятия, целовать каждую клеточку ее нежного тела, снова обладать им. Но он понимал, что, если сейчас уступит ее отчаянному порыву, Лаура его потом не простит. Один раз он уже поддался страсти, и повезло, что девушка этого не помнит. Все станет еще хуже, если она узнает.

– Нет. Так я не хочу, – решительно заявил он, – особенно когда ты в подобном состоянии. Я хотел бы, чтобы у нас это произошло по любви. Ты ведь тоже меня любишь, только не осознаешь этого. Я готов подождать.

– А я думаю, тут дело в другом! – воскликнула Лаура. – Ты завел меня от скуки, как игрушку, и я не понимаю, кто я тебе. Для меня не секрет, что ты видишь во мне свою дочь. И хочешь возродить ее во мне.

Повторное упоминание о его дочери разозлило Эдгара. Лаура была ровесницей Магды, но она всегда будет казаться ему старше, чем была его плоть и кровь, когда он похоронил ее в замковом склепе. Он не видел в Лауре дочь и не мог видеть. У его любви к ней была иная природа – мужская и чувственная.

– Тебе не понять. У тебя не было детей. И никогда не будет, – сурово произнес Эдгар и прикусил губу: он сразу понял, что сказал лишнее.

И нанес удар по больному месту. Не то чтобы Лаура мечтала о детях, тем более в таком юном возрасте, но сама мысль о том, что ей это недоступно, причем необратимо, тяготила.

– А кто в этом виноват? – сорвалась она на крик. – Ты сознательно лишил меня возможности иметь детей. Решил, что если я не могу родить от тебя, то у меня не будет ребенка ни от кого! Я нужна тебе девственницей в твоей безраздельной власти.

– Я больше не хочу детей, в моей нынешней жизни вполне довольно тебя одной. – Эдгар попытался объяснить ей свои мотивы, но непоколебимое спокойствие в его размеренной речи звучало для Лауры издевкой. – Я уже проходил через это, и у меня нет желания повторять сей опыт. Более того, если бы мне вздумалось вновь заняться воспитанием ребенка, я забрал бы тебя у матери, которая отказалась от тебя еще до твоего рождения. И ей было абсолютно все равно, что с тобой станет. А что касается тебя, моя милая, неизвестно, была ли ты вообще способна иметь детей. Ты ведь не совсем человек, Лаура. Ты посмертный ребенок, тебя даже не было видно на аппарате УЗИ.

– Не оправдывайся! Я была обычной девушкой. У меня шли месячные, как у всех женщин! У меня была своя собственная жизнь!

Ее лицо вспыхнуло – целомудренная Лаура стыдилась говорить с ним о таких вещах. Чтобы сгладить неловкость, она вскочила с кровати и принялась нервно ходить по комнате.

– У тебя нет ничего своего, – сказал ей Эдгар, и в его мягком, бархатном голосе отчетливо обозначились металлические нотки. – Ты просто сгусток моей крови, отражение моих мыслей, плод моего воображения. Я нахожу в тебе только то, что хочу видеть. И прошлого у тебя нет. Тебе дано лишь то, что ты получила от меня и Элеоноры, волей-неволей.

Лицо у Лауры стало ожесточенным и в то же время трогательным, как у человека, вынужденного постоянно терпеть мучительную боль.

– Я больше не могу так жить, это невыносимо. Я не хотела быть вампиром, ты насильно обратил меня. Ты разбил мои мечты в кровь! Уничтожил во мне человека, сделал меня убийцей, превратил в чудовище. Пропади оно все пропадом!

Она схватила со стола вазу и со всей силы швырнула в зеркало. Стекло задрожало, пошло трещинами, и по комнате пронесся сверхъестественный ветер.

Лаура смотрела на Эдгара тяжело дыша, и в ее голубых как незабудки глазах отражались разбитые осколки ее грез.

Перед ним внезапно предстал призрак Элеоноры во плоти и открылся отнюдь не ангельский характер девочки. Он всегда считал, что кроткий и сговорчивый нрав Лаура унаследовала от своего отца-психотерапевта, что Эдгара полностью устраивало. Но все-таки она была дочерью и взбалмошной Элеоноры, как ни крути.

– Ты такая же истеричка, как твоя мать, – холодно бросил он. – Никогда больше так не делай. Не смей, слышишь? Нельзя шутить с магией.

В ответ Лаура развернулась и вышла из дома, на прощание хлопнув дверью. Это была их первая серьезная ссора. Первоначальный детский восторг у Лауры сменился депрессией, а затем бунтом: она миновала этап отрицания и вступила в стадию гнева.

На закате входную дверь в их доме открыла девушка, лишь отдаленно похожая на Лауру. Перед Эдгаром предстала особа в черном платье в готическом стиле, и волосы у нее тоже были черные, длинные и прямые, – настолько черные, что отливали переливчатым серебром. Темные тени и подведенные брови делали ее глаза огромными и тревожными.

Эдгар посмотрел на Лауру с явным неодобрением.

– Ты стала похожа на Мортишу Аддамс[5]. Зачем ты это сделала? У тебя были очень красивые волосы, такие мало у кого встретишь.

– Я устала быть бледной тенью с твоих выцветших портретов и не вижу смысла скрывать свою сущность, – ответила она с вызовом. – Кроме того, черный сейчас в моде, поэтому я покрасила волосы.

– Мне всегда больше нравились блондинки, – недовольно сказал Эдгар, не успев привыкнуть к ее новому облику.

– Да мне все равно, кто тебе нравится. Неужели ты будешь указывать мне, как краситься и какую одежду носить? – огрызнулась Лаура и ушла в другую комнату.

С той поры она одевалась только в черное, словно носила траур по своей жизни, и целыми днями слушала мрачную музыку. Но в ее глазах постепенно проявилась осмысленная цель, в стремлении к которой ей приходилось бродить обходными путями, чтобы обмануть бдительность Эдгара.

Как-то солнечным калифорнийским днем Лаура незаметно выскользнула из дома в город, закрылась в телефонной будке и отыскала в книге номер Мэттью.

– Привет, Мэтт, – произнесла она в трубку, – это Лорелия, из Румынии. Я должна тебе сказать, что вы с профессором были абсолютно правы насчет меня. И хотела бы попросить вас кое-что сделать. Я сейчас в Лос-Анджелесе.

Она говорила еще долго, не зная, что за ней издали наблюдает Эдгар. Он видел ее черный силуэт, такой одинокий в телефонной будке посреди пекла солнечной пустыни. И не мог прочитать по губам, о чем Лаура говорит так долго, как будто сама с собой. Ее темные распущенные волосы и трубка, прижатая к губам, скрывали смысл слов. Когда Лаура наконец закончила разговор и удалилась, Эдгар зашел в будку и пролистал телефонную книгу, стараясь уловить след ее касания на какой-либо странице. Однако прикосновение – слишком тонкая материя, и ему это не удалось.

– Кому ты сегодня звонила? – подозрительно спросил ее Эдгар уже дома.

– Сестре, – ответила Лаура с самым невинным видом. – А ты что, следишь за мной?

– Да, иногда, – сообщил Эдгар с подспудной угрозой. – Я вижу, с тобой что-то происходит. И я непременно дознаюсь, что именно, прелесть моя. Ты ничего не сможешь от меня утаить.

«А вот и смогу», – упрямо подумала Лаура. К счастью, ее мысли были ему недоступны, он не мог вмешаться в них.

Она надумала умереть – только так ей удастся вырваться из-под власти Эдгара. Ей хотелось покончить с собой и со всем этим, и Лаура втайне смаковала мысль, что он будет по ней страдать – хотя бы немножко. Теперь она не жила, а выжидала. Благодаря своей человечности – не до конца умерщвленному Эдгаром атавизму – Лаура вцепилась в надежду на смерть.

Глава 10

Наступило полнолуние, и Лаура решительно заявила Эдгару:

– Сегодня я пойду в город одна. И не вздумай ходить за мной. Я готова избавиться от твоей опеки и хочу все сделать сама. Проявить фантазию, как ты любишь.

Эдгар рассматривал Лауру пронизывающим взглядом, склонив голову набок, словно изучал экзотическую бабочку. Блестящее черное платье из искусственной кожи с разрезами по бокам обрисовывало все изгибы ее тела, но чувствовалось в ней что-то неестественное, натянутое. Глаза Лауры были подчеркнуты удлиненными черными стрелками, а пухлые губы накрашены помадой оттенка запекшейся крови.

– Как скажешь, Лаура, – произнес Эдгар со снисходительным интересом. – Я вижу в тебе что-то новое, смелое и бесшабашное. Неужели ты наконец приняла себя?

– Да, приняла, – соврала Лаура, без трепета встретив его взгляд. Она знала, что видит Эдгара в последний раз, но сумела удержаться от проявления эмоций.

Такси доставило ее в самый неблагополучный район Лос-Анджелеса, где процветала проституция, собирались банды и свободно торговали наркотиками. Огромная желтая луна низко висела над Городом ангелов, подобно одному из многих фонарей, не освещая потаенные закоулки тьмы. Казалось, от порыва ветра она сейчас упадет прямо на улицу. Осеннее небо, черное и бархатное, напоминало театральный занавес с блестками звезд и грязно-серебристыми кружевами туч. Недавно прошел дождь, и отражение луны осколками разбитого фонаря расплывалось в лужах и сточных канавах. Квартал, расцвеченный огнями, виделся Лауре тусклой декорацией, а его обитатели, отбросы общества, – снующими муравьями.

Лаура стояла поодаль, прижавшись к стене, отстраненная от всего. Ее было трудно выделить из тени, да и сама она казалась незримой тенью, только глаза слабо мерцали лунным светом. Она высматривала жертву. Темнокожие подростки, испорченные жизнью на задворках Лос-Анджелеса, не совсем изжили первобытные инстинкты своих предков и видели ее истинную губительную сущность. Глядя на порочно-страждущее лицо Лауры, они таращили глаза и явно остерегались ее. Наконец она заметила подходящую жертву – бледного парня, по виду наркомана, ее ровесника.

Лаура отделилась от стены и медленно подошла к нему.

– Привет. Ты продаешь героин?

– А ты хочешь купить? – живо откликнулся он.

– Да, хочу попробовать, но только вместе с тобой. Я боюсь делать это одна в первый раз. Я заплачу, деньги у меня есть.

Парень оглядел Лауру с ног до головы, ее ленивую позу, платье, обтягивающее тело как вторая кожа, и кивнул. Девушка безучастно протянула ему руку и дала себя увести.

Он впустил ее в свою убогую квартирку, усадил на кровать и достал все необходимое.

– Хочешь заняться сексом? – предложил он между делом.

– Нет, потом. Сначала дай то, что мне нужно, – ответила Лаура и с неженской силой сжала его руку.

Парень со знанием дела ввел ей наркотик, а затем укололся сам. Игла воткнулась в ее нетронутую, девственную вену, но Лаура почувствовала лишь легкий укол, подобный укусу насекомого. Она с усилием помассировала вздувшуюся кожу у сгиба локтя, но наркотический яд так и не проник в отжившее тело и не растворился в мертвой крови. Лаура подняла на этого мальчика смутные глаза и приняла тот факт, что в ее скитаниях возможен только один исход. Она легла рядом с ним на кровать, терпеливо подождала, пока наркотик разойдется по его венам, а затем приникла к шее и выпила отравленную героином кровь. Глядя на его безжизненное тело и ранки, плачущие кровью, Лаура ощутила острый укол сожаления, ставший куда более болезненным, чем укол шприца, и разрыдалась.

– Я убила тебя, мой обреченный мальчик, – всхлипывала она его кровью. – Неизвестно только, кто из нас мертвее…

Лаура оплакивала его недолго, понимая, что нужно беречь силы. Она откинулась на кровать, сглотнула кровь и стала ждать рассвета. Девушка рассматривала пятна на грязном потолке, пока тот не принялся мерно вращаться. Сладостный дурман вскоре начал кружить ей голову. Лаура уплывала в далекие дали, ее сознание успокоительно туманилось, и надрывная боль, терзающая душу, наконец-то ушла. У нее промелькнула мысль, что Эдгар, наверное, гордился бы ею, если бы сейчас видел. Но Лаура старалась не думать о нем, чтобы не проявить малодушие и не спасовать, не отступить от намеченной цели. Вскоре сквозь туман своего оцепенения она почуяла рассвет.

Девушка выбежала на улицу, увидела солнце, и его лучи вмиг пронзили ее взор. Глаза Лауры оставались широко раскрытыми, но их глубина подернулась бледной пленкой, которая сделала взгляд непроницаемым. Солнце стало черным, и теперь Лаура видела его словно через заслон своего сознания. Но силы покинули ее, и она упала как подкошенная. Лаура лежала на асфальте совсем как мертвая, и в ее остекленевших глазах застыло расколотое солнце. Ее тело вскоре подобрала машина «Скорой помощи» и отвезла в морг.

Джемайма была дома, когда ей неожиданно позвонили и вызвали на опознание тела сестры. Лаура была достаточно осмотрительна, чтобы не брать с собой документы, но ее узнал судебный врач, знакомый ее отца Филиппа. Он засомневался, так как помнил малютку Лору Уэйн блондинкой, но решил на всякий случай позвонить Джемайме.

Ночью накануне Джемми видела странный сон. Лаура будто бы находилась в их доме, стояла в дверях, одетая в легкое летнее платье.

– Прощай, Джемми, – прошептала сестренка, медленно отдаляясь от нее.

Входная дверь сама собой распахнулась, и Лаура отступила в сумрачный туман, обнимающий ее за открытые плечи. Она бледным мотыльком выпорхнула в ночь, став невидимой, словно сама превратилась в туман.

Джемайма во сне смотрела ей вслед и не могла ничего сделать, она очнулась, лишь когда Лаура скрылась с глаз. Дверь хлопнула, и сестра безвозвратно исчезла, ее следы затерялись в непроглядной мгле.

«Ей, наверное, очень холодно там, – глупо подумала Джемми. – Она ушла в одном платье, а ведь уже осень…»

Утром в их доме пронзительно зазвонил телефон. Джемайма была уже на шестом месяце беременности, и, если бы патологоанатом знал об этом, он бы, возможно, не стал ее тревожить. Но она подошла к телефону и тут же примчалась в морг, ни на секунду не поверив в смерть сестры.

Тело лежало на столе, и из-под белой простыни высовывались темные спутанные волосы – как черная клякса.

– Это не моя сестра, – сказала Джемайма дрогнувшим голосом. – Она блондинка.

– Волосы можно покрасить всего за час, – возразил врач и откинул простыню.

Джемайма видела лицо Лауры, но не узнавала. Та лежала мертвая и бесчувственная, точно в оболочке из целлофана. Ее тело блестело, как замороженное, кожа отливала синевой, рот потерял очертания от размазанной помады, а растекшаяся вокруг глаз краска и слипшиеся ресницы скрывали в тени половину лица. У этого существа словно не было лица, глаз и губ.

– Это не моя сестра, – в страхе повторила Джемайма.

– Посмотрите внимательно, мисс Уэйн. Быть может, у вашей сестры есть какие-то особые приметы? Родинки?

Джемми припомнила у Лауры родинку на плече, а еще на ступне, и с ужасом убедилась, что приметы совпадают.

– От чего она умерла? – спросила Джемайма врача с неестественным спокойствием.

– Вскрытие еще не делали, но похоже на наркотики, – ответил патологоанатом и поднял распухшую левую руку покойницы, указав Джемайме на лиловый кровоподтек. – Вот видите, это след от укола.

Ощутив внезапную дурноту, Джемми отклонилась к белой стене морга и инстинктивно обняла свой живот. Что-то невозвратимо отмирало в ней вместе с гибелью любимой младшей сестренки. И кажется, Джемайма знала, кто виноват в ее смерти.

– Лолли! Что он с тобой сделал? Я убью этого подонка! – шептала она вне себя от горя, не в силах кричать.

Джемайма молча подписала акт об опознании, села в машину и сразу отправилась по тому адресу, где Лаура жила последние месяцы вместе со своим поляком. Их дом производил впечатление нежилого, если бы не распахнутые окна, откуда вылетали белые привидения занавесок. Джемми оглядела его, изумляясь, как сестра могла жить в таком месте, и позвонила.

Эдгар открыл дверь и увидел перед собой свою вторую праправнучку – Джемайму. Ее лицо было искажено страданием, губы дрожали, а выразительные карие глаза горели темным огнем. Задыхаясь от приступа бешенства, Джемайма прямо с порога замахнулась на него, но тут же охнула и схватилась за живот. Ее пронзила резкая боль, и близнецы внутри стали отчаянно биться. По лицу Эдгара было заметно, что испугался он не на шутку. Он быстро поднял Джемайму на руки и отнес на диван, сел рядом и проникновенно заглянул в глаза.

– Тише, тише. Дыши, – успокаивающе приговаривал он, мягко водя руками по ее животу.

Близнецы постепенно угомонились, Джемайма отдышалась и пришла в себя.

– А теперь рассказывай, что случилось, – потребовал Эдгар.

– Моя сестра мертва! – тоном прокурора бросила ему Джемми и безудержно разрыдалась.

На сей раз в лице Эдгара абсолютно ничего не изменилось.

– Этого не может быть, – спокойно сказал он. – Почему ты так думаешь?

– Потому что я видела ее мертвой!

– Где ты ее видела?

– В морге.

– В каком именно морге? – уточнил Эдгар, не сводя с нее гипнотического взгляда. – Говори, это важно.

Джемайма назвала адрес и жалобно прибавила:

– Мне сказали, что она предположительно умерла от передозировки наркотиков.

– Теперь я, кажется, начинаю понимать, что она задумала и почему я не чувствую ее, – с отстраненным видом произнес Эдгар. – Ладно, я разберусь с этим. А ты иди с миром и ни о чем плохом не думай.

Джемайма слушала его странные речи и решительно ничего не понимала. Она медленно села, стряхнула с себя оцепенение и вышла, напоследок с недоумением оглянувшись на Эдгара. Она подумала, что этот человек сумасшедший, однако на наркомана он определенно не был похож.

А Эдгар присел на диван и погрузился в глубокие размышления. О недавнем присутствии Лауры напоминал аромат ландыша, он до сих пор наполнял пустую комнату, где они жили, – нежный и невинный, присущий только ей одной. Вопреки предположениям Лауры Эдгар вовсе не стремился вернуться к прошлому, притянуть его сюда с помощью своей правнучки, используя их кровные узы. У него не было желания встретиться лицом к лицу с тем, с чем он давно разминулся в веках. Эдгару нравилось, когда все шло своим чередом, ему было интересно воспитывать Лауру, он хотел вырастить из нее прекрасную женщину и сильного вампира. Мечта о существе, всецело принадлежащем ему, заполнила его разум. Эдгар настолько привык считать Лауру своим созданием, что перестал видеть в ней личность с неподвластными ему мыслями и чувствами.

«Тебе была нужна не ее нежная душа, а ее свежие кровоточащие раны, – между тем говорил Эдгару безжалостный внутренний голос. – Ты черпаешь в них полноту жизни и смакуешь ее мучения, потому что твои переживания иссякли, а воспоминания растворились в темной глубине крови. Ты хочешь увидеть в Лауре свою позабытую дочь».

– Нет, это не так, – возражал себе Эдгар. – Как я мог забыть Магду? Я вижу и чувствую ее, как будто только что держал ее маленькую на руках, как если бы никогда не хоронил ее. А Лаура? Она ничего не лишилась. Я потерял дочь и еще раньше – ее мать, а она не теряла того, чего не имела. Ей не о ком сожалеть.

«Она утратила весь мир и саму себя, – продолжала вещать его совесть. – Ты не способен передать свою лихорадку в крови, у нее собственный крест. Она родилась из капли крови твоего сердца, а ты подарил ей смерть, много смертей. И не желаешь дать и толики тепла…»

В Лауре всегда было что-то затаенное, неизъяснимое, и сейчас эта немая сдержанность выразилась в скованных движениях ее рук, в смутно накрашенных глазах и вымученной улыбке. А он не захотел понять, что же так отчаянно желала поведать ему Лаура – ускользнувший осколок его души. Только бы успеть все исправить, пока не произошло непоправимое.

Глава 11

Лаура проснулась только под вечер. Первым ощущением был холод – мертвенный, всепроникающий, он заполнил каждую клеточку ее тела. Отвыкшие от света глаза различили нечто сумрачно-белое. Тело не слушалось, будто скованное льдом. Лаура немного полежала без движения, пытаясь собраться с мыслями, но их не было. В голове поселилась слепящая пустота, как будто кто-то начисто стер ее память.

Девушка находилась в морге. Таков был план, но когда она осознала этот факт, непроизвольно вскочила в ужасе и ударилась головой. Отмершие ткани вдруг ожили, причиняя нечеловеческую боль.

«Какой кошмар, – меланхолично подумала Лаура, – у меня, кажется, наркотическая ломка».

Внезапное ощущение тесноты и давящих стен заставило ее сжаться в комок, как младенца в утробе. Она принялась биться в своем ледяном гробу так, что содрала кожу на костяшках пальцев. Наконец заслон, в который упирались ноги, открылся, Лаура выбралась из холодильника, и ее тут же вырвало кровью.

«Больше никаких экспериментов с наркотиками, это не выход, – сказала она себе с чувством облегчения. – Впрочем, больше ничего и не будет. Я умру сегодня, меня скоро не станет».

Лаура с отвращением оглядела свое голое стерильное тело и стала искать, во что бы одеться. Ее платье забрали, и Лауре попался только белый медицинский халат, забытый медсестрой, и женская сменная обувь – красные туфли, которые оказались по размеру.

Мэтт ждал ее в заранее условленном месте – дэнсинге. Наступило тридцатое октября, и в некоторых клубах уже начали праздновать Хеллоуин, поэтому странный наряд Лауры никого не удивил. Она беспрепятственно миновала охрану, отыскала взглядом Мэтта и села напротив за высокий узкий столик.

Он с трудом узнал Лауру. Из-за черных волос она казалась совсем другой, не такой, как запомнилась ему. В Лауре чувствовалась необыкновенная внутренняя сила – кровавый голод плоти и душевная опустошенность обострили ее чары. Белый медицинский халат, надетый прямо на голое тело, слегка просвечивал и был явно тесноват. Поэтому ей пришлось расстегнуть три верхние пуговицы, открывая ложбинку на груди. Выглядела Лаура в такой одежде вызывающе соблазнительно.

– Выпьешь чего-нибудь? – машинально спросил Мэтт, видя перед собой только красивую девушку и ничего больше.

Лаура посмотрела на него как на слабоумного.

– Ты что, дурак? – отрывисто рассмеялась она. – Думаешь, я шучу? Впрочем, это неважно. Главное, твой профессор верит в меня. Он успел все подготовить, как я просила? Я боюсь, у меня не будет другого шанса.

– Да, все готово, – ответил Мэтт и задал волнующий его вопрос: – А почему ты хочешь умереть?

Не имея оснований доверять вампиру, профессор Филандер заблаговременно дал Мэтту наставления проверить Лауру, выяснить ее истинные намерения. Профессор полагал, что помощник сумеет распознать хитрость и не позволит завлечь себя в ловушку, хоть и считал Мэтта глуповатым.

– Я не стану об этом говорить, – угрюмо пробормотала Лаура. – Лучше расскажи, откуда ты знаешь профессора?

– Мы познакомились во время одной из экспедиций. Я этнограф, он археолог, и сферы наших интересов часто пересекались. Он умный человек, с ним приятно беседовать. Однако его одержимость вампирами стала для меня новостью, я узнал об этом только в Румынии. Профессор живет не здесь, а в другом штате. После завершения той экспедиции мы не виделись несколько месяцев, пока ты не объявилась, позвонив мне.

– Зачем же ты ввязался во все это? – удивилась Лаура. – У него убили брата, а каковы твои мотивы?

– Не знаю, просто любопытно, – пожал плечами Мэтт. – Меня всегда интересовала мистика. То, что ты сделала с зеркалом, явно не укладывается в привычные рамки. Это было потрясающе.

Лаура закусила губу и напряглась. Ее глаза сделались непроницаемыми, как голубое небо с тенью набегающих облаков – предвестников ночной мглы.

– Любопытно поиграть в Ван Хельсинга? – осведомилась она, едва сдерживая гнев. – Неужели ты хочешь поучаствовать в убийстве? Я была о тебе лучшего мнения.

– Что ты, – поспешил разуверить ее Мэтт. – Я не собираюсь в этом участвовать. Разве я похож на садиста? Не думаю, что способен кого-то убить. Даже того, кто уже мертв.

– Я полагала, ты станешь просто связующим звеном, – протянула Лаура, смягчаясь в ответ на его искренность. – Что сведешь меня с профессором и уйдешь. Но мне будет спокойнее, если ты останешься, не знаю почему.

Лаура и Мэтт непринужденно болтали, но темы, которые они обсуждали, шокировали бы случайного слушателя. Благодаря располагающей обстановке девушку не покидало ощущение, что она на свидании, которого у нее никогда не было. И поневоле старалась удержать это приятное чувство, растянуть во времени. Лаура с тоской смотрела вокруг, на веселых молодых людей, наряженных в причудливые костюмы. Они танцевали, пили коктейли и беспечно флиртовали друг с другом, аромат духов смешивался с жаром их разгоряченных тел. У нее могла бы быть такая же жизнь, невинная и беззаботная, если бы не кроваво предначертанная судьба.

– Ты так и не ответила, отчего решила умереть и почему мы должны тебе помочь, – допытывался Мэтт.

В клубе стоял шум, и Лаура придвинулась к нему. Ей вдруг захотелось выговориться, излить кому-то свои чувства. Мэтт внимательно смотрел на нее, и Лауре было непривычно, что кто-то прислушивается к ее тихому и неуверенному голосу.

– Я спала… всю мою жизнь. И проснулась мертвой. У меня не осталось ничего своего – ни капли крови, ни слез, только время. Я наблюдаю за миром со стороны и обрываю жизни, как цветы. Я ненавижу себя, но не имею сил это прекратить.

Мэтт заметил, как остекленели ее глаза, стали глубокими, льдистыми и абсолютно безжалостными. При этом он понял, что она не представляет для них опасности – ненависть Лауры сейчас была направлена только против себя самой и, возможно, против кого-то еще, о ком он не ведал, но хотел бы узнать.

– Кто сделал это с тобой? – спросил Мэтт.

– Я не скажу тебе, – вымолвила Лаура с легким оттенком грусти, – да это и не имеет значения. Суть в том, что я вампир, нежить, и меня надо уничтожить.

Однако Мэтт видел в ней не нежить, а обыкновенную девчонку, к которой испытывал сочувствие и нечто большее. Лаура ему нравилась, и при других обстоятельствах он бы охотно поухаживал за ней. Сейчас ему было безмерно жаль ее. Измученное лицо Лауры находилось совсем близко, и Мэтт, поддавшись неожиданному импульсу, перегнулся через стол и поцеловал эту несчастную девушку со злыми глазами. Лаура обомлела от его порыва, но не отстранилась и ответила на поцелуй. Ей было интересно сравнить, понять, каково это – целоваться с обычным парнем, она стремилась почувствовать себя живой, хотя бы напоследок. Поцелуй с Мэттом оказался совсем не похожим на их сумрачно-томные поцелуи с Эдгаром. Он был робким, трепетным, немного мокрым, и Лаура не знала, как истолковать свои ощущения. Она почти желала, чтобы Эдгар застиг ее в чужих объятиях, и ей показалось, что уголком глаза она различила среди танцующих его неподвижный силуэт. Лаура резко прервала поцелуй, отпрянула от Мэтта и пристально вгляделась в толпу. Вспышки света слепили, тела мелькали, и она засомневалась, был ли здесь ее создатель или померещился ей. Она неотрывно смотрела в ту сторону, словно хотела материализовать из воздуха призрак.

«Я обманываю себя, – с сожалением подумала Лаура, отгоняя желаемую иллюзию, – и хочу видеть то, чего нет. Он не бог и не может быть вездесущим».

– Тебе стоит быть осторожнее со мной, – бесстрастно сказала она, обернувшись к Мэтту, – если я попробую хоть одну каплю твоей крови, то не смогу сдержаться – и ты умрешь. Вот почему смерть – лучший исход для меня. Нам нужно поскорее уходить отсюда.

Лаура вложила в ладонь Мэтта свою холодную руку, и он почувствовал ее пронзительную дрожь. Девушка с опаской озиралась, пока они пробирались сквозь толпу к выходу, но никто им не встретился ни в клубе, ни на темной парковке.

Для уничтожения вампира профессор снял бывшую частную лабораторию на окраине Лос-Анджелеса. Лауру он намеревался запереть в комнате за стеклом, где раньше держали подопытных животных, и там же упокоить.

– Здравствуйте, профессор Филандер, – любезно произнесла она, входя в дом, и даже нашла в себе силы улыбнуться.

Вместо приветствия тот достал пистолет и навел на нее.

Лаура насторожилась, но и бровью не повела, только глаза ее слегка расширились.

– Я не удивлена таким теплым приемом, – сказала она с завидным самообладанием. – Надеюсь, вы не убьете меня прямо на пороге? Мне не хотелось бы умереть в столь непотребном виде. Неловко признаваться, но на мне нет даже нижнего белья.

Мужчины смутились, а Лаура скептически смотрела на них немигающим взглядом, чуть изогнув брови.

– Вы опасны, и мы не склонны вам доверять. Имейте в виду, что пистолет заряжен серебряной пулей, – заявил профессор Филандер, держа ее на мушке. – Так что извольте воздержаться от фокусов, мисс Уэйн, или как там ваше настоящее имя?

– Это неважно. Имя ненастоящее, – солгала Лаура, желая обезопасить Джемайму. – Как вы думаете, кому в наше время придет в голову назвать ребенка Лорелия?

– Каково бы ни было ваше имя, я счастлив, что вы наконец попались.

– Я сама искала вас, – с обезоруживающей искренностью заявила она, – для того, что требовалось закончить уже давно.

Мэтт встал рядом с Филандером и не сводил с нее глаз, хотя Лаура вовсе не старалась зачаровать его.

– Какова ваша цель? – сомневался профессор, подозревая подвох. – Уж не надеетесь ли вы устранить нас? Ведь нам известно, кто вы такая. Мы видели, как вы умеете ускользать.

– Вовсе нет, – ответила Лаура с пренебрежением, которое поневоле переняла от Эдгара. – Мир достаточно большой, а ваша жизнь сравнительно коротка, чтобы мы с вами никогда не встретились. Мне нет необходимости вас уничтожать. Я могла бы без опасений оставить все как есть.

– Тогда зачем вам все это?

– Мне просто надоела такая жизнь, – удрученно произнесла Лаура, и у нее возникло чувство, что она живет уже очень долго. – Вы не представляете, в каком аду мне приходится существовать. Простые человеческие удовольствия – еда и сон – недоступны мне. Я мертва, но хожу по земле. Чтобы поддерживать подобие жизни в теле, я должна убивать ни в чем не повинных людей. Каждая смерть безумно мучительна для меня. Я совершила бы самоубийство, но вампиру сделать это очень трудно. Если даже выстрелю в себя, остается риск промахнуться и потом ходить с дырой в груди. А отрезать себе голову я не смогла бы при всем желании. Вот почему мне пришлось обратиться к вам. Я хочу покоя и надеюсь, что заслужила смерть и забвение. Даже само имя мое должно быть забыто.

Профессор Филандер внимательно смотрел на нее и понимал, что девушка искренне верит в свои слова. Он видел в ней чудовище, но чудовище страдающее. Как человек религиозный он спросил:

– И вы не мечтаете о спасении души?

– Я не знаю, – призадумалась Лаура, и на глазах у нее невольно выступили кровавые слезы, – если честно, я сомневаюсь, что оно возможно для меня. Ведь я убийца.

Профессор вздохнул, опустил пистолет и задал последний, самый важный вопрос:

– Скажи, это ты убила моего брата?

– Да, я, – ответила Лаура, без колебаний приняв на себя вину Элеоноры. В конце концов, еще один грех на ее душе – что он значит?

Глава 12

Стемнело. Лаура сидела на стуле, запертая в стеклянной комнате, сложив руки на коленях. Она успела нарядиться в свадебное платье, которое заказала заранее, аккуратно накрасить глаза и губы. Не хватало только вуали – Лаура посчитала, что та помешает. Белоснежное платье с пышной атласной юбкой и корсетом, расшитым искусственным жемчугом, отвечало устремлениям Лауры выглядеть красивой, когда она будет лежать с серебряной пулей в сердце и с отрезанной головой. То была ее последняя воля. В своих самоубийственных мечтах Лаура воображала себя королевой Анной Болейн[6], положившей голову на плаху, или Марией-Антуанеттой[7] с ее гильотиной. Что было достойно королев, вполне подойдет и для нее.

– Когда вы сделаете это? – спросила Лаура профессора, который наблюдал с другой стороны стеклянной перегородки, опасаясь, что она улизнет.

Мэтт сидел рядом с ним, но старался не смотреть на Лауру, слишком прекрасную в своей бесстрашной экзальтации. В глазах Мэтта эта девушка была романтической героиней – бледная невеста, готовая обручиться со смертью. Таких он еще не встречал в своей жизни.

– На рассвете, когда вы наиболее уязвимы, – ответил профессор.

– Хорошо, тогда это будет не больно. Только прошу вас, поменьше крови, – безразлично сказала Лаура, словно речь шла о ком-то другом, и придирчиво оглядела свое платье.

Перед ее глазами уже реяла предсмертная туманная дымка, а в душу закрадывался ужас смерти. Лаура задумалась: разве не лучше страдать, но быть рядом с Эдгаром, нежели просто уйти в пустоту? Всегда легче убежать, скрыться навеки в тиши забвения и больше ничего не чувствовать. Ждет ли впереди загробная жизнь или же ей суждено раствориться в земле? От нее не останется даже праха. Джемайма будет помнить сестру, но никогда не узнает правду. А что перед этим? Страшная, вероятно, мучительная смерть и много-много крови… «Тебе больше никогда не будет больно», – как-то сказал Эдгар, и его слова утешали. Но он ошибся, Лауре было больно столько раз, что она и сама не помнит. А теперь ей предстоит вынести последнюю боль, после которой наступит покой. Но разве небытие и есть покой? Лаура вновь пришла в неописуемый ужас, представив на мгновение, что ее не стало. Она ощутила, как проваливается в огромную черную дыру, где нет ничего: ни мира, ни времени, ни пространства. С ее смертью жизнь не остановится, а напротив, полетит с невероятной быстротой. Задавая себе эти безответные вопросы, Лаура не понимала, что ей делать: продолжать жить, страдая, или все же умереть. Она даже забыла, что у нее нет выбора.

Внезапно с улицы повеяло осенним холодом, и Эдгар вошел в окно стремительно и так же изящно, как через дверь. Он возник перед ними, словно ночной дух, внося с собой мглу и заставляя забыть о рассвете. Эдгар был одет в темный костюм из прошлого и развевающийся плащ, и даже локоны его не смотрелись неуместно, хотя беспорядочно вились на ветру. От него исходил мощный и уверенный поток неприкрытой силы. Лаура застыла, как бабочка за стеклом, поникла перед величием его сокрушительной магии, но не сдалась.

– Зачем ты здесь? – пронзительно закричала она из-за стекла, и в ее голосе зазвенела злость. – Я не звала тебя!

Мэтт сразу понял, что явился тот, кто сорвал с головы Лауры ореол белокурой невинности и водрузил на ее раны терновый венец. Увидел он также, что она любит этого вампира, несмотря ни на что.

– Я пришел забрать то, что принадлежит мне, – спокойно ответил Эдгар на взрыв ее ярости. – Прекрати творить глупости, Лаура, и пойдем домой.

На профессора и его помощника он даже не взглянул, будто бы видя перед собой одну Лауру. Это его женщина, в которую вложено невероятно много сил, и он не собирался бросать ее в беде.

– Я никуда с тобой не пойду! – решительно воспротивилась она. – Поздно, Эдгар! Оставь меня, я решила умереть. Уходи!

– Ты умрешь только вместе со мной или не умрешь никогда, – сказал он со страшной многообещающей нежностью. – Я не уйду без тебя.

Но Лаура уже могла сопротивляться его насильственной ласковости и поклялась себе, что Эдгар впредь не возобладает над ней.

– Я больше не боюсь тебя! – вскричала она с болью саморазрушения. – И поборола слабость по отношению к тебе! Ты видишь иссушенную оболочку. Моя душа истекла кровью, ты заполнил ее собой и сам же опустошил. Все, что ты отнял, будет принадлежать тебе. Мне осталось лишь неживое тело, и оно просит покоя. Это белое платье укрывает прах и пустоту. Я хочу исчезнуть, уйти в землю, даже память обо мне не должна жить. Ты не удержишь мое сердце в своих руках! Умоляю тебя, уходи! Продолжай свой бесконечный путь в одиночестве. Я была тебе помехой и не пойду за тобой. У меня нет больше сил…

Вместо ответа Эдгар посмотрел на перегородку колким взглядом, та лопнула и осыпала отшатнувшуюся Лауру битым стеклом. Он вступил в комнату, и тогда раздался выстрел. В следующий миг Эдгар распростерся в путах собственного плаща, и Лаура тут же бросилась к любимому. Она опустилась на пол и положила его голову к себе на колени, пытаясь разобраться, что с Эдгаром. Пуля попала в грудь, чудом миновав сердце, но это была серебряная пуля.

Лаура перестала сдерживаться и дала волю слезам, поддерживая на коленях голову своего поверженного героя, возлюбленного и покровителя. Его бессмертная кровь струилась сквозь ее пальцы, невосполнимо утекая на холодный пол. Глаза у Эдгара стали пугающе светлыми, как расплавленное серебро.

– Что мне сделать, что? – вопрошала Лаура в отчаянии. – Чем тебе помочь?

– Достань мой нож и сделай надрез на месте раны, – сказал Эдгар далеким, безжизненным голосом.

Лаура выполнила это требование, расстегнула его рубашку, неловким движением занесла нож, зажмурилась и ткнула в нужное место.

– А теперь постарайся вынуть пулю.

– Как? – тупо спросила Лаура. От страха за него она почти не соображала.

– Руками, – с трудом проговорил Эдгар. – И прошу тебя, поторопись, если можешь. Она чертовски жжет.

Захлебываясь рыданиями, Лаура погрузила свои тонкие пальчики в рану. Она быстро нашла серебряную пулю – та обжигала ей подушечки пальцев. Однако Лауре пришлось изрядно помучиться, чтобы извлечь проклятую пулю и отбросить в сторону. Ее горючие слезы с примесью наркотического дурмана капали Эдгару на грудь. Смешиваясь с ними, его кровь шипела и уже не лилась неудержимым потоком.

– Поплачь еще немного, Лаура, – попросил Эдгар. – Впервые мне нравятся твои слезы, от них становится легче.

Тем временем профессор с удовольствием наблюдал за этой сценой.

– Такого и в кино не увидишь, да, Мэттью?

– Не знаю, а мне отчего-то жаль их, – растерянно ответил Мэтт.

– Ты с ума сошел? – возмутился профессор Филандер. – Они же зло, вампиры! Если хочешь, мы похороним их вместе. Хотя, пожалуй, не стоит, это может быть опасно. Лучше сжечь. Ладно, пойдем отсюда. До утра они вряд ли восстановятся.

Мужчины заперли дверь и ушли в соседнюю комнату, чтобы продолжить следить за вампирами через систему видеонаблюдения и ждать рассвета.

Лаура в слезах склонилась над Эдгаром, ее длинные черные волосы завесой упали ему на лицо. Она отдала бы все, чтобы унять его боль и вернуть к жизни. Девушка оторвала оборку от своего платья и, как сумела, перевязала рану.

– У меня в глазах потемнело от твоих волос, – проворчал Эдгар и повернулся на бок.

Лаура осторожно опустила его голову на пол и прилегла неподалеку. Так они лежали друг напротив друга, среди битого стекла, грязи и пятен крови. Белоснежное свадебное платье Лауры приобрело серый оттенок с бурыми разводами.

– А вот теперь давай поговорим, прелесть моя, – произнес Эдгар с обычной томной бесстрастностью. – Утром мы умрем, поэтому времени у нас не так много.

– Ты так легко смирился с тем, что умрешь? – не поверила Лаура.

– Мне все равно, – пожал плечами Эдгар, и это простое движение вызвало у него судорогу боли. – Я прожил достаточно долго и хочу умереть вместе с тобой.

– Ты готов умереть вместе со мной? – от всей души поразилась она. – Зачем тебе это?

– Я так решил, – равнодушно ответил Эдгар. – Когда-то же это должно случиться, так почему не сейчас?

Лаура устало прикрыла глаза, что казались особенно яркими из-за темных слипшихся ресниц. По ее щекам стекала тушь, оставляя пятна, как сажа, а на коже еще сохранялся отсвет гневного румянца.

– Нет, только не ты, Эдгар! Ты вечен и не можешь погибнуть из-за меня! Я не хотела этого – только не для тебя… Ты должен остаться царить над этим миром. Я всего лишь пылинка, затерявшаяся в веках, и оказалась твоей слабостью. Это я предала тебя! Погасила солнце в твоих глазах и не успокоюсь, пока не напою тебя своими слезами. Если бы мрака моей души хватило, чтобы затмить рассвет, я изорвала бы ее в клочья! Ты дал мне жизнь, а я принесла тебе смерть.

– Я слишком поторопился, обращая тебя, поэтому ты такая неуравновешенная, – ответил Эдгар, выслушав ее сбивчивую речь, и закатил глаза. – В этом есть и моя вина. Но, по крайней мере, теперь с тобой не соскучишься. Тебе удалось меня удивить. Расскажи-ка мне, почему ты решила умереть?

– Мы потеряли друг друга в этом городе, я его теперь ненавижу, – сдавленно прошептала Лаура. – Наши души разошлись в стенах пустого дома, а вечная любовь оказалась мифом. Я видела, что постепенно исчезаю в твоих глазах, это меня убивало. Я была как луна и светилась в твоих лучах отраженным светом. Ты хотел возродить во мне кого-то другого, кто жил прежде. Это страшно, Эдгар!

– Все не так, – возразил он, внимательно выслушав ее обвинения, – я открою тебе истинную правду. Подвинься ко мне ближе!

Она послушалась и придвинулась вплотную. Лицо Эдгара было совсем рядом, и Лауру вмиг затянуло в глубину его глаз. Он покрыл ее чумазые щеки сетью поцелуев, мелких и прохладных, как роса, и тихо проговорил:

– Я прошел через столетия… Но они не коснулись меня. Я словно был вне мира. Уничтожил свою душу и потерял всех, кого любил, даже самого себя. Моя жизнь до тебя была пуста, я устал от одиночества. Именно ты придала смысл моей вечности, Лаура! Ты вовсе не кукла, не игрушка для меня – ты моя бессмертная любовь. Я никого не любил вот уже двести лет. И люблю тебя отнюдь не по-отечески, а как мужчина. Я хотел бы, чтобы мы стали настоящей парой. Мне следовало раньше сказать тебе об этом. Пусть все слова в этом мире о вечной любви всего лишь притворство, я уверен: пока мы рядом, мы не можем умереть. И будем вместе в бессмертии или в смерти.

Лаура смотрела на него зачарованным взором, позабыв о слезах, и они, непролитые, отсвечивали в ее глазах алой дымкой. Эти слова стали бальзамом для ее израненной души, к которой он наконец подобрал заветный ключик. Эдгар сумел достойно объяснить свою потребность в Лауре. Последующие поцелуи таинственным знаком скрепили нерушимость их чувств.

Эдгар посмотрел в ее кровоточащие глаза и неслышно зашептал в перерывах между поцелуями, чтобы профессор не смог понять смысл его слов, прочитать по губам:

– Ты винишь меня в том, что я не предоставил тебе выбора. К сожалению, я не могу этого исправить, повернуть время вспять, но сейчас выбор только за тобой. Если ты готова умереть, мы умрем вместе. Если же вдруг ты передумаешь, я буду сражаться, по крайней мере, за тебя.

Перед угрозой навсегда потерять Эдгара все резко встало на свои места. Лаура любила его и уже не хотела умирать. Она вовсе не желала утянуть Эдгара за собой в небытие, не питала иллюзий, что когда-нибудь они заслужат прощение и встретятся на небесах. Лаура осознала, как жаль ей на самом деле покидать Эдгара и его безумный мир, на расставание с которым она себя малодушно обрекла. Он привнес в ее жизнь не только боль, а показал иную реальность, полную волшебства, расцветил яркими красками и эмоциями. Лауре снова хотелось быть рядом с Эдгаром, бороться с ним, бесконечно страдать и безмерно любить. Это и была настоящая жизнь, она раскрылась перед Лаурой во всем многообразии ее истинных чувств. Благодаря поставленной цели вчера она убила относительно легко. Быть может, у нее действительно получится привыкнуть к этому? Ради Эдгара, только бы остаться с ним и проникнуть в его душу!

– Я не смогу жить без тебя, такая жизнь мне не нужна, – с новой силой заплакала Лаура. – Если тебя не будет на свете, то и меня не станет. Моя вечность – лишь капля крови в твоей. Ты не уйдешь без меня. Я клянусь, что отныне последую за тобой повсюду!

– Больше не плачь, береги слезы, – шептал Эдгар одними губами. – Мне они уже не помогут, а тебе понадобятся силы. Если послушаешь меня, у нас будет шанс спастись. Риск велик, но иначе ничего не выйдет.

– Хорошо, – выдохнула Лаура, чувствуя, как нежно смешивается их дыхание. – Я сделаю так, как ты скажешь, а там будь что будет.

Эдгар едва заметно растянул губы в мертвенной улыбке. Впитав его тихие наставления вместе с бесплотными поцелуями, Лаура отодвинулась и снова улеглась на пол. Они напряженно молчали в ожидании утра.

– Единственное, о чем я жалею, что умру девственницей, – не сдержалась Лаура.

– Ты сама так хотела, – ответил Эдгар. Он загадочно поглядел на нее и не стал раскрывать всех обстоятельств, оставив девушку в неведении. – Но если бы не мое ранение, я овладел бы тобой прямо здесь и сейчас – и никакие камеры меня не остановили бы.

– Нет, это лишнее, – смущенно улыбнулась Лаура. – Я засну с надеждой, что у нас еще будет такая возможность.

Начало светать, и, когда тела вампиров замерли в неподвижности, профессор с Мэттом вошли в разгромленную стеклянную комнату. Они принесли канистру с бензином, чтобы сжечь тела вместе с домом. Серебряная пуля была изготовлена в единственном экземпляре, поэтому в руке у Филандера подрагивал остро заточенный кол.

– Сначала его, – решил профессор, – он сильнее.

Внезапно Лаура открыла глаза и уставилась на них. Она не пошевелилась и лежала в оцепенении, хоть и не выглядела мертвой. Видимо, прерывистое небытие все еще было властно над ней и Лаура оставалась в объятиях рассветного сна, не в силах разорвать его путы.

– Мэтт, – нежно прошептали ее губы, – я не хочу, я передумала. Не делайте этого, пожалуйста!

Молодой человек заколебался, но профессор тут же переменил решение:

– Начнем с нее, пока она не ожила до конца. Ты и сделаешь это, у тебя более сильные руки.

– Я не могу, – с трудом выговорил побледневший Мэтт, прядя в ужас при мысли о том, что он должен убить собственноручно. – Нет, помилуйте, я не смогу!

– Тебе так только кажется из-за твоей молодости и мягкосердия, – наставительно произнес профессор Филандер. – Подумай, сколько людей она погубила и еще погубит, если мы не убьем ее! Ни в чем не повинные, они могли прожить еще много лет, если бы она не забрала у них жизни. Отправь ее душу на небеса! Но поспеши, у нас мало времени.

Мэтт уговаривал себя принять гибель Лауры и даже нанести ей смертельный удар ради спасения души. Он неуверенно взял кол и склонился над ней, но тут же выронил свое орудие. Чувства к Лауре всколыхнулись при взгляде на беспомощную девушку, когда Мэтт увидел так близко ее умоляющие глаза и приоткрытые губы, которые он целовал.

– Ладно, я понял, – недовольно сказал профессор и отстранил помощника. – Я сам. Мы теряем время.

– Нет, пожалуйста, – бессильно шептала Лаура, не отрывая от Мэтта ласкового взора, – Мэтт, не позволяй ему! Я ведь полюбила тебя! Мы с тобой можем быть вместе.

Это было уже слишком. Мэтт не выдержал и бросился к профессору, намереваясь помешать ему расправиться с Лаурой, но предусмотрительный Филандер достал пистолет, заряженный уже обычной пулей, и выстрелил. Мэтт осел на пол, привалившись к стене, и девушка тихо вскрикнула.

Профессор как ни в чем не бывало приближался к ней с колом, и Лаура невольно зажмурилась, так ей стало страшно. Вдруг позади ученого бесшумно выросла черная тень и впилась в шею. Эдгар сделал это поспешно, с целью быстро убить, а не в стремлении восполнить силы, хотя потерял много крови. Оттолкнув мертвое тело, он повернулся к Лауре и помог ей встать.

– Рассвет наступает, пора уходить, – сказал Эдгар и глянул в окно, где медленно загоралась заря. – Мы оставим их здесь, создав им тот ад, на который они едва не обрекли нас.

Он перевернул канистру с бензином, взял со стола коробок спичек и разом зажег их. Огонь быстро распространился вокруг, захватывая все: трещала деревянная мебель, пылали занавески, казалось, что горят даже осколки на полу. Эдгар направился к окну, перешагивая через язычки пламени, в то время как Лаура кинулась к Мэтту, сидевшему в углу, хотя огонь уже почти скрывал его. Она присела на корточки рядом с телом и попыталась нащупать пульс.

– Оставь его, он мертв, – закричал Эдгар и ревниво схватил ее за руку. – Ты разве не чувствуешь?

Лаура резко обернулась, ее распущенные волосы взметнулись и полыхнули. Позади нее в самом сердце негасимого пламени Эдгару на миг привиделась его прабабушка Кресента, дух огня. Он бросил один взгляд в глубь горящего дома, притянул к себе Лауру, стряхнул с ее прядей искры и вывел на воздух.

Рассвет неотвратимо занимался над Городом ангелов. Он отливал акварельными красками и казался почти незаметным на фоне огненного зарева. Небеса были какого-то смешанного оттенка лазури и золота, только прозрачные перистые облака, не задетые лучами восходящего солнца, оставались лиловыми. Пламя захлестнуло здание, и столб густого черного дыма устремился ввысь, в озаренное голубое небо. Кто-то вызвал пожарных, но они еще не приехали, только звук сирены доносился издалека. Эдгар быстро осмотрелся по сторонам, заметил канализационный люк и поднял крышку. Друг за другом вампиры нырнули в черную дыру и застыли во сне, намертво сомкнув объятия на сыром полу.

Силы вернулись к ним только под вечер. Лаура осторожно выглянула из люка и увидела, что от лаборатории профессора остались обугленные стены, а Хеллоуин в самом разгаре, как будто ничего не случилось. Дети, одетые призраками, ведьмами и вампирами, обходили соседей, радостно собирая дань в виде сладостей. Дома украсили паутиной, на ступеньках ярко горели тыквы, мерцая провалами глаз и зловещими улыбками. Отовсюду слышалась мрачная музыка, ветер тревожно шуршал опавшими листьями, а по улицам шныряли черные коты. Хеллоуин был вампирам на руку, поскольку их странные наряды в пятнах крови не так бросались в глаза.

– Как тебе удалось обмануть их? – спросила Лаура, когда они с Эдгаром сели в такси.

– Очень просто, – ответил он и обнял свою женщину, которую едва не потерял. – Я перевел их часы на тридцать минут вперед, пока вы так мило беседовали. На больше было рискованно, они заметили бы, что не светает. Я посчитал, что за полчаса мы справимся, и это сработало.

Эдгар взглянул в окно машины и беззаботно прибавил:

– Мне нравится этот ваш американский праздник. Когда-нибудь мы с тобой вернемся сюда и сходим на вечеринку, где можно будет не притворяться и немного побыть собой. Но этот Хеллоуин я, пожалуй, запомню надолго.

Глава 13

Следующее утро Эдгар и Лаура встретили в своем пустом доме. Внутри царили разгром и беспорядок, их грязная одежда валялась на полу. Лаура сидела на лестнице и исступленно рыдала, рассматривая обгоревшие пряди своих длинных волос. Она только сейчас до конца осознала, что наделала. Из-за нее чуть не погиб Эдгар и умерли два человека, и если профессор представлял для вампиров опасность, то Мэтта было жалко до слез. Он первый проявил сочувствие, зная правду о ней.

Эдгар зашел в дом с улицы, бледный и мрачный, и с осуждением посмотрел на плачущую Лауру снизу вверх. Рана возле сердца все еще кровоточила и причиняла ему сильную боль.

– Собирайся. Я взял нам билеты до Бухареста. С меня пока хватит Америки. – И капризно добавил: – Я хочу домой – зализывать раны.

– Я должна сообщить сестре, – вскинулась Лаура.

– Нет, – сурово отрезал Эдгар, – ты и так создала проблемы. Наш рейс сегодня, через четыре часа. Возьми самое необходимое, немного одежды. В Румынии сейчас прохладно, нам понадобятся пальто. Купим по дороге.

– Но у меня нет визы!

– Я уже давно сделал тебе румынский паспорт на всякий случай. Имей в виду, что паспорт любой страны всегда можно оформить за деньги.

В самолете Лаура избегала глядеть на Эдгара, а он угрюмо молчал и временами морщился от боли. Он смотрел в иллюминатор, созерцая восход луны, как никогда близкой, но несовершенной – у нее был отсечен край. Наконец Эдгар повернулся к Лауре и произнес:

– Завтра уже не полнолуние, но нам придется задержаться в Бухаресте. Мы потеряли много сил, и там будет проще найти то, что нам нужно.

– Я не возражаю, – ответила Лаура, – всегда мечтала посмотреть Бухарест.

– Не думаю, что этот город тебе понравится, – скептически усмехнулся Эдгар. – Но у тебя будет такая возможность. Бухарест – самая нищая и опасная столица Европы. В городе полно бродяг, которых правительство переселило из деревень для работы на заводах. Они не изжили свои деревенские привычки: ездят на телегах по улицам, заводят скот в квартирах и жарят мясо перед входом в подъезды. Люди здесь живут во тьме и холоде, их ограничивают в самом необходимом. Постоянно отключают отопление и электричество, зимой запрещают пользоваться холодильниками. В комнате может гореть только одна лампочка. При этом диктатор не жалеет затрат на строительство своего роскошного дворца – Дома народа. Ты, должно быть, видела это здание, когда впервые прилетела в Бухарест. Его невозможно не заметить.

Вечером Эдгар с Лаурой вышли на улицы города в поисках жертв. Они стояли на центральной площади, продуваемой всеми ветрами, по которой со зловещим шорохом носились сухие листья. Строгое черное пальто с высоким воротником, приобретенное на пересадке в Нью-Йорке, Эдгару очень шло. Оно оттеняло его смертельно-бледное лицо и золотые волосы, собранные в хвост. Он остро нуждался в крови, срочно требовалось восполнить силы.

– Здесь наши пути расходятся, Лаура, – пустым голосом произнес Эдгар. – Встретимся в гостинице под утро.

Лаура с ужасом осознала, что он собирается уйти, и вцепилась в его руку.

– Нет! Я не сумею сама! Я не знаю языка, даже пары слов сказать не смогу!

– А я ведь советовал тебе учить языки, – раздраженно ответил Эдгар. – И что прикажешь мне делать? Постоянно быть при тебе переводчиком?

– Я буду учить, буду! – с отчаянием пообещала Лаура. – Только не бросай меня сейчас одну!

– Хорошо. Я помогу тебе, но в последний раз. Отныне тебе придется справляться самой, иначе ты никогда не вылезешь из пеленок. Пора становиться взрослой, душа моя.

Старый центр Бухареста состоял из незаконно занятых зданий, грязных магазинчиков и сомнительных забегаловок. Лаура шла по неосвещенной улице, растерянно озираясь по сторонам и изображая заблудившуюся туристку. Эдгар неотступной тенью следовал за ней. Когда на обманчиво беспомощную девушку напал случайный грабитель, Эдгар неслышно подошел сзади, сжал его горло и отдал жертву Лауре. А после терпеливо наблюдал, как она питается, под конец сказав:

– Теперь мне нужно позаботиться о себе. Увидимся утром.

Эдгар стремительно удалился и растворился во мраке, оставив Лауру бродить в одиночестве по темному враждебному городу. Он видел, что она достаточно наказана за свое опрометчивое легкомыслие и исполнена раскаяния. Эдгар уже простил ее. В конце концов, женщина, которая не делает глупостей, – мертвая женщина, а Лаура все-таки не совсем мертва.

Они встретились под утро в государственной гостинице Бухареста. Там было довольно убого, но Эдгар посчитал, что сейчас лучше лишний раз не светиться в дорогих отелях, где за всеми постояльцами пристально следила служба безопасности. Они с Лаурой не походили на граждан Румынии, несмотря на фальшивые паспорта.

В номере стояли две узкие скрипучие кровати, на одной из которых лежал Эдгар, отвернувшись к стене. Лаура слезла со своей койки и пристроилась рядом, виновато обняв его за плечи и уткнувшись в шелковистые волосы.

– Прости меня, прости! Я была такой дурой. Что я наделала!

Эдгар медленно повернулся к ней.

– Я больше не сержусь на тебя. Да, ты вела себя глупо. Ты еще такой ребенок.

Его слова почему-то сильно оскорбили Лауру. После всего пережитого ей не хотелось выглядеть в глазах Эдгара маленькой девочкой. Она воображала себя взрослой женщиной, умудренной страданиями и полной любви.

– Нет, я уже не ребенок, – с обидой сказала Лаура и требовательно прижалась к его сомкнутым губам, на мгновение поймав тень бесконечности в глазах.

Он ответил на поцелуй, а его рука легко скользнула под ее прозрачный халатик, погладила бедро и нежно провела по груди.

– Нет. Ты отнюдь не ребенок.

Потом они самозабвенно целовались, и ее руки блуждали под его рубашкой, осторожно огибая повязку на гладкой груди. Кожа у Эдгара была теплой, и от сумрака его близости у Лауры сладко кружилась голова. Напитавшись кровью, она чувствовала себя совсем живой, обычной девятнадцатилетней девчонкой. Подавленные желания, естественные для ее возраста, обуревали Лауру. Влечение к Эдгару было столь сильным, что казалось мучительным, почти невыносимым. Ей уже не терпелось перейти последний рубеж. Прервать чинное шествие поколений, свести на нет двухвековую разницу между ними – эта идея завораживала девушку.

Эдгар и Лаура были очень близки к тому, чтобы переступить грань меж их мирами, рассечь ее тем незримым мечом, что лежал между ними. Но наткнулись на иное острие, сверкающее отражением восходящего солнца.

– Рассвет, – жалобно прошептала Лаура, ощутив, как ее кольнуло в шею.

– Ничего страшного, – ответил Эдгар, окидывая ее мечтательным взором, – не расстраивайся. Лучше не в этом клоповнике. Спи, любовь моя!

Он не прекратил обнимать ее, и они так и заснули, полураздетые, не размыкая объятий в рассветной дреме. Спали они долго и пробудились от настойчивого стука горничной, которая бесцеремонно заглянула внутрь и потребовала освободить номер.

После выезда из гостиницы Лаура попросила:

– Давай не поедем сразу в замок, мне надо кое-что сделать здесь.

– Сколько времени тебе потребуется?

– Думаю, часа три.

Эдгар ждал ее на лавочке в парке Извор, с интересом рассматривая недостроенную громаду Дворца народа. Лидер Румынии Николае Чаушеску хотел увековечить себя в камне и бетоне любой ценой, делая это за счет голодающего народа. Его мечта – гигантское здание, значительно превосходящее все известные европейские дворцы, – на протяжении многих лет высасывала из страны все соки. Стояла осень, и фонтаны в парке уже не работали. Вечное умирание было разлито в воздухе, оно осторожно подкрадывалось и осеняло улицы прощальным золотом, шуршащим под ногами. Солнце уже не грело, но вдруг ослепительно сверкнуло из-за черной тучи, будто вобрав в себя жизнь и свет всей Вселенной, так что даже пришлось зажмуриться. Лаура шла по аллее, совсем другая, почти прежняя. Ее волосы снова стали белокурыми, но не такими переливчато-золотистыми, как раньше, а кукольно-платиновыми. Их обгоревшие концы были ровно обрезаны до лопаток. Лаура перестала быть темным сгустком противоречий с непробиваемой стеной упрямства и духом своеволия. В ней вновь заговорила отзывчивость и проступила проникновенная светлость.

– Я обесцветила волосы, – с радостной улыбкой сообщила Лаура. – Ничего, что они не совсем такие, как раньше. Со временем отрастут новые. Жаль, что волосы у нас растут не так быстро, как у людей.

Вместо ответа Эдгар обнял Лауру за плечи, поправил на ней яркий оранжевый шарфик, который купил в аэропорту, и указал на здание дворца.

– Я полагаю, что диктатор не доживет до окончания строительства своей пирамиды. В мире грядут большие перемены, Лаура. Холодная война закончится, но Восточный блок распадется. Скоро здесь будет очень интересно. А я купил тебе подарок, с которым ты сможешь скоротать скучную зиму в нашем замке. – Он протянул ей учебник румынского языка и словарь. – Ладно, поехали домой.

Замок в Добрудже приветливо принял их в свои объятия, как будто они и не уезжали никуда. Все вещи лежали на своих местах, дожидаясь возвращения хозяев. День выдался на удивление теплым, из открытого окна лились лучи осмелевшего ноябрьского солнца. Пахло осенью, тревожно и томительно, над озером клубились туманы, насыщенные острыми ароматами. Лаура никогда не видела такой красивой осени. Деревья вокруг замка были озарены закатным золотом и тронуты кровавым тлением. За их маскарадными красками скрывалось неизбежное увядание. Воспаленная, чахлая, угасающая красота, недолговечное зарево которой скоро останется лишь в памяти.

После переезда Лаура чувствовала приятную, почти человеческую усталость. Она скинула платье и лежала в кровати в одной майке и трусиках, наслаждаясь долгожданным покоем. Она была дома, и впервые переживания из-за смерти Мэтта перестали угнетать ее. Эдгар подошел к кровати, сел на край и погладил ее распущенные волосы.

– Я забыл тебе сказать, мне нравится, что ты снова превратилась в блондинку.

Лаура вылезла из-под одеяла и встала на колени подле него так, что их рост сравнялся. Она осторожно расстегнула ему рубашку и увидела, что рана на груди затянулась, оставив бледно-розовый шрам.

– Эдгар, тебе больно? – жалобно спросила Лаура, снедаемая чувством вины.

– Уже нет.

Слезы брызнули из глаз Лауры, светлые, как разбавленная киноварь, и она прильнула к шраму поцелуем. Эдгар молча ждал, что будет дальше. Лаура сбросила с него рубашку, затем сняла с себя майку и прижалась к нему, желая прочувствовать их близость всей кожей. Она жаждала, чтобы наконец произошло то, что должно случиться между ними. Ничто в этом мире не имело значения в сравнении с силой ее страсти – ни их кровные узы, ни убийства, совершенные ими. Кровь всех людей на планете не могла омрачить красоту этого мгновения, разорвать их объятия.

Лаура подняла на Эдгара горящие нетерпением глаза и обвила руками за плечи. Их губы встретились. Они целовались медленно и робко, как подростки, будто делали это впервые. Отринув последнюю преграду, Лаура на ощупь стянула трусики и забралась к нему на колени. Неуловимая улыбка тронула губы Эдгара – он понял, что победил и его девочка готова идти до конца.

Когда Эдгар опрокинул Лауру на кровать и увидел страх, мелькнувший в ее глазах, он сказал:

– Не бойся. Тебе не будет больно.

Эти слова вызвали у Лауры такой мощный приступ дежавю, что она принялась судорожно вспоминать, когда слышала их, и почти не ощутила, как Эдгар мягко вошел в ее тело, будто клинок в ножны. Лаура задохнулась от избытка чувств и приняла Эдгара каждой клеточкой своего существа. Она оплела его руками и ногами, ей хотелось слиться с ним, раствориться, принадлежать ему без остатка. Ее охватило чудесное ощущение наполненности и завершенности. Эдгар покрывал ее лицо поцелуями, осушая остатки слез, и каждое его плавное движение было проникнуто невероятной нежностью. Вдалеке раздались раскаты грома, но Эдгар и Лаура не слышали их, поглощенные друг другом. Они были единственными любовниками в подлунном мире.

Лаура очнулась от ранее неизведанного экстаза, когда за окном уже вечерело. Призрачные сумерки туманным покрывалом опустились на замок, обволакивая незримо и легко, как сон. Лунный свет в их спальне преломлялся, отражаясь от стен и создавая иную, многоликую реальность.

– Почему мы не делали этого раньше? – спросила она, разнеженно лежа на плече у Эдгара.

– Я ждал, когда ты будешь готова, – ответил он. – Мне хотелось, чтобы ты решилась сама. Чтобы отдалась мне по любви, а не по каким-то другим причинам, скажем, от слабости или безысходности.

И тут в прояснившуюся голову Лауры вдруг закрались сомнения. Она села, откинула одеяло, которым была укрыта, и стала разглядывать простыню под собой. Та была чистой.

– У меня странные ощущения, – проговорила Лаура с подозрением. – К чему твои слова, что больно не будет? Почему нет крови?

– По-всякому бывает, – уклончиво сказал Эдгар, но она почувствовала едва заметную фальшь в его словах.

– Нет, погоди! Скажи мне правду! – с настойчивостью допытывалась Лаура. – Я не была девственницей?

– Не совсем. – Он смутился и отвел взгляд. – Не хотел тебе говорить, но я уже решил эту маленькую проблему.

– Когда ты успел? – поразилась она.

– В ту ночь, когда обратил тебя.

Эдгар с сожалением увидел, как вмиг растаяли ее девичьи грезы и сменились твердой решимостью выяснить правду до конца.

– Как ты мог? – в негодовании воскликнула Лаура. – И тебе не стыдно?

Он неопределенно пожал плечами и ответил:

– Мне приходилось делать вещи и похуже. Кроме того, в тот момент мне казалось это правильным.

– Не сомневаюсь, – процедила Лаура, еле сдерживая злость, – и не уверена, что ты в принципе способен испытывать чувство стыда.

– Не стоит переживать, – сказал Эдгар небрежно, как будто речь шла о чем-то незначительном, ранив ее в самое сердце. – Я сделал все аккуратно, и ты не почувствовала боли благодаря вампирскому поцелую.

– Почему же я ничего не помню? – недоумевала Лаура. – Я была без сознания?

– Нет, но думала, что это сон, – честно признался Эдгар. – Ты была прекрасна и упоительна. И я уверен, что тебе понравилось.

– Ты это серьезно? Как ты можешь так говорить?! – Ее возмущению не было предела. – Давай называть вещи своими именами! Ты изнасиловал меня, когда я умирала и даже не могла сопротивляться!

– Я не думаю, что ты стала бы сопротивляться, – возразил он с самоуверенной улыбкой. – Ты знаешь, моя милая услада, что это все равно произошло бы – рано или поздно. Ты изначально была моей, по самой своей природе, ведь это я создал тебя. И никогда не скрывал, что питаю к тебе неудержимую страсть, которой не испытывал ни к кому в вечной жизни. В тебе течет моя кровь, заключена часть моей души. Нас тянет друг к другу, это было неизбежно, так какая разница, когда оно случилось в первый раз. Раз уж ты не помнишь, можешь считать, что тогда ничего не было.

– Для меня разница есть! – пылко вскричала Лаура. – Ты снова пренебрег моими чувствами, они не имели для тебя никакого значения. Ни тогда, ни сейчас.

Эдгар смотрел на нее снисходительно, не сомневаясь в собственной неотразимости. Однако слова ее оказались неприятны, ведь Лаура права, как бы он ни стремился оправдать свою прихоть, осуществленную той лунной ночью. Тогда он с непреодолимой силой возжелал получить не только кровь Лауры, но и ее тело. Но Эдгар не мог не попробовать объяснить, что окончательно сподвигло его так обойтись с ней. Да, он сделал то, что захотел, но при этом подумал и о ней.

– Успокойся и послушай меня, – примирительным тоном сказал Эдгар, – на все есть причина. Ты ведь знаешь, что у вампиров все раны затягиваются, ткани восстанавливаются, и довольно быстро. Если бы ты лишилась девственности, будучи бессмертной, тебе пришлось бы терять ее каждый раз – снова и снова. Или вообще отказаться от плотской любви. Я всего лишь облегчил тебе жизнь. Ты же не хотела бы остаться вечной девственницей?

– Может, и хотела бы!

– Раз так, зачем ты сейчас переспала со мной? – насмешливо улыбнулся Эдгар.

Лаура обиженно поджала губы, швырнула в него подушку, вскочила с кровати и начала лихорадочно одеваться. Обнаженное тело стало стеснять ее. По иронии судьбы, первое, что попалось в шкафу, – то самое белое атласное платье, что он надел на нее в первую ночь, которое она потом забрала из «Магдалы» и своими руками отстирала пятна крови первой жертвы. Лаура понимала, что Эдгар поступил логично и, по всей вероятности, разумно, но легче от этого не становилось. Она была не в силах осознать его лицемерие.

– Значит, все твои красивые сказки о том, что ты не хочешь меня торопить, были всего лишь игрой? Ложью?

– Я и не торопил тебя. – Эдгар развел руки нарочито невинным жестом.

– Ты снова все решил за меня, – негодовала Лаура, слыша только собственные мысли, – и сделал это, чтобы утвердить свою власть, верно? Чтобы мне не осталось выбора, кто будет у меня первым. А вдруг я выбрала бы не тебя?

– А кого? – пренебрежительно осведомился Эдгар. – Того помощника профессора?

– Возможно. Я знаю, что ты ревновал к нему! Мэтт мне нравился, он был хорошим парнем! Признайся, ты убил бы его, если бы его не застрелил профессор?

– Да, но вовсе не из-за тебя, а потому что нельзя оставлять свидетелей.

Лаура присела на кровать и зло посмотрела на Эдгара.

– Тебе повезло, что не ты убил его. Я бы тебе никогда не простила!

Эдгар взял ее за плечо и резко притянул к себе, глаза его гневно сузились и потемнели.

– Вот мы и снова пришли к тому, с чего начали. Я думал, ты давно приняла это, Лаура. Нет у тебя никакой другой судьбы и быть не может. И выбора тоже нет. Я твоя судьба. Поразмысли об этом на досуге.

Ломкая близость между ними рухнула, и они возвратились к прежнему противостоянию. Лаура порывисто отвернулась, ее плечи слегка подрагивали.

– Да, мне надо подумать.

Она встала с кровати и, не сумев найти туфли, босиком убежала в галерею. Там опустилась на пол, прижавшись к холодной стене, и безутешно зарыдала, роняя кровавые слезы на каменные плиты. Лаура не могла вспомнить, как Эдгар лишил ее девственности, но представляла, что он сделал это с тем же поразительным хладнокровием. Девушка не могла понять, почему все неизменно идет не так, почему он столь жесток к ней. Ее любовь к Эдгару болезненна, губительна и потому обречена. Она была предопределена изначально – еще до рождения Лауры – течением крови его сердца в ее венах. Поэтому она не могла полюбить никого другого, что повергало в отчаяние. Лаура не выбирала Эдгара, это он избрал ее и беспринципно завладел душой и телом, не спросив ее мнения. Встретив своего прекрасного принца на перекрестке сновидения и реального кошмара, она без раздумий сдалась на его милость. А он, вместо того чтобы стать опорой и поддержкой, всегда будет мучить ее. Ничего не изменится, что бы он ни говорил и что бы она ни сделала. Лаура снова вспомнила о нелепой смерти Мэтта, в которой была повинна, и расплакалась еще сильнее, сознавая, что все же любит бессмертного Эдгара, а не погибшего Мэтта.

Тем временем раскаты грома постепенно нарастали, подбираясь к замку вплотную.

«Гроза в ноябре? Как странно, разве так бывает?» – подумалось Лауре.

Она огляделась сквозь слезы, туманящие глаза. Лунный свет разливался молоком по каменному полу, который колыхался от его лучей, как вода. Глубоко внизу просматривалось другое пространство, будто второе дно, и это слишком напоминало сон. Лаура боялась ступить на поверхность пола и придвинулась вплотную к стене. Девушка поняла, что они с Эдгаром, сами того не ведая, сотворили какую-то странную, неизвестную магию.

Замок содрогнулся от сокрушительного удара грома, и по полу пролегла трещина, в том самом месте, куда падали ее кровавые слезы. Щель неуклонно ширилась, и Лаура заглянула вниз, уже предполагая, что увидит: под замком находился склеп, куда она никогда раньше не спускалась. В темной бездне плескались грунтовые воды озера, размывающие остов полуразрушенного замка, и в них плавал черный гроб.

Лаура испугалась и истошно закричала, хватаясь за выступы на каменной стене. Ее босые ноги соскальзывали в разверзшуюся пропасть. Эдгар, уже полностью одетый, стремительно появился в галерее. Вмиг оценив обстановку, он мертвенно побледнел: он узнал этот гроб.

– Помоги мне, – велел Эдгар.

Вдвоем они вытащили страшную находку из воды, перенесли в комнату и поставили на стол. Гроб был легкий, будто бы пустой, но когда Эдгар, ни минуты не колеблясь, открыл его, они увидели внутри нетленное тело Магдалины. Та лежала в гробу как спящая красавица из сказки, не хватало только цветов шиповника. Лаура с невольным любопытством рассматривала ее, зная, что эта юная девушка приходится ей прабабушкой. Магда походила на Эдгара, как если бы он смотрел на себя в зеркало в сумерках, только локоны у нее были не золотые, а очень светлые, льняные, с пепельным отливом. Гораздо светлее и холоднее, чем натуральный оттенок волос Лауры.

Облик Магдалины с болью отразился в незаживающей памяти Эдгара, и сам он изменился в лице. Вся напускная невозмутимость моментально слетела с него, как шелуха. Эдгар словно снял маску, и Лаура разглядела его ранимую душу без привычной брони, которая почти срослась с ним, и глубину его страдания. Таким она не видела Эдгара никогда и даже представить не могла.

– Мы должны попробовать вернуть ее, – повелительным тоном, не терпящим возражений, произнес Эдгар. – Ничто не теряется в этой Вселенной. Ее душа не могла окончательно утратить связь со своим телом.

От этой идеи Лаура пришла в неописуемый ужас.

– Как ты собираешься этого добиться?

– Мы вдвоем перельем ей нашу кровь, – не раздумывая, решил он, словно знал, что делать.

– Нет, я не могу! – вяло сопротивлялась Лаура, объятая страхом. – Она мертва, разве ты не видишь? Оставь все как есть, прошу тебя! Похорони прошлое.

– А вдруг она погребена заживо, заперта в своем сознании, как в этом гробу? – предположил Эдгар, все больше углубляясь в мрачные лабиринты своих фантазий. – Ты хоть представляешь, какая это мука? Я должен помочь ей, вызволить ее оттуда, спасти. Она моя дочь!

– Ты сошел с ума? Не стоит играть со смертью, Эдгар! Даже я понимаю, это безумие, все равно что ворошить пепел.

– Мне виднее, – раздраженно ответил он.

Эдгар сейчас был одержим одной идеей и не хотел ничего слушать. На Лауру он даже не глядел.

– Да, конечно, тебе виднее, – сказала она с горькой обидой. – Хорошо, я помогу тебе. И сделаю так, как ты хочешь. В конце концов, я ведь твоя вещь, правда, Эдгар? Это я отлично усвоила. Я ни в чем не могу тебе отказать. Даже если ты потребуешь, чтобы я умерла для тебя.

– До этого не дойдет, я надеюсь, – упрямо возразил он, не желая даже допускать этой мысли. – Никто из нас не умрет. Не бойся, я ни за что не позволю тебе умереть. Я люблю тебя.

Лаура посмотрела на него и недоверчиво покачала головой.

– Но ее ты любишь больше.

– Я много раз говорил тебе, что люблю ее по-другому. Она мой ребенок, пойми ты это наконец!

– Да, я слышала подобное уже не раз, – грустно усмехнулась Лаура. – Как и то, что я не сумею понять, потому что у меня никогда не будет детей.

Она любила Эдгара, но знала, что он никогда не станет принадлежать ей безраздельно, потому что существует Магда. Все еще существует. И всегда будет существовать в его мыслях и воспоминаниях.

Лаура с бесповоротной решимостью шагнула вперед и протянула Эдгару недрогнувшую руку. Они встали по обе стороны гроба и отворили свои вены, наполненные свежей кровью, прижав их к запястьям мертвой Магдалины. Они воплощали собой прошлое и будущее, ее отца и прямого потомка, и то, что задумал Эдгар, могло получиться, если Магда не вполне умерла.

Кровь постепенно покидала Лауру, перетекая в вены Магдалины, и в какой-то момент она почувствовала, что не в силах остановить непрерывный поток. Лаура открыла было рот, чтобы сказать об этом Эдгару, но слова не шли с ее уст, а он смотрел только на дочь. Лицо той между тем розовело, наполнялось жизнью, их заемными силами. Наконец Магда со вздохом открыла глаза и уставилась из глубины веков прямо на обмершую Лауру.

И та вмиг потонула в широко распахнутых, бездонных глазах Магдалины. Они были зыбки и прозрачны, как вода, которая хлынула в Лауру обрывками воспоминаний: золотой листопад в старинном городе, отблески свечей на волосах молодой девушки, алые пятна крови на снегу, белокурая девочка, бегущая навстречу… Лауре было не внове умирать, и она сумела смириться с тем, на что согласилась. Она бескостным белым облаком осела на пол, отцепив руку от запястья Магды, и провалилась в омут, полный переживаний и кошмаров, уже не принадлежа себе.

Часть 2

Эдгар. Золотой век

Глава 14

Когда Лаура канула в небесную пустоту прекрасных глаз Магды, ветер прошлого подхватил ее и понес сквозь время и пространство. Она летела, как осенний листок, оторванный от ветки, кружила, перед тем как упасть в кучу таких же желтых листьев на улице Варшавы XVIII столетия, где стоял девятилетний Эдгар и любовался золотыми кронами. Он приехал в столицу для учебы в школе при Варшавском университете.

Эдгар-Станислав Вышинский родился в смутное время и в обреченной стране. Само его рождение было нелепой и постыдной случайностью, сотканной из нитей, связующих одного мужчину и двух женщин. Он не должен был появиться на свет, а появившись – задержаться на нем.

Королевство Польша, носившее горделивое название Речь Посполитая, в ту пору представляло собой марионеточное государство, раздираемое на части более влиятельными соседями и стремительно приходящее в упадок. На польском троне сидел протестант-саксонец, а заседания сеймов превратились в фарс, где любой, даже вконец промотавшийся и презираемый всеми шляхтич мог встать и использовать свое право «либерум вето», помешав принятию необходимых для страны законов. В воеводствах уживались блеск и нищета: роскошь – у приближенных короля, лишения – у подвластных им крестьян. Но дух рыцарства, присущий полякам, все еще жил в шляхетском сословии. Большинство дворян оставались истинными патриотами своей страны, искусными воинами и наездниками, истово верующими католиками, галантными кавалерами. Таков был и Александр-Бенедикт Вышинский, будущий отец Эдгара.

Александр происходил из знатного польского рода, состоявшего в родстве с самими Пястами, правителями Польши в Средние века. Ему было на роду написано стать воином-наемником. Его отец Казимир Вышинский погиб при осаде Варшавы шведами в Северной войне, в то время как Александр еще обретался в материнском чреве. Казимир страдал редкой болезнью крови, но врожденная отвага, пренебрежение собственной жизнью и готовность к самоотречению во имя Отечества вынудили его отправиться на войну, невзирая на мольбы молодой жены. Он истек кровью на мостовой возле королевского замка и был погребен с почестями в своем поместье.

Наследственная болезнь не передалась Александру, и он успел послужить как русскому царю, так и его союзнику – прусскому курфюрсту. Его молодость пришлась на мирное время, столь редкое для Европы, поэтому Александр рассматривал свою службу как приятное времяпрепровождение. Он был высоким и статным красавцем с вьющимися каштановыми волосами и темно-синими глазами. В свои тридцать пять лет он еще не успел жениться.

Славный род Вышинских и столь же знатный род Оболинских были кровно связаны между собой и переплетены вековыми сетями родственных браков. Как-то само собой решилось, что Александр женится на одной из дочерей своей кузины Клементины. Он был поочередно помолвлен с каждой из них, однако не спешил заключать союз. Пока он раздумывал, старшую, Людовину, выдали замуж за богатого рейнского барона, а кроткая Витольда ушла в монастырь. На очереди была следующая – красавица Грациелла. За то время, пока длилась помолвка, у Оболинских подросла младшая дочка – София-Селина, которой исполнилось восемнадцать лет. Эта девушка, золотоволосая и голубоглазая, как куколка из мейсенского фарфора, взирала на красавца Александра с тайным обожанием.

Как-то в сентябре Александр гостил у Оболинских с целью обсудить приготовления к свадьбе. Стояла небывало теплая лунная ночь. Воздух был прозрачен, в нем уже носились чарующие запахи осени, а листья только начали с тихим шуршанием опадать. Александр сидел в беседке в сумеречном саду, по которому гуляли изменчивые тени. Он курил и наслаждался одиночеством, когда внезапно перед ним белым видением возникла София в одной ночной сорочке, с распущенными волосами.

– Что ты здесь делаешь? – удивился Александр.

– Я увидела огонек вашей сигары и пришла поговорить с вами.

София присела рядом и умоляюще сложила миниатюрные ручки. Она была маленького роста и едва доставала ему до плеча.

– Пан Александр, не женитесь на Грациелле! Лучше женитесь на мне. Я буду очень вас любить! И стану вам хорошей женой, вот увидите!

– Я не могу жениться на тебе, София, – рассмеялся Александр. – Свадьба с Грациеллой – дело решенное. Она и так долго ждала, я не могу обмануть ее ожиданий.

– Она не любит вас! – настаивала София. – И никогда не полюбит так, как я.

Ее наивная страсть забавляла пана Вышинского, но он понимал, что признания девушки ставят его в двусмысленное положение.

– София, это неприлично – говорить подобные вещи жениху твоей сестры, – наставительно произнес Александр. – Ты уже взрослая барышня и должна понимать, что тебе не подобает так вести себя.

– Грациелла влюблена в нашего садовника. Я видела, как они целовались, – солгала София не моргнув глазом.

Александр поверил ей и помрачнел – ему вовсе не хотелось жениться на девице, запятнавшей себя связью с простолюдином.

Тут он заметил, что София мелко дрожит в тоненькой сорочке, обняв себя руками, и сказал:

– Уже холодно, выпала роса. Ты простудишься, если останешься здесь. Я провожу тебя в твою комнату.

Александр взял ледяные руки Софии в свои, желая согреть, и взглянул на эту девушку, как в первый раз. Раньше он не замечал младшую сестру своей невесты, считая Софию малюткой, которая постоянно вертелась рядом и докучала им во время свиданий. Теперь же перед ним предстала восхитительная девушка, похожая на лесную нимфу: ее волосы даже в полумраке отливали золотом, грудь вздымалась, а тело в полупрозрачной сорочке словно светилось. Александр и сам не понял, как случилось, что он начал горячо целовать ее руки. София тут же доверчиво прильнула к нему, вне себя от счастья, ее губы призывно приоткрылись. Близость ее нежного тела опьяняла, и к этому примешивалась злость на обеих: изменщицу Грациеллу и эту настырную малышку. А София забралась к нему на колени, обняв руками и ногами, и неумело впилась в губы.

Они с трудом добрались до ее комнаты, поминутно останавливались, искали губы друг друга и растворялись в жарких поцелуях. София отвечала на ласки так чутко и страстно, что Александр почти позабыл о том, что с ним невинная девушка, и не стал ее беречь. Он был нетерпелив и безрассуден. Когда все закончилось, София торжествующе посмотрела на него и спокойно сказала:

– А вот теперь вы на мне женитесь, пан Александр. Не на Грациелле, а на мне.

Утром разразился грандиозный скандал. София с гордостью продемонстрировала матери окровавленную простыню и заявила, что выходит замуж за Александра Вышинского. Клементина пришла в ужас – София была ее любимым ребенком, и ей не хотелось пока расставаться с младшей дочкой. Но выхода не было: либо свадьба, либо невиданный доселе позор. Грациелла отказалась впредь разговаривать с сестрой, которая подло увела у нее жениха. Александр ходил мрачнее тучи, от него отвернулась вся семья Оболинских. Радовалась только София – она добилась своего. Девушка беспечно порхала, примеряла белое подвенечное платье и чувствовала себя самой счастливой невестой на свете.

Вскоре выяснилось, что та лунная сентябрьская ночь принесла свои плоды – был зачат ребенок. София обладала деликатным сложением, и беременность протекала тяжело. Она все время проводила в постели, а когда наступили теплые дни – на диване в саду. Александр развлекал молодую жену как мог. Он нанял для нее целый театр, и перед Софией каждый день разыгрывались представления. Особенно ей полюбились пьесы Шекспира.

Эдгар родился в мистическую купальскую ночь. 23 июня 1739 года, в положенный срок у Софии начались схватки. Крики роженицы были слышны даже во дворе, ее тело тщетно пыталось исторгнуть из себя плод. Она металась на огромной кровати, такая маленькая и беспомощная, что от всепоглощающего чувства вины у Александра сжималось сердце. Наступила Святоянская ночь, праздник Ивана Купалы. На небе взошел двурогий месяц, и во дворе поместья разожгли костры. Деревенские девушки принялись плести венки, чтобы пустить по реке и узнать, что их ждет в грядущем году. Монотонные напевы приглушали страдания роженицы, но дело не двигалось. В отчаянии Александр послал за деревенской знахаркой, которая приготовила особый отвар, и София наконец разродилась.

Александр в ужасе ждал за дверью, он уже не верил, что София и ребенок выживут. Когда внезапно смолкли женские вопли, в комнате воцарилась гнетущая тишина. Младенец молчал, и это безмолвие звучало упреком для Александра. А тем временем старая ведьма очистила от слизи носик и рот новорожденного, шлепнула по попке, и он закричал громко и требовательно. Знахарка завернула его в пеленки и вынесла Александру:

– Сынок у вас родился. Слава богу за все!

София дала сыну имя Эдгар – так звали одного из героев трагедии Шекспира о короле Лире, запавшей ей в душу. Второе имя по традиции у него было польское: Станислав. Эдгар унаследовал синие глаза отца и рыжевато-золотистые локоны матери. При этом он обладал белоснежной кожей без единой веснушки. Это был очаровательный ребенок, красивый, как ангелочек, и озорной, как чертенок. Но, к огромному горю родителей, вскоре оказалось, что он не совсем здоров. Эдгар был болен тяжелым наследственным недугом, что впоследствии назовут гемофилией. Любое падение или ушиб оборачивались для него сильным кровотечением, которое сложно остановить. Иногда его мучили и внутренние кровоизлияния. Александру был знаком этот недуг. Его собственный отец страдал от непрестанных кровотечений, но дожил до зрелого возраста, успел жениться и зачать сына, прежде чем погибнуть на войне. Сам же Александр-Бенедикт был здоров. В то время еще смутно представляли, как наследуется гемофилия, не знали, что передается она по женской линии. Александр понял, почему все дети мужского пола у Клементины умирали в младенчестве или детском возрасте. Не стоило ему жениться на дочерях Оболинских, ни на ком из них. Болезнь, когда-то покинувшая его семью, возвратилась и воплотилась в единственном сыне.

София стала ласковой, но отстраненной матерью: когда Эдгар родился, она была слишком беспечна и не имела ни малейшего представления, как заботиться о нем. Он значил для нее не больше, чем детская кукла, она боялась брать его на руки из опасения уронить. Молоко у нее так и не пришло, и Эдгара отдали на попечение кормилиц и нянюшек. У Софии, избалованной и легкомысленной девчонки, не хватило тепла для собственного младенца. Рождение сына не заставило ее повзрослеть.

Мать в глазах маленького Эдгара была прекрасна и недосягаема, как солнце. София виделась ему хрупкой феей, усыпанной золотой пыльцой, с легкими трепетными руками. Она шла по саду в венке, и цветы льнули к ее ногам, к ней ластились все кошки. Он восхищался матерью и научился любить ее на расстоянии.

К двадцати годам женская прелесть Софии расцвела в полную силу. Она осталась миниатюрной, подобно фарфоровой статуэтке, и глаза у нее были такие же непроницаемо-голубые. На варшавских балах София блистала как первая красавица. Волосы она не пудрила, несмотря на тогдашнюю моду, и они золотыми волнами струились по плечам, вспыхивали пламенеющими искорками. Никто не мог сравниться с ней в изысканности манер и светских ужимках. Она была легкая и воздушная, всегда немного слащавая и манерная, даже лицемерная. София впархивала в салоны Варшавы, танцевала, флиртовала и улыбалась, как умела только она – одним уголком губ, непонятной полуулыбкой, многообещающей, но невинной. Тем не менее София оказалась самой порядочной женой, какая сыскалась бы в Варшаве в те годы. Она не завела ни одного романа на стороне и твердо хранила верность супругу, к ней было невозможно подступиться. София никому не позволяла зайти в отношениях с ней дальше приличного кокетства. Как только она начинала чувствовать ведомый ей одной предел, наступал момент, когда вся ее кротость и мнимая досягаемость пропадали, как и выдуманная порочность. София была прирожденной актрисой и умела включать холодность быстро и неожиданно. Александр поначалу сдержанно относился к супруге, памятуя о том, как она заставила его жениться и послужила причиной размолвки с родственниками. Однако со временем он безоглядно влюбился в свою жену. Их брак стал счастливым, основанным на взаимной любви и привязанности.

Глава 15

В детстве Эдгар был болезненным ребенком, измученным бесконечными кровотечениями и рано повзрослевшим. Он стойко выдерживал все: боль и кровь, мучительный страх за свою жизнь, постоянные «нельзя» и пренебрежение родителей – так он воспринимал их опасливо-нежную отстраненность. В девять лет отец надумал отправить Эдгара учиться в Варшавский университет под опекой старого камердинера Патрикия, вырастившего еще его самого. Александр принял это решение, заботясь о благе сына и следуя желанию Эдгара, которого уже уважал за целеустремленность, победившую леность. Мальчику наскучило сидеть дома, ему захотелось уехать подальше отсюда и посмотреть другие места, пусть даже для этого придется постигать науки. Хотя впоследствии Эдгара, который был достаточно умен, учение увлекло, ему нравилось узнавать что-то новое. Он поговорил с отцом по-взрослому, и Александр согласился.

Невозможно было предвидеть, что случится с Софией, когда она узнает об этих планах. Раньше она не осознавала себя матерью Эдгара и лишь мельком видела этого светловолосого мальчика, не ведая, что любит его. Теперь же, когда сына увозили от нее, София повела себя как дитя, у которого отбирают игрушку. Сначала она упала в обморок, затем залилась слезами и начала молить мужа передумать. Эдгар, узнав о колебаниях отца, поднял крик на весь дом. Он привык добиваться своего во что бы то ни стало и знал, что взрослые, испугавшись за его здоровье, сделают так, как он хочет. С Эдгаром было сложно сладить – он имел обостренное болезнью стремление к независимости. Мальчик рос своевольным, вздорным и капризным, любил одиночество и не выносил неподчинения. Все беспрекословно слушали его и всячески угождали. Только родители особо не баловали, посвящали ему мало времени и держались в отдалении, свыкнувшись с несчастьем иметь больного ребенка.

– О нет, – плакала София, поглощенная своим великим горем и не способная внимать разумным доводам, – он ведь погибнет вдали от меня, а я не смогу спасти его и даже увидеть напоследок… Эдгар – такой ужасный и милый ребенок, а я была плохой матерью, но всегда очень любила его! Я буду скучать и не хочу потерять его!

Однако на сей раз Александр не поддался, хотя чуть не плакал вместе с нею, сопереживая Софии от всего своего холодного сердца. В последние дни, когда Эдгар еще был дома, мать старалась возместить прежнее невнимание, трепеща от ожидания разлуки с ним. Она не могла наглядеться на своего мальчика и изливала на него запоздалую любовь. Мать буквально замучила и заласкала его. За эти длинные недели Эдгар видел столько поцелуев и прочих проявлений любви со стороны всегда такой сдержанной мамочки, сколько не помнил за всю свою жизнь. Однако София была удивлена и разочарована, наткнувшись на холодность с оттенком боязливой стеснительности. Эдгар вежливо отстранялся и избегал ее ласки, стараясь спрятаться подальше от матери, – он любил, почти боготворил ее, но предпочитал держаться поодаль.

В миг расставания София уже не плакала и почти не испытывала прежнего порыва любви к сыну, но все же чуть не задушила в объятиях, осыпая поцелуями и ощущая, как пытается освободиться этот бесчувственный ребенок, отвергая ее. Когда Эдгар уехал, София так тосковала, что вскоре родила еще одно дитя – на сей раз дочь, о которой мечтала из страха, что второй сын тоже окажется больным гемофилией. Женщины никогда не страдали этим недугом. Сестра Эдгара Эвелина-Офелия, родившаяся через десять лет после него, была плодом любви и спокойного супружеского счастья. По традиции София дала девочке одно польское имя и второе – английское, на сей раз из «Гамлета»[8]. С дочерью София раскрылась как мать. Роды прошли несравнимо легче, молока у нее было в избытке, как и материнской любви.

Эдгар жил при университете, проводя дома каникулы – лето и Рождество. Он возвращался из Варшавы, оживленный от новых впечатлений и при этом безупречно воспитанный. Мальчик приобрел безукоризненные манеры и удивительную светскую томность, отнюдь не детскую. Казалось, Эдгар нисколько не скучал по дому и он там нежеланный гость, хотя родители были приветливы и исполняли все его капризы. Александр преисполнился гордостью и надеждой, что из хрупкого болезненного ребенка все-таки что-то выйдет, хотя воином ему не бывать. София была всецело поглощена дочерью и возилась с маленькой Эвелиной, как с куклой. Эдгаром мать восхищалась, следя за ним на расстоянии и видя вместо своего ребенка взрослого человека. А он был все время вдали от нее, даже когда находился рядом. Эдгара по-настоящему не знали ни отец, ни мать.

Его отношение к младшей сестре отличалось нежностью, затаенной в глубине души и проскальзывающей лишь мельком. Обычно Эдгар не замечал сестренку, и ее очаровательное личико в обрамлении золотистых локонов превращалось в привычную часть домашней обстановки. Иногда он словно просыпался и вспоминал о ней, ласково приближая к себе и задаривая мелкими вещичками. Эвелина таяла от редкого проявления внимания со стороны брата, а Эдгар с легкостью снова ее забывал.

Как-то утром, после грозовой ночи, София встревожилась, не найдя маленькую дочь в кроватке. Она знала, что Эвелина боится грозы, – раньше ей приходилось успокаивать девочку, пока та не заснет, утомившись плачем. Теперь же София сочла нужным оставить дочку одну, чтобы та училась преодолевать свои страхи. Мать стала беспокойно искать и звать Эвелину, побывав везде, в каждой комнате дома Вышинских, кроме закрытых апартаментов Эдгара. Он еще спал, потому что был с вечера нездоров и чувствовал слабость. Софии вдруг стало неловко от осознания того, что ее сын, которому должно было вот-вот исполниться тринадцать, уже не мальчик. Она теперь стеснялась запросто войти к нему в спальню, а будить больного Эдгара стуком в дверь не хотела. София остановилась в раздумьях, но все же тревога за дочь возобладала, оказавшись сильнее неусыпного волнения из-за недуга сына. В любви к дочери мать черпала силы и, находя утешение в отклике ласковой малышки, забывала истомившую ее боль.

София неслышно приотворила дверь, которая не скрипела, будучи смазанной маслом, чтобы оберегать чуткий сон Эдгара. Она заглянула в щелку и тут же в смятении вошла. Ее дети спали рядышком, как котята, спокойно и блаженно. Их головы с беспорядочно спутавшимися волосами светились золотом на одной подушке. У них почти не было общего детства, и сейчас они встретились в нем, на мгновение соприкоснувшись. Эдгар, лицо которого было еще нежнее во сне, неосознанно обнимал сестру. Он казался совершенным мужчиной, несмотря на дремотную беззащитность и то, что он был гораздо бледнее румяной малышки. Эвелина согревала брата своим теплом, прижимаясь щекой к его щеке. Она казалась куклой в его объятиях, а вместе они являли взору такую трогательную картину, что София не сдержала слез умиления. Эдгар проснулся, ощутив присутствие матери, хотя она вошла бесшумно.

– Доброе утро, мама, – сказал он, незаметно отодвинувшись от Эвелины. Он сел и с сонным видом принялся расправлять растрепавшиеся локоны.

– Как ты себя чувствуешь? – шепотом спросила София.

– Спасибо, неплохо, – со скрытым неудовольствием ответил Эдгар, встряхнул волосами и трагически вздохнул.

– Что ты желаешь? – ласково прошептала София с уважением к его мужеству.

– Я бы, пожалуй, еще поспал, если вы не возражаете, – подчеркнуто вежливо сказал Эдгар, снова отвергая мать.

Он отвернулся и осторожно погладил локоны спящей Эвелины.

– Заберите ее, мама.

– Как она оказалась у тебя? – удивленно спросила София, словно не замечая отчуждения.

Его туманные синие глаза смотрели на Софию ее взглядом, откровенным и все же непонятным.

– Ваша дочь ужасно боится грозы и не спит всю ночь, – произнес Эдгар, и слабая улыбка тронула его губы, еще по-детски мягкие и пухлые. – Невозможно слушать ее плач за стеной. А мне все еще помнятся кошмары, мучившие меня, когда я был малышом, как она. Я пожалел ее и позвал к себе. Сейчас уже светло, и Эве нет необходимости оставаться со мною. Я буду дальше спать.

София поцеловала Эдгара в щеку и взяла сонную Эвелину на руки. Выходя из комнаты, она еще раз послала сыну воздушный поцелуй. Эдгар отстраненно ответил ей тем же, а затем поудобнее улегся, отвернувшись от нее и от окна. София напоследок бросила беспокойный взгляд на бледное лицо, слившееся по цвету с подушкой, и вновь ощутила, как болезнь подтачивает сына.

Эдгар был в равной мере похож на мать и на отца, здесь природа соблюла идеальное равновесие, даровав ему почти ангельскую красоту, в то же время не оскорбляя истинно мужских достоинств. Высоким ростом он пошел в Александра, а утонченные черты лица взял от матери, как и ее томный взгляд. Эвелина необыкновенно походила на брата – почти что его отражение в женском обличье, те же черты, только более мягкие и ничем не омраченные в сравнении с холодной надменностью Эдгара. Им обоим достался материнский золотистый оттенок волос, а глаза Эвелины – голубые, как озеро, пленяли выражением покорности и надежды. Эва воплощала воспоминания о молодой Софии, но была выше ростом и не такая субтильная, а с женственными аппетитными формами.

Шли годы, Эдгар окончил университет и остался жить в Варшаве, ведя светский образ жизни. Репутация его оставалась незапятнанной: он мало пил, очень редко играл, галантно ухаживал за дамами и ни с кем не ссорился, оставаясь неизменно сдержанным и вежливо сладкоголосым, хотя никогда не говорил подобострастным тоном. Словом, Эдгара все считали благородным человеком, достойным уважения, несмотря на то, что его никто не любил.

Когда Эдгару было двадцать шесть, его отец скоропостижно скончался. Молодой человек явился слишком поздно и, к сожалению, не успел исполнить свой сыновний долг и попрощаться с Александром. София встретила его призраком себя недавней, бледная и подавленная, но не утратившая изящества. Она была еще не в трауре, но лицо ее уже потемнело от горя, а сама она казалась тенью, когда с бесплотной слабостью протянула Эдгару руку для поцелуя.

– Мама… – похоронным шепотом произнес он и коснулся губами ее застывшей руки.

Сестра Эвелина подошла к нему в полумраке и почти радостно расцеловала, невзирая на печальный повод. Ее горе было необременительным, с детскими слезами, дарующими облегчение. Эдгар же почувствовал бессилие, утратив незыблемую опору в лице отца, хотя мысленно уже пережил несчастье за время долгой дороги. Теперь Эдгар стал главой семьи и средоточием их надежд. Он хотел было остаться с родными после похорон, но мать решительно воспротивилась этому и отпустила сына обратно в столицу.

После смерти мужа София все время печалилась, но скрывала свои чувства даже от детей, и они не видели беспросветной тоски в ее глазах. Мать таяла, как свечка, и жизнь в ней еле теплилась. Она не могла жить без своего Александра. София быстро увяла и сошла в могилу в возрасте сорока пяти, пережив мужа лишь на пару лет и взяв с сына обещание позаботиться о своей сестре.

На похоронах матери Эвелина казалась совсем другой, чем на погребении отца. Раньше она производила впечатление милой девочки, которая еще не прочувствовала боль потери родных и сдерживала чувства, подражая своей матери – светской даме. Теперь же, когда и мамы не стало, Эвелина стояла потерянная, словно одна во всем мире, и силы покидали ее. Эдгар подошел к сестре, и она не заметила, как заплакала в его объятиях с беспомощным доверием и без тени смущения. Только брат мог дать ей утешение и разделить ее горе, он остался у Эвелины единственным близким человеком на свете. Но когда она подняла полный скорби взгляд, то не увидела его слез, хотя лицо Эдгара было бледнее обычного. Он предпочитал скрывать свои чувства даже от нее.

Эдгар привык жить в свое удовольствие, ему казалось неподобающим брать на себя роль дуэньи и присматривать за Эвелиной. После похорон он нанял для сестры компаньонку дворянского происхождения по имени Зилла, а сам уехал в столицу, где задержался на полтора года, наведываясь домой лишь изредка. Эдгар был владетелем этого некогда процветающего поместья, но не настоящим хозяином. Он мало понимал в земельных делах, гроссбухах и чаяниях крестьян, несмотря на свои университетские знания. При нем жизнь этого маленького мира стала запущенной, невзирая на внешний лоск и красоту, что только и волновало непрактичного Эдгара. В поместье случался праздник, когда он подкатывал в карете к беломраморным ступеням особняка и торжественно появлялся перед младшей сестричкой, выбегающей ему навстречу. Его не заботило, что единственная обожаемая сестра, которую он не терял из виду, бесприданница. Эвелине уже минуло двадцать лет, и ее шансы выйти замуж таяли с каждым прожитым годом.

Глава 16

Ясный майский день клонился к закату в ту пору, когда Эдгар подъезжал к заброшенному родовому поместью. Из окна кареты он любовался своими владениями: тенистыми лесами, нежно-зелеными всходами на возделанных полях, которые казались ему бескрайними. На первый взгляд ничто не выдавало той истощенной бедности, что давно пустила корни в этой земле. Врожденная беспечность, доставшаяся Эдгару в наследство вместе с гордостью предков, застила ему глаза романтической картиной расцвета весны.

Близ лесной опушки, откуда уже был виден господский дом, он вдруг приказал остановить карету. Пламенный закатный час озарялся светом костра, вокруг которого резвились девушки из окрестных деревень. Эдгар и не подумал бы здесь задерживаться, если бы не заметил среди мелькающих в хороводе лиц свою сестру. Это великовозрастное дитя позабыло свой род и играло с огнем, кружась в толпе простолюдинок, но в ней не было ничего общего с неопрятными крестьянками, от которых разило потом и навозом, вызывающими у Эдгара только презрение. Напротив, ее прелесть приобрела неожиданно выгодную оправу. Эвелина выделялась не только несравненной белизной кожи и свежестью румянца, но и богатством деревенского костюма, который стал для нее маскарадным: рубашка была сшита из тончайшего батиста, а юбка – из алого шелка. Завидев подъехавшую карету, Эвелина залилась краской, будто ее застигли на месте преступления, но немедленно двинулась навстречу брату, чинно подобрав юбку. Эдгар посчитал ниже своего достоинства выходить из кареты, поэтому повел разговор через резное окно, в котором его лицо вырисовывалось строго и идеально, как в раме портрета, само воплощение благородства.

– Приветствую тебя, моя дорогая, – с прохладцей произнес он, едва коснувшись губами ее пальчиков весьма сомнительной чистоты. – Признаться, не ожидал встретить тебя здесь.

Эвелина глянула на него с лукавым смущением, больше похожим на кокетство, – в родниковых глазах еще догорали искорки ведьминского костра, и на Эдгара дохнуло ее подспудным жаром.

– Обещай, что не выдашь меня Зилле, прошу тебя! – пролепетала она, встряхивая растрепанными косами. – Пусть это будет нашей тайной!

– Ладно, только при условии, что ты сейчас же поедешь со мной домой, – ответил брат, стараясь выказать подобающую случаю суровость.

Эдгар помог сестре забраться в карету, не преминув отметить про себя, что свободная юбка не скрывает очертаний ее ног. Всю недолгую дорогу домой оба хранили молчание. Эвелина раздумывала, как избегнуть дотошного внимания Зиллы, а Эдгар пытался прочесть немудреные мысли сестрицы, поглядывая на ее профиль, неузнаваемый без взбитых локонов. Он удивлялся своей сестре, ее смелости и скрытности, и глубоко в душе шевельнулось нечто, напоминающее ревность. Эдгар подумал, что деревенская свобода представляет опасность для его сестры-невесты. В начале июня ей исполнится двадцать один год. Глядишь, недалек тот день, когда она устанет цвести в одиночестве и влюбится в какого-нибудь садовника, и тогда опека Зиллы окажется бесполезной. Эвелина, выращенная на молоке, свежем хлебе и яблоках, словно впитала в себя все прелести сельской жизни. Она напоминала лесную нимфу с пасторальной картины: нежный румянец, глаза голубые, как цветки цикория, волосы пшеничного оттенка и женственная фигура. От нее исходил тонкий аромат роз, и сама она была прекрасна, как распустившийся на заре бутон. Эвелина вышла за рамки привычного образа маленькой девочки, которой не положено иметь желаний, и беспокойство за нее стало первой ступенькой в череде грядущих перемен.

Вечер угас тихо, но к ночи тьма над Мазовецкой землей непроглядно сгустилась, откинув вуаль сумерек, и небо налилось чернотой. Приближалась первая гроза, возвестившая о вступлении весны в свои права громовыми фанфарами. Она не таилась в тени ночи, а сразу смела звезды и расколола небеса. Изорвала в клочья синий бархат и хлынула на землю невиданным богатством красок: от ослепительно-белого до зловещего лилового. Ливень надвигался извне, капля за каплей, не спрашивая дозволения, угрожал перевернуть небеса и сокрушить мироздание.

Между тем Эдгар тяготился банальнейшей скукой. Тучи разогнали сновидения, деревенский воздух одурманивал, ароматы черемухи и сирени проникали даже в самые отдаленные уголки дома. Ведомый бессонницей, Эдгар направился в библиотеку, чтобы отыскать там какую-нибудь забытую, некогда любимую книгу и почитать на сон грядущий. Он шел по темному коридору второго этажа, который занимал вдвоем с сестрой. В доме не осталось ни единой бодрствующей души. Слуги рано потушили светильники, чтобы поскорее погрузиться в сон и оставить позади эту неспокойную ночь, да и пугливая Эва, надо полагать, покоилась в белоснежной кроватке, пряча лицо в подушку.

По пути в библиотеку Эдгар свернул на неприметный боковой балкончик, чтобы вдохнуть нежный запах цветов, молящих о дожде, и полюбоваться зарницами. Он вовсю наслаждался грозой. Волнение в природе вызывало смутный отклик в душе, и ему нравилось блуждать по лабиринту своих путаных мыслей, вооружившись одной лишь свечкой, пока громовые удары сотрясают землю. Не успев повернуть на балкон, он заметил там нечто белое, развевающееся на ветру. Приглядевшись в грозовом ослеплении, Эдгар распознал женскую фигуру, светлую и бесплотную, судя по тому, с каким бесстрашием она перекинулась через край балкона, напоминая пустое платье.

– Мама… – прошептал он и осторожно двинулся к ней, стараясь не спугнуть привидение.

Женщина обернулась, взвизгнув, и Эдгар понял, что это всего лишь Эва, его сумасбродная сестричка, которая пришла сюда перед сном, привлеченная тем же небесным огнем. Она куталась в шаль и закрывалась хрупкой рукой от надвигающейся грозы, предчувствуя, что буря собирается над ней самой.

– Прости, я напугал тебя, – таинственным шепотом проронил Эдгар. Свеча у него в руке потухла, источая ароматную струйку дыма.

Эвелина зябко передернула плечами и ответила почему-то тоже шепотом, как будто они могли разбудить дом, погруженный в оцепенение сна.

– Ты знаешь, я с малолетства боюсь грозы, но не могу устоять перед силой стихии. Она завораживает меня, я становлюсь сама не своя. Это какое-то наваждение… И цветы так чудесно пахнут… Наверно, это опасно? Я боюсь, в дом вот-вот ударит молния.

Эвелина напоминала мраморное изваяние, только глаза виновато поблескивали в темноте. Порывистый ветер разметал ее косы и срывал защитные покровы, а она не замечала этого. Внезапная вспышка выхватила фигуру Эвелины из тумана одежд и осенила ее живую трепетную красоту. На миг стало светло как днем, а затем все вновь окунулось в холодный мрак. Поглощенный раздумьями, Эдгар небрежно обнял Эвелину за плечи – то было первое проявление братской нежности за последние месяцы, когда они почти не виделись. Так и стояли две призрачные фигуры плечом к плечу, ослепительно отражаясь в темном стекле французского окна, как в зеркале. Брат и сестра молча смотрели на сад перед ними, неразличимое сплетение ветвей, клубок мрака. Деревья дышали, шелестели и шептались в предвкушении дождя. Черемуха и сирень, обычно соперничающие друг с другом, рождали слитный головокружительный аромат, испуская дух перед ливнем, что грозил сбить пышные кисти на землю, в грязь. К ним примешивался пьянящий запах какого-то цветка, невидимого глазу, табака или ночной фиалки. Эдгар первым обрел чувство времени и нарушил их безмолвное единение.

– Пойдем отсюда, – нехотя произнес он, тронув Эвелину за плечо, – сейчас разразится гроза…

Рука об руку они пошли по длинному коридору, ежесекундно озаряемому молниями. Дрожащий пепельный отсвет мелькал повсюду, отражаясь от стен и создавая иллюзию зеркал. Тьма казалась вездесущей и многоликой, и в зареве ее мерцающих улыбок монументальный дом, построенный на века, принимал вид руин старинного замка, населенного призраками. Коридор казался бесконечным и извилистым, уводя прочь от реальности. Эвелина безуспешно боролась с ужасом и старалась ступать ровно, приникнув к плечу Эдгара. Наконец они остановились между своими комнатами, которые располагались по соседству – слишком близко среди нежилых покоев. Эдгар поднес к губам ее руку, которую не выпускал в последние минуты, и задержал в прощальном промедлении, когда яркая вспышка молнии разорвала рукопожатие и повязала их в ночи змеящейся нитью страха. Эвелина судорожно вцепилась в рукав Эдгара, при этом отпрянув и рванув тонкий батист, и он смог различить даже во тьме, как блестят ее расширившиеся зрачки.

– Посиди со мной, – сжалился он, – переждем грозу вместе. Должно быть, она скоро пройдет.

Эвелина кивнула, затрепетав до кончиков ресниц: она вдруг вспомнила, что неподобающе одета, а точнее, почти не одета. Эдгар открыл дверь в свою комнату и с галантностью пропустил сестру вперед. Она проскользнула мимо него, избегая нечаянных соприкосновений, и застыла у стены. Девушка чувствовала себя неловко в спальне мужчины, пусть даже родного брата, и принялась украдкой поправлять шаль.

Эдгар шагнул в темноту и начал зажигать свечи, обходя комнату по кругу, словно совершал колдовской ритуал. Затем подошел к окну и приоткрыл его, желая глотнуть ночного воздуха. В комнату ворвался ошеломляюще сильный и злой ветер, от которого можно было задохнуться. Пламя свечей дрогнуло, но не потухло. Эдгар вдруг услышал, как дверь щелкнула крепким английским замком и захлопнулась. Он с усилием затворил сопротивляющуюся раму и дернулся к двери с несвойственной ему порывистостью. Эвелина в зачарованном страхе наблюдала за каждым движением его тонких пальцев, пока он поворачивал ключ в замке. Наконец Эдгар вздохнул и отстранился с мимолетным прикосновением, мелькнувшим между ними как некое грозное предзнаменование.

– Он часто заедает, – недовольным голосом пояснил Эдгар, – завтра же прикажу, чтобы заменили. Ты мне напомнишь?

Эвелина снова кивнула и окинула спальню по-женски придирчивым взглядом с долей детского неосторожного любопытства. Прежде комната пряталась от нее, кроме притягательного огненно-золотого ореола вокруг лица Эдгара и сумрачного угла, где Эвелина затаилась, думая, что такой же неосвещенный полузабытый закуток она занимает в его сердце.

Спальня Эдгара утопала в роскоши, ее обставили по изощренному вкусу пани Софии. Эта комната хранилась в неприкосновенности как напоминание о расцвете эпохи рококо, когда юного Эдгара уподобляли золотому купидончику, поэтому он держал на видном месте свою детскую миниатюрную шпагу, оберегая ее со странным фетишизмом. В его вещах царил порядок, безукоризненный и отчужденный, в нем не ощущалось руки хозяина, потому что Эдгар лишь изредка гостил здесь. В убранстве этой комнаты взор притягивала кровать, пышная и белоснежная, словно облако. Она напоминала греческий храм в миниатюре: изящные столбики возвышались, как коринфские колонны, и поддерживали куполообразный полог из синего бархата – еще один давний каприз Софии.

При стыдливом взгляде на пустующее ложе Эвелина содрогнулась, вновь переживая болезненное воспоминание. Она заглянула в свой детский кошмар, в приоткрытые двери этой комнаты, где различила бледное лицо Эдгара на подушках и погасший нимб его золотых волос. Великомученический ореол Эдгара нисколько не померк в ее глазах со временем, и до сих пор в сознании мелькали чьи-то шепчущиеся тени, неправдоподобно высокие силуэты в траурных костюмах. Они осторожно выносили из усыпальницы брата таз, наполненный его кровью.

Тем временем Эдгар следил за растерянным взглядом Эвелины, страдая в присутствии сестры от своего безраздельного одиночества. Он стоял у темного окна, приняв непринужденную позу, и делал вид, будто его волнует приближение грозы. Между тем Эдгар приглядывался к подросшей сестричке, ища и утрачивая в ней призрак той маленькой девочки, которая была его первой сердечной привязанностью. И с сожалением признал, что этой девочки больше не существует и на ее месте заблистала утонченная манерная барышня. Чистейшая непосредственность Эвелины была искоренена светским воспитанием, милые ужимки преобразились в жеманство, а доверчивость выродилась в дремучую наивность. Эти скрытые перемены с разочарованием отразились в охладевающих глазах Эдгара. Теперь он не мог и помыслить о том, чтобы посвятить Эвелину в замкнутый круг своего одиночества. Эдгар внутренне зевал над докучливой необходимостью развлекать беседой почти чужую сестру и даже не пытался стряхнуть усыпляющую скуку. Их разобщенное молчание нарушила Эвелина.

– Почему ты не женишься, Эдгар? – осмелилась она задать вопрос, который долгое время тревожил ее.

– Я не желаю терпеть подле себя бесполезное и чуждое мне существо, – признался он, ничуть не задумываясь, как будто на самом деле знал ответ.

Легковерная Эвелина заметно воспрянула от этих слов, жестоких, но столь утешительных для ее эгоизма избалованного ребенка. Возвеличенный Эдгар правил в узком мирке Эвелины, и она, хоть и не тешилась иллюзиями, будто способна оказывать влияние на его блистательную жизнь, все же находила опору в уверенности, что далекий брат будет не в силах оставить ее. Раньше Эвелина страдала при одной мысли о том, что когда-то в их уединенный дом вторгнется чужая женщина и станет распоряжаться, разрушая любовно созданный уклад. А она, позабытая, окажется низведена с положения единственной сестры до простой приживалки – старой девы, живущей здесь из милости. Теперь же на нее снизошла надежда, что отныне, с прибытием Эдгара, их дом оживет и перестанет быть лишь приютом одинокого ожидания и невостребованной нежности, что ничье вмешательство не затмит ее преданную любовь к брату, которая, должно быть, родилась вместе с Эвелиной.

Воодушевленная, она подалась вперед и выглянула из тени. Духовный долг и материнский завет – подвести беспечного Эдгара к алтарю – побороли ее эгоистическую любовь к нему. Эвелина приняла покровительственный тон родительницы, не выставляя напоказ свою самоотверженность.

– Но тебе когда-то придется жениться, Эдгар, милый, – сказала она с деликатной предупредительностью в духе пани Софии и с ее же привычным словечком «милый». Однако самой Эвелине не удалось укрыться за подражанием Софии, ее откровенно нежный взгляд был отнюдь не материнским. – Тебе стоит присмотреться к невестам в нашем околотке, среди которых ты мог бы выбрать достойную, – продолжала Эвелина в стремлении выказать свою рассудительность. – Среди них встречаются обладательницы редкой красоты и благонравия, гордящиеся своим высоким происхождением… Многие мои подруги спят и видят тебя своим мужем, Эдгар, желая осчастливить. – Выдав этот ребяческий секрет, она потупилась и сложила руки на груди, словно желая спрятать трепещущее сердце. – Поверьте, самое важное и дорогое для меня дело – поспособствовать… позаботиться о вашем счастье.

Эдгар не переменил своей скованной, скульптурно изящной позы и не отступил от темного окна, что служило ему бесчувственным заслоном от чарующей магии свечей. Однако от него не ускользнула безотчетная ревность в словах Эвелины, как и то, что она намеренно обратилась к нему на «вы» – почтительно, но не отчужденно. Двойственное впечатление обострилось от сладкого созвучия ее признания с предыдущими словами: «осчастливить» – о его возможном браке, а потом вдруг о себе – «поспособствовать вашему счастью»… Эти слова, казалось, должны были побудить Эдгара раскрыть сестре объятия, но он не смог преодолеть непонятного замешательства и разрушить твердыню своего одиночества. Эдгара увлекла нелепость происходящего – в нем пробудилось странное щекочущее чувство, и в этот момент между ним и Эвелиной наметилась неуловимая нить, которая притягивала их сердца к огню и друг к другу.

– Зачем мне приводить в дом незнакомку, когда у меня есть ты? – заявил он с безобидным намеком и затаенной нежностью. Его вкрадчивый голос, словно бархат, смягчал интригующие противоречия.

Эвелина гордо покраснела и совершила решающий шаг к сближению, обольщенная его любезностью.

– Эдгар, прошу, расскажи мне о столице, – тактично попросила она, предпочитая все же перевести разговор на менее щепетильную тему.

Он снова ушел за окно взором, глядя, как стройный серебристый тополь тяжко склоняется под напором ветра, а его блестящие листья развеваются, напоминая поседевшие волосы. Эдгар не мог оставаться безучастным к суровой красоте бури. Он вздрогнул, прислушиваясь к неумолимым предвестникам перемен, что грозили разрушить их дом изнутри до самого основания, и отошел от окна. Неуверенные шаги разделили пространство, где встретились свет и ночь. Ожившие тени Эдгара и Эвелины вдруг задрожали на стене, как воспламенившиеся мотыльки, и прильнули друг к другу.

Эдгар смотрел на сестру, силясь отогнать во тьму подсознания те непрошеные мысли, что одолевали его, – даже не замыслы, а необъяснимые предчувствия, не успевшие обрести очертаний. И приступил к рассказу о золотом листопаде в Варшаве, будто охваченной пламенем. Это драгоценное воспоминание не могли затмить все светские увеселения, поросшие сорной травой забвения. Эдгар говорил вдохновенно и складно, стараясь скоротать ночь и при этом растянуть то время, что принадлежало только им. Его плавная речь наполняла комнату, приоткрывала горизонты воображения и полнилась пустотой, в которой скрытыми порывами бури сквозили недомолвки и страхи.

Эвелина, заточенная в своем счастливом неведении, слушала с сопереживанием. Его излияния растворялись в ее глазах, чистых и неглубоких, как мелководные озерца, не замутненных ни каплей сомнения. Она не уловила в словах Эдгара намека на ту опасную тревогу, что сочилась сквозь облако его мрачной мечтательности. Эвелина сейчас жила только его расплывчатыми и приукрашенными впечатлениями, не имея собственных, но что-то подсказывало ей, что для Эдгара Варшава осталась далеко позади. Он не забыл там ничего, кроме утраченных иллюзий своей юности, и наконец-то вернулся домой.

– Что в Варшаве? – продолжал Эдгар, словно в подтверждение ее невнятных мыслей.

Его вдохновение уже иссякло, и он изрекал свои рассуждения тусклым и ленивым голосом. Мираж столицы, сотканный из солнечных лучей, постепенно стирался в воображении, пока любимый город не покрылся непроницаемым саваном из тумана. Эдгар отзывался о столице как о покинутой женщине, небрежно набросав картину прошедшей в его жизни эпохи.

– Ее красота со временем становится привычной, столица растрачивает свое величие на показной блеск и мишуру. Жизнь превращается в невольный маскарад – дни расписаны на недели вперед, и заранее известно, что ничего не переменится. Каждый день устраивают празднества по выдуманным поводам, и невозможно отказаться, дабы не быть преданным забвению. Увеселения становятся не в радость, вихрь развлечений оказывается лишь иллюзией, истертой декорацией, но нигде не встретишь призрака покоя. В плену сего банального времяпрепровождения я не мог избавиться от ощущения, что не принадлежу сам себе, что уже пережил это давно и теперь вижу один и тот же старый сон, которому нет конца. Всегда что-то звало меня в обратную дорогу, как усталого путника манит отдаленный свет в окнах отчего дома и приветливое тепло камина под родным кровом… Я искал отдохновения и уединения, что и надеюсь обрести в этом укромном уголке. А Варшава останется ждать, неизменная в своем вечном великолепии.

Эдгар замолчал и окинул прощальным взглядом те десять лет, что разлучали его с нежной юностью Эвелины, как непроглядную бездну, в которую погасшей звездой канула его мимолетная молодость. Глядя на сестру и приобщая ее сочувствие к своему проникновенному эгоцентризму, Эдгар вовсе не стремился возвращаться к отжившим воспоминаниям. Он мысленно переместился в тесный мир салонов и дамских будуаров, где бесславно выцвела вся прелесть его жизни, и снова затворился в уединении холостяцкого особняка. Его модные интрижки и наигранные романы были частью великосветских обязательств и ничуть не стесняли, оставаясь за стенами дома. Любовницы, не слишком многочисленные по понятиям той эпохи, лишь меняли лица, как маски, рано или поздно забываясь в своих одинаковых апартаментах. Естественно, Эдгар был неравнодушен к красоте женского тела, но с подобным чувством он мог бы обнимать мраморную Венеру или скульптуру Дафны работы Бернини.

Его ослепительный образ, отшлифованный элегантностью французской моды и английской чопорностью манер, маскировал бездонную холодность, каменную темницу, в которой затаилась неприкосновенная ранимая душа. Светским условностям Эдгар противопоставил вежливое высокомерие, вызывающий взгляд, неуловимую улыбку, вернее, насмешливый намек на улыбку. Ни одной женщине не было под силу заглянуть за эту блестящую броню и пройти сквозь невидимую стену отчуждения. Дамы влюблялись в изысканную бледность, что всю жизнь покрывала его лицо подобно пудре, в причудливо-золотую оправу локонов, спускавшихся ниже плеч и, пожалуй, слишком ярких для канонов тогдашней моды. Эдгар успел с безоглядной ребячливостью перешагнуть порог тридцатилетия, и его лицо уже волновали тени подкрадывающейся старости. Они пока лишь подчеркивали отточенную завершенность его красоты, но грозили все разрушить в обозримом будущем – разрисовать морщинами, избороздить трещинами мрамор и обесцветить золото.

Вглядываясь в свое незапятнанное прошлое, как в зеркало, и не находя там своего подлинного облика, Эдгар задумался о том, что ему совсем не о чем жалеть и нечего исправлять. После него не осталось неоплаченных долгов или незаконнорожденных детей. Любовь дам обесценилась в его глазах, поскольку их благосклонность подогревалась блеском золота, а достойные девицы-невесты были для него все равно что монахини. Эдгар избегал сии соблазны, памятуя о судьбе своей матери и поклявшись никогда в жизни не погубить ничьей невинности. Он бесстрастно вспоминал былые увлечения, однообразную череду лиц, в каждом из которых надеялся встретить какое-то подобие родных черт: тот же искристо-золотой оттенок волос, яркую синеву глаз, нежную белизну кожи. Эти излюбленные приметы всегда оказывались самообманом. Взирая свысока на химеры чувств, внушенных самому себе, Эдгар сознавал, что все это время любил только собственную фантазию. Вся его любовь была не более чем слабой попыткой воскресить образ матери, вознесенный на немыслимую высоту его воображением.

Теперь он лишь изредка задумывался о скрытной натуре Софии-Селины. Она почила в незыблемой земле, распрощавшись навеки со своими детьми, но не упокоилась в смутной душе Эдгара. Неотторжимая частица ее духа не отпускала его, следила всевидящим взором за его колебаниями и развенчивала всех избранниц. Идеал в лице матери открывал ему глаза на их ничтожность и затмевал своим непревзойденным совершенством. Покойная София задала двойственность натуры сына и подарила ему рыцарские доспехи самообладания. Эдгар не осмеливался дать полную волю желаниям и сбросить зеркальные латы, хотя порой они сковывали его, подобно кандалам. Его собственная сокровенная София тесно срослась с существом Эдгара, став его единственной любовью, ангелом-хранителем и противоречащей ему мудростью, но даже она не могла предупредить его невольные действия и непроизносимые мысли.

Эдгар вновь перевел взгляд на Эвелину, которая стояла, волнуемая порывами ветра извне и внутренним огнем. Какой жалкой она казалась ему, когда упала на колени у смертного одра матери, захлебываясь слезами. София тогда из последних сил сжала его руку и прошептала: «Эдгар, милый, береги свою сестру…»

– Послушай, Эва, – обратился он к сестрице, – долг повелевает мне поговорить с тобой о том, что я наблюдал сегодня. Что сподвигло тебя на это?

Эвелина смутилась, а потом заговорила притворно жалобным тоном, как капризный ребенок:

– А что мне оставалось делать? Тебе легко говорить – ты изведал столько развлечений в Варшаве! И не знаешь, что за стоячее болото здесь, в Мазовии. Соседи иногда зовут меня на свои вечера, которые показались бы тебе убогими. Там мне приходится вести задушевные беседы с замужними дамами об их детях и болезнях или же болтать с девицами, которые собираются замуж и не могут говорить ни о чем другом. И снисходительность, с которой они на меня посматривают, просто невыносима! А Зилла – настоящая тюремщица. Она не позволяет мне танцевать и следит за каждым шагом. Я даже, кажется, разучилась танцевать…

Эвелина прислонилась к стене и выжала из себя хрустальную слезу – ровно такую, чтобы не испортить лицо и вызвать сочувствие брата. Эдгар мысленно улыбнулся ее наивным откровениям и протянул руку. Ему на ум пришла некая безобидная затея, которую он осуществил прежде, чем обдумал, продолжая играть в прятки с собственными мыслями. Эдгар подал руку Эвелине и вытащил на свет, заключив сестру в объятия и вовлекая в самый центр своей невидимой паутины.

– Ну что ж, последнее я вполне могу тебе предложить. Ты не должна отвыкать от танцев. Один бог знает, быть может, я возьму тебя в Варшаву. Ты когда-нибудь танцевала под музыку дождя?

Он играл и сейчас, приглашая сестру на танец, приобнимая ее за талию и не подозревая, что его лукавому обещанию вскоре суждено сбыться. Эвелина подняла на него глаза, искрящиеся отраженным огнем, и тихо рассмеялась.

– Я не слышу ничего, кроме раскатов грома, – прошептала она и с опаской глянула в окно.

– Прислушайся, и ты услышишь шум дождя, – душевно посоветовал Эдгар.

Дремотный огонь пробуждался в комнате, все свечи, тени, отблески ожили, а прохладная грозовая ночь вдруг показалась душной и настороженно выжидающей. Но танцующие уже не замечали ничего, кроме друг друга, они легко кружили среди свечей и принимали неспокойный шелест деревьев за благословенный шум дождя. Они были одни в запертой комнате среди бушующей стихии, и безмолвный танец сократил дистанцию между ними, свел на нет разрыв во времени – десять лет разрозненности канули в пропасть их объятий. Эвелина танцевала неважно, но ее поглощенность вальсом увлекала больше, чем умение. Она позабыла о том щекотливом факте, что неподобающе одета, и бездумно льнула к Эдгару. Ее шаль упала, и мягкая плоть Эвелины, не стесненная корсетом, соблазнительно вырисовалась и скользила под тонким шелком, обтекающим ее, будто простыня. А Эдгар продолжал кружить Эвелину, не говоря ни слова, только его сапфировые глаза вспыхивали мрачным блеском. Он был не в силах избежать пагубного веяния ее свежести, шелковой податливости, воспламеняющей кровь, и в нем властно заговорило дотоле незнакомое чувство вожделения к ней, о чем он не помышлял четверть часа назад. Он все еще внушал себе, что смотрит на сестру лишь как на родственную душу, призванную скрасить его одиночество, но неожиданно столкнулся со страхом перед самим собой, обычно именуемым совестью. Католическое воспитание и вековые запреты довлели над прихотью, танцующей у него в объятиях неодолимым соблазном. Эдгар остановился и выпустил Эвелину из ловушки своих рук, но не успел проронить прощальных слов, как она резко подняла голову – и их лица почти сровнялись. Она взглянула на него неизъяснимым взором, ее губы дрогнули, а из ясных глаз потоком полились слезы, опережая дождь.

– Сейчас мне так отрадно рядом с тобой, – произнесла она уже не в манере обиженного ребенка, а тоном взрослой женщины, тоскующей по возлюбленному, – но я знаю, что скоро ты вернешься в Варшаву к своей прежней жизни и снова оставишь меня одну…

Эвелина склонила голову, словно стыдясь своих слез, и осталась стоять в этой скорбной позе, только плечи ее слегка вздрагивали. Но не обнаженные плечи сейчас волновали Эдгара – он наконец уловил ее духовную сущность, увидел в сестре свое отражение. Перед глазами прошла ее неприкаянная жизнь без него. Одинокая затворница в холодном доме, опустевшем после смерти родителей, разглядывает себя в зеркале каждое утро, выискивая коварные морщинки, и все время поджидает брата, который видится ей вестником из другого мира. Сестра была олицетворением его невинной юности и предупреждала надвигающуюся старость, и теперь, встретив ее весну, Эдгар осознал, что самым настоящим переживанием в его жизни был тот истлевший золотой листопад в Варшаве, которым он любовался без малого двадцать лет тому назад, когда Эвелина еще не появилась на свет. В их кровной привязанности соединились его искания и ее ожидание, и Эдгар искренне желал оградить Эвелину от опасностей мира, но был бессилен защитить от самого себя.

Он обнял сестру – не так покровительственно, как на похоронах матери, когда просто не желал видеть ее слезы, а скорее инстинктивно. Эдгар испытывал к ней нежность, как к своей вновь обретенной младшей сестренке, которая когда-то пряталась у него от грозы. Он гладил ее растрепанные волосы, а затем покрыл сетью мелких поцелуев лицо, словно желая запечатлеть в памяти каждую родную черточку: прохладный лоб, разгоряченные щеки, ее глаза и слезы, которые он осушал. Упоительный аромат розы окутывал его туманящей дымкой, кожа Эвелины была свежа, как лепестки в каплях утренней росы, а волосы пахли солнцем, шелковистые и теплые. Целовать ее было все равно что погружаться в благоухающий букет роз. В своем ласковом ослеплении Эдгар не заметил, как коснулся губ Эвелины – легко, как вздохом. Он не искал этого поцелуя и замер в растерянности. Хотел что-то сказать, но Эвелина ответно приоткрыла рот, и они вмиг запечатали друг другу уста. Этот поцелуй, сладостно помедлив, стал удлиняться – вопрошающий, робкий и искусительный. Наконец, разомкнув объятия и отдышавшись, они посмотрели друг на друга, как будто видели впервые. К изумлению Эдгара, малютка Эва не покраснела, не закрыла лицо руками и не разразилась слезами. Только румянец схлынул со щек и прилил к устам, как будто ее губы стали источником жизненной силы. Эдгар увидел, что сладострастное желание, липкое и заразительное, захватило и ее – этот неповторимый зов крови и влечение плоти, что могли испытать только они двое. Но когда это милое лицо, столь льстившее нарциссизму Эдгара, озарилось доверчивой улыбкой, он не выдержал и отступил. В образе Эвелины ожила его утраченная невинность, которую он не решался сорвать, как цветок, воспользовавшись ее недомыслием. Последней преградой между ними, как зеркало, оставалось врожденное сходство, и каждый замечал в лице другого отражение собственного смущения и томления. Постыдный взаимный страх сковал их и в лживой тиши разъединил столь желанные объятия.

– Спокойной ночи, дорогая, – веско сказал Эдгар сестре, отвернулся от нее и сделал несколько шагов прочь, за пределы пламенеющего круга свечей.

Эвелина послушно направилась к выходу и стала нарочно тянуть время, возясь с замком, но ее ловкие пальчики повернули ключ, и дверь тяжело отворилась во тьму. Эва не решилась попросить у брата свечу: ей предстояло преодолеть лишь несколько шагов до соседней комнаты. Она храбро вышла за черту света, остановилась на пороге мрака и обернулась напоследок. Эдгар стоял у окна и молча провожал ее взглядом. Эвелина сама не поняла, как случилось, что она развернулась и без оглядки кинулась обратно к нему. В своей поспешности она так хлопнула дверью, что стены дома содрогнулись, как от громового удара, а окно в комнате распахнулось, впуская ночной холод. Эвелина бежала, будто бы земля горела и обрушивалась под ней, и в тот миг, когда ноги отказались подчиниться ее порыву, а мысли разбежались, Эдгар подхватил ее, и она утонула в его объятиях. Он уже не мог не принять в укрытие своих рук эту девочку, которая доводилась ему сестрой, – эта коварная мысль маячила где-то в подсознании, исподволь терзая его.

Последующие поцелуи были несравнимо глубже, нежели самый первый: слишком пьянящие и тягучие, слепые и темные, исступленные до рези в глазах и слез, – пучина поцелуев, сливающихся в один, бесконечный и ненасытный. В небе что-то шумно вздохнуло, и ночь закрыла свои всевидящие очи, позволив грешникам окунуться в грозу, в темноту своей нежданной близости. Они отделились от мира и оказались наедине в этой страшной ночи. Не было больше ни спящих слуг, ни родительских могил рядом – только огромная бездонная кровать. Мир словно вымер и опустел, и у них не осталось иной опоры, кроме друг друга, они были как дети, прячущиеся под одеялом от грозы. Часы незримо исчезали, сгорая со свечами и растворяясь во мраке, все чувства притуплялись, кроме осязания – только бы познать друг друга до конца, испить до дна. За все это время они не сказали друг другу ни слова и ни разу не посмотрели в глаза. Эта бурная ночь запечатлелась не в разуме и памяти, а в ощущениях: лица, преображенные неземным светом, меркнущие свечи, зловещее завывание ветра, ледяные простыни, переплетающиеся с телами, ищущие губы, дрожащие и говорящие без слов. Эвелина не могла вспомнить и даже вообразить, о чем молили глаза Эдгара, когда он почувствовал, что проник за ту невидимую грань, путь куда ему был запрещен, когда он замкнул ей рот поцелуем, чтобы сдержать девичий вскрик, и ощутил ее боль как собственную.

И наконец хлынул дождь. Необратимая ночь закончилась, как странный и дурманящий сон.

Глава 17

Утро подкралось незаметно, и они не застали его. Сквозь раскрытое окно сочился свет пасмурного дня – бледный и вытравляющий душу, заполняя комнату туманом похмелья. Эдгар проснулся от промозглого холода, в голове у него царил сплошной мрак беспамятства с тревожными отголосками снов. Он открыл глаза среди беспорядка постели, скомканных простыней и разбросанных подушек, на которых лежал тот же неопрятный пепельный отсвет утра, отчего они казались покрытыми инеем. Эдгар лениво потянулся, и его сонная рука коснулась распущенных волос Эвелины. Он судорожно сел на кровати, с удивлением вглядываясь в ее лицо, такое привычное и незнакомое. Перед его глазами отчетливо встала картина свершившегося, яркая до отвращения. Они лежали раскинувшись, как люди, не привыкшие делить с кем-то ложе и просыпаться вместе. Его сестра спала как мертвая – истомленная и остывшая, ее влекущая красота растаяла словно сон, и Эдгар со страхом узрел сизую паутину на ее лице, какую видел на челе Софии перед смертью. Эвелина ни о чем не подозревала в своем забывчивом сне праведницы, лишь ресницы ее чуть подрагивали, ловя ускользающие сновидения.

Эдгар бесшумно поднялся, накинул халат и сел рядом с Эвелиной в ожидании ее пробуждения. Он раскаивался в том, что натворил, и не мог оправдаться перед собой за легкомыслие и несдержанность, непростительные в тридцать лет. Поглощенный самолюбованием, он безрассудно надругался над своими принципами и поступил еще хуже, нежели отец с его матерью. Эдгар долго рассматривал свой грех со всех сторон: кровосмешение, извращение, но где-то на дне его души скрывалось глубокое удовлетворение. Подобной страсти он не испытывал никогда в жизни и не считал себя способным на такие безумства. На бесцветном фоне его тошнотворной пресыщенности эта ночь стала ослепительной вспышкой, которая придала иной смысл отвергнутому прошлому. Эдгар вступил на новый виток жизни и был готов поднять свой дом из руин, если только ему удастся не спугнуть Эвелину и сберечь их святотатственную любовь.

Эдгар склонился над сестрой, рассматривая ее лицо, невинное и чужое в облаке сна. Таким было и его лицо тринадцать далеких лет назад, до того как он повстречал тетю Людовину и узнал правду о своем рождении. Время шло, и Эдгар был вынужден потревожить спокойное отчуждение Эвелины. Он не решился разбудить сестру поцелуем и ограничился тем, что легонько тронул за плечо. Эвелина машинально села на кровати, приоткрыла смутные со сна глаза и какое-то время с растерянностью смотрела прямо перед собой, не понимая, где находится, – разбегающиеся сновидения все еще застили ей реальность. Эдгар осторожно накинул ей на плечи пеньюар и проронил полушепотом, без всякого выражения:

– Проснись, моя… – Он хотел как-то ласково назвать ее, но вместо этого произнес полное имя: – Просыпайся, Эвелина-Офелия.

Эва медленно повернула голову и посмотрела на него. Ее затуманенный взгляд стал постепенно проясняться, но одновременно с прозрением глаза начали наполняться ужасом, который нарастал с каждым ожившим воспоминанием. Этот ужас пока был немым, однако она задышала так неестественно часто, что следовало ожидать взрыва. Эдгару было больно наблюдать, как сестра, еще не выйдя из-под власти сна, переживает кошмар наяву, видеть ее изнемогающие глаза и воспаленно-алые губы, с которых сорвался слабый всхлип. Он порывисто прижал Эвелину к своей груди и тем самым заглушил ее вскрик.

– Тише, Эва, дорогая, – зашептал Эдгар, взъерошив ей волосы жарким дыханием. – Я умоляю тебя, молчи. Ты только навредишь себе. Представляешь, какой может быть скандал? Твоя репутация погибнет. Моя тоже, хотя мне это безразлично.

Эвелина отшатнулась от него, как от огня. Ее глаза стали столь прозрачными и бессмысленными, что Эдгар испугался за ее рассудок. Смертельный ужас непоправимого – острее, чем боль, уничижительнее, чем стыд, сильнее, чем страх, – теперь обратился против брата. Не отрывая от него своего гиблого взора, Эвелина вдруг разразилась слезами – так исступленно, словно собиралась выплакать душу, но совершенно бесшумно. Эта тихая гроза оборвалась столь же внезапно, как и вспыхнула. Невидящий от слез взгляд забегал в поисках выхода, а затем Эвелина вскочила с кровати, завернувшись в пеньюар, и вслепую метнулась к двери. Несколько мучительных мгновений она билась у створки, как бабочка о стекло, потом дверь отворилась, и Эвелина убежала прочь, ни разу не оглянувшись на следы своего грехопадения.

Эдгар услышал, как щелкнул замок в ее комнате, и со вздохом сожаления опустил взгляд. В бесстрастном свете утра ему в глаза бросилось нечто такое, что выбивалось из общей серо-белой гаммы: на простыне вопиюще алело пятно крови, как раз на том месте, где только что лежала Эвелина. И он понял, что здесь умерла его младшая сестренка, та привязчивая девочка с кукольными локонами, которая тайком носила ему сладости, когда он был наказан, кому он рассказывал сказку о Красавице и Чудовище в такие же мрачные грозовые ночи, последнюю из которых она не пережила. Это он убил ее, и теперь от этой девочки осталось только пятнышко крови. Эдгар зарылся лицом в мятую подушку и беззвучно зарыдал, как ребенок, оплакивая ее невинность и заодно свою, начиная сознавать, что уже не сможет свернуть с греховного пути.

В течение этого томительного дня Эдгар не видел Эвелину. Он твердо намеревался соблюдать дистанцию, но ему даже не пришлось сторониться сестры, благо она ни разу не показалась из своей комнаты. За обедом ее компаньонка Зилла, чопорная женщина неопределенного возраста, сообщила, что панночка весь день хандрит и отказывается от пищи, совершая тем самым великий грех. Эдгар воздержался от высказываний о грехах и предпочел не беспокоить Эвелину в ее девичьем святилище. Он лишь немного замедлял шаги у комнаты сестры, предоставляя ей возможность выйти к нему, однако внутри стояла мертвая тишина. Без Эвелины дом опустел, словно лишился жизни. Убранство казалось ветхим, в воздухе призрачно витала пелена пыли, и Эдгар то и дело натыкался на запертые двери, ведущие в нежилые покои. Никто не улыбался ему, сидя напротив за столом, и он терял аппетит, глядя на постное лицо вечно недовольной Зиллы. Его привычная меланхоличная скука переродилась в тревожную тоску.

Эдгар не мог поверить, что еще накануне брал сестру за руку с небрежной нежностью, безо всякого томления, питая к ней снисходительную любовь, как к радующей глаз части домашней обстановки. Теперь он воспринимал Эвелину как единственную женщину, которую хочет видеть рядом с собой днем и ночью, к кому не придется привыкать и с чьим присутствием он готов смириться. Эвелина воплощала то неизменное и исконное, что поджидало Эдгара дома в самом конце пути, единственно достижимый исход, призванный увенчать руины его жизни. Родственные чувства превратились в чудовищную страсть, но по своей сути это была обыкновенная потребность в тепле, желание наконец обрести семью. Роковой рубеж был пройден, и теперь он не сможет по-братски целовать ее в лоб, даруя взамен другую любовь, запретную и утопическую.

«А кто может мне запретить? – рассуждал Эдгар, найдя смелость признаться в своих истинных чувствах. – Кроме, разумеется, самой Эвелины. Но она уже не девушка, ничего нельзя исправить и забыть. Так уж вышло, и нам придется жить дальше с этими волнующими воспоминаниями. И зачем просто сосуществовать в одном доме, когда можно переживать все снова, наслаждаясь страстью? Никто не сможет отнять ту ночь у меня, это мое, и Эва теперь будет моей. Я люблю Эвелину и никого, кроме нее. И уж постараюсь преодолеть все преграды между нами, убедить ее и склонить на свою сторону».

Поздно вечером Эдгар коротал время, заставляя себя углубиться в чтение, и поджидал сестру. Он стойко выдержал дневную разлуку, как многозначительную паузу, и не ошибся – в глухой полночный час вдруг заслышал за своей дверью шелест платья и мягкие шаги. Дверь распахнулась с робким предупредительным стуком, и на пороге появилась Эвелина, туго затянутая в корсет и с безупречной прической, невзирая на позднее время. На ее свежевымытом лице была написана упрямая решимость, однако покрасневшие веки не скрывали следы слез. Эдгар сидел с книгой на кровати и даже не подумал подняться, чтобы поприветствовать сестру. В его планы не входило облегчать непосильную для нее задачу, и он встретил Эвелину как чужую.

– Чему обязан? – светским тоном осведомился Эдгар, не выпуская ее из-под власти своего холодного взгляда.

Эвелина застыла на пороге между светом и тенью, не желая уходить и боясь остаться. Она молчала, только на щеках красноречиво горел румянец, стыдливый и болезненный.

– Закрой за собой дверь, – приказал Эдгар, понижая голос до вкрадчивого шепота, – прислуге не стоит вникать в тонкости наших отношений. С чем же ты пришла, Эва, с войной или с миром?

Эвелина беспрекословно заперла дверь, сделала неизбежный шаг к нему и заговорила, запинаясь от волнения и заламывая руки, отчего они маняще мелькали в путах теней.

– Я схожу с ума весь день… Не могу есть, не в силах спать. Я столько передумала за это время! Не в состоянии поверить самой себе. Я не сознавала, что делала… Это ты лишил меня разума! Но я не виню тебя, я сама во всем виновата. Я невежественна в любви и не понимаю, как могу испытывать к тебе подобные чувства… Так не должно быть, это неправильно!

Эдгар, казалось, не обратил внимания на это горячечное признание, принимая ее любовь как должное.

– Я знаю, зачем ты пришла во всей красе, – сказал он с напускной скукой, бесцеремонно окинув взглядом ее стан. – Ты явилась ко мне, закованная в корсет, как в броню, чтобы подвергнуть испытанию свою хваленую добродетель. Думаешь, что вчерашняя гроза затуманила твой разум, но теперь ты сможешь устоять. Однако твоя непорочность всего лишь невесомая одежда, которую так легко сорвать…

– Что ты говоришь! – воскликнула Эвелина, и пунцовые розы на ее щеках зарделись еще ярче. – Если бы тебя слышала мама…

В ответ Эдгар горько рассмеялся.

– Наша матушка ничего бы не сказала, потому что сама не была святой. Я могу поведать тебе презанятную историю, чтобы ты не заскучала в моем скромном обиталище. Не так уж давно, тридцать лет назад, жила почтенная семья Оболинских. У них был кузен, некто Александр-Бенедикт, который обручился с их дочерью. Однако вместо Грациеллы он неожиданно женился на ее младшей сестре Софии. И знаешь, почему Оболинские согласились? Они вступили в брачные отношения еще до свадьбы. Наш благородный отец соблазнил ее, и я был зачат во грехе.

– Это неправда! – вознегодовала Эвелина, демонстративно зажимая уши руками. – Я не стану тебя слушать!

– Я не стал бы тебе лгать на столь щекотливую тему, – молвил Эдгар безразличным тоном и передернул плечами с показной небрежностью, тем самым скрывая дрожь. – Эту пикантную историю мне поведала наша любезная тетушка Людовина, перед тем как завлечь меня на свое ложе. Мне тогда было восемнадцать – меньше, чем тебе сейчас.

Пытаясь собраться с мыслями, Эвелина стиснула пальцами виски. Эдгар заставил ее усомниться в незыблемых принципах, привитых с детства. Что, если зло, от которого она бежала, давно уже укоренилось в их семье? Однако обыденность их греха не умаляла его кошмарного величия, которого Эвелина не могла постичь и принять.

– Это ужасно, но ничего не меняет, – отозвалась она и призвала на помощь всю свою слабую волю. – Мы совершили куда более тяжкий грех. Это было заблуждение ночи, помрачение рассудка. И мы должны дать клятву прямо здесь и сейчас, что это никогда больше не повторится.

Эдгар посмотрел на нее взглядом, полным сожаления, однако этот обманчиво искренний взгляд был не менее опасен, нежели затуманенный страстью, потому что за ним крылась беспощадная решимость.

– Нет, я не стану давать эту клятву, потому что не могу ни за что поручиться. Посмотри мне в глаза! Даже если будешь вспоминать ту ночь как сон, ты не вырвешь ее из сердца. Я никогда не смогу смотреть на тебя так, как раньше, мои чувства чересчур сильны и необоримы. Я слишком люблю тебя, и мне больно тебя видеть. Дни рядом с тобой будут для меня пыткой, ведь я не привык в чем-то отказывать себе. Я не вижу иного выхода, кроме как расстаться навсегда, дабы избежать искушения и сохранить нашу тайну. Я уезжаю поутру.

Это был точно рассчитанный ход – угроза разлуки наряду с политикой отстраненности и беззастенчивым цинизмом, срывающим все наносное и обнажающим чувства. Дипломатия Эдгара не замедлила сказаться, безотказно подействовав на столь наивное существо, как его сестра.

– Нет, ты не можешь, – пролепетала ошеломленная Эвелина, – ты не посмеешь оставить меня!

– Я вовсе не оставляю тебя. – Эдгар бессильно развел руками, словно оправдываясь. – Я позабочусь о том, чтобы ты не была стеснена в средствах. Отныне ты вольна распоряжаться своей судьбой. Можешь прогнать Зиллу и жить в свое удовольствие, хотя я посоветовал бы тебе уйти в монастырь. Офелия, иди в монастырь[9]… Я же никогда не потревожу тебя. Обещаю, что ни разу не напишу тебе и никогда не вернусь домой.

Эвелина, не привыкшая к стремительным перепадам его настроения, почувствовала, что ее дом рухнул и вокруг разверзлась бездна. Как будто она очутилась на безлюдном островке посреди грозы, руин и могил, оставшись наедине со своим бесчестьем. Она не желала той мнимой свободы, что сулил ей Эдгар, и у нее не осталось пути к отступлению.

– Не уезжай, умоляю тебя, – обреченно прошептала Эвелина, смирив гордость, – я не переживу разлуки. И готова на все, только бы остаться с тобой. Я стану слушаться тебя и исполню все твои желания…

Эдгар ответил ей поистине ангельской, но отнюдь не безгрешной улыбкой.

– Обещаешь? – протянул он, скользнув по ней многозначительным взглядом. – Для начала подойди ближе, прелесть моя. Не бойся! Я ничего не сделаю без твоего согласия.

Он снял с Эвелины платье и расшнуровал корсет, покрывая невесомыми поцелуями шею и плечи, чувствуя ее трепетную дрожь и мурашки на нежной коже. Затем уложил на кровать, повелев закрыть глаза, и начал медленно гладить, отыскивая самые сокровенные и уязвимые уголки ее тела. Она быстро отбросила всякую стыдливость и чутко отзывалась на его прикосновения. Эвелину захлестнули неведомые чувственные переживания, обостренные тем, что она не видела лица Эдгара. От его ласки Эва металась на постели, как в забытьи, но этого ей было мало. Ее плоть сделалась податливой и разгоряченной, томясь в ожидании полного соития. Эдгар видел, что она готова принять его, но должен был убедиться: он боялся сделать что-либо против ее воли.

– Посмотри на меня, – приказал Эдгар, склонившись над сестрой, – ему было необходимо видеть ее глаза. – Ты хочешь, чтобы я вошел в тебя?

– Да, – выдохнула Эвелина, потерявшая голову от желания. Она смотрела на него смутным взглядом, как во сне.

Он осторожно проник в нее, сделал несколько неторопливых, опасливых движений, давая ей возможность привыкнуть к нему, и замер.

– Тебе не больно? – с тревогой спросил он, помня, что еще вчера она была девственницей.

– Нет, – сдавленно произнесла Эвелина и требовательно шевельнула бедрами. – Прошу тебя, не останавливайся!

Эдгар улыбнулся, любуясь испепеляющей страстью, которую вызвал в ней, и возобновил телодвижения уже в полную силу, постепенно ускоряясь. В ответ Эвелина приподняла бедра и обхватила его ногами, инстинктивно стараясь углубить проникновение, сделать их союз неразрывным. Они в бешеном ритме балансировали на краю обрыва, стремясь слиться в единое целое. Эвелина окутывала Эдгара словно пламя, горячее, но не обжигающее, и пьянила, как шампанское. Она задыхалась от нестерпимого наслаждения, кусала губы, с которых срывались приглушенные стоны, ее плоть пылала и жаждала освобождения от этой сладостной пытки. Наконец она прерывисто вздохнула, содрогнулась и выгнулась ему навстречу. Завороженный таким необузданным сладострастием, Эдгар едва успел вовремя покинуть ее тело и откатиться в сторону. В его намерения не входило сделать ребенка собственной сестре.

Он ласково обнял Эвелину, которая уже опомнилась и притихла, будучи не в состоянии осмыслить, что только что случилось. Отголоски пережитого восторга, пронзительного и мучительного, расходились волнами по ее телу, как круги по воде. Она молча прильнула к Эдгару во мраке безысходности, понимая, что обратного пути нет. Обоим было все ясно без слов. Грешники долго лежали в безмолвии, опустошенные ощущениями, ни с чем не сравнимыми по остроте, невероятной мощью и глубиной своего экстаза. То, что произошло между ними, казалось непостижимо прекрасным и ужасающим, потому что на сей раз они согрешили сознательно. Они уже не могли остановиться, неуклонно соскальзывая в пропасть, не в силах с собой совладать.

– Скажи, у тебя было много женщин? – наконец ревниво спросила Эвелина.

– Это не имеет значения, – равнодушно ответил Эдгар, – ни одна из них не сравнится с тобой. Я ни к кому не питал подобной страсти, моя милая услада. Мне кажется, мы созданы друг для друга.

– Как такое возможно? – с горечью воскликнула Эвелина, и на ее глазах выступили слезы. – Мы ведь брат и сестра!

– Не знаю, дорогая, – признался Эдгар и успокаивающе погладил ее по волосам. – Сам недоумеваю. Но я действительно это чувствую. Я люблю тебя.

Глава 18

Их дни теперь проходили в ожидании ночи, и, как только на поместье опускалась тьма, в ней растворялись притворство и все понятия о приличиях. Они замкнулись, как пленники в собственном доме, вынужденные таиться, чтобы украсть у судьбы моменты эфемерного счастья. Наедине друг с другом они словно теряли волю и разум. Эдгара и Эвелину неудержимо затягивало в бездну их близости, в черный водоворот, куда они погружались вновь и вновь, до изнеможения, но не в силах достигнуть дна. Словно две половинки одного целого, они чувствовали жизнь во всей ее полноте, только сплетаясь телами. Это было безумие, тяжкое и сладостное, болезненная неутолимая страсть.

– Я люблю тебя, как сорок тысяч братьев любить не могут, – шептал Эдгар летними ночами слова из «Гамлета», вкладывая в них совсем иной смысл. – Никто не будет тебя любить так, как я.

– Даже если я выйду замуж? – возражала Эвелина, все еще на что-то надеясь.

– В нашем сословии редко женятся по любви. Любовь и супружеский долг – разные вещи. Брак – это удовольствие для мужчин, и никого не будет заботить, что чувствуешь ты.

– А вдруг у меня будет от тебя ребенок? – тревожилась Эвелина.

– Не бойся, я уже не мальчик и способен себя контролировать, – успокаивал ее Эдгар. – Я не допущу этого. Доверься мне.

Грешники измыслили изощренные способы не выпускать друг друга из вида и днем: случайные столкновения в дверях и слабые рукопожатия, намеки, незаметные постороннему глазу, – взлет бровей, томные от бессонных ночей взоры, смущенные улыбки и легкое, как дыхание, движение губ, нашептывающих об обещаниях, которые им не суждено сдержать. Фамильный особняк хранил их уединение и тайну – нередко им удавалось украдкой сорвать поцелуй в его пыльных закоулках или в тенистых зарослях сада.

Как-то вечером, когда слуги легли спать, в условный час Эвелина отворила дверь, и на пороге возник Эдгар. Их лица были бледны от томительного вожделения и нетерпения. Едва Эдгар запер за собой дверь, как они впились друг в друга с отчаянным желанием, даже не успев раздеться. Вихрь страсти подхватил их и увлек на кровать, и они познавали друг друга со всем пылом своей запретной любви, когда вдруг раздался стук в дверь. Эдгар среагировал мгновенно и хладнокровно. С поразительным самообладанием он снял с себя застывшую в ужасе Эвелину, натянул панталоны, усадил сестру на кровать, разгладив простыни, запахнул на ней пеньюар и сунул в руки расческу. Все эти действия заняли у него менее минуты.

– Добрый вечер, пани Зилла, – скучным голосом сказал Эдгар, открыв дверь. – Что вам угодно?

– Я пришла проверить кое-что, – ответила дуэнья его сестры с наглостью, которую позволяло ей дворянское происхождение. – В последнее время меня не покидает подозрение, что панна Эвелина завела любовника.

– Любовника? – удивился Эдгар, вздернув брови и нахмурившись. – А у вас есть мысли, кто он?

– Нет, но я непременно дознаюсь. Наверняка кто-то из челяди, больше некому! Какой стыд для молодой девушки!

У Эвелины, которая механически водила расческой по волосам, лицо пошло красными пятнами, рот приоткрылся, а из глаз брызнули неудержимые слезы.

– Вот видите, что вы наделали! – возмущенно всплеснул руками Эдгар. – Вы обидели мою сестру, она плачет! Могу ли я узнать, откуда взялись ваши догадки?

– В последнее время панна ведет себя весьма странно, – доложила проницательная Зилла. – Ходит как сомнамбула, иногда краснеет и улыбается сама себе. Влюбилась, не иначе! Иногда куда-то пропадает средь бела дня, не отыскать ее. Видать, на свидания бегает.

– Ладно, я поговорю с ней. Однако мне думается, ваши подозрения беспочвенны.

Эдгар подошел к окну и посмотрел в него, затем демонстративно заглянул под кровать и в шкаф.

– Вот видите, никого нет.

– А вы что здесь делаете, пан Эдгар, в такой час? – осведомилась Зилла.

– Я пришел поговорить со своей сестрой и пожелать ей доброй ночи, – бесстрастно ответил он.

– Ах, вот оно как, – укоризненно заметила компаньонка. – Вам следует принять во внимание, пан Эдгар, что и вам не подобает заходить в спальню к молодой девушке, пусть даже она ваша родная сестра. Это неприлично. Вы же мужчина.

– Да, вы правы, – вынужден был согласиться Эдгар, – но это мой дом и моя сестра, и не вам указывать, что мне делать, досточтимая пани Зилла. Нам с вами лучше откланяться и дать Эвелине-Офелии поспать.

Он подошел к заплаканной сестре и целомудренно поцеловал в лоб.

– Спокойной ночи, дорогая.

На следующий день, когда они чинно прогуливались под руку по саду, Эвелина попросила его:

– Эдгар, ты должен сделать кое-что для меня. Прогони Зиллу, рассчитай ее! Она не даст нам жизни. Ты видишь, она шпионит за мной. И рано или поздно все выяснит!

– А ты не думаешь, что прогнать ее после вчерашнего разговора неосмотрительно? – с осторожностью возразил Эдгар. – Она может догадаться.

– Зилла пока ни о чем не знает. Пожалуйста, сделай это прямо сегодня! Ради меня!

В умоляющих глазах Эвелины стояли слезы, и Эдгар был готов достать для нее луну с неба.

– Ладно, – вздохнул он, – я рассчитаю ее вечером. Скажу, что ее выдумки оскорбляют тебя.

Эвелина быстро поглядела по сторонам и с благодарностью прижалась к губам Эдгара, на всякий случай закрыв их обоих кружевным зонтиком.

– Это еще не все, – настойчиво продолжала она после страстного поцелуя, от которого у обоих закружилась голова, – я хочу присутствовать – видеть, как ты ее выгоняешь. Не лишай меня этого удовольствия!

– Милая, не стоит так поступать, – увещевал ее Эдгар, – это очень опрометчиво.

Но никакие разумные доводы не действовали на наивную Эвелину, которой не терпелось избавиться от постылой опеки и зажить свободно в преступной любви. Ей мнилось, что тогда она перестанет страдать и обретет спокойствие рядом с братом.

Вечером Эдгар вызвал Зиллу в свой кабинет. Эвелина забралась в кресло с ногами и делала вид, что читает книгу, а сама между тем поглядывала на брата, и во взоре девушки сквозило нечто порочное, как и во всей ее расслабленной позе.

– Достопочтенная пани Зилла, – объявил Эдгар, – я вынужден сказать, что мы более не нуждаемся в ваших услугах. Я дам вам расчет и надеюсь, что уже скоро вы найдете себе новый дом.

– Воля ваша, ясновельможный пан Эдгар, – отвечала Зилла, – могу я поинтересоваться причиной такого решения?

Эдгар небрежно пожал плечами.

– Видите ли, пани, я устал от светской жизни и решил пожить в родном поместье. Теперь я способен сам позаботиться о сестре и намерен выдать ее замуж без вашего участия. Я самолично присмотрю за ней. Кроме того, ваши домыслы оскорбляют мою сестру.

Зилла переводила взгляд с невозмутимого Эдгара на Эвелину, которая прятала за книгой озорную улыбку и старалась сдержать подступающий смех, и не понимала, что тут не так. В тот момент дуэнья не сумела сделать вывод, который напрашивался с ошеломляющей очевидностью.

– Как скажете, пан Эдгар, – проговорила она. – Вот увидите, со временем вы убедитесь, что я была права.

Отъезд Зиллы развязал любовникам руки, и они со всевозрастающей силой растворялись друг в друге. Незаметно пролетело жаркое лето, и вот уже осень клонилась к закату. Урожай был собран, и в поместье стало скучновато. Эдгар и Эвелина появлялись на вечерах у местной знати, и никто не замечал ничего предосудительного в их улыбках и нескрываемой взаимной нежности. Однако Эвелине этого было мало: она просилась в Варшаву, ей хотелось вкусить столичной жизни. Эдгар снова пошел на поводу у ее желаний. Он заботился о сестре и ни в чем не мог ей отказать. Эвелине сшили новые платья, и брат с сестрой отправились в столицу.

В то время Речью Посполитой правил Станислав-Август Понятовский, последний король еще не разделенной Польши. Он пал жертвой своего прекраснодушия и великой любви. Станислав-Август был безнадежно влюблен в российскую императрицу Екатерину II, а та слыла женщиной расчетливой. Посадив на польский престол своего бывшего фаворита, императрица начала строить планы раздела. Вся Европа вместе с Екатериной вытирала ноги о несчастную обреченную Польшу. Раздел Речи Посполитой был делом решенным и неминуемым. Но при короле Станиславе Варшава расцвела и стала наконец европейской столицей. Он был достойным монархом века Просвещения, покровительствовал искусствам и застраивал Варшаву красивыми зданиями. Страну раздирала междоусобица, шляхта стремительно беднела, но в великолепной Варшаве по-прежнему кипела придворная жизнь. В преддверии Рождества в столице ежедневно устраивались балы, маскарады и театральные представления. Падал пушистый снег, ярко горели газовые фонари, по украшенным улицам катили кареты, звенел смех.

Эдгар и Эвелина остановились в особняке на улице Новый Свет, изящном и бело-розовом, как зефир. Они жили в смежных комнатах, что было весьма удобно. Вечерами они танцевали на балах, словно два ангела, похожие на близнецов, несмотря на разницу в возрасте. Эвелина, как и ее мать в свое время, пользовалась успехом. За ней увивались сразу несколько кавалеров, несмотря на то что приданого у девушки не было, только золотая красота. Эдгар с улыбкой наблюдал за ней и нисколько не ревновал. Ночью, когда бальные наряды и маски сбрасывались, как шелуха, Эвелина принадлежала только ему. Ночь возвращала вкус поцелуям. Их любовь, что днем скрывалась за условностями, под пологом мрака обретала чувственность и глубину.

Богатая жизнь в Варшаве требовала определенных средств, которые у Вышинских были ограниченны. Через пару месяцев, когда они истратили в столице все свободные деньги, им пришлось вернуться в родовое поместье. И тогда в Эвелине наметились роковые перемены. В Варшаве она узрела другую жизнь, не отравленную притворством и вечным страхом, о которой не ведала в ослеплении своей страсти. Ей хотелось выйти замуж, надеть подвенечное платье, украсить волосы цветами и прошествовать по проходу костела. Мечты ее не простирались дальше алтаря, но даже в них Эдгару не находилось места.

Страх, от которого Эва пряталась весь год в объятиях брата, как оказалось, был скрыт в ней самой. Первый месяц этой постыдной связи Эвелина мучительно плакала по ночам, вспоминая об их тесном родстве, но Эдгар целовал ее так, что все забывалось, страхи и сомнения отступали, не исчезая совсем и оставляя темный осадок. Сейчас этот подавляющий страх настиг Эвелину и властно взял за горло – ужас разоблачения и безысходность. В душе девушки появились противоречия, выдуманные ею самой. Она постепенно нагнетала свои страдания из-за обреченности ее грешной любви и безвольной страсти. Эвелина успела о многом поразмыслить в одинокие предрассветные часы, когда Эдгар уходил, не оставаясь с ней до утра, а на ее теле клеймом горели его отнюдь не братские поцелуи. У них не было будущего, и по прошествии года Эвелина отчетливо поняла это.

Незаметно подкрался май. Как-то днем Эвелина отправилась на девичник в соседнюю усадьбу. Вечерело, по небу бродила гроза, и что-то тревожное было разлито в воздухе. Эдгар беспокоился, успеет ли сестра вернуться до того, как испортится погода, и был удивлен, случайно застав ее в красной спальне родителей. Эта комната сохранилась в том виде, что и при их жизни, и стояла незапертой. Эвелина сидела на кровати, потупив взор, и о чем-то сосредоточенно размышляла. Над кроватью висели портреты Александра и Софии. Эвелина была в розовом шелковом платье, расшитом цветами, она только пришла со званого вечера и не успела переодеться.

– Уже вернулась? – удивленно спросил Эдгар. – Что случилось? Почему ты здесь? Тебя кто-то обидел?

– Эдгар, я встретила Зиллу. Она теперь служит у девочек Мариевич. И мне кажется, она все знает про нас, – с мукой произнесла Эвелина и горько разрыдалась. – Она делала мне такие намеки…

Эдгар сел рядом с ней и обнял за вздрагивающие плечи.

– Ну нет, не может она ничего знать! – успокаивал он. – Такое никому даже не придет в голову!

– А я говорю тебе, она догадалась! – упорствовала Эвелина, нервно кусая губы, подкрашенные кармином. – Нам следует наконец все прекратить!

– Даже если мы прекратим, ничего не изменится.

– Да, но мы перестанем совершать грех! Эдгар, пойми, я хочу жить как все! В законном браке!

– Ты не говорила мне, что хочешь замуж, – беспечно возразил Эдгар. – Да и зачем тебе замуж, Эвелина? Быть в полном подчинении у мужа и каждый год рожать детей? Не лучше ли жить вот так, свободной, и делать то, что угодно тебе? Давай снова поедем в Варшаву! А может, куда-то за границу, в Вену или Париж. Развеемся, весело проведем время.

– Я устала скрываться и жить во лжи! – плакала Эвелина, не желая его слушать. – И нигде не буду чувствовать себя спокойно!

Эдгар смотрел на нее и старался понять, но не мог. Чувства к ней застили ему глаза, он любил Эвелину как умел, со всей страстью и ответственностью, на какие только был способен. Он не понимал ее страхи и колебания по той простой причине, что был мужчиной и мог позволить себе жить в свое удовольствие в отличие от нее.

– Какая же ты двуличная, Эвелина-Офелия! – произнес Эдгар, желая выплеснуть накопившееся раздражение. – Рассуждаешь как ханжа. Ты спишь со мной целый год и никак не можешь признаться себе в том, что тебе это нравится! А я никогда не отрицал, что для меня счастье предаваться с тобой страсти. Я делаю то, что хочу, и не считаю это за грех.

– Да потому, что тебе нравится этот грех! – вскричала Эвелина, и в ее нежных голубых глазах загорелись яростные искры. – Ты наслаждаешься им! Я готова поспорить, что ты и не взглянул бы на меня, если бы я родилась в другой семье! Если бы не была твоей сестрой!

– Это неправда, – побледнел Эдгар, оскорбленный в своих лучших чувствах. – Я люблю тебя такой, какая ты есть, и мне все равно, сестра ты мне или нет.

– Ты оправдываешь кровосмешение мнимой любовью! А я больше не могу так жить! Я хочу умереть!

Эвелина вскочила, быстро достала из складок платья нож и в истерике хотела полоснуть по запястью. Предугадав это намерение, Эдгар перехватил ее руку и стал вырывать нож, взявшись за острие, но Эвелина все же успела поранить себя. Сталь рассекла ладонь Эдгара, кровь закапала на пол, и Эвелина в ужасе выронила свое нехитрое оружие.

– Боже мой, Эдгар! У тебя кровь! Что я наделала! Надо позвать врача!

Он посмотрел на нее с такой неприкрытой злостью, что ей стало страшно.

– Не надо никакого врача. Кровосмешение, говоришь, сестренка? Я сейчас покажу тебе кровосмешение!

Эдгар схватил рыдающую Эвелину и толкнул на кровать, она попыталась отползти, но он с силой дернул ее к себе за ноги и задрал пышные юбки. Обхватил ладонью ее порезанное запястье и сцепил их кровоточащие руки. Эвелина не сопротивлялась, но и не перестала плакать, когда он овладел ею. Ей было больно смотреть на него, а Эдгара ничуть не трогали ее слезы, глаза его сверкали гневом, в них отражалась гроза. Эвелина запрокинула голову и какое-то время рассматривала портреты родителей, но это было еще хуже и вызвало у нее новый приступ рыданий. От безысходности девушка отвернулась к окну, как вдруг оно распахнулась от порыва ветра, и в комнату вплыл огненный шар. Это был невообразимый кошмар наяву. Шаровая молния помедлила, как живая, словно присматриваясь, и двинулась по направлению к ним. Эвелина стыла от ужаса и не смогла проронить ни слова, когда огненный шар подобрался к Эдгару, а тот ничего не замечал. На мгновение пылающая молния замерла над его головой, озарив лицо ангельским нимбом, а затем коснулась Эдгара и словно провалилась в него, пройдя сквозь тело. Эвелина уже не видела лица Эдгара, глаза заполнил слепящий нездешний свет, и она обреченно вскрикнула, когда в ее лоно пролился жидкий огонь.

За окном начался безмолвный сумрачный дождь. Эвелина молча лежала на боку, свернувшись клубочком, а Эдгар стоял на коленях возле кровати, полный раскаяния, и молил:

– Прости меня, Эвелина, прости! На меня словно затмение нашло.

– Оставь меня, – равнодушно произнесла она тусклым, каким-то мертвым голосом.

– Я завтра уеду в Варшаву, приводить в порядок дела, – сказал он, выдержав напряженную паузу. – Меня не будет недели три, может быть, месяц. У тебя найдется время побыть вдали от меня и обо всем поразмыслить. Давай больше не будем ссориться. Вот, возьми! – Эдгар снял с мизинца фамильное кольцо с сапфиром и надел Эвелине на палец. – Это кольцо нашей матери, которое я должен был подарить своей невесте. Но хочу отдать его тебе.

На следующее утро Эдгар уехал. Эвелина не вышла проводить его, он лишь заметил, как мелькнула в окне тонкая белая рука, задернувшая занавески. Эдгар понимал, что сестра еще злится на него, и злится заслуженно, но надеялся, что со временем она оттает.

А Эвелина сразу поняла, что беременна. Ее начало мутить уже через три недели. Тошнило ее не только из-за положения, но и от отвращения к себе, к собственному телу, в котором созревал плод греха, кровосмешения. Она всей душой не хотела этого ребенка, он означал крушение ее мироздания. Это бремя оказалось невыносимым для нее.

Когда через месяц Эдгар вернулся, то не нашел Эвелину. Он и не рассчитывал, что сестра выйдет ему навстречу, однако та не попадалась ему и в комнатах. На вопрос о ней слуги ответили, что панночке нездоровится и она уже несколько дней не встает с постели.

Эвелина лежала в своей комнате, изнуренная неукротимой рвотой. Рядом с кроватью стоял таз – ее беспрестанно тошнило. Она практически не могла принимать пищу, ее тут же выворачивало.

Эдгар постучался, вошел к ней и недоуменно спросил, окинув комнату взглядом:

– Что с тобой случилось, Эва? Ты заболела?

Она посмотрела на него с ослепляющей ненавистью и сказала тоном обличителя:

– Я беременна, Эдгар. Это ты виноват! Ты был неосторожен.

Он не сразу нашел, что на это ответить. Немного помолчал и уточнил:

– Когда это произошло? В тот последний вечер, да?

– Да. Ты потерял контроль над собой. И вот результат!

Эдгар полностью признавал свою вину: он был взрослым, даже зрелым мужчиной, а она всего лишь несведущая девочка, которую родители доверили его попечению. Эвелина не была беззащитна в этом мире – Эдгар ощущал ответственность за нее и спас бы от кого угодно, даже от самого себя. Его понятия о чести и совести не позволяли забывать об этом.

Он присел в кресло у кровати и взял Эвелину за худую, почти прозрачную руку.

– Прости меня. Это всецело моя вина. Но вместе мы сможем найти выход, – примирительно сказал он. – Я ни за что не брошу тебя.

– Я уже нашла выход, – больным голосом произнесла Эвелина, стараясь не смотреть на брата, но руки не отняла. – Пока тебя не было, пришло письмо от графа Милоша Романеску. Он предлагает мне стать его женой. Я ответила согласием и хочу уехать как можно скорее, пока ничего не заметно. Граф живет в замке в Северной Добрудже, это где-то далеко на юге, рядом с Венгрией.

– Ты дала согласие, не посоветовавшись со мной? – возмутился Эдгар, потрясенный до глубины души. – Ты так мало ценишь наши отношения?

– О каких отношениях ты говоришь? – зло рассмеялась Эвелина и резко села на кровати. – Что ты можешь мне дать? Кроме этих бесконечных ночей, нас с тобой ничего не связывало!

Однако Эвелина значила для него больше, чем она думала. Эдгар испытывал к ней не только влечение, но и искренние чувства, нежные, хоть и несколько своеобразные, так что слова ее оказались несправедливы.

Эвелина же была близка к истерике, не желая ничего слышать в своем несчастье.

– Эта беременность как болезнь! Я пыталась это прекратить. Уже заваривала и пила травы, о которых слышала от деревенских девушек. Проклятый ребенок не выходит!

– Ты с ума сошла? – побледнел Эдгар в ужасе. – Не вздумай больше ничего пить! Ты можешь умереть от этого!

– Да! Вот до чего ты меня довел! – упрекала она. – Я не хочу рожать этого ребенка! Меня тошнит от одной мысли об этом!

– То есть спать со мной тебе нравилось, а наш ребенок внушает отвращение? – оскорбился Эдгар.

– Тебе не понять меня! Мы брат и сестра, Эдгар! Полнородные, единокровные и единоутробные! Я не знаю, что растет внутри меня. Вдруг он будет болен? Или родится уродом, чудовищем?

– Наш ребенок не может быть чудовищем! – Эдгар просительно сжал ее ледяную руку. – Эва, я ведь люблю тебя! Ты моя семья. Давай продадим поместье и уедем куда-нибудь далеко, где нас никто не знает, и будем жить как муж и жена. Обвенчаться мы, разумеется, не сможем, но никто и не узнает.

– Я не хочу так жить, скрываясь и обманывая! – отрезала Эвелина, выдернув руку. Все ее существо дышало невиданной прежде решимостью. – Я стремлюсь к нормальной жизни в законном браке, поэтому и решила выйти замуж за графа. Твое мнение меня мало волнует. Тебе придется меня отпустить! Меня ничто не остановит, даже твои слезы, Эдгар.

– Ты их никогда не увидишь, – с невероятной холодностью ответил он, отстраняясь, и его глаза стали непроницаемы. – Ты сама отрекаешься от меня. Поступай, как считаешь нужным. Но как ты собираешься ехать? Я не могу отправить тебя одну. Ты поедешь через всю Европу. На тебя могут напасть разбойники, да кто угодно.

Эвелина напряженно выпрямилась на подушках и вскинула голову с исконной шляхетской гордостью Вышинских. Беременность придала ей сил проявить характер и принять судьбоносное решение не только для своей жизни, но и для Эдгара.

– Не тревожься обо мне. Граф наймет мне охрану, и я прекрасно доберусь сама. Если повезет, то выкину по дороге. Если же нет, твой сын будет графом. А тебя, Эдгар, я больше не желаю видеть. Никогда!

Глава 19

Эвелина уехала, и Эдгар долго не мог смириться с этим. Он отчаянно тосковал по ней, но знал, что никогда не напишет сестре и не осмелится потревожить. Им больше нечего было сказать друг другу. Его чувства к Эвелине сплелись в причудливый, сложный клубок: здесь была и обида, и уязвленная гордость, и уважение к ее непреклонной решимости. Эдгар любил Эвелину той призрачной несбыточной любовью, которая не нашла выражения в эпоху владычества Софии-Селины. Он понял, что потерял в лице Эвы, и чувство вины неотступно терзало его.

«Ты обещал матери позаботиться о своей сестренке, а сам что сделал с ней?» – шептал ему въедливый голосок совести.

Эдгару стало невыносимо жить в поместье, где все напоминало об Эвелине и их утраченной любви. Он окончательно забросил дела и вскоре уехал в Варшаву.

«Быть может, мне тоже вступить в брак? – равнодушно думал Эдгар. – А зачем?»

После Эвелины все женщины виделись ему бестелесными тенями. Он ни к кому не испытывал такой глубокой страсти, которую познал с девушкой, по иронии судьбы приходившейся ему сестрой. Эвелина оказалась единственной женщиной, в ком он нуждался, но жениться на ней не мог. После ее отъезда все желания и инстинкты словно отмерли, и Эдгар погрузился в апатию. Кроме того, он был почти разорен, как и основная часть польской шляхты в то время, и это мешало подобрать достойную невесту. Гордость не позволяла жениться на богатой и худородной, а брать в жены равную себе, но бедную не имело смысла. Эдгар не располагал состоянием, чтобы передать по наследству. Кроме того, у него уже был ребенок. Эдгар никогда не думал, что их с Эвелиной противоестественная любовь может воплотиться, и ребенок как таковой его не особо интересовал. Но мысль о том, что его дитя станет расти вдалеке под чужим именем и он не сможет даже видеть его, наполняла душу возмущением.

Рушилась не только жизнь Эдгара. В феврале 1772 года в Санкт-Петербурге был заключен тайный договор между императрицей Екатериной II и прусским королем Фридрихом, а вскоре в Вене подписали секретную конвенцию о разделе Польши. Но поскольку о соглашениях никто не знал, поляки не объединились. Только разрозненные силы шляхты, создавшей Барскую конфедерацию, не сложили оружие, держа оборону отдельных городов и крепостей. Начался первый раздел Речи Посполитой. Эдгар вынужденно оставался в стороне от борьбы поляков за свое государство – из-за болезни он никогда не был воином. Он жил в Варшаве как во сне, терял аппетит и видел кошмары по ночам. Дни сливались в один – пасмурный и унылый, как эта долгая зима. Иногда Эдгар посещал званые вечера – то была необходимая часть его светских обязанностей.

В конце февраля Эдгар появился в одном из столичных салонов, пребывая в мрачном расположении духа и не зная, что за ним следит один человек – Низамеддин-бей, турок, на этом вечере одетый по европейской моде. Шитый золотом камзол и белый пудреный парик лишь оттеняли его мужественную южную красоту. Он был высок и широкоплеч, с орлиным носом и темно-карими, почти черными глазами. Эти глаза поражали бушевавшим в них огнем, в них вспыхивали темные искры и тлели горячие угольки. Дамы сходили по смуглому красавцу с ума и вились вокруг подобно рою разноцветных бабочек, однако он не обращал на них внимания – Низамеддин преследовал другую цель.

После того как их представили друг другу, Эдгар в одиночестве сидел в углу с выражением злой пресыщенности на лице. Низамеддин подошел к нему и, не дожидаясь приглашения, сел напротив.

– Я счастлив наконец познакомиться с вами, ясновельможный пресветлый пан Вышинский.

– Отчего же? – неприветливо осведомился тот.

– Я наслышан о вас, но не имел чести доселе встречать.

– Я не люблю свет, – сухо ответил Эдгар, почти не вникая в слова незнакомца.

В его тоне сквозило едва заметное пренебрежение, которое Эдгар, гордясь своим древним европейским родом и безупречной белизной кожи, подсознательно питал к тем, кто приехал с южных берегов Средиземного моря и исповедовал ислам.

– И я знавал вашу мать, – небрежно добавил турок.

При упоминании о Софии Эдгар немного оживился – в нем пробудился смутный интерес.

– Да? И давно?

– Очень давно. Вскоре после вашего рождения.

У Эдгара мелькнула странная мысль, как мог этот человек знать его мать без малого тридцать три года назад, когда сам немногим старше его – на вид турку не было и сорока.

– Я хорошо помню пани Софию, – продолжал тот. – Она была обворожительна, никто в целом свете не мог в то время сравниться с ней. Когда она входила в комнату, все замирали от восхищения.

Низамеддин действительно помнил молодую Софию, ее очарование и лицемерие, светящееся в фарфоровых глазах. Вот она с обманчивым кокетством завивает золотой локон возле розового ушка и говорит сладким голосом, улыбаясь одним уголком соблазнительных губ:

– Очень сочувствую, но я не люблю вас. Я люблю своего мужа, отца моего ребенка – у меня ведь есть ребенок, прелестный маленький мальчик.

Тогда Низамеддин впервые услышал об Эдгаре из ее медоточивых уст. София упомянула о сыне для пущей драматичности, чтобы предстать в лучшем свете.

Эдгар же отвлеченно слушал его речь, повернувшись к собеседнику красивым чеканным профилем. Холодное высокомерие этого польского пана бесило Низамеддина, он любой ценой хотел сбить спесь с Эдгара Вышинского, пусть даже ценой вопиющей лжи.

– Да, я хорошо знал пани Софию, – произнес он с наслаждением, – в свое время у меня с ней был страстный роман.

Эдгар пристально взглянул на турка, не поверив своим ушам. Этому человеку впервые за столько месяцев удалось вывести его из состояния угнетенности и глубокой меланхолии. Сначала Эдгару показалось, что его подводит слух. Он оглядел салон и убедился, что все дамы и кавалеры заняты собой. К счастью, никто ничего не слышал, но роковые слова были произнесены.

– Что вы такое говорите? – вымолвил шокированный Эдгар. – Это наглая ложь! Моя мать всю жизнь любила отца, с самой юности.

– Да, это верно, – с ухмылкой сказал Низамеддин, – и позволила ему многое еще до вступления в брак, в результате чего на свет появились вы. По вашему лицу я вижу, что вам известна правда о вашем рождении. А ваша мать была распутницей.

Кровь бросилась в лицо Эдгару, на бледных щеках появился лихорадочный румянец. Так его еще никогда не оскорбляли. На изнеженном лице Эдгара проступили суровые черты, дала о себе знать воинственная кровь древних готов, которая передалась ему через два тысячелетия.

– Вы негодяй, Низамеддин-бей-эфенди, и я требую сатисфакции, – тихо произнес Эдгар, чеканя каждое слово. – Извинения не принимаются. Вы нанесли мне оскорбление, которое можно смыть только кровью. Извольте выдвинуть ваши условия.

– Завтра утром, двадцать девятого февраля, после рассвета, – с готовностью ответил Низамеддин. – Я знаю одно безлюдное место за городом, где нам никто не помешает. Предлагаю встретиться без свидетелей. Это дело слишком щекотливое. Только вы и я.

– Соглашусь с вами, – ответил Эдгар, не раздумывая. – Какое оружие вы предпочитаете?

– Пистолеты. Одна пуля. Пятнадцать шагов.

Это более чем устраивало Эдгара: из-за своей болезни он не был силен в искусстве фехтования, зато стрелял хорошо.

– Договорились. Засим позволю себе откланяться, я хотел бы пораньше лечь.

Эдгар поднялся и церемонно поклонился Низамеддину, но тот не смог удержаться, чтобы на прощание не унизить гордого пана Вышинского. Турок посмотрел на него пронизывающим взглядом, и Эдгар вздрогнул, пошатнулся и словно надломился. Его лицо болезненно исказилось, и из носа хлынула кровь. Эдгар судорожно запрокинул голову, извлек из кармана белоснежный платок и прижал к лицу, стараясь остановить кровотечение. Посетители салона замолчали все как один и посмотрели на него в испуге. Овладев собой, Эдгар медленно оглядел присутствующих и произнес ровным голосом:

– Дамы и господа, извините за этот неприятный инцидент. Льщу себя надеждой, что не испортил вам аппетит. С вашего позволения я откланяюсь.

Он сильнее прижал к лицу платок, запятнанный кровью, и величественно удалился. Ох уж эти родовитые аристократы, смеялся про себя турок. Вспыхивают, как порох, невзирая на свою подчеркнутую надменность, особенно когда кто-то выскажется не так о том, о чем они мнят слишком много.

Следующее утро выдалось прохладным, выпал свежий снег, последний за эту зиму. Место, куда приехали дуэлянты, было уединенным и странным – перекресток трех дорог, на таких в старину хоронили ведьм.

– Я надеюсь, вы не намерены извиняться? – саркастически осведомился Низамеддин.

– Никаких извинений, – ледяным тоном ответил Эдгар. – Напротив, я могу повторить свои слова, но думаю, нет необходимости тратить на это время. Давайте уже покончим с этим.

Они тянули жребий, и Эдгару выпало право первого выстрела. Он с безразличным видом сбросил плащ на снег, зарядил револьвер одним патроном и, отойдя на положенные пятнадцать шагов, прицелился и выстрелил. Пуля пробила турку грудь, он дрогнул, но не упал, хотя кровь обильно залила темный камзол. Эдгар смотрел на него в необъяснимом изумлении, а противник спокойно поднял руку с оружием. Низамеддин-бей был левшой и стрелял с другой руки. Щелчок взводимого курка и звук выстрела отдались зловещим эхом в голове, Эдгар услышал свист пули, бесконечно растянутый во времени, и скорее догадался, чем почувствовал, что пуля оцарапала ему правый висок.

Эдгар внезапно оказался на свежевыпавшем снегу, чувствуя его пронизывающий холод и не ощущая на своем лице крови – ее ненасытно поглощал снег. Неподвижное тело утопало в сугробе, и кровь из раны струилась потоком, пачкая золотые волосы. Он недоумевал, откуда взялось столько крови, рана ведь поверхностная. Лицо Эдгара еще дышало жизнью, но по нему разливалась смертельная бедность. Выражение его быстро и необратимо менялось, от привычно надменного до детски изумленного и безжизненно-спокойного. Наконец оно стало совсем умиротворенным, с него стерлись все следы прежних чувств и страстей, и теперь лицо Эдгара было мертвым, хотя губы еще слабо дрожали, а затуманенный взор следил за врагом с презрением.

Низамеддин наблюдал за агонией, но почему-то не испытывал удовольствия от созерцания поверженного противника. Постояв немного на том самом месте, с которого стрелял, он накинул плащ, чтобы скрыть рану на груди, сел на коня и ускакал, ни разу не оглянувшись на Эдгара и оставив его истекать кровью на снегу.

Турок сделал это, чтобы вернуть на свет свою бывшую возлюбленную – ведьму Кресенту, которая доводилась Эдгару Вышинскому прабабушкой. Его родители, Александр и София, оба были тем, что по-английски называется posthuman, посмертными детьми своих отцов, родившимися уже после их гибели. Сам Эдгар таковым не был, но в нем соединились две линии потомства Кресенты, он был ее правнуком с обеих сторон. Идеальный кандидат для жертвоприношения. Кроме того, он жутко раздражал Низамеддина своим высокомерием. Пан Вышинский был обречен.

Между тем взгляд Эдгара померк, и удушливая тьма обрушилась на него, как будто над лицом опустили крышку гроба. Последняя смутная мысль промелькнула о его нерожденном ребенке. Какое-то время душа Эдгара блуждала в безвременье, пока бездыханное тело остывало на февральских снегах.

– Как холодно, – беспомощно подумал Эдгар и хотел шевельнуться в смертельном сне, но не смог этого сделать, что привело его в ужас. Он не сознавал своей гибели, его разум еще жил и не желал ее принимать. Как вдруг он почувствовал горячее дыхание огня.

– Это и есть ад? – с тревогой предположил Эдгар.

Пламя приближалось, и в нем проглядывали изгибы, улыбки, завитки, в конце концов обернувшись переливчатыми очертаниями женского тела. Эдгар увидел ее воочию: женщина была огненно-прекрасна, с рыжими волосами, гораздо ярче, чем у него. Эдгар смотрелся блондином по сравнению с ней, но понял, что именно от этой дамы все Вышинские унаследовали золотистый оттенок волос. Она вошла в его кровь, вернее, ожила, как будто всегда присутствовала там. «Кресента», – откуда-то всплыло в памяти ее имя, которое почему-то никогда не произносилось у них дома. Глядя в немигающие зеленые глаза и ощущая нежные касания огня, Эдгар вступил с ней в безмолвный диалог.

Глава 20

История Кресенты

Меня звали Кресента – от английского слова сrescent – «полумесяц». На мою долю выпало родиться в весьма почтенной, но несчастливой семье. Я появилась на свет в одном из городков равнинной Шотландии. Брак моих родителей был союзом титула и богатства, но не принес желаемого ни одному из них. Матушка, красавица из обедневшей аристократической семьи, умерла прежде, чем я успела запомнить ее. Впоследствии мне пришлось неустанно оплакивать ее безвременную кончину, как и то, что я осталась единственным ребенком в семье. Мой отец был разбогатевшим купцом, и никто не знал, насколько он богат. В нем уживались шотландская скупость и пуританская нетерпимость к роскоши – любые предметы сверх его скромных потребностей он считал греховными излишествами. Я росла в строгости, имея всего по два платья – для жаркой и холодной погоды – и пару башмаков. К несчастью, моя своеобразная красота не нуждалась в украшениях, а домотканые наряды только подчеркивали стройность фигуры. Красота обернулась моей погибелью. И жадность отца. Одна мысль о том, что ему придется передать все накопленные богатства мне, что его кровные деньги попадут в руки моего мужа и, стало быть, уйдут из семьи, была для него невыносима. А вера запрещала ему вступать в повторный брак.

Когда я достигла возраста восемнадцати лет и унаследовала красоту матери, отец ограничил свободу моих прогулок, а вскоре и вовсе запретил выходить в город без его сопровождения. Я откровенно скучала в доме, а он бросал на меня странные взгляды, в которых затаилась одна угрожающая мысль, как предостережение, но я в ту пору была слишком наивна… В один злосчастный день, когда я сидела за вышиванием и поглядывала в окно, в мою комнату вошел отец. И без всяких предисловий повелительным тоном разъяснил, какую участь уготовил для меня. Он уверился в том, что я предназначена судьбой дать ему настоящего наследника. Я же была ничто, пустой сосуд, в который по ошибке вложили жизнь. Его собственностью, рожденной, чтобы угождать ему. Как послушная дочь я должна была повиноваться всем желаниям родителя, пожертвовав честью и подчинив ему свою судьбу. Однако я воспротивилась, не раздумывая. Отец, еще молодой и довольно красивый мужчина, внушал мне лишь страх – меня пугала беспощадная холодность, которой он прикрывал свою похоть.

Он явно не ожидал от меня столь решительного отпора, но внешне в его отношении ничего не изменилось. Вопреки моим опасениям я не вызвала гнева своим неповиновением, но в его глазах льдом застыла непреклонная уверенность в победе. Не повышая голоса, отец сказал, что он, как добрый христианин, не станет меня принуждать, однако в его арсенале имеются иные способы одолеть то, что зовется гордыней. Я поняла, что он решил взять меня измором, что мне не будет избавления.

Отец запер меня в спальне, посадив на хлеб и молоко. Из книг мне дали только Библию с закладкой на странице, где шло повествование о Лоте и его дочерях. Кроме того, оставалось вышивание, и мне было чем занять руки, но эта работа не могла заглушить мою тревогу. Я не считала дни и не знаю, сколько времени продержалась так – быть может, три недели, а может, всего одну. Отец добился того, что я стала радоваться его приходам. Виделись мы, когда он приносил пищу, но это не могло избавить меня от невыносимого одиночества. Я просиживала у окна до самой темноты и глядела на городскую улицу, где прогуливались прохожие, сновали торговцы, резвилась детвора и проезжали кареты. К несчастью, кружевные занавески не скрыли меня от пристального внимания соседей, и, видимо, в городе стало известно, что меня держат взаперти.

Как-то раз отец застиг меня у окна, и тогда я испытала на себе силу его гнева. Он увидел, что его план оградить меня от мира не удался и мое заключение было напрасным. Отец надавал мне пощечин и сказал, что запирал меня, чтобы я научилась покорности, а вовсе не для того, чтобы я глазела в окно и позорила его перед городом. А потом добавил, что праздное любопытство развращает и мне пора очистить свою душу. Назвал меня неблагодарной тварью, которая не ценит те блага, какими он с благословения Господа одарил меня. Когда же я, не выдержав его гнева, упала на колени со слезами и мольбами, отец схватил меня за руку и поволок в подвал, протащив через весь дом, и даже слуги видели мое унижение. Там он сорвал с меня платье, оставив в одной тонкой сорочке. В холодном подвале постелью мне должна была служить солома на полу. Я уселась на сырую подстилку и принялась со слезами растирать свои синяки. Я продрогла и не могла избавиться от ощущения, что этим пронизывающим холодом пропиталась даже кровь и мое сердце вот-вот обледенеет. Ты испытал подобное, мой мальчик, когда смотрел, как бесчувственный снег пожирает твою кровь… Той ночью мне показалось, что я умерла, но непреходящий холод вскоре вернул все ощущения, обостренные до боли.

В качестве пищи мне отныне приносили лишь кусочек черствого хлеба и чашку теплой воды, но никто не заходил ко мне – поднос оставляли на пороге, а дверь отворялась незаметно и закрывалась так быстро, что я не успевала позвать на помощь. В подвале были оконца, закрытые ставнями, сквозь которые едва пробивался лучик света. Благодаря ему я могла определить, день или ночь снаружи, в ясном, вольном мире. Признаю, я находилась на грани потери рассудка. Понимала, что скоро заболею, и старалась смириться с мыслью, что мне суждено сгнить заживо в этом каменном мешке. По углам мне мерещились крысы и призрачные тени. Когда на улице светало, я припадала к щелочке в ставнях, пытаясь разглядеть мелькающие над головой ноги прохожих.

На третий день моего заточения в каменное узилище пришел отец. Он взглянул на меня, съежившуюся на соломе, жалкую, обессиленную, но все еще не укрощенную, и протянул руку, чтобы помочь подняться. Он принес накидку и закутал меня в нее. Я не смела вымолвить и слова, но отец сказал, что на меня страшно смотреть и от моей рубашки дурно пахнет. Затем взял под руку и вывел из злосчастной темницы, которая чуть не стала моей могилой.

Когда мы вошли в мою комнату, я преисполнилась безумной надеждой, что отец отказался от своего ужасного замысла. Здесь все осталось прежним, но я взирала на скромную обстановку словно впервые: на прибранную кровать, окно с кружевными занавесками, столик, на котором стояла ваза с цветами и кувшин свежего молока… Я будто вернулась из загробного мира, и мне не терпелось вновь вкусить блаженство тепла, уснуть в мягкой постели, ощутить аромат цветов и сладость парного молока. Я ступила через порог, отец вошел следом и произнес равнодушным тоном:

– Ну что, упрямица, теперь ты понимаешь, чего лишилась из-за своего своенравия? Сейчас, полюбовавшись на сокровища, которые были в твоем распоряжении, ты отправишься обратно в свою келью, где продолжишь воспитывать в себе скромность и учиться послушанию.

И тогда – кто может меня осудить? – я не устояла. Потеряла стыд и честь, уступив мужчине, собственному отцу, из-за глотка молока. Я презирала свою слабость, была сама себе противна, но не могла защититься. Мои руки были связаны словом, которое я дала под страхом нового заточения в подвале. Он же, невзирая на мою безропотную покорность и полное повиновение его воле, ничуть не смягчился – думаю, этот человек и меня зачал с таким же хладнокровием. Я являлась всего лишь живой частью его замысла, и в этом не было ничего сравнимого с проявлениями любви. Отец ненавидел меня только за мое рождение и наслаждался пыткой неугодной ему плоти, так он утверждал свое мужское начало, чтобы оно обрело жизнь во мне, и стремился внушить, что это мой священный долг.

Подобное восприятие женщины – порочное и унизительное – порождено временем и не скоро изживет себя. Но хотя отец не любил меня, за его безжалостными действиями таилась постыдная, извращенная страсть, которую он пытался оправдать перед Всевышним своей безупречной логикой. Я услаждала его гордыню, и в некоторые редкие моменты он был ласков со мной, гладил лицо и целовал волосы, повторяя, как я похожа на мать, но по-прежнему мог влепить мне пощечину за неуместные слезы.

Его вина передо мной не исчерпывалась насилием. Он не только овладел моим телом, но и растлил душу, сломив волю и вселив в меня всепоглощающий страх. Я боялась его тени на стене, замирала, когда отец входил в комнату, и вздрагивала, когда он обращался ко мне. Я билась в его тисках, но борьба была неравной, ведь я находилась всецело во власти отца. И все же нашла в себе смелость восстать против его необоримой воли – когда он вознамерился снова запереть меня в тесной спальне, потребовала, чтобы он разрешил мне свободное передвижение по дому. Отец же опасался, что я могу сбежать и уехать на любой карете, расплатившись своим телом. Теперь, когда я была ему дочерью лишь отчасти, он без сожалений причислил меня к разряду публичных женщин, утративших само понятие чести и чистоты.

Я все же ухитрилась настоять на своем, и тогда родитель поместил меня под присмотр престарелой тетки. Она слыла ведьмой – по городу ходили слухи, что это она наколдовала отцу богатство, за что он и оставил ее жить в доме на правах дальней родственницы. Прежде я побаивалась тетки, как и подобает благочестивой девушке, и чуждалась ее, а она и не заговаривала со мной. Теперь же, едва за ней закрылась дверь, она выдала, что знает все, одним восклицанием: «Бедняжка!» – и позволила мне выплакаться на своей иссохшей груди. С того самого дня она стала мне матерью, которой я не знала, моей надежной опорой. Она отучила меня думать о мужчинах лишь с отвращением и развеяла мой животный страх. Тетка была бессильна спасти меня от посягательств отца, но зато делала все, дабы укрепить словами мой упавший дух. Она рассказывала обо всем, что повидала на своем веку, и потихоньку передавала мне секреты.

Признаться, я не вслушивалась в ее наставления и не стремилась вникнуть в тонкости колдовского искусства – ведовства, обольщения, приворота и магии. Но это запечатлелось в моей памяти со сверхъестественной ясностью, неподвластной даже времени. Память под ее влиянием стала прозрачной, как вода, и хранила секреты надежнее, чем драгоценная шкатулка. При этом она была избирательна, так что я с легкостью могла забывать нежелательные моменты. Постепенно я выучилась искусству играть и скрывать свои чувства под кружевной паутиной лжи. Я начала подыгрывать отцу, то изображая нежную привязанность, то с презрением отворачиваясь, и тем самым добивалась все новых уступок. Моим отцом нельзя было манипулировать, но я изощренно обманывала и изводила его. Моя уступчивость доставалась ему только ценой ответных послаблений. Он мог ударить меня, и тогда я в слезах падала ниц, воздевала руки и отчаянно взывала к Богу. Если же он грозил мне подвалом, намекала, что могу уже находиться в деликатном положении, и, если я замерзну в подвале, он станет вдвойне убийцей, вместе со мной погибнут его надежды. Так я научилась повелевать этим непреклонным мужчиной, который управлял моей судьбой.

Наступила весна, и нам, двум бедным узницам, дозволили прогулки в окрестностях города. Мы бродили среди разнотравья, и тетка раскрывала мне тайну каждой былинки. Тогда-то мне в голову и закралась роковая мысль. Я спросила, есть ли у нее зелье, которое навсегда отвратит отца от меня. Тетка ответила, что это не в ее силах, потому что мы связаны кровными узами, покушаться на которые опасно. Мои долгие слезные мольбы возымели действие, и я добилась согласия. Мы договорились, что она приготовит отвар, который я добавлю в пищу отцу за ужином, прежде чем впущу к себе, а она в это время будет читать заклинание для разрыва всяческих связей между мной и моим тираном. Этот напиток, по ее словам, должен забрать его мужскую силу и вызвать отвращение ко мне. Перед ужином я сумела подмешать зелье в его питье, и отец, казалось, ничего не заметил. От страха я не поднимала глаз от своей тарелки, искоса посматривая на него, когда он был поглощен трапезой.

Но потом, в спальне, я уже не сводила с него взгляда, мое внимание стало настороженным и слишком явным. Тогда отец схватил меня за руки и сказал без обиняков:

– Что это ты косишься на меня весь вечер? Это весьма подозрительно. Придется мне тебя привязать, а то как бы ты не вздумала вонзить нож мне в спину.

Чтобы привести в исполнение свои темные замыслы, я была вынуждена смолчать и подчиниться. Отец привязал веревкой мои руки к резной спинке кровати. Я тотчас почувствовала, что в наших отношениях наметился явный перелом. Прежде всего перемена произошла во мне. Раньше в минуты насильственного сближения я старалась отрешиться от своего тела и боязливо закрывала глаза. Теперь же следила за каждым его движением. Я, связанная и беспомощная, смотрела с нескрываемым презрением, и это раздражало его. Прежде отец был по-пуритански строг со мной и всегда сдерживал силу своей страсти – тогда мои мучения обрывались с неизменной быстротой, и я не чувствовала ничего, кроме подавленного стыда. Теперь же я ощутила всю полноту его вожделения, изматывающего и мучительного для него самого, и с горечью подумала, что тетка, по-видимому, ошиблась в приготовлении зелья.

Но эта ночь была обречена стать роковой. Моя еженощная томительная повинность превратилась в наваждение, колдовские чары опутали меня сильнее, нежели отцовские веревки, и я безрассудно погрузилась в пучину греха. Я намеренно притягивала его к себе, сковывая взглядом, улавливая учащенное биение его сердца, и не отпускала до тех пор, пока его последний вздох не замер на моих губах. Его слабость стала моей силой, и тогда меня охватило разнузданное, бесстыдное торжество, которое излилось в непостижимом экстазе. Но в тот самый миг, когда его голова безвольно упала мне на грудь, что-то прервалось между нами, и его семя в миг смерти заронило порок в мою кровь. Отныне кровь отца во мне несла червоточину, которая отразилась на всем моем потомстве. Эта самая кровь, отравленная инцестом и отцеубийством, коснулась и тебя.

Но тогда я, потрясенная своей победой, не ощутила этого, как не осознала и внезапной смерти родителя. Я лежала в его застывших объятиях, всхлипывая и задыхаясь от приступов неудержимого смеха, пока не опомнилась. На несколько мгновений я оцепенела от смертельного ужаса, как будто заживо погребенная вместе с отцом, но тот же страх смерти придал мне сил. Я принялась судорожно вырываться, и мне требовалось освободить связанные руки. Я растирала запястья о грубые путы, пока те не стали скользкими от моей крови. Выбравшись из-под тяжелого тела, я будто сама восстала из мертвых. Закуталась в накидку и не позаботилась набросить одежду на тело отца, готовая отдать что угодно, только бы не приближаться к нему. Но я понимала, что труп необходимо перенести в его спальню, представляя, какой скандал разразится, если его нагое тело найдут поутру в постели собственной дочери. Тетка, моя верная союзница, будучи пожилой и тщедушной, не могла мне помочь.

Я вспомнила об управляющем, который жил в нашем доме и давно заглядывался на меня. Незримой тенью я прокралась по дому и тихонько постучала в его дверь. Еле уклонившись от встречных поцелуев и раскрытых объятий, я попросила помочь мне и пообещала отблагодарить. И он не задал ни единого вопроса, пока мы вдвоем волокли остывающее тело отца через темный дом. Наутро городской врач подтвердил, что мой родитель умер естественной смертью от разрыва сердца. Я, любящая и безутешная дочь, осталась вне подозрений, но опасность по-прежнему нависала надо мной.

Долгожданная свобода не даровала мне облегчения и не избавила от несправедливых укоров совести. Все время я проводила с теткой, и только рядом с нею вездесущая совесть умолкала. Меня тяготило присутствие в доме человека, знающего мою тайну, и это пристрастный свидетель требовал благодарности. Я бы, несомненно, сломалась и уступила его уговорам, если бы не почувствовала, что беременна. Меня постоянно тошнило – от отвращения к себе, к своему проклятому любовнику, к этому постыдному состоянию. Когда я наотрез отказала управляющему, он заявил, что поступит так, как велит ему долг. Ясно было, что он, не задумываясь, донесет на меня, но я не могла этому воспрепятствовать. Ни за что не пошла бы на умышленное убийство.

На другой день мы с теткой предстали перед городским судом. Обвинители пытались доказать, что мы отравили отца, этого почтенного человека, но ничего не добились. Тогда, памятуя о дурной славе моей тетки, нас обвинили в колдовстве, что было гораздо ближе к истине. Это подобие суда растянулось на несколько месяцев. Церковники настойчиво выспрашивали, имела ли я сношения с дьяволом, на что я дерзко отвечала, что если моего отца можно считать дьяволом, то имела. Я ничего не боялась – после отцовского подвала даже тюрьма меня не пугала, а положение не позволяло применять ко мне пытки. Кроме того, тетку оставили ухаживать за мной. Но она, измученная пытками, не могла ничего сделать для меня, за исключением одного: на протяжении этих долгих месяцев она передавала мне свои знания и тайное могущество – украдкой, шепотом. Теперь я внимательно прислушивалась, улавливала каждое слово и бережно сохраняла в памяти. Я словно предчувствовала, что мне удастся спастись.

Нас обеих осудили и приговорили к сожжению на костре. Моя казнь была отсрочена до тех пор, пока я не произведу на свет невинное дитя. А тетку забрали, не позволив нам даже проститься. Ее вывели на площадь, посреди которой стоял столб, вокруг были разложены вязанки хвороста. Я знала, что должно произойти, но не могла заставить себя отойти от окна. Этот ад на земле вскоре ждал и меня – я ощущала, как огонь терзает мое тело, разрывает кожу, выжигает глаза и испепеляет сердце. Толпа на площади неистовствовала. До моего зарешеченного окна доносились яростные вопли, слитые в нечленораздельный, почти звериный рев. Сия пытка длилась, пока гул толпы не заглушил душераздирающий вопль смертельной муки. На какой-то миг мне показалось, что я оглохла, но невыносимый крик той, кого я любила и которая пожертвовала всем ради меня, звенящим эхом отдавался в ушах. Затем я услышала, как отчаянно бьется второе сердце у меня в животе, от чего боль расходилась кругами по всему телу. В глазах у меня помутилось, каменный потолок и пол поменялись местами, когда я тяжело упала прямо на свой упругий живот, и мои страдания прервались.

Очнулась я в тюремном лазарете, опустошенное тело не переставало надрывно ныть. Молодой доктор был очень любезен, сказал, что я здорова и смогу родить других детей, но тут же осекся, вспомнив, что мне предстояло… Теперь, когда не стало живого существа, вызывающего милосердие палачей, я была обречена. Наши добропорядочные горожане не могли спать спокойно, пока я жива. А я к тому времени окончательно утратила вкус к жизни. После того как меня вернули из лазарета в каморку, я целыми днями лежала на холодном полу и желала лишь одного – умереть и быть развеянной по ветру. Меня даже не заботило, что будет после смерти.

И вот настал тот страшный и блаженный день, когда меня поставили в зарешеченную повозку и привязали веревками за запястья. Я настолько ослабела, что едва держалась на ногах и большую часть пути провела на коленях. Дабы не осквернять площадь повторным преданием ведьмы огню, меня повезли за городскую черту. Толпа на улицах бесновалась, стараясь урвать кусок моей одежды, и, если бы не охрана, высоконравственные горожане растерзали бы и мою плоть.

Я обреченно смотрела в даль, где мне виделось грядущее освобождение, когда вдруг навстречу нашей мрачной процессии выехал отряд вооруженных всадников. Впереди гарцевал тот, кто стал моей первой и последней любовью. Я любовалась, как ослепительное солнце отражается в его сверкающих доспехах и колышутся пышные перья на шлеме, а когда он приблизился, рассмотрела его русые кудри и ангельские синие глаза. Это был Венцеслав Вышинский – последний рыцарь наших дней.

Столкнувшись с процессией, блистательное посольство остановилось, и Венцеслав вступил в надменный спор с пастором. Как и всякий польский католик, он был преисполнен презрения к пресвитерианской церкви и не желал уступать ей дорогу. Пастор указал в мою сторону, сказав по-английски, что выполняет священную миссию – уничтожает ведьму. Пан Вышинский мельком взглянул на меня, униженную, коленопреклоненную, в лохмотьях, сквозь которые проглядывало голое тело. Выглядела я настоящей ведьмой – мое лицо стало пепельным от пыли, а рыжие волосы пламенно вспыхивали на солнце. Но клянусь, я не сделала решительно ничего, чтобы обольстить его. Глядя на эту величественную фигуру, я сознавала, какая пропасть лежит между мною, осужденной на самую позорную смерть, и им, благородным рыцарем. Я только смотрела во все глаза и была благодарна судьбе за то, что она дозволила узреть солнце во всем его великолепии в мой закатный час. Венцеслав тоже задержал на мне взор, в котором я почему-то не прочла холодного осуждения. Было в этом взгляде нечто иное, необъяснимое и фатальное. Он безмолвно направил своего коня в другую сторону, пропуская повозку, а свита последовала за ним. Тогда я горестно подумала, что наши пути разошлись навсегда. Оставшаяся часть дороги прошла как в тумане.

Когда меня привязывали к столбу, я и не думала сопротивляться, пребывая в расслабленном, почти бессознательном состоянии, которое обычно наступает на грани смерти. Но теперь я стала замечать красоту природы: слева шелестел тенистый лес, справа простиралось поле, а прямо перед моим угасающим взором мерещилось море, слитое с небом. Мой город остался позади, чему я была несказанно рада. Я уже не стремилась раствориться в окружающей меня природе, мне хотелось самой все ощутить и испытать. Я ждала чуда и не слышала нарастающего треска хвороста у меня под ногами. Когда огонь подступил вплотную к моему телу и дохнул в лицо нестерпимым жаром, я опомнилась и закричала – истошно, безысходно. И мой крик был услышан – сквозь дымное марево я видела, словно во сне, как рыцарь в зеркальных латах раскидал мечом стражников, будто обрезав нити марионеток, в то время как его воины удерживали толпу. Уже задыхаясь от дыма и жара, я увидела, как он поднимается на костер, и последнее, что почувствовала в этой жизни, – его стальные объятия. Венцеслав даровал мне другую жизнь, в которой возрожденная Кресента расплачивалась за грехи Кресенты казненной.

Я очнулась, вдохнула морской бриз и ощутила на лице соленые брызги, стекающие по щекам. Сперва мне подумалось, что я умерла и наконец достигла тихой заводи успокоения. То самое море, что грезилось мне в последние мгновения, теперь простиралось до горизонта. Осмотревшись, я поняла, что нахожусь на палубе корабля. Он уносил меня в неведомую даль. Я не знала, куда меня везут, но любимый был рядом – его рука нежно протирала мой лоб влажным платком. Венцеслав спросил по-английски, знаком ли мне этот язык. Я призналась, что изъясняюсь на нем довольно плохо.

Я была необразованной девушкой, которую готовили только к замужеству и то кое-как, ведь выросла я без матери. Мне пришлось назвать Венцеславу свое имя, но фамилию я утаила. А он и не стал расспрашивать о моем происхождении и деликатно избегал любых упоминаний о прошлом. Он лишь спросил, известно ли мне величайшее на континенте государство – Речь Посполитая и согласна ли я поехать туда с ним. Я кивнула, выражая готовность следовать за ним в эту далекую страну, да хоть на край света. И было все равно, в качестве кого мне предстоит жить рядом с ним, ведь я полюбила его. Но пан Венцеслав на протяжении всего плавания не притронулся ко мне, относясь с таким благоговейным почтением, какого я не заслуживала.

Когда по прибытии в Польшу ко мне пришел католический священник, чтобы напутствовать в вере как невесту пана Вышинского, я обомлела. Разумеется, я готова была разделить его судьбу, хотя сознавала, что недостойна такой чести. Не задумываясь, приняла католичество, и моя безоговорочная, даже страстная готовность вызвала ликование святых отцов. Я сделала это не ради прикрытия, а вполне искренне. После всех мучений в лоне собственной религии меня манила величественная отрешенность католицизма, высокие и светлые своды костелов, солнечные блики, причудливо преломляющиеся в витражах, указующие персты изваяний, проникновенные звуки органа, которые взывали к самой душе… Я стала женой Венцеслава Вышинского, высокопоставленной дамой и истовой католичкой. Мне дали новое имя – Люцина, по которому ты можешь найти меня на нашем семейном древе. В положенный срок я родила супругу сына, а еще год спустя и дочку.

Все это время мы были необыкновенно счастливы. Однако темное прошлое унижало меня в глазах его соотечественников. Неясность моего происхождения, как и то, что я приехала из заморской безбожной страны, отрезало мне путь в высший свет и вызвало недовольство даже у подвластных нам крестьян.

К несчастью, Венцеслав вскоре погиб на войне с турками, с которыми в прошлом веке постоянно воевали поляки. Он сложил голову при осаде Вены османами в 1683 году. Мое горе было безмерно, я осталась вдовой с двумя маленькими детьми. Тогда же открылось, что мой единственный сын болен, он начал страдать кровотечениями, медленно лишающими его жизни, а Вышинских – надежды на продолжение рода. Врачи не могли помочь ему, и тогда мне пришлось вспомнить уроки тетки и заняться колдовством. В народе стали поговаривать, что я ведьма, которая в свое время напустила темные чары на их господина, а теперь приносит кровь своего сына на дьявольский алтарь. Разумеется, это была неправда. Я только собирала травы в полнолуние, когда они имели особую силу, и готовила укрепляющие отвары для больного ребенка. Но никакие зелья и заклинания не могли вернуть ему здоровье и дать долголетие. Это была роковая болезнь, последствие моего греха. Ты тоже унаследовал ее, мой мальчик.

В момент отчаяния я повстречала другого турка – Низамеддин-бея. Я мало знаю о нем и о том, как он стал вампиром. Слышала только, что он из ордена ассасинов. Он же знал обо мне все, даже настоящее имя, и предложил договор: он продлевает жизнь моего ребенка, а я становлюсь вампиром. Я не любила его, но сошлась с ним, чтобы спасти сына. Вампиры обладают сильной властью над кровью, они могут как вызывать, так и останавливать ее истечение у смертных, и особое влияние имеют родственные связи.

Низамеддин хотел обратить меня, но не успел. Крестьяне подняли восстание, мне пришлось бежать, однако меня выследили и убили здесь, на перекрестке трех дорог. Моя колдовская сила вместе с кровью ушла в эту землю, и я не успела никому ее передать. Никто из моего потомства не унаследовал способности к ведьмовству, как и мои зеленые глаза. Этот лес до сих пор пропитан магией, хотя минуло без малого сто лет.

Низамеддин принес тебя в жертву снегу и пламени, чтобы возродить меня к жизни. Но я не позволю, чтобы великий род Венцеслава угас с этим пламенем. Я не приму тебя в жертву. Живи, мой золотой мальчик! Ты много грешил, но и много страдал. Знаю, ты до последнего корил себя за то, что произошло между тобой и твоей сестрой. Тебе всю жизнь приходилось бороться с собой, как двойственному рыцарю[10]. Твоя истинная натура – выстраданное благородство – всегда побеждала слабости, и только один раз ты поддался влиянию моей крови. Ты и Эвелина являетесь моими потомками с обеих сторон, и зов крови неудержимо притянул вас друг к другу, воспламенил вашу страсть. Вы были не виноваты, что так случилось.

Ты последний в роду Вышинских. В тебе слились два потока моей крови и скрестились поколения: с одной стороны, ты мой правнук, с другой – праправнук. И эта кровавая болезнь, от которой ты страдал всю жизнь, будет тайно жить в нашем роду еще не одно поколение. Я предвижу, что червоточина уйдет из нашего рода более чем через двести лет, благодаря одной смелой девушке, любящей до самоотречения. У нее родятся близнецы, королевская двойня, и начнется новый виток, свежее ответвление нашей крови. Тогда эта тьма уйдет из нашей семьи навсегда.

Кресента-Люцина напоследок с нежностью заглянула Эдгару в душу и заключила в круг огня, будто в объятия. Ее бесплотные руки были языками пламени, она заполнила его кровь и вживила в нее жидкий огонь. В венах у Эдгара словно начался пожар, ему стало тепло, и он открыл глаза.

Глава 21

Уже смеркалось, ярко светила полная луна, и длинные синие тени пролегли на снегах. Тревожно шумел лес, и Эдгар услышал испуганное ржание своего коня. Сил почти не осталось, как и крови – снег вокруг зацвел розовым. Эдгар повернул голову и встретился взглядом со светло-серыми глазами волка. Зверь отощал после голодной зимы и действовал осторожно, он хотел оценить риск. С минуту человек и волк смотрели друг другу в глаза, а затем хищник прыгнул. Они сцепились, но силы были неравны, и волк уже подбирался к горлу своей жертвы. В какой-то момент Эдгару повезло нащупать выпавший револьвер и спустить курок, но выстрела не прозвучало – оружие не было заряжено.

Эдгар уже приготовился умереть во второй раз, как вдруг что-то произошло: розовый снег вокруг него задымился, волк заскулил, как собака, и повалился на землю. Израненный мужчина приподнялся на локте и увидел, что зверь лежит на боку и тяжело дышит. Эдгар достал нож, о котором позабыл в пылу схватки, и на всякий случай всадил волку в область сердца. Из раны хлынула теплая кровь, и Эдгар понял, откуда взять силы, чтобы встать, как ни противно будет совершить это. Перед глазами заметались зловещие алые пятна, когда он почувствовал одуряющий запах крови – смертельный запах, знакомый ему с детства. Эдгар прижался губами к волчьему боку и начал пить кровь, которая пульсирующими толчками вытекала из раны. Рот у него был полон шерсти, что вызывало жгучее отвращение, но Эдгару впервые за последние месяцы захотелось жить – любой ценой.

Напившись волчьей крови, он почувствовал себя гораздо лучше. Сел на коня и отправился домой, в Варшаву, а заколдованный лес Кресенты проводил его ласковым шепотом. Стояла глубокая ночь, когда вконец измученный Эдгар добрался до своего столичного особняка. Слуги, удивленные плачевным состоянием хозяина и пятнами крови на его одежде, принялись за расспросы. Он не стал ничего объяснять и от врача отказался – постыдился предавать огласке эту позорную дуэль.

Промыв рану на виске, Эдгар обнаружил, что от нее остался зарубцевавшийся шрам, который даже и не думал кровоточить. Эдгар принял горячую ванну и улегся в кровать, но никак не мог согреться – не помогал ни пылающий в спальне камин, ни предусмотрительно разогретые простыни. Его знобило, и сон не шел к нему, несмотря на усталость и потерю крови. Эдгар ворочался с боку на бок, пока свинцовый рассвет не накрыл его саваном мертвого оцепенения, и он застыл в позе младенца, дремлющего в материнской утробе.

Когда Эдгар очнулся, бледное солнце первого дня весны уже взошло, лучи резали глаза сквозь сомкнутые веки. Призрачный день – двадцать девятое февраля – ушел в прошлое, изменив его природу. Эдгар пробудился опустошенным, испитым до дна. Он спал не более часа, но снова задремать никак не удавалось, хоть он и пробыл в постели до самого полудня. В тот день Эдгар еще отказывался замечать такие очевидные странности в своем состоянии, как бессонницу, отсутствие аппетита и других естественных для человека потребностей. По настоянию слуг попытался поесть, но его сразу стошнило. Пить он не мог даже воду, но ближе к вечеру его начала томить невыносимая жажда. Лихорадило, кидая то в жар, то в холод, в горле пересыхало, на лбу выступала испарина, а шрам на виске полыхал огнем. Эдгар оделся, когда стало невмоготу оставаться в постели, и беспокойно мерил шагами кабинет, прижимая к виску мокрый платок, когда ему доложили о приходе Зиллы.

– Что сия особа забыла здесь? – раздраженно бросил он слуге, взглянув на часы. – Ей известно, что она нежеланный гость в моем доме. Как не вовремя – в такой поздний час и когда мне нездоровится!

– Я ей сказал то же, пан Эдгар, но она настаивает, – развел руками его старенький камердинер Патрикий. – Говорит, что не может ждать и что для вас же будет благом принять ее.

Эдгар знал, что слуги недолюбливали Зиллу за высокомерие и скверный характер, когда она служила в его доме.

– Ладно, – смилостивился он, – я приму ее.

Вошла Зилла, столь же величавая и самоуверенная, какой запомнилась ему, но придирчивый взгляд Эдгара тут же выявил перелицовку ее платья и изношенность туфель – свидетельства надвигающейся нужды.

– Чему обязан? – холодно спросил он, присаживаясь за стол и не предлагая сесть ей.

– Добрый вечер, ясновельможный пресветлый пан Эдгар, – нарочито любезно проговорила Зилла. Она бесцеремонно придвинула себе стул, не дожидаясь приглашения, села и чинно расправила юбки. – Я пришла побеседовать с вами о прошлом… и о будущем. Видите ли, я задумала уехать во Францию. В нашей нищей стране нет работы, достойной такой женщины, как я. С моим образованием и опытом я без труда там устроюсь. Мне недостает одной мелочи – презренного металла, денег.

Эдгар опешил от столь откровенной наглости. Встретив ее дерзкий взгляд, он покачал головой и рассмеялся.

– С чего вы взяли, что я вам их дам?

Зилла злорадно улыбнулась.

– Потому что вам ничего другого не остается. Я ведь знаю тайну, про вас и вашу прелестную сестру. Мне известно, чем вы занимались ночами, запираясь в спальне… у вас или у нее. Я недоумеваю, как никто, кроме меня, не догадался об этом. Видимо, остальные слуги не в состоянии вообразить глубину вашего падения и бесстыдства.

– Вообразить – это верное слово, достопочтенная пани Зилла, – бесстрастно улыбнулся Эдгар. – Я уже говорил вам прежде, что это всего лишь ваши домыслы. Любить свою сестру и заботиться о ней – первейший долг каждого брата. Только ваша фантазия могла усмотреть в братской нежности нечто предосудительное. Однако сколько же вы хотите?

Зилла назвала сумму, от которой у Эдгара округлились глаза.

– Согласитесь, это не большая плата за ваш покой, а главное – за счастье вашей сестры, – пояснила она. – Я слышала, панна Эвелина удачно вышла замуж. Одна из ее подруг сказала мне, что она ждет ребенка. Я не думаю, что ее муж знает, чей это ребенок.

«Мне придется ее убить, – подумал Эдгар. Эта мысль поднялась откуда-то из глубин подсознания и восстала перед его внутренним взором, словно ангел с карающим мечом, и он поразился ее естественности – она не вызвала у него отвращения. – Причем прямо здесь. Она теперь не оставит меня в покое. Единожды получив деньги, эта особа войдет во вкус и станет постоянно их требовать. А столько у меня нет, я почти разорен… И главное – мне придется поступиться своим спокойствием, а возможно, и благополучием Эвелины… Пока эта женщина жива, все висит на волоске. Однако я не должен слишком быстро соглашаться, это может вызвать у нее подозрения».

Эдгар осторожно потянул на себя ящик стола, в котором лежал пистолет, и поднял взгляд на Зиллу.

– Вам никто не поверит.

– Поверят, милый пан. Плохому всегда верят охотнее, чем хорошему. Думаете, графу будет приятно получить в наследники ублюдка, подкидыша, плод кровосмешения? Останется ли ваша сестра в добром здравии, когда он узнает? Ее подруга сказала, что у графа крутой нрав. А я ведь могу узнать у нее адрес и написать письмо… Поверит он или нет, но сомнения поселятся в его душе…

«Застрелить? – между тем хладнокровно размышлял Эдгар. – Пожалуй, нет, выстрел услышат слуги, хотя это было бы проще всего».

– Кроме того, если ребенок родится уродом, а так часто бывает с детьми греха, граф будет знать, кто в этом виноват, – не унималась Зилла.

«Задушить?» – думал Эдгар, стиснув зубы: речи Зиллы становились невыносимы.

У него разболелась голова, в ушах нарастал невнятный шум, а шрам отзывался пульсирующей болью. Как ни сильна была ненависть к этой женщине, ему претила мысль об убийстве собственными руками. Эдгар посмотрел на свои ладони – белые и изящные, руки аристократа, слишком слабые, чтобы удушить такую дородную женщину, как Зилла. Его пальцы нервно пробежались по рукоятке пистолета и нащупали нож, которым он пользовался для разрезания бумаг. Это была мизерикордия – кинжал, привезенный прадедом из схватки с турками.

«Я перережу ей горло, – решил Эдгар. – А потом, когда слуги уснут, вынесу тело через черный ход и сброшу в реку. Висла течет в двух шагах… и концы в воду. Когда ее найдут, обвинят обычных грабителей. Правда, здесь будет много крови…»

Едва в его мыслях всплыло слово «кровь», как головная боль отступила, а сознание пугающе прояснилось. Только шрам надрывно зазвенел, так что Эдгар машинально прижал к нему платок. Когда он отнял лоскут от лица, с ужасом увидел, что на белоснежном батисте проступило крохотное пятнышко крови. Оно стало расти и шириться на глазах, наливаться цветом, сгущая оттенок от светлой киновари до ослепительно-алого, расцветало, как ядовитый цветок, и словно призывало новую кровь. Эдгар рассеянно мотнул головой, желая стряхнуть наваждение, и поправил локон на виске, чтобы прикрыть кровоточащий шрам. Уже празднуя победу, Зилла заметила, как беспомощно подрагивают кончики его длинных тонких пальцев.

– Я дам, сколько вы просите, – медленно произнес Эдгар. – Но только при одном условии. Взамен вы предоставите мне расписку в том, что более не побеспокоите ни меня, ни мою сестру.

Зилла охотно выразила свое согласие, понимая, что его секрет стоит гораздо дороже этой расписки, и упиваясь сознанием своей власти нарушить слово, данное на бумаге, когда ей только вздумается. Она презирала этого блистательного и порочного аристократа, считая его трусом, и совсем потеряла осторожность. Эдгар придвинул к ней бумагу, перо и чернильницу и, пока она писала, поднялся из-за стола и приблизился со спины, как бы намереваясь заглянуть ей через плечо. Все произошло молниеносно. Ослепленная жадностью, Зилла даже не успела вскрикнуть, когда Эдгар внезапно запрокинул ей голову и резанул мизерикордией по горлу.

Зилла захлебнулась собственным криком и вскинула руки, тщетно пытаясь закрыть рану, из которой хлынул неудержимый поток крови. Эдгар тут же выронил нож и отшатнулся, задыхаясь от чисто человеческого отвращения к убийству, особенно женщины. В голове похоронно бил набат, шрам на виске взрывался тысячью искр, и ему чудилось, что он слышит стук сердца Зиллы. Но когда в комнате запахло свежей кровью и ее всепобеждающе-алый цвет бросился ему в глаза, животный инстинкт заставил Эдгара лишиться самообладания и позабыть об всем – о воспитании, о морали, об ужасе от содеянного. Кровь поглотила его разум, когда он ринулся к умирающей и припал к разверстой ране, пока ее тело билось в агонии. Кровь заливала ему лицо и рубашку, горячая и соленая, она обволакивала и умиротворяла, приносила долгожданное облегчение. Эдгар парил в этом сочно-алом безвременье, пока не почувствовал, что живительный эликсир перестал свободно литься из ее горла в его. Он отпустил Зиллу за несколько мгновений до того, как она отдала богу душу и осела на пол, похожая на тряпичную куклу.

Эдгар на удивление быстро овладел собой – на смену эйфории пришло ледяное спокойствие. Он подошел к зеркалу, у которого стоял кувшин с водой. Умывшись, Эдгар осмелился взглянуть в зеркало и удивился, как преобразился его облик: щеки рдеют здоровым румянцем, глаза сияют, а губы растянулись в плотоядной улыбке. Его лицо источало пламя, казалось, что кровь грозит прорвать кожу, однако боль в виске унялась и шрам стал как будто более бархатистым на ощупь.

Эдгар перевел взгляд на бездыханное тело на полу, на пятна крови, застывающие вокруг Зиллы, и не ощутил ничего, кроме досады: все это придется собственноручно убирать. Мертвая Зилла больше не внушала ему ненависти, распростертое тело уже не служило вместилищем ее подлой души, это был просто труп, пустой кокон. Эдгар сел в кресло и погрузился в безмолвие, прислушиваясь к затихающим звукам в глубине дома. Он выжидал, как сытый дикий зверь. Его рассудок еще пребывал во власти кровожадного инстинкта – если бы Эдгар сейчас начал анализировать все, что произошло за последние два дня, он сошел бы с ума.

Осторожный стук в дверь возвестил о том, что слуги ложатся спать. Он ответил, что сам подготовится ко сну и помощь ему не потребуется. Когда все стихло и в доме воцарился мрак, Эдгар завернул тело Зиллы в ее же накидку, укутался в плащ, надежно скрывающий лицо, и бесшумно вышел из дома. Ночная Варшава была пустынна, фонари на улице Новый Свет горели тускло, прохожих встречалось мало. Лишь кто-то из подвыпивших гуляк со смехом выкрикнул, что пану повезло с такой нежной и покорной дамой. Обескровленное тело Зиллы казалось Эдгару до невозможности легким, а со стороны она выглядела уснувшей у него на плече. Извилистая улочка вывела его к Висле, всплеск – и докучливая Зилла канула в Лету.

Эдгар возвратился в свой темный дом и лег в кровать, но сон бежал от него, пока снова не забрезжил рассвет. На сей раз он не подкрался серым привидением, а ослепил кровавой вспышкой того самого выстрела. Висок пронзило узнаваемой болью, и Эдгар ощутил щекой вместо мягкой подушки холодный подтаявший снег. Переживая знакомую агонию, он успел подумать, что все же умер на том снегу. Когда сознание уже начало меркнуть, последняя мысль была о том, что ему придется поговорить со своим убийцей, дабы выяснить правду о существе, в которое он переродился.

На следующий вечер в одном из варшавских салонов Низамеддин коротал время, испытывая нарастающее беспокойство. Прошло почти три дня с момента жертвоприношения, и это был крайний срок возвращения Кресенты. Но он не чувствовал ее, как ни старался. Должно быть, тело возлюбленной все еще оставалось там, в земле, на перекрестке трех дорог. Низамеддин позабыл свое обещание, данное почти сто лет назад, – продлить жизнь ее рода. Но его не заботило потомство ведьмы, ему была нужна только сама Кресента с ее изломанной судьбой и колдовской силой обаяния. У него перебывало немало смертных любовниц, но при этом целых сто лет он не мог стереть из памяти эту женщину.

Внезапно в салоне повеяло холодом, так что даже несколько свечей потухло. Он поднял глаза и с изумлением воззрился на вошедшего Эдгара. Низамеддин смотрел на него, как будто увидел привидение. Он не верил, что мертвецы по своей воле встают из могил и возвращаются, но сейчас перед ним предстал не призрак, а мертвый Эдгар Вышинский. Правда, выглядел тот весьма неплохо для покойника: такой же сдержанный и элегантный, его движения не утратили изящества, а щеки даже приобрели здоровый румянец.

Заметив Низамеддина, Эдгар смерил его убийственным взглядом, в котором читалось еще больше пренебрежения и отвращения, а затем подошел и сел за стол напротив.

– Вы? – ошеломленно произнес турок.

– Добрый вечер, Низамеддин-бей-эфенди, – учтиво поприветствовал его Эдгар. Его манеры были по-прежнему безупречны. – Я осмелюсь предположить, что вы считали меня мертвым. О, я вижу, вы были уверены в этом. Но, к вашему разочарованию, я остался в живых. Хотя в мои мысли закралось подозрение, что я не совсем жив.

– Как вам удалось спастись? – спросил Низамеддин, все еще пребывая в изумлении.

Бледные губы Эдгара искривились ироничной усмешкой.

– Кресента, – он произнес ее имя с видимым удовольствием. – Я имел честь узреть эту достойную во всех отношениях даму, мою прабабушку. Она просила вам передать, что решила не возвращаться. Вместо этого отдала жизнь мне.

Низамеддин внимательнее вгляделся в него и все понял. Он не смог сразу определить новую сущность Эдгара Вышинского, потому что его собственная природа была немного иной. Восточная магия, при помощи которой был обращен он сам, отличалась от колдовства Кресенты. Но ее правнук тоже стал вампиром, в этом не было никаких сомнений.

Тем временем Эдгар с утомленным видом откинулся на спинку кресла и продолжал:

– Что я только не пережил за эти дни! Но вынужден признать, что высшая справедливость все-таки существует – я не должен был умереть. Я по всем правилам дуэли застрелил вас, и нет моей вины в том, что на вас не подействовала моя пуля.

Низамеддин смотрел на него и размышлял. Логика подсказывала, что разумнее будет уничтожить соперника, пока тот еще столь молод и неопытен. Но Низамеддин помнил, что один раз уже нарушил обещание, данное Кресенте, и вот во что это вылилось. Она все еще где-то присутствовала и обладала силой, а значит, вполне способна ему отомстить. Он не мог убить Эдгара во второй раз, по крайней мере сейчас.

– Что ж, я не стану убивать вас, – произнес Низамеддин, предвидя, что пожалеет об этом решении, – раз такова ее воля, живите. Но извольте справляться сами – мне не нужны ученики. Я вижу, что вы уже совершили первое убийство, вы питались. И как вам, понравилось?

– Я не знаю, – ответил Эдгар, и на его лице впервые промелькнула растерянность.

– Вы теперь вампир, нежить. Не живы, но и не мертвы – вы обречены вечно скитаться между мирами. Чтобы поддерживать в теле жизнь, вам требуется человеческая кровь. Нечасто, раз в месяц, в полнолуние, вы должны выпить крови и забрать жизнь. Вы можете ходить при свете дня. Но на рассвете превращаетесь в мертвеца, поэтому в это время следует находиться в уединенном месте, где никто вас не увидит и не потревожит.

Эдгар смотрел на Низамеддина остановившимся взглядом, ловя каждое слово. Он молчал, сохраняя бесстрастное выражение лица, оставаясь внешне спокойным, только непослушный локон на его правом виске дернулся и отскочил в сторону, открыв зарубцевавшийся шрам.

– Мы обладаем властью над кровью, можем вызывать и останавливать кровотечения у людей, – продолжал турок. – Мне известно про вашу болезнь, теперь она не побеспокоит вас. Более того, мы можем исцелять людей, перелив им немного нашей крови, особенно если это наши кровные родственники. Умертвляйте взрослых особей – дети не дадут вам достаточно сил. И главное – никогда не убивайте беременных женщин, это запрещено высшими силами. Вот и все, что я могу вам сказать. Отныне живите как знаете.

Эдгар задумчиво молчал, только его длинные пальцы вдруг ожили и стали нервно выстукивать на столе похоронный марш. Затем он улыбнулся, и эта улыбка почему-то напомнила Низамеддину волчий оскал.

– Что ж, благодарю вас и на этом, Низамеддин-бей-эфенди. И льщу себя надеждой, что мы никогда более не увидимся. Прощайте!

Эдгар новым жестом подкрутил локон у правого виска и недовольно поморщился, ощутив уже еле заметный шрам, который тем не менее причинял ему неудобства, временами вызывая туманные головные боли и назойливую резь. Затем встал из-за стола и гордо удалился. Низамеддин-бей смотрел ему вслед со смешанными чувствами: этот поляк был ему неприятен, но сумел вызвать толику невольного уважения.

Глава 22

Между тем Эвелина благополучно добралась до Северной Добруджи – местности, которая в то время находилась под властью Османской империи. Замок графа Романеску стоял на небольшой скале над озером, вокруг простирались угодья, за которые приходилось платить подати турецкому паше. Однако жизнь текла относительно спокойно. Местные жители не страдали от набегов, выращивали хлеб и делали вино.

Дорога оказалась длинной и трудной, и Эвелина чувствовала себя совершенно разбитой, но проклятое дитя все еще оставалось внутри нее, оно судорожно цеплялось за жизнь. Через несколько дней должна была состояться свадьба, и если жених поймет, что она не девственница, быть беде. Ей легче броситься с этой чертовой скалы, чем объяснить что-то графу.

Пока в замке заканчивали последние приготовления к торжеству, Эвелина подозвала свою польскую служанку и тихонько попросила:

– Агнешка, узнай-ка у местных, есть ли тут деревенская знахарка и где она живет. За это я подарю тебе брошку.

Девушка вскоре вернулась и доложила, что такая знахарка есть, но ходить к ней не стоит – та слывет ведьмой. Тем же вечером Эвелина накинула плащ своей служанки и под покровом темноты выскользнула из замка. Она с трудом пробиралась сквозь непроглядную тьму южной ночи, слева смутно белело озеро, и только тонкий серп ущербного месяца освещал дорогу. Страшно Эве не было – все ужасное, что могло с ней случиться, уже произошло. Деревня мирно спала, лишь кое-где слабо теплились огоньки лампад. Эвелина отыскала хату на краю деревни и с замиранием сердца трижды постучала.

Жилище ведьмы почти не отличалось от избушек польских крестьян, только под потолком висели сушеные травы. В хате было чисто и уютно, а из-за печки доносилось убаюкивающее стрекотание сверчка. Пахло выделанной овчиной, мышами и болотной тиной. Эвелина представляла себе ведьму жуткой старухой с крючковатым носом, но дверь открыла еще не старая женщина с обычным лицом. Знахарка худо-бедно изъяснялась по-французски, и они понимали друг друга.

– Знаю, кто ты, – сказала ведьма, – вся округа обсуждает невесту нашего графа, приехавшую с севера. Трудно тебя не узнать, такую белокожую и златовласую, на местных девок ты совсем не похожа. Ну рассказывай, зачем пришла.

Эвелина перестала таиться и откинула капюшон.

– Послезавтра моя свадьба, – сказала она, запинаясь, – а я… я…

– Ясно, потеряла невинность.

Ведьма встала, пошарила в закромах и достала небольшой мешочек.

– Вот тебе бычий пузырь с кровью. Засунь его сама знаешь куда, и жених ничего не заметит.

Эвелина стыдливо вспыхнула, спрятала мешочек и сняла с пальца кольцо Эдгара с сапфиром.

– Вот, возьмите в уплату. Денег у меня нет. Только, прошу вас, пусть никто не узнает, что я приходила.

– Вижу, жаль тебе расставаться с этим кольцом, много оно для тебя значит, хоть и связано с болезненными воспоминаниями, – произнесла ведьма, повертев подарок в своих сухих руках. – Оставь себе.

– Нет, берите! – настаивала Эвелина. – Я хочу начать жизнь заново и отрешиться от воспоминаний.

– Хорошо, как скажешь. – Ведьма убрала кольцо и внимательнее всмотрелась в лицо Эвелины. – Вижу, не только за этим пришла. Тяжелая ты. Удумала от ребенка избавиться? Не стоит. Если сейчас произойдет выкидыш, ты не сможешь этого скрыть. Граф точно заметит твое недомогание. Лучше рожай. Мужу скажешь, что ребенок недоношен, так многие делают. Не ты первая, не ты последняя.

Эвелину затрясло, она не могла думать об этом без содрогания.

– Вы не знаете, кто отец ребенка! Это… мой родной брат!

– Что ж, всякое бывает, – не удивилась ведьма. – Скажи, ты уже что-то пыталась сделать, чтобы вытравить плод?

– Да, – горестно всхлипнула Эвелина и рассказала, что за травы пила.

– Какой, говоришь, срок у тебя?

– Около двух месяцев.

– Не стоит тебе ничего делать. Если ребенок не покинул твое тело, значит, так надо. Ему суждено родиться. Не спорь с судьбой, она умнее тебя.

На свадьбе бледный и измученный вид невесты никого не удивил, все списали на долгую и тяжелую дорогу. Эвелина стояла у алтаря невероятно красивая, хрупкая и невинная в своем белом уборе, а на самом деле – сосуд греха. И никто не замечал отчаянной решимости на ее лице, скрытой под вуалью. Эвелина не испытывала ни малейшего сомнения или стыда, стоя перед святыми образами рядом с человеком, которого не знала и чьей женой должна была стать.

– Как же так случилось, что ваш брат не приехал на свадьбу? – спросил граф Милош после церемонии.

Его оскорбил этот факт, поскольку он считал, что оказал Вышинским честь своей женитьбой на панне Эвелине, бесприданнице. Он питал пренебрежение к ее семье и вдруг почувствовал, что Вышинские презирают его еще больше.

– Он не смог, – ответила Эвелина и простодушно улыбнулась. – У него возникли важные и неотложные дела.

Она, наверное, умерла бы, если бы увидела Эдгара на своей свадьбе, и была благодарна ему за деликатность. Он даже не написал ей, решительно порвав все отношения с сестрой.

Эвелина возненавидела мужа и была несчастлива в браке. Лежа под ним в неподвижности и покорно исполняя супружеский долг, она не могла не вспоминать свое упоение в объятиях Эдгара, тот неповторимый экстаз. Она уже сожалела, что оставила его и не согласилась на предложение вместе уехать. Он был единственной любовью Эвелины – ее брат. Ее проклятие, страсть и погибель. С мужем у них не было ничего общего, кроме его желания иметь наследника и ее стремления прикрыть свой грех. Если бы граф Милош любил жену и был нежен с ней, Эвелину мучило бы чувство вины за свой обман. А так как супруг не слишком любил ее, то угрызения совести не затронули ее души.

Граф Милош Романеску был уже не молод – ему перевалило за сорок. Брачная ночь убедила графа в целомудрии его молодой невесты, и не имелось никаких оснований подозревать ее в чем-то, ведь панна Вышинская жила под опекой своего брата. Репутация обоих оставалась безупречной, и про нечестивую связь между ними так никто и не узнал. Через месяц после свадьбы Эвелина объявила мужу, что ждет ребенка. Теперь она была избавлена от посягательств постылого супруга, но не перестала тяготиться браком с ним. Она чувствовала себя узницей, запертой в этом замке. Красота здешних мест не радовала Эвелину, ее душа тосковала по просторам Польши и – что она не могла утаить от самой себя – по Эдгару. Все получилось так, как хотела Эвелина, но она была безмерно несчастна. Винила брата в том, что он сломал ей жизнь, но в то же время понимала, что сама сделала неверный выбор.

Ах, если бы не ребенок! Эвелина с суеверным ужасом наблюдала, как округляется ее живот, становясь живым. Ребенок все еще виделся ей чем-то противоестественным и чужеродным. Больше всего Эвелина боялась, что не доносит, и тогда младенец родится через пять или шесть месяцев после свадьбы, но, к счастью, этого не произошло. Она перенашивала уже две недели, ребенок словно сросся с ней и не желал покидать ее тело, чтобы подольше сохранить себя в материнской утробе от холода этого мира. Был високосный год, и двадцать девятого февраля у нее отошли воды и начались схватки.

Комната, где лежала роженица, была холодна и сумрачна, окна занавешены плотными бархатными портьерами, за которыми завывал ветер и лил дождь. Эвелина была совсем одна и упивалась своими телесными страданиями, они позволяли не думать о душевных муках. Она потребовала у доктора и служанок оставить ее в одиночестве, пока переживает схватки, и те повиновались. Эвелина и ее мучения не интересовали даже мужа, который на осторожный вопрос доктора, спасать ли графиню или ребенка в случае неизбежного, сказал, что его волнует лишь младенец. Он мог позволить убить ее ради этого ребенка, который даже не был его. Смакуя эту мысль, Эвелина зло смеялась сквозь слезы и представляла себе выражение лица графа Милоша, узнай он, что это дитя ее родного брата. Мстительные фантазии на время остудили боль и уплыли куда-то в глубину сознания.

Эвелине удалось забыться сном, полным радости успокоения от боли, и эта дрема поначалу была мирной и дарующей забвение. И в какой-то момент она будто снова стала засыпать, так и не проснувшись. Эвелина лежала в постели, а шум ветра и дождя за окном превратился в умиротворяющий шелест листвы. Голоса людей за дверью спальни стали неразличимыми и смешались с этим нежным шумом, как вдруг сквозь все звуки отчетливо прозвучал голос Зиллы, взявшейся неизвестно откуда:

– Панна Эва, ваш брат приехал.

Эвелина во сне встала с кровати и, не думая, поспешила его встречать, как делала раньше, в своей прежней жизни. Ей стало так легко и свободно, будто бы она не ждала никакого ребенка. Эвелина выбежала из дома и осталась стоять в тени, закрываясь рукой от солнечного сияния. Но Эвелине и не нужно было осматриваться, чтобы понять, что она попала домой, в родовое имение Вышинских. Все вокруг казалось знакомым и до того реальным, что она даже начала сомневаться, что было, а чего не было в ее жизни. Стояло лето, и нежный шум обернулся шелестом их сада, из которого доносился аромат роз и слышалось тявканье маминых пудельков. Солнце так слепило с безоблачных небес, что Эвелина с трудом смогла отнять руку от глаз и разглядеть Эдгара. Он гарцевал на гнедом коне, обольстительно улыбаясь, его волосы, перевязанные черной лентой, блестели золотом. Эвелина вспомнила этот момент – один из эпизодов ее прошлой жизни, в самом начале их тайных отношений. И сейчас Эдгар, как и тогда, вкрадчиво сказал ей:

– Здравствуй, моя милая Эва. Я так соскучился по тебе!

– Я тоже, – ответил кто-то за Эвелину ее голосом, с неестественной нежностью.

– Подойди ко мне, – поманил ее брат ленивым жестом.

Эвелина послушалась. Она, как и раньше, не могла не исполнить его ласкового повеления. Эдгар наклонился и поцеловал ее, не слезая с коня, с риском упасть и сломать шею, а затем лихо спрыгнул с седла, заключил в объятия и снова поцеловал.

– Кто-нибудь увидит… – по старой привычке опасливо прошептала Эвелина.

– Почему же мне нельзя обнять и поцеловать сестру? – игриво ответил он, продолжая удерживать ее в кольце рук.

– Нет, Эдгар, – заявила уже другая, новая Эвелина, – оставь меня навсегда. Уходи из моей жизни, снов и памяти!

В тот же миг объятия брата резко ослабли, и Эвелина осталась стоять одна, как и хотела. Эдгар по-прежнему находился рядом, но все неуловимо изменилось – он был близко, а Эвелине казалось, что он теперь очень далеко от нее. Отступая, он все же смог дотянуться через беспредельность сна и в последний раз поцеловать ей руку.

– Ты меня больше никогда не увидишь, – произнес Эдгар, печально улыбнувшись и глядя куда-то вдаль.

– Прощай, – выдохнула покинутая Эвелина и явственно ощутила горе утраты.

Внезапно солнечный свет вокруг нее смешался с синими тенями, подступившими неизвестно откуда, и лицо Эдгара смертельно побледнело. Его лучезарный образ туманно расплылся в полутени-полусвете, а затем Эвелина на миг увидела снег и кровь, что напугало ее, после чего все скрылось и стихло. К Эвелине возвратилась боль, она заплакала от странного чувства потери и проснулась. Родовые муки накрыли ее, раздирая на части. Эвелина вырвалась из объятий одних кошмаров, чтобы погрузиться в омут других, уже реальных, и от этого более страшных.

– Эдгар! – воззвала она из глубины своих страданий, и он бесшумно появился в ее изголовье, как и подобает призраку. Брат положил холодную руку ей на лоб, словно исповедуя Эвелину и отпуская ее грех.

Она истошно закричала на острие невыразимой пытки, и наконец ребенок Эдгара расстался с ее телом, а роженица потеряла сознание.

Утром первого марта Эвелина открыла глаза. Замок словно вымер, в комнатах стояла оглушительная тишина, слуги перемещались на цыпочках, как тени. Граф Милош заперся в своем кабинете.

Превозмогая боль, Эвелина с трудом приподнялась на подушках и спросила у вошедшей служанки:

– Почему так тихо? И отчего у вас такие траурные лица? Ребенок умер?

– Нет, графиня, младенец жив и здоров, – ответила служанка, – но это девочка.

Эвелина не поверила своим ушам – она почему-то не предполагала, что у нее может родиться не сын, – и истерически рассмеялась.

– Девочка? Ах, вот оно что! Право же, это забавно!

Эвелина желала бы дать дочери имя София – их с Эдгаром матери, но постыдилась. Она была сломлена грехом перед семьей, прежними поколениями и родителями, ведь эта девочка, внучка Александра и Софии, была ребенком их грешных детей и неосознанно привела в упадок древний род. Под влиянием католической религиозности Эва нарекла дочь Магдалиной – никакое другое имя, кроме того, что принадлежало библейской святой, великой блуднице, просто не пришло ей в голову. По непоколебимым убеждениям Эвелины эта девочка была грешна одним своим появлением на свет.

Отношения Эвелины с мужем окончательно испортились, он не смог скрыть своего разочарования от того, что жена не родила ему сына. В то время это считалось полностью виной женщины, признаком ее ущербности и несостоятельности. Если в благородной семье первенец рождался не мужского пола, это было почти равнозначно его смерти. Однако ребенок существовал, требовательно плакал и сосал грудь. Эвелина механически выполняла все необходимое по уходу за младенцем и особо не прибегала к помощи нянек, считая это своим долгом. Но не испытывала к новорожденной дочери никаких чувств, кроме злобной радости, что графу не достался наследник. При этом Эвелина знала, что самое большее через полгода, когда заживут разрывы, ей опять придется лечь в постель с графом, чтобы попытаться родить ему сына. И так по кругу, снова и снова. Об Эдгаре Эвелина больше не думала, он как будто умер для нее в ту ночь, когда родилась Магда, безвозвратно ушел в какие-то потусторонние дали и сделался недосягаем. Их нерасторжимая кровная связь помогла Эвелине почувствовать его смерть, о чем сама она даже не подозревала.

В очередной раз наступил роковой для нее месяц май, ненастный и прохладный, что было несвойственно для южных широт. Несколько раз выпадал снег, по ночам случались заморозки, посевы и цветущие плодовые деревья замерзли, покрывшись коркой льда, как если бы ее материнский холод мистически перекинулся на окружающую природу. Как-то вечером собирался дождь, но Эвелина закуталась в шаль, взяла младенца и вышла на площадку на скале. Над замком клубились низкие тяжелые облака, так что даже вершина башни тонула во мгле. Озеро внизу скрывалось в густом тумане, и Эвелине вдруг захотелось, чтобы маленькая свидетельница ее греха и порока навсегда исчезла в этом мареве. Эвелина не понимала, что, даже если она избавится от ребенка, в ее жизни ничего не изменится, только прибавится непереносимое чувство вины. Она страдала от того нервного расстройства, что в современном мире назовут послеродовой депрессией.

Эвелина вытянула руки с ребенком над обрывом, но тут девочка сонно зашевелилась, и материнская душа дрогнула, не в силах лишить жизни собственное дитя. Внезапно с небес хлынул ливень, холодный и пробирающий до костей.

«Быть может, она простудится и умрет», – с надеждой подумала Эвелина и осталась с младенцем под проливным дождем.

Так простояла она не менее получаса, глотая слезы и подставляя лицо ледяным струям, не обращая внимания на жалобный плач ребенка. Когда из замка выбежали служанки и настойчиво проводили ее внутрь, Эвелина промокла насквозь и вся дрожала от пронизывающего холода.

На следующий день у нее начался сильнейший жар, который быстро перешел в воспаление легких. Эвелина задыхалась кашлем, и местный врач не мог вылечить ее. Она так измучила себя душевными терзаниями, что у нее не осталось сил бороться с болезнью и жить дальше. В одиночестве лежа на смертном одре, Эвелина была почти счастлива и жаждала смерти. Где-то вдалеке надрывно плакал ее ребенок, но она не хотела даже напоследок увидеть его. Муж, движимый чувством долга, явился к постели умирающей проститься с ней.

Граф не сделал ей ничего плохого, но Эвелина люто ненавидела его за свою, как она считала, разбитую жизнь. Потому что Эдгара она не могла ненавидеть, хоть и убеждала себя в этом. Когда граф Милош присел у постели, Эвелина вымученно улыбнулась и изрекла свои последние слова как проклятие:

– У вас не будет наследника. Останется только моя дочь.

Граф Романеску не знал, что Эвелина была несчастна не по его вине, и не понимал причины ненависти к нему. Впрочем, он и не пытался ее понять, расценивая это как обиду на то, что он не обрадовался рождению дочери. Смерть жены его не сильно огорчила – она была красивая, но слишком уж неуравновешенная. Пожалуй, стоило выбрать себе в супруги кого-то попроще, этим он и решил заняться после окончания траура.

Глава 23

О рождении дочери Эдгар узнал только спустя четыре месяца, из письма с траурной каймой, что известило его о смерти графини Эвелины-Офелии. Сама Эва в свое время не сочла нужным его уведомить, а граф полагал рождение дочери событием настолько незначительным, что даже не упомянул в письме ее имя.

«Девочка? – равнодушно подумал Эдгар. – Тем лучше. Женщины гораздо благороднее мужчин… хотя иногда они уходят».

Но прошел еще месяц, и его стало мучить неотступное желание увидеть своего ребенка, взять на руки. Эдгар понимал, что других детей у него не будет, эта девочка – единственное живое свидетельство, что останется после него.

Его страстная любовь к Эвелине оборвалась вместе с земной жизнью, и, узнав о ее смерти, Эдгар не ощутил ничего, кроме горького сожаления. Он и сам был уже мертв.

Эдгар уехал из Варшавы после разговора с Низамеддином, чтобы больше не видеться со своим врагом, и затворился в поместье. С той поры минуло еще четыре полнолуния, принесших четыре жертвы – все из крестьян, кто заблудился в лесу или задержался на сенокосе. Чтобы не оставлять очевидных следов в виде двух ранок на шее, Эдгар привык пользоваться мизерикордией – тем самым ножом, с помощью которого убил Зиллу. Он быстро делал надрез и припадал к ране. При этом совсем ничего не чувствовал, убивал хладнокровно и не находил в этом удовольствия. Его существование казалось бессмысленным, и Эдгар с радостью умер бы, если бы знал, как это сделать. Та жажда жизни, которую возродила в нем Кресента, а затем схватка с волком, довольно быстро иссякла. Эдгар не знал, что делать со своей новой сущностью. Он чувствовал себя нежитью, презренным существом, в котором нет никакого величия. И нашел в себе мужество принять решение – отыскать своего невольного создателя Низамеддина и попросить убить его снова, теперь окончательно. Но сначала Эдгар хотел увидеть дочь.

Он распустил слуг, запер опустевший дом и навсегда покинул свое поместье. Эдгару было все равно, что станется с крестьянами. В это неспокойное время кто-то из предприимчивых соседей наверняка приберет его земли к рукам и позаботится о них. А если он уедет, крестьяне, по крайней мере, останутся живы.

В августе 1772 года Эдгар впервые ступил на земли озерного края Северной Добруджи и увидел замок на скале, не подозревая, что тот станет ему вторым домом. Дали восточной окраины Европы, теплых и чуждых краев, словно уплывали вниз по течению Дуная, где великая река, целуясь, сливалась с Черным морем. Бескрайние степи колыхались и плясали, как золотой пожар с драгоценными камешками полевых цветов, а вдалеке виднелись вершины скал, похожие на призрачные замки. Затопляемая часть суши явилась на смену стремительным степям – притягательная глубина синих озер, огражденных кладбищенской стеной камыша. Эдгар попеременно вдыхал жаркий ветер степи, свежий бриз с моря, туманный дурман болот и вглядывался в багряный закат над замком, где ждала его кровинка.

Граф был неприятно удивлен, завидев на пороге своего шурина, которого встречал лишь несколько раз на светских вечерах в Варшаве, когда не иначе как дьявол его соблазнил влюбиться в сестру этого господина.

– Приветствую вас, граф Романеску. Могу я войти? – вежливо осведомился Эдгар.

– Здравствуйте, пан Вышинский, – с учтивой холодностью произнес граф Милош. – Чему обязан такой честью?

Граф смотрел на Эдгара с нескрываемым осуждением из-за того, что этот благородный пан не удосужился появиться на свадьбе своей сестры. На ее похороны он не успел бы, так как жил далеко.

– Я приехал поклониться могиле сестры и посмотреть на племянницу, – как ни в чем не бывало заявил Эдгар и задал животрепещущий вопрос: – Как ее назвали?

– Магдалина, – недовольно ответил граф Романеску: мысль о дочери раздражала его.

– Магдалина, – мечтательно повторил Эдгар с совсем другой интонацией, нежно растягивая по слогам новое для него слово. – Что ж, красивое имя.

Пока Эдгар шел к детской, нянька, провожающая его, рассказывала о последних днях Эвелины. Он слушал с противоречивыми чувствами – безысходной печалью и сдерживаемым нетерпением, торопясь увидеть дочь.

– Девочка родилась слабенькая, – говорила нянька, с трудом поспевая за быстрыми шагами барина. – Такая маленькая, глядишь, прямо сейчас в руках рассыплется, но зато красивая, как настоящий ангелочек. Графиня очень тяжело рожала, долго мучилась, даже чуть не умерла в родах, но, видно, Господу было угодно дать ей еще несколько месяцев, чтобы полюбоваться дочкой. Графинюшка ведь и кормила сама, пока не занемогла, охладившись на озере, и не скончалась.

Комната, где умерла Эвелина, теперь была отдана младенцу, но в ней не чувствовалось ничего довлеющего и мрачного. Детская утопала в солнечном свете, и дух Эвелины не преградил Эдгару путь, когда он переступил порог. Рядом со скорбно убранным смертным ложем стояла кроватка маленькой принцессы под пышным кружевным пологом. Эдгар нерешительно приблизился к колыбели и склонился над ней, с изумлением вглядываясь в крошечное личико и уже не имея сил оторваться от него – девочка сразу пробудила его интерес. На жирном молоке кормилицы младенец отъелся и быстро приобрел очаровательную пухлость. Малышке Магдалине шел уже шестой месяц, она вовсю вертелась, сучила ножками и мило гулила.

– Я боюсь уронить ее, – недоуменно сказал Эдгар няньке, не сводя с ребенка зачарованного взгляда, – не умею держать младенцев, никогда раньше не брал их на руки.

– Вот так, пане, это просто. – Нянька достала ребенка из колыбели и положила на сложенные руки Эдгара.

Малышка смотрела осмысленными глазами, которые уже утратили молочную мутноватость и приобрели пронзительную небесную синеву. Хотя цвет этих глаз был светлее, чем у него, Эдгар безошибочно узнал свой взгляд. А любопытная девочка протянула ручку с кукольными пальчиками, дернула его золотистый локон, так, что тот отскочил пружинкой, и заливисто засмеялась. Откуда она могла знать об их родстве? Как будто была привязана к отцу еще до своего рождения и все понимала.

Всепоглощающая нежность поднялась из самых глубин погибшей души Эдгара, растопив его мертвое заиндевелое сердце и надорвав пополам. Он полюбил дочь с первого мгновения, глубоко и безоглядно. Его пустая жизнь наконец обрела смысл. Эдгар прочувствовал, что это живое существо, чье тепло и биение сердца он ощущал в своих ледяных руках, – девочка, родившаяся от него, его дитя, дочь. Магда была подснежником, что вырос из его крови под покровом снегов смерти. Эдгар сразу принял бесповоротное решение: он ни за что не покинет ее, никогда.

Эвелину-Офелию, как негодную жену, похоронили не в замковом склепе, а на деревенском погосте, открытом всем ветрам. Эдгар опустился на колени у могилы, где была отныне заточена ее плоть, нежная и бренная, и дотронулся до надгробного камня. Тот был холоден, но свежая земля еще хранила призрак ее теплоты, и Эвелина на мгновение восстала из могилы – зыбкая и прозрачная, в белом саване.

– Мы оба умерли, моя возлюбленная сестра, – сказал Эдгар ее привидению. – Но ты теперь обретаешься в неведомых далях, а я продолжаю ходить по этой земле. И намерен продолжать – ради нашей дочери. Я все сделаю для нее. Тебя я прощаю из благодарности за Магдалину. Спи с миром!

Надгробный камень не мог ничего ответить ему, но Эдгар знал, что Эвелина его услышала, где бы ни была. Его любовь к ней испарилась вместе с кровью на снегу, и ничего не осталось, кроме признательности за то, что она подарила ему дочь, хоть и против своей воли. Эдгар забыл о своей Эве, вспоминая лишь изредка, когда маленькая Магда просила сводить ее на могилу матушки.

Дочь для Эдгара заключала в себе целый мир – позабытый и волшебный мир детства. От малышки сладко пахло медом и липовым цветом, ее пяточки были подобны теплым морским камешкам. Магда не знала, что Эдгар нежить, и любила его таким, каким видела большими голубыми глазами, полными обожания. Когда она обнимала его своими ручонками или целовала в щеку, Эдгар обмирал и таял от немыслимого счастья. Он мог часами любоваться, как девочка спит, мерно дышит и улыбается во сне. Магда начала узнавать его первым среди окружающих, дядя Эдгар безраздельно царил в ее маленьком мирке.

Когда Магдалине шел второй год, в ее безвинной, еще неосознаваемой жизни проявилось то смешение кровей, что было сокрыто в ней. Она училась ходить и бегать, доверчиво вкладывая в его руку свои пальчики и взирая на мир восприимчивыми детскими глазами. Эдгар всегда находился рядом и помогал во всем, старался ограждать от несчастий. Он отпустил ее только на мгновение, отошел на другой конец поляны и ласково позвал девочку к себе, раскрыв объятия. Малышка тотчас побежала к нему, неловко переставляя непослушные ножки, и вдруг упала, ударившись о камень. Все вокруг – безоблачное небо, трава и цветы – сразу померкло, смешалось с пылью на белом платьице Магды. Эдгар в один миг оказался возле нее, но не успел предупредить падение. Он подхватил дочку на руки, стараясь понять, что с ней. Магдалина не плакала, а только тихо всхлипывала, совсем не так, как плачут маленькие дети, а затем с ней случился глубокий и страшный обморок. Эдгар в ужасе смотрел, как мертвеет ее личико и от него отливает кровь. Он с отчаянием прижимал к себе дитя, боясь отпустить и постепенно понимая, что с Магдой: кровь у нее не останавливалась. Только Эдгар был в силах вернуть ее, вдохнуть жизнь в маленькое, еще теплое тело Магдалины и влиять на течение крови в ее венах. Он хотел, чтобы бледное личико снова задышало и стало розовым – даже если для этого ему самому придется дышать за нее и влить в девочку всю свою кровь.

«Ради нее я бы отдал жизнь, – говорил себе Эдгар, – но у меня нет иной жизни, кроме нее. Почему эта малышка должна платить за мои грехи? Я никогда не примирюсь с Богом и возьму на себя его роль в жизни моей дочери».

Болезнь Магдалины была полностью его виной. Эдгар еще не знал законов генетики, но чувствовал, что, если бы у него была дочь не от сестры, она была бы здорова. Их близкородственная кровь, встретившись в этой девочке, вызвала редчайший случай и без того редкой болезни – женскую гемофилию. У Эдгара была средняя степень тяжести этого недуга, и в зрелом возрасте он как-то свыкся с ним, берегся и не так уж сильно страдал от кровотечений. У дочери болезнь проявилась тяжелее, она подтачивала ее здоровье. Магдалина была слабенькая, чистая, как первый снег, такая же воздушная и недолговечная, тающая в руках. Эдгар часами сидел у ее кроватки, держа за маленькую ручку, вливая в девочку свою жизненную силу. Иногда ему приходилось находить по две жертвы в месяц, чтобы этой силы хватило. Они жили одной жизнью на двоих.

На Эдгара снизошло озарение: он понял, для чего стал вампиром. Обладая властью останавливать кровотечения, он мог поддерживать жизнь Магдалины. Его предназначение было в том, чтобы дочь жила, а не истекла кровью еще в раннем детстве. Эта девочка, существо вдвойне беззащитное, не была нужна никому в целом мире, кроме него.

Когда граф Романеску узнал о неизлечимой болезни дочери, он не выказал никаких чувств, кроме досады, что Эвелина-Офелия не смогла родить хотя бы здоровую девочку. Осознание бремени отныне заботиться о больном ребенке действовало графу на нервы, и он втайне надеялся, что Эвелина вскоре заберет дочь к себе на небеса. Когда же он услышал от доктора, что с девочкой сейчас пан Вышинский, графу стало стыдно перед шурином. Отягченный долгом, граф Милош зашел проведать Магдалину и справиться о ее состоянии.

Эдгар сидел у изголовья, и его взгляд с болью и нежностью не отрывался от спящей девочки. Она лежала в кроватке спокойная и розовенькая. Было не похоже, что она страдает от болезни, которая покончила с ее младенчеством. Эдгар же выглядел бледным и измученным, как если бы не спал всю ночь, просидев у ее ложа. Он, казалось, молился, но такого быть не могло. Эдгар не доверял Богу после своей страшной смерти и не видел смысла возносить бесполезные молитвы, помогающие меньше, чем он сам был во власти сотворить.

При появлении графа Романеску Эдгар поднялся, уступил ему место подле дочери и произнес со сдержанным страданием и едва заметной слабостью:

– Ей уже лучше.

Он вздохнул, и его светлый взор словно впился в Магду еще сильнее, и тогда граф, тоже глядя на ее милое личико, не вызывающее у него никаких чувств, впервые понял, что пан Эдгар переживает несравнимо больше его.

– Это в ваш род. Никто из моих предков не болел этой ужасной болезнью, – сказал он шурину, желая уязвить.

– Пусть так. Но она будет жить, мне на радость, – не остался в долгу Эдгар, презрительно взглянул в сторону графа и разгладил одеяло спящей Магдалины.

Граф Романеску не смог ничего ответить и не хотел больше оставаться в комнате. Он лишь покачал головой и ушел, в тот момент словно отказавшись от Магды и беспрекословно передав ее на попечение Эдгара. А тот без благодарности и по праву принял ее в свои любящие руки.

Глава 24

Иногда Эдгар удивлялся, как странно и смешно распорядилась судьба, ведь ему приходится существовать под одной крышей с мужем своей сестры-любовницы, о чем он раньше не помыслил бы даже в кошмарном сне. Но он нуждался в дочери, а иного способа находиться рядом так и не изыскал. Эдгар не мог забрать девочку и дать ей дом, которого у него больше не было по простой причине – он стал вампиром. И надеялся, что дочь никогда не узнает о его истинной ипостаси, о ночной стороне его жизни, что была сокрыта во мраке и никому не известна. Эдгару казалось, что он властен разделить свою жизнь пополам, на светлое и темное: с одной стороны, в его сердце жила безраздельная любовь к дочери, а с другой – где-то в потаенных лабиринтах сознания металось нечто иное, связанное с кровавым инстинктом и смертью. Никто не ведал, куда он пропадал страшными лунными ночами, чтобы утром появиться вновь полным сил. Никто не видел, как он втайне пережидал рассвет во сне мертвеца, чтобы затем очнуться и успеть запечатлеть первую улыбку проснувшейся дочурки.

Присутствие Эдгара Вышинского, который бесцеремонно злоупотребил законом гостеприимства и остался жить в замке без приглашения, раздражало графа Милоша. Он нередко наблюдал трогательные сцены, вроде той, когда Эдгар вел за руку Магду и внимательно вслушивался в ее лепет, нарочно замедляя шаги, чтобы она поспевала за ним маленькими ножками. При этом лицо Эдгара чудесно преображалось, озаряясь улыбкой счастливого человека, и никуда нельзя было деться от этого счастья, которое жило рядом и оскорбляло постоянный траур графа Милоша.

Однако что-то в холодном взгляде шурина мешало графу указать тому на дверь. Эдгар обладал скрытой властью над ним. В то же время граф Романеску был слишком занят семейными неурядицами, чтобы думать о воспитании дочери. Он никогда не задавался вопросом, почему Эдгар не женится и не заведет собственных детей, а так возится с этой девочкой, посвящая ей всего себя. Постепенно граф привык к нему и даже был рад спихнуть Магдалину в заботливые руки ее дяди. Пусть родственник тешится, решил он. Девчонка когда-нибудь вырастет и выйдет замуж, ни на что другое она не годна. Тогда и пан Вышинский наконец уедет.

Эдгар старался дать Магдалине образование, соответствующее знатной девушке того времени. Он сам учил ее читать и писать на английском и французском языках, а также на их родном польском. Когда дядя и племянница говорили между собой на своем языке, это бесило старого графа, он не понимал смысла их бесед и взаимных улыбок. Граф не любил иностранцев, особенно прибалтийцев и поляков, этих светловолосых и голубоглазых детей севера. Вкрадчивая, слегка пришепетывающая речь Эдгара претила графу, как ранее шелестящий акцент Эвелины. Даже в нежном голосе Магды не было южного жара, зато с дядей Эдгаром они понимали друг друга с полуслова и часто болтали на польском, которому девочка с удивительной быстротой выучилась еще в раннем детстве. В их разговоре холодная томность этого языка теплела и оживлялась.

Внешне Магда была очень похожа на Эдгара и Эвелину, она не могла походить ни на кого другого. Однако не унаследовала ни яркую солнечную красоту своей матери, ни утонченную обольстительность Эдгара. Ее прелесть отражала превосходство духа над слабой плотью. Она была иная, до невозможности светлая, почти прозрачная, с бледной кожей и пепельными волосами, в которых не просматривалось свойственного Вышинским искристого огня. В Магдалине все краски словно выгорели, поблекли. Граф же наивно думал, что наружностью его белокурая и голубоглазая дочь пошла в мать, ничуть не удивлялся, не находя в ней своих черт, и не замечал очевидного. Сам граф Милош Романеску был смугл и черноволос.

Эдгар не вмешивался в семейные дела зятя, они его не волновали. Он просто желал, чтобы бесчисленные мачехи оставили его девочку в покое и не приближались к ней. Эдгар обращался с ними неизменно холодно, с изысканной вежливостью и почтительным равнодушием. Вторая женитьба графа Романеску была еще более непродолжительной, чем брак с Эвелиной-Офелией. Графиня умерла в преждевременных родах вместе с ребенком, и даже имя ее не задержалось в памяти Эдгара – он был слишком озабочен борьбой с болезнью маленькой Магды.

Третью жену графа Марию Эдгару было даже жаль. Она оказалась доброй женщиной и относилась к падчерице ласково, разве что расстраивалась, что Магдалина не звала ее мамой.

Как-то утром граф позвал девочку, которой уже исполнилось шесть лет, к себе. То было небывалое и значительное событие, потому что он никогда раньше не выказывал стремления поговорить с дочерью.

– Магдалина, – обратился граф Милош к светловолосой куколке, стоявшей перед ним с великолепным изяществом, – Мария пожаловалась мне, что ты не хочешь звать ее мамой.

– Но она не моя мама, – возразила Магда и с картинной трогательностью подняла к небу голубые глаза. – Матушка умерла и ныне обретается на небесах. Ради ее памяти я не могу называть мамой Марию. Она моя мачеха, хотя всегда так добра ко мне.

– Это тебя дядя Эдгар научил? – неприязненно спросил граф Романеску.

– Нет, я сама знаю и все понимаю, – ответила она с недетской рассудительностью.

Граф удивленно покачал головой, а затем с суровым отчуждением взглянул на эту девочку, подумав, что с ней необходимо быть построже.

– Ты будешь слушаться меня и делать, что я велю. И станешь называть Марию мамой. Твоей матери это уже безразлично, где бы она ни была. Мария ждет ребенка, и ее не следует огорчать.

– Да, – послушно ответила Магда, – раз так нужно, я буду.

Она подошла и поцеловала графу руку, исполняя дочерний долг, затем сделала реверанс и вышла. Им обоим не терпелось отделаться друг от друга. Магдалина дала лицемерное обещание своему законному отцу, но звать Марию мамой так и не стала. А он больше не предпринимал попыток внушить ей это, как и поговорить с шурином о ее поведении. Воспитание девочки полностью лежало на плечах Эдгара, и изменить это было поистине невозможно. Ребенка Мария вскоре потеряла.

Граф прожил с третьей супругой два года, и все это время она страдала от выкидышей. Эдгар умел останавливать кровотечения, но не выкидыши – это было необратимо, и он при всем желании не смог бы помочь Марии выносить ребенка, даже если бы захотел. Очередной из выкидышей стал роковым – женщина умерла.

Четвертая и последняя супруга графа Андреина была итальянкой с оливковой кожей и карими глазами, жгучей брюнеткой. Она не нуждалась в ухищрениях, как северные белолицые красавицы, будучи щедро наделена тем, что считается природной красотой. Ее густые черные волосы почти не блестели, не отливали ни в синеву, ни в серебро, ни в каштановый цвет. Эдгара забавляла мания графа привозить жен из разных стран: Эвелина была полькой, вторая, безымянная, жена – немкой, Мария прибыла из Венгрии, и вот теперь Андреина из солнечной Италии.

Новоявленная графиня недолюбливала падчерицу, надеясь, что вскоре у нее будут собственные дети, но время шло, а они все не появлялись. Андреина страдала от неукротимой зависти к этой болезненной девочке, бледной немочи, которой достанется состояние графа, если у него не родится наследника. Андреина напоминала злую мачеху из сказки про Белоснежку: не проходило и дня, чтобы она не сказала девятилетней Магде резкого слова. Эдгар не давал девочку в обиду, но не осмеливался окончательно поставить на место жену хозяина дома. Недоброжелательное вмешательство Андреины нарушало сладкую идиллию отношений Эдгара и Магды, не позволяло им спокойно жить.

Изнывая от тоски в этом захолустье и так и не сумев забеременеть, через два года после свадьбы Андреина вознамерилась завести любовника. И красавчик-шурин, по ее мнению, подходил на эту роль как нельзя лучше. Сверхъестественное очарование Эдгара не могло оставить Андреину равнодушной, воспламеняло ее южную кровь. Она описывала вокруг него круги, как акула, приближаясь и отдаляясь. Он же оставался странно нечувствителен к ее роковым чарам. На самом деле Эдгар испытывал к ней презрение сильнее обычного его снисходительного равнодушия. Андреина была очень красивой, но злой и бездушной вроде ядовитой гадюки.

В новой, вампирской ипостаси плотская любовь Эдгара не интересовала. Но даже если бы у него и сохранились человеческие инстинкты, он никогда не пошел бы на связь с супругой графа, какой бы восхитительной та ни была, дабы не рисковать своим положением в доме. Эдгар долго раздумывал, как избавиться от этой проблемы, и в конце концов Андреина со своими двусмысленными намеками и сладострастными взглядами так надоела ему, что он решил ее убить – это будет гораздо приятнее, чем переспать с ней.

Как-то граф Романеску уехал по делам, и они с графиней сидели вдвоем за столом, Эдгар делал вид, что ест. А Магда уже убежала играть в сад. Ела она мало, как птичка.

– Я устала ходить вокруг да около, любезный пан Эдгар, – напрямую сказала Андреина, – сегодня ночью графа не будет дома. Почему бы нам с вами не развлечься? Я умираю от скуки.

– Отчего бы и нет? – промурлыкал Эдгар в ответ, подперев щеку рукой и напустив на себя томный вид. – Мне тоже скучно здесь до безумия.

– У вас или у меня? – уточнила Андреина, уставившись на него через стол черными развратными глазами.

– У тебя, – в тон ей сказал Эдгар и игриво улыбнулся. Его голос был напоен медом. – Я хочу сделать это в графской постели.

В условный час Андреина отворила дверь супружеской спальни и увидела на пороге безупречно одетого Эдгара.

– Я не хотел случайно скомпрометировать вас перед прислугой, графиня, своим неподобающим видом, – ответил он на ее немой вопрос. – Не волнуйтесь, у нас впереди целая ночь.

Эдгар окинул взглядом полуобнаженную фигуру и надумал подарить Андреине один поцелуй, чтобы усыпить ее бдительность. К тому же ему захотелось проверить, почувствует ли он что-нибудь как мужчина. Дышащая страстью Андреина в прозрачном пеньюаре выглядела чертовски соблазнительно. Эдгар наклонился и поцеловал ее в губы, а затем в шею, с трудом удержавшись от укуса, однако, согласно его плану, нужно было немного потерпеть. Его поцелуй обладал гипнотической силой и глубиной, и Андреина таяла в его объятиях, как воск, но сам он при этом абсолютно ничего не ощущал. Никакие чувственные желания не шевельнулись в нем. Эдгара томила только неутолимая жажда крови, пока он целовал эту привлекательную, но такую чужую женщину.

Он медленно отстранился и посмотрел на нее многообещающим взглядом.

– Ты не возражаешь, если я тебя привяжу, дорогая? Мне так больше нравится.

В предвкушении изощренных наслаждений Андреина нисколько не колебалась.

– Вовсе нет, – ответила она, – это даже интересно.

Андреина потянулась к завязкам на пеньюаре, но Эдгар остановил ее распаляющим шепотом:

– Не снимай. Я сам раздену тебя, моя прелестница.

Он уложил Андреину на постель, достал заранее приготовленную веревку и примотал ее руки к столбику кровати. Она спокойно лежала и выжидающе смотрела на него, с вожделением закусив губу. А Эдгар пленительным жестом снял с волос широкую шелковую ленту и завязал Андреине рот. Ее крики были ему ни к чему. Затем извлек нож и аккуратно перерезал ей вены на запястьях.

Поначалу он не стал пить кровь, так как Эдгару требовалось ее много, чтобы изобразить самоубийство, реки крови. Он сидел на краю кровати и терпеливо ждал, глядя в полные ужаса глаза Андреины и подавляя ее волю леденящим, как у змеи, взглядом. Когда крови вылилось достаточно, чтобы запачкать постель, Эдгар отвязал одну из ее рук, поцеловал и прижался к запястью, выпив горячую итальянскую кровь и жизнь Андреины. Это было хладнокровно спланированное убийство, не имеющее ничего общего со страстью и даже жаждой.

После смерти четвертой жены за графом Романеску закрепилась слава черного вдовца, и никто из европейских невест больше не соглашался выйти за него замуж. Эдгар не ведал о предсмертном проклятии Эвелины в отношении мужа, но оно исполнилось и набрало убийственную силу, уничтожив все потомство графа. Однако такой расклад Эдгара более чем устраивал. Он рассудил со здравым цинизмом, что за удовольствие спать с его сестрой граф Романеску вполне может оставить все, чем владел, Магдалине, которая не была его дочерью. Эдгар усматривал в этом некую высшую справедливость.

Глава 25

Годы летели мимо Эдгара, не затрагивая его, но в полной изменчивой и убийственной силе отражаясь на его дочери. Магда росла и превращалась из девочки в женщину, но для Эдгара она всегда оставалась его маленькой дочуркой, хотя уже не была той крошкой, которую он брал на руки. Эдгар смог смириться с ее женской прелестью и научился ценить в Магдалине личность, редко, впрочем, проявляющую себя из-за видимой слабохарактерности и противоречивости, которая была непонятна даже ему, ее отцу.

Сам же Эдгар не менялся. Однако сумел внушить окружающим уверенность в том, что тело его претерпевает обычные возрастные изменения. Однако ни единой лишней морщинки не появилось на его коже, ни одна черта лица не переменилась. Эдгар умер молодым, и его жизнь, оборвавшаяся в тридцать два года, навсегда остановилась на том возрасте. Этого не ощущалось, пока Магдалина была маленькой, но когда дочь подросла, Эдгар стал переживать, ему хотелось выглядеть как ее отец. К его утешению, духовная разница в возрасте между ними все же была, и Эдгар, находясь рядом с Магдой, чувствовал себя на свои сорок девять. Он желал бы стареть, как ни страшился дряхлости, потому что временами терял нить реальной жизни. А его смертная и тленная девочка меж тем все взрослела, подавляя его бессмертие и вечное величие.

Когда Магдалине исполнилось восемнадцать, Эдгар начал вывозить ее в свет, на званые вечера к окрестной знати. Ему хотелось, чтобы дочь вечно оставалась малюткой, но он понимал, что это невозможно. Магда должна рано или поздно выйти замуж, создать свою семью.

Все эти годы Низамеддин ничего не знал о судьбе пана Вышинского. Турок пребывал в спокойном неведении, не лицезрея врага, которого навечно нажил всего за три дня, хотя иногда его одолевало любопытство, что с тем стало. Низамеддина раздражали воспоминания о своей ошибке – вампире, который появился вопреки его воле. Эдгар бесил его одним своим существованием, ведь он не умер и тем самым спутал все хитроумные планы. И на долгие годы исчез из поля зрения Низамеддина, скрывшись где-то в неизвестной стране. Турок мог бы напасть на след своего побочного создания, но терпеть не мог пана Вышинского и потому не искал встречи с ним.

И был весьма удивлен, когда спустя восемнадцать лет неожиданно встретил Эдгара на окраине Османской империи, где был проездом, присутствуя на одном из скучных вечеров у местной знати. Тот был не один, а с юной особой, чья рука слабо и доверчиво лежала на его локте. Когда Эдгар смотрел на нее, в его пасмурном взоре пробуждались светлые чувства, лицо прояснялось, и он выглядел счастливым.

«Это его дочь!» – понял Низамеддин и пригляделся к Магде с жадным интересом.

Он видел перед собой хрупкую анемичную девушку, которая походила на ангела и словно излучала нежное сияние. Магдалина обладала одухотворенной красотой, почти прозрачной, совсем не такой, что сразу притягивает взор, но тот, кто ее рассмотрит, уже не сможет изгнать из памяти. При взгляде на Магду можно было воочию узреть эфемерность бытия. Эта необычная девушка не напоминала ни одну из женщин, которые встречались Низамеддину за сто лет. В ее голубых глазах жил только свет, бесконечный и холодный, как февральское небо, под которым она родилась. Но это были не все странности – Низамеддин сразу заметил, что она плод кровосмешения.

«Вот это да, – в изумлении подумал он, осознав, что Эдгар умудрился обрюхатить собственную сестру. – Впрочем, не вижу в этом ничего удивительного. Чего еще следовало ожидать от потомка Кресенты. Вся их благородная семейка была с гнильцой. Но только не эта девушка – она как чистый свет».

Низамеддина привлекло причудливое сочетание крови в ней – дитя брата и сестры, выросшее под влиянием вампирской силы Эдгара. Юная Магда всегда жила на грани смерти, существовала за счет других, не ведая об этом и оставаясь безгрешной, благодаря чему ее прелесть для вампира только приобрела утонченную оправу. Ему хотелось попробовать ее на вкус, сорвать, как спелый экзотический плод. Воздушность феи в Магдалине уживалась с какой-то соблазнительной приземленностью. Низамеддин подумал, как приятно будет отплатить пану Вышинскому за его высокомерие, взять реванш. Дочь была слабостью Эдгара, и Низамеддин решил это использовать. Он выждал момент, когда Магдалину отозвал кто-то из дам, и подошел к Эдгару. Тот проводил дочку взглядом и обернулся к своему старому врагу. Весь облик Эдгара дышал ледяной ненавистью, которая ничуть не забылась за минувшие годы.

– Что вы здесь делаете? – сказал он, потрясенно глядя на своего создателя и даже забыв поздороваться.

– Приветствую вас, – с подчеркнутой вежливостью ответил Низамеддин-бей. – На сей раз я в своей стране, а не в вашей, пан Вышинский. А вы, я смотрю, живы и даже счастливы.

И многозначительно посмотрел в ту сторону, куда скрылась Магда.

Эдгар хотел было что-то сказать, но Низамеддин опере- дил его.

– Я знаю, что она ваша дочь, и вижу, кем была ее мать, – вашей сестрой. В этой барышне очень интересное слияние крови, и ее болезнь тоже от этого. На вашем роду печать вырождения. Она, как я понимаю, ни о чем не знает?

– Она узнает, – заверил Эдгар с ожесточением, и у него снова заболел правый висок, надрывно заныл старый шрам.

В это мгновение к Эдгару подбежала Магдалина, сопровождаемая мягким шелестом белого платья, словно вальсируя в одиночестве. Увидев Низамеддина, девушка сделала глубокий реверанс и одарила меланхоличным взглядом.

– Дядя, – обратилась она к Эдгару с неповторимой нежностью, – когда мы поедем домой? Я немного устала.

– Сейчас, моя дорогая, – ответил он, обнял ее за плечи, словно защищая от взгляда Низамеддина, и увел прочь.

Сразу после того как отец с дочерью удалились, Низамеддин почувствовал, как что-то неуловимо закралось в его душу – нечто странное, связанное с этой девочкой, дочерью его вечного врага. Низамеддин-бей желал бы возненавидеть Магду, как ненавидел ее отца, но не смог, посмотрев в небесно-голубые глаза воплощенной невинности. Низамеддин еще не любил Магду, но уже что-то чувствовал к ней. То щекотливое обстоятельство, что она была дочерью Эдгара Вышинского, сыграло решающую роль. Низамеддин заметил, как оживало холодное лицо Эдгара, когда тот говорил с дочерью и смотрел на нее. Турок мог бы жестоко отомстить ему, убив Магдалину, и поначалу подумывал об этом. Однако спустя некоторое время он отказался от мести, потому что искренне полюбил эту девушку, не отдавая себе отчета и даже не осознав, как это случилось. Низамеддин больше не желал ей зла и был не способен причинить боль. Его томило только естественное желание ее любви, Магда должна принадлежать ему.

Для Эдгара стало страшным потрясением, когда Низамеддин-бей вдруг попросил у графа Романеску руки Магдалины.

– Что я только что узнал! – вне себя от гнева заявил Эдгар с порога, врываясь в кабинет своего зятя. – Вы собираетесь выдать Магдалину за какого-то турка! Признаться, я своим ушам не поверил, когда услышал эту новость.

Граф Романеску был занят тем, что нервно ходил туда-сюда по комнате, несмотря на предостережения врачей. С возрастом его здоровье существенно пошатнулось, у него начались боли в сердце.

– И что с того? – недоброжелательно отозвался он. – Вам известно, что мы живем под властью Османской империи. Я не вправе отказать такому жениху. Впрочем, мне все равно, за кого Магда выйдет замуж. Она отрезанный ломоть. Дочь всегда приходится растить для чужого дома, не для своего.

– Это совершенно невозможно! – воскликнул Эдгар в ужасе. – Вернее, пусть она, конечно, выходит замуж, но не за иностранца, который исповедует ислам, кому можно иметь нескольких жен. А как же религия? Магдалина ведь католичка.

– Она может поменять веру, – равнодушно ответил граф. – Вообще пусть религиозные вопросы решает жених. Мне это ни к чему.

– Вот как! – бросил Эдгар и тут же прибавил вкрадчиво, но с непоколебимой твердостью: – Я не разрешу своей племяннице выйти замуж за этого человека.

– Что вы себе позволяете?! – вскричал граф Романеску, возмущенный столь прямым и бесцеремонным вмешательством Эдгара Вышинского в его семейные дела.

– Ничего лишнего, – чопорно ответил тот, – она дочь моей сестры, я ее дядя. И не намерен оставаться в стороне от событий, определяющих ее судьбу. Вы вынуждаете меня настаивать на разрыве этой помолвки.

– Это не вам решать, – отрезал граф, выходя из себя. – Будь вы хоть тысячу раз ее дядей, я ее отец. Вам придется смирить гордыню и принять мое решение, любезный пан Вышинский.

Эдгар в бешенстве смотрел на родственника, но в тот момент не был готов открыть ему правду о происхождении Магдалины. Он подумал, что успеет это сделать, когда угроза станет неотвратимой. Свадьба не скоро, время еще есть.

Эдгар с безысходной тоской наблюдал, как строится белый особняк с другой стороны озера, и был вынужден терпеть приезды Низамеддин-бея в замок. В один из таких визитов ему повезло оказаться с врагом наедине и откровенно поговорить.

– Как вы можете даже помышлять о женитьбе? – задал Эдгар вопрос, который казался ему непостижимым. – Вы вампир, которому больше ста лет!

– А отчего бы и нет? – невозмутимо отвечал Низамеддин. – Я готов пройти через этот фарс и, кроме того, никогда не был женат. Зато Магдалина будет моей. А вы никак не сможете воспрепятствовать этому. Формально вы ей никто. Решение будет принимать граф Романеску, а не вы, ее настоящий отец.

– Она не выйдет за вас замуж, – заверил его Эдгар с устрашающим спокойствием. – Я растил ее не для вас.

– А для кого же, для себя?

На нервном лице Эдгара отразилась неописуемая гамма чувств.

– Как вы можете даже допустить подобную мысль! Она мой ребенок, малышка, которую я качал на руках и кормил с ложечки.

– Почему же нет, – с серьезным видом заявил Низамеддин, – такое не внове в вашем распрекрасном роду. Вспомните историю Кресенты.

Он знал, что говорит ужасные и несправедливые слова, но ему доставляло наслаждение видеть непереносимое страдание на надменном лице Эдгара. Низамеддину удалось уязвить своего противника, затронув болезненную для того тему.

– Я скажу графу правду о том, кто ее отец, если будет нужно, – с вызовом произнес Эдгар, овладев собой.

– Да, безусловно, вы вправе это сделать, – безразлично пожал плечами турок, – но тогда ваша дочь останется ни с чем, без имени и титула, без состояния.

Эдгар смотрел на Низамеддина непроницаемым взглядом, и ничто в его лице больше не выдавало мучительных переживаний. Он, казалось, о чем-то раздумывал в ту минуту и никак не мог прийти к определенному решению.

– Я скорее соглашусь увидеть ее мертвой, чем отдам вам, – заявил он ледяным тоном.

– Вы не… – проговорил Низамеддин, ужаснувшись от этой неясной угрозы, – …вы слишком любите свою дочь.

– Посмотрим, – величественно возразил Эдгар и, круто повернувшись на каблуках, вышел.

Глава 26

Низамеддину нравилось продлевать ухаживания за Магдой, но он вдруг понял, что слишком затянул, когда увидел невесту на одном из званых вечеров. Она была невероятно красива в тот день в бледно-розовом платье, с нежными цветами того же оттенка в льняных волосах. Низамеддину стоило лишь мельком взглянуть на Магдалину, склонившуюся в поклоне с мечтательной улыбкой, чтобы распознать ее беременность. И было поздно что-то изменить, хотя живот еще не выделялся в складках ее наряда. Низамеддина охватило отвращение к ней, что странным образом уживалось с чувством любви. А Магда с бесстыдством и врожденным изяществом подала руку очередному кавалеру и закружилась в танце, все так же загадочно улыбаясь. Низамеддин не знал, чей это ребенок, но в тот момент возненавидел Магдалину, предательницу своего идеала. Он впервые растерялся, не зная, как поступить с ней, но и не намеревался отказываться от своей жертвы.

«Придется подождать», – в конце концов решил он и осознал, что теперь может без колебаний убить ее, такую непорочную и в то же время уже не девственную, оскверненную, сияюще-розовую, прекрасную грешницу Магдалину. Низамеддин питал к ней чудовищную страсть, балансирующую на грани любви и ненависти. Кровь Вышинских настойчиво притягивала его наравне с ее внутренним светом, который он хотел погасить, забрать себе.

Магда была истово верующей католичкой и не пропускала ни одной мессы. Ее благочестивые помыслы были обращены к Богу, она грезила о небесах, но плотское неудержимо тянуло к земле. Ей не хотелось выходить замуж за турка, исповедующего ислам, этот шаг противоречил постулатам католической веры. Кроме того, Магдалина подсознательно ощущала смертельную угрозу в пламенном взгляде своего нареченного. Рядом с Низамеддином она почему-то содрогалась от холода. Знатной девушке, родившейся в ту эпоху, полагалось быть безвольной и следовать планам отца, беспрекословно выходить замуж, за кого он велит. Но Магда, обманчиво мягкая и уступчивая, умела притворяться еще с детства и при этом всегда поступала по-своему. Суровость и небрежение графа, отсутствие матери и постоянная смена мачех – все это научило девочку спасительному лицемерию. Никто не мог раскусить эту сложную натуру, в том числе Эдгар. И даже он не предугадал, что Магда из чувства протеста отдастся конюху, который служил при замке.

Петр, или Петру, как звучало его имя на местном диалекте, был смуглым красавцем с черными глазами и пылкой душой художника. Ему только исполнилось восемнадцать лет, и он обожествлял молодую хозяйку. Юноша обладал талантом к рисованию и предложил графской дочери сделать ее портрет. В моде были пасторальные мотивы, и Магда позировала Петру в овине на живописно разбросанной соломе, держа на руках белоснежного ягненка. Солнечные лучи лились сквозь окна и щели в стенах, золотили пепельные волосы Магдалины, наводили румянец на бледные щеки.

– Я люблю вас, – с восхищением сказал Петр, осторожно приняв ее белую руку, которую она протянула с тем снисходительным и отсутствующим видом, с каким раздавала милостыню.

Наступила прохладная апрельская ночь, лунная и росистая. Магда отворила дверь и бесшумным призраком отделилась от темной громады замка. Высокие окна слепили незримыми глазами, и опасно белело открытое место во дворе – освещенная площадка, ставшая из квадрата круглой, точно отражение полной луны. Магда испуганно бежала, вся сжимаясь, словно стремилась спрятаться между лунными лучами. Она проскользнула мимо спящих окон и поспешно пересекла площадку, за которой смыкались объятия сумрака, где ее ждала безмолвная тень Петра.

Магда остановилась поодаль и отдышалась. Она предстала взору юноши закутанной в черный плащ, как монашка, а облако белокурых локонов, выбивающихся из-под капюшона, напоминало ангельский нимб.

– Почему я здесь? – спросила Магдалина, будто бы обращаясь сама к себе, и слова стыли на ее губах. – Я пришла, чтобы увидеть тебя. А ты зачем явился на полночное свидание, мой друг? Верно, ты хотел посмотреть на мои глаза при свете луны – тебе все никак не удается отобразить мой взгляд на холсте…

В Магдалине не было ни тени сомнений, в ней говорило лишь желание вернуть тот странный всплеск чувств, который владел ею днем, когда им пришлось расстаться.

– Я скажу вам, госпожа графиня, – прямодушно ответил Петр, – мне не следовало бы говорить это вам, но я должен, а там уж как рассудит ваша милость. Знаю, я всего лишь простой крестьянин, но я, право же, люблю и боготворю вас. Петр Петреску не раб, а свободный человек. У него есть сердце, которое навеки принадлежит вам и бьется только ради вас. Если прикажете, я выну его у себя у живого… Я не смею молить вас, чтобы вы пожертвовали своим положением в обществе для меня, чтобы, возможно, когда-нибудь соединить свою судьбу с моей… Я никогда не осмелюсь просить вас. Вы всегда будете для меня выше звезды.

Магдалина не шелохнулась, пока слушала его смелую речь, только глаза девушки слабо мерцали от лунных бликов. Казалось, она согласно кивает, но то был обман чувств, вызванный тенями, играющими с выражением ее лица. В действительности Магда была нема и холодна, как эта застывшая ночь. Ей льстили слова Петра, но она не могла даже помыслить о том, чтобы связать свою жизнь с безродным конюхом. Девушка сама не понимала, зачем поступила столь опрометчиво и явилась ночью на встречу с ним, поэтому произнесла с невыразимым пафосом:

– Ты сознаешь, какой опасности я подвергаюсь ради тебя?

Внезапно Магда вздрогнула, как от резкого порыва ветра, пригнулась и в страхе схватилась за Петра. Он привычным движением поддержал ее, как делал, когда помогал садиться на лошадь, но Магдалина увлекла его под откос. Они, обнявшись, покатились вниз по склону, и окрестности огласил ее звонкий девичий смех.

– Вы не ушиблись? – ласково спросил Петр, когда они замерли на мягкой траве, серебристой от инея. Чуть дальше зиял обрыв, за которым поблескивало озеро, как небесное всеотражающее зеркало.

– Нет, – сладострастно прошептала Магдалина, – я упала в твои объятия, но мне от этого не легче… Послышался шорох, но теперь уже все стихло. Петру, я прошу, не величай меня графиней, это так скучно. Зови меня «милая» или «моя нимфа» – мне так больше по вкусу.

Истома охватила Магду, девушка вздохнула и прилегла к нему на плечо, в тот момент не задумываясь, что Господь смотрит на нее. Магдалина просто наслаждалась теплом Петра, влюбленного в нее, и смотрела на звездное небо. А он знал, что ему не по силам постичь устремления ее души и подступиться к ней. То, что юная графиня неожиданно очутилась столь близко, казалось Петру чудом. Магдалина внушала ему робость, пугала хрупкостью и возвышенной неприступностью, но ее тело в его объятиях было живым соблазном.

– Нимфа не боится темноты? – с трепетом спросил Петр, принимая ее игру.

– Я не боюсь темноты, я страшусь света, – отвечала Магда с придыханием, рядясь в покровы таинственности. – Петру, скажи мне, почему так много звезд сияет, но они не освещают путь? И почему лунные лучи проникают повсюду, от них невозможно избавиться? Какая божественно упоительная ночь… Я не хочу спать!

Вместо ответа Петр наклонился к ней, и их губы слились в неумелом первом поцелуе. Магда почти не заметила, как той ночью потеряла девственность, это случилось быстро и бескровно. То, что происходило между ней и Петром, казалось донельзя естественным. Они напоминали Ромео и Джульетту из XVIII столетия – юные, красивые, горячие, но из разных миров. Магду соблазнил восторженный взгляд художника, полный тайного огня, который Петр будто передал ей, такой бледной и слабой. Однако он при всей своей любви не мог жениться на Магдалине, потому что та была графиней, высокородной и восхитительно недоступной. Она понимала это и не питала напрасных иллюзий. Ей хотелось почувствовать себя простой девушкой, живой и пылкой. Не рваться душой в небесные дали, а стать приземленной, как все. Магдалина нисколько не любила Петра, хоть и пала с ним в столь недостойном грехе. Она лишь позволяла себя любить, но сама не была способна на сильные чувства, за исключением глубокой привязанности к дяде, который ее воспитал.

Эдгар пока был не в силах признать, что его дочка выросла, превратилась в девушку. Для него восемнадцатилетняя Магда все еще оставалась малышкой с пепельными локонами. Его разум отказывался замечать соломинки в ее волосах и отблески счастья в глазах, и он ни о чем не догадывался, пока не случилось неизбежное.

Магдалина не сразу узнала, что беременна: она носила ребенка на удивление легко, ее даже не тошнило. Целых четыре месяца она бездумно радовалась, что прекратились изнуряющие ежемесячные кровотечения, пока у нее не начал расти живот и дитя не зашевелилось под сердцем. Эдгар же увидел сразу, что станет дедом, и не знал, как донести это до старого графа. Магдалину словно осиял ореол одухотворенного света, как у Мадонны на картинах эпохи Возрождения.

Когда граф Романеску заметил ее округлившийся живот, приковывающий к себе постыдное внимание, разразился грандиозный скандал. Граф кричал так, что стены замка сотрясались, Магда испуганно рыдала, и Эдгар привычно заступился за нее. Он не мог не защитить дочь от гнева графа Милоша.

– Если вы хотите это обсудить, говорите со мной, но не трогайте Магдалину. В ее положении нельзя волноваться.

– Хорошо, – согласился тот, – извольте пройти в кабинет.

– Что вы намерены предпринять? – спросил Эдгар, когда они уединились с графом Романеску.

– Я не стану держать ее под своей крышей после того, что она сделала, – последовал суровый ответ.

– А что, собственно, такого ужасного она сделала? – возразил Эдгар, изящно выгнув бровь. – Скажем так, повела себя несколько легкомысленно. Да, девочка оступилась, но это поправимо. Ребенка даже можно оставить расти в замке, сказать, что это приемыш, взятый из милости. И все будет шито да крыто, никто ничего не узнает.

– Значит, вот что для вас главное – чтобы все было шито-крыто? – заключил из этих слов граф Милош. – Она, должно быть, тоже рассуждала так, отсюда ее распущенность. Вы растили Магду как принцессу, во всем ей потакали, с самой колыбели. Она ни в чем не знала отказа и выросла избалованной дурой. Это вы испортили ее!

– Вы сейчас вините меня, тогда как сами не занимались ее воспитанием, – холодно парировал Эдгар. – Вы не уделяли ей ни минуты своего драгоценного времени.

– Она лишь женщина, – пренебрежительно пожал плечами граф. – Единственные ее достоинства – красота и невинность. Теперь же осталась только красота. Она вылитая мать.

В ответ до невозможности похожий на Магду дядя иронично усмехнулся. Эта самодовольная улыбка очень шла его красивому лицу, которое смотрелось особенно молодым на контрасте со стареющим родственником. Граф с удивлением отметил, что шурин по-прежнему выглядит на тридцать лет, хотя ему должно быть уже под пятьдесят.

– Она не лишь женщина – она моего рода, – весомо сказал Эдгар таким тоном, словно это ставило Магдалину несоизмеримо выше других женщин.

– Да она и пошла в ваш род, и я рад, что не в мой! – сказал граф в бешенстве. – Но беспутная дочь опозорила мой род, к которому, к несчастью, принадлежит. Кажется, у меня сделается удар из-за нее.

Граф мучился бесплодными раздумьями о природе этой странной порочности Магдалины, что скрывалась за ее ангельской внешностью и показной кротостью. Злился он и на Эдгара Вышинского, присутствие которого терпел и вынужден был величать братом, а тот отвечал ему затаенным пренебрежением под маской слащавой учтивости. Магдалина – достойная представительница рода Вышинских, их порода, которой граф Милош уверенно приписывал душевную и физическую слабость. Даже болезнь крови у злосчастной Магды была от них. Он давно сожалел, что имел неосторожность из-за легкого увлечения породниться с этим семейством, с их гордыней и отвратительными пороками, о которых неосознанно подозревал.

Граф опустился в кресло напротив, утомленный спором, и внушительно проговорил, желая поставить точку:

– Это мой дом, и распутству тут не место. Я намерен выгнать девчонку вместе с ее приплодом. И не желаю даже произносить ее имя! Вы можете убираться вместе с ней, если вам угодно. Лучше бы у меня вообще не было детей, чем одна только дочь, и такая!

Эдгар устал выслушивать всю эту грязь и решил, что момент истины и его триумфа настал.

– Так у вас и нет детей. – Он торжествующе посмотрел на графа и рассмеялся. – Магдалина не ваша дочь – она моя дочь. Мне следовало сказать вам об этом раньше, когда она была маленькой, и забрать ее, но по определенным соображениям я не мог этого сделать. Она никогда не была вам нужна по той простой причине, что родилась девочкой.

Граф остолбенел, и Эдгар, внимательно следивший за выражением его лица, почувствовал глубокое моральное удовлетворение. Воцарилось молчание, и лицо графа Романеску по мере осознания им смысла сказанного становилось все более недоуменно-оскорбленным. Однако ожидаемого гнева не последовало. Граф Милош совсем не любил Магду.

– Как это возможно? – пробормотал он. – Значит, Эвелина-Офелия не была вашей сестрой?

– Была, – ответил Эдгар, – Эва – моя сестра, но это не помешало нашей взаимной и страстной любви. Вас она никогда не любила и вышла замуж, чтобы прикрыть наш грех.

Граф присмотрелся к своему шурину и впервые заметил, что Магда больше похожа не на Эвелину, а на Эдгара, но понял он это слишком поздно. Страшное признание шурина повергло графа в состояние шока, он не мог и вообразить такого кошмара. О правдивости этих слов свидетельствовали частые слезы Эвелины после свадьбы и ее неизбывная тоска, хотя, видит бог, он хотел сделать жену счастливой. Затем она слишком поспешно объявила, что ждет ребенка, а он тогда так обрадовался будущему наследнику, что ничего не заподозрил. Девочка родилась довольно крупной и вполне доношенной, хоть и на полтора месяца раньше положенного срока. Граф Романеску вспомнил Эвелину в подвенечном уборе – такую прекрасную невесту, а затем глаза ее брата, когда тот приехал посмотреть на новорожденную, да так и остался жить в замке.

– Зачем я женился на ней? – тихо проговорил граф Милош, словно вопрошая сам себя. – Я не так уж любил ее… хотя мне казалось первое время…

– Действительно, зачем? – откликнулся Эдгар, и в его ледяных глазах вспыхнула презрительная насмешка. – В противном случае у Эвелины не было бы иного выхода, кроме как остаться со мной. Тогда Магда была бы моей законной дочерью. Я всегда мечтал дать ей свою фамилию.

– Теперь мне ясно, откуда у нее такая порочная натура, – произнес граф, овладев собой, и посмотрел на него с не меньшим презрением. – Яблоко от яблони недалеко упало.

Эти слова сильно оскорбили Эдгара. Он в упор взглянул на сродника, его темно-синие глаза сверкнули и сузились, и в голове у графа Романеску внезапно лопнул какой-то сосуд. Эдгар смотрел на своего умирающего зятя, не без удовольствия наблюдая его агонию, и снисходительно бросил:

– Вам следовало больше любить ее, вы все же считали Магдалину своей дочерью. Вы ни разу не подошли к ней, когда она была маленькой. Впрочем, вместо вас у нее всегда был я, как мне и подобало. Я даже благодарен вам за это – она была всецело моя.

Эдгар непринужденно поднялся с кресла и направился к выходу. У самых дверей он обернулся и напоследок признался медоточивым голосом:

– Ах, вот еще что. Я забыл сказать вам, граф, что вашу последнюю супругу, Андреину, убил я.

Глава 27

Граф Романеску скоропостижно отошел в мир иной, и эта смерть никого не огорчила. Эдгар и его дочь наконец освободились от гнетущего присутствия графа и стали полноправными хозяевами замка.

– Теперь все здесь твое, и ты вольна сама распоряжаться своей судьбой, – сказал Эдгар новоиспеченной наследнице. – И свободна ото всех обязательств перед Низамеддин-беем. Чего же ты хочешь?

– Не знаю, – вяло ответила Магда и с безразличием посмотрела на свой округлый живот. – Для начала я должна разделаться с этим.

Роды у Магдалины начались в сочельник, когда над замком разгулялась вьюга невиданной силы, нетипичная для этих южных широт.

– Ой-ой, – по-детски вскрикивала Магда, хватаясь за живот.

Она уже сняла траур по законному отцу, не выждав положенного срока. Ей совсем не шел черный – в нем девушка казалась еще более бледной и слабой. Магдалина предпочитала носить белый – цвет чистоты и невинности. И для Эдгара она всегда оставалась непорочной девочкой в белом платье, невзирая на ее раздувшийся живот.

– Почему нет врача? – волновался Эдгар.

– Что поделать, метель, пане, – отвечали слуги. – Все дороги замело. Доктору не проехать.

– Позовите хотя бы повитуху из деревни!

– За ней уже послали.

Как мужчине вход в спальню роженицы Эдгару был запрещен. Однако вскоре он почувствовал резкий запах крови и бесцеремонно ворвался в комнату. Магда лежала на кровати в полуобмороке, а вокруг хлопотали перепуганные служанки, обтирали ей лоб и пытались поменять простыни, насквозь пропитавшиеся алым. У Магдалины открылось сильное кровотечение. Повелительным жестом Эдгар отослал служанок, а те были рады повиноваться.

– Уходите все! Я сам останусь с ней.

Он снял камзол и тщательно вымыл руки. Эдгар понимал, что счет идет на минуты, видел, что ребенок близко, но родить его сама она не сможет. Магда извергала лишь сгустки крови – казалось, она не способна произвести на свет ничего живого. Кровь была повсюду: на ее искусанных губах, на постели и даже на стенах спальни. Эдгар никогда не видел столько крови, от ее запаха у него кружилась голова и даже мутило. Он взял дочь за исхудавшую руку, немного подержал, и это придало ей сил.

Магда открыла глаза из кровавой трясины своих страданий и прошептала потрескавшимися губами:

– Я умираю, дядя. Прошу вас, позовите мне священника, я не хочу отойти без покаяния.

– Нет, – решительно сказал Эдгар, – ты не умрешь, я не допущу этого.

Он не владел акушерскими приемами, но зов крови подсказал ему, что делать. Эдгар одной рукой надавил ей на живот, а другую погрузил в скользкое от крови лоно. Ребенок шел неправильно, ножками. Эдгар потянул и выдернул из ее тела окровавленный комочек плоти, не обращая внимания на оглушительные вопли Магды – она кричала, как будто из нее вырывали душу. Ему было все равно, жив или мертв этот ребенок, только бы спасти Магдалину. Эдгар перерезал пуповину и с удивлением увидел, что младенец слабо зашевелился и запищал.

В этот момент в комнату заглянула повитуха. Эдгар передал младенца на ее попечение, а сам занялся Магдалиной. Она лежала без сознания, полумертвая, будто бы выпотрошенная, с кровавой раной вместо лона. Эдгар взял нож, аккуратно рассек запястья ей и себе и соединил их руки, вливая в нее по капле свою силу. Тело Магды словно стало жить отдельной жизнью, оно задергалось на кровати, а затем обмякло, и кровь перестала литься. На несколько минут девушка вытянулась на кровати, как покойница, затем лицо озарилось несвойственным ей румянцем. Когда Магдалина открыла глаза, Эдгар уже укрыл ее одеялом и сидел у изголовья.

– С Рождеством, моя родная, – сказал он с непередаваемой нежностью.

Ребенок был жив и невредим, это оказалась девочка со смуглой кожей и темными, как у конюха Петра, глазами. Она тихо лежала в колыбели и почти не плакала, словно понимая, что нельзя никого беспокоить. Материнский инстинкт у Магдалины так и не проснулся, для нее ребенок все равно что не существовал. Она не питала к нему ни ненависти, ни любви, не хотела брать младенца на руки и кормить грудью. Магда с пренебрежением решила отдать девочку в деревню, где той самое место. Эдгару такое отношение казалось дикостью, он не понимал, как можно отринуть собственное дитя. Эдгар не подозревал, что холодность по отношению к ребенку передалась Магде от Эвелины вместе с материнским молоком.

Магдалина, закутавшись в шаль, суетливо ходила из комнаты в комнату, будто бы вовсе не перенесла накануне тяжелые роды. Она выглядела здоровой и вполне радостной, разрешившись от бремени, и ни в одной черточке ее лица не просматривалось ни проблеска горя из-за разлуки с ребенком. Магда намеревалась поскорее отделаться от него и ничуть не терзалась угрызениями совести. Младенец был в ее глазах не даром божьим, а бременем, которым сурово наказал ее Всевышний за грехи.

– Почему бы тебе не оставить ее? – попытался убедить дочь Эдгар. – Пусть растет здесь, в замке.

– Мать Петру заберет ее, – упрямилась бесчувственная Магда. – Я обо всем договорилась. Ей будет лучше в деревне.

– Дай ей хотя бы имя, – с сожалением вздохнул ее отец.

– Пусть будет Моника, – назвала она имя, которое, очевидно, первым пришло ей в голову, и пояснила: – Оно означает «одиночество».

Внучка не вызывала у Эдгара чувств, даже отдаленно похожих на те, что он испытывал, часами глядя на Магду, когда та была в младенческом возрасте. Поэтому он, как обычно, пошел на поводу у дочери и отдал младенца в деревню. Эдгар не стал навязывать ей нежеланное дитя. Он щедро наделил мать Петра деньгами, пожалев этого ребенка, выкинутого из дома, подобно приблудному котенку.

Весной, когда Магдалине минуло девятнадцать лет, она вдруг выказала желание объехать свои владения. Конюх Петр помог графине сесть на лошадь, и его рука задержалась на ее ноге чуть дольше положенного. Магда смотрела на него сверху вниз и улыбалась, снисходительно и многозначительно. Эдгар перехватил ее взгляд и понял, что ничего между ними не закончилось. Но как он мог осуждать ее? Он и сам был великим грешником. Эдгар планировал откровенно поговорить с дочерью, но так и не решился.

Вскоре он заметил, что Магдалина снова беременна, и это повергло его в ужас. Ей только исполнилось девятнадцать лет – и уже второй незаконный ребенок! Вспоминая, какими тяжелыми были ее первые роды, Эдгар не думал, что Магда снова пойдет на это. То, что в первый раз оправдывалось ее юностью и неопытностью, во второй означало непростительное легкомыслие. Гордому Эдгару было неприятно сознавать, что его дочь просто-напросто распутница, что она похотлива, как кошка. Он мечтал взрастить в ее лице свой сокровенный идеал, но в Магдалине оказалось слишком много противоречий и неясности. Эдгару было больно видеть ее, и он впервые не знал, что с ней делать, как вести себя. Очень кстати пришло письмо с известием о смерти высокочтимой тети Людовины, которая неожиданно сделала его своим единственным наследником – то ли в память об их постельных утехах, то ли из чувства вины. Эдгар счел, что деньги не пахнут и точно будут не лишними, особенно для Магдалины, и спешно засобирался на Рейн. Он знал, что беременность надежно защищала его дочь от любых посягательств Низамеддина.

А между тем Магда вовсе не думала рожать. Она обрадовалась, что дядя Эдгар уехал, – так ей будет легче осуществить свой замысел. Она наведается к деревенской ведьме, выпьет настой трав и скинет ненужный плод. Связь с Петром была губительна для ее здоровья – Магдалина тут же оказывалась беременной, чуть ли не от одного взгляда. К тому же она твердо решила, что замуж за турка не пойдет и Петра больше к себе ни за что не подпустит, хватит с нее мужчин и детей. Она исполнит свою давнюю мечту – уйдет в монастырь, где наконец найдет успокоение и счастье. Дядя, конечно, будет переживать, но отыщет в себе силы принять ее выбор.

Путем, проторенным ее матерью Эвелиной, Магда направилась к той самой деревенской ведьме, которая по-прежнему жила на окраине деревни. Легко толкнула обветшалую дверь и смело вошла внутрь, очутившись в полумраке хижины. Магдалина замерла, озираясь по сторонам светлыми глазами, в которых не было ни страха, ни сожалений, лишь любопытство и какое-то странное возбуждение. Хозяйка встретила ее и пригласила присесть. Ведьма единственная в округе знала, кем была их прекрасная белокурая графиня и что она собой представляла.

– Ну здравствуй, графинечка, – с иронией сказала всевидящая женщина, всматриваясь в ее бледное лицо. – Знаю, зачем ты пришла. Первого ребенка в деревню сбагрила, так теперь и от второго избавиться хочешь?

– Да, – недрогнувшим голосом ответила Магда, и было непонятно, что она чувствует, – я больше не хочу рожать ненужных детей.

Магдалину сжигало неутолимое желание избавиться от своего греха, навсегда изгнать его клеймящее ощущение из души и тела, унизить страждущую плоть, чтобы освободить дух. Она корила себя за то, что не соблюла тело в целомудрии, но оправдывалась верой в собственную духовную чистоту. Магда чувствовала себя слишком совершенной, чтобы жить в этом мире, но в то же время до боли несовершенной, чтобы смириться с этим. Эта нежная незрелая девушка была внутри глубокой старухой. Такой уж она уродилась, невинная грешница Магдалина. Имя, данное ей матерью, наложило неизгладимый отпечаток на ее судьбу.

– Я помогу тебе. – Ведьма встала и вынула из шкафа пузырек из темного стекла. – Выпьешь и сразу освободишься от своего бремени. Дай бог, будешь осмотрительнее впредь.

Магда поблагодарила знахарку и достала кошелек, чтобы расплатиться. Тут ведьма кое-что вспомнила, пошарила по шкафам и извлекла из недр старинное кольцо.

– Матушка твоя тоже приходила ко мне с такой бедой, хотела скинуть тебя. Немудрено, ведь от родного брата тебя зачала. Страсть у них была пагубная.

– Что вы говорите! Как такое может быть? – не поверила ее словам Магдалина.

– И не такое бывает. Денег у нее не было, дала мне вот это кольцо с сапфиром. На, возьми, ни к чему оно мне, лучше деньгами отблагодари. А тебе о матери память.

Потрясенная Магда наконец все поняла – и безграничную всепрощающую любовь к ней дяди, и природу своей двойственности. Неосознанное, спрятанное глубоко внутри ее разума и души тайное знание стало явным. Она была грешна изначально, греховна по самой своей сути – плод инцеста. Магдалина взяла кольцо и медленно надела на палец. Цвет сапфира был в точности как оттенок глаз Эдгара – ее отца.

Когда Магда очутилась дома, в надежных и холодных стенах замка, она выпила ведьмин отвар, задернула шторы и легла в кровать. Магдалина не испытывала раскаяния за содеянное, воспринимая будущего ребенка не как человека, а лишь как живой позор, спавший внутри нее под покровом из белого шелка. Не было у нее мыслей и о другом ребенке, рожденном ею и брошенном, как и желания что-то сделать для него. На какой-то миг Магда ощутила, что ей удалось сбросить свою истерзанную плоть, как грязное платье, и воспарить над собой, однако ей было суждено остаться бескрылой. Это сокрушило ее чистый дух, который вновь замкнулся в слепом плену тела наедине с тягостными мыслями. Магдалина утопала в девичьей кровати, и все привидения, населяющие замок Романеску, плотным кольцом обступили ложе и вертели по кругу. Призраки, до поры до времени прячущиеся по углам, как юркие мыши, теперь опутали стены паутиной и жаждали разорвать ее тело, не принимая Магду как свою родню и зная, что она не принадлежит этому дому. Единственным прибежищем оставалась кровать, которая когда-то укрывала постыдный секрет ее матери, а теперь схоронила в полумраке и ее грех. Магдалина металась и изгибалась всем телом, но страдание не принесло облегчения и искупления, в чем она так отчаянно нуждалась. В какой-то миг Магда пришла в себя и почувствовала, что боль отступила. Она окончательно очнулась от стука в дверь. Служанка сообщила графине, что приехал ее жених Низамеддин-бей-эфенди, но она сказала ему, что госпоже нездоровится.

– Нет-нет, я чувствую себя хорошо и совершенно здорова, – откликнулась Магдалина, с неимоверным усилием садясь на кровати.

Она решила, что пришло время объясниться с несостоявшимся женихом и дать ему окончательный отказ.

Магда с поспешностью обрядилась в платье, предназначенное для приемов дома, и приказала служанке уложить ей волосы. Она спустилась на открытый балкон, не чувствуя того внутреннего кровотечения, что с каждым шагом приближало ее к смерти.

Низамеддин-бей ждал ее, статный и мужественно красивый на фоне ярких красок летнего заката, горящего в небе над замком Романеску. С балкона открывался прекрасный вид на озеро, оно отражало багряное небо и казалось жидким огнем. Когда Магда была беременна, Низамеддин прекратил визиты к ней под предлогом отъезда, но сам находился неподалеку и наблюдал, выжидая подходящего момента. И вот этот миг настал: Магдалина осталась одна, без защиты своего бессмертного отца или нерожденного ребенка.

Она подала руку для поцелуя и чинно устроилась рядом, овевая цветочным ароматом ее эфемерной жизни. Эта девушка была начисто лишена кокетства и обладала только безыскусным изяществом.

– Я должна сказать вам, Низамеддин-бей-эфенди, что не могу стать вашей женой, – надменно произнесла Магдалина после положенных приветствий. – Я решила удалиться в монастырь, где стану спасать свою душу.

Низамеддин улыбался, разглядывая ее нежное и бесстыжее лицо, белое, как утренний туман. Ему хотелось сорвать эту маску благочестия и обнажить бездну ее чувств. Магда сидела, опустив небесный взор, в глубине которого бушевали ужасные страсти, но они не затронули ее непроницаемого лица. Высокомерие невесты, унаследованное от отца, выводило турка из себя, но ему казалось, что с ней, как с женщиной, проще совладать, сломить ее волю.

– Этого не будет. У тебя началось кровотечение, от которого ты скоро умрешь, – буднично сказал Низамеддин. – Твоего отца нет рядом, чтобы остановить кровь. Он бросил тебя, потому что стыдится твоего распутства. Ты не удивлена, значит, уже узнала правду о своем происхождении. Жаль, мне доставило бы удовольствие рассказать тебе об этом лично. Я давно знал, но меня это не волнует. Я люблю тебя и такой. Даже несмотря на все твои грехи.

Магда свысока посмотрела на него томными, в точности как у Эдгара, глазами. В них отражалось бесконечное самолюбование, разбитое на множество зеркал, с чем могла сравниться лишь глубина ее самоуничижения.

– Как вы можете любить меня? – проговорила она с недоумением.

– Любят не за что-то, а вопреки, – ответил Низамеддин, чаруя ее страстным взглядом. – В моей власти сейчас спасти тебя, отвоевать у смерти. Более того, я хочу даровать тебе вечную жизнь. В ней больше не будет кровотечений и болезней. Твоя прелесть преходяща, она может взволновать только на время. Все человеческие достоинства: красота, любовь, честь – обретают цену лишь в вечности.

Низамеддин с неприличным вниманием задержал взор на складках ее наряда, видя пятна крови сквозь обманчивые надушенные покровы. Магда оглядела себя и заметила, как на белом платье внизу живота ярко проступило постыдное алое пятно. Та часть ее расколотой личности, что извечно прижимала Магдалину к земле и сдерживала полет ее возвышенной души, не вынесла натиска Низамеддина. Она позволила себе слабость приобщиться к его могуществу.

– Я согласна, – тихо сказала Магда и посмотрела вдаль, на меркнущий закат своей жизни.

Тогда Низамеддин обнял ее тонкий стан и впился в мягкую дышащую плоть Магды, дохнув на нее воспламеняющей любовью и всепожирающей ненавистью.

Глава 28

Когда Эдгар вернулся с Рейна, он нашел Магдалину прикованной к постели. Она была истощенная, почти обескровленная, но уцелела.

– Где вы были так долго? – произнесла она с ласковым укором, и Эдгар понял, что случилась непоправимая трагедия.

– Ты что-то сделала с ребенком? – встревоженно спросил он.

– Да, – отвечала Магда с мученическим выражением на поблекшем лице. – Я не хотела больше рожать. Мое бремя было слишком тяжким. Это злосчастное дитя существовало в моем теле, но не в воображении. Я не могла иначе.

Эдгар не умел обращать в вампиров, но сразу понял, что с ней происходит, когда увидел ранки на шее. Как ни странно, Низамеддина он не винил, только себя. Ему не следовало оставлять ее одну ни на минуту. Если бы турок не начал обращать Магдалину, она умерла бы до его возвращения, и Эдгар себе никогда не простил бы. Беззаботная девочка, укрытая его ангельскими крыльями и лишенная сознания ответственности, не понимала, что наделала, какой опасности себя подвергла.

Вдруг Эдгар заметил знакомое кольцо у нее на пальце и окаменел.

– Откуда это кольцо? Я не видел его у тебя раньше.

– Я все знаю, – вместо ответа сказала Магда шепотом и неожиданно прибавила: – Знаю, что вы мой отец.

Его обожаемый облик сперва чуть-чуть померк, затуманенный бледностью истинного лица, вокруг которого исчез ореол непогрешимости, но затем воссиял с новой силой. В ее прозревших глазах Эдгар перестал быть просто дядей – живым напоминанием о матери, близким родственником и снисходительным воспитателем. Его образ очистился от навязанных представлений, кровные узы стерли все границы и связали их еще крепче.

Пораженный Эдгар кивнул, впервые в жизни испытывая настоящий стыд. Разумеется, он подумывал рано или поздно сказать дочери правду, особенно после смерти графа, но не знал, как ей объяснить, что когда-то он воспылал страстью к собственной сестре. А Магда протянула руку, и ее пальцы стали плести паутину на его лице, изучая черты, так похожие на ее собственные.

– Папа, – со стойкостью произнесла Магдалина, выполняя свой долг, и сразу добавила, словно став маленькой девочкой: – Папочка…

«Наконец-то!» – возликовал Эдгар. Долгожданное слово принесло облегчение его страдающему сердцу, сняв с него тяжесть.

Слезы радости неудержимо брызнули из его глаз, но это были кровавые слезы. Эдгар промокнул глаза белоснежным платком, отнял его, уже запятнанный, от своего лица и решился раскрыть ей правду до конца.

– Ты знаешь не все. Я умер – должно быть, прежде, чем ты родилась. Мы с тобой не свиделись бы в этом мире, если бы не мой бессмертный дар. Я вампир, душа моя, как и Низамеддин-бей. Это он создал меня, хотя и не желал этого. Сейчас то же самое происходит и с тобой.

Магда посмотрела на Эдгара снизу вверх, недоумевая, как не распознала его подлинную сущность. Она росла рядом с ним, а он неизменно оставался молод и красив, и его лицо озарялось потусторонним светом при взгляде на нее, но узрела она это только на грани смерти.

– Ты не знаешь, Магда, но ты умерла бы в раннем детстве, если бы не мой дар, – безжалостно продолжал Эдгар. – Я хочу быть с тобой полностью откровенным. Все эти годы ты жила за счет других.

– Вы всегда совершали это ради меня? – спросила она с ужасом.

– Я не хотел платить за свой грех кровью единственной дочери, – с горечью ответил Эдгар. – Я должен был это исправить, помочь тебе жить дальше любой ценой. Для меня не имели значения ничьи жизни, кроме твоей.

Магда погрузилась в тягостные раздумья. Она не слишком ценила собственную грешную жизнь, и ей было тяжело принять такие жертвы. Груз вины лег на ее хрупкие плечи могильной плитой, еще сильнее придавил к земле.

– Ты не виновата, моя родная, – сказал Эдгар, словно прочитав ее мысли, – это всецело моя вина. Я и отвечу за свои деяния перед Всевышним, когда придет время. Мне уже нечего терять, кроме тебя.

Магдалина подняла на него скорбные глаза и сочувственно спросила:

– Скажите мне, есть ли какой-то смысл в вашей жизни?

– Ты, – не задумываясь ответил он.

– Но я живая, смертная и скоро умру. Слишком скоро для вас.

– Нет, ты не умрешь, а будешь жить вечно, – возразил Эдгар и задал самый важный вопрос, от которого зависело все: – Что ты чувствуешь к Низамеддин-бею?

Он был готов смирить гордость и принять ее выбор, отпустить Магдалину, если только она действительно полюбила его злейшего врага. Однако в ее глазах тенью промелькнул неизъяснимый ужас.

– Я чувствую смерть. Боюсь его любви. Прошу вас, защитите меня от него, если можете. Не отдавайте меня ему!

– Да, я обещаю, – торжественно подтвердил Эдгар и скрепил свою клятву поцелуем в лоб. – Я пойду на все.

Магдалина со слабым облегчением вздохнула, не отдавая себе отчета в том, что это значит и чем грозит отцу.

– Если ваша любовь, забота, мудрость, если все это называется смертью, то я готова умереть и стать такой же мертвой, как вы, – нежно сказала она, сжав его холодные руки.

Как вампир Эдгар прожил всего девятнадцать лет, но у него имелась сила, дарованная Кресентой, и та, что он успел накопить, убивая каждое полнолуние – часто по две жертвы. Низамеддин превосходил его могуществом из-за разницы в возрасте в сто лет. Безусловно, Эдгар не мог тягаться со своим создателем, но должен был попытаться ради Магдалины.

Наступил канун новолуния – та граница, за которой последует второй вампирский поцелуй. Эдгар ждал Низамеддин-бея в старом кабинете графа Романеску как нынешний глава семьи, и турок не мог не уважать его права, невзирая ни на что.

Низамеддин темным вихрем ворвался в кабинет и наградил Эдгара испепеляющим взглядом.

– Я пришел забрать то, что принадлежит мне.

Эдгар мужественно и бесстрашно встретил этот взгляд. Его облик дышал непреклонной решимостью идти до конца, вплоть до полного самоотречения. Эдгар поднялся навстречу своему вечному врагу, твердой поступью сделал несколько шагов и остановился на противоположном конце комнаты. Их снова разделяли пятнадцать шагов, как и положено по дуэльному кодексу.

– Нет. Я не позволю вам.

– Попробуйте, – пренебрежительно усмехнулся Низамеддин, – у вас не хватит силы. Я ваш создатель и могу управлять вами.

– У вас нет власти надо мной, вы не пили мою кровь! – вскричал Эдгар, возвысив голос, который бесконечным эхом отразился в гулких галереях.

Замок накрыл зловещий непроницаемый туман, в котором сгущалась и переливалась тьма. Воздух в комнате стал плотным и удушливым, лишенным жизни. По полу и стенам поползли тени. Призраки старинного замка словно ожили и собрались вместе, чтобы понаблюдать за их дуэлью.

Нерушимые кровные узы, установленные веками, и дочерние чувства Магдалины придавали Эдгару сверхъестественную мощь, чуждую и непонятную Низамеддину. Лицо Эдгара оледенело, в глазах затаилось холодное голубое пламя. Он выпрямился, от чего стал казаться еще выше, глаза его потемнели и метали молнии, когда он первым нанес удар на пределе всех своих душевных сил, как и тогда, на роковой для него дуэли девятнадцать лет назад.

Низамеддин отразил эту вспышку и выставил незримую защиту, постепенно наращивая ее и продавливая, отвоевывая пространство этой комнаты сантиметр за сантиметром. Эдгар держался, но силы были неравны. Их смертельное противостояние длилось всего четверть часа. Низамеддин дождался того момента, когда его мощь пробьет брешь в уязвимой броне молодого противника, нащупал слабое место и нанес сокрушительный удар. Эдгар застыл под острием древней великой силы, в его посветлевшем взоре, как в калейдоскопе, сменяли друг друга уверенность и ужас, любовь и зло, вечность и смерть. Его глаза, до невозможности напоминающие ее и непостижимо другие, почти потухли.

В тот смертоносный миг, когда сама вечность замерла перед убийством бессмертного, внезапно открылась дверь из другого мира и в комнату вплыла Магдалина – их яблоко раздора. Она вошла легко и безмолвно, похожая на ангела, и не только из-за ее белого платья. Магда появилась как рассеянный свет между их грозными тенями и, различив Низамеддина в опасной близости полумрака, в упор посмотрела на отца, вернув его из небытия своим животворящим взором. Этот нежный взгляд, предназначенный не ему, заставил Низамеддина выпустить поверженный дух противника из-под влияния своей убийственной силы.

Эдгар порывисто протянул руки и обнял Магду, которая казалась воображаемой и почти бесплотной. Он закрыл ее собой, но такую светлую девушку нельзя было спрятать. Низамеддин охватил ее фигуру кровожадным взглядом, Магдалина вскрикнула и слабо прильнула к отцу. Эдгар все еще опирался на хрупкую Магду, но был бессилен удержать свою дочь. Низамеддин поднял руку, и ее тело словно перетекло в его объятия, мягкое и безвольное, с изломанными изгибами.

– Я с удовольствием убил бы вас сейчас, – торжествующе произнес Низамеддин, взяв ее на руки. – Не убиваю ради Магды. Только ради нее! Поблагодарите дочь за то, что она спасла вам жизнь. Но она не ребенок и не останется с вами навеки, чтобы жить вашей жизнью и следовать вашему пути. Нельзя вечно оберегать ее от жизни и смерти. Отныне Магдалина будет вести жизнь без вашего участия. Ваша подавляющая и эгоистическая любовь к ней скоро станет безответной. А ее любовь к вам – всего лишь благодарная и обязанная, перед лицом вечности это можно забыть.

Эдгар с мучительной безнадежностью видел, как его потерянная девочка лежит в объятиях врага, словно кукла, со стеклянными неживыми глазами. Низамеддин укрыл ее белое платье своим темным плащом и победоносно исчез в ночи. Эдгар вмиг утратил всю свою потустороннюю мощь и без сил опустился в кресло, в котором умер граф Романеску.

Глава 29

Низамеддин принес драгоценную добычу в особняк у озера, построенный для его невесты и названный в честь нее «Магдала». Дом был готов, полностью отделан и уже не напоминал белые развалины. Низамеддин знал, что Эдгар непременно попытается вернуть себе Магду, он никогда не смирится с потерей дочери, успокоит его только смерть. Эдгар Вышинский сейчас, конечно, жаждет сровнять с землей здание «Магдалы», но благодаря древнему заклятию не переступит порог. А покончит Низамеддин с ним как-нибудь потом, в свое время.

Он уложил Магдалину на кровать и стал любоваться ее одухотворенным лицом, блаженным в своей воздушной красе, на котором тем не менее проглядывала вполне земная чувственность.

– Я спасу тебя от старения – медленного умирания, сгорания заживо, ежесекундной пытки, – заманчиво посулил он ей, – наполню кровью твою выдыхающуюся жизнь, которую испила кровавая болезнь. Со мной ты сможешь стать по-настоящему бессмертной, не считать лета.

Однако Магду терзали сомнения и вполне уместные вопросы.

– Если я стану вампиром и буду убивать людей, как смогу я потом примириться с Богом? – возразила она.

Низамеддин презирал ее человеческую слабость и не разделял религиозных убеждений. Чувства Магдалины абсолютно не интересовали его, как и возвышенные устремления души. Ее убежденность в собственной безгрешности, несмотря на все, что она натворила, была выше его понимания.

– Вера – это ничто, – весомо произнес Низамеддин, – когда ты почувствуешь вкус вечности, сразу позабудешь свои иллюзии о Боге.

Магда пристально всматривалась ему в глаза и видела пугающую темную бездну, без эмоций и сожалений. Низамеддин отталкивал ее своим бездушием, хотя она сама была не слишком чувствительна. Однако Магдалина понимала, что ни за что и никогда не смогла бы быть с ним. Она слишком светла для него, с ее набожностью и мученической всепокорностью.

– У нас с вами разные пути, – вымолвила Магда. – Я стремлюсь к свету, а вы склоняете меня к тьме.

Любовь Низамеддина к Магдалине была разрушительна и гибельна. Он испытывал необузданное желание смять и растерзать ее изнеженную оболочку, сорвать все наносное и поглотить душу. Низамеддин хотел сделать ее такой же бесчеловечно жестокой, каким был сам. Он взглядом придавил Магду к кровати, парализуя волю девушки, которую считал слабой.

– Ты сама дала согласие на это. Ты, гордая дочь своего отца, не пожелала стать моей при жизни, но в смерти будешь мне ближе. Он же любил тебя, пока ты была добродетельна и безупречна. Любил в тебе самого себя, свой недостижимый идеал. Ты слишком долго жила его милостями, твоя душа кровоточит из-за этого.

Самовлюбленная бледная маска наконец спала с ее лица, и со рваным румянцем на Низамеддина глянула истинная, глубинная кровь Магды, зародившаяся от противоестественной связи Эдгара и его сестры. Однако смысл этого румянца крылся в другом. Магдалина сейчас пошла бы на все, даже могла отдаться турку. Ей было все равно, лишь бы обмануть его бдительность. Низамеддин не видел этого, пребывая в заблуждении от ее видимой уступчивости. Магда приподнялась на кровати, обвила его за шею пленяющими руками и прильнула к губам.

Она никогда не была столь близка, однако ее полумертвое расслабленное тело не возбуждало Низамеддин-бея, он предпочитал страстных женщин. Магдалина сейчас выглядела прозрачной и бесцветной, как чистый сгусток света, в ней почти не чувствовалось жизни. Турок предпочел подождать, когда она перевоплотится, станет подобной ему и наберется сил. Низамеддин разорвал шелковую петлю ее рук, высвободился из нежных тисков, сковывающих его. К тому же близился рассвет.

– Не сейчас, любовь моя, – назвал он ей другую, более романтическую причину, – ты слишком слаба и можешь не выдержать пыла моей страсти.

Магдалина понимающе смотрела на него кроткими глазами. Она выглядела умиротворенной, хоть и чуть-чуть потерянной, как луна в присутствии солнца.

– Прилягте рядом со мной, – вздохнула Магда с обворожительно беспомощным видом, – мне пора привыкать к вам.

Низамеддин внял ее ласковой мольбе и лег рядом, обняв Магду. Она сдержанно молчала, терпела и выжидала. Когда взошло солнце и Низамеддин превратился в мертвеца, Магдалина с трудом выбралась из его окаменевших рук, надела туфли и вылезла в окно. Она сначала бежала к замку со всех ног, а потом медленно брела в гору из последних сил в неудержимом стремлении увидеть отца. Вымерший замок был погружен в молчание и встретил ее темными лабиринтами ужаса. Те слуги, что не успели сбежать, когда началась сверхъестественная дуэль, оказались мертвы. Замок был усеян трупами знакомых ей людей, они встречались повсюду. Магдалина шла по галерее, переступая через мертвые тела и превозмогая тошноту, пока не добралась до комнаты Эдгара.

Он лежал на кровати, холодный и недвижимый, вытянувшись в своем рассветном сне, как мертвец. Магдалине было больно видеть его таким, она присела рядом на край ложа, и ее горючие слезы закапали ему на лицо. Эдгар почувствовал ее присутствие и открыл глаза, сразу наполнившиеся жизнью и теплом. Отец и дочь заключили друг друга в сердечные объятия, как в последний раз, не желая больше расставаться, хотя бы при жизни. Оба не сумели удержаться от эмоций, и их слезы – ее прозрачные и его кровавые – смешивались во время поцелуев в лоб и в щеки. Эдгар, видя Магду на пороге вечности, ничего не мог сказать своей девочке, утопающей в крови и слезах.

– Все в замке мертвы, – прошептала Магдалина, пребывая под впечатлением от увиденного кошмара.

Эдгар только крепче обнял ее – он не хотел говорить, что нескольких еще живых слуг ему пришлось умертвить, чтобы восполнить истощенные силы.

Магда до сих пор не видела в Эдгаре нежить, и он со своей чистой и беззаветной любовью не внушал ей ужаса. Но она не желала становиться вампиром, так как это означало погибель души и окончательно закрывало для нее врата в рай. Однако, если выбирать между Низамеддином и отцом, она предпочла бы Эдгара. Им ей было проще манипулировать, Магдалина успела убедиться, что он на все пойдет ради нее. Родной и неведомый отец слишком долго держал в руках хрупкую жизнь Магды, чтобы отпустить теперь, когда солнце тонуло во мраке ее собственной крови. Он единственный властен оградить Магду от кошмаров одним мановением руки, мог с легкостью повернуть течение ее жизни в другое русло. Эдгар был ее ангелом-хранителем, и его немеркнущий образ в ее глазах лишь немного недотягивал до Бога.

– Что нам делать дальше? – спросила она, приникнув к нему со странной требовательностью, как заболевший ребенок.

– Не знаю, – признался Эдгар, – но я не отдам тебя, даже если мне придется умереть.

Магдалина больше не приняла бы жертв с его стороны, она не хотела потерять отца, едва обретя его. Девушка напряженно размышляла, как вдруг ее осенила мысль, очевидная в своей простоте и гениальности.

– Этого не потребуется, – решительно сказала она, – я отыскала выход! Вы должны забрать меня из-под его власти. Выпейте моей крови, иначе нельзя. Пожалуйста, сделайте это прямо сейчас, пока он не вернулся!

Но здесь Магда неожиданно столкнулась с противодействием Эдгара, которого одна мысль о подобном привела в неописуемый ужас, он ни при каких обстоятельствах не допустил бы этого.

– Как только такая идея пришла тебе в голову? – от всей души возмутился он. – Ты хоть понимаешь, о чем просишь? Я никогда не смогу пойти на это!

Эдгар выпустил Магду из объятий и встал у окна, резко отвернувшись от нее. Розовая полоска догорающей зари просочилась сквозь портьеры и медленно ползла по направлению к нему. Он вздрогнул и отошел – восход солнца все еще раздражал его. Магда тоже подошла к окну, с усилием дернула тонкими пальчиками тяжелый занавес, и нестерпимый солнечный свет ворвался в их утренний полумрак. Эдгар невольно попятился и оказался в тени поодаль от нее.

– Я знаю, что вы не причините мне вреда, – произнесла Магда с неповторимым скорбным торжеством. – Вы смогли сохранить в себе чувствительность и человечность. Но даже если вы убьете меня, я буду счастлива умереть в ваших объятиях и с вашим именем на устах.

Магдалина стояла в солнечном свете, совсем чужая, даже ее волосы стали казаться золотыми, но Эдгар разглядел в ее очах призрачное отражение собственных глаз.

– Нет, этого не будет, не проси меня, – наотрез отказался он.

Тогда недостижимая в рассветных лучах Магда вынула его ритуальный нож, который утащила ранее, пока они обнимались, и молниеносно провела по шее с левой стороны – не с той, где были ранки, нанесенные Низамеддином.

Ее небесные глаза сверкнули ослепительнее солнца и тут же закатились в темноту бесчувствия, шея окрасилась алым, и кровь обильно залила платье. Магда, пошатнувшись, шагнула к нему в тень, ошеломленный Эдгар подхватил дочь на руки, как маленькую, и сдался. Он нежно и осторожно прижался губами к ране на ее шее. Эдгару потребовалась вся сила самообладания, чтобы выпить ровно столько, сколько необходимо для обращения, а не осушить ее, хотя он питался накануне ночью и контролировал свою жажду. Жизнь Магдалины – его главная драгоценность, и он всегда оберегал ее. Раньше кровь дочери не влекла Эдгара, так как он отдавал ей свою в неустанной борьбе за ее здоровье. Сейчас же он прочувствовал, какое это изысканное удовольствие, подобное тому, что в прошлом связывало его с Эвелиной, но несколько иное. Самая сладостная кровь в мире – родная кровь, своя собственная.

Прошло не более получаса, прежде чем в замок снова явился взбешенный Низамеддин.

Эдгар, возмутительно спокойный, вышел к нему, как будто ничего не случилось. Он изящно опустился в кресло, не предложив нежеланному гостю сесть, и посмотрел на него с меланхоличным сочувствием.

– Вы больше ничего не сделаете моей девочке, – сказал он обманчиво мягким голосом. – Я не помог ей раньше и был не прав, но сейчас в моих намерениях исправить упущенное… Пусть даже теперь это возможно исполнить лишь дорогой ценой. Вы не сможете помешать мне. Я ее отец, и Магдалина пока еще моя.

Низамеддин внимательно всмотрелся в него и все понял.

– Вы пили кровь своей дочери? Как вы могли?!

Глаза Эдгара благостно светились отраженным светом – ее светом.

– Она сама попросила меня об этом, а я не привык ей отказывать. Магда не хочет быть с вами, она останется подле меня.

Низамеддин напряженно молчал. Теперь он уже не мог убить Эдгара – это было опасно из-за его вдвойне сильной кровной связи с Магдалиной.

– Значит, она соблазнила вас на это! – Он покачал головой с неподдельным восхищением. – Я признаю, что Магда по-своему неглупая девочка. Она унаследовала ваш извращенный ум.

– Возможно, – ответил Эдгар, тонко улыбнувшись уголками губ. – А сейчас я был бы весьма признателен, если бы вы освободили замок от своего присутствия. Я должен убрать трупы, они пугают Магдалину.

Низамеддин смотрел на него в бессильной ярости. До полнолуния все равно ничего не изменится, решил он, и ска- зал:

– Я уйду, но вы имейте в виду, что теперь многое зависит и от вас. Теперь вам придется завершить ее обращение, дать ей вторую жизнь.

Эдгар хранил холодное и высокомерное молчание, в то же время раздумывая над словами Низамеддина. Такой вариант его, пожалуй, устраивает, это лучший исход. Магдалина не умрет, а продолжит жить вечно. Она будет рядом с ним как дочь, и, даже если когда-то решит оставить его и пойти своей дорогой, он будет знать, что она бессмертна, а не прожила короткий человеческий век и не истлела в земле. Эдгар и раньше не мог смириться с мыслью, что плоть и кровь, порожденная им, настолько близкая ему, что он знал все ее черточки, все привычки и манеры, меняющиеся со временем, обречена уйти под землю, что она лишь земной прах.

А Магда с неотвратимостью осознала, что ее ждет, на что она согласилась. Она переменила свое мнение и жалела о согласии, данном в минуту постыдной слабости. Всю жизнь ее вело нежелание что-то менять в себе, поэтому она не смогла стать ни женой, ни матерью, ни монахиней. Магда отринула все, что мешало ей, и не хотела становиться вампиром. Противоречие ее души стало болезненным и смертельным, и она жаждала расстаться с этим миром.

– Я великая грешница. Мне надо отмолить свою душу, – не дыша шептала Магдалина с неподвластным ей смирением. – Я не могу совершать новые прегрешения.

Эдгар стремился быть честным с ней, не желал умалчивать правду и вводить ее в заблуждение. Знал, что он очень дурной человек, несмотря на уважение дочери и всю ту мнимую непогрешимость, которой она наделила его. Но поддерживал иллюзию и позволял видеть в себе только хорошее, как луна, поворачиваясь к ней одной светлой стороной и скрывая темную вместе с истинным лицом. Магда, возвеличившая отца и ослепленная, не замечала пятен и видела лишь свет. Но перед лицом вечности Эдгар не хотел ей лгать.

– Тебе придется убивать, приносить в жертву чужие жизни, – предупреждал он дочь. – Кровь неизбежно коснется тебя. Ты должна решить, что страшнее: пережить чужую смерть, лишив жизни другого, или же умереть самой.

– Я не желаю вести жизнь, которая полностью зависит от плоти и крови, – повторяла Магдалина как молитву. – Я хочу порвать с бренной плотью и вознестись на небеса. Прошу вас, помогите мне умереть! Отпустите меня!

В предвкушении смерти глаза у нее стали совсем светлыми и обреченными, неуловимо прекрасными, как тающие снежинки. Эдгар слушал ее с противоречивыми чувствами. Он пристально рассматривал дочь, вновь и вновь отыскивая в ней сходство с собой. Глаза Магдалина, бесспорно, унаследовала от него, но взгляд у нее сейчас был не тот – слишком неземной, возвышенный, как у Пречистой Девы на иконах, и это не нравилось Эдгару. То были уже не его глаза, и они даже не напоминали покорный взгляд Эвелины. В представлении отца Магда рисовалась как нечто непостижимое, далекое и близкое, непонятно чуждое и родное, лю- бимое.

– Ты знаешь, что я никогда не смогу этого сделать, – с напускным спокойствием качал головой Эдгар, в то время как сердце у него разрывалось на части. – Не проси меня об этом, моя бедная девочка.

Ее взор устремлялся куда-то в неведомые дали, не отвечая ничему из мыслей или слов отца.

– Я понимаю, что вам было тяжело пить мою кровь. Вы не сможете убить меня, да я и не осмелюсь просить вас об этом. Лишь молю вас, не делайте больше ничего. Наступит полнолуние, и я отойду сама, отдам Богу душу. И не печальтесь обо мне – я отправлюсь на небеса. Господь милостив, он простит мне грехи, я верю в это.

Эдгар с Магдой остались в замке вдвоем, их опустевший дом теперь считался проклятым и зловеще притих. Эдгар бессонно заботился о ней и оберегал как никогда. Казалось, он старался запечатлеть лицо дочери в памяти навеки, хотя видел ее столько раз, что никогда не смог бы забыть. Он боялся отходить от смертного одра Магдалины из опасений, что Низамеддин вернется за своей добычей, и часами следил, как жизнь проглядывает сквозь истерзанную оболочку, как дрожат кружева подушки от ее дыхания. Эдгар стал для нее врачом-целителем, сиделкой и горничной, но она не требовала много внимания. Магда почти не бодрствовала, она все время спала, и жизнь постепенно покидала ее слабую плоть, дух отделялся от тела.

Наконец решающее время пришло. Ночь полнилась луной, и ее свет заливал комнату замка, где лежала умирающая. Тихое тиканье часов казалось чьими-то приближающимися шагами. Эдгар сидел у кровати Магдалины и с отчаянием смотрел, как необратимо бледнеет ее лицо. Он был готов ради нее на все, но не обладал властью проложить для Магдалины путь в рай. Эдгар не знал ее предназначения, не хотел обращать против воли, но и позволить умереть тоже не мог. Решить эту моральную дилемму было выше его сил. Дочь стала его жизнью, непосильным бременем, благословением и крестом, он не мыслил своего существования без нее.

Эдгар пребывал в тупике, оставшись наедине со своими опустошенными мыслями, когда раздался громкий стук в дверь. Он отворил ее, и перед ним в лунном свете предстал Низамеддин-бей, исполненный сознания собственной правоты и безграничной власти.

– Прекрасная ночь, пан Эдгар, – бодрым голосом произнес он с порога. – Сегодня полнолуние, и Магдалину нужно обратить, довершить начатое. Кто это сделает – вы или я?

– Я должен сделать это сам, – обреченно ответил Эдгар со смутным промедлением.

– Мне интересно на это посмотреть, – усмехнулся Низамеддин. – Вы должны позволить мне войти – вдруг вы не справитесь. Я научу вас и буду наблюдать. Когда-то я не разъяснил вам, не захотел раскрывать ваши способности создавать новых вампиров, но сейчас настало время исправить эту ошибку. И помните: если вы отступите, она умрет.

Когда они вошли в спальню Магдалины, он дал Эдгару необходимые наставления:

– Выпейте ее крови. Как почувствуете, что сердце останавливается, сделайте надрезы на ее запястьях и смешайте со своей кровью.

Магда усилием воли приподнялась на кровати и в неимоверном ужасе переводила взгляд с одного на другого.

– Нет! Пожалуйста, не делайте этого! Я не хочу становиться вампиром, нежитью! Прошу вас, отец, не делайте этого и не позволяйте ему! Пожалуйста, папа!

Эдгар всю жизнь мечтал услышать от нее слово «папа» и желал бы слышать это снова и снова, но не при таких обстоятельствах. Сейчас ее обращение «папа» рвало ему сердце, он колебался и был не в силах подойти к ней.

Низамеддин недолго наблюдал за его терзаниями. Он оттолкнул Эдгара и ворчливо произнес:

– Я так и знал, что вы не сможете. Отойдите! Вы слабы. Все всегда нужно делать самому! Смотрите и учитесь.

Игнорируя крики Магды, Низамеддин склонился над ней, перехватил слабо сопротивляющиеся руки, прижал к кровати и вонзил клыки в ее шею. Затем он сделал надрезы на своих запястьях и тонких руках Магдалины и соединил их раны. Когда кровь перестала течь, Низамеддин вытер платком рот и поднял черные глаза на Эдгара, взирающего на него в немом ужасе.

– Запомните раз и на всю вашу вечность – никогда никого не жалейте. Жалость бывает губительна. Всегда доводите дело до конца.

– Она не простит нас, – убитым голосом сказал Эдгар с той безысходностью, что стала для него проклятием. – Магда не хотела становиться вампиром. Она не способна вести подобное существование и возненавидит за это нас обоих.

Низамеддин не намеревался вечно терпеть его общество. Пусть только Магдалина станет вампиром, вконец утратит человеческие чувства, в том числе и привязанность к отцу, и уж тогда он постарается окончательно избавиться от Эдгара Вышинского.

Глава 30

На следующий вечер Магдалина открыла глаза одновременно с пробуждением луны, и они оба ждали этого момента с опаской. Магда могла впасть в исступление, утопить их в своей ненависти и наотрез отказаться убивать, однако ничего подобного не произошло.

Да, Эдгар воспитал достойную дочь. Ни один нерв не дрогнул на ее лице, а глаза в светлых лучиках ресниц были пусты и прозрачны, как лунный свет, в них не отражалось ни единой эмоции. Магдалина смотрела на своих создателей бестрепетно, с ледяным спокойствием, и они решили, что она смирилась со своей участью.

– Вы говорите, что я должна выбрать жертву, – протянула Магда, склонив голову набок в манере, которая передалась ей от Эдгара. – Так вот, я выбираю нашего конюха Петра.

– Ты хочешь убить Петра? – Эдгар не поверил своим ушам. – Отца твоего ребенка?

– А чем он лучше других? – Магдалина пожала плечами с ужасающим безразличием. – В конце концов, кто виноват в моих несчастьях? И он с радостью умрет ради меня. Но у меня есть одно условие. Не вздумайте войти к нам в комнату! Я все сделаю сама, такова моя воля. Обещаю, до рассвета все будет кончено, только не мешайте. Дайте мне слово, оба, что не войдете, иначе я и с места не сдвинусь и вы не сможете меня заставить.

Низамеддин хотел было возразить, настоять на своем присутствии как ее создатель, но тут решительно вмешался Эдгар.

– Не стоит унижать ее слежкой. Я знаю свою дочь: если она что-то пообещала, непременно исполнит. Пусть делает как хочет.

Низамеддин подумал и уступил, он не стал бы настраивать девушку против себя. Магда прикрыла глаза и мысленно позвала Петра, который не замедлил явиться из деревни на ее манящий зов. Она встретила его в дверях, бледная и светящаяся, как привидение, взяла за руку и проводила в свою девичью спальню, где ему раньше не доводилось бывать, несмотря на то что он зачал с ней двоих детей.

– Ты говорил, что любишь меня, Петру, – вкрадчиво прошелестела Магда, – и что на все готов ради меня. А умереть для меня ты согласен?

Она посмотрела на Петра тем самым возвышенным взглядом, который когда-то очаровал его. Магда обладала способностью подчинить своим желаниям кого угодно. Петр молча кивнул, пребывая под сладостной властью ее взора.

– Только не приближайся ко мне, пока я не скажу, – продолжала Магдалина ласкающим шепотом, – но я разрешаю тебе смотреть на меня.

Она была очень красивой даже мертвая. Такая же, как всегда, только кожа у нее стала холодной.

Петр и Магда безмолвно сидели в противоположных концах спальни, пока небо за окном не начало светлеть. Эдгар и Низамеддин беспокоились, но держали данное ей слово и не входили.

– Пора, – велела Магда, невыразительно улыбнулась и протянула Петру нож отца.

Тот взял его и перерезал вены на своих запястьях, без раздумий и колебаний. Его горячая дымящаяся кровь залила пол, а Магдалина сидела у стены, зажмурившись и исступленно кусая губы, но не выпила ни капли. Самообладание у нее было поразительное.

Когда ее единственный любовник Петр испустил дух, Магда поднялась и вышла к своим создателям. Лицо у нее навечно изменилось и стало непреклонным, будто бы каменным, гладким, без нежности и проявления чувств. Магдалина посмотрела на вампиров светлыми глазами, обжигающими, как рассветное солнце, и произнесла своим обычным мягким голосом:

– Вот и все, я совершила, что было необходимо. Вы останетесь довольны.

Одуряющий запах крови, разлитой по полу, помешал сразу понять, что она лжет. Кроме того, приближалась заря, она туманила разум и притупляла чувства. У Эдгара пульсирующей болью дергало висок, как, впрочем, всегда бывало в присутствии его убийцы. Магда подошла к окну и застыла там, словно желая ускорить рассвет, поймать на своем лице, как солнечный зайчик, и вскоре силы покинули ее. Вампиры раскрыли обман, когда она замертво рухнула в объятия Эдгара. Перед тем как умереть на руках у отца, Магдалина обвиняюще посмотрела ему в глаза и изрекла как проклятие:

– Вы позволили ему сделать это со мной. Я ненавижу вас.

Низамеддина она даже не удостоила взглядом. При всей своей внутренней противоречивости и внешней хрупкости дочь Эдгара твердо стояла на ногах и неизменно добивалась того, к чему стремилась. Только не всегда понимала, чего хочет на самом деле. Но когда Магдалина принимала решение, ничто в мире не могло заставить ее свернуть с намеченного пути. Ее создатели все еще надеялись на чудо, верили, что Магда может очнуться, когда взойдет солнце, но она так и не проснулась.

Они похоронили ее в склепе замка Романеску. Эдгар дал дочери свою фамилию хотя бы после смерти, повелев местному скульптору высечь на могильной плите ее подлинное имя.

– Она Вышинская, Магдалина Вышинская, и этого нельзя изменить. Фамилия Романеску была ошибочно дана ей. Мог ли я позволить, чтобы она и в смерти осталась дочерью другого? Нет, она будет моей дочерью перед лицом вечности.

Магда лежала в гробу невообразимо прекрасная, одетая в белое, как невеста. Эдгар любовался ею всегда и даже сейчас, когда она умерла. Он держал у самого сердца лилию, срезанные сестры которой лежали вместе с Магдалиной. Эти невинно погибшие цветы были такими же благоухающими и белоснежными, какими недавно трепетали в саду Магды, но теперь казались незримо омытыми ее кровью. Воздух, больше не освященный ее дыханием, был неподвижным и стылым. Что думал в это время Низамеддин-бей, Эдгару было неясно, тот никогда не показывал своих чувств.

После погребения Магдалины небеса роняли неутешные слезы, оплакивая ее душу. Эдгар молча стоял у окна и вглядывался в непроницаемую стену дождя. На его лице лежал бледный отсвет той вечности, в которой ему предстояло бессмысленно жить дальше.

– Мы оба виноваты в ее смерти, вы и я, – произнес он пустым, равнодушным голосом. – Я уеду как можно дальше отсюда. Это будет последнее место на Земле, куда я вернусь. И надеюсь, что мы больше никогда не встретимся.

– Нет, это полностью ваша вина, – возразил ему Низамеддин с беспощадной суровостью. – Ее нужно было контролировать, заставить выпить кровь любой ценой. А вы проявили непростительную слабость. Это вы убили свою дочь. Живите теперь с этой мыслью и мучайтесь.

Эдгар обернулся к Низамеддину, и тот увидел его глаза – единственное, что поистине изменилось в нем. Они, казалось, стали больше, ярче и печальнее, однако в глубине проглядывал угрожающий отблеск, и это доказывало, что пан Вышинский духовно не сломлен. Эдгар ничего не ответил врагу, а тихо растворился в туманной пелене дождя, оставив за этой дверью вместе с могилой Магды свою жизнь.

К началу XIX века Эдгар успел побывать во многих странах Европы, о которых мечтал ранее. Он навестил эти края всего лишь раз – через двадцать лет, чтобы посмотреть на свою внучку Монику. В эпоху наполеоновских завоеваний Северная Добруджа была самым скучным местом на Земле. Здесь, в захолустье, ничего не менялось, и Эдгар вернулся на один день, чтобы потом исчезнуть – теперь уже навеки.

Он шел по знакомым местам, блуждая среди болот и дождя, кляня себя за то, что вновь очутился здесь, и вспоминал о Магдалине, которую никогда не вернуть. Дождь лил с пасмурно-серых небес, но Эдгар не ощущал его капель – он был далек от этой земли и всего, что не связано с его высокими чувствами. Эдгар явился в обиталище людей – небольшую деревню под замком, которая почему-то казалась опустевшей, почти вымершей. Вокруг было безлюдно и сумрачно, и Эдгар не слышал ничего, кроме звенящей тишины, какая, должно быть, царила в могиле его дочери.

И тут он увидел молодую женщину, вышедшую за водой из бедной, но уютной избы вместе с маленьким ребенком. Она принялась крутить колодезное колесо привычным движением, в то время как дитя мешало ей, хныча и дергая за домотканую юбку. Ребенок Моники, худенький и бледный, судя по платьицу, был девочкой – еще один потомок, не ведающий о своем наследии и не имеющий значения для Эдгара.

Внучка и не повернула головы в его сторону, поглощенная работой и желанием быстрее укрыться от дождя, но Эдгар сумел хорошо рассмотреть ее. Его удивила и позабавила мысль о том, что ему, ее деду, сейчас должно было бы стукнуть семьдесят, если бы он смог дожить до столь преклонного возраста. Эдгар помнил, как принял в свои руки начало нового потерянного рода, который считал своим лишь отчасти. Однако пришлось признать, что плебейская кровь конюха Петра оздоровила их породу и сделала более жизнеспособной. Моника совершенно не походила ни на Магдалину, ни на своего деда. Она была прекрасна совсем в ином роде и поражала какой-то дикой красотой: статная, загорелая, с большими темными глазами. Однако в ее каштановых волосах, прядь которых небрежно выскользнула из-под узорчатого крестьянского платка, проглядывал яркий золотистый оттенок, как у всех Вышинских, за исключением Магды. Монике было едва ли больше двадцати, но ее красивое лицо выглядело утомленным, а во взгляде сквозила постоянная усталость от повседневного труда – таков ее женский удел.

Эдгар отвернулся и пошел прочь, не дожидаясь, пока внучка закончит работу, и лишь успел услышать, как она позвала ребенка: «Клара!», когда уходила в дом от дождя. Он не желал вмешиваться в жизнь других, чтобы попытаться исправить для обездоленной Моники то, что произошло очень давно. И предпочел предоставить обреченных внучек их судьбе, с жалостью отдав им ничтожный осколок своего сердца. Эдгар напоследок задержал взгляд на мрачном силуэте замка, в котором была погребена его дочь и где все еще ощущалось присутствие Низамеддина, и покинул это место на сто пятьдесят восемь лет.

За эти темные, канувшие в Лету годы он побывал повсюду. Эдгар медленно перешагивал через столетия, не переставая оглядываться на руины своего прошлого. В память о его исчезнувшей жизни не осталось ничего – ни портретов, что запечатлели красоту внешнего облика, ни чужих мемуаров со вздохами об утрате общества милого пана Вышинского, ни его собственной могилы. Эдгар был мертв для мира, хотя формально не умирал, само его имя оказалось забытым. Вокруг него застоялась пустая тьма, которая скрывала от преследования неумолимого времени. Вместе с ним в вечности сохранилось только смертное имя «Магдалина Вышинская» на надгробье в заброшенном замке. Осталась еще пара выцветших портретов Магды, сделанных рукой Петра, и неразличимое подобие их общих черт в лицах погибающих правнучек.

Иногда Эдгар задавал себе вопросы: зачем он продолжил существовать, утратив главный смысл своей жизни, почему не позволил своему создателю и врагу в конечном итоге убить себя. Но он берег воспоминания о том, что целых девятнадцать лет у него была дочь, и этого хватало, чтобы не упасть духом. Эдгар не мог тешиться надеждой, что когда-нибудь встретится с Магдалиной, где бы та ни была, ведь он убийца и грехи его непрощаемы. Но в душе его поневоле теплилась вера в лучшее будущее, которое когда-то наступит и развеет его безраздельное одиночество, как солнечный луч ночную мглу.

Что поделывал все это время Низамеддин, Эдгару было неведомо. Но он полагал, что враг остался там же, поскольку ни разу не встретил его в большом мире. Сам Эдгар был еще молодым, современным вампиром и не утратил любопытства к миру. Он располагал бесконечными ресурсами – временем и деньгами. Интересовался техническим прогрессом и охотно изучал новые языки, чтобы везде сойти за своего, невзирая на яркую внешность.

Эдгар всегда был чрезвычайно осмотрителен, полагаясь на свой вековой опыт. И превратил необходимость убивать людей в своего рода искусство, не оставляя следов и маскируя произошедшее под смерть от различных причин. Молодые женщины, которых он лишал жизни каждое полнолуние, были неотличимы друг от друга в лунном свете. Они виделись ему красивыми куклами в маскарадных костюмах разных эпох. Сначала были шелка и пышные кринолины у дам, домотканые платья – у простолюдинок. Затем наступил революционный XX век, и мода начала стремительно меняться: откровенные гангстерские наряды двадцатых, строгие платья военных лет, мини-юбки раскрепощенных шестидесятых годов. Женщины становились все более смелыми и соблазнительными, но как мужчину Эдгара по-прежнему не волновали, пока замирали в его объятиях. А у них, одурманенных, не хватало сил для ненависти, и ни одна из жертв не влюбилась в свою ангелоподобную смерть. Эдгар же не испытывал к ним любви или влечения, они были лишь прекрасным сосудом, хранящим необходимую ему жизнь.

Он никогда не воевал, оставаясь сторонним наблюдателем. Во время Второй мировой, когда в Европе стало слишком много крови, так что даже Эдгара замутило от такого ее количества и непереносимой жестокости, он уехал на другой край мира – в Америку, но война настигла его и там. Эдгар любовался закатами на безмятежных Гавайских островах, когда японцы внезапно разбомбили Перл-Харбор. Тогда он перебрался в спокойную Австралию, где наслаждался бескрайними саваннами, по которым бегали кенгуру, а в эвкалиптовых рощах жили очаровательные коалы, проводя дни в полудреме и никуда не торопясь. Сюда не долетали отголоски войны, которая между тем близилась к концу, и Эдгар решил посмотреть, чем она завершится. Он возвратился на свою родину, в Польшу – страну его разрушенных воспоминаний. В 1944 году Эдгар стоял на берегу Вислы и с болью в сердце наблюдал, как немцы методично уничтожают красавицу Варшаву. Поляки отчаянно сражались, но их сил не хватило. Варшавское восстание жестоко подавили, и потери с польской стороны были неисчислимы – по современным оценкам, погибло двадцать тысяч бойцов Сопротивления и двести тысяч жителей столицы. Исторические здания сровняли с землей, и от любимого города Эдгара остались сплошные руины. В том же году в далекой Англии родилась его новая, очередная правнучка – Алиса-Элеонора.

Глава 31

Все эти сто семьдесят восемь лет Низамеддин прожил отшельником в заброшенном замке графа Романеску, изредка выбираясь в окрестные деревушки или же в свой особняк «Магдала», которым по-прежнему владел на правах якобы собственного потомка. Смерть Магды перевернула мировоззрение Низамеддина, отняла желание жить, но не возвысила его душу. Он не понимал, почему Магдалина сделала такой выбор, зачем отказалась от вечной жизни, совершив напрасное убийство своего любовника. После того как Эдгар покинул эти места, Низамеддин остался подле нее и почти не замечал, как текут его мрачные, пустые годы, превращаясь в столетия. Пока по телевизору, что имелся в «Магдале», не показали американский фильм с участием Элеоноры, в которой Низамеддин с изумлением узнал праправнучку Кресенты, Магдалины и, разумеется, Эдгара Вышинского. Он так давно и тесно был связан с их родом, что счел это знаком судьбы, призванным пробудить его от двухвекового сна.

Элеонора обладала необычайно выразительным лицом, идеальным для киноэкрана. Каждый малейший намек на эмоцию отражался на нем и менял черты. Красота Элеоноры во многом зависела от настроения: когда она была спокойна и радостна, ее лицо становилось улыбчивым и добрым, когда же злилась, на белом лбу появлялась сердитая вертикальная складка, которая ее портила и делала старше. Кожа у Элеоноры была светлая и матовая, напоминающая персик, с редкими бледными веснушками на щеках, что она подчеркивала бронзовой пудрой. Ее волосы, обыкновенно темные и тусклые от природы, не сохранили золотой искры Вышинских. Но Элеонора постоянно, с самой юности красила их в оттенок «клубничный блонд» – рыжеватый, несущий в себе угасающий свет золотой листвы. Это не было данью моде или проявлением ее эксцентричности, а лишь подсознательной попыткой вернуть позабытый в веках блеск Вышинских. Элеонора была хороша сама по себе, но цветом волос напоминала Кресенту, а в ее кошачьих золотисто-медовых глазах сквозило что-то ведьминское.

К сожалению, Низамеддин увидел Элеонору слишком поздно. В то время ей было двадцать четыре года, у нее уже имелись муж и двухлетняя дочь. Элеонора находилась в самом расцвете женской привлекательности и жила счастливо в собственном доме в Лос-Анджелесе как образцовая американская домохозяйка. Но как и в случае с Магдалиной, Низамеддина не волновали ее чувства. Он намеревался перетянуть Элеонору на темную сторону, изменить ее сущность. Ему хватило влияния и силы, замешенной на выпитой когда-то крови Магды, чтобы установить с Элеонорой телепатическую связь и внушить ей желание приехать в Северную Добруджу.

Муж Элеоноры, Филипп Уэйн, был всего на три года старше ее – приятный молодой человек со вдумчивыми карими глазами и мягким характером, перспективный врач-психотерапевт. Свою маленькую дочь Джемайму они оставили у матери Филиппа, когда Элеонора уговорила его устроить второй медовый месяц в социалистической Румынии. Филиппа удивил этот выбор, но жена настояла, объяснив, что ее покойная мать была родом из тех мест.

После приезда в «Магдалу» Элеонора долго лежала без сна, взволнованная новыми впечатлениями и непривычной обстановкой. Женщина встала, достала сигарету и подошла к окну. Только что взошедшая полная луна была драгоценного золотого цвета, как обручальное кольцо, и заливала сиянием все вокруг, создавая на небосводе светлые отблески.

– Дорогая, я прошу тебя не курить здесь, – недовольно проворчал сонный Филипп, не одобряя ее вредную привычку.

– Хорошо, – тоном обиженного ребенка сказала Элеонора, – я выйду покурить в сад.

– Ладно, только не ходи далеко. А лучше ложись спать, ведь ночь-полночь. Мы с тобой хотели завтра поехать в дельту Дуная посмотреть на птиц. Будет лучше, если мы встанем пораньше.

Но Элеонора поймала взглядом навязчивый лунный свет, и луна сразу завладела ею. Она уже не слушала мужа, а порывисто открыла дверь и бросилась в сад в тапочках и сиреневой атласной пижаме.

– Я хочу прогуляться, одна! И не собираюсь вставать рано, я приехала сюда отдыхать, – выкрикнула она с порога и сразу же перешла на возвышенно-мечтательный тон: – Такая чудесная ночь! Полюби эту вечность болот… Это, кажется, из Блока, был такой русский поэт. Я люблю эти места и как будто бывала тут раньше.

Элеонора закурила сигарету и стремительно скрылась из виду, углубившись в тенистые аллеи. Воздух в яблоневом саду был недвижим и пронизан мглой. Этот всепроникающий туман обволакивал и, казалось, заползал ей в душу. Невдалеке сгустком мрака высилась какая-то странная тень, и Элеонора старалась держаться подальше из опасения случайно соприкоснуться с ней. Женщина потушила сигарету, резко развернулась и побежала к дому, но движения вязли в сумраке, как в мазуте. Элеоноре почудилось, что кто-то преследует ее. Она боязливо огляделась, однако сад был безлюден и погружен в молчание. В следующий миг Элеонора почувствовала острую боль в шее, что вынудило ее остановиться. Она поневоле запрокинула голову к луне, подернутой траурной вуалью ночных облаков. Но они все же пропускали лунный свет, делая его скорбным и сероватым. Сладко пахло яблоками, только что созревшими, но еще не опадающими, чтобы начать гнить на земле. Элеонора наконец выдохнула и мягко упала, как спелое яблоко с ветки, застыв в мертвом оцепенении. Луна бледнела и уходила в вечную высь, и на ее лике постепенно проявлялись тени, наделяя его человеческими чертами. Элеонора неподвижно лежала на траве, не замечая росы, сверкающие капельки блестели на ее ресницах и застывали в безжизненном золоте волос. Ее нашел Филипп, обеспокоенный долгим отсутствием жены, и отнес в дом.

– Откуда у тебя эти раны на шее? – с тревогой спросил он, укладывая ее в кровать.

– Ерунда, должно быть, укололась веткой, – отмахнулась Элеонора, которая уже пришла в себя.

Однако вскоре на нее напала гнетущая слабость, она стала очень быстро уставать. Элеонору одолевали смутные головные боли и провалы в памяти, но она не придавала этому значения.

В «Магдале» селилась ночь. Филипп и Элеонора сидели в столовой одни, в полной тишине. Время было позднее, однако Элеонора не торопилась ложиться, и муж терпеливо ждал ее. Она докурила последнюю сигарету на сон грядущий, пожевала мятную конфетку и молча попыталась подняться с дивана, но не смогла из-за отсутствия сил. Филипп так же молча помог жене встать на ноги, и в эту минуту часы в «Магдале» пробили полночь. Элеонора вздрогнула всем телом и вдруг почуяла, как силы возвращаются к ней.

– Мы что-то засиделись с тобой, Фил… – произнесла она с придыханием. – Отнеси меня в спальню на руках, пожалуйста. Я хочу тебя.

– Разве ты не чувствуешь себя плохо, Элси? – спросил Филипп с щадящей заботой.

– Да, все еще да, – неохотно признала Элеонора, – но не думай об этом. Я ощущаю небольшую слабость, истому, но так даже приятнее. Я только не могу идти сама.

– Ты всегда была стеснительна, – сказал тогда Филипп. – И боялась, что кто-нибудь что-то увидит. Сейчас же кто-то может увидеть, как я несу тебя на руках. А нас здесь и так недолюбливают, считая капиталистами.

– Что мы как дети! – рассерженно воскликнула Элеонора и покраснела. – Какое нам дело до этих глупых румынских горничных, если мы с тобой женаты? Ты помнишь, как обещал носить меня на руках всю жизнь?

– Ладно, раз ты так хочешь, дорогая.

Филипп взял жену на руки и понес в спальню, а она нежно обнимала его и, не стесняясь, целовала в губы.

Наступило новолуние. Элеонора в гипнотическом сне поднялась с кровати, не разбудив Филиппа, и выбралась в темное окно. Ноги сами привели ее к озеру, где поджидал свою жертву Низамеддин. На сей раз Элеонора была в длинной сорочке из черного кружева – женщина обожала дорогое белье и старалась всегда выглядеть красивой в глазах мужа. Низамеддин с вожделением поцеловал ее в обнаженное плечо, а затем запрокинул голову и припал к шее. Элеонора бессознательно отдавала Низамеддину свою кровь, млея от невыносимого наслаждения, а затем начала приходить в себя и принялась усиленно моргать, чтобы сбросить путы сна. Она присела на траву и в недоумении воззрилась на поблескивающее озеро, не понимая, как оказалась здесь ночью. Низамеддин сел рядом, уже не таясь.

– Мне больно… – слабым голосом произнесла Элео- нора.

Низамеддин положил ей на шею прохладную руку, с удовольствием ощутив болезненный кровавый отпечаток своего поцелуя на ее коже.

– Так легче?

– Да, – вздохнула Элеонора и почувствовала, как с приятной прохладой отступает боль.

Внезапно она очнулась и стала самой собой.

– Кто ты? – закричала она с некрасивой гримасой на лице, в одно мгновение развеяв морок. – Зачем ты мучаешь меня? Я не хочу тебя видеть! Не понимаю, зачем ты убиваешь меня, я только знаю, что то, что ты делаешь со мной, неизбежно приведет к смерти.

Низамеддин смотрел на Элеонору в невероятном изумлении, и ему не оставалось ничего другого, кроме как погрузить ее в беспамятство. Он положил руку ей на лоб, и глаза Элеоноры закатились, тело повалилось на траву как ватное. На сей раз Филипп нашел жену еще дальше от дома, на берегу озера, без сознания.

– Я и не знал, что ты страдаешь лунатизмом, – сказал он ей утром. – И почему твоя шея никак не заживает? Ты обрабатываешь эти ранки, как я тебе советовал, или ленишься?

– Я все делала, как ты говорил, – бессильно прошептала Элеонора и посмотрела на него ввалившимися глазами.

Обеспокоенный Филипп пригласил из деревни местного доктора по фамилии Нигулеску. Тот осмотрел Элеонору, особое внимание уделив ранкам на шее, и помрачнел.

– В ней осталось мало крови, – вынес свой вердикт доктор. – Вам следует сделать ей переливание и уехать отсюда немедленно, иначе она умрет.

– Но ведь я же не умру?! – вдруг совсем по-детски воскликнула Элеонора. – Филипп, я не умру? Кто угодно может умереть, но только не я!

– Конечно, ты не умрешь, Элси, – утешал муж, хотя у самого на душе было неспокойно – его тревожило малокровие Элеоноры, а также лунатизм, приступы внезапной меланхолии и ипохондрии.

Элеонора беспомощно заплакала, склонив к нему на плечо рыжеволосую голову с темным пробором.

Филипп отвез жену в ближайший город Тульчу, где ей за достойное вознаграждение сделали переливание крови. Он намеревался сразу же забрать Элеонору домой, но та была слишком слаба, чтобы выдержать долгую дорогу и перелет через океан. Жена продолжала чахнуть и хандрить, практически не вставая с постели, и никто не мог определить, чем она больна. Элеонора угасала с каждым днем, немного оживая с наступлением ночи. Она испуганно замирала, в ее огромных очах нарастало смутное ожидание чего-то. Белки ее красивых глаз теперь были испещрены тоненькими сеточками красных сосудов. Элеонора не хотела оставаться одна, боялась темноты, ей всюду мерещились какие-то тени.

Низамеддин заметил ее трехнедельную беременность незадолго до полнолуния, перед окончательным обращением, но предпочел довести дело до конца. Обратно было ничего не вернуть, и, если бы он остановился, Элеонора умерла бы. Этому ребенку при любом раскладе не суждено появиться на свет, решил Низамеддин. Ничего не поделаешь, здесь нет его вины. Он старался не думать о вероятной каре за свое деяние со стороны высших сил.

Элеонора лежала в полусне на той самой кровати, где Низамеддин провел свой единственный рассвет с Магдалиной почти сто восемьдесят лет тому назад. Филиппа не оказалось рядом – Низамеддину удалось наложить на него заклятие оцепенения. На сей раз вампир выпил у жертвы всю кровь вместе с донорской, обменяв на свою тьму.

Когда Филипп очнулся и зашел в их комнату, то обмер от ужаса. Через открытое окно врывался ветер. Он свободно гулял по спальне и путал распущенные волосы покойницы. Золотистые локоны Элеоноры отливали темной медью, оттеняя бескровную бледность кожи. Она была испита до дна. Филипп, как врач, сразу понял, что жена умерла, но отказывался поверить в это и принять как непоправимое. Он вызвал из деревни доктора Нигулеску.

– Я вынужден констатировать смерть, – сказал доктор, внимательно осмотрев труп.

Тело Элеоноры отнесли в деревню, на ледник, откуда его забрал Низамеддин. Следующей ночью она проснулась в замке от наводнения лунного света и наконец-то узнала правду о новой жизни от своего создателя.

– Ты теперь вампир и будешь жить вечно, – обольщал он ее. – Перестанешь стареть и никогда не умрешь.

– Зачем мне это? – гневалась и недоумевала Элеонора. – Мне это не нужно! У меня было все прекрасно, я счастливо жила в Лос-Анджелесе со своей семьей. А чтобы не стареть, существуют пластические хирурги. Ты, случайно, не забыл меня спросить, когда вздумал сотворить подобное?

– Обычно о таком не спрашивают, – ответил Низамеддин, помня колебания Магды, которая сперва согласилась, а потом передумала. – Ты мне приглянулась, и я выбрал тебя. Тебе придется с этим смириться и привыкать к новой жизни. Каждое полнолуние ты должна убивать людей, чтобы восполнить силы.

– Зачем мне кого-то убивать? – удивлялась Элеонора и при этом казалась глупее, чем была на самом деле. – Не хочу! Я же не кровожадная, я самая обычная женщина.

– Если ты сегодня не выпьешь жизнь, утром умрешь. Неужели ты предпочтешь умереть? – пугал ее Низамеддин.

– Не знаю, – призадумалась она и угрюмо насупилась, – умирать так страшно. Если я и умерла, то совсем не почувствовала этого. Я ощущаю себя как прежде, только пить очень хочется. У тебя тут не найдется воды?

– Вода тебе не поможет, тебя томит жажда крови. Ты можешь убить кого хочешь, кого знаешь, например, своего мужа, – предложил ей Низамеддин, вспомнив выбор Магдалины.

При этой мысли красивое лицо Элеоноры так перекосило от злости, что оно стало безобразным.

– Нет! Не смей даже думать об этом! – оглушительно закричала она, так что даже стены замка содрогнулись. – Если ты хоть пальцем тронешь моего мужа, я не буду жить!

– Ты не сможешь совершить самоубийство, даже если перережешь себе вены.

– Ты не знаешь меня, – зловеще усмехнулась Элеонора и посмотрела ему в глаза с бесстрашным вызовом. – Если мне понадобится, я непременно найду способ. Давай договоримся – я сделаю, что скажешь, а ты дашь мне слово, что никогда не тронешь Филиппа. Мне ты больше ничего причинить не сможешь, разве что убить, но мне уже все равно, я и так мертва.

Обладая скверным характером, Элеонора могла создать настоящий ад для кого угодно. Это была современная женщина шестидесятых годов – эпохи свободы, массовых протестов, «Лета любви» и психоделических экспериментов с сознанием. В XX веке женщины воевали, носили брюки и открыто спорили с мужчинами. Низамеддин почти два столетия прожил в одиночестве вдали от большого мира и не понимал этого. Милой и беззащитной Элеонора выглядела только на экране, а в реальности оказалась вздорной истеричкой и настоящей мегерой. Когда ее что-то не устраивало, она открывала рот и начинала орать, не стесняясь в выражениях, высказывала все, что думает. Только Филипп мог обуздать ее строптивую натуру, недаром он был психотерапевтом. Низамеддин уже почти сожалел, что связался с Элеонорой. Ему требовалась не такая женщина, но отпускать ее уже поздно – невозможно повернуть время вспять.

В отличие от Магды Элеонора беспрекословно совершила первое убийство, поймав припозднившегося жителя деревни. Ей было абсолютно безразлично, кто станет жертвой, лишь бы не Филипп. Однако, встретив свой первый рассвет рядом с Низамеддином, она столь же спокойно встала и вернулась к мужу.

Глава 32

Убитый горем Филипп лежал в кровати, обнимая ее подушку, на которой еще стыл аромат сирени, когда перед ним вдруг предстала Элеонора во плоти. Она ничуть не напоминала призрака, безмятежно стоя в утреннем солнечном свете. Только Филипп заметил, какое у жены стало бледное лицо и бездушные глаза. Это было ее тело, но все же не сама Элси с ее замашками маленького ребенка. На него смотрела женщина сладострастная и притягательная, которой, как и прежде, было невозможно отказать, но теперь не из-за былой снисходительности к ее милым слабостям, а из чувства необъяснимого влекущего страха.

– Элси?! Ты ведь умерла! – выдохнул Филипп, все еще пребывая в состоянии шока.

Элеонора и не отрицала этого, только отрешенно улыбалась и подставляла ему лицо для поцелуев – лоб, щеку или губы. Ее кожа была теплой и нежно розовела от выпитой крови.

– Не говори никому, что я умерла! Давай уедем домой. Я хочу жить с тобой, как раньше. Тебя ведь не смущает, что я нежить, да, Фил? Ты все равно любишь меня?

Филипп столь сильно горевал по Элеоноре, что ее возвращение с того света его обрадовало, он безоговорочно примирился с новой ипостасью супруги. Живая или мертвая, она оставалась его женой, и смерть не разлучила их. Призрак той Элси, что он любил, затмевал вампира, в которого она превращалась у него на глазах. А сама Элеонора не смогла отречься от любви, которую питала к мужу. Она представляла собой сильное и жизнеспособное существо с единственной слабостью, каковой являлась ее неистребимая привязанность к Филиппу. Это была любовь до гроба и даже дольше, она рушила все преграды между ними.

– Не бойся, я никогда не причиню тебе вреда, – страстно шептала Элеонора, обнимая мужа, и ее длинные ресницы щекотали его шею. – Я люблю тебя больше жизни и хочу, чтобы ты всегда был рядом со мной. Только, пожалуйста, держись от меня подальше, когда наступает полнолуние.

Филипп задавался вопросом: как произошло, что она теперь живет вечно и может похоронить собственных правнуков? Им с женой не суждено состариться вместе, однако сейчас Элеонора находилась рядом, невообразимо прекрасная, и любила его сильнее, чем прежде.

Поначалу Филиппу было страшно ложиться в постель с необратимо поменявшейся женой, но Элеонора предложила ему приторным голосом:

– А ты попробуй, вдруг тебе понравится. Да, знаю, я изменилась и пугаю тебя. Но я по-прежнему дышу, мое сердце бьется любовью к тебе. Иди ко мне, мой дорогой!

Элеонора лежала на кровати, шелковая простыня на ней шуршала, словно шепча, и призывно волновалась, прикрывая бездну, что полнилась ее негасимыми чувствами. Филипп не мог устоять перед ее очарованием. Новая Элеонора затягивала его в себя, как в омут, погружала в пульсирующие глубины, опутывала потусторонней нежностью. Глаза у нее становились солнечно-прозрачными с темными лучиками, разлетающимися от маленького зрачка и соединяющимися у черного ободка радужки. Они расцветали, как золотые цветы, но где-то на самом их дне Филиппа слепила тьма. Он будто сам умирал, дыша ее сиренью. Этот запах – холодный и зловещий, несмотря на туманную свежесть, – кружил голову и неразрывно соединял его с Элеонорой. Лишь только перед полнолунием, когда она бескровно холодела, Филипп не мог заниматься с ней любовью, усматривая в этом что-то сродни некрофилии.

Между тем Элеонора недопонимала свою новую ипостась, не хотела быть вампиром и мнила себя прежней. Она пробовала есть и пить, но ее тошнило.

– Это так ужасно – чувствовать себя неживой, – жалобно стенала она. – Кровь не восполнит мне сладость шоколада, мякоть фруктов и ту жажду, которую вызывает вид бутылки, запотевшей от холодной воды.

При жизни Элеонора была лежебокой и любила поспать, но теперь лишилась и этого удовольствия. Темная агония ее рассветного сна не считалась, она не давала чувства отдохновения.

– Разве это сон – без сновидений, не приносящий отдыха, только мертвенный покой? – капризно восклицала Элеонора. – Я не сплю, а каждый раз умираю. Сон – это другая сторона жизни, взгляд в глубь подсознания. Я же просто превращаюсь в труп.

Хотя бы курить Элеонора по-прежнему могла, что охотно и продолжила делать. Помимо любви Филиппа эта мерзкая привычка осталась единственной ниточкой, что связывала ее с жизнью, и Элеонора судорожно цеплялась за излюбленные сигареты с ментолом, выкуривая по две пачки в день.

– Зато теперь я точно не умру от рака легких, – мрачно шутила она.

Филипп предлагал ей уехать домой из этих жутких мест, но жена пока не могла оторваться от Низамеддина. Она тянула время, чтобы набраться побольше сил. Элеонора была новорожденным вампиром, не обладала ни магией, дарованной прабабушкой-ведьмой, как Эдгар, ни врожденными способностями, основанными на смешении бессмертных кровей, как впоследствии ее дочь Лаура. Элеонора всецело зависела от воли своего создателя, его влияния и поддержки.

По деревне ходили легенды о проклятом замке на скале и о вампирах, которые уничтожили всех его обитателей почти двести лет назад, оборвав графский род. Но эти легенды давно перешли в разряд местных поверий, сказок. Однако история молодой англичанки, вернувшейся с того света, не осталась незамеченной. Каждое полнолуние в округе находили мертвые тела с ранками на шее. Элеонора не сильно утруждала себя маскировкой, когда совершала убийства, она была белоручка и очень ленива. Пошли слухи, что ее укусил вампир, превратив в себе подобную. Когда воскресшая Элеонора прогуливалась по окрестностям, деревенские жители крестились, уводили детей и прятались по домам, некоторые закрывали ставни и рисовали на них кресты. Особо суеверные развешивали везде чеснок и рассыпали семена по дорожке, ведущей к дому, – бытовало поверье, что вампир непременно начнет их считать и не управится до самого рассвета, что принесет ему смерть. Все это только забавляло Элеонору и не представляло для нее никакой опасности.

Артур Филандер стал четвертой жертвой Элеоноры. Молодой этнограф из Америки, приехавший изучать местные обычаи, верил в существование вампиров. Он тоже остановился в гостинице «Магдала» и свел знакомство с приятной англоговорящей парой, живущей там. Однако вскоре заподозрил неладное, наблюдая за странным поведением Элеоноры. Она ничего не пила и не ела, была смертельно бледна и не отбрасывала тени. Артур навел справки в деревне и пришел в ужас – он встретил настоящего вампира, и это чудовище обитало с ним под одной крышей. Но ее муж Филипп явно был человеком и производил впечатление хорошего парня. Артур задавался вопросом, известно ли Филиппу об истинной природе супруги, и решился откровенно поговорить с ним.

– Филипп, я знаю, что ваша жена умерла, – сказал Артур за обедом, на котором Элеонора не соизволила появиться. – Доктор Нигулеску подтвердил ее смерть.

– Она жива, это был летаргический сон, – с мрачным выражением лица ответил Филипп, он не мог сказать ничего другого.

– Вы действительно так думаете или же вам все известно? – недоумевал Артур. – Вы ведь живете рядом с ней. Она нежить, вампир и убивает людей. Я слышал, что в деревне были необъяснимые смерти после того, как вы приехали. Ее нужно уничтожить.

– Вы несете бред, – холодно сказал Филипп, вставая из-за стола. – Попробуйте только приблизиться к моей жене, и вы пожалеете об этом.

Однако Артур Филандер представлял для Элеоноры опасность, и Филипп должен был ее предостеречь.

– Артур все знает и хочет тебя убить, – в ужасе выпалил он, входя к ним в спальню.

– Что ж, спасибо, что предупредил меня, милый, – промурлыкала Элеонора, потягиваясь на кровати, как вальяжная рыжая кошка, и хищно прищурилась, хотя больше не страдала близорукостью. – Это будет даже интересно и как нельзя более кстати. Сегодня полнолуние, не придется никого искать и даже выходить из дома, а то мне лень. Сделай вид, что согласен, и приведи его ко мне.

– Вы правы насчет Элеоноры, – с убитым видом сказал Филипп Артуру, встретив его в коридорах «Магдалы», – я окончательно убедился в этом. Что вы предлагаете предпринять?

– Ее необходимо упокоить, освободить бессмертную душу, – с явным облегчением и радостью отозвался Артур. – Вогнать кол в сердце и отрезать голову. Я схожу в деревню и попрошу выточить осиновый кол. Вы действительно готовы помочь мне?

– Да, – ответил Филипп, но у самого не возникло ни тени сомнений насчет упокоения Элеоноры и спасения ее души. Она была нужна ему, живая или мертвая, несмотря ни на что.

Вечером, когда Филипп с Артуром вошли в комнату, Элеонора полулежала на кровати, откинувшись на подушки и держа в руках ненужную книгу. Она надела изысканный комплект из персикового шелка, состоящий из сорочки и халата. Это одеяние не скрывало очертаний ее женственных форм и подчеркивало полуобнаженную пышную грудь. Элеонора выглядела идеально вплоть до кончиков ногтей, покрытых кроваво-красным лаком.

– Ну привет, Артур, – лениво и благодушно сказала она, – вижу, вы с Филом пришли убивать меня. Я не против, мне надоела такая жизнь: я не мертва, но и не жива.

– Разве ты не должна почивать в гробу? – удивленно уточнил Артур.

В ответ Элеонора звонко рассмеялась, и от ее леденящего смеха у него пошли мурашки по коже.

– Нет, зачем? Я их боюсь. Мы, вампиры, не любим вспоминать о том, что умерли.

Она подалась вперед и села на край кровати, вытянув стройные ноги, удлиненные тенью, которую уже научилась наводить.

– Послушай, если у тебя есть вопросы, задавай. Только не уверена, что смогу на все ответить, хотя я живу уже так давно.

Элеоноре как актрисе по призванию нравилось играть, и сейчас она с удовольствием изображала древнего и страшного вампира.

– И каково тебе так жить?

– Не очень, – честно призналась она, – я нахожусь вне времен, между двумя мирами – света и теней, но мне нет места ни в одном из них. Годы проходят мимо, не задевая меня, время не властно надо мной. Я обречена стоять на узкой грани и не могу сделать ни шага. Я бы хотела стать прежней, но это выше моих сил. А моя душа здесь. – Элеонора положила руку на сердце. – Души не покидают вампиров, как вы, должно быть, думаете.

– Я могу освободить тебя, твою душу, – произнес Артур заученную фразу.

– Давай же, подойди ко мне и сделай это.

Элеонора без труда зачаровала Артура, как она это умела. Она лежала на кровати в расслабленной и соблазнительной позе куртизанки, златоглазая и рыжеволосая, ее глаза светились в темноте, как у кошки. Глядя в эти колдовские глаза, Артур испытывал сладостное томление, забыв о том, что у него за спиной стоит ее муж. Артур выронил кол и шагнул вперед, присел на край кровати и начал развязывать на женщине пояс халата. Элеонора молчала и призывно улыбалась. Тут уже не выдержал Филипп – он схватил со стола тяжелую пепельницу и ударил Артура по голове, оглушив. Тело мягко повалилось на кровать, а Элеонора расцвела улыбкой и спокойно произнесла:

– Спасибо, дорогой, что помог мне. Я так не люблю возиться с этим сама.

Она с упоением приникла к шее Артура, как к бокалу. Филипп впервые видел, как она питается, и выглядело это так элегантно, будто Элеонора сидит в ресторане и пробует дорогое вино. Она переняла от своего отца-англичанина хорошие манеры. Выпив жизнь Артура, вампирша отбросила податливое тело, облизнула губы, достала зеркальце и придирчиво посмотрела на себя.

– А теперь помоги мне избавиться от трупа, – беспомощно попросила Элеонора с обезоруживающей улыбкой, – не хочу видеть его у нас в спальне, хотя мне понравилось с ним беседовать. Никто не должен стоять между нами. Давай-ка перенесем Артура в его собственную комнату.

Они вдвоем сделали это, но Филипп, после того как непосредственно поспособствовал убийству человека, почему-то не чувствовал угрызений совести – он защищал свою семью.

Все это время Низамеддин пребывал в таком недоумении, какого не испытывал за все прожитые столетия. Он не знал, что делать со своей подопечной, этой неукротимой женщиной, такой прекрасной внешне и ужасной внутри. Низамеддин все еще был влюблен в Элеонору, но та упорно не давалась в руки, оказавшись ему не по зубам. Убить Филиппа он пока не решался, зная, что это вызовет лютую и смертельную ненависть Элеоноры. Низамеддин хотел исподволь подвести ее к мысли лично умертвить мужа, сделать его своей жертвой, внушить неодолимое желание впитать его жизнь. Элеонора периодически появлялась в замке и нехотя беседовала со своим создателем, заряжаясь его силой, но дальше дело не двигалось. Нелюбовь к Низамеддину была в крови у всех женщин из рода Кресенты, ни одна из них так и не полюбила его. Элеонора стойко держалась на расстоянии, не подпуская к себе и не позволяя ему даже мимолетного поцелуя.

– Я замужем, – твердила она как заведенная, – я верная жена и не стану изменять мужу.

– Вы поклялись быть мужем и женой, пока смерть не разлучит вас, – мягко возражал ей Низамеддин, – так вот, это уже произошло.

– Мне все равно, – непокорно встряхивала золотыми волосами Элеонора. – Я дышу, значит, жива. Я люблю его и буду любить всегда.

По всей видимости, упрямство, с которым невозможно совладать, было родовой чертой Вышинских. Низамеддин терпеливо ждал, когда кому-то из них надоест эта странная и жалкая игра в мужа и жену. Однако, похоже, им это нравилось. Филипп и Элеонора по-прежнему жили и спали вместе, и Фил даже привык, что на рассвете его жена становится холодным трупом. Через четыре месяца после перерождения Элеонора с Филиппом все же сбежали в Америку. Но Низамеддин не сильно огорчился, будучи уверен, что она скоро вернется. Элеонора еще слишком зависела от него, и он постепенно отрезал ее от себя, перекрыл поток силы, исходящей от него.

Глава 33

Сразу после возвращения в Лос-Анджелес Филипп съездил к матери и забрал их с Элеонорой дочь домой. Он преисполнился отчаянной надежды, что теперь они снова станут настоящей семьей. При жизни Элеонора была хорошей матерью и с радостью посвящала Джемайме время, ей нравилось возиться с девочкой. Однако Филипп не учел, что образцовая жена и мать превратилась в кровожадного монстра, чьи действия непредсказуемы. При виде Джемми Элеонора замерла, слегка покачиваясь, как кобра: она почуяла свою кровь, которая свободно и радостно текла в этой маленькой девочке. Глаза Элеоноры приобрели красноватый оттенок старой бронзы, зрачки угрожающе сузились.

Она смотрела на дочь, словно видела впервые, и выражение лица у нее сделалось нарочито умильным, как у провинившегося ребенка, который обещает вести себя хорошо, лишь бы получить сладкое.

– Как ее зовут?

– Ты что, забыла? – изумился Филипп. – Джемайма.

– Это я ее так назвала? – недовольно поморщилась Элеонора. – Странное имя, мне не нравится.

– Да, именно ты и выбирала имя. Хотела что-то стопроцентно американское по звучанию. Хотя на самом деле это имя из Библии и означает «голубь».

– Какая же она славная и милая! – воскликнула Элеонора с истинным восхищением. – Дай мне подержать ее.

Филипп пристально вглядывался в нее и колебался – что-то в повадках жены внушало ему вполне объяснимые опасения.

– Дай же! Или ты не доверяешь мне? – Элеонора со злым подозрением покосилась на мужа. – Я ведь ничего не сделаю ей!

– Не сомневаюсь, Элси, – поспешно сказал Филипп и передал ей ребенка.

– Что ж, Джемайма, ты ведь настоящая мамина дочка и не забывала меня ни на минуту, хотя мамы долго не было рядом? – медовым голосом обратилась Элеонора к малышке, осторожно качая ее на руках.

Филипп был совсем не уверен в этом: он видел, как недоуменно смотрела Джемми на Элеонору, словно не узнавая, и дело было не только в их четырехмесячном отсутствии. Мама казалась ей незнакомой и даже пугающей.

Тем временем желание своей крови захлестнуло Элеонору. Это не было связано с необходимостью питаться, ей просто захотелось выпить эту маленькую девочку, как пакетик сока. Она смотрела на дочь с вожделением, неистово кусая губы, и уже наклонилась к ней, когда Филипп успел предугадать это движение и выхватил у нее ребенка.

Лицо жены исказилось злобной гримасой, как будто у нее вырвали кусок изо рта. Однако теперешняя Элеонора была красива и во зле. Она стояла на расстоянии вытянутой руки и старалась зачаровать Филиппа проникновенным взглядом закатных глаз.

– Хотя бы немножко, Филипп! – просила Элеонора с придыханием. – Я ведь люблю ее и не смогу убить своего ребенка. Как ты не понимаешь? Хоть капельку, совсем чуть-чуть.

Однако чары не подействовали, и Филипп проявил неожиданную твердость – Элеонора словно уперлась в непробиваемую стену.

– Только попробуй, – жестко сказал он, надежно укрывая дочь в своих объятиях. – Тогда ты меня больше не увидишь, никогда. Ясно тебе, Элеонора?

Филипп так редко называл жену полным именем, что она сразу поняла: дело серьезное. Элеонора безвольно позволила ему отвести себя в кладовку на втором этаже – единственную комнату в доме, которая запиралась снаружи, и закрыть там на ключ. Филипп взял на руки ничего не понимающую Джемми, посадил в машину и отвез в дом своей матери. Разумеется, он не собирался бросать дочь, которую очень любил. Но сейчас Элеонора представляла для нее угрозу, и он не должен был позволять им видеться, пока жена не научится себя контролировать. Филипп снова передал Джемайму на попечение своей матери, которая с радостью приняла на себя заботу о внучке, и потом регулярно навещал их.

Когда он вернулся, Элеонора сидела в старом кресле в неестественной позе, полная раскаяния, бледная и заплаканная. Она почти не могла говорить, кровавые слезы окончательно обессилили ее.

– Что я чуть не сделала! Прости меня, Филипп. Держи ее пока подальше от меня. Со временем я научусь справляться. Я больше так не буду!

– Я ненавижу тебя, – сказал ей тогда Филипп, как будто влепив пощечину, а затем не удержался и обнял. В тот момент он желал, чтобы жена умерла и навсегда оставалась в мире мертвых.

Но Элеонора не умирала, она постоянно присутствовала рядом телесным призраком со смертоносным очарованием и дышащей кровавой плотью. Каждое полнолуние Филипп мучился, вытаскивая любимую жену из грязных баров, дешевых забегаловок, темных подворотен, ловя ее на порочном Голливудском бульваре или находя в чьей-то машине в обнимку со свежим трупом. Элеонора испуганно делала ему знак «тише» и вела куда-то в темноте, а он видел только, как отсвечивают ее рыжие волосы при луне. Наградой за все страдания ради Элеоноры было ласковое прикосновение руки и торопливый поцелуй, пока ее алые ожившие губы не успели остыть.

– Ты такая красивая и благовоспитанная, Элеонора, – говорил ей тогда Филипп. – Тебе не кажется, что это недостойно тебя – пить в придорожных канавах кровь охочих до развлечений американцев?

– А мне все равно, – презрительно фыркала она в ответ, – я иду самым легким путем, и тут я не брезгливая. Это ведь не секс и не имеет ничего общего с ним. Я даже не целуюсь. Не переживай, я никогда не смогу изменить тебе, любимый.

В одну из таких ночей у них дома тревожно зазвонил телефон. Филипп снял трубку и услышал задыхающийся от безысходности голос Элеоноры.

– Дорогой, меня задержали, я нахожусь в полиции! – Она назвала адрес и прибавила, понизив голос до трагического шепота: – Прошу тебя, постарайся успеть до рассвета!

Филипп незамедлительно примчался в полицейский участок.

– У вас моя жена. Ее привезли сюда во время облавы в каком-то притоне.

– Что же ваша жена делала в таком месте, мистер Уэйн? – с осуждением спросил полицейский.

– Это какая-то ошибка, – ответил он с удивительной невозмутимостью, – и в любом случае вас не касается. Я внесу залог и заберу ее немедленно.

Филипп ступил в камеру предварительного заключения и сразу увидел Элеонору с ее страхом, который будто не вмещался в замкнутое пространство. Плененная Элеонора сидела на грязном полу, поджав под себя ноги, и всхлипывала, вымученно и бесслезно. Откровенное короткое платье не скрывало ее красивые длинные ноги в чулках. Даже в темноте было заметно, как дрожат у нее губы и проглядывает кровавый отблеск в глазах. При появлении мужа Элеонора вскочила так быстро, что ее движение осталось незримым, бросилась на решетку, разделявшую их, и повисла на ней, как прикованная.

– О, мой дорогой, это ты, – шептала она, бессильно прижимаясь к нему холодной щекой. – Думала, ты не придешь… Я убила бы их, но что я делала бы на рассвете? Мне было так страшно!

Какие-то две женщины еще более вульгарного вида с явным испугом шарахнулись от Элеоноры в самый дальний и затемненный угол. Она окинула их презрительным взглядом и с победным видом вышла из камеры.

Филипп вывел жену из здания полицейского участка и молча посадил в машину. Элеонора забралась на заднее сиденье и отодвинулась как можно дальше от него.

– Езжай на Голливудский бульвар и сними там проститутку, – приказала она обманчиво невинным тоном, который противоречил смыслу ее слов.

– Что?! – оторопел Филипп.

– Что слышал! Мне нужно питаться, – пояснила Элеонора с капризной интонацией заболевшего ребенка. – Я ничего не успела сделать, когда началась эта чертова облава, а между тем уже светает. Я спрячусь здесь, чтобы меня не было видно.

Филипп притормозил, обернулся и с ужасом вгляделся в глаза жены. Там, в бесконечной тьме, где-то маячила его Элси. И он не мог бросить ее, оставить одну в этом непроглядном мраке. Он поклялся себе, что вернет ее, вновь призовет к жизни. Но для этого придется кормить то существо, в которое она переродилась. Он резко развернул машину и поехал в сторону Голливуда.

Бульвар сверкал неоновыми огнями, на которые привычно слетались ночные бабочки со всего Лос-Анджелеса. Филипп был симпатичным, хорошо одетым молодым человеком с приятными манерами, и любая девушка с радостью села бы к нему в машину, не ведая, что ее там ждет. Он подозвал первую попавшуюся проститутку, даже не взглянув на нее. Ему было невыносимо выбирать ту, кому суждено умереть. Едва автомобиль выехал на пустынное шоссе, как Элеонора выпрямилась на заднем сиденье, ринулась вперед и вцепилась девушке в шею, как волчица. Филипп не сбавлял скорость и не отрывал взгляда от дороги, не забывая об осторожности. Все произошло довольно быстро, Элеонора вскоре с облегчением вздохнула, отпустила опустошенное тело и откинулась обратно, во тьму.

– А теперь остановись где-нибудь на обочине и выброси мусор, – равнодушно велела она.

– Это ужасно, – дрогнувшим голосом произнес Филипп, стараясь не обращать внимания на труп рядом с собой, – я обязательно что-нибудь придумаю, чтобы тебе больше не приходилось этого делать. Я найду выход, обещаю, все-таки я врач.

Глаза Элеоноры в полумраке удовлетворенно мерцали, отражаясь в зеркале заднего вида.

– Я не возражаю. Мне не нравится убивать. Это очень утомительно, я хочу просто жить как раньше. С тобой!

Через пять месяцев пребывания в Америке силы у Элеоноры окончательно иссякли, несмотря на то что она хорошо питалась и даже стала убивать по две жертвы в месяц. Ей пришлось вернуться в Румынию к своему создателю. Филипп беспрекословно последовал за ней, не в силах отпустить Элеонору одну. Он любил ее в смерти так же, как и при жизни.

Глава 34

О кровавой связи своей правнучки Элеоноры и Низамеддина Эдгар узнал инстинктивно. Он просто ощутил, что в мире появился еще один вампир, и это вампир его крови. Эдгар посетил кинотеатр, где показывали фильмы пятилетней давности, чтобы посмотреть на нее. Роль юной Элеоноры занимала всего пять минут в самом начале, но запоминалась. Эпизодическая героиня в обтягивающем свитере переходила улицу и становилась жертвой убийцы. Элеонора медленно поворачивалась и смотрела в камеру невидящим взглядом янтарных глаз. А в следующей сцене уже лежала в луже крови и золотистом ореоле своих пышных волос цвета опавших листьев. В ней проскальзывала некая изысканность, унаследованная от отца-англичанина. Эдгар понял, в чем секрет несомненной притягательности этой женщины, но его подобный типаж не прельщал. Он видел Элеонору насквозь. Она была слишком капризна и взбалмошна, а он патриархальный мужчина из XVIII века, обладающий традиционным вкусом. Эдгар предположил, что турок тоже посмотрел этот фильм, и подумал, что пора возвращаться в страну, которой избегал последние сто пятьдесят восемь лет. Она теперь называлась Румынией.

Стоял теплый апрельский день. Яблоневые деревья в саду «Магдалы» покрылись клейкими зелеными листочками. Элеонора вышла на воздух, наслаждаясь мягким теплом весенних лучей. Она медлила и пока не появлялась в замке для встречи с Низамеддином, подпитываясь его силой на небольшом расстоянии. Элеонора по-прежнему разрывалась между любимым мужем и своим темным покровителем, поэтому пребывала в задумчивости. Из-за заклятия, наложенного много лет назад, Эдгар не мог переступить порог «Магдалы», поэтому решил поговорить с правнучкой в саду. Он наблюдал за ней в течение нескольких дней и успел сделать определенные выводы о характере Элеоноры и отношениях с обоими мужчинами. Эдгар подивился абсурдности сложившейся ситуации и даже немного посочувствовал Низамеддин-бею. Но тот сам виноват – нечего сманивать и обращать чужих жен. Элеонора же в глазах Эдгара была крайне ограниченна, ее представления о жизни казались приземленными и убогими. Она не видела дальше сказочного «жили долго и счастливо», не мыслила вечности без своего смертного спутника. На этом и намеревался сыграть Эдгар.

Элеонора подняла глаза и увидела мужчину в вычурном костюме эпохи рококо, сидящего на стволе поваленного дерева. Его ангельски длинные локоны искрились в лучах солнца, их яркий отблеск освещал лицо подобно пламени свечи и скрадывал мертвенную бледность. Этот незнакомый лик вырисовывался в сплетении полутонов и мелькающих теней, как на старинном портрете. Его неотразимый образ и театральная поза не могли не впечатлить Элеонору как бывшую актрису. А Эдгар вдруг заметил ее замершую беременность и был потрясен до глубины души. Насколько же Низамеддин поддался страсти и потерял голову, что посмел обратить замужнюю женщину, к тому же беременную?

– Ну здравствуй, Алиса-Элеонора, – сказал он по-английски.

Элеонора удивленно смотрела на Эдгара знакомыми глазами его румынских правнучек.

– Кто ты? Я тебя никогда прежде не видела, но откуда-то знаю, что ты тоже вампир.

Эдгар поманил ее рукой, но это движение затерялось в солнечном мареве, словно окружившем его прозрачной золотой стеной.

– Скажем так, твой дальний родственник. Иди сюда, нам надо поговорить. Не бойся, я не причиню тебе зла.

Элеонора с опаской приблизилась и присела рядом на поваленном дереве, овеяв волной аромата сирени, которая еще не зацвела. Эдгар склонил голову и обольстительно посмотрел на женщину темно-синими глазами с поволокой.

– Я хочу предложить тебе союз. Знаю, как ты ненавидишь своего создателя. Ты не хочешь быть с ним и приехала сюда против воли. Я готов помочь тебе освободиться от его власти.

– Каким образом?

Глаза Эдгара излучали смертельный холод и заглядывали ей в душу.

– Самым очевидным – убийством. И не говори, что эта идея не приходила в твою прелестную голову.

– А тебе зачем его смерть? – не понимала Элеонора.

– У меня к нему старые счеты, – небрежно пояснил Эдгар. – Мне надоело делить с ним мир и жить с мыслью, что он тоже ходит по этой земле. У нас нет общей крови, поэтому Низамеддин пока не знает, что я здесь. Но мне с каждым днем все труднее закрываться от него, держать заслон.

– Почему же ты не убьешь его сам? – поинтересовалась она с подозрением.

– Я младше его и слабее. За минувшие два века мне удалось накопить много силы, но Низамеддин все-таки старше меня на сотню лет, и он мой создатель. В одиночку я не справлюсь, а вдвоем нам это вполне по силам. Нас с тобой связывает кровь.

– А ты рискни, – с очаровательной дерзостью сказала Элеонора.

Эдгар терпеть не мог эту женщину, однако был не в силах удержаться от восхищения ее завораживающей наглостью и смелостью. Ему нравились ее бессмысленный задорный огонь, упрямая независимость, граничащая с безрассудством. Но Эдгар мечтал отомстить, и ему вовсе не хотелось затевать третью по счету дуэль с тем, кто был сильнее его. Проще устранить врага чужими руками, если получится, пусть даже для этого придется пожертвовать своей правнучкой, одной из многих.

– Я не боюсь его, но не вижу в этом смысла. – Он с деланым безразличием пожал плечами. – Мне выгоднее вступить в союз с тобой. От меня Низамеддин может ждать чего угодно, но не от тебя. Он любит тебя. Низамеддин всегда испытывал непреодолимую страсть к женщинам моего рода. Будет логично и справедливо, если она обернется его погибелью.

Элеонора необъяснимым образом чувствовала их родство и поневоле верила ему, хотя видела Эдгара впервые. Она давно хотела избавиться от опеки своего создателя, разрушить любовный треугольник, но не знала, как разрубить этот узел.

– Как я это сделаю? – сказала Элеонора, в сомнениях кусая губы. – У меня не выйдет. Он очень старый и сильный.

– Проще простого. Усыпи его бдительность, например, соблазни. А затем убей. И ты сможешь по-прежнему жить с Филиппом, долго и счастливо, – искушал ее Эдгар. – Я знаю, как сильно ты любишь своего мужа.

Каковы бы ни были недостатки Элеоноры, распутство не входило в их число. Она вспыхнула и залилась стыдливым румянцем, как барышня из прошлого века.

– Ты предлагаешь мне изменить мужу? – строго спросила она.

– А почему нет? – Эдгар лукаво поднял рыжую бровь. – Ты уже не невинная девочка. От тебя разве убудет? Если так нужно, чтобы ты стала свободной. Впрочем, решай сама. Но это самый легкий способ. Ты же актриса, придумай что-нибудь, сыграй.

– Я не очень хорошая актриса, – призналась Элеонора и призадумалась.

Да, и непроходимой дурой его дражайшая правнучка не была.

– Я приду к тебе на помощь в самый последний момент, обещаю, – продолжал убеждать ее Эдгар, доставая свой ритуальный нож. – Вот, возьми. Это не простой нож. Сделай надрезы на руках и выпей кровь из шеи.

Элеонора заколебалась, но нож все же взяла.

– Я должна подумать, – сказала она и удалилась, оставив после себя облако сиреневого дурмана.

– Думай, дорогая. Я в любом случае узнаю о твоем решении, – крикнул Эдгар ей вслед и насмешливо улыбнулся.

Элеонора недолго размышляла над его словами. Коварство Эдгара отравило ей кровь и проникло в разум, и она больше не могла думать ни о чем другом. Искушение было слишком велико, тем более что новообретенной, темной стороной души Элеонора втайне вожделела своего мучителя и покровителя. Ей хотелось дать себе волю, выпустить на свободу вампирскую ипостась, и эта часть души была под стать Низамеддину, ее создателю.

– Сделаю это всего лишь один раз, – решила она, – Филипп и не узнает ничего. А я совмещу полезное с приятным и стану наконец свободна.

Элеонора знала, что должна успеть до полнолуния, пока Низамеддин не восполнил свою силу. Она тщательно подобрала наряд и накрасилась, как перед долгожданным свиданием, при этом не надела нижнего белья. Когда в комнату вошел Филипп и удивленно оглядел ее, Элеонора с нежностью приникла к нему и жарко зашептала:

– Фил, я вернусь утром. Верь мне и готовься к отъезду. Если все получится, я навсегда стану свободной и никто больше не встанет между нами. Я люблю тебя! Завтра мы уедем домой насовсем.

Низамеддин ощутил присутствие Элеоноры еще до ее стука и открыл дверь. Она молча стояла за порогом замка Романеску в черном платье с открытой спиной, словно сошедшая со страниц модного журнала. От траурного цвета платья вовсе не казалось, что Элеонору что-то печалит, это лишь оттеняло золотой огонь ее волос, приглушенный лунным пеплом.

– Холодно, не правда ли? – светским тоном осведомилась Элеонора и сделала наигранный воздушный жест рукой, которая слегка дрожала. – Ты меня не впустишь?

Ее персиковые щеки на миг подернулись смертельной бледностью, и стало окончательно ясно, что, невзирая на цветущую красоту, внутри Элеоноры как будто пересыхает кровь. Она явилась за помощью к источнику своей новой жизни. Низамеддин перекрыл Элеоноре поток силы и потому был уверен, что рано или поздно она вернется к нему. Он отстранился от темного входа и пропустил внутрь Элеонору с длинным шлейфом сирени, ее свежих и неиссякаемых духов. Этот запах ароматным призраком остался с ним у двери, пока Элеонора бегом бросилась вверх по неосвещенной лестнице. Раздался удаляющийся стук каблуков, а затем все стихло. Низамеддин неспешно поднялся следом и остановился рядом с бархатным креслом, в котором она затаилась, скинув где-то туфли и поджав под себя босые ноги. При его появлении Элеонора тут же встала, с уважением уступив ему место, и посмотрела на него черными на свету бледного окна глазами.

– Ты ведь знал, что я вернусь? – спросила она тихо и тяжко, с какой-то беспомощной мукой.

– Разумеется, я знал и ждал, – ответил Низамеддин с ласковым безразличием, как будто ничего не произошло.

– Я надумала уйти от мужа, – вдруг решительно заявила Элеонора.

Низамеддин не заблуждался, плутая в странных лабиринтах ее души, и понимал, что после их расставания вряд ли что-то важное в ней изменилось, хотя Элеонора явно стала покорнее и нежнее. Она с болью признала зависимость от него, это никогда не привяжет ее чувства, но теперь, по крайней мере, Элеонору можно удержать рядом.

– Давно пора, – сказал он ей с ледяным спокойствием, – я ждал, когда ты убедишься, что с прошлой жизнью покончено. И что же сподвигло тебя на это решение?

– Все из-за ребенка! – злобно воскликнула Элеонора и нахмурила тонкие брови. – Наш ребенок оказался ему дороже, чем я! Я видела мою дочь, она была такая хорошенькая и очень напоминала меня саму… И я захотела выпить ее кровь, поглотить жизнь этой девочки, хотя мне было жалко, что ее больше не будет у меня. А он держал меня одну взаперти и говорил, что ненавидит!

– Ты хотела убить своего ребенка, – медленно произнес Низамеддин, даже не узнав, удалось ли это Элеоноре, и как будто забыв о ее желанном присутствии. Он обдумывал что-то давнее и далекое, чему она не была свидетельницей. – И ты! Своя кровь… Возможно, он был прав. Мне это незнакомо, потому что у меня нет никого из родных. Все не так уж страшно, моя дорогая. Вечность всегда стремится к погублению любой жизни.

Элеонора не подала виду, что в действительности раскаивается в своем поступке. Она стремилась показать себя такой, какой он хотел ее видеть: жестокой и бездушной, стоящей выше человеческих чувств.

– К черту Филиппа! – сварливо проворчала она. – Он выбрал этого ребенка, не меня. Отказался исполнить мой каприз. Зачем он только отправился со мной? Я скажу ему, чтобы проваливал обратно в Америку. А возможно, и убью, если захочу. Впрочем, мне надоело вспоминать о Филе. Неужели мы будем говорить о нем всю ночь?

Элеонора обольстительно закусила нижнюю губу, напустив на себя томность, и неожиданно села на колени к Низамеддину. Глаза у нее потемнели, стали почти черными, как у него, со сдерживаемым в глубине кровавым огнем. Ее туманные объятия с усилием сомкнулись вокруг широких плеч Низамеддина, и Элеонора поцелуем прильнула к его губам. Когда она отстранилась, Низамеддин увидел, как нечто невыразимое оживает и рушится на далеком дне ее глаз – какая-то непонятная, страшная смута. А Элеонора, загадочная и совсем не похожая на себя, с замиранием вымолвила:

– Я думаю, мне будет лучше с тобой. Мне было очень тяжело без тебя в Америке.

Она встала и эффектным движением сбросила с себя платье. Элеонора стояла перед ним обнаженная, с горящими глазами, безумно красивая, ее немного портил шрам на животе от кесарева сечения. Низамеддин сделал шаг к ней, и тогда Элеонора с неподдельной страстью кинулась к нему на шею. Он поднял ее на руки и немедля отнес на кровать.

С Филиппом Элеонора занималась любовью и после своей смерти, и она видела, что ему это нравилось. Ее новая ипостась, таинственная и сверхъестественная, возбуждала Филиппа, хотя иногда он скучал по прежней Элси. Однако сама Элеонора при этом перестала что-либо чувствовать и испытывала только спокойную радость от того, что доставляет ему удовольствие. Здесь же было другое – Элеонора словно провалилась в бездну, полную волнующей магии и обжигающей страсти, в нее хлынул мощный поток изначальной силы. Ей казалось, что их темное слияние длится вечность, однако Элеонора, яростно извиваясь под Низамеддином, вовсе не передумала его убивать. Голова ее оставалась холодной, она не забывала, что любит Филиппа, и не собиралась отказываться от своего намерения. Помнила и о ноже Эдгара, который украдкой спрятала под подушкой. Элеонора резко перевернулась и взобралась на Низамеддина, глаза у нее стали пронзительно-желтыми, как у тигрицы, когда она молниеносным движением достала из-под подушки нож и порезала ему руки, а затем впилась в шею. Это было неописуемое наслаждение – пить бессмертную кровь своего создателя в качестве платы за все мучения, которые он причинил ей, за то, что разрушил ее жизнь. Но, к сожалению, Элеоноре не удалось растянуть это удовольствие надолго: ее вампирское тело было слишком молодо и несовершенно, чтобы удержать в себе такую великую силу. Ее отшвырнуло на пол и скрутило в страшных судорогах.

Тем временем Эдгар сидел в сумерках на берегу озера и наблюдал, как над замком сгущается полог непроглядной тьмы. Воздух искрил от магии, она чувствовалась повсюду, воды озера волновались, и даже белые лилии таинственно светились.

«Надо же, как интересно, – весело думал Эдгар, – кажется, она все же последовала моему совету. Теперь главное – не заявиться в самый неподходящий момент, чтобы не помешать им».

Когда в воздухе запахло древней кровью, он взмыл вверх и через мгновение уже стоял на скале. Эдгар распахнул дверь и возник на пороге, словно шагнул из галантного XVIII столетия – в шелковом голубом камзоле, холеный и изящный, и локон над его правым виском завивался, как и всегда. Все такой же позер.

Низамеддин лежал на полу, из его шеи и порезов на запястьях сочилась черная кровь. Слава богу, он был одет. Эдгар медленно подошел к нему и остановился, возвышаясь над поверженным врагом. Он продумал свою утонченную месть во всех деталях и сейчас наслаждался произведенным эффектом.

– Добрый вечер, пан Эдгар, – произнес Низамеддин на польском языке. – Хотя добрым его можно назвать только для одного из нас, верно? Я понял, что вы здесь, но слишком поздно. А вы все тот же, ничуть не изменились.

– Добрый вечер, Низамеддин-бей-эфенди, – ответил ему Эдгар с великосветской любезностью. – Я даже рад нашей встрече, хотя не сказал бы, что скучал.

Низамеддин пристально разглядывал его снизу вверх.

– Я вижу, вы не теряли времени даром и стали сильнее.

– Сто семьдесят восемь лет – немалый срок, – небрежным тоном сказал Эдгар и задал интересующий его вопрос: – Как вы осмелились обратить ее? Она ведь была беременна.

– Я не знал, – последовал ответ. – Должно быть, это произошло уже после первого поцелуя.

– Неужели такое возможно? – Эдгар глубоко задумался.

– У меня мало времени, – прервал его размышления умирающий, – я ухожу, мне необходимо поделиться с кем-то своей силой. И я выбираю вас, если вы дадите согласие.

Эдгар присел на пол, не боясь испачкать в крови красивый костюм, и испытующе посмотрел врагу в глаза.

– Почему вы хотите отдать силу мне, а не ей, своему творению?

– Я решил, что так будет справедливо. Это я виноват в том, что вы стали вампиром, и хочу сделать вас своим наследником. А Элеонора обречена. Никогда ей не стать сильной, нет в ней того стержня, который есть в вас. Она недолговечна. Кроме того, я делаю это из-за Магдалины. Не желаю, чтобы вы когда-нибудь встретились с ней, где бы она ни была.

Эдгар печально вздохнул, и надменное выражение наконец-то бесследно стерлось с его лица.

– Ладно. Я принимаю ваш дар и должен напоследок выразить вам свое почтение, враг мой. Но вам следует знать, что я в конце концов переиграл вас. Это я спланировал вашу гибель. Я бы не хотел, чтобы между нами остались недомолвки и заблуждения.

– Я это понял, когда увидел ваш нож, – ответил Низамеддин с покорностью судьбе. – Сама Элеонора не сообразила бы, вы надоумили ее. Что ж, ваше право. Выживает сильнейший. Я, сам того не желая, сумел воспитать достойного преемника и даже горжусь этим.

Они впервые пожали друг другу руки, сила перетекла в Эдгара темной волной, а затем Низамеддин рассыпался черной золой, овеяв белое лицо противника. Турок олицетворял собой отжившее прошлое, которому не принадлежал Эдгар, невзирая на его любовь к костюмам из XVIII столетия и старомодному аромату жасмина. После смерти Низамеддин-бея Эдгар ощутил легкое сожаление. Они никогда не были друзьями, да и не могли быть. Они оставались врагами до конца вечности кого-то из них, и это время настало. Но все же Низамеддин был таким же, как и он, и, вероятно, подобный конец ждал самого Эдгара.

Элеонора неподвижно лежала на полу, запрокинув голову и закрыв глаза, из носа и ушей медленно вытекала кровь. Но было кое-что еще – Эдгар ясно услышал биение второго сердца внутри нее. Он прижал ладонь к низу ее живота и не поверил своим ощущениям: зародыш жил, двигался и даже немного подрос. Неужели произойдет чудо и Элеонора сможет его родить? Еще один ребенок, и такой необычный, посмертный, дитя крови и вечности.

«Она будет моей», – в тот же миг решил Эдгар, не сомневаясь, что снова родится девочка. Род Вышинских пресекся на нем и, благодаря неразборчивости Магды, смешался с чернью. Дальше в Румынии рождались только девочки, по одной в каждом поколении. Смуглые, темноволосые, кареглазые, согретые южным солнцем, совершенно не похожие на него или Магдалину. Эдгар следил за их жизнями, но не особенно пристально – они казались одинаково безрадостными и унылыми. Им было далеко до красотки-актрисы Элеоноры, чья необыкновенная судьба вспыхнула ярко и мимолетно, точно комета в небе. Низамеддин обратил Элеонору, так почему бы и ему не сделать то же самое? За столетия странствий Эдгар устал от одиночества. Ему хотелось разделить с кем-то вечность, но Элеонора в роли спутницы ему не подходила, хоть и была вампиром. Она никогда не полюбит Эдгара, у нее уже есть настоящее в лице мужа и ребенка. Характер Элеоноры Эдгару не нравился, и, кроме того, она несла на себе отпечаток его вечного врага. Эдгар сам решил стать создателем. Это должно быть невинное существо, которое он сможет вылепить под себя. В Эдгаре все еще был силен отеческий инстинкт, ему хотелось заботиться, наставлять, передавать знания. Это будет девушка его крови, его потомок, она воплотит в себе все воспоминания и призраки былого, – других он не желал. Эдгар мечтал начать с нуля, освободиться от прошлого, будучи не в силах забыть его.

Он наклонился к Элеоноре и легко поцеловал в губы, желая пробудить от оцепенения. Нужно вернуть этой женщине вечность, чтобы его нерожденная любовь не зачахла в темнице ее утробы в бессмысленном сне. Элеонора открыла глаза, из уголков тоже сочилась кровь, древняя и неподвластная ей.

– Ты должна пообещать мне одну вещь, – сказал Эдгар, глядя на нее сверху вниз, и его лицо ощутимо потеплело в отблесках свечей. – Ты отдашь мне то, о чем сама не знаешь.

– Я отдам тебе все что угодно, – ответила Элеонора, и он поразился, насколько обыденным показался ему ее голос. – Только спаси меня, как обещал. Позволь жить дальше.

Со знанием, полученным вместе с силами Низамеддина, Эдгар вскрыл ножом свою грудную клетку, затем сделал надрез на запястье Элеоноры и прижал ее полумертвую руку к своему трепещущему сердцу. Это древнее заклятье можно использовать крайне редко и с ущербом для себя. Он отворил свое сердце, и оно трепыхалось, как пойманная птица. Боль была невыносимой, Эдгару казалось, что Элеонора мертвой хваткой сжимает его сердце своей рукой с длинными острыми ногтями, покрытыми вишневым лаком. В качестве награды он видел, как очищается ее кровь, как воспаленный румянец на щеках плавно перетекает в нежный отсвет. Эдгар с трудом отнял руку и отклонился к стене, пытаясь застегнуть рубашку, но пальцы не слушались.

Сердце у него надрывно болело, но это стоило того. Эдгар опустился на пол, подполз к бесчувственной Элеоноре и обнял, положив руку на ее лонное сочленение, ощущая биение новой жизни и передавая ей остатки своей силы. Сейчас он питал к Элеоноре нежность как к вместилищу будущего, драгоценному сосуду, который взрастит цветок из крови его сердца. Так они встретили рассвет, обессиленные и опустошенные, на залитом кровью полу. Это была самая странная ночь в жизни Эдгара. Ночь любви, бессмертной смерти и живой надежды на будущее.

Утром Элеонора неожиданно для себя очнулась в объятиях Эдгара, и это смутило ее: она была голой, а он в расстегнутой окровавленной рубашке, и его рука покоилась внизу ее живота.

– Что здесь произошло? – спросила она, резко отодвинувшись от него. – Я ничего не помню.

Эдгар взглянул на нее с тайным удовлетворением: беременность уже перевалила за срок в три месяца.

– Тебе и нечего помнить, Алиса-Элеонора. Ступай к мужу и ничему не удивляйся.

Пока они с Филиппом ждали свой рейс в гостинице Бухареста, Элеонора вдруг заметила, что ее живот, и так не идеально плоский после беременности и родов, заметно округлился. А когда ночью взошла почти полная луна, в ней властно зашевелился ребенок. Элеонора была в ужасе. Пикантности ситуации добавляло то, что она не ведала, кто отец этого ребенка. Она изменила мужу и, вероятно, сделала это дважды за одну ночь с двумя разными мужчинами. От этой мысли Элеоноре становилось плохо, ей хотелось все забыть. Она знала, что вампиры не могут иметь детей, но та ночь настолько полнилась магией, что могло произойти что угодно. Элеонора и сама была мертва, но вдруг оказалась беременной неизвестно от кого, жутким, сверхъестественным ребенком, который неумолимо рос вместе с прибывающей луной.

Когда Филипп вернулся из авиакассы, Элеонора забилась под одеяло и смотрела на него оттуда с безвыходным отчаянием затравленного зверька.

– Я, кажется, беременна, Фил.

За годы жизни с этой непостижимой женщиной Филипп вконец утратил способность удивляться.

– Да, я вижу, – беспечно ответил он, – ну, беременна, и ладно. Я всегда хотел двоих детей.

Однако Элеонора отнюдь не разделяла его спокойствия и оптимизма.

– Как ты можешь вести себя так невозмутимо, Филипп? Ты забываешь, кто я! Я вампир, нежить! Кого я могу родить? Только если какое-то чудовище.

– А я думаю, все будет хорошо, – ободряющим тоном сказал Филипп и невольно повторил слова, произнесенные ее предком почти два столетия тому назад: – Наш ребенок не может быть чудовищем, Элси.

Элеонора была благодарна Филиппу за то, что он не усомнился в своем отцовстве и не задал ей ни одного вопроса. Ах, зачем она только послушалась Эдгара! Элеонора была почти уверена, что без его участия тут не обошлось, и жутко злилась на него. Он использовал ее, сделал частью своих грязных замыслов, безмозглой марионеткой. Элеонора слышала их беседу с Низамеддином в ту ночь, но, так как они говорили по-польски, ничего не поняла. Хотя тот разговор мог бы пролить свет на тайну ее беременности.

– Отвези меня в больницу, Фил, пусть сделают УЗИ, – попросила она в смятении, – я должна знать, что зреет внутри меня.

Однако в больнице Элеонору ждал сюрприз.

– У вас там ничего нет, – сказала женщина-врач, водя датчиком по ее животу. – Должно быть, это ложная беременность. Так бывает с теми, кто очень хочет ребеночка.

– Вы издеваетесь? – резко сказала Элеонора. – Какая еще ложная беременность? Я что, похожа на истеричку? По-вашему, я это выдумала? Посмотрите получше! Отчего у меня растет живот? Может, там опухоль?

– Нет и никакой опухоли. Но вы не беременны.

Схватки начались к вечеру следующего дня, когда полная луна торжественно восходила над Бухарестом. Элеонора корчилась на кровати в гостиничном номере, а Филипп держал ее за руку, но ничем не мог помочь.

– Я не буду рожать тут, – решила она в перерыве между схватками. – Вези меня в больницу, только в другую, и будь что будет.

Филипп гнал машину по безлюдным улицам Бухареста, а Элеонора задыхалась на заднем сиденье от нестерпимой боли и леденящего страха. Родовые муки были незнакомы Элеоноре – по ее желанию, в первый раз ей сделали кесарево сечение до наступления схваток, так как она безумно боялась рожать.

Захолустная больница на окраине Бухареста была забита, и Элеонору положили на каталке в коридоре, который полнился криками боли, вонял кровью, лекарствами и застарелой мочой. Вмешательство Филиппа здесь оказалось бесполезным: он был иностранцем, и его не пустили дальше порога. Так она и лежала, всеми позабытая, в отвратительных условиях восточноевропейской больницы конца шестидесятых годов. Элеонора уже находилась на грани помешательства.

Она не видела луны, но кожей ощущала восход ночного светила, и живот неуклонно набухал под ее пальцами, ходил ходуном, в нем волнами переливалась кровь. В нерассуждающем ужасе Элеонора схватила с соседней каталки скальпель, оставленный невнимательным врачом, и с размаху воткнула в свое чрево, средоточие зла. Она с мрачным удовольствием наблюдала, как, пузырясь, вытекает кровь, и больше не чувствовала боли. Эдгар возник из ниоткуда, в белом халате, как врач, но его маскарад обманул бы только простых смертных. Если бы он мог убивать взглядом или силой мысли, сейчас Элеонора была бы уже мертва.

– Что ты наделала?! – вскричал он вне себя от гнева.

Эдгар был готов уничтожить свою правнучку прямо сейчас, но она все еще была нужна ему. Он выдернул скальпель из волнующегося живота Элеоноры, наклонился над ней и зловеще произнес, от чего она похолодела от ужаса:

– Нет, ты будешь рожать не здесь.

Игнорируя крики Элеоноры, он накрыл ее простыней и повез по коридору в морг. На ткани быстро расползалось кровавое пятно, но в этой больнице, городе и стране всем было абсолютно все равно, жива или мертва Алиса-Элеонора Уэйн, гражданка Великобритании. Безлюдный морг насквозь пропах формалином, на столах лежали трупы, закоченевшие или частично вскрытые, стоял могильный холод. Несмотря на то что Элеонора была близко знакома со смертью и неоднократно убивала сама, такая обстановка пугала ее до безумия. Это был немыслимый кошмар в духе американских фильмов ужасов категории В.

Глаза Эдгара сверкнули, он взмахнул своим ритуальным ножом и точным, уверенным движением рассек ее дышащий живот сверху донизу. Элеонора издала кровавый вздох, когда что-то прервалось в ней. Крик, страшный и полный мучительной боли, сорвался не с ее искусанных губ, а вырвался из самых глубин погибшей души. Он взлетел к холодному потолку и эхом заметался, отражаясь от кафельных стен морга. В следующий момент Эдгар уже держал в руках младенца, который, к счастью, был невредим.

Не обращая внимания на распоротый живот Элеоноры, Эдгар упоенно любовался новорожденной девочкой. Белый пушок покрывал ее головку – волосы точно будут светлые, а глаза, скорее всего, голубые. Это были его лавры, знак победы над уже поверженными врагами, то, что он долго и тщетно искал в веках. Юное существо, которое он создал сам, желая помериться силами со Всевышним, вернуть в ее лице отнятое у него судьбой и разделить с ней обретенное могущество. Эдгар тут же придумал ей имя – Laurelia, Лаура – его вечнозеленый лавр. Второе имя пусть будет Вирджиния, как воплощение ее невинности.

Но Эдгар понимал, что он, двухсотлетний вампир, оторванный от жизни, не годится для воспитания ребенка. С Магдой получилось по-другому, он тогда был молод и наивен, к тому же в том мире было проще сохранять видимость нормальной семьи. Поэтому он не мог разбить Элеонору, как опустевший сосуд, и забрать содержимое.

– Я оставлю тебе жизнь, Элеонора, если ты пообещаешь мне заботиться о ней, – изрек Эдгар свое решение. – Вырастить ее и быть ей хорошей матерью. Сам я, как ты понимаешь, на это не способен.

Объятая ужасом Элеонора была готова на все что угодно.

– Да, я обещаю, – с усилием произнесла она, сводя руками края раны на животе.

– Не переживай, заживет так, что даже шрама, как от кесарева сечения, не останется, – сказал Эдгар правнучке, в тот же миг простив ее и решив дать отсрочку. – Теперь ты свободна и будешь жить, пока жива она. Но помни свое обещание заботиться о ней. Она прекрасна. Это моя девочка. Моя кровь!

Часть 3

Джемайма. Спустя вечность

Глава 35

Когда Лаура бессильно скользнула на пол, Эдгар сразу же кинулся к ней, осознав, что случилось. К нему наконец пришло понимание, что он только что сделал: поменял их местами. Он вернул Магдалину, но за счет жизненных сил Лауры. Эдгар не был готов воплотить свою мечту столь высокой ценой, он любил Лауру всей душой и не хотел терять ее. Он взял тело девушки на руки и взирал на нее с тоской. Она не дышала и не подавала признаков жизни.

Магда подошла к нему легкими неслышными шагами, заглянула через плечо и произнесла своим обычным голосом, который он не забывал ни на минуту:

– Кто она?

– Наша правнучка. В десятом поколении, – с горечью ответил Эдгар, оборачиваясь к ней.

– Сколько же лет прошло?

– Почти двести, Магда. Сейчас 1988 год.

Магдалина посмотрела на него глазами, что сияли отсветом тех самых памятных снегов, растаявших двести шестнадцать лет назад. Она нисколько не изменилась, но словно родилась во второй раз.

– Положите ее в мой гроб. Ничего, со временем мы сможем ее вернуть.

– Да, я все для этого сделаю, – глухо произнес он. – Я непременно найду способ.

Эдгара тревожило, как Магдалина провела эти двести лет в небытии, он переживал, не было ли ей больно, что она чувствовала.

– Когда ты лежала в гробу, что ты видела? – взволнованно спросил он, боясь услышать ответ.

– Мрак, тени, отблески, – промолвила Магда с неземным умиротворением, – но ни рай, ни ад не открылись мне.

– Да, я видел примерно то же, когда умирал, – вспомнил Эдгар. – Скажи мне, ты не страдала?

Она неопределенно пожала плечами и помотала головой. Магдалина говорила, и Эдгар видел в ее глазах непостижимые голубые небеса, отраженные в глубокой воде. Она словно сидела за прозрачной, но ощутимой стеной.

– Нет. Я ведь родом с края мира, из того уголка Вселенной, который является сгустком мрака. Там нашли пристанище обреченные души. К Богу мы можем попасть только через человеческое тело. Мне было не внове пребывать во тьме.

Он внимательно слушал ее загадочные речи, но не понимал, что Магда хочет донести до него.

Эдгар был не в силах смириться с тем, что только одна из его любимых женщин – дочь или возлюбленная – может существовать в этом мире, и ему придется выбирать. Впрочем, он уже все решил, сам того не желая. Сделал выбор в пользу прошлого, а не будущего. Он проводил часы у гроба Лауры, держа ее за руку, холодную и мягкую, с жемчужными ноготками. Девушка не выглядела мертвой, но и живой тоже не была. Она будто дремала в зачарованном сне.

Магдалина, безусловно, была роднее Эдгару, ведь это его дочь, его плоть и кровь, которую он растил девятнадцать лет, и никакие два века, минувшие с той поры, не властны были разорвать их узы, поколебать незыблемость его чувств. Он не мог не попытаться ее вернуть, хотя Магдалина умерла со словами ненависти к нему. Именно поэтому он должен был попробовать – Эдгар все эти столетия мечтал добиться ее прощения и понимания. Магда – единственная женщина, распознать сущность которой ему оказалось не под силу. Ее привязанность к отцу не вызывала сомнений, но она всегда оставалась очень далекой. И казалось, не всегда понимала сама себя.

Лаура росла вдали от него, согреваемая лучами солнца и питаемая луной. Эдгар видел ее младенцем, вырванным из утробы матери, затем через несколько лет милой девочкой в кружевном платьице и впоследствии наблюдал за ней только на расстоянии. Однако его кровь и ее грезы делали их ближе. Он помнил Лауру школьницей, уронившей на руки светловолосую голову, такой одинокой за партой. Она провела свою жизнь в полусне, мечтая о нем. И потом прожила подле Эдгара всего лишь полгода, но успела стать его единственной бессмертной любовью.

И если Магдалина с ее чувствами была неподвластна ему, то Лауру он сотворил именно такой, какой хотел видеть. Изначально чистая и безгрешная – ей нельзя было вменить в вину даже то, что она родилась на свет. Это он дал ей жизнь, и она воплотилась по его желанию. Лаура чувствовала его слабости и страсти, интуитивно потакала им, а Эдгар понимал, что она не может иначе, и все больше привязывался к ней. Он замечал зависимость Лауры от него и жаждал этой уязвимости, как и ее нежной внешней оболочки, под которой таилась несгибаемая воля.

Тем не менее Лаура не являлась для него открытой книгой. Оказалось, что ее невозможно понять до конца, хотя, когда она находилась рядом, Эдгар думал, что знает свою правнучку как никого другого и даже лучше, чем самого себя. Правда в том, что Лауре действительно была присуща слабость, которую он так ценил в ней, но присутствовала и сила, неведомая и всепобеждающая. Ведь она любила его – вечного и величайшего пана Вышинского – со всеми недостатками, тщеславием и себялюбием. Эдгар испытывал потребность в том, чтобы его любили, но никогда в полной мере не получал этого. Эвелина – и та не любила по-настоящему, она не осталась с ним до конца, а Магда попросту не способна на сильные чувства. Лаура же любила искренне и безоглядно, несмотря на все страдания, что он ей причинил, втянув в тот соблазнительный ад, в котором жил сам, не спросив ее согласия. Она – идеальная спутница в его вечности, и Эдгар не намеревался бросать Лауру в небытии. Он жаждал ее вернуть, но не мог снова потерять дочь.

Они с Магдалиной засыпали на рассвете в разных комнатах и встречались днем в галереях замка. Эдгар был счастлив только от того, что Магда не мертва, что она дышит и ходит по замку, счастлив просто смотреть на нее. Он понимал, что дочь двести лет провела в могиле, а та вела себя так спокойно и естественно, словно и не было этих веков, как если бы они расстались только вчера. Но Эдгар при всем желании не мог вдохнуть в нее жажду жизни. Он больше ничего не мог сделать для своей дочери. Он вернул Магдалину в этот мир, но никому от этого не стало легче – ни ей, ни ему. Она была как оживший призрак этого замка.

Эдгар рассказывал Магде о достижениях технического прогресса, о самодвижущихся экипажах, о самолетах, на которых люди, как птицы, могут перемещаться на огромные расстояния, об электричестве и телевидении. Он даже подумывал отвести ее в «Магдалу» и показать телевизор. Дочь же ничего не хотела видеть.

– Я не гожусь для этого мира, – неизменно повторяла она, – я осталась там, в прошлом.

– За два столетия мир сильно поменялся, Магда, – пытался переубедить ее Эдгар. – Женщины теперь не обязаны вступать в брак или уходить в монастырь. Монастырей сейчас почти не осталось. Ты вправе жить свободно, так, как хочешь. Можешь стать кем угодно с поправкой на те ограничения, которые накладывает наш образ жизни. Ты привыкнешь, стоит только открыть для себя большой мир.

– Возможно, мир и стал другим, но я не изменилась, – хмуро отнекивалась Магда. – Я застыла, как муха в янтаре.

Говорить ему с ней было не о чем. Магдалину ничто не интересовало, особенно окружающий мир, она не желала знать, что там происходит. Эдгар предложил бы ей уехать, посмотреть другие страны и континенты, но не мог бросить Лауру. Когда же он заговаривал с Магдой о такой возможности хотя бы в отдаленном будущем, она пренебрежительно пожимала плечами:

– Я никогда не покидала эти места. Зачем мне куда-то ехать? Что изменится от этого?

Однажды Магда спросила, что сталось с Низамеддин-беем. Эдгар вкратце рассказал о его гибели, а также историю Элеоноры, опустив излишние подробности. Магдалина стала его совестью, зеркалом, в котором отражались все его поступки без прикрас, такими, какими они были на самом деле. Эдгар впервые осознал, что не совсем справедливо обошелся с Элеонорой и ее мужем – оба погибли из-за него. Однако Низамеддина Эдгар по-прежнему не жалел – тот причинил ему слишком много зла.

– Вы обратили эту девушку, вашу правнучку? – поинтересовалась Магдалина, испытующе глядя на него.

– Да, – с неохотой признался Эдгар, – я совершил это совсем недавно, полгода назад. Видишь ли, за двести лет я очень устал от одиночества. Если бы ты проснулась раньше, то не стал бы этого делать. Я оставил бы ей право прожить свою, человеческую, жизнь.

Он никогда не задумывался о моральной стороне своего деяния, о том, что привел в мир еще одного вампира, создал чудовище, убийцу. Эдгар надеялся, что Магда, несмотря на ее истовую католическую веру, все же поймет и не осудит его. Она ничего не ответила, только опустила взгляд и погрузилась в раздумья. Так они прожили около месяца, запертые в этом замке, словно зависнув между жизнью и смертью.

Приближалось полнолуние, и это беспокоило Эдгара: с Магдой надо было что-то решать. Он пойдет на все, только бы его плоть и кровь не лежала снова в холодном склепе. Эдгар согласился бы на что угодно, приносить ей готовых, полумертвых жертв, лишь бы только Магда на сей раз пила кровь и продолжала жить, но не мог делать это за нее.

С Лаурой он особо не церемонился, когда натаскивал ее как вампира, беспощадно ломал личность, истреблял в ней человечность, запомнив раз и навсегда урок, что жалость бывает губительна. С Магдалиной же Эдгар не мог поступать подобным образом. Дочь, как и прежде, была его слабостью, она единственная во всей вечности могла вить из него веревки. Тем не менее он должен настоять на своем. Эдгар хотел сперва разобраться с Магдой, пусть она наберется сил. А уж затем придумать, каким образом добиться, чтобы Лаура ожила, как ей помочь, не затронув при этом жизнь Магдалины.

В решающий вечер Эдгар принял отечески строгий вид и сказал дочери:

– Сегодня полнолуние. Ты должна пережить смерть, человеческую смерть. На сей раз тебе придется это совершить, потому что я не позволю тебе снова умереть.

Он ждал, что она откажется, начнет плакать, возможно, даже умолять, и готовился убеждать со всей силой своей отцовской любви. Однако Магдалина снова поставила его в тупик.

– Не сейчас, – ответила она и улыбнулась странной застывшей улыбкой, – сначала я должна решить кое-что другое.

Магда встала, сконцентрировалась и ментально ударила его, но при ее уровне заемной силы Эдгар ощутил только слабый щипок. Однако душевная боль, которую ему причинило ее действие, была несравнима с этим легким покалыванием.

– Ты хочешь меня убить? – от всего сердца поразился он. – Ну давай! Я с радостью отдам тебе всю свою силу и саму жизнь. Правда, без меня тебе поначалу будет тяжело существовать одной. Но я смог, значит, сможешь и ты. Верю в тебя, моя девочка.

– Нет, так я не хочу, – капризно возразила Магдалина, – мне нужно, чтобы вы боролись!

Вместо ответа Эдгар только покачал головой, отошел и с безразличным видом сел в кресло.

Тогда Магда зловеще улыбнулась, снова сосредоточилась, посмотрела на него и сумела оживить волну воспоминаний о том, как отец переливал в нее свои силы, когда она истекала кровью у него на руках. Это было безумно больно, гораздо больнее, чем когда он отдавал кровь своего сердца беременной Элеоноре. Однако Эдгар выстоял, хотя его лицо исказилось непомерным страданием. Их силы были неравны, и Магда отчетливо понимала это. Она не могла убить своего отца.

Магдалина подошла к Эдгару вплотную, неожиданно обняла и, воспользовавшись его замешательством, вытащила у него нож. Затем грациозной танцующей походкой прошла в комнату, где лежала в гробу Лаура. Магда остановилась у гроба, склонила голову набок в его манере и заявила:

– Пожалуй, я лучше убью ее. Отрежу ей голову.

– Зачем ты это делаешь? – искренне недоумевал Эдгар.

– А вы подумайте, мой дорогой отец, – сказала Магда со злой иронией. – Вы утверждаете, что знаете меня как никто другой. На самом деле это неправда. Ни черта вы не знаете!

Упомянуть имя нечистого для ревностной католички Магдалины было немыслимо. Эдгар смотрел на свою дочь и не узнавал. Ему казалось, она сошла с ума, окончательно потеряла рассудок за те столетия, что провела в гробу.

– Да, я знаю тебя, – с усилием произнес он, – ты не сможешь убить.

– Почему нет? – холодно взглянула на него Магда, и он явственно увидел в ней свое отражение. – Я уже убивала, хоть и не собственными руками. Вспомните Петра. И уж если мне суждено умерщвлять людей, то начать я хочу с вашей правнучки. Ее присутствие раздражает меня, не желаю больше ее видеть. Я решила избавиться от нее и, если в ней осталась хоть капля силы, забрать.

Магдалина резким движением занесла нож над беззащитной шеей Лауры, он увидел безумный блеск в томных глазах дочери и не выдержал. Кровь бросилась Эдгару в голову, глаза его стали светлее, чем у нее, почти белыми, когда он сделал наконец то, чего добивалась Магда, – ударил ее острием чистейшей силы. И тут же застыл, потрясенный содеянным: он впервые поднял руку на свою дочь.

Она рухнула на колени как подкошенная, и кровь брызнула из ран на запястьях, заструилась из уголков глаз, из носа и ушей. Даже внизу живота на платье проступило алое пятно, как напоминание о ее последнем грехе.

– Положите меня в гроб с ней рядом, – спокойно приказала Магда, подняв на него ясные жертвенные глаза праведницы. – Скорее, кровь уходит.

Эдгар механически исполнил ее просьбу, поднял дочь на руки и уложил в гроб, который был достаточно широким, чтобы вместить тела двух стройных девушек.

Магда повернулась на бок, прижала свое запястье к губам Лауры, и кровь из других ее ран сразу перестала течь. Губы Лауры слабо шевельнулись, когда животворящие капли оросили их, и она принялась пить бессмертную кровь с закрытыми глазами, бессознательно, как младенец.

Через долгие томительные минуты Лаура открыла глаза и увидела совсем близко лицо Магды, которая смотрела на нее в упор. В глазах Магдалины лучилась сопричастность, вековое сопереживание, но Лауре было неприятно находиться рядом с ней. Она испуганно отшатнулась, выпрыгнула из гроба, чуть не перевернув его, и встала позади Эдгара.

Лицо Магды дрогнуло и поплыло, черты разгладились и словно озарились внутренним светом. Эдгар стоял у гроба и держал дочь за руку, не желая оборвать последнюю нить, связующую их, а она неотрывно смотрела ему в глаза. Магдалина говорила на польском языке, но благодаря своему душевному прозрению Лаура понимала каждое ее слово.

– Вы не виноваты в моей смерти – ни тогда, ни сейчас. Никто не виноват, запомните это. Пока я лежала в гробу, мне открылась истина. Моя душа не просто так пришла к вам и вашей сестре. Это ущербная, проклятая душа, она явилась из лимба, поэтому мне нельзя было становиться вампиром, это не мое предназначение. Я воплотилась на этой земле ради искупления. Я должна была умереть еще в детстве и только вашими усилиями жила. Вам придется меня от- пустить.

– Твоя мать сказала мне те же самые слова, перед тем как покинуть меня, – произнес Эдгар, и на его глазах выступили слезы. – Я до сих пор помню их. Ее я смог отпустить, но только не тебя.

Магда ласково погладила его по щеке рукой, уже начавшей тлеть и осыпаться теплым пеплом.

– По крайней мере, мне удалось вернуть нашу правнучку. Вы любите ее, я вижу. Теперь меня ждет покой, а вы продолжайте жить. И знайте, вы были мне самым лучшим отцом. Я люблю вас.

Небесные глаза Магдалины постепенно потухли, белое лицо опало, рассыпалось и взметнулось пылью. Ее тонкая рука в ладони Эдгара тоже обратилась в горстку пыли. В напоминание о ней осталось только кольцо с сапфиром, упавшее с ее пальца, и белое платье в гробу, припорошенное стылым пеплом. Дочь покинула его во второй раз, теперь навсегда.

Лаура впервые увидела слезы Эдгара, которые он и не старался скрыть, горькие и безутешные от осознания невосполнимой утраты. Он какое-то время взирал на свою ладонь, в которой только что держал истаявшую руку дочери, а затем обернулся к Лауре и посмотрел на нее потерянным взглядом, светлым от слез.

– Мне нужно на воздух, – выдохнула она.

Эдгар и Лаура вышли на площадку на скале, сели рядом и долго смотрели на озеро, храня молчание. Полная луна туманилась в холоде небес и взирала на них сверху вниз с таким же убийственным холодом. Они остались наедине с луной, в их мире больше не было никого и ничего, кроме луны. Белые кувшинки на озере умерли, от воды слабо тянуло болотной гнилью, а в камышах тихо плакала выпь. В прозрачном воздухе пахло поздней осенью, прелой листвой и тленом.

– Прости меня, Лаура, я не мог поступить иначе, – наконец сказал Эдгар, повернувшись к ней в профиль и избегая смотреть в глаза. – Поверь, я не знал, что так выйдет, это не входило в мои планы. Я был уверен, что мы с тобой справимся, и не предавал тебя.

Его золотистые локоны, как и прежде, романтически завивались и светились в полумраке, но сейчас, когда их серебрила мертвая луна, в них проглядывал проблеск седины минувшего времени.

Лаура в последний раз прижалась к атласному плечу Эдгара и долго вглядывалась в его пепельное лицо, подняв на него опустошенные вечностью глаза.

– Я это знаю. Я видела прошлое, пока лежала в гробу, и теперь знаю все. Круг замкнулся, Эдгар. У меня такое чувство, как будто это я родила тебя в Польше, в теплую летнюю ночь. И это я родилась, пока твое тело остывало на февральских снегах. Я, осколок твоего отражения, стала больше похожа на тебя, чем ты сам. Теперь я – это ты. И не стану тебе мстить – от этого мне будет больнее, чем тебе.

Эдгар посмотрел на нее неизъяснимым взглядом, в котором сквозила безмерная боль.

Лаура немного помолчала и продолжила:

– Я понимаю, что ты не мог сделать другого выбора. Ты никого не любил так, как ее. И я прощаю тебя. Я люблю тебя, Эдгар, и буду любить вечно. Но оставаться с тобой больше не могу. Прощай!

Лаура встала и стремительно подбежала к обрыву, увидела в глади озера свое отражение и шагнула вниз. Бледной тенью она мелькнула во мраке, растворилась в темной воде, и только лунный луч прочертил ее полет. По озеру пошли круги, вода вздохнула и слабо засветилась.

Эдгар неподвижно стоял на скале и видел, как белое одеяние, соскользнувшее с ее тела, призраком всплыло на поверхность озера. Он знал, что Лаура не утонула – она просто не могла утонуть, а сумела создать портал. Эдгар не стал удерживать ее. Волею судеб обе любимые женщины одновременно покинули его. Но Лаура осталась жить, и, вполне вероятно, они еще встретятся в подлунном мире.

Глава 36

Когда Лаура кинулась со скалы в озеро, она действовала не обдуманно, а по наитию свыше. Она не хотела бросать Эдгара в самый трудный момент его вечной жизни, но не могла поступить иначе. Как и он не смог сделать выбор в пользу ее, а не Магдалины. Возле лица колыхались темные воды, но теперь они были солеными на вкус, и вдалеке Лаура с удивлением разглядела знакомые яркие огни Венис-Бич. Берег оказался неблизко, и силы не раз покидали девушку, пока она доплыла до него. Ее тело утопало в песке, мокрое и обнаженное, а на губах запеклась соль – слезы или морская вода – с терпким привкусом крови Магды.

Лаура очнулась, когда ее обнаружил пляжный спасатель и стал делать искусственное дыхание.

– А где твоя одежда? – спросил он, когда девушка открыла глаза, откашлялась и пришла в себя.

– Я не знаю, не помню.

Спасатель поднял Лауру с песка, завернул в полотенце и отвел в свою будку, где предложил выпить горячего чаю или чего-нибудь покрепче. Осознав свою наготу, она обняла себя за плечи и спросила:

– У тебя случайно не найдется какой-нибудь ненужной одежды?

– Есть, – сказал спасатель, доставая из шкафа поношенное платье. – Это моей девушки Дженни. Иногда она ночует здесь.

Имя Дженни напомнило Лауре о Джемми, которая была совсем близко. Как же чудесно будет снова ее увидеть! Однако Лаура понимала, что сейчас представляет для сестры опасность. Сверхъестественный бросок через полмира отнял у нее силы, полученные от Магдалины, и Лаура вся дрожала. Ей нужна была кровь, просто жизненно необходима, тем более что полнолуние уже наступило.

«Иногда на твоем пути будут встречаться те, кому не повезет», – услышала она в голове бархатный голос Эдгара.

Лаура медленно подняла глаза и посмотрела на спасателя: симпатичный кудрявый блондин с ямочками на щеках – именно такими и показывают спасателей в голливудских фильмах.

– А твоя девушка очень ревнивая? – спросила она кокетливым тоном.

Спасатель окинул Лауру заинтересованным взглядом, задержав внимание на ее пышной груди.

– Не особо. И я никогда не возражаю против небольшого приключения. Как тебя зовут?

– Лора.

Это начинается как поцелуй, вспомнила Лаура наставления Эдгара и прижалась к спасателю. Ловко увернувшись от поцелуя в губы, она скользнула дыханием по шее, проследив изгиб, и нежно выпила его жизнь.

Одевшись, Лаура спустилась из будки на пляж и пару минут смотрела на суровый темный океан, удивляясь, что убийство невинного человека, который помог ей, не оставило отклика в душе. Вечность в гробу изменила Лауру, многое теперь казалось другим, однако убивать она по-прежнему не хотела. И старалась не думать о том, что ждет ее дальше.

Она пешком добралась до дома, перелезла через забор и позвонила в дверь. Босая и мокрая, одетая кое-как, Лаура походила на утопленницу. Выглянувшая из дома Джемайма посмотрела на нее с суеверным ужасом, как на приви- дение.

– Лора?! Я думала, ты умерла!

– С чего ты взяла? – изумилась Лаура.

– Я видела тебя мертвой в морге!

– Это была не я. Я жива, Джемми!

Джемайма с безграничной радостью приняла в объятия истерзанную сестренку. Она уложила Лауру на кровать, укрыла одеялом и сама прилегла рядом, согревая ее собой и своей тройной жизнью. Лаура немного полежала с закрытыми глазами, а затем свежеобретенная кровь быстрее заструилась под ее кожей.

– Ты ушла от него? – спросила Джемайма шепотом, будто бы они могли разбудить кого-то в их пустом доме.

– Да, – тоже шепотом ответила Лаура, отрешенно глядя в потолок, – но я не хочу об этом говорить. Давай лучше побеседуем о тебе.

Старшая сестра лежала рядом, притихшая и незаметная, как тень, совсем не напоминая прежнюю шуструю и неунывающую Джемайму.

– Ты не представляешь, каково мне было, – призналась Джемми, устав быть сильной и безраздельно нести бремя своего горя. – Сначала погибли родители… Потом я думала, что и ты умерла. Правда, когда тело исчезло из морга, я немного засомневалась в том, что это была ты. В глубине души я не переставала надеяться, что ты жива. Но мне было так одиноко!

– Джемми, ты очень беременна, – сказала Лаура и многозначительно посмотрела на ее большой живот.

– Да, я очень беременна и очень несчастна, – с мрачным видом согласилась Джемайма, – у меня будет двойня, и это неплохо. Однако моя карьера пошла прахом. Я потеряла Дэвида, и меня отстранили от дела. Моя жизнь кончена.

– Что ты, не говори так! – успокаивала Лаура сестру, гладя ее по плечу мягкой ладошкой. – Твоя жизнь только началась. Ты молодая, красивая, очень умная, у тебя все впереди!

– Я обязательно найду выход, – безутешно всхлипывала Джемайма, – мне нужно что-то придумать. Давай я расскажу тебе про Дэвида!

Дэвид Стюарт пять лет состоял в браке с Терезой Дэвис, единственной дочерью нефтяного магната из штата Колорадо. Дэвид был молодым обаятельным мужчиной с серыми глазами и мягкой улыбкой. Волосы темно-русого цвета со светлыми выгоревшими прядями, непослушные и слегка вьющиеся, выглядели так, будто короткие завитки начали отрастать и их забыли подстричь. Дэвид служил простым инженером в нефтяной компании тестя Уилбура Дэвиса, где его не ценили и постоянно унижали. Тереза при вступлении в брак решила не брать фамилию мужа, и Дэвида на службе издевательски звали Дэвидом Дэвисом. Издевалась над ним и Тесса – она беззастенчиво изменяла ему, даже не давая себе труда скрывать это. Не уважала чувства мужа и всегда делала то, что считала нужным. Казалось, его страдания доставляли ей удовольствие. Дэвид неоднократно говорил с женой об этом, просил, умолял, но все было бесполезно. В конце концов в отместку он тоже начал ей изменять, но это только забавляло Терезу.

Его супруга была изящной платиновой блондинкой с модной стрижкой и идеальным золотистым загаром, равномерно покрывающим каждый сантиметр ее тела, – она обожала загорать нагишом, лежа на своей яхте. На контрасте глаза у нее были холодные и бирюзовые, как у русалки. Дэвид любил ее до безумия, так, что убил, совершив типичное crime passionnel – «преступление страсти». Он не мог развестись с Тессой и спокойно существовать, зная, что она где-то есть и наслаждается жизнью без него. Но и оставаться с ней тоже больше не мог, это было выше его сил.

Когда Тесса в очередной раз бросила его и упорхнула с любовником в солнечную Калифорнию, Дэвид последовал за ней. Вычислил бунгало на пляже, которое жена арендовала для свиданий, и приехал туда. С собой он взял пистолет.

Дверь оказалась не заперта. Тереза сидела на смятых простынях полностью одетая, только волосы ее чуть взлохматились. Она с томным видом курила длинную сигарету. Шелковое платье цвета морской волны от известного дизайнера как нельзя лучше подходило к ее глазам. В комнате пахло табаком, духами Poison и похотью.

– Ах, это ты… – медленно выговорила Тесса, глядя на него зеленоватыми и изменчивыми, как море, глазами, и по ее расширенным зрачкам Дэвид все понял.

– Тесса, ты опять? – грустно произнес он, зная, что жена любит баловаться кокаином.

– Мне захотелось, – ответила Тереза с хрипотцой в голосе. – Или мне надо спрашивать у тебя разрешения? Кто ты вообще такой, чтобы оценивать мои действия? И зачем приехал сюда? Оставался бы себе в Денвере.

Она тяжело сбросила туфли, прилегла на кровать и затушила сигарету о простыню.

– Я не наркоманка, – проговорила Тесса, с трудом ворочая языком. – Я брошу когда-нибудь… когда захочу. Пока что секс и наркотики – единственное, что радует меня в этой жизни.

– Охотно верю, – иронично усмехнулся Дэвид. – Ничего другого я и не ожидал услышать от женщины, у которой с самого рождения было все и даже больше. Бедная маленькая богачка. Ты никогда не думала, что твоя проблема в том, что тебе нечего желать? Все твои прихоти моментально исполнялись, и так было всегда. Именно потому ты бездумно прожигаешь жизнь, губишь ее, не умея ценить то настоящее, что в ней есть, то, что находится рядом с тобой, – меня.

– Ты приехал читать мне мораль? – злобно рассмеялась Тесса. – Не стоит, Дэйви. Не видишь, мне и так паршиво. Лучше уходи.

– На этот раз я не уйду, – угрожающе заявил Дэвид, – пока не поговорю с тобой начистоту, хотя ты не в очень хорошей форме. Я приехал, чтобы выяснить наши отношения. Думаешь, со мной можно обращаться так, как это делаешь ты? Я всегда знал о твоих любовниках, а ты даже не скрывала свои интрижки. И кто же был здесь? Твой постоянный любовник или кто-то другой?

– Другой, – подтвердила Тесса с издевкой и сладко улыбнулась. – Какой-то мальчик, с которым я случайно познакомилась в баре на пляже. Он был хорош. Впрочем, и ты мне все еще нравишься, муженек. Давай займемся любовью, если хочешь.

Дэвид до сих пор безумно желал свою жену, даже такую, одурманенную кокаином, но сейчас не мог позволить себе прикоснуться к ней, чтобы не оставить следов на ее теле. Он пришел поставить точку и сдерживал свою страсть. Тереза заметила его колебания, но расценила их по-другому.

– Ах, значит, ты брезгуешь? Ты забываешь, что сам не святой. Как звали всех этих студенток, секретарш и мелких служащих принеси-подай?

Дэвид удивленно покачал головой и улыбнулся своей обаятельной, всегда чуть грустной улыбкой. Он все сильнее убеждался в правильности своих действий и подходил к последней черте.

– Просто поразительно, первое проявление ревности за пять лет. Если бы я знал, моя дорогая, я бы, возможно, передумал тебя убивать. Но уже поздно.

Его слова вселили в затуманенный мозг Тессы смутное беспокойство. Она приподнялась на кровати и впервые взглянула на мужа с усиленным вниманием.

– О чем ты говоришь? – настороженно прошепта- ла она.

– Об этом. – Дэвид достал пистолет и недрогнувшей рукой направил на нее.

И Тереза по-настоящему испугалась. Она смотрела на своего мужа со страхом, но не думала, что он способен на убийство, зная его как бесправного приспособленца, который всегда соглашался с ней во всем.

– Ты сошел с ума. Тебя за это приговорят к смертной казни, – произнесла она с деланым спокойствием и на всякий случай отползла подальше.

В ответ Дэвид рассмеялся ей в лицо.

– Никто не сможет ничего доказать, – сказал он с улыбкой, такой милой и обманчиво невинной, что она испугалась еще больше.

– Дэвид… – задыхаясь, произнесла Тесса, все еще на что-то надеясь. – Дэйви, давай разведемся. Мы можем расстаться, если ты так хочешь…

– Нет, – решительно отрезал он, – мы не разведемся. Ты останешься моей женой, пока смерть не разлучит нас.

Жена вжалась в спинку кровати, оформленную в виде ракушки, она тяжело дышала, из глаз хлынули слезы. Тесса окончательно все поняла и дошла до последней стадии страха. Несколько бесконечных секунд Дэвид не без удовольствия наблюдал за ее ужасом, а затем пожалел и нажал на спусковой крючок. Он не смог выстрелить в ее красивое лицо, как планировал изначально, и прицелился в грудь, попав в сердце. Тесса умерла мгновенно, ее тело скатилось с кровати на пол и застыло в луже крови. Дэвиду уже было неинтересно смотреть на нее, да и оставаться в бунгало стало опасно, поэтому он поспешил уйти, ничего не трогая и предусмотрительно протерев ручку двери платком.

На следующий день Дэвида арестовали, предъявив обвинение в убийстве супруги. Денег, чтобы оплатить услуги адвоката, у него не имелось, и оставалось только согласиться на государственного защитника. Родители его умерли, Дэвид остался один в целом свете. В Лос-Анджелесе он никого не знал, и ему абсолютно не к кому было обратиться за помощью.

Дэвид с обреченным видом сидел в камере, держа в руках скромную визитную карточку с посредственным именем «Дж. А. Уэйн». Он даже не догадывался, мужчина или женщина его будущий адвокат, но понимал, что вряд ли его ждет что-то хорошее. Уилбур Дэвис не позволил бы дать ему именитого адвоката, хотя дело обещало быть резонансным. Произойдет чудо, если этот государственный защитник не окажется подкуплен его всесильным тестем.

Внезапно дверь открылась, и перед изумленным взором Дэвида возникла молодая девица непредставительного, но самоуверенного вида. На ней была короткая кожаная курточка и ярко-оранжевое, как апельсин, платье, в тон которому вспыхивали медно-рыжие волосы явно ненатурального оттенка. Дэвид с безмолвным вопросом смотрел на нее снизу вверх, а она радостно возвестила:

– Здравствуйте, мистер Стюарт. Я Джемайма Уэйн, ваш адвокат.

Она словно произнесла приговор, отправив его прямиком на казнь этими словами. Дэвид даже узрел на миг электрический стул, что сменилось видением газовой камеры.

– Вы, должно быть, шутите, – недоверчиво проговорил он. – Сколько вам лет, мисс Уэйн?

– Двадцать два, – честно ответила Джемайма и присела за стол, непринужденно закинув ногу на ногу. – И я прощаю вам этот нескромный вопрос, учитывая ваши жизненные обстоятельства.

– Вы шутите, – повторил Дэвид, а затем с горькой иронией рассмеялся. – Только, знаете ли, мне не до шуток. На кону мои свобода и жизнь. Как они могли доверить дело об убийстве какой-то студентке?

– Не какой-то, а лучшей на своем курсе, – оскорбилась Джемайма. – Кроме того, я уже окончила учебу. У меня есть диплом, причем с отличием. Да, это мое первое дело, и оно меня чрезвычайно заинтересовало.

Потрясенный Дэвид лишь качал головой, испытывая двойственные ощущения. С одной стороны, у него нет выбора, но довериться неопытной девчонке-стажерке – просто безумие. С другой – вряд ли она подкуплена стариком Дэвисом. Тот выбрал бы для этой цели не наивную студентку, полную радужных иллюзий о существовании фей и единорогов, а матерого адвоката.

– Прошу вас, покажите ваш диплом, мисс Уэйн, – потребовал Дэвид.

Джемайма горделиво улыбнулась, достала из сумочки документ и продемонстрировала ему. Безупречный диплом, Дэвид даже запутался в многочисленных печатях и подписях, означающих высшую похвалу этой юной особе. Да, она на самом деле считалась одной из лучших студенток курса и теперь являлась перспективным адвокатом. Дэвид поднял на Джемайму взгляд и впервые как следует рассмотрел. Красивая и совсем не похожа на Тессу – благородный высокий лоб, большие карие глаза, в которых светились ум и огромное чувство собственного достоинства. Даже ее пламенеющие волосы, беспорядочно рассыпанные по плечам, уже нравились Дэвиду.

– Так что же, мистер Стюарт? – осведомилась Джемайма, на губах у которой играла самодовольная улыбка. – Я ни в коей мере не навязываю вам свои услуги. Могу взять и другое дело, полегче.

Она решительно встала, забрала диплом и, вздернув ремешок сумочки на обнажившееся загорелое плечо, уже собралась выйти из камеры.

– Хорошо, мисс Уэйн, – поспешно сказал Дэвид, успев подумать, что совершает самоубийство, однако почему-то испугался, что она уйдет. – Я согласен.

– Замечательно, – мило улыбнулась Джемайма и снова села за стол, доверительно придвинувшись поближе. – Тогда начнем, мистер Стюарт!

– Начнем, – эхом отозвался он. – Прошу вас, не надо так официально. Зовите меня просто Дэвид.

– Хорошо, Дэвид, – механически повторила Джемайма и деловито продолжила, нисколько не кокетничая с ним: – Тогда и вы зовите меня Джемайма или Джемма, но только не на людях. Итак, вас обвиняют в убийстве вашей супруги Терезы Дэвис. И я должна сразу спросить, виновны ли вы в этом преступлении. Я в любом случае буду вас защищать, но золотое правило гласит: необходимо точно знать, виновен клиент или нет.

– Нет, – с лживой откровенностью заверил Дэвид, глядя ей прямо в глаза, так что Джемми ни на секунду не усомнилась в правдивости его слов. – Я так ее любил… Никто не знал, как сильно я любил Тессу! Она тоже меня любила, хотя была сторонницей свободных нравов, а я признавал за ней это право.

Дэвид вспомнил Терезу, лежащую в крови на полу, и в его серых глазах задрожали непритворные слезы.

– Пожалуйста, не убивайтесь так, – сочувственно проговорила Джемайма, пораженная столь сильным проявлением эмоций.

Дэвид посмотрел на нее нежным взглядом, блестящим от слез, накрыл ее руку своей и проникновенно произнес:

– Джемма, вы ведь поможете мне?

Эта доверчивая большеглазая девочка сопереживала ему и жалела, она не могла не поверить. И более того, с ней можно и нужно было пофлиртовать.

– Да, – отвечала Джемайма, подавленная горем и сраженная силой обаяния этого мужчины, – конечно, я сделаю все, чтобы помочь тебе, Дэвид!

И тут он понял, что она попала в ловушку. После первой встречи со своим подзащитным Джемми вернулась домой очарованной и уже влюбленной. Ей прежде не приходилось встречать таких искренних мужчин, не стесняющихся в выражении своих чувств. Ровесники не интересовали Джемайму – она была гораздо умнее их, все казались ей легкомысленными и поверхностными. «Я непременно освобожу его!» – с ходу решила Джемми, хотя ей полагалось ни в коем случае не исключать вероятность виновности своего клиента. К ее чести следует сказать, что Джемайма считала Дэвида непричастным к убийству исходя из объективных причин, ведь против него не имелось серьезных улик. Но все же с первой встречи с подзащитным она надолго утратила чувство непредвзятости, столь необходимое в ее профессии.

Джемми боролась за него как львица, развивала агрессивную линию защиты и поначалу не знала промахов. Она обладала завидной способностью извлекать выгоду из любой ситуации и обороняться, ловко обращая достижения противника в свою пользу. Джемайма с легкостью добилась освобождения Дэвида под залог, и он обрел временную свободу до суда. Дело было сложным, и стало ясно, что расследование продлится не один месяц. Постоянный любовник Терезы располагал железным алиби, а о ее случайном мальчике с пляжа не знал никто, кроме Дэвида, о чем он, разумеется, не распространялся. Поэтому муж оставался единственным возможным подозреваемым в этом преступлении.

Дэвид хладнокровно рассчитал, что Джемайма будет лучше стараться, если влюбится в него. Он быстро уложил ее в постель, пустив в ход свою обходительность и воспользовавшись ее уязвимостью. После шокирующей смерти родителей и отъезда сестры Джемайма стала сентиментальной и падкой на сочувствие. Беззащитность Дэвида и соблазнила ее. Она желала доказать несправедливо обвиненному человеку, что он не один. Их отношения с Дэвидом развивались рискованно быстро, на одном дыхании. Он рассказывал ей, как любил Тессу и до сих пор любит, не в силах смириться с ее смертью. Здесь Дэвид не лгал, он действительно любил Терезу до последнего. Только смерть могла разлучить их.

Джемайма верила ему, выслушивала исповеди и бесконечные слезные излияния, а потом утешала несчастного Дэвида в гостиничном номере. Однако ее невыносимая практичность временами выводила его из себя. Вскоре после его освобождения под залог, когда уже было пролито море показных слез и высказано множество жалоб на несправедливость, он повел ее к себе в номер. И разумная Джемайма вдруг заявила:

– Это погубит мою карьеру, Дэвид.

Он с трудом сумел убедить ее, что все, что произойдет между ними, останется в тайне. Это было захватывающе, они как будто танцевали на краю обрыва, вынужденные скрывать свою запретную связь. Иногда Дэвид приезжал к ней домой под покровом темноты и оставался на всю ночь. Джемайма открывала ворота и с болью в сердце наблюдала, как его автомобиль паркуется во дворе на месте машины ее умершего отца, которую она продала. Джемми была очень одинока и страстно хотела обрести семью.

После их первой ночи Дэвид был поражен, обнаружив, что Джемайма в свои двадцать два года оказалась девственницей. Будучи девушкой строгих правил, она ценила себя и не хотела размениваться по мелочам. Так случилось, что Джемайма забеременела от него невероятно быстро. Дэвид не заботился о предохранении: с Тессой у них не было детей, и он сдавал анализы, из результатов которых узнал, что бесплоден. На самом деле детей не могла иметь Тереза после неудачного аборта, но боялась признаться в этом своему всемогущему отцу. Тот ждал от нее внука, наследника его нефтяной империи. Тесса заплатила врачу, чтобы он подделал результаты анализов, и свалила вину в бесплодии на мужа.

Узнав о беременности, Джемайма испытала противоречивые чувства – уж очень не вовремя. Однако у нее не возникло ни единой мысли об аборте, она любила Дэвида и хотела от него детей, хоть и не так скоро.

– Ты точно такая же шлюха, какой была Тесса, – со злостью бросил Дэвид ошеломленной Джемайме, когда она сказала ему. – Та тоже изменяла мне направо и налево. Но от тебя, вчерашней девственницы, я такого не ожидал. Что, так понравилось, что ты пошла по рукам? Это не мой ребенок, я не способен иметь детей.

Именно тогда Джемми впервые задумалась о вероятной причине убийства Терезы Дэвис. Она сопоставила все факты и пришла к выводу, что Дэвид вполне мог убить жену на почве ревности.

Государственный обвинитель был подкуплен отцом убитой Терезы и терпеть не мог эту девчонку-недоучку, наглую авантюристку. Он стремился отстранить ее от дела, вывести из игры. Пусть Дэвид Стюарт возьмет другого адвоката, не столь талантливого и одержимого, – такого, которому Уилбур Дэвис сможет заплатить, чтобы тот спокойно проиграл дело и отправил Дэвида в газовую камеру. Мистер Стюарт имел репутацию ловеласа, прокурор был в курсе его многочисленных романов во время брака с бедной богатой Терезой. И наверняка настырная девчонка-адвокат не устояла перед Дэвидом и не миновала его постели. Прокурор Джон Рейс проследил за Джемаймой и узнал, что подсудимый тайком наведывается к ней домой и остается ночевать. Он назначил ей встречу и сразу выложил карты на стол.

– Мисс Уэйн, мне известно о вашем романе с подсудимым Дэвидом Стюартом. И должен сказать вам, что это неэтично. То, что вы делаете, позорит звание юриста и бросает тень на нашу благородную профессию Я выдвигаю вам условие: откажитесь от этого дела. Иначе я предам историю огласке, и это будет означать крах вашей карьеры. Вы никогда не найдете работу в штате Калифорния, а возможно, и во всей стране.

Отношение Дэвида к Джемайме после известия о ее беременности стало холодным и до невозможности официальным. Он теперь называл ее исключительно мисс Уэйн и разговаривал только на темы, касающиеся судебного процесса. Джемайма страдала, но не могла пробиться сквозь ледяную стену его сурового отчуждения. Под угрозой того, что ее карьера будет разрушена, она уступила требованиям прокурора. Джемми не любила проигрывать, но скрепя сердце отказалась от дела Дэвида Стюарта, сославшись на свою беременность. Она думала, что, не видя Дэвида, вскоре забудет его, но этого не случилось. Ее жизнерадостная натура не позволяла погружаться в депрессию, но на душе у Джемми скребли кошки, она понимала, что предала Дэвида, и была не в силах жить без него. Джемайма осталась совсем одна в опустевшем доме, беременная, без любимой работы и без возлюбленного.

– Я думаю, это он убил свою жену, – закончила свой печальный рассказ Джемайма. – Иногда я ясно вижу, как это случилось, будто бы он сделал это при мне. И готова простить его – мне кажется, это он ради меня, из-за предчувствия, что встретит меня благодаря этому убийству. Я понимаю, что несу бред. Но не могу позволить ему умереть, обречь на смертную казнь. Я непременно что-нибудь придумаю, или это буду не я.

Глава 37

За месяц жизни у сестры в доме своего детства Лаура отогрелась душой. Рядом с Джемми было настолько уютно и спокойно, что девушка почти поверила, что вернулась ее прежняя жизнь, какую она вела до появления Эдгара. Но приближение полнолуния все расставило по своим местам. Ничего не закончилось и не могло закончиться – Лауре снова требовалась свежая кровь. В холодных небесах восходила луна, одинокая, временами меркнущая и оттого пугающая. Лаура столько раз переступала через себя, что решила в этот раз ни за что не убивать, и будь что будет. Ей нравилось лежать в темноте, когда нет необходимости выходить из дома, и ни о чем не думать. Это продолжалось, пока в окно не заглянула полная луна и не протянула к Лауре серебристые нити, притягивая на свою темную оборотную сторону. Лучи вонзались в вены, и Лаура бессильно корчилась в невыразимых муках. Ее кости будто бы ломались, мышцы утрачивали эластичность и рвались, тонкая кожа казалась слишком натянутой, а кровь то останавливалась, то вдруг приливала, пронзая ее раскаленной или ледяной болью. Остатки крови перемещались внутри мучительными толчками, не оживляя мертвеющие ткани, и, как чудилось Лауре, не доставали до замирающего сердца. Это было гораздо хуже наркотической ломки, что она пережила в морге.

Из-под двери Джемаймы пробивался свет, и Лаура чувствовала плавные движения сестры за стеной, как и неспешное течение родной крови в ее венах. Это приводило в ужас, но близость Джемаймы сводила с ума. Она была прекрасна – округлая, как сосуд, безупречная амфора. Лаура чутко улавливала движение крови, которой Джемми обменивалась со своими детьми, и слышала биение двух сердец внутри ее живота. Лаура наконец испытала то, о чем предупреждал Эдгар: вожделение и непреодолимую тягу к собственной крови.

– Что с тобой, Лолли? – обеспокоенно спросила Джемайма, заглянув к ней в комнату.

– Нет, не подходи ко мне! – выкрикнула Лаура, ныряя под одеяло и зарываясь в него. – Я, кажется, подхватила грипп.

– Бедняжка, – сказала ничего не подозревающая сестра, – я доеду до аптеки, привезу тебе лекарство от простуды.

– Нет, Джемми, не утруждайся, я найду лекарство.

Лаура стойко продержалась первую ночь, хотя луна нещадно мучила ее. Наконец это страшное время закончилось. Румяная заря заставила луну бледнеть и исчезать, растворяя ее в дневном свете, в лазурных небесах без конца и края. Восходящее солнце, встретившись на мгновение с луной, сделало ее рассветно-розовой и уничтожило умирающее ночное светило до вечера. Однако долгожданное утро не принесло Лауре ни вздоха облегчения. Ей было невмоготу. Лаура сознавала, что еще немного – и она умертвит Джемайму вместе с нерожденными детьми, и ей будет все равно, можно ли убивать беременных. Эта мысль казалась омерзительной. Сестра была для Лауры самым близким человеком на свете, единственным, кого она любила, помимо Эдгара. Однако своя кровь звала ее, безжалостно терзала и сладостно манила.

И тогда Лаура нашла в себе мужество принять самое тяжелое решение в своей жизни. Кровь всех людей в мире не стоит ни единой капли крови ее горячо любимой сестры. Ей придется убивать других людей, чтобы оставаться рядом с Джемаймой и не смотреть на нее как на сосуд с кровью, источник питания. Стоило этому решению созреть в голове, как Лауре стало значительно легче. Все внутри у нее дрожало и сладко замирало от предвкушения.

Она решила не дожидаться ночи и пойти в город на закате. Взглянула в зеркало и ужаснулась собственному отражению: пепельно-серое лицо, спутанные волосы и безумные глаза. Лаура вытряхнула содержимое шкафа и выбрала то самое блестящее бирюзовое платье, которое надевала в день девятнадцатилетия. Свой наряд, чтобы он смотрелся более вульгарным, она дополнила колготками в сетку и кожаной курточкой. Лаура умылась, поярче накрасилась и тщательно расчесала волосы.

В темном дверном проеме появилась Джемайма и тихо позвала ее. Лаура не отвечала, только смотрела на сестру таинственными глазами, слишком светлыми в полумраке дома.

– Куда ты собралась такая нарядная? – спросила Джемми.

– У меня свидание.

– У тебя же грипп!

– Мне уже гораздо лучше, – ответила Лаура, и тут она не солгала.

Девушка приехала на Венис-Бич, в квартал дешевых баров и забегаловок. Было еще светло, но в кабаках уже собиралась подвыпившая публика. Лаура подняла глаза и прочитала на горящей вывеске название одного из заведений – «Полнолуние». Она горестно рассмеялась, усмотрев в этом иронию высших сил. Лаура вошла, присела у стойки бара и заказала ярко-розовый коктейль, который понравился ей на картинке в меню. От него вкусно пахло клубникой, но она не могла позволить себе даже глоток. Лаура опустила голову на скрещенные пальцы рук, облокотившись на липкую стойку, и спокойно осмотрелась. Никто из присутствующих в этом убогом баре не заметил появления девушки и не обратил на нее внимания. Лаура терпеливо выжидала, застыв в неподвижности, как манекен, почти забывая дышать. Внезапно чей-то голос вывел ее из транса. Лаура обернулась и увидела байкера, который подсел к ней. Он не походил на тех, кто прежде знакомился с ней в закусочных, на тех смазливых и скользких проходимцев, каких она терпеть не могла. Байкер был огромным – вдвое шире ее и, наверное, на две головы выше, по сравнению с ним Лаура даже на каблуках показалась бы малюткой.

– Как тебя зовут, красотка? – спросил он, окинув ее сальным взглядом.

Лауре пришло в голову, что пора начать придумывать себе вымышленные имена. Хотя краткая версия ее имени настолько распространена в Америке, что его нет смысла скрывать, поэтому она привычно ответила:

– Лора.

– Меня звать Билли, – представился верзила, – давай с тобой выпьем, Лора!

Они чокнулись, Лаура машинально поднесла к губам бокал, даже не удосужившись сделать вид, что пьет, и тут же отставила в сторону.

– Я смотрю, тебе не нравится эта сладкая гадость, – сказал байкер, покосившись на ее нетронутый коктейль. – Давай лучше я возьму тебе пивка!

– Хорошо, – равнодушно согласилась Лаура.

Она ждала, пока Билли допьет свое пиво и с тоской слушала его болтовню, обильно сдобренную ругательствами, о его похождениях, разудалых приятелях и многочисленных подружках, которые были от него без ума – все как одна.

«Нет уж, на будущее надо поднимать планку. Это, пожалуй, слишком утомительно для девочки из хорошей семьи», – думала Лаура, машинально поддакивая и от скуки рассматривая разноцветные бутылки на полках бара.

Билли Лауре не нравился, но ей уже было все равно, кто станет жертвой. Она вспомнила вульгарные привычки своей матери Элеоноры и в чем-то поняла ее. Иногда нужно выбирать кратчайший путь, и наступило время форсировать события. Ее щеки полыхнули, и Лаура резко крутанулась на своем круглом сиденье в сторону байкера, развязно закинув ногу на ногу.

– Может быть, мы с тобой выйдем покурить на задний двор? – проворковала она, захлопав накрашенными ресницами, как кукла.

– Конечно, детка, – с готовностью согласился Билли, разглядывая ее красивое круглое колено.

Лаура повлекла верзилу к пожарному выходу – ей хотелось покончить с этим как можно быстрее, успокоиться и жить рядом с Джемми как раньше. Лаура ничуть не наслаждалась смертью, а отбывала тягостную повинность. Она думала было попросить его подпереть дверь, чтобы их не потревожил кто-нибудь, желающий покурить или облегчиться, но Билли сам пододвинул к двери огромный железный мусорный бак. Лаура не учла одного – насколько мужчина большой и сильный, и что дальнейшее может пойти не по ее сценарию.

Байкер грубо схватил девушку, прижал к стене, и маленькая Лаура совсем потерялась в его медвежьих объятиях. Он бесцеремонно задрал ее короткое платье и лапал, почти не замечая сопротивления.

– Разве ты не за этим пришла? – искренне удивился он. – Или ты из профессионалок? Вроде не похожа. Да ладно тебе, расслабься и получай удовольствие!

Она вырывалась, но Билли крепко держал ее тонкие запястья, а затем ему это надоело. Он размахнулся и ударил девушку по лицу так, что ее голова мотнулась в сторону. Человеческое в Лауре еще было слишком живо, и в эти минуты она совсем позабыла о своей сверхъестественной силе. Она беспомощно всхлипывала, как обычная девушка, от страха, знакомого каждой женщине, страха изнасилования.

Билли порвал на ней колготки, сдвинул в сторону трусики и пытался войти в нее стоя, и только тогда Лаура опомнилась. Несмотря на опустошенность последнего дня, она оставалась достаточно сильной – ее поддерживало влияние полнолуния. Лаура призвала на помощь все свои способности и пристально уставилась на насильника. Ее глаза посветлели и загорелись магнетическими бирюзовыми огнями, в тон сверкающему платью.

– Подожди немного, – поспешно зашептала она, пока не произошло непоправимое, – не так быстро. Ты даже не поцелуешь меня?

Билли поневоле застыл, погрузившись в неоновый вечер, мерцающий во взоре Лауры. А она запрыгнула на него повыше, обхватив ногами объемный живот, и поцеловала в губы. От него противно пахло свежим пивом и табаком, но у Лауры не было другого выхода. Она отстранилась от лица мужчины, ее глаза стали бездонными, и даже воспоминания о жалости не осталось в них. Лаура с нетерпением и злым удовольствием впилась в его шею, немытую и соленую от пота. Крови было много, и все вокруг Лауры померкло перед вожделенным алым цветом, заливающим сознание. Оторвавшись наконец от своей жертвы, она впервые испытала чувство глубокого удовлетворения.

Лаура посадила тело байкера у стены, оправила платье и легко, как пушинку, отодвинула мусорный бак от двери. Выйдя из бара, она направилась прямиком на пляж, ей хотелось побыть наедине с собой.

Светло-лиловая тень заката ложилась на холодный песок, который уже начал приобретать голубоватый вечерний цвет. Лаура выбросила порванные колготки в урну и побежала, не оставляя следов, по сыпучему песку. В тот день солнце почему-то село рано, и закат, насыщенный огненными красками, полыхал недолго. Он вспыхнул, позолотив небесную лазурь и окрасив перламутром тонкие перистые облака, а затем стремительно потух. За ним последовала прозрачная и свежая ночь. Цвет небес поменялся на бархатно-синий, а перья облаков приобрели неясный оттенок сиреневого. Вскоре от заката не осталось и следа. Бледная туманная луна сияла над океаном, прокладывая по воде серебристую дорожку на другой край мира – туда, где был Эдгар.

Несколько часов Лаура сидела на берегу и смотрела через океан, не чувствуя холода и наслаждаясь зимней калифорнийской ночью. Мелкая изморось овевала лицо, прохладная, как ночная роса. Это были не слезы – Лаура впервые не жалела свою жертву и не хотела плакать. Она все сделала правильно.

Время потекло своим чередом. Они с Джемми вдвоем отпраздновали Рождество и встретили Новый год. Как-то в январе, когда Джемайма была уже на сносях, она подошла к Лауре и попросила:

– Лолли, пожалуйста, сделай кое-что для меня.

– Все, что захочешь, – ответила Лаура, не раздумывая.

– Позвони Дэвиду по этому телефону и скажи то, что я записала для тебя, слово в слово. Главное, чтобы он тебя не узнал. Да он и не слышал твой голос. Все равно постарайся его изменить, насколько сможешь. И звони из телефонной будки, не из нашего района.

Лаура прочла текст и с неодобрением посмотрела на Джемайму.

– Что ты задумала? Мне не нравится эта затея.

– Я решила пойти ва-банк, иначе нельзя, – с отчаянием произнесла Джемайма и судорожно обняла огромный живот. – В противном случае не спасти мне Дэвида.

Она не хотела признаваться младшей сестре, что в последнее время ее томили смутные предчувствия, одолевали странные сновидения. Джемми плохо спала, как и все беременные, с трудом подбирая удобную позу. Ее будили постоянное движение в животе и требовательные толчки близнецов, которым не терпелось выбраться наружу. Но было кое-что еще помимо изматывающей беременности: почти каждую ночь Джемайма просыпалась от ощущения жара, вся мокрая. Во сне ее опаляло дыхание огня, что исходило от рыжей женщины, чьи кудри горели пламенем ярче, чем волосы Джемаймы, окрашенные в красный цвет. Огненноволосая женщина нашептывала ей наставления, но Джемми не могла припомнить их поутру. Привыкшая мыслить логически, она списывала эти видения на влияние гормонов, что совсем расшалились незадолго до родов. Не подозревая о тайном смысле этих сновидений, Джемайма поступала согласно своему предназначению.

– Джемми, зачем он тебе, – недоумевала Лаура, – если ты знаешь, что он убийца? Зачем ты с такой настойчивостью цепляешься за него?

– Я люблю его, – сказала Джемайма с капризной упертостью, унаследованной от Элеоноры, и закусила пухлую нижнюю губу, совсем как их мать. – Тебе не понять.

Но Лаура понимала ее как никто другой. Обе сестры, как и их родители, были однолюбами и ничего не могли с этим поделать. Лаура сознавала, насколько сильно отдалилась от Джемми, даже привыкла к их скрытой разобщенности, но ее отзывчивость никуда не делась. Эта взбалмошная Джемайма была частью ее земной жизни и не могла стать чужой для Лауры. Она слишком хорошо знала свою сестру: если уж что взбредет той в голову, отговорить невозможно. Пусть Джемми и живет мимолетным, ежесекундно балансируя на острой грани, Лаура была готова помочь сестре во всех ее причудах. Она даже отдала бы Джемайме свою жизнь, чтобы та достойно прожила короткий человеческий век вместо нее. Лаура вздохнула и согласилась выполнить просьбу Джемми.

В тот день в квартире, которую снимал Дэвид в ожидании суда, внезапно зазвонил телефон.

– Здравствуй, Дэвид, – прошелестел в трубке потусторонний, словно бесплотный голос, – Джемайме Уэйн все известно. Она знает, что ты убил свою жену, и намерена вывести тебя на чистую воду. Хочет отомстить за то, что ты бросил ее.

– Кто ты и зачем мне звонишь? – осторожно спросил Дэвид, стараясь не выдать себя.

– Я никто, доброжелатель, – печально вздохнул голос. – Джемайма Уэйн собирается завтра в то самое бунгало, она решила еще раз осмотреть его на предмет улик и будет там в полдень. Одна.

– Что ты хочешь от меня? – уточнил Дэвид, не надеясь получить ответ.

– Ничего. Просто даю тебе информацию. Дальше смотри сам, что с этим делать.

В трубке раздались короткие гудки, Дэвид повесил ее на рычаг и призадумался. Он точно не знал, что известно Джемайме, но теперь понимал, что та подозревает его и может выдать. С ее пытливым умом и дотошностью Джемми была почти как Шерлок Холмс. Ей требовалось лишь время, чтобы вычислить все детали. Дэвид не видел иного выхода, кроме как устранить ее немедленно, убить. Пистолет, из которого он застрелил Терезу, все еще был надежно спрятан, его не нашли при обыске. Дэвид почему-то не смог избавиться от орудия убийства, как будто чувствовал, что оно еще понадобится. Убивать Джемми ему было жаль, несмотря ни на что. Дэвид убеждал себя, что Джемайма – настоящая стерва, она пыталась обмануть его, забеременев непонятно от кого, а теперь готовится безжалостно передать в руки правосудия. Он не мог и подумать, что Джемайма, всегда такая нежная по отношению к нему, с ее сочувствием и участием, окажется столь коварной и подлой.

«Она не будет ничего знать, – с жалостью думал Дэвид, – и даже почти ничего не почувствует».

Дверь в бунгало была не заперта, Джемми стояла возле кровати, спиной к нему, зачем-то обнимая подушку, такая одинокая со своим животом. Джемайма физически ощутила его присутствие и плавно повернулась, как в замедленной киносъемке – в ее положении нельзя было двигаться резко и неосторожно. Ей не хватило времени, чтобы что-то понять, – она успела увидеть совсем белое лицо Дэвида и черное дуло пистолета, направленное на нее. Затем грохнул выстрел, и ее ослепила вспышка. Оглушенную Джемайму бросило на кровать, пуля попала ей в грудь и болью разрывала внутренности. Джемми все еще прижимала к животу подушку, но ее милое цветастое платье для будущих мам заливала кровь.

Глядя на безжизненное тело, Дэвид не смог заставить себя нажать на спусковой крючок второй раз, благодаря этому она и выжила. Лицо и силуэт Джемаймы померкли в его глазах вместе с выстрелом, и почему-то вспомнилось апельсиновое платье, нежность ее обнаженной кожи и запах дорогих духов, и во все это вдруг вмешался призрак Тессы – сначала на этой же кровати, а потом в крови на полу. Нет слов, чтобы выразить, как неприятно и жалко было Дэвиду убивать Джемайму, но еще неприятнее осознавать ее предательство – то, что он расценивал как предательство. Но как только раненая Джемайма упала, Дэвиду стало жаль ее просто невыносимо. Он не испытал радости и иных чувств, похожих на злое удовлетворение, охватившее его после убийства Тессы. Дэвид подумал, что Джемми не так уж виновата и к тому же беременна, неважно даже, что не от него. Дэвид полюбил Джемайму, но еще не до конца прочувствовал это. Он вышел к телефону-автомату и без промедления вызвал «Скорую помощь», отчаянно надеясь, что ее успеют спасти.

Лаура бежала по больничному коридору, полы белого халата летели за ней как крылья, и единственное, чего она боялась, – не успеть. Она не корила себя за то, что пошла на поводу у Джемаймы и в результате сестра серьезно пострадала, оказавшись на пороге смерти. Лаура знала, что должна делать. Вечность, проведенная в гробу, научила ее верить судьбе и подсказала способ все исправить. Как и Эдгар в свое время, Лаура поняла, в чем смысл ее вампирского дара: она должна была спасти свою сестру. Уже потом Лаура осознала, что Джемайма сделала то же самое, что и Эдгар тогда, с профессором, – ни секунды не сомневаясь, подставила себя под удар, чтобы спасти кого-то другого. Она тоже была потомком Эдгара, и его кровь властно говорила в ней.

Джемми лежала в реанимации, ее лицо было белее наволочки, а разметавшиеся волосы, окрашенные в оттенок «красный гранат», смотрелись кровавым пятном на больничной подушке. Ей сделали операцию, извлекли близнецов и пулю, но состояние было критическим – Джемайма потеряла очень много крови. Лаура достала нож, порезала себе запястье, взяла безвольную руку сестры, сделала надрез и ей и с трепетом соединила их руки. Они были сейчас как последние части пазла, собравшего полную картину их рода. Джемайма и Лаура – две сестры, разные, как огонь и вода, но столь близкие по духу, обе следовали предначертанным путем.

Спустя томительные минуты Джемайма открыла глаза, все вокруг нее было ослепительно-белым и расплывчатым, так что пришлось зажмуриться от этого света. Когда же она вновь сумела поднять веки, ей удалось различить в этом слепящем тумане бледное лицо младшей сестры.

– Джемми, – ласково сказала Лаура со слабой улыбкой. – У тебя родились двойняшки: мальчик и девочка. Замечательно, правда?

– Да, – прошептала Джемайма, даже не найдя в себе сил, чтобы обрадоваться.

– Скажи мне, что с тобой произошло? – потребовала Лаура, хотя сама догадывалась.

Джемайма подняла на нее пустые темные глаза и раздельно проговорила упавшим голосом:

– Я… ничего не помню… Я не знаю…

Лаура наклонилась и поцеловала Джемми сначала в щеку – так, как всегда целовала свою сестру, а затем в лоб, как целуют покойников. Этот волшебный поцелуй облегчил боль Джемаймы, проникнув ей глубоко в душу.

– Все хорошо, Джемми, – произнесла Лаура необычайно выразительным голосом, – так будет и дальше для тебя, потому что этого желаю я. У тебя все сложится хорошо, ты будешь очень счастлива, как не был счастлив никто из нашей семьи. А сейчас отдыхай.

Лаура поднялась и, попрощавшись с Джемми, ушла. Она отдала сестре почти все свои силы и не жалела. Выйдя из палаты, Лаура остановилась на минутку передохнуть и вдруг увидела Дэвида, идущего по коридору. Он сразу примчался в больницу к Джемайме, чтобы отвести от себя подозрения, в чем старался себя убедить. На самом деле Дэвид уже раскаивался в содеянном, радовался, что Джемми осталась жива, и искренне беспокоился о ней. Он столкнулся у палаты с ее младшей сестрой, которую видел впервые, но узнал по фотографиям.

– Здравствуй, Лора, – сказал он, – как она?

Лаура выглядела усталой, но глаза у нее светились радостью и скрытым довольством, как у человека, хорошо сделавшего свою работу.

– С ней все будет в порядке, – ответила Лаура и многозначительно прибавила: – Но она ничего не помнит.

Дэвид, недолго думая, вошел в палату. Джемайма лежала под капельницей, но находилась в сознании. По одному взгляду Дэвид понял, что Джемми действительно ничего не помнит: она явно обрадовалась его приходу.

– Как ты себя чувствуешь, Джемма? – спросил он, не зная, с чего начать.

– Спасибо, неплохо.

– Я слышал, что у тебя родились близнецы, – произнес Дэвид, ощущая неловкость, и с иронией добавил: – Поздравляю тебя и их счастливого отца.

– Я бы советовала тебе сдать анализы на бесплодие еще раз, – жестко сказала Джемайма. – Это твои дети, впрочем, мне все равно, признаешь ты их или нет. Они прежде всего мои.

В этот момент Дэвид безоговорочно поверил ей. Вряд ли бы Джемми стала лгать, находясь на грани жизни и смерти, а вот Тесса была вполне способна на подобный обман. Он присел рядом с кроватью и взял Джемайму за руку.

– Если все действительно так, это чудесно, дорогая, – замирающим голосом проговорил он, глядя на нее с нежностью. – Хоть что-то останется, когда меня казнят. Мое живое продолжение, и сразу двое. Я и подумать не мог!

Джемайма посмотрела на него таким доверчивым и любящим взглядом, что последние сомнения улетучились из головы Дэвида – и касательно детей, и относительно того, знает ли она правду.

– Тебя не казнят! – решительно возразила она и с усилием сжала его руку. – Я снова возьмусь за твое дело, Дэвид, если ты согласен, и сделаю так, что тебя оправдают.

– Я боюсь, это невозможно, Джемма, – покачал головой Дэвид и улыбнулся мягкой сожалеющей улыбкой. – Я главный подозреваемый, и мотив убить был только у меня. Меня осудят, что бы ты ни делала.

– Нет, тебя не казнят и не осудят, – повторила Джемайма с заразительной уверенностью. – Я проиграла битву, когда была вынуждена отказаться от дела под давлением прокурора Рейса, но выиграю войну. Не в моем характере отступать. Я привыкла добиваться того, чего хочу. Верь мне!

Дэвид наклонился и поцеловал ее в губы, подтверждая тем самым свое согласие. Он уже не играл, как в начале их тайных отношений, хотя и тогда Джемми ему нравилась. Сейчас она вызывала у него искренние чувства, в которых он еще не распознал любовь, принимая их за восхищение ее настойчивостью и страх, что она умрет по его вине.

Вскоре в больницу пришел окружной прокурор, чтобы навестить раненую Джемайму. Он знал ее как перспективного адвоката, отличную студентку и дочь Филиппа Уэйна, почтенного человека, который пользовался в Лос-Анджелесе заслуженным уважением.

Она уже полусидела на подушках и с аппетитом ела суп.

– Я могу что-то сделать для вас, мисс Уэйн? – участливо спросил он.

– Можете, – не раздумывая ответила Джемайма – она четко знала, чего просить. – Я хочу снова быть адвокатом Дэвида Стюарта, довести это дело до конца.

– Боюсь, это не в моей власти. Вы слишком замешаны в этом деле. Теперь еще это покушение на вас на месте преступления.

– Это покушение требует отдельного расследования. Пока Дэвиду не предъявлены обвинения в этом, он чист. Я повторю свою просьбу – верните мне это дело, я знаю его лучше, чем кто-либо другой. Обещаю, буду непредвзятой.

В Джемайме горел внутренний огонь, она обладала таким обаянием и силой убеждения, что отказать ей было бы невозможно.

– Но вы еще нездоровы, кроме того, у вас появились дети. Вам будет очень трудно, – пытался повлиять на нее окружной прокурор.

– Ничего, – возразила Джемми, – со мной живет сестра, она не работает и готова помочь мне с детьми. Я справлюсь, вот увидите.

– Из безмерного уважения к вашему отцу, мисс Уэйн, я постараюсь поспособствовать этому, но не обещаю.

Джемайма удовлетворенно улыбнулась: она поняла, что победила, ее жертва не была напрасной. Теперь все зависит только от нее.

Глава 38

Как истинная американка, Джемайма назвала детей Джек и Жаклин – в честь президента Кеннеди и его знаменитой супруги, иконы стиля шестидесятых. Джемми с трудом приходила в себя после родов, и это было связано не с состоянием ее здоровья, а с душевными переживаниями. У нее был плохой аппетит, ныла грудь, гноился шов от кесарева сечения, но больше всего терзал ужас неизвестности, страх за судьбу Дэвида. Она жалела время на бесполезный сон и старалась без передышки занимать свой разум делами. Джемайма дни напролет корпела над книгами по юриспруденции и засыпала, уронив на них утомленную голову. Когда-нибудь она непременно станет прекрасной матерью, самой лучшей, как была лучшей во всем, но пока не могла заботиться о детях. Ее голова в данный момент была занята только процессом над Дэвидом. И здесь помощь сестры оказалась как нельзя более кстати. Из Лауры вышла идеальная нянька, ведь она не знала усталости и неотлучно находилась при детях. Джек и Джекки не боялись тети, несмотря на то, что она нежить. Близнецы трогательно тянули к Лауре пухлые пальчики, брали бутылочки со смесью и спокойно засыпали у нее на руках. Лаура умела убаюкать малышей, как никто другой. Она испытывала к племянникам нежную привязанность, но с сожалением сознавала, что не оставит следа в их жизни. Семейное счастье было для Джемми, а для нее – вечность.

Накануне начала серии заседаний Дэвид и Джемайма в последний раз позволили себе пообедать в кафе. Они благоразумно договорились, что с началом судебного процесса перестанут показываться вместе на людях, дабы не порождать сплетни. Дэвид и Джемайма расположились в дальнем углу маленького кафетерия, скрываясь от докучливого внимания. Издали они могли показаться беспечной парой, которая не задумывается о завтрашнем дне: взволнованная девушка и молодой мужчина со смутной улыбкой. Правда была в том, что они, думая друг о друге, но только не о любви, жили одним днем, как неразумно влюбленные, но при этом не могли не всматриваться в свое урезанное, окровавленное будущее. Одну неловкую минуту Джемми и Дэвид сидели неподвижно и отчужденно, не решаясь соприкоснуться всепонимающими взглядами. Но постепенно боязливое сопротивление между ними было сломлено, и они посмотрели друг на друга одновременно, как по команде, с одинаково виноватым видом. Дэвиду вдруг стало невыносимо жаль Джемайму, которая изо всех сил старается притворяться, что ничего не происходит, словно мир принадлежит им, а время подчинено их желаниям и вовсе не грозит стать непреодолимым препятствием.

– Может быть, тебе еще не поздно отказаться от этого дела, Джемма? – сказал Дэвид, побуждаемый своим внутренним благородством – грубо отрицаемым, но существующим. – Ты только погубишь свою блестящую карьеру, связавшись со мной. И прекрасно понимаешь, что это дело бесперспективно для тебя и меня.

Взгляд Джемаймы, исполненный сознания своей ответственности, обратился к Дэвиду с недоумением, не отпуская из-под влияния ее неотступной любви.

– О чем ты говоришь? – возмутилась она с показной уверенностью, хотя золотой луч воодушевления погас в ее глазах. – Мы выиграем, вот увидишь.

– Я так не думаю, – ответил Дэвид с тихой непроходящей тоской, которая относилась к Джемайме и ко всему, что та олицетворяла собой – свет, свободу и жизнь. – Исход дела предрешен, все верят в то, что я виновен, и жаждут моей крови.

Над Дэвидом довлел сложный выбор – рассказать ли сейчас Джемайме всю невозможную правду или похоронить признания вместе с собой, оставив ее в неведении вместе со слепой любовью. Одну женщину он убил, потому что любил, а другую полюбил после того, как чуть не убил. Дэвид поднял истомленный взгляд и выдал с суровой, нещадной обреченностью:

– Я хочу рассказать тебе о Тессе…

Джемайма встрепенулась и немедленно запечатала ему уста мягкой рукой, давая понять, что не хочет ничего слышать.

– Нет, Дэвид, – пылко возразила она, оборвав его речь и запутав размышления. – Это уже не имеет значения. Ничто не имеет значения, когда у тебя грозят отнять будущее и саму жизнь.

Дэвид замолчал, оставив невысказанные признания и непринятое раскаяние на милость Джемаймы. Он только осмелился отнять ее ладонь от своих губ, благодарно прижавшись к ней поцелуем.

Ни Дэвида, ни Джемайму в тот момент не волновала мертвая Тереза – она была давно убита, забыта и похоронена в закоулках памяти как нежелательное происшествие. Истинной жертвой Джемайма представляла беззащитного Дэвида, оступившегося на островке своей одинокой жизни. Она помнила его глаза на фоне вспышки выстрела и знала, что он убийца, но видела в нем запутавшегося человека. Джемми ничуть не боялась его, хотя Дэвид едва не убил и ее. Она опасалась собственной слабости и неспособности сохранить жизнь любимого, неоднократно задумываясь о том, что ее судьба зависит от его участи. А Дэвида преследовала мысль о том, что кровь Тессы не стоила этой непосильной расплаты, в то время как перед ним мучительным миражом пролетали те долгие, насыщенные годы, которые он мог бы прожить рядом с Джемми – против чего Дэвид уже совсем не возражал. Лучше бы он просто развелся с Тессой.

Джемайма придвинула свой стул поближе и в последний раз прильнула к Дэвиду, так что их лица почти соприкоснулись. Они держались за руки в безмолвном стремлении скрепить свой непризнанный союз.

– Ты уходишь из моей жизни, – в отчаянии шептала она, стараясь удержать в памяти ощущение тепла его руки. – Я чувствую, что теряю тебя. Понимаю, что все пройдет когда-нибудь, но что будет дальше? Я буду чувствовать себя убийцей, стану считать, что сама лишила тебя надежды на будущее. Ты надломлен, Дэвид, но достоин жить – что бы ни случилось. Милый Дэвид, ну почему не существует смешанных тюрем? Я бы пошла за тобой куда угодно. Но теперь отступать некуда. Я сама взялась отвечать за тебя, дорогой, и пойду до конца. Мне наплевать, что все подумают, это ты судишь меня.

Всего на миг им показалось, что время оставило их в покое, немыслимо отдалилось, а предстоящий суд будто отодвинулся в прошлое. Однако смертоносное время, измеряющее жизни подобно часовому механизму на бомбе, и не думало замедлять свой ход, а лишь призрачно остановилось поодаль. Между ними вырастало взаимопонимание – большее, чем любовь, и более живое, чем дети. Обоим казалось, что их осудят вместе, как если бы Джемайма добровольно разделила приговор Дэвида. Они никогда не встретились бы, если бы не убийство, им не было суждено где-то свидеться, кроме как в тюрьме. Кровь изначально повязала их крепче полицейских наручников и свела на скамье подсудимых.

Дэвид больше не мог терпеть неизвестность и ту ограниченную свободу – полусвободу, несвободу, с которой приходилось мириться. Он был не в силах жить на пороге тюрьмы в ожидании смерти, но еще труднее приходилось ни в чем не повинной Джемайме, ведь ей предстояло жить дальше, несмотря ни на что. Дэвид искренне желал подарить Джемми безоблачное будущее и освободить от несправедливого чувства вины. Он хотел сказать памятные слова, которые смогут пережить его и будут иметь значение на протяжении всей ее жизни, правдивые слова, без которых в их отношениях осталась бы некая пустота.

– Ты преодолеешь это, Джемма, – проникновенно сказал Дэвид и коснулся ее нежной щеки, чтобы убрать прилипший волос, темный, как трещинка на тонкой коже. – И не надо отворачиваться и смущаться. Не беспокойся обо мне! Ты сделала для меня больше, чем мог сделать человек. Что бы ни произошло, я не жалею, что узнал тебя. Ты ненормальная! Уникальная! С тобой не соскучишься. Если бы я мог начать жить сначала… Помни, Джемма, я всегда буду думать о тебе, до последнего. А ты… будешь свободна.

Джемайма не отводила взгляда от Дэвида, пока он говорил, но, когда он осекся при произнесении своего приговора, будто очнулась ото сна, и из ее глаз безудержно полились слезы.

– Знаешь, мне не страшно выслушать решение суда, – тихо продолжал Дэвид – он вещал словно для себя, не замечая ее слез. Его пальцы ослабли и отпустили ее руку, а взгляд стал далеким, как у человека, который настрадался и готов встретиться со своей судьбой, предчувствуя неминуемое. – Я боюсь слов: приговор будет приведен в исполнение тогда-то…

Джемайма затравленно огляделась вокруг, прислушиваясь к душераздирающим словам Дэвида, и сообразила, что они еще не в суде. С изумлением Джемми обнаружила, что они находятся в пустом кафетерии, который постепенно заполнялся сумерками и отблесками огней, что зажигались на улице. И поняла, что этот день потерян, – завтра начинается суд.

– Нет-нет, не говори так! – Джемайма всхлипнула и замотала головой. – Я буду с тобой до последнего. Клянусь, что никогда не настанет такой день, когда мы сможем сказать, что все кончено!

Усилием воли она взяла себя в руки, отодвинулась и посмотрела на Дэвида в упор.

– А теперь послушай меня внимательно, – безапелляционным тоном заявила Джемайма. – Что бы ни случилось, молчи и ничему не удивляйся. Я все сделаю сама. Твоя задача, Дэвид, по-прежнему отрицать свою вину. Ты меня понял? Обещай, что будешь хранить молчание. Доверься мне!

На том свидании Джемайма в последний раз позволила себе проявить слабость и высказать сомнения. Отныне она должна быть сильной, несгибаемой. Джемми методично готовилась к заседанию суда, как к спектаклю. Она собиралась в суд, продумывая каждую деталь: опрятная белая блузка, строгий костюм, гладкая прическа, французский маникюр и неброский макияж. Покрасила волосы в спокойный шоколадный цвет, близкий к натуральному оттенку ее волос. Джемайма должна была выглядеть безупречно, но при этом не вызывающе. Образ отличницы подходил здесь как нельзя лучше.

Быстротечные дни незаметно уходили в никуда, не задерживаясь даже в воспоминаниях, перегруженные судебными процедурами. Начались выступления свидетелей – в основном гламурных подруг убитой, которые рассказывали, насколько плохими были отношения у Тессы с мужем и как сильно он ревновал ее к каждому столбу. Дэвид сидел на скамье подсудимых, в тюрьме своего одиночества, сдержанно сложив руки. Он казался безобидным и трогательным, и пряди его русых волос все так же непослушно вились за ушами. Внушала опасения только его странная, непреодолимая отрешенность. Наконец настал день, когда прокурор Джон Рейс сыграл свою решающую партию.

– Ваша честь, я хотел бы вызвать еще одного, чрезвычайно важного свидетеля, – произнес государственный обвинитель и, повернувшись к адвокату, торжественно провозгласил:

– Мисс Джемайма Аннабель Уэйн!

Джемми ждала этого хода – более того, на предшествующих заседаниях она намеренно дразнила противника, заведомо подставляя себя под удар. Но сейчас сделала вид, что ошарашена. Она взглянула на него с растерянностью, затем медленно поднялась, словно поборов гнетущую слабость, и прошествовала для дачи показаний твердым, почти марширующим шагом. При этом мимоходом успела коснуться плеча Дэвида, чтобы ободрить его.

«Удивительно, как никто не видит, – подумал прокурор. – Эта девчонка влюблена в подсудимого до умопомрачения. Можно дискредитировать ее на одном этом основании. У нее не хватит духу обороняться».

«Удивительно, он даже запомнил мое полное имя – значит, уважает», – в это время думала Джемайма, и ее разбирал нервный смех, хотя на самом деле ей вовсе не было весело – скорее жутко. Страшнее, чем тогда, в бунгало, когда она поджидала Дэвида. Однако Джемайма призвала на помощь всю свою выдержку и мысленно дала себе слово не поддаваться на провокации прокурора, не впадать в бешенство.

– Клянетесь ли вы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды? – произнес прокурор Рейс слова присяги, многозначительно подчеркивая каждое слово.

– Клянусь, – принесла Джемайма присягу, положив руку на Библию.

– Мисс Уэйн, – важно начал допрос прокурор, – как давно вы ведете дело мистера Стюарта?

– С самого начала, – с готовностью откликнулась Джемми.

– Вы недавно стали матерью двоих детей, – преувеличенно бодрым голосом сказал Рейс. – Скажите честно, имеет ли обвиняемый Дэвид Стюарт какое-то отношение к их происхождению?

Джемайма громко задохнулась от возмущения, заерзала и даже привстала на месте для свидетелей. Она чувствовала, как это кресло жжет и теснит ее, воображая, сколько убийственной правды и шокирующей лжи выслушало оно за все время существования суда, а теперь безмолвно примет и ее ложь – во спасение Дэвида. Зал суда замер в предвкушении сенсации и «клубнички», все ожидали от нее истерики, взрыва.

– Никого не касается, от кого у меня дети, – холодно ответила Джемайма. – А Дэвид Стюарт бесплоден, поэтому у них с Терезой Дэвис и не было потомства. Можете спросить у него, этому есть подтверждающие документы. Не он отец моих детей.

– Тем не менее у вас был роман, – продолжал гнуть свою линию прокурор Рейс и повернулся к присяжным. – Вот, прошу вас, ознакомьтесь с этими фотографиями. На них изображен подсудимый возле дома мисс Уэйн, в вечернее время суток.

– И что с того? – парировала Джемайма, выдавив из себя язвительную улыбку. – Эти фотографии ничего не доказывают. Никто не видел нас в одной постели или даже целующимися, потому что этого не было. Мистер Стюарт приезжал ко мне, чтобы поработать над его делом, только и всего. Это клевета. Я протестую, ваша честь, и настаиваю, чтобы все слова, относящиеся к моим детям, были вычеркнуты из судебного протокола по той причине, что они затрагивают мою личную жизнь. Я прежде всего адвокат, а потом уже женщина.

Прокурор Рейс видел, что присяжные и зрители симпатизируют этому начинающему адвокату и молодой матери, и стремился разрушить благоприятное впечатление, на котором играла хитроумная мисс Уэйн. Он решил пойти со своего главного козыря, из-за которого и затеял весь этот фарс с вызовом защитника в качестве свидетеля.

– Двадцать второго января вы посетили бунгало, где была убита Тереза Дэвис, и там с вами произошел весьма прискорбный случай, – обратился он к Джемайме с циничной прямотой. – В вас стреляли. Полиции вы сказали, что ничего не помните, но я уверен, что это не так. Полагаю, что в мисс Уэйн стрелял подсудимый Дэвид Стюарт. Признайтесь, это был он?

Зал ахнул – все присутствующие в один голос, и потребовалось время, чтобы восстановить тишину. Джемми блуждала взором по залу, жужжащему, как растревоженный улей, пока не остановилась на Дэвиде. Он смотрел как смертник с бесконечно несчастным лицом, которое уже не было милым и провоцирующим на жалость. Сраженный Дэвид поймал взгляд Джеммы и с неверием уловил в ее глазах их общую надежду. Внешне Джемайма казалась столь же удивленной, как и все остальные, и ничто не затуманило ее лица, озаренного справедливым возмущением. Она сделала глубокий вдох и, глядя на зал мимо Дэвида, повела свою поразительную речь:

– Вы правы, господин прокурор, но только в одном. Я совсем недавно вспомнила, кто стрелял в меня. Я видела его: молодой человек, очень смуглый, по виду латиноамериканец. Это был не Дэвид Стюарт.

Прокурор опешил от столь неожиданной и вопиющей лжи – он не предполагал, что у бессовестной мисс Уэйн хватит наглости выдумать такое. Он тут же задался целью разоблачить ее во что бы то ни стало.

– Помните, вы находитесь под присягой, вы дали клятву на Библии. Вы утверждаете, что в вас стрелял не Дэвид Стюарт?

– Нет, это был не он, – без запинки отчеканила Джемми, – я уверена в этом.

– А я думаю, что вы лжете, мисс Уэйн. Вы не можете быть беспристрастной из-за интимных отношений с обвиняемым, – заявил прокурор, отбросив все понятия о судебной этике, и повернулся к залу. – Более того, она даже способна сознательно покрывать его преступные действия. Мы не вправе доверять суждениям мисс Уэйн.

– Вы смеете обвинять меня во лжи?! – вскричала Джемайма звенящим от ярости голосом. – Вы хоть понимаете, что мне пришлось пережить? Я была на девятом месяце беременности! Мои дети-близнецы чуть не погибли! Я потеряла много крови и чуть не умерла в больнице, я могла оставить их сиротами! У меня до сих пор адски болят швы. И вы говорите, что я обманываю! Из-за чего? Да ни один мужчина в мире не стоит этого!

Актерский дар Элеоноры пробудился в Джемайме очень вовремя, и она бурно разразилась слезами оскорбленной невинности, не вызывающей ни тени сомнений, безошибочно используя свое женское оружие. Дэвид смотрел на Джемайму во все глаза, и даже он не распознал невиданного масштаба ее лжи, хотя был единственным, кто знал правду. Дэвид подумал, что шок от пережитого исказил ее воспоминания, внушил ложные образы – другого объяснения он не находил. Это было потрясающее по своей игре выступление одной актрисы, достойное премии «Оскар».

Глядя на исступленно рыдающую Джемайму, судья не выдержал и ударил молотком.

– Что вы творите?! Я не позволю превращать зал суда в балаган! Обвинитель, прекратите давить на свиде- теля!

Джемми аккуратно вытерла слезы платочком и в праведной экзальтации воздела руку, подчеркивая весомость слов, которые готовилась изречь. Все обратили внимание, какая бледная и худая эта рука, движимая как будто одной силой духа, и было сейчас в Джемайме что-то от ее прабабушки Кресенты, когда ту судили как ведьму. Джемми непроизвольно распрямила спину, заметно ссутулившуюся от постоянного сидения над книгами, и будто бы сразу переросла сама себя. Она вздернула упрямый подбородок с ямочкой, и в ее слегка прищуренных глазах, словно нацеленных сразу на всех присутствующих, заплясали разъяренные огненные чертенята, поневоле зачаровывая танцем смерти.

– Ничего, ваша честь, я спокойна, и мне есть что добавить, – зловеще выдала она, черпая силы где-то за незримыми пределами жизни, и эта потусторонняя, сверхчеловеческая сила придала ее голосу гипнотическое воздействие. – У меня имеются доказательства, я хотела приберечь их до самого конца, но, думаю, время пришло. Это результаты баллистической экспертизы. Пуля, которая ранила меня, была выпущена из того же пистолета, из которого убили Терезу Дэвис. И человек, который стрелял в меня, не был Дэвидом Стюартом. Прошу приобщить это к материалам дела.

Шум, который пронесся по залу, был оглушителен, словно разорвалась бомба. Неослабное внимание, обращенное к Джемайме, иссякло, как только она высказалась и с триумфом замолчала. И теперь зрители, уставшие от непредвиденных поворотов событий, принялись оживленно переговариваться и обмениваться мнениями. Дэвид не сводил с Джемаймы взгляда, любуясь ею с непреходящим изумлением и восторженным страхом. Она никогда не казалась ему такой красивой и столь пугающей. А Джемайма между тем возвысила голос, перекрывая неумолчный шум и стук молотка судьи, призывающего к порядку в зале суда.

– Более того, все забыли тот факт, что посмертная экспертиза тела Терезы Дэвис показала: она перед смертью занималась сексом. И биологический материал не принадлежал ее мужу Дэвиду Стюарту. Подсудимый невиновен. Он изначально был арестован по ошибке, следовало искать того, другого, неизвестного любовника Терезы Дэвис. Я требую рассмотреть эти материалы и освободить обвиняемого в зале суда.

Воздух вокруг нее накалился, и, хотя всеобщее внимание оставалось по-прежнему прикованным к неподвижной фигуре адвоката, истинная Джемайма была сейчас воплощена в голосе, что призрачно витал под сводами зала суда и пронзительно проникал в каждое человеческое существо, как нож в сердце.

– Объявляется перерыв в заседании! – возвестил судья, осознавая спонтанность и неразбериху сегодняшних событий. – Заседание возобновится завтра. Мисс Уэйн и мистер Рейс, зайдите ко мне в кабинет.

Джемайма с достоинством повиновалась и опередила спотыкающегося от тупой злобы государственного обвинителя, который едва поспевал за ней.

– Что за спектакль вы устроили? – начал без предисловий судья. – Газетчики теперь никому проходу не дадут!

– Ваша честь, разве вы не понимаете, что она лжет? – негодовал прокурор Рейс.

– Видит Бог, я не произнесла под присягой ни слова лжи, – возразила Джемайма, демонстрируя полное самообладание. – А вот о вас мне есть что сказать судье, господин прокурор, и это тоже будет чистейшая правда. Мне известно, что Уилбур Дэвис посулил вам баснословную взятку, в десять раз превышающую ваш обычный гонорар, если Дэвиду Стюарту вынесут смертный приговор. Пристрастны в данном случае вы, а не я.

Судье до смерти надоело это сложное дело, как и все его участники: и занудный прокурор, и экзальтированная девица-адвокат. Он знал, что осталось провести всего несколько слушаний, чтобы закрыть дело. И хотел уладить все, не выходя из своего кабинета, продолжить судебное заседание с учетом новых обстоятельств. Тогда сегодняшний допрос превратится просто в пустой летучий скандал, раздутый газетами, и не отразится на его репутации справедливого судьи. Он не стал углубляться во вздорные споры противников и усталым голосом постановил:

– Я намерен проверить подлинность материалов, предоставленных мисс Уэйн, и, если с ними все в порядке, приобщить их к делу. А дальше будут решать присяжные.

Через несколько дней жюри присяжных единогласно оправдало Дэвида Стюарта, и его освободили в зале суда под аплодисменты зрителей и вспышки фотоаппаратов журналистов. Джемми прилюдно не показывала своей радости – она с озабоченным видом улаживала последние формальности и держалась отстраненно. Победа Джемаймы была предрешена с самого начала, когда она бросила на всеобщее обозрение не только результаты трудов и свою неотразимую гениальность, но и затаенные чувства, не отрекаясь от них в угоду обстоятельствам. Она была неутомима, открывая в себе все новые незатронутые резервы, и ни разу не уступила, даже когда многое свидетельствовало против нее. Джемайма постоянно изыскивала всевозможные способы защиты, не стеснялась в средствах и никогда не сдавалась. За этот год она прожила девять жизней – хоронила родителей, вынашивала своих детей, впадала в отчаяние, умирала, лишалась сна, но не отрывалась от дела Дэвида. Сама Джемайма стала лучшим гарантом его невиновности – к оправдывающим доказательствам она присоединила свою безошибочную веру, что обусловило завышенную оценку характера Дэвида. Присяжные убедились в его непричастности, потому что поверили этой мужественной девушке, смело отвечающей за него. Однако вся ее неоспоримая логика, красноречие и софистика были бы потрачены впустую, если бы не внутренняя опора Джемаймы – ее стойкая жизнеутверждающая любовь, основанная на всепрощении, но не запятнанная слепотой. Одного воздушного поцелуя ее безвинной любви хватило, чтобы стереть со лба Дэвида кровавую печать преступления.

– Вы удивили меня, мисс Уэйн, – сказал ей прокурор Рейс, когда они оказались наедине в кабинете судьи. – Зачем вы вытащили его? Дэвид Стюарт – настоящий маньяк, каких показывают в кино, серийный убийца. Он убивает тех женщин, с которыми спит. Ему пока хватило только двоих. Думаю, в убийстве жены превалировал расчет, а вот в вашем случае было просто удовольствие. Это еще не конец.

Он пытался напоследок уязвить ее, внушить ужас по отношению к Дэвиду, но адвокат не повелась – она слишком хорошо понимала мотивы своего милого убийцы. Джемайма смотрела на прокурора со скрытой улыбкой, которая не коснулась ее губ, а лишь едва заметно светилась в обманчиво искренних глазах.

– Вы можете сейчас говорить что угодно, но вы проиграли, – сдержанно произнесла она вкрадчивым голосом. – Признайте это наконец и успокойтесь. Дэвид Стюарт невиновен, так решил суд. А что вы скажете своему покровителю Уилбуру Дэвису – не моя печаль. Впрочем, передайте ему, что, если хоть один волос упадет с головы Дэвида или кого-то из членов моей семьи, он пожалеет об этом, так как первым окажется под подозрением. Я не угрожаю, просто предупреждаю вас.

– Сучка, – бросил ей прокурор с бессильной яростью.

Джемайма не удостоила его ответом, только улыбнулась уже открыто, с чувством собственного превосходства, и спокойно вышла из кабинета.

Она вернулась домой с оправдательным приговором и ликованием в глазах. Лаура, узнавшая все из новостей, бросилась обнимать сестру с должной осторожностью, чтобы не причинить вреда ее швам, которые, впрочем, заживали невероятно быстро благодаря вливанию бессмертной крови.

– Это ведь он стрелял в тебя, да? – шепнула Лаура ей на ухо.

Джемми не смогла утаить от сестры правду при всей ее страшной непостижимости.

– Когда ты догадалась? – вместо ответа спросила она.

– Давно, когда ты лежала в больнице. Ведь это я звонила ему и видела его лицо потом.

– И ты не осуждаешь меня? – пробормотала Джемайма, прижавшись разгоряченной щекой к прохладной щечке сестры.

– Нет, – горько усмехнулась Лаура. – Мне тоже довелось пройти через подобное. Это у нас семейное. И то, что ты придумала, Джемми, было гениально, хоть и очень рискованно. Никто не поверил бы, что ты станешь защищать человека, который стрелял в твой беременный живот.

– Он целился не в живот, – поморщилась Джемайма – ей все же была неприятна эта мысль. – И знаешь, мне кажется, Дэвид будет хорошим отцом.

«Да. И убийца может стать хорошим отцом», – согласилась про себя Лаура и вслух пошутила:

– Я думаю, что справедливее всего было бы приговорить Дэвида к тебе, отдать в твое распоряжение. Ты ведь простила его и всегда сопереживала ему. А правосудие берет на себя ответственность убивать, хотя это неправильно. Правосудие слепо, это ведь не человек, оно не может пережить все то, что произошло, а значит, не в состоянии понять истинные причины и простить. Нужно думать о настоящем, живом и о будущем, а не о том, что давно совершено.

Лаура отстранилась, ее взгляд остался понимающим, но при этом сделался недосягаемым. Пока она оставалась в жизни Джемаймы, ее не отпускало ощущение смертности сестры, и это постепенно разобщало их. Но сейчас Лаура думала не об этом: она углубилась в размышления о прошлом, своем и чужом, ставшим теперь частью ее личности. Поступок Джемми помог Лауре взглянуть на произошедшее под другим углом, и она уже не была уверена в правильности своего решения. Одиночество начало тяготить ее даже рядом с любимой сестрой.

Дэвид с Джемаймой праздновали его освобождение в ресторане, это казалось естественным при таких обстоятельствах, и потому им не надо было скрываться. Дэвид смотрел на нее, такую изящную и элегантную в коктейльном платье, и снова вспомнил другое платье, того ужасного апельсинового цвета. Он наконец решился сделать признание, при этом по его губам пробежала нервная улыбка.

– Я должен сказать тебе, Джемма… А ведь это я убил ее.

К его изумлению, это известие не ошеломило Джемайму и даже не испортило ей аппетит. Она с наслаждением сделала глоток вина и произнесла с ужасающей невозмути- мостью:

– Да, я знаю.

Затем отрезала кусок мяса и прибавила:

– Тебе не кажется, что стейк жестковат?

– Ты слышала, что я только что сказал? – неуверенно спросил Дэвид. – Я признался тебе в том, что убил Тессу.

– А я ответила тебе, что знаю об этом. – Джемайма лукаво посмотрела на него, склонив голову набок. – И еще знаю, что это ты стрелял в меня.

Сказать, что Дэвид был шокирован, – не сказать ничего. Он сокрушенно смотрел на нее, и мир в его глазах перевернулся с ног на голову.

– И ты после этого вот так спокойно сидишь со мной за одним столом? – выговорил он.

Глаза Джемаймы засияли, в них появился загадочный блеск. Это был момент ее триумфа, когда она наконец-то смогла продемонстрировать Дэвиду истинную себя. Ей казалось, он ее недооценивал, пока она вынуждена была таиться в тени недомолвок.

– Я все знаю, Дэвид, и всегда знала, – сказала она с гордостью, которая достигла своего финального торжества. – Я никогда не ошибалась в тебе. Даже в самом начале, когда я еще верила в твою невиновность, ты не сказал ни слова лжи. Ты действительно любил Терезу. И убил ее не из-за денег – тебе все равно ничего бы не досталось. Ты убил ее от любви. Скажу больше – я подстроила твое покушение на меня. Это я тебе звонила тогда. И не остановилась бы ни перед чем, чтобы спасти тебя от смертного приговора.

То, что она изрекала, не укладывалось у Дэвида в голове. Он чувствовал, что Джемайма говорит правду, но не мог поверить – он бы догадался, если бы она знала. Дэвид замечал одну лишь ее доверчивость и не мог думать иначе. Но слишком многое в словах Джемми сейчас свидетельствовало об обратном. Постепенно до него в полной мере начала доходить грандиозность ее замысла.

– И ты солгала под присягой, что видела не меня?

– Да. У меня не было другого выхода, – разъяснила она. – Я должна была серьезно пострадать, да еще и беременная, иначе бы мне не поверили. Пусть теперь ищут, кого хотят. За одно преступление нельзя судить дважды.

– Как же ты решилась пойти на это? – недоумевал Дэвид. – И тебе не жалко было детей?

Джемайма нахмурилась – она уже не могла вспомнить свои ощущения в то время, когда достигла крайней степени отчаяния и билась в тисках безысходности.

– Не особо. В тот момент я старалась не думать о них, да они еще и не существовали. Это сейчас, когда они есть и я могу взять Джека и Джекки на руки, готова жизнь за них отдать. Теперь я бы выбрала их, а не тебя.

Дэвид потрясенно рассмеялся и покачал головой, глядя на Джемайму с нескрываемым восхищением. Она заметила, как дымчатый туман, омрачающий его взор в последнее время, наконец рассеялся. Глаза Дэвида стали ясными и необыкновенно блестящими – он словно прозрел.

– А с тобой опасно иметь дело.

– Да, и я надеюсь, что ты больше не попытаешься меня убить. – Джемайма иронично улыбнулась одним уголком губ. – Я никому не скажу об этом, ведь тогда выяснится, что я лгала под присягой, – и это похоронит мою карьеру. Мы с тобой повязаны моей ложью, она может погубить нас обоих. Но ты теперь волен делать что хочешь, Дэвид. Хочешь – уезжай, а хочешь – оставайся со мной. С нами. Я приму любое твое решение.

Дэвид привстал, перегнулся через стол и страстно поцеловал Джемайму, не стесняясь, при всех.

– Я никуда не уеду. Раз уж ты сочла меня достойным таких немыслимых жертв, я останусь с вами и постараюсь доказать тебе, что чего-то стою. Правда, я пока не могу предложить тебе руку и сердце, сама понимаешь. Нам будет лучше немного обождать, пока страсти не улягутся.

– Разумеется, я это понимаю и вовсе не настаиваю на скорой свадьбе, – согласилась рациональная американка Джемайма. – Я вообще не настаиваю на бракосочетании, если ты не станешь мне изменять – этого я не потерплю.

– Ты все-таки плохо знаешь меня, Джемма, – меланхолично улыбнулся Дэвид. – Я изменял жене из чувства противоречия, чтобы вызвать у нее ревность. На самом деле мне это было не нужно. Я всегда мечтал о нормальной семье, а не о той пародии на нее, что была у нас с Тессой. Поэтому я все-таки хочу на тебе жениться и дать нашим детям свою фа- милию.

– Хорошо, в таком случае я согласна, – снисходительно ответила на его предложение Джемайма.

– Я расскажу тебе о Тессе в последний раз, – произнес Дэвид, когда они лежали в постели в его квартире, и крепко обнял Джемми. – Я хотел бы, чтобы ты поняла меня до конца. Я правда ее любил. Так любил, что она стала мешать мне. Она-то меня не любила. До сих пор недоумеваю, зачем эта королева Терезия вышла за меня. Должно быть, в это время проходил сезон свадеб и ей захотелось примерить белое платье. Или же обзавелась бедным мужем, чтобы попросить папочку увеличить ей содержание. Семья у нас так и не сложилась – мы все время были врозь. Но я не мог представить своей жизни без нее. Когда Тесса уехала с очередным любовником в Калифорнию, я стал подумывать о разводе. Но это был не выход, я понял, что не смогу продолжать жить с мыслью, что она осталась где-то, смеется надо мной и наслаждается жизнью. Я все время думал бы о ней, о том, что она сейчас делает. Мы не могли сосуществовать – ни вместе, ни порознь. Мир был тесен для нас двоих. Она не избавила бы меня от себя, не оставила бы в покое – даже мысленно. Все, что было у нас: любовь, ненависть, страсть, – превратилось в навязчивую идею. И я решил уничтожить Тессу. Так я пережил ее, а она действительно ушла, исчезла. Посмертной любви не бывает. Теперь я люблю только тебя, Джемма, и с тобой у нас все будет по-другому.

– Да, у нас все будет хорошо, – эхом отозвалась Джемайма, прижимаясь к нему. – Я уверена в этом.

Помогая ухаживать за племянниками, Лаура вполне удовлетворила любопытство по отношению к детям и свой неразвитый материнский инстинкт. Как и Магдалина, она являлась порождением не совсем этого мира, обе они не были предназначены для материнства. Полугода жизни под одной крышей с двумя младенцами хватило Лауре для принятия факта, что она вряд ли стала бы хорошей матерью, особенно если вспомнить, каким кошмаром обернулась для нее собственная мать. Хотя Лаура, узрев прошлое, давно простила и поняла своих родителей. Она исполнила последний долг и навестила их могилы. Лаура признала, что не хочет детей, и окончательно перестала переживать по этому поводу. Она хотела только Эдгара, она была создана для него. Лаура единственная любила его таким, каков он был и стал, сумела взять на себя тяжкий груз прошлого с его ужасом и величием. Она понимала и принимала Эдгара безоговорочно, чего не смогла в свое время сделать ее прабабушка Эвелина. У той просто не хватило душевных сил идти с ним до конца. Эдгар никогда не покидал мыслей Лауры, хотя она стала самостоятельной, могла существовать одна и больше не зависела от него.

Как и предсказывал Эдгар, Лаура стремительно набирала силу. Тот вечер в баре «Полнолуние» стал переломным, и она наконец-то поняла, что ей нужно делать, как выбирать жертв. Лаура начала различать порок и гниль в людях, становясь для таких ангелом смерти, прекрасным, нежным и беспощадным, и совесть ее впоследствии нисколько не мучила. Она утвердилась в сознании своей вечной безнаказанности и смогла смириться с невольным всевластием. Ей нужно было отпустить себя, перестать терзаться после каждого убийства, чтобы сила ее крови, врожденная и приобретенная, всколыхнулась и стала прибывать. И она научилась получать от смерти своеобразное удовольствие. Как вампиру Лауре был всего год, но она стала гораздо сильнее, чем Элеонора в том же возрасте.

Как-то в конце лета, когда малыши уснули, Лаура вышла на крыльцо. Наступал закат, типично калифорнийский и в то же время незнакомый. Небо на западе озаряли лучи огромного солнца, опускающегося в океан, его сияние отражалось розовым отблеском на стенах и золотым огнем в окнах домов. Небеса на востоке были как будто чужды этому свету и становились все глубже от синевы – из-за океана, оттуда, где находился Эдгар, надвигалась ночь. Лаура не была несчастна, но чувствовала себя несвободной и чужой в этом городе. Даже собственный дом, где она жила с детства, больше не казался ей родным. Лаура не должна была мучиться от перемен, потому что сама хотела стать прежней в том привычном обыденном мире, по которому скучала, пока была с Эдгаром. Но теперь все казалось другим, и Лаура давно стала необыкновенной, не такой, как все, и совсем не той девушкой, какой была раньше. Она видела и воспринимала все по-иному, через призму вечности. Лаура осознала, что для нее настало время двигаться дальше.

На крыльце появилась Джемайма и присела рядом.

– Прости меня, Джемми, – туманно сказала Лаура и обняла сестру, примиряясь и прощаясь с ней, – я решила уехать. Ты отлично справишься сама. Тем более теперь у тебя есть Дэвид.

– Ты хочешь уехать из-за него? Что ты, Лолли, не стоит! – воспротивилась Джемайма. – Неужели ты думаешь, что будешь нам мешать? Если не желаешь жить с нами в одном доме, сними квартиру в Лос-Анджелесе. Или же мы можем отсюда съехать, если тебе нужен этот дом.

– Нет, дело не в Дэвиде, – деликатно объяснила Лаура, – но у вас семья, вы должны строить отношения. Ты теперь знаменитость, ведь выиграла это, казалось бы, безнадежное дело. Тебя ждет блестящая карьера и семейное счастье. А у меня своя жизнь. Когда-нибудь я навещу тебя, возможно, через пару лет. Мне будет интересно посмотреть на племянников, когда они подрастут.

– И куда ты поедешь? – забеспокоилась Джемайма.

– Для начала в Восточную Европу, мне там понравилось. Я уже начала учить польский язык, и у меня неплохо получается. А там видно будет. Я обещаю регулярно тебе звонить и писать.

Джемайме было трудно смириться, что отныне их жизненные пути расходятся, но она понимала, что сестренка выросла и должна сама выбрать дорогу. Одна догадка неожиданно осенила ее.

– Ты едешь к нему?

– Нет, – ответила Лаура, мечтательно глядя на восток, – но не исключаю возможности, что мы с ним в конце концов встретимся. Видишь ли, Джемми, я люблю его, как ты любишь своего Дэвида.

Сестры долго сидели на крыльце, обнявшись и наблюдая, как над калифорнийской Венецией догорает расплавленное золото заката.

Эпилог

Новый Свет

В 1989 году по Восточной Европе прокатилась волна бескровных революций, которые позже историки назовут бархатными. Решительные перемены в социалистическом лагере начались за несколько лет до этого, когда в СССР объявили перестройку и гласность. Летом 1988 года польские власти вступили в переговоры с запрещенным профсоюзом «Солидарность», который поддерживала католическая церковь. Поляки первыми смогли скинуть гнет коммунистической партии. Их примеру последовали венгры, которые летом 1989 года открыли границу с Австрией. Европу лихорадило, раздирало на части, Восточный блок стремительно распадался. Будущее стран Варшавского договора виделось неясным, но заманчивым. Дух свободы опьянял целые народы, и никто не хотел думать о последствиях.

Лаура невыразимо тосковала по Эдгару, его отсутствие ощущалось как черная дыра в груди. Она знала, что когда-нибудь они встретятся, их полюса неминуемо притянутся, но пока предпочитала избегать Румынии. Девушка взяла билет до Вены, откуда со своим американским паспортом без проблем перебралась в Будапешт. Восточная Европа стала самым интересным местом по накалу страстей, и наблюдать за переделом мира было весьма захватывающе.

В скитаниях по Европе потекли месяцы. Лаура погуляла по величественному Будапешту, окунулась в таинственную атмосферу средневековой Праги и отправилась в ГДР. Насмотревшись на нетленные шедевры искусства, выставленные в Дрезденской галерее, она переехала в Берлин, где билось самое сердце революции.

Берлинская стена, построенная в 1961 году властями ГДР, стала символом разделенной Европы, противостояния Востока и Запада, борьбы капитализма и социализма советского образца. Половина Берлина была окружена бетонной стеной, колючей проволокой, минными полями и вышками с вооруженными солдатами, которые стреляли в сограждан, пытающихся бежать на Запад. 4 ноября 1989 года на Александер-плац прошел грандиозный митинг, в котором приняли участие более полумиллиона человек. Немцы скандировали: «Мы один народ!» – и требовали открыть границы. Правительству ГДР пришлось уйти в отставку, а когда объявили о возможности свободного передвижения, народ устремился к контрольно-пропускным пунктам, которые разделяли Восточный и Западный Берлин. Пограничники не ожидали такого наплыва людей, растерялись и в конце концов открыли границу. Тридцать тысяч солдат армии ГДР были в ту ночь приведены в повышенную боевую готовность, но никто, к счастью, не решился применить оружие, иначе полегло бы много народа.

Лауре нравилось стоять невидимой в толпе, улыбаться незнакомцам и упиваться их эмоциями. В ту памятную ночь у чекпойнта «Чарли» она видела, как рухнула Берлинская стена и поток жаждущих свободы людей хлынул на Запад. На следующий день Лаура уже со стороны ФРГ наблюдала, как «Трабанты» из ГДР въезжают в Западный Берлин – их встречали цветами, конфетами и шампанским. Люди на улицах обнимались и плакали, объединенные стремлением выразить беспредельную радость. Чудесное ощущение – присутствовать в эпицентре исторических событий, оставаясь при этом незамеченной и неуязвимой.

У революции имелась и оборотная сторона. В эйфории и неразберихе, в темных подворотнях бедных окраин было невероятно просто находить жертв. Ангельская внешность Лауры облегчала ей эту задачу. Никто не заподозрил бы в восторженной, хорошо одетой студентке опасного городского хищника. Выбирать преступников или беспринципных людей оказалось легко – в революции таких хватало.

Без труда оформив в Германии польский паспорт, весной 1990 года Лаура добралась до Варшавы. Столица Польши никак не походила на прекрасную сказку, но и не казалась задворками Европы. В ней соседствовали блеск и нищета, строились шикарные отели и казино, открывалось множество подпольных игорных домов. Люди выживали как могли: блошиные рынки работали круглосуточно, а на улице Эмилии Платер даже днем стояли проститутки. При этом поляки с любовью реставрировали старые дома на Королевском тракте, которые фашисты сровняли с землей во время восстания 1944 года, стараясь воссоздать каждую деталь по старинным гравюрам. Варшава, вознесшаяся из развалин, была средоточием порока и наивных надежд на лучшее будущее. И Лауре хотелось стать здесь своей, отточить разговорный польский язык и отыскать свои корни.

Их оставалось много в Мазовецком воеводстве – заброшенных шляхетских поместий, до которых никому не было дела. Потратив несколько дней в архивах Национальной библиотеки Польши, Лаура обнаружила сведения об усадьбе Вышинских – том месте, где все началось. Она взяла в аренду старый «Фиат» и долго ехала туда по шоссе, а затем и по разбитой проселочной дороге. Ее встретили безмолвные руины, поросшие густой травой и полевыми цветами. Это была выморочная земля – во время Второй мировой здесь располагался немецкий штаб, фашисты выращивали в саду капусту и картошку, а господский дом сожгли при отступлении. Сгорели интерьеры и все свидетельства о прижизненном существовании пана Эдгара Вышинского.

Лаура часами бродила по закоулкам усадьбы, вглядывалась в слепые окна и обнимала камни, погружаясь в чужие воспоминания. А затем долго сидела на траве и рыдала, не жалея слез, над родными развалинами, оплакивая и руины своей жизни. Когда она всласть выплакалась и выплеснула накопившуюся боль, то ощутила, как сожаления о былом заменила пронзительная светлая печаль. Лаура и не заметила, что за пару лет повзрослела на два столетия. Она отрешилась от прошлого и примирилась с собой, в ее терзаемой душе наступил долгожданный покой.

Лаура провела в усадьбе полночи и убедилась, что никакие призраки не тревожат эту мертвую землю. Она села в автомобиль и затемно выехала в Варшаву. Когда небо начало светлеть, ее старенькая машина заглохла где-то в бескрайних кукурузных полях. Лаура забралась в багажник и там спокойно проспала рассвет. На душе у нее было легко и свободно.

В один из безоблачных майских дней в самом центре Варшавы их пути наконец пересеклись. Двигаясь в толпе по Иерусалимским аллеям, Лаура увидела идущего навстречу Эдгара и остановилась как вкопанная. Он был одет по-современному – в белую рубашку и светлые летние брюки, волосы собраны в хвост. Глаза Лауры широко распахнулись, на лице отразилась какая-то нереальная смесь чувств, среди которых преобладал детский, ничем не омраченный восторг, а на губах трепетала улыбка. Всей ее мимики не хватило бы, чтобы передать то безмерное счастье, которое она ощущала в этот момент. Эдгар заметил Лауру и тоже остановился, прочитал выражение радости на ее лице и одарил в ответ приветливой улыбкой. Так они стояли, безмятежно улыбаясь друг другу, среди людского потока, который плавно обтекал двоих бессмертных, словно не замечая их существования. Они были вне этой жизни.

– Дзень добры, пане, – сказала Лаура по-польски, подойдя к нему, – я выучила твой язык. Правда, от американского акцента еще не избавилась.

– Это дело времени. Я всегда знал, что ты способная, – ответил Эдгар тоже на польском и галантно взял ее под руку, как будто между ними ничего не произошло. – Ладно, пойдем, моя милая.

Они шли по улице и разговаривали так непринужденно, как если бы расстались только вчера.

– А где ты живешь? – полюбопытствовала Лаура.

– Вон там. – Эдгар показал на небоскреб из стекла и бетона, что возвышался прямо напротив варшавского Дворца культуры и науки. – И приглашаю тебя в гости.

Пятизвездочный отель «Мариотт», построенный в прошлом году, стал одной из первых роскошных гостиниц в городе. Зеркальный лифт вознес их на тридцать шестой этаж, где располагался номер люкс, в котором остановился Эдгар. Комната была просторной, с огромной кроватью и террасой, откуда открывался великолепный вид на красавицу Варшаву. Лаура прошла на балкон и оперлась на парапет, наслаждаясь видом, в то время как Эдгар любовался ею.

На девушке было платье из алого шелка, с вырезом в форме сердца, подчеркнутой талией и пышной юбкой до колен. Волосы мягко струились голливудскими волнами, а на губах пламенела красная помада, оттеняя фарфоровую бледность кожи. Сейчас Лаура выглядела не девочкой, а элегантной маленькой женщиной, хотя на высоких каблуках уже не смотрелась существенно ниже его ростом.

– Красивое платье, – польстил Эдгар и с удовольствием оглядел ее с головы до ног, не упустив ни одной детали.

– Спасибо, – мило улыбнулась Лаура. – Этот оттенок называется bad blood – «дурная кровь». Как ты понимаешь, я не смогла пройти мимо.

Эдгар оценил шутку и внимательнее присмотрелся к своей повзрослевшей девочке.

– А ты изменилась, и не только внешне. Я вижу в тебе какое-то умиротворение, я бы даже сказал, мудрость.

Она пожала плечами и игриво рассмеялась.

– Возможно. Тебе виднее. А еще я научилась ходить на каблуках. И не только!

Лаура скинула туфли, взлетела на узкий парапет и изящно прошлась по нему, как по подиуму.

– Видишь? Я уже не боюсь высоты. Я больше ничего не боюсь!

Она стояла на парапете тридцать шестого этажа, смелая и безумно красивая. Ее платиновые локоны развевались, а струящийся шелк красного платья на ветру облепил изгибы женственной фигуры. Эдгар смотрел на Лауру снизу вверх с неподдельным восхищением.

– Я верю тебе, но лучше слезай. Тебя могут увидеть и принять за самоубийцу.

Он подал ей руку, их взгляды скрестились, и в них воспламенилось нечто земное и чувственное, молниеносно, как искра. Оба тут же оказались во власти неодолимого влечения, которое всегда тлело у них в крови. Лаура неловко оступилась и спрыгнула прямо к нему в объятия. Ниточка, держащая земной шар, оборвалась, и мир полетел в пропасть, когда Эдгар подхватил ее и отнес на кровать. Между ними больше не было недомолвок, взаимных обид и преград. Эдгар и Лаура сплавились телами и душами, стали неделимым целым. Они отрывались от постели, левитируя, растворялись друг в друге, не в силах пресытиться своим полнокровным единением. Их мысли и эмоции с каждым прикосновением передавались через жаждущую плоть, сочились сквозь пылающую кровь, и за несколько часов они узнали все, что произошло за время разлуки.

Эдгар и Лаура в истоме лежали на хрустящих простынях, когда над городом прокатились отдаленные раскаты грома.

– Надеюсь, на сей раз не мы вызвали грозу, – прошептала Лаура, уткнувшись ему в шею. – Нет уж, хватит.

Она накинула белоснежный халат, вышла на террасу и с упоением вдохнула насыщенный озоном воздух. За парапетом клубились грозовые облака, так близко, что их можно было потрогать рукой.

Эдгар подошел сзади и нежно обнял ее за плечи.

– Перебирайся ко мне.

– А ты здесь надолго?

– Не знаю, зависит от тебя. Я не стану кривить душой и признаюсь, что лелеял надежду встретить тебя здесь.

– Здесь, в Варшаве? – уточнила Лаура.

– В этом мире. Но я не искал тебя намеренно. – Эдгар глубоко вздохнул, и в этом вздохе проявилась его вековая вера в неотвратимость судьбы. – Знаешь, если бы сегодня ты прошла мимо и даже не посмотрела в мою сторону, я сделал бы то же самое. Я опасался, что уничтожил в твоей душе светлые чувства ко мне. И уважаю любой твой выбор, хотя не скрываю, мне очень хотелось бы, чтобы ты осталась рядом со мной.

Лаура посмотрела на него с удивлением, будто видела впервые. Ей было внове слышать от Эдгара подобные речи, и она поняла, что за полтора года, минувшие с их расставания, изменилась не только она. Эдгар тоже стал другим и смотрел на нее по-иному, без былой снисходительности. В итоге он разглядел в Лауре нечто большее, чем отколовшуюся часть своей души, дарованную ей до рождения. Он признал в ней самостоятельную личность, равную себе.

– Хорошо, я согласна, – наконец дала ответ Лаура. – Хотя, на мой вкус, этот отель слишком уж вычурный. Я бы предпочла что-нибудь поскромнее.

– Зато вся столица как на ладони, – пленительно улыбнулся Эдгар, привлекая девушку к себе и снова превращаясь в очаровательного принца. – Я всегда мечтал положить ее к твоим ногам.

Лаура потянулась к нему поцелуем и посмотрела вниз, где призывно шумел город.

– Ты знаешь, я всегда любила грозу. Пойдем-ка прогуляемся!

Они успели немного побродить по центру Варшавы, когда над городом разразилась сильная буря. Эдгар и Лаура укрылись от ливня под зонтиком летнего кафе, присев рядом за столик, не размыкая объятий. Он поинтересовался, как дела у Джемаймы с ее милым убийцей, вспомнив о предсказанном Кресентой свежем ответвлении их рода, который, видимо, теперь будет носить королевскую фамилию Стюарт. Круг снова замкнулся: эта новая фамилия напоминала о Шотландии, откуда и приехала достопамятная Кресента, хранительница их семьи.

– Они решили пока не жениться, чтобы избежать кривотолков – слишком мало времени прошло после суда, – рассказала Лаура. – Но живут вместе в нашем доме, растят детей. Дэвид устроился на работу, Джемми занимается малышами и много читает по уголовному праву, чтобы не терять квалификацию. Она планирует вскоре взять няню и вернуться в юриспруденцию. И знаешь, мне кажется, у них все сладится, несмотря ни на что.

– Не сомневаюсь, – одобрительно рассмеялся Эдгар, – у твоей сестры иначе и быть не может. Она всегда достигала своих целей. Особенно трудно добиться чьей-то любви, но ей и это удалось. То, что вы сделали, девочки, чтобы выиграть суд, было потрясающе, хоть и за гранью понимания. Однако любовь оправдывает многое, и счастье Джемаймы стоило того. А как ее дети, здоровы?

– Да, Джек и Джекки абсолютно здоровы, – ответила Лаура с умилением, вызвав в памяти образы племянников. – Если это тебя беспокоит, гемофилия им не передалась, по крайней мере, насчет мальчика уже точно известно. Я надеюсь, что эта наследственная болезнь растворилась в предыдущих поколениях. Хотя в наши дни ее лечат, и вполне успешно.

Лаура вздохнула и немного помолчала, вглядываясь в стену дождя и с грустью вспоминая другую грозу, что разразилась более двух веков тому назад, без которой ее бы не было на свете. Не было бы и Джемаймы, чудесных близняшек Джека и Жаклин. Это была их общая история, и Лаура больше не испытывала ревности к прошлому Эдгара, приняв его как собственное.

– А я ведь нашла твое поместье и даже побывала там. Если хочешь, мы можем съездить туда вместе, – робко предложила Лаура.

– Нет, я бы не хотел, – без раздумий ответил Эдгар и поцеловал ее в висок. – Пора похоронить прошлое. Давно пора. Магда была его вестницей, последней ниточкой, связывающей меня с тем временем. Пусть мертвые мирно спят в своих могилах. Мы стоим на пороге нового века, и со мной ты, дитя грядущего. Нам с тобой принадлежит целый мир.

Он взглянул на свою руку, на которой таинственно мерцало старинное кольцо с сапфиром, и добавил:

– Я не хочу дарить тебе это кольцо. Ты не должна быть обручена с прошлым, кроме того, я боюсь, что оно приносит несчастья тем женщинам, которых я люблю. Буду носить его сам в память о былом, а тебе куплю другое, какое захочешь. Ты выберешь его сама.

Перед ними расцветала майская Варшава, щедро омываемая проливным дождем. В воздухе витал вездесущий аромат черемухи, вишневые деревья сыпали белыми лепестками, которые тут же утекали в ливневки со стремительными ручьями. Мимо со звоном проносились трамваи, и люди неуклюже шлепали по лужам, убегая от дождя. Жизнь била ключом, бурлила, переливаясь через край.

– Когда я вот так смотрю на бесконечный поток людей, размышляю о непрерывности жизни, – задумчиво произнесла Лаура, – а еще о том, что и мы когда-нибудь умрем.

Эдгар понимающе посмотрел на нее и ослепительно улыбнулся.

– Когда-нибудь – да, но не сейчас.

Он раскрыл над Лаурой зонтик, взял ее под руку, и они пошли сквозь пелену дождя вверх по улице Новый Свет.

Примечания

1

Кинотеатр под открытым небом, где фильмы смотрят из автомобиля.

2

Николае Чаушеску – генеральный секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Румынии. Был казнен в 1989 году после государственного переворота.

3

California Dreamin’ – нестареющий хит 1966 года группы The Mamas And The Papas.

4

Песня группы AC/DC.

5

Мортиша Аддамс – персонаж сериала «Семейка Аддамс» и многочисленных фильмов, икона готической моды.

6

Анна Болейн – вторая супруга короля Англии Генриха VIII. Ее обвинили в супружеской измене и казнили в 1536 году.

7

Мария-Антуанетта – королева Франции. Была обезглавлена на гильотине в 1793 году во время Великой Французской революции.

8

«Гамлет» – пьеса Уильяма Шекспира.

9

Цитата из пьесы Уильяма Шекспира «Гамлет».

10

Скандинавская легенда, описанная в новелле Теофиля Готье «Двойственный рыцарь».

Content

Светлана Поделинская
Полнолуние

Плейлист

Пролог Опрокинутое небо

Часть 1 Лаура. Калифорнийские сны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть 2 Эдгар. Золотой век

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20 История Кресенты

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Часть 3 Джемайма. Спустя вечность

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Эпилог Новый Свет

Примечания