Филип Фракасси

Дитя среди чужих

Человечество существовало задолго до истории.

Юваль Ной Харари

При формировании представления о человеке, его духовном облике и власти над природой первобытные и древние люди, очевидно, во многом полагались на странные явления, которые сегодня назвали бы духовными.

Д. Б. Райн

И там, куда она ступает, расцветают ромашки…

Одуванчики! Бабочки!

Ben Folds Five

Philip Fracassi

A CHILD ALONE WITH STRANGERS

Copyright © 2022 by Philip Fracassi

© Алина Ардисламова, перевод, 2023

© Валерий Петелин, иллюстрация, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог: Мертвец

Мертвец привлекал мух.

Когда существо вернулось, оно обнаружило куколку, слабо дергающуюся на полу, покрытую кровью и кусками кожи. Руки и ноги мужчины были раскинуты, прилипнув к стенам и грязи, но зубы висели на подбородке и груди, а месиво из головы мокрой кучей лежало на коленях; спертый воздух провонял мочой, каким-то химическим потом, а также грязью и слюной. Голова раскрылась, как цветок; личинка стала слишком большой и расколола череп через лоб. Теперь тело сгниет до того, как придет ребенок, и мясо, которым он бы мог питаться в самые первые важные дни, пропадет.

Существо поспешно закутало раскрытую куколку, накрыло ее охапкой намокших листьев, создавая вокруг нерожденного защитные слои, как скорлупки. За работой оно что-то приговаривало, повторяя одно и то же снова и снова, как молитву или заклинание.

Жужжание мух прекратилось, когда те оторвались от трупа и улетели через открытую дверь подвала в умирающий день. Через несколько секунд в комнате воцарилась тишина.

Закончив причитать, темная угловатая фигура, тощая и оживленная в полумраке подвала, выплюнула еще немного жидкости в ладони, грубые и шершавые, как древесная кора. Скользкое, как пролитые в подземном свете чернила, существо прижало свою вязкую слюну к кукле из грязи, листьев и мусора, жидкость на мгновение забурлила, а потом быстро высохла, превратившись в твердую серую пасту.

Длинный, бесформенный кокон был прижат к стене из грубого кирпича – высоко, подальше от покрытого лужами земляного пола. Окно цвета мха пропускало достаточно необходимого солнечного света, чтобы обеспечить нерожденного ребенка питательными веществами.

Пока личинка росла, она охотилась; готовилась к рождению, к переходу из грубого убежища в странный новый мир.

Она была голодной.

Тонкий рот под мутно-желтыми глазами существа растягивался, и грубоватая кожа собиралась в складки.. Сдавленный кашель с мокротой вырвался из горла, испуская горячий кислый воздух и звук, не похожий ни на человеческий, ни на животный.

Радостный звук.

Звук материнской любви.

Часть первая: Джек успевает на автобус

1

Иногда хорошие люди совершали плохие поступки.

Девятилетний Генри Торн еще не успел выучить этот ценный жизненный урок. Но он выучит. И случится это теплым летним днем в 1995 году, причем самым ужасным образом.

Генри терпеливо ждал, пока его отец Джек запирал входную дверь квартиры – классом пониже дома в Лемон-Гроув. Генри не нравилось, что здесь нет заднего двора, но теперь они жили вдвоем. Папа сказал, старый дом был для них слишком большим и дорогим.

Его отец опустил руку, чтобы Генри мог за нее взяться, пока они шли по открытому балкону к лестнице.

Генри смотрел на эту руку и думал обо всех переменах, через которые они с отцом прошли. И обо всех потерях. Даже Гром не поехал в Грантвилль, что для Генри было намного важнее заднего двора. Папа объяснил, что в новой квартире не разрешают держать кошек, собак или любых других животных. В тот день, когда они повезли в приют Грома – уже десять лет как кастрированного рыжего полосатого кота с травмированной лапой,– отец предложил купить птичку или черепашку из зоомагазина. Генри отказался, не видя в этом смысла. Птицы и черепахи не мурчали, не гладились и не спали ночью на ногах.

Генри с отцом прожили в этой квартире почти год. Генри пришлось перейти в новую начальную школу, но он не был против. В старой у него все равно почти не было друзей. Так что и терять было нечего. Но все же учителя его любили – в основном за то, что он был умным. Продвинутым. Но детей такие вещи не интересуют. Им нужно, чтобы ты был веселым, знал все новые видеоигры и играл наравне с ними на перемене.

Генри вздохнул про себя – таким скрытым вздохом сожаления и потери умудренного годами старика – и потянулся, чтобы взять папу за руку.

Втиснув пальцы в теплую ладонь, Генри поднял глаза и улыбнулся как можно радостнее, пытаясь разгадать отцовское выражение лица. Но тот смотрел прямо перед собой – гигантская фигура, воплощение безопасности и любви.

Вместе они молча спустились по лестнице на тротуар. Генри протянул другую руку, ухватился за пару толстых пальцев отца и игриво сжал, надеясь, что его поднимут в воздух и перекинут через тротуар. Раньше папа постоянно так делал, но сейчас он, наверное, стал слишком большим. Слишком тяжелым. Дети в старой школе называли его толстым, и он терпеть этого не мог. Но при этом Генри был маленьким для своего возраста (несмотря на небольшой животик) и поэтому знал, что отец может поднять его так же легко, как свою руку. На мгновение Генри показалось, что он ощутил рывок, и он улыбнулся в предвкушении того, что его поднимут – в предвкушении полета и радости в сердце, как это всегда бывало, когда они с папой играли.

Но рука ослабла, оставив Генри на тротуаре, и они продолжили идти к углу улицы.

Но это неважно, настроение Генри невозможно было испортить. Он должен был быть сегодня в школе, но прогуливал, чтобы побыть с папой. В офисе устраивали «Детский день», и он сможет сидеть с ним и смотреть, как он работает, может, даже немного помогать. Папа был бухгалтером – тем, кто считает деньги других людей и помогает им с налогами.

Он взял кучу отгулов, когда умерла мама. Месяцы. Они продали дом, упаковали все свои вещи, игрушки и то, что он собирал годами – плакаты с изображением космоса, коллекции фигурок, книги… всё. Даже его кровать погрузили в грузовик и перевезли на новое место. В квартиру. Грузчики поставили все так, как было в его старой комнате, вот только что-то больше не влезало, а его любимая лампа сломалась – та, что с лошадками,– но папа пообещал купить новую. Так и не купил, но Генри ничего не сказал.

Папе было тяжело быть счастливым с тех пор, как мамы не стало. Он никогда не смеялся, почти не играл. Однажды он заболел, и Генри уехал к своему крестному, дяде Дэйву, и его жене, тете Мэри. Они тоже жили в Сан-Диего, но в районе получше. Тетя Мэри не всегда была доброй, а еще у нее была другая кожа – белее, чем у Генри. Она была азиаткой, а не афроамериканкой, как дядя Дэйв, папа, Генри и мама. Генри было все равно, проблема была лишь в том, что с ней было не так весело, как с дядей Дэйвом, по крайней мере, не всегда. Дядя Дэйв был крутым и всегда приносил Генри игрушку, когда заходил к ним домой. Генри любил дядю Дэйва. Не так сильно, как маму с папой, но все же любил. Дядя Дэйв всегда приходил к ним без стука и очень громко кричал: «Где мой мальчик?!», а Генри всегда смеялся, залезал на кровать, прятался под подушку и ждал, что дядя Дэйв придет, поднимет его и обнимет.

Потом дядя Дэйв сидел в гостиной с отцом и говорил что-то вроде: «Хорошо, Джек, хорошо» и «Я помогу, Джек. Позволь мне помочь, брат». Однажды папа заплакал, и дядя Дэйв заметил, что Генри за ними наблюдает, но не разозлился и не прогнал его. Он просто посмотрел печальными глазами и подождал, пока отец Генри перестанет плакать, чтобы еще немного поговорить.

– Пап-пап, а мы поедем на автобусе? – спросил Генри, завидев спереди голубой навес у тротуара.

– Нет, дружок, не на автобусе,– ответил отец тяжелым голосом, почти грустным, но как-то по-другому.

– Тогда как мы попадем в офис?

– Мы пойдем. Пешком,– сказал папа, и Генри почувствовал, как пальцы отца сомкнулись сильнее. Ободряюще сжали.

Когда они проходили мимо синей автобусной остановки, Генри изучал лицо пожилой женщины, ожидающей на скамейке. Она улыбнулась Генри, и он улыбнулся в ответ, помахав ей рукой. Ее глаза заблестели, и Генри подумал, что она красивая. А еще от нее пахло арахисовой пастой, отчего ему захотелось есть, и он потянул папу за руку.

– Пап, а мы можем там поесть? Я все еще голоден.

Его отец не ответил, а просто продолжил идти. Теперь немного быстрее. Генри пришлось перейти на бег, чтобы не отстать.

– Так слишком быстро, пап,– сказал он, но игриво, потому что вовсе не был против.– Мы торопимся, да?

– Нет,– ответил отец и остановился. Он посмотрел вниз на Генри. Ну, не совсем на него. Он как бы смотрел… сквозь него, будто обращался к тени Генри, а не к нему самому.– У меня больше нет работы, сынок. Ее забрали. Понимаешь?

Генри кивнул, но в животе расцвело что-то холодное. Взрослым нужна работа, потому что она приносит деньги. А деньги – это все. Без денег все будут бездомными и голодными.

Его отец покачал головой, словно отгоняя комара, а затем продолжил идти. Генри все еще анализировал новую информацию, изучал ее, словно странный предмет, найденный в лесу, и делал все возможное, чтобы не отставать. Он силился понять, как в офисе может быть детский день, если у папы больше нет работы. Генри хотел спросить, но боялся, что это расстроит папу или и того хуже – заставит понять, что все это было ошибкой, и придется пойти в школу. Тогда Генри опоздает, и миссис Фостер будет раздражена. С ней такое часто случалось, когда дети разбрасывали вещи, разговаривали, когда не надо, или слишком громко смеялись. Она часто раздражалась, и ей уж точно не понравится, если Генри придет поздно. Поэтому Генри держал эти страхи при себе.

Они свернули за угол другой улицы и оказались на большой дороге. Генри знал, что она называется Флетчер-авеню, потому что успел выучить. Машины проезжали намного быстрее, а папа все продолжал идти. На другую автобусную остановку? В новый офис? Генри снова и снова прокручивал в уме варианты, пытаясь понять, куда они направляются. В парк? Но он в другой стороне, на Сикамор, где они жили, в конце улицы. Генри вдруг задумался, села ли на автобус та женщина, от которой пахло арахисовой пастой, но отвлекся, когда мимо с ревом проехал большой грузовик, и выхлопной газ ударил им в лица. Генри приложил свободную руку к левому уху, перекрывая шум.

– Слишком громко, папа! – закричал он, потягивая за мясистую руку отца.

Папа остановился, повернулся и посмотрел в ту сторону, откуда они пришли. Генри решил, что он за чем-то наблюдал, поэтому тоже обернулся и увидел ярко-синий автобус, заворачивающий за угол в конце улицы.

– Мы сядем на автобус? – перекрикивал Генри гогот чаек и шум проносящихся мимо машин.

Джек Торн отпустил руку сына, сел на корточки и посмотрел ему в глаза. Генри улыбнулся и положил пухлую ручку на папино лицо.

– Ты этого не помнишь,– сказал Джек,– ты был еще маленьким, едва ли ходил. Но однажды… ты тянулся ко мне. Я сидел за столом. Я тогда устал, много работал. А ты все тянулся и тянулся. Я поднял тебя, и ты случайно опрокинул мой стакан на бумаги. На мою работу.

Генри нахмурился, не помня такого, но все же недовольный, что так сделал.

– Прости, папа.

– Нет! – ответил он так громко и резко, что Генри испугался, и волосы на его затылке встали дыбом.– Нет,– повторил Джек, поглаживая Генри по голове.– Дело в том, что я разозлился, очень сильно, не думал трезво. Я потянулся к бумагам… ты упал…

Генри увидел, как по небритой щеке отца ползет слеза к самому подбородку. Его глаза будто покрылись пленкой, видя лишь воспоминание.

– Я тебя уронил. Ты ударился головой об пол. Ты не поранился. Наверное, просто испугался. Мы все испугались. Твоя мама была в бешенстве…

Джек осекся и скорчил на это воспоминание рожицу, которая почти напоминала улыбку. Наполненную болью и сомнением.

– Так вот, я хотел извиниться за это. Прости, что уронил тебя тогда. Я люблю тебя, сынок.

– Я тоже люблю тебя, папа,– сказал Генри, и отец крепко его обнял. Тогда Генри было все равно, куда они идут, его не волновала квартира, Гром, двор и дети в школе. Папа казался таким сильным и теплым, что Генри улыбнулся, зарылся лицом в синюю папину рубашку и закрыл глаза, вдыхая запах. Он хотел, чтобы это объятие длилось вечно, потому что они уже давно так не обнимались.

– Я никогда не оставлю тебя, сынок,– сказал отец.

Джек встал, все еще крепко держа Генри на руках. Генри прижал свою щеку к щеке отца и почувствовал холодные, мокрые слезы. Он хотел что-то сказать, спросить, почему тот плакал, но тут они двинулись.

Генри открыл глаза и увидел, что они вышли на дорогу. Он посмотрел вверх, поверх папиного плеча, в бескрайнее голубое небо. Мир закружился, когда его отец повернулся, и Генри увидел размытое пятно сигналящих машин, разноцветных людей, машущих с тротуара, а потом в его ухо ворвался громкий голос отца:

– Не смотри!

Мочевой пузырь Генри опорожнился прямо в джинсы, и он закричал, увидев несущийся на них автобус с ревущим клаксоном. Долю секунды мальчик боролся с крепкой хваткой отца; инстинкты взяли свое, и он толкался изо всех сил, чтобы вырваться. Раздался механический рев и глухой хруст, а затем Генри полетел. Он услышал, как кричит чайка или женщина, и ему тоже захотелось закричать, но у него не хватило дыхания.

Что-то большое и тяжелое вонзилось в его маленькое тельце, и мир погрузился во тьму.

2

Сознание Генри очнулось, и полились звуки.

Голоса. Кто-то кричал. Боялся. Плакал. Откуда-то слышалось: «О господи, о господи» снова и снова. Женский голос. Истеричный. Раздался гудок. Еще голоса – торопливые, деловитые.

Его мертвое тело подняли, и чувство полета было очень сильным, хоть он и не ощущал физической оболочки. Не было боли. Была только теплота.

Восхитительная теплота. Будто его внутренности грели на солнце. Он стал теплотой – взлетал, летел, все выше и выше. Голоса стали тише. Дальше.

Он открыл глаза.

Была вспышка белого света, а затем оживленная улица, толпа людей. Он был выше их всех, как низко летящая птица. Пожарная машина, огромная и красная. Еще была скорая и две полицейских. Резкие оранжевые вспышки. Полицейские кричали на проезжающие мимо машины, махали им. Генри увидел океан, cеребристые осколки далеких чаек, парящих над ним.

Он видел все это одновременно. Какая-то часть его знала, что это невозможно, но в то же время это казалось правильным.

Затем мир расплылся до резкой белизны; его тело пронзила обжигающая нервы боль. Он крепко зажмурил глаза, хотел закричать, завизжать, но не смог.

БАМ!

Генри не раскрывал глаз. Ему было ужасно страшно. Вокруг так много кричали. Его тело кто-то тянул за разные конечности, и он хотел взвыть: «Хватит!»

БАМ!

Он лежал на кровати на колесиках, вибрация от вращающихся колес отдавалась в его спине и ногах. Он был быстрым, как ветер – летел, летел – сквозь хаос и шум. Боль отступила куда-то далеко, и он отодвинул ее еще дальше, создал барьеры между ее скрежещущими зубами и своей плотью. Он боялся боли, был в ужасе от того, что она делала с его телом и разумом. Боль была зверем, чудовищем, сшибающим непрочные стены его сознания, отчаянно пытающимся добраться до него.

Как страшно увезите его пусть все прекратится…

Затем – когда боль стала почти невыносимой – его услужливый разум снова наполнился этим знакомым, желанным теплом. Покоем. Он снова взмыл ввысь, и радость запела в его сердце, когда все исчезло – звуки приглушились, тошнота от полета исчезла; монстр оказался в ловушке, до которой еще далеко. Он долго ждал, желая убедиться, что его не запрут обратно в клетку хаоса и боли, где сидел монстр.

Когда он почувствовал себя в безопасности, почувствовал уверенность, то снова медленно открыл глаза.

Он был в большой, светлой комнате.

Его спина была обращена к потолку. Он посмотрел вниз с высокого, дальнего угла.

Паря в воздухе.

Он увидел людей, столпившихся вокруг маленького тела. Они срезали одежду, хватали комки марли и прижимали к окровавленной плоти. Он подался вниз, не раздумывая – мгновение,– и вот он уже наблюдал за происходящим из-за плеча крупного мужчины с волосатой шеей. Мужчина был одет в белую одежду и грубо прицеплял что-то к телу. Женщина все еще срезала – чик-чик-чик,– а потом снимала кровавые штаны, убирала лоскуты запятнанной рубашки.

Генри взмыл выше и посмотрел на обездвиженное тело, которое трясли словно куклу.

У нее было его лицо.

Он не чувствовал тревоги. Ни страха, ни паники.

Его обнаженная фигура выглядела хрупкой и изломанной на большой кровати. Из рук и ног торчали трубки, лицо закрывала маска. Ему хотелось рассмеяться над тем, как глупо он выглядел там голым, в одних синих трусах, но потом он увидел страх на лицах взрослых. «Медсестры и врачи»,– понял он и продолжил себя рассматривать. Нога была странно согнута, а грудь, впалая над маленьким круглым животом, выглядела неправильно. Какой-то мужчина взял нож и разрезал кожу, покрывающую грудную клетку. Волна крови вырвалась наружу, потекла по его коже, собираясь в лужицу на кровати. Кто-то протянул мужчине толстую трубку, и он просунул ее конец в разрез. Генри отвел взгляд.

– Генри!

Р-раз.

И он в другой части больницы. Там были дядя Дэйв и тетя Мэри. Тетя Мэри плакала. Дядя Дэйв кричал на мужчину в костюме. Почему он так зол? Из-за чего тут злиться? Все было так чудесно, так спокойно.

– Генри!

Голос раздался снова, и Генри почувствовал, как в его существо с новой силой вливается жар, сияние. Он улыбнулся и громко рассмеялся.

Он закрыл глаза, переполненный счастьем.

Что-то… коснулось его. Словно языки огня, который не жег – словно все твое естество, твою душу поцеловали и обняли, заполняя чистой любовью. Он открыл глаза.

Там была его мама, ждала его.

Она была прекрасна. Его разум, его сознание – его дух – устремились к ней, и они соединились, их существа переплелись друг с другом в объятии, каких он еще никогда не испытывал. Генри впитал любовь своей матери – поток света, льющийся в его душу. Это было великолепно.

– Мама,– сказал он и понял, что видит ее без глаз, потому что у него больше не было ни глаз, ни тела, ни веса, ни плоти. Не было боли. Не было монстра. А мама была ярким сияющим светом, наполненным любовью. И он четко ее видел.

– Генри,– сказала она голосом, подобным порыву теплого ветра.– Генри, я люблю тебя.

Затем она заговорила, что-то рассказывала, раскрывала секреты, но он не слышал слов, только чувствовал их вибрации, неуклонно нарастающие, гудящие, сотрясающие. Разум Генри загорелся, и он открылся ей, тому, что было за ней. К тому, что его ждало. Его сознание вспыхнуло, как чиркнувшая спичка, воспламенилось и сгорело дотла, и его полностью поглотила эта сила. Он расширился, стал частью того мира.

Кто-то второй. Знакомый. Успокаивающий.

Папа?

Что-то скользнуло в него, как масло в кровь, заполнило его. Генри захотелось еще, он жаждал еще…

Дерг.

Что-то потянуло его за собой. Как рыба, клюющая на еду на крючке. Он попытался отогнать это что-то.

Дерг.

Дерг.

ДЕРГ.

Свет ускользал, угасал, и сущность Генри сжималась. Мать окликнула его на прощание. Ее любовь распалась на нити, как лента, и узы света, обвивавшие его крошечный дух, растворились.

Но второй, этот новый… он остался. Поселился где-то глубоко внутри, устроился в закоулках его разума, как кошка в квадратике солнца на полу.

Остатки этого связующего света выскользнули из него. Генри отпустили, и ему показалось, словно его сбросили с большой высоты.

Сознание ударило его, как пощечина. Кто-то засмеялся. Его тянули за руки, ноги, лицо. Он отстранялся, боролся с ними. Горячие, ненавистные руки. Снова смех… а потом боль.

– Папа! – Огонь теперь стал болезненным, Генри взорвался вместе с ним, тянущие руки пропали, что-то схватило его за живот и потянуло его вниз, его грудь горела, будто он выпил кислоту, его легкие наполнились этим ненавистным огнем…

Р-раз.

Глубоко внутри Генри закричал. Закричал, потому что теперь он чувствовал все. Холод и тьму. Невероятную тяжесть. Изрезанное и сломанное тело. О нет, о нет, пожалуйста, нет! Это было слишком – слишком больно, слишком плохо.

Ему хотелось открыть рот и завыть, протянуть руки и найти маму, найти свет, но он не мог пошевелиться, не мог дышать. Его разум метался – мысли распадались на части, разбитые вдребезги болью.

Отдаленное ощущение. Что-то скользнуло в его голове, как угорь по камням под темным ручьем, а затем исчезло.

Спряталось.

Мягкий палец приподнял его веко, и на долю секунды он увидел мир – призрачный, размытый хаос из желтых и коричневых тонов. Он почувствовал запах гнили и разложения, вонь крови и смерти. Так много боли! Пульсирующая боль, колющая боль. Он хотел к маме и папе, но его тело было разорвано; он задыхался и ослеп. В него вонзилось что-то острое. Его рот приоткрылся, и внутри оказалось что-то твердое и холодное, проникло в его горло, дальше и дальше, извиваясь, пробиралось внутрь. Кожа была проколота и порезана. «Мама! – плакал он, и мольба эхом отдавалась в его голове.– Мама, они рвут меня на части!»

Предохранитель глубоко внутри него вспыхнул и погас; мозг потух, как задутая свеча.

Он отпустил. Отпустил и упал назад, прочь от боли, прочь от света, назад, во тьму.

Она была вечной.

И тогда он больше не думал.

3

Через десять дней после несчастного случая и менее чем через двадцать четыре часа после того, как он потерял работу (работодатель признал его виновным в смерти Джека Торна на основании грубой халатности и того факта, что он был пьян во время инцидента), сорокавосьмилетний водитель автобуса Гас Ривера, одинокий и бездетный, сын Хуаниты и Джорджа Риверы, подъехал на своей серой «Хонде Сивик» к мосту Коронадо сразу после полуночи. Он небрежно припарковался, заехав колесами на тротуар. Гас не выключил двигатель и перешагнул через ограждение. Его тело упало с высоты 200 футов и ударилось о ледяную воду залива Сан-Диего со скоростью примерно 70 миль в час (на 18 миль в час быстрее, чем решетка его автобуса, когда она ударила Джека и Генри Торна), от удара у него раздробился череп и сломался позвоночник, что привело к немедленной смерти.

Автобусная компания, опасаясь негативной огласки и потенциального ущерба в десять миллионов долларов как от своих штатных юристов, так и от страховой компании, быстро отреагировала на требования Дэйва Торна предложением в два миллиона вместе со стандартным соглашением о конфиденциальности.

Дэйв согласился, и вопрос, по крайней мере, в глазах компании, был закрыт.

4

Дэйв устал.

Он опустил взгляд на аккуратные стопки бумаг, все они были скреплены и усеяны стикерами и пометками, написанными его ровным, четким почерком. Уже в тысячный раз за последние несколько месяцев мужчина задумался, не подать ли иск о незаконном увольнении на бывшего работодателя его брата Джека – компанию «Экватор Файненшиал», предоставляющую услуги по подготовке налогов и корпоративному бухгалтерскому учету. Теперь, когда Дэйв разобрался с иском на автобусную компанию (во внесудебном порядке, так что аллилуйя), у него было больше времени на другие. Он искренне верил, что может выиграть, и если он доберется до нескольких нынешних и бывших сотрудников, включая офис-менеджера – жирного, мерзкого мужика по имени Трент Ривентон,– тогда точно сможет доказать, что Джека уволили из-за расовых предрассудков, а не из-за плохой работы, как они тогда утверждали.

«Я бы тогда и Алексу Хастингс засудил,– хмуро подумал Дэйв.– Эту сраную расистку». Он считал, что именно она толкнула первое домино, цепочка которого привела к «несчастному случаю» Джека. Дэйв мечтал, что дьявол уготовит уютную комнатку в самом худшем районе гетто ада для Алексы Хастингс.

Именно Хастингс пожаловалась на то, что ей назначили Джека, а потом потребовала, чтобы ее личные финансы и учет сети старомодных кафе-мороженых вел белый бухгалтер. «Бабушкины рецепты» превратились из одного маленького кафе в пустынном уголке центра города в два, затем в три, а потом и в четыре, и все в полумиле друг от друга. После потока денежных средств от доброго инвестора Алекса за несколько коротких лет расширила свою сеть до более десяти филиалов в Южной Калифорнии. Натуральное мороженое, приготовленное прямо в кафе; более сотни начинок, посыпок, сиропов и соусов. Дэйв сам попробовал один из классических бабушкиных вафельных рожков с фисташками, посыпанных измельченным кешью и горячим брауни, и не мог поспорить с качеством, а также огромной калорийностью сладости. Та самая бабушка, видимо, умерла с лишними ста килограммами и диабетом, учитывая, сколько сахара (хоть и натурального) было с любовью насыпано в каждую ложку.

Зато он мог поспорить с тем, что за ангельским улыбающимся бледным ликом бабушки, который висел на каждой витрине и украшал каждую салфетку, скрывалось лицо худощавой, дважды разведенной бывшей школьной учительницы по имени Алекса Хастингс. А старая Алекса, будь она хоть сотню раз учительница и новоиспеченная бизнес-магнатка, была всего лишь старомодной фанатичкой с глубокими южными корнями, размахивающей флагом Конфедерации.

Через неделю после ее жалобы на то, что ее огромное и невероятно сложное налоговое бремя снял чернокожий мужчина, Джека уволили. Этот ублюдок Ривентон с радостью списал все на производительность Джека, заявив, что «недавняя утрата» плохо сказалась на его работе, и он больше не может выполнять свои обязанности. Мало тому было, что после двенадцати лет брака рак груди отнял у него жену; мало было увольнения из-за простой прихоти какой-то богатой расистской стервы, так нет, Ривентон сделал еще хуже и использовал горе мужчины как оправдание. Ну да, вдруг бедняга не чувствовал себя достаточно паршиво, надо еще сделать вид, что все случилось из-за его слишком огромного горя, которое мешало ему выполнять любимую работу. Ради которой он так надрывался, пошел в универ, а Оливия (упокой Господь ее душу) днем оставалась дома с маленьким сыном, а ночью работала официанткой, чтобы им было на что жить.

Да, Дэйв с радостью встретится с Алексой Хастингс и Трентом Ривентоном в суде. Это будет слаще, чем фисташковая вафля бабушки. Но пока что он займется иском на всю компанию вместе с их высокооплачиваемой и престижной нью-йоркской юридической фирмой. Посмотрим, сможет ли он выжать из них такой же большой чек.

Видит бог, парню понадобятся деньги.

Дэйв отодвинул бумаги в сторону, снял очки и откинулся на жесткую спинку больничного кресла. Он посмотрел в другой конец комнаты на мониторы и аппараты, мигающие огоньки, пищащие звуки, которые, к счастью, означали, что все идет хорошо. Мужчина перевел взгляд на лежащего мальчика, такого хрупкого и маленького; его тело стало почти вдвое меньше, чем три месяца назад, когда его только сюда привезли; правая нога и грудная клетка раздроблены, череп треснул, мозг распух.

«Но, слава Богу, он выжил,– горело в сознании Дэйва. Он борец и зашел уже так далеко. Пережил каждую операцию, каждую неудачу.

Дэйв внимательно наблюдал за ним и смотрел, как поднимается и опускается грудь. Видел устойчивый ритм сердца на мониторе, разноцветные линии на другом экране, показывающие нормальную активность его мозга, даже несмотря на кому. По словам доктора, мозг даже был «невероятно активен». Будто ребенок мог проснуться в любой момент.

Но Генри не очнулся. Пока нет. Не когда они хоронили его отца. И не когда фирма Дэйва подала в суд на автобусную компанию из-за халатности водителя и моментально получила компенсцию; процесс ускорил непредвиденный прорыв, когда Дэйв получил известия, что водитель автобуса провалил тест на трезвость, превысив допустимый предел в три раза. У этого ублюдка даже под сиденьем была фляжка с водкой, которую он пил за рулем.

А потом он спрыгнул с моста Коронадо.

Хоть несколько очевидцев и заявили под присягой, что Джек сам вышел – с ребенком на руках – перед летевшим на полной скорости автобусом, а компания утверждала, что автобус не нарушал правил дорожного движения, неопровержимые доказательства против водителя и последовавшая за этим публичная драма, которая длилась бы несколько месяцев, а то и лет, они договорились вне суда. Но неважно, кто что сделал, всем было ясно одно: мальчик определенно был жертвой, и автобусная компания из-за общественного мнения точно не смогла бы закрыть глаза на девятилетнего мальчика в коме. Если выбирать между пьяным водителем и ребенком в коме, победитель был очевиден. Поэтому спустя два онлайн-созвона и столько же недель они договорились, и сумма Дэйва устроила, хоть он и знал, что мог получить больше. Этот бой точно можно было выиграть.

Но Дэйв хотел лишь того, чтобы они с Генри двигались дальше.

Поэтому он согласился, попросив только, чтобы автобусная компания сверху покрыла расходы на похороны Джека. На этом дело закрылось, и Дэйв чувствовал бы себя победителем, если бы его младший брат не погиб, а племянник не дышал через трубку, в то время как мозг попал в паутину глубокого бессознательного состояния.

«Нет, дело было нехорошее,– подумал Дэйв, наблюдая за теми же рисунками на мониторах, что и три недели назад.– Но иногда хорошим людям приходится поступать плохо, верно?»

Дэйв посмотрел на свои руки. Пожалуй, хорошо, что Генри не очнулся до похорон отца. Ему не пришлось переживать допросы автобусной компании, которые наверняка поступили бы, будь он в сознании.

Да, хорошо… Хорошего было немало.

Включая тот факт, что у него с Мэри, несмотря ни на что, теперь будет свой ребенок. Мэри не была в восторге, да и до сих пор это не изменилось, но она смирилась. Какая-то ее часть все еще хотела родить своего малыша, но в глубине души она знала, что это почти невозможно. Дэйв был уверен, что она полюбит Генри как родного. Он же был его плотью и кровью. Его племянником, крестником, единственным сыном единственного брата, ныне покойного, сраженного горем и убитого депрессией.

Если бы только Дэйв мог это простить – простить брата за такой эгоистичный поступок. Простить за то, что тот – непостижимо – пытался убить и собственного ребенка. И тогда, возможно, однажды он сможет снова впустить в свое сердце какую-то любовь к Джеку. Но сейчас… Нет, не сейчас. Он видел тело мальчика. Был на месте аварии. Изучил фотографии, сделанные сразу после и незадолго до того, как скорая помощь и врачи героически спасли жизнь Генри. Он видел тело Джека – разорванное, изломанное – все еще прилипшее к решетке автобуса, как гигантский жук, осколки костей вылезали из кожи, конечности вывернулись, из-под автобуса ярдов десять тянулась длинная полоса крови, смешиваясь с черными следами от шин.

Это было одним из (многочисленных) доказательств против автобусной компании: следы торможения появились только спустя метров десять после места столкновения. Прошло почти три секунды. Один этот факт заставил Дэйва задуматься над трезвостью водителя, и его теорию подтвердила полиция Сан-Диего и поставила крест на судебном разбирательстве компании. Во время разговоров с юристами Дэйв сохранял хладнокровие и бесстрастность, считая пятна крови и куски плоти всего лишь мазками кисти художника, уликой, подлежащей анализу. Ведь если бы он позволил себе подумать, вспомнить, что красная полоса когда-то была его младшим братом Джеком, с которым он играл в бейсбол, десять лет спал вместе, стоял рядом, напряженный и счастливый, в день свадьбы… тогда он бы закричал. Закричал и выбежал из конференц-зала, дергая себя за волосы и вопя, плача от ужаса и печали. От трагедии.

Но фотографии Генри были намного хуже.

Тело Джека смягчило удар ровно настолько, чтобы Генри выжил, но не раньше, чем мальчика выбило из крошечных кроссовок, отбросило на двадцать футов, как камешек, который ударился о заднее ветровое стекло припаркованного BMW – маленькое тело безвольно покоилось на багажнике ярко-красной машины, одна нога вывернута под тревожным углом, а под головой – ужасная подушка из разбитого стекла.

Только за это он не мог простить своего брата. Воспоминание о теле мальчика вырвало прощение из сердца. Осознание поступка Джека ужасно ранило, не давало спать по ночам и лишало аппетита. Простить любимого – значит исцелиться, но Дэйв боялся, что его раны никогда не затянутся, что ему всю жизнь придется жить с болью, сожалением и гневом.

Сидя в той больничной палате, слушая знакомые гудки и жужжание аппаратов, поддерживающих жизнь Генри, Дэйв закрыл лицо руками; ему в миллионный раз хотелось плакать и кричать.

Но больше этого, больше всего на свете ему хотелось, чтобы Генри очнулся.

– Пожалуйста,– тихо сказал Дэйв, молясь зажатым рукам, будто прося о прощении, освобождении от болезненного горя,– пожалуйста, Генри… пожалуйста, очнись.

«Боже правый,– подумал он, шмыгая носом и вытирая слезы усталости и страданий,– как же я устал».

5

Дэйв вымыл руки и подставил их под сушилку, терпеливо ожидая, пока на коже не останется воды. Он не спешил возвращаться в палату Генри, не спешил идти домой или звонить в офис, чтобы свериться с растущим списком клиентов, которыми он пренебрегал последние несколько недель.

Нет, Дэйв просто постоял, высушил руки и поблагодарил непонятно кого за то, что до сих пор находился здесь как посетитель, а не как пациент. У него уже был такой опыт. Несколько лет назад из-за инфекции мочевого пузыря его член горел, как пожарный шланг, гоняющий кислоту. Те две ночи, когда его проверяли и пичкали антибиотиками, были самыми неприятными в его жизни. У него не было ни сил, ни желания их повторять.

Дэйв вздохнул и увидел в зеркале собственное лицо. Под налитыми кровью глазами набухли мешки, виски поседели, лоб прорезало глубокими морщинами беспокойства. Ему казалось, что шея и щеки потолстели, хотя он каждый день по часу занимался спортом перед тем, как пойти на работу. Конечно, его заверили, что с сердцем и холестерином у него все в порядке, но ему все равно не нравился его внешний вид. Мэри всегда говорила, что он похож на Сидни Пуатье; возможно, когда-то так оно и было, но и Пуатье уже стал седым. «Стареют даже красавцы»,– устало подумал он и рассмеялся над собой.

– Старый, тщеславный придурок,– сказал он и снова рассмеялся. Возможно, нехватка сна, давление многочисленных исков и состояние Генри наконец-то свели его с ума. Наверное, так оно и было, и Дэйв надеялся, что возьмет у Мэри парочку таблеток мелатонина, и, может, тогда на пару часов…

Его мысли оборвались от звука громких шагов в коридоре.

Кто-то бежал.

Дэйв замер, а потом взял себя в руки. Открыл дверь в туалет и безвольно смотрел, как мимо проносятся медсестры.

В палату Генри.

«Почему они бегут? – подумал Дэйв и почувствовал, как его колени превратились в желе.– Господи, о боже, почему они бегут?»

6

Генри бродил целую вечность.

По разрушенным пейзажам, по небу, которое меняло цвет с черного на красный, с синего на белый, иногда будто за несколько минут, а иногда – за тысячелетия. Он попробовал вселенную на вкус, познал песню сотворения. Слушал отчаянное пение, пел отчаянные песни, выкрикивал псалмы, молился, поклонялся и просил прощения за себя, за своего отца и за все человечество.

Он провел бесконечность в темноте. Глубокой, теплой темноте. Там были существа, шепчущие демоны, пытающиеся причинить ему боль – и у них это получалось, они очень долго доставляли ему сильную, невыразимую боль. Его пытали, любили, держали… а потом отпускали.

Его мозг сужался; сознание втиснулось в грубую корку суровой реальности, свернулось подобно тому, как закрывается огромный таинственный цветок, словно яркая мандала уменьшилась до точки.

Постепенно к нему вернулась телесность.

Сначала слух. Затем обоняние. Он в ужасе вздрогнул от этих ощущений; ему было противно резкое покалывание в мышцах, биение сердца, боль в шее, спине и ноге. Голова казалась тяжелой и разбитой. От него исходило зловоние смерти и летаргии. Но хуже боли было полное, поглощающее чувство отчаяния, словно голодный черный туман пожирал внутри него свет. Душа казалась тяжелее плоти, ожидавшей ее возвращения.

По мере усиления боли он медленно просыпался, словно убаюканный мелодией, которая резко превратилась в сирену, взрывом, что резко выдернул его из трясины, рывком поднял и вывел из тумана. Тени преследовали его, когда его тянуло вверх. Пока он поднимался все выше, в его сознании мелькали разноцветные огни, все быстрее и быстрее… а потом мерцание замедлилось до устойчивого ритма. Огни росли, мерцание размылось и сгладилось, пока не превратилось в однородный, невероятно белый свет.

Острое сияние обжигало закрытые веки, требуя внимания.

Поэтому он открыл их.

Генри поморщился от яркого света в комнате. Он попытался заговорить, но не смог. Что-то было у него во рту, заполняло горло. Мальчик повернул голову, пытаясь понять, где находится и что происходит. Из руки торчали трубки. Страх усилился, когда он опустил взгляд на обнаженное тело – еще одна трубка вела к животу, а третья – между ног. Его дыхание участилось. Настырный писк соответствовал его учащающемуся сердцебиению.

Что со мной случилось?

Воспоминания о времени вне тела рвались в клочья, а затем полностью растворились. Земля не для них, это не место для безвременья и видений загробной жизни, астрального мира духов.

Генри попытался сосредоточиться, уловил отблеск чего-то блестящего на столе рядом с кроватью. Он заставил свою руку потянуться – прикоснуться, изучить. Хотелось понять этот новый мир. К нему поступало все больше информации, больше ощущений: воспоминаний и мыслей. Но не его, нет, не его.

Других.

С каждой секундой они заполняли его голову.

Я больше не буду встречаться с этой скотиной, клянусь…

Мама меня ненавидит. Если бы она умирала в этой же больнице, то потребовала…

Ненавижу. Ненавижу эту боль, она бесконечна. Просто дайте мне умереть…

Генри закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Замедлить этот бешеный сенсорный перегруз. Ограничить вход – то, что он видел, звуки голосов, шагов и пищащих машин, боль в теле, чувства душ вокруг него. Он приказал своему разуму успокоиться, остаться внутри себя. Он вдохнул через нос, медленно выдохнул и снова открыл глаза.

Он отогнал мысли, боль, странные чувства и сосредоточился на чем-то одном. Чтобы успокоиться. Бросить якорь в этом странном новом существовании. Блестящий предмет на столе, серебряный и сферический. Он и стал первой целью.

Сосредоточившись – теперь уже с целью,– Генри приказал своей руке двигаться. К его изумлению и восторгу, маленькая ручка оторвалась от белой простыни и потянулась мимо защитной балки… – кровати, это кровать, Генри,– и надавила на блестящую металлическую поблескивающую чашу; его пальцы казались такими большими и гротескными в ее изогнутом отражении. Он двигался дальше, пытаясь почувствовать, прикоснуться… он тянулся… и чаша соскользнула, исчезла со стола…

…а потом упала на пол с громким бам.

Его сознание затопила паника.

Но не его собственная.

Дверь в комнату открылась, и Генри повернул голову к посетителю. За ним наблюдала женщина. Он мог слышать видеть прикасаться чувствовать цвета образы мысли, хлынувшие из нее. На мгновение он пришел в ужас. Генри хотел отгородиться от этой женщины, закрыть глаза и вернуться в тихую темноту.

Вместо этого он широко открыл глаза – ВСЕ свои глаза.

Он распахнул всё.

Изумление. Вот что лилось от женщины – медсестры, ее называют медсестрой,– стоявшей в дверях. Она уставилась на него в… да, в изумлении, а затем пришла главная мысль, такая же яркая и четкая, словно женщина встала с ярко освещенной неоновой вывеской:

Он проснулся! Боже мой, мальчик проснулся!

Страх Генри исчез, погребенный под ошеломляющим удивлением и радостью медсестры.

Когда она громко рассмеялась и приложила дрожащую руку к подбородку – несмотря на пластик, закрывающий рот, и болезненную сухость губ,– Генри не смог удержаться от улыбки.

7

Через несколько дней после того, как из горла Генри извлекли эндотрахеальную трубку, Джим Кэди, огромный мужчина, одетый в кроссовки, черные брюки-карго и белую футболку, оттопыренную на плечах и бицепсах, заказал еще две порции «Джека Дэниелса». Его руки были сжаты в кулаки и покоились на покрытой лаком стойке из красного дерева, словно концы двадцатифунтовой гантели. Его волосы были коротко подстрижены. А опущенные глаза соответствовали коже цвета могильной грязи.

Но в отличие от большинства идиотов, которые сидели в баре в середине дня, пристально уставившись на рюмку, которая то наполнялась, то пустела, Кэди, вообще-то, нашел сегодня работу. А вместе с ней и цель.

Ну, пока нет. Не официально. Но работа будет. Он об этом позаботился.

Джим открыл обложку потрепанного по краям красного блокнота на спирали, лежащего рядом с пустыми рюмками на стойке. Первые зачитанные страницы были заполнены подчеркнутыми именами с номерами телефонов. Под каждой записью были аккуратные пометки, строка за строкой, пункт за пунктом. Что ему от них было нужно. Что они могли ему дать. Кто был в деле. Кто – нет. Кому был должен Джим, а кто задолжал ему.

Толстая черта пересекала множество имен. Большую их часть, на самом деле.

Эти записи, эти страницы были основой – фундаментом – его Планов.

А Планов было много.

Некоторые увенчались успехом, но приходилось признать, что большинство – нет. Исход многих зависел от судьбы. На страницах потрепанного блокнота (и многих других подобных ему) были списки небольших халтур – вид насилия и краткосрочной выгоды, которые проложили бы ему путь обратно в тюрьму на несколько лет – сделки с высоким риском и низким вознаграждением. На отчаянные времена. Другие планы были долгосрочными. Их надо было продумывать годами. Давать на лапу всем в городе, рассаживать своих по ключевым местам, чтобы нашептали, когда случится то или это. У него были десятки, сотни страниц Планов – какие-то хорошие, какие-то не очень, какие-то потенциально отличные. Некоторые были не более чем набросками, идеями, которые можно реализовать, если подвернется подходящая возможность.

Вариантов не бывает слишком много.

Джим завел первый блокнот, когда был подростком. Он уже потерял счет, сколько их было с тех пор – какие-то навсегда исчезли в огне, сожжены, чтобы защитить виновных; какие-то он хранил на будущее. В молодости он в общих чертах расписал все преступления, которые мечтал совершить, размышлял и прописывал, пока его отец отсыпался в соседней комнате, даже не желая брать на себя роль родителя. Напуганный мешок дерьма.

Тот парень – маленькая версия Джима Кэди – расписал все детали вымышленных сценариев, а потом медленно воплощал их в жизнь.

Хоть и несколько иначе.

Мечта об ограблении банка превратилась в реальное ограбление местного цветочного магазина; вместо убийства «вожака улиц» он выстрелил ночью в главаря местной банды. Борьба за становление криминальным авторитетом – главная мечта – обрисовывалась все четче, когда Джим начал встречаться и тесно сотрудничать с единомышленниками, как криминальными, так и законными (его девизом было «заплати или убей»), чтобы получить правильную работу, поговорить с правильным человеком или убрать неправильного, и под конец он уже оказался в таком положении, из которого мог доработать детали своих многочисленных сложных Планов.

Его первая успешная манипуляция всего в девятнадцать (но он уже тогда казался огромным) принесла ему работу ночного менеджера круглосуточного супермаркета неподалеку. Так у него открылся доступ к еде и бухлу. К тому, что можно было съесть, выпить и продать. Сначала ему нужно было запугать парочку более квалифицированных кандидатов, чтобы те отказались от должности. Затем он передал пятьсот баксов помощнику дневного менеджера, чтобы тот его порекомендовал, пообещав ему кое-что – деньги, которые тому были нужны на аборт своей девушке. А об этом Кэди узнал из третьих уст. Если бы этот болван отказался от денег, тогда ему пришлось бы доставить неприятности этой девушке, хоть она и была беременной. Серьезные неприятности.

И так продолжалось много лет.

Столько Планов. Куча страниц с идеями, с ситуациями – некоторые остались позади, некоторые все еще пишутся.

Когда он в конце концов угодил в тюрьму, Джим сотрудничал с другими заключенными, чтобы разработать больше идей, больше схем. Все они попали в блокноты. Каждая схема, каждая деталь, каждый потенциальный путь к успеху. Охранникам было все равно. Черт, да он щедро подкупал многих, и некоторые до сих пор остались в долгу и предоставляли информацию изнутри или оказывали услуги.

Следующая.

Его палец остановился на имени. Оно было подчеркнуто. Дважды. Коп, который ничего ему не был должен, но по слухам с радостью обменяет информацию на пару сотню баксов или наркоту.

В этом случае информацию об одной аварии, на которую всем было насрать.

Следующая.

Другое имя. Парень из обслуживающего персонала с пристрастием к дерьмовому кокаину, который пообещал сообщить Джиму, если кое-кто выйдет из комы. Джим закрыл глаза, сделал глубокий вдох, ощутил запах несвежего пива, теплый воздух, приносящий свой собственный привкус пыльных улиц и потухших сигарет. «Очередной тупой стукач»,– подумал он, почти улыбаясь. Кэди представил, как информация течет по широкой сложной сети прямо к нему. Такая личная матрица, где он – паук в центре огромной паутины.

Следующая. Следующая.

Именно эту страницу он и искал. Со сложенной и приклеенной скотчем газетной вырезкой. Печальная история о мужчине и его сыне, которых сбил пьяный придурок за рулем автобуса. Но ребенок… ребенок выжил. Он был в коме, но очнулся. Каким-то чудесным образом выкарабкался. И по воле судьбы у парня был крутой дядя-юрист, который тайком подал в суд на автобусную компанию. Все ожидали большого судебного разбирательства, но все решилось быстро, и на это Кэди обратил внимание. Его глаза в сотый раз пробежались по статье, пока он не наткнулся на слова, эти волшебные слова:

Решено во внесудебном порядке. Сумма компенсации не разглашается.

Кэди улыбнулся, потому что знал сумму. Еще как. «Внатуре», как говорили в тюряге. До хрена. Чек, который собьет с ног любого. Ему сказали, там больше двух миллионов. И все это одному ребенку за то, что его сраный отец встал перед автобусом, которым управлял пьяный мужик.

Под вырезкой было еще несколько имен. И контактов. Некоторые были потенциальными кандидатами. Других он вычеркнул.

Но пришло время осуществить план, и ему нужна будет помощь. Надежная помощь. Он просмотрел имена, быстро прокрутив все в голове, прокладывая маршруты, обдумывая пути к головокружительному успеху.

Сначала о главном. Это долгая игра. И ее нужно начать уже сейчас. Нельзя терять времени. Не сейчас. Как только первый шаг будет улажен, он начнет звонить, назначать встречи, собирать команду. Джим перевернул вырезку и нашел другое имя. Ткнул в него пальцем.

Первый шаг.

Будет легко. Как в шахматной партии, в которой он продумал все ходы. Слегка изменить личность, подделать документы, получить правильные рекомендации. Самое главное – знакомство. Но по сравнению со всем остальным, это самая легкая часть.

Немного насилия для начала. Маленькое убийство, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.

Кэди покачал головой. Боже, какие же люди тупые.

Он постучал пальцем по стойке. Появилось еще виски, а потом исчезло.

Джим встал, закрыл блокнот, бросил двадцать баксов. Вероятно, счет вышел побольше, но с него не брали плату. Двадцатка – это всего лишь чаевые.

– Уходишь? – спросил из-за стойки беложопый длинноволосый бабуин в огромных очках. Но здесь его все называли Адольф.

– Да. Пойду наверх, переоденусь, а потом выйду. Пойду к твоему брату.

Адольф кивнул и рассеянно наблюдал, как его единственный клиент выходит за дверь и направляется к лестнице, ведущей в маленькую квартирку на втором этаже. О которой он не говорил. Никому. Никогда.

– Удачи.

Кэди кивнул, закрывая дверь. Душная жара Сан-Диего ударила в лицо, когда он ступил на тротуар. Он натянуто улыбнулся, отлично понимая, что удача тут ни при чем.

8

– Генри, сынок, ты меня слышишь?

Генри слышал. Голос папы.

Папа вернулся.

У него болело горло, и он смертельно устал, но он был рад тому, что трубку вытащили, и теперь он мог пососать кусочки холодного льда.

Вскоре после того, как он проснулся, многих анализов, ряда вопросов, а потом новых анализов, Генри устал и снова заснул. Однако на этот раз это сон был другим. Нормальным, с картинками из подсознания, а не с теми, что затрагивали его бессмертную душу.

– Генри? – снова повторил папа, но мальчик, потерявшись в тех снах, не мог ответить. Сон его не отпускал.

Издалека к нему бежала собака, и ему ужасно хотелось ее погладить. Когда та подошла ближе, он заметил, что у собаки текут слюни. Длинные струйки белой пены капали из открытого рта, как тонкие змеи. Оскаленные зубы были похожи не на игривую улыбку, а на голодное рычание. На злую улыбку. Генри протянул руку, в глубине души зная, что собака ее укусит, но все еще не в силах остановиться.

За собакой Генри увидел зеленый горизонт. Сотни деревьев. Лес.

И что-то еще. То, что скрывалось в тени высоких деревьев, то, что злило собаку, заставляло ее хотеть убивать. И все же Генри протягивал руку, его пальцы дрожали в предвкушении острой боли. Он услышал смех из-за деревьев, воздух вокруг него затрясся, а затем существо, смеющееся из тени, каким-то образом превратилось в собаку, и тогда она прыгнула.

Генри успел разглядеть, что у собаки желтые глаза, затем ее зубы вытянулись и отделились от собачьей головы, превратившись в ветви, что тянулись к нему по воздуху, как искривленные корни. Длинные темные пальцы обвились вокруг руки Генри, его предплечья, он все тянул, но никак не мог высвободиться. Похожие на веревки усики пробили кожу, обвились вокруг кости, впились в шею и поползли по горлу, прокололи нёбо, язык, щеки. Он попытался закричать…

– Генри?

Генри открыл глаза.

Он был в больничной палате. Папа стоял рядом с ним.

– Папочка? – сказал Генри и потянулся к знакомому лицу у своей кровати, приложил ладонь к заросшей щетиной щеке. Мальчик замер, кончики пальцев застыли на лице мужчины, пока Генри медленно вспоминал.

Папа крепко меня сжимал, рев автобуса, гудящие машины, крики, полет…

Лицо под маленькими пальцами изменялось в соответствии с тем, как прояснялось зрение, дымка сна растворялась, уступая место четким линиям реальности. Генри убрал руку, отдернул словно от огня. Это не было лицо его папы. Это был дядя Дэйв. У его кровати сидел дядя, потому что папа… папа…

– Где мой папа? – спросил Генри сиплым шепотом, горло все еще болело.

Дядя Дэйв повернулся, чтобы посмотреть на женщину, сидящую в ногах кровати. Генри проследил за его взглядом и узнал тетю Мэри. Она попыталась успокаивающе улыбнуться, но Генри показалось, что у нее вышло не очень.

– Генри, нам о многом нужно поговорить,– сказал дядя Дэйв.– Хорошая новость в том, что у тебя все очень хорошо. Дыхательную трубку вынули, ты восстанавливаешься. Врач говорит, худшее позади. Ты… ты очнулся почти неделю назад, и тебе еще придется тут задержаться, пока ты не станешь сильнее. Но мне кажется, пора нам поговорить о том, что произошло. Как тебе? Хочешь все обсудить?

Дэйв ждал ответа, но Генри мог только на него смотреть, пока его нижняя губа дрожала. Дэйв прокашлялся и продолжил.

– Многое из этого будет для тебя тяжело, и мы не будем торопиться, ладно?

Генри на мгновение задумался, и по его коже поползли мурашки. В его желудке будто кололись сосульки, и потом этот лед вышел наружу, на груди, руках, ногах и шее. Он зажмурился, когда почувствовал слезы, которые потекли по вискам.

Генри понимал, о чем хочет поговорить дядя Дэйв. Папы больше нет, как и мамы. Мальчик не открывал глаз, будто тьма могла защитить от боли, от правды одиночества. У него больше никого нет.

Бедный парень. Мой маленький мальчик. Будь ради него сильным.

Генри не хотел слышать дядю Дэйва, не хотел знать его мысли. В своем сознании он видел грусть, эту ужасную печаль. Цвета отчаяния исходили от него волнами – бледно-серые и грязно-желтые,– и Генри хотел, чтобы эти цвета исчезли, как и чувства. Дядя Дэйв был очень, очень грустным.

Какой ты грустный, дядя Дэйв. Пожалуйста, пожалуйста, не грусти.

Глаза Генри распахнулись, его страдание на мгновение сменилось детским удивлением, эликсиром сильного отвлечения.

Не понимая, как и почему, Генри осознал, смог придать смысл тому, что происходило с ним на прошлой неделе. Голосам, цветам.

Он мог видеть, о чем думал дядя Дэйв.

Не просто слова и размышления… а чувства. Как и медсестра, которая увидела, как он очнулся, и всех других, кто навещал его или был в других палатах и коридорах больницы.

Но это было сильнее, намного сильнее.

Генри думал, что это сумасшествие или бред, что ему все еще плохо от травм после несчастного случая. Но теперь все обрело смысл – вся эта неразбериха последних нескольких дней сложилась в узор, в головоломку, от которой он нашел последний кусочек, и теперь картина была ясна. Генри вдруг осознал правду.

Но туман сомнения закрался в его мысли, затенив возбуждение. Что это? Он чувствовал себя скорее сбитым с толку, чем напуганным, не в силах избавиться от ощущения, что ведет себя плохо, делает то, чего делать нельзя. Что-то неестественное.

Что со мной не так?

Он отвернулся от дяди, прикрыл глаза сжатыми в кулаки руками, желая отгородиться, не видеть дядю Дэйва, цвета и все то, что было внутри него. Генри не хотел знать, о чем думают другие – он не просил об этом и ненавидел это. Потому что в тот момент он понял, что это плохо.

Очень, очень плохо.

– Генри? – Дядя Дэйв положил руку на кровать и сжал пальцы Генри своими. Кожа Дэйва была гладкой и сухой. Как мягкая наждачка.

Генри тяжело вздохнул. Он покачал головой, роняя слезы. Всхлипнул, желая отгородиться, силясь отгородиться. От всех – дяди Дэйва, медсестер, других пациентов. Всех и вся.

«Ты не спрячешься,– сказал голос в голове. Чужой, но знакомый.– Лучше открыться и все принять. Ты больше не во тьме, сынок. Ты на свету».

Генри сопротивлялся и снова потряс головой. Он чувствовал, как невидимый мир вокруг него – бешеный калейдоскоп красок, безумный хор мыслей – стучится в дверь разума, умоляя впустить.

«Разреши, Генри. Жизнь – это боль, мальчик, но у тебя есть дар. Ты ведь знаешь, что надо делать с подарками? Их открывают, сынок.

А теперь… откройся».

С опасением Генри так и сделал.

Он открылся и впустил мир.

Узел в его сознании развязался, и Генри словно открыл дверь, и все полилось внутрь. Он мог считывать, чувствовать. Каким-то образом, как именно, он, наверное, никогда не сможет понять, он все видел. Без особых усилий понимал бурлящие эмоции окружающих его людей – пациентов, врачей, медсестер и членов семьи – мог обернуть всю их боль, страх, ненависть или печаль во что-то понятное. Но среди всех давящих эмоций была и любовь. Так много любви. И в его палате, здесь, у кровати, она так и рвалась от дяди Дэйва и тети Мэри.

Все это текло в его голову так быстро! Но Генри понял, что все же может разбирать ощущения. Словно настроить радио и переключиться со станции, чтобы другая звучала более отчетливо. Хотя поначалу у мальчика заболела голова от того, что он сосредоточился так, как никогда в жизни, он осознал, что если сделает это так… То сможет себя контролировать.

Осмелившись снова открыть глаза, чтобы добавить дополнительный уровень информации к тому, что уже и так было почему-то не только ошеломляющим, но и каким-то образом управляемым, Генри медленно повернулся к дяде Дэйву, ожидая, что лицо мужчины превратится в извивающиеся цветные пятна.

Но там было всего лишь лицо его дяди, усталое на вид и с грустной, понимающей улыбкой. Это было лицо человека, которого Генри знал и без сомнения очень сильно любил.

Мальчик позволил себе впитать это, вобрать эти тепло и защиту, исходившие от дяди, как цветок вбирает жизнь из солнца.

Это тепло – эта любовь – приносило ему далекое, недостижимое воспоминание. О том времени, когда он спал. Был в коме. Там с ним что-то случилось.

Кто-то вернулся с ним.

Генри не старался вспомнить. Он не хотел возвращаться. Никогда.

Поэтому он забыл, сжал руку дяди и с трудом улыбнулся.

– Так что, Генри? Поговорим? – мягко спросил Дэйв.

– Ладно,– ответил Генри.

Его дядя затаил дыхание и взглянул на жену. Затем он рассказал племяннику, своему крестнику, все, что нужно. Что он был в коме почти три недели. Что за это время многое произошло. Что теперь он будет жить с дядей Дэйвом и тетей Мэри, и они будут заботиться о нем. Он сказал Генри, что ему больше никогда не придется беспокоиться о деньгах. Он будет защищен.

Что его папа мертв. Что его папу закопали в землю.

А потом они плакали вместе какое-то время.

9

Уилсону Тафферти надоели дети. Их снисходительные, неуважительные замечания, долгие, вызывающие взгляды, которые он ловил на себе, пока работал. Убирал их дерьмо.

Но в основном надоели их жвачки.

Если он увидит еще один застывший розовый кружок на бесконечном жвачном поле по ту сторону парты, заставит кого-то из этих засранцев его сожрать.

Они похожи на стадных животных, которые срут на всех и вся. Вандалы, не иначе. Уилсон точно знал, что этот говнюк Билл Хатнетт разбил окно в 230 кабинете. Знал. И хотел сказать что-то маленькому ублюдку, схватить за шкирку ветровки и вытрясти всю правду. Но нет, Уилсон поступил так, как должен был – сказал начальству. Разумеется, там того просто спросили: «Это ты разбил окно?»

И что парень мог ответить?

Да, конечно, это я. А что, я забыл прибежать и рассказать? Простите, но да, мэм, да, сэр, это правда я. Так забавно, я бросил в него бейсбольный мяч, и прикиньте, вся эта хрень так и пошла рябью, как сраная паутина Шарлотты.

Нет, он просто посмотрел на директора, мисс Терри, молоденькую девушку, от которой без ума все старшеклассники (и некоторые учителя), округлил глаза и протянул: «Не-е-ет, мэм, это не я. Понятия не имею, как это случилось».

Когда парень вышел из офиса, Уилсон ждал рядом. Ждал, что лицо этого самодовольного поганца сморщится от слез, покраснеет и ему станет стыдно, и поделом. Но он не плакал. Он даже не испугался. Когда парень проходил мимо Уилсона, то улыбнулся ему. Не жестоко, даже не подло. А просто типа «привет, как дела, старый кусок дерьма». Будто ему было плевать, уборщик это или дворняжка, которая ждет, пока с ней поиграют. Уилсон подумал, что ему еще повезло, что эта дружелюбная скотина не дала ему по заднице, когда проходила мимо.

Да уж, ему определенно надоели дети. Но скоро наступит лето, Уилсона снова переведут на неполный рабочий день, и он поедет к сестре в Сакраменто. Скорее всего, на автобусе, устроит что-то типа отпуска. Заедет в тот чесночный городок или продегустирует вина в Напе. Черт, может, даже послушает Барбару и переедет туда жить – к ней, Роберту и детям. Сестренка была еще молодой, поэтому много работала, а у Роберта было больше денег, чем дети успевали тратить в игровых автоматах или в магазинах крутой одежды, которой потом хвастались. Разумеется, они все о нем позаботятся. Там даже была для него комната, обставленная как мини-квартира.

Он может выйти на пенсию.

Черт, эта мысль нравилась ему все больше и больше. Выйти. На. Пенсию. Звучит шикарно.

Но потом он вспоминал, кто он и как себя ведет. И когда он приезжал на неделю или около того, то становился раздражительным. Даже нервным. Хотел что-то делать, работать, разбираться. Видимо, он все же не готов к пенсии. Уйти на пенсию – значит ничего не делать и не париться по этому поводу. А Уилсону такое быстро надоедало. К тому же, он был нужен школе. Он работал там двадцать три года. Дольше всех, за исключением той милой старой лесбиянки мисс Ауэрбах, учительницы английского. Она работала тут с 1950-х и с тех пор не останавливалась ни на секунду. Ему бы не хватало их перерывов с кофе, если бы он ушел на пенсию. А еще других учителей, с которыми он даже подружился. Например, учительницы испанского, мисс Ходж, и мисс Терри, они обе были очень милыми и красивыми. Особенно мисс Терри.

Но уж по детям он скучать не станет. Черта с два. Как и по их жвачкам, мерзким взглядам и еще более мерзким граффити. Нет уж. Ни капли.

Уилсон поднял глаза и с удивлением понял, что почти дошел до дома. Он ходил пешком в школу и обратно, почти два километра, дважды в день, каждый будний день уже двадцать три года. Он даже удивился, что на тротуаре не появилась протоптанная канавка. Боже, да он прошел бы там даже с завязанными глазами, не замедлив шага и не ударившись.

Ну, дома будет хорошо. Уже пятница, а это значит, что завтра можно поспать подольше, по крайней мере, пока Фикс не разбудит его и не потребует еды. Эта чертова кошка умела открывать шкафы и окна, поднимать сиденье унитаза и делать свои дела в коробочке размером с оксфордский словарь, но дурочка не смогла бы себя прокормить, даже если бы от этого зависела ее жизнь. Уилсон был уверен, что старушка жила с ним исключительно по этой причине. Так сказать, терпела его.

Уилсон рассмеялся про себя. Боже, он превращался в старпера. А ему осталось еще добрых несколько лет до семидесяти. «Ты слишком молод, чтобы так противно ворчать»,– подумал он. Что ж, дома он покормит свою старую кошку, а потом приготовит себе что-нибудь, глотнет капельку «Амаретто», которое мисс Ходж подарила ему на Рождество. Уилсон так смаковал и берег его, будто это сам божественный эликсир, хотя по большому счету, так оно и было. Определенно.

Он снял с пояса тяжелую связку ключей и отпер дверь в вестибюль небольшого двенадцатиэтажного здания, почти такого же обветшалого и старого, как он сам, и направился к лестнице; даже в таком возрасте он не позволял себе ездить на лифте на один этаж. Мужчина подумал о теплом алкоголе в шкафчике и улыбнулся. Лица Билла Хартнетта и всех других паршивцев исчезали с каждой ступенькой, по которой он поднимался в свою квартиру на втором этаже.

Когда Уилсон завернул за угол и ступил на этаж, то замер. «Странно,– подумал он,– почему нигде не горит свет?»

Время шло к семи, солнце уже садилось за Тихий океан, но окно в коридоре выходило на восток, так что туда почти не проникал свет. Все лампочки дневного света – как ни странно – были выключены. Уилсон знал, что в коридоре не было выключателя. А еще то, что свет включался по таймеру, который весь год стоял ровно на 5 часах вечера. Лампочки включались в 17:00, а выключались в 9:00, и так было каждый день, что он тут прожил. Но теперь все они по совершено непонятной ему причине были отключены.

Он вытянул шею в сторону третьего этажа и увидел, что свет из холла наверху льется на лестничную клетку. Затем посмотрел вниз, на первый этаж, к шестидесяти семи годам уже не доверяя собственной памяти, и увидел, что да, там тоже ярко горел свет. Так что с электроэнергией все нормально. Нет, только его этаж не горел. Его этаж, а еще трех других людей и семей, и все они остались без света.

– Хм,– прохрипел Уилсон, подумывая вернуться и позвонить управляющему. Но было поздно, у него был тяжелый день, и он буквально ощущал вкус «Амаретто» на сухом языке. Черт, если он мог пройти от школы «Либерти» до дома с завязанными глазами по оживленным улочкам через все препятствия, то он уж точно дойдет пятьдесят шагов до конца коридора к восьмой квартире. Да уж, а как же иначе. Свет подождет. Пусть уборщик в его голове заткнется, потому что не-уборщик хотел включить телевизор, вытянуть ноги, погладить кошку и глотнуть вкусненького. Точно, пора-таки дойти до дома.

Уилсон небрежно махнул рукой, давая вселенной понять, что она может развлекаться сама с собой как ей угодно, и направился по темному коридору к восьмой квартире.

В паре шагов от двери он снова взял массивную связку ключей, потянул толстый круг из металла на выдвижном шнурке из зажима на поясе и начал искать нужный ключ подушечками обветренных пальцев.

«Но, Господи, как же темно»,– подумал он и почувствовал, как волосы у него на затылке встают дыбом. Поругал себя за страх, но ему никогда не нравилась темнота, а еще ходить по…

У него за спиной что-то скрипнуло.

Он повернулся с открытым ртом и широко распахнутыми глазами. Волосы на шее теперь стояли по стойке смирно и отдавали честь, а ползущие по рукам мурашки маршировали в такт звуку, который издавали его истрепанные нервы.

– Наверное, тот чертов кот,– пробормотал Уилсон, имея в виду толстого оранжевого полосатого кота Уиллоуби, которого они с Фикс так не любили. Ни капельки.– Беги давай,– попытался он сказать твердым голосом. Как будто он контролирует ситуацию.

Но его голос был словно мертвым отголоском в пустом коридоре.

Из окна в дальнем конце, за лестницей, было видно, как день становится сливового оттенка, и теперь даже сама лестница стала размытой полутенью в конце длинного темного туннеля.

– Хрень какая, вот что,– сказал Уилсон и повернулся к своей двери. Теперь он двигался быстрее, снова вытащил ключи из-за пояса. Его пальцы стали влажными, и тяжелое металлическое кольцо соскользнуло и уехало обратно, хлопнув по костлявому бедру.

– Черт возьми,– сказал он громче, чем намеревался, слыша первые ноты страха, первый холодок на позвоночнике, острые ногти на концах сильных пальцев, ползущие, как паук, по задней части шеи.

Пошарив, он снова выдернул ключи.

Вот! Снова этот звук.

Но на этот раз Уилсон не повернулся; он нащупал нужный ключ и вытащил его, как фокусник – туз из толстой колоды. Аккуратно вставил его в засов, повернул, затем вытащил и воткнул в ручку снизу. После поворота ручки и толчка дверь распахнулась, и Уилсон почти запрыгнул внутрь, захлопнув за собой дверь и задвинув засов.

Что-то схватило его за ногу.

Он дернулся, закричав: «А-а-а!». Потом повернулся так резко, что почувствовал, как что-то хрустнуло у него в спине. Он толкнул плечом дверь и включил свет, молясь: «О боже правый, пожалуйста, пусть свет зажжется».

Так и случилось.

– Будь я дважды проклят, Фикс! – рявкнул Уилсон, уставившись вниз на то, что тянулось к его ноге в темноте; сердце бешено колотилось в тощей груди.– Черт, кошка, я чуть не умер.

Фикс, которой не терпелось увидеть мужчину с едой, невинно сидела на кухонном линолеуме, на несколько метров дальше от ботинка, который так грубо ее отпихнул. Фикс старательно вылизывала переднюю лапу, прикрыв глаза – ей было абсолютно насрать, что она напугала своего старого доброго Уилсона.

Он чувствовал, как кровь стучала в висках, и понял, что не дышит. Он выдохнул, и воздух покинул легкие с тихим сипом. Грудь расслабилась, сердце замедлилось, а тело перестало быть в напряжении.

Он отстегнул связку ключей от пояса и бесцеремонно бросил толстый комок металла на кухонный стол. Затем наклонился и погладил Фикс по голове. Сиамка, как будто только сейчас соизволив признать старика, посмотрела на него красивыми голубыми глазами, несколько раз мяукнула, потом поднялась и проделала несколько восьмерок у него между ног. Универсальный знак того, что пришло время покушать, и если не будет медлить, то проблем не будет.

– Ладно-ладно, дружок,– сказал Уилсон и направился на кухню, чтобы достать банку паштета из тунца и индейки.– Сначала ты, потом я. Всё как всегда,– продолжил он, улыбаясь и открывая шкаф.

Когда он обернулся, улыбка сползла с его лица, как наковальня, соскользнувшая с выступа высокой скалы.

У него на кухне стоял мужчина.

«Наверное, он был в спальне»,– рассеянно подумал Уилсон, пока его разум силился осознать всю странность и опасность ситуации.

Но потом мозг справился.

– Что! – крикнул Уилсон и уронил банку на пол. Фикс зашипела, но здоровяк между ним и входной дверью даже не дернулся.– Что вам надо?! – заорал Уилсон трясущимся голосом.

Мужчина был одет в черные джинсы и плотную черную куртку. На голове у него была лыжная маска. «Прямо как в кино»,– подумал Уилсон. А потом заметил большой ржавый разводной ключ в гигантском мужском кулаке в черной перчатке.

– У меня вообще нет денег! – выплюнул Уилсон, гадая, должен ли он что-то делать, например, достать нож из ящика, позвать на помощь, драться или умолять. Но вместо этого он лишь сказал: – У меня нет хреновых денег!

– Знаю,– сказал амбал, его голос был низким и приглушенным из-за маски.– У тебя ни хрена нет. Я проверил.

Уилсон на секунду задумался. Он проверил? И ничего не нашел. Но все равно остался, так ведь? Ждал. Пока старый, никчемный Уилсон вернется домой. Потому что искал именно Уилсона. Потому что, по какой бы то ни было причине, этот человек пришел именно за Уилсоном.

Уилсон почувствовал, как желание дать отпор пропадает, как страх просачивается из его внутренностей и выливается на пол. Он опустил голову.

– Почему именно я, сынок? – спросил он, качая головой, его дрожащие руки водили по столу.– Я ведь никто,– добавил он слабым голосом.– Всего лишь хренов уборщик.

Здоровяк подошел на шаг ближе. Фикс снова зашипела на незваного гостя, ее шерсть встала дыбом, а хвост стоял прямо, как жезл.

– Я знаю,– ответил амбал почти извиняющимся тоном. А затем прыгнул вперед. Фикс мяукнула и выбежала из комнаты. Уилсон поднял руки в жалкой попытке защититься.

Здоровяк взмахнул ключом, прочертив в воздухе сверкающую черную дугу, и с громким стуком размозжил Уилсону лоб. Ноги Уилсона подкосились, и он упал на линолеум, как мешок с дохлыми щенками. Силясь остаться в сознании, он почувствовал, как его оттащили от места падения и уложили плашмя на спину на кухонном полу, как жертву какого-то ритуала. Амбал стоял над ним, расставив ноги по обе стороны от груди худощавого старика, будто собирался помочиться на обветренное, помятое лицо Уилсона.

Уилсон застонал, понимая, что видит только одним глазом. «Наверное, это повреждение мозга»,– бесполезно подумал он.

Старик услышал мурлыканье и почувствовал теплый мех Фикс рядом со своей разбитой головой. Кошка свернулась калачиком у его уха, словно они собирались хорошенько поспать, уютно устроившись на его провисшей двуспальной кровати. «Мне так жаль, дружок»,– подумал он и повернул один глаз в сторону незнакомца.

– Хорошая кошка,– сказал Кэди, а потом снял маску, обнажив ухмыляющуюся, сияющую черную морду.– Я не стану ее убивать. Как тебе такое?

Уилсон решил, что это хорошая сделка, учитывая, что он не в состоянии вести переговоры. Он хотел кивнуть или, может, пожать убийце руку? Сказать: «Да-да, договорились, так и сделаем, класс». Но все рациональные мысли вылетели у него из головы, когда здоровяк снова поднял массивный гаечный ключ и обрушил на череп старика.

Уилсон почувствовал удар, услышал выстрел пистолета, увидел вспышку ослепляющего белого света, а затем… ничего.

К счастью для Уилсона, ему не пришлось смотреть ни на уродливые куски своего проломленного черепа, ни на красную лужу крови и мозгов, которая покрывала половину грязного белого линолеума на кухонном полу.

Прошел день, и Фикс начала есть сырое мясо, другой еды все равно не было. И старина Уилсон тоже был бы еще как рад, что ему не пришлось на это смотреть.

Да уж, еще как рад.

Часть вторая: Ночные посетители

1

Когда они вошли в кабинет врача, Дэйв почувствовал пристальный взгляд Мэри.

Прошло полгода с тех пор, как доктора Ре Хамаду назначили оказывать Генри психиатрическую помощь, и Генри делал большие успехи. Он медленно начинал воспринимать окружающий мир. Новый мир. И хотя у Генри были необычные проблемы, все заметили, что ему становилось лучше с тех пор, как начались сеансы с Хамадой раз в две недели.

Когда он переехал к Дэйву и Мэри (после двух изнурительных месяцев стационарной реабилитации, за которые Генри почти полностью восстановился физически, а также дал дяде с тетей возможность прийти к осознанию родительства), опекуны Генри обнаружили в ребенке нечто… уникальное. Выявили странную силу внутри мальчика, о которой новоиспеченные родители могли только догадываться, перешептываясь в темноте своей спальни и обсуждая тайну, в которую превратился Генри. Они пользовались словами вроде «особенный» и «одаренный», хотя совершенно не понимали, что всё это значит – как для самого Генри, так и для их семьи.

Дэйв знал, что у Хамады был опыт работы со всеми типами известных аномалий мозга. Изучал пациентов как с физическими, так и с химическими расстройствами – даже жертв насилия. Дэйв не сомневался, что Хамада хорошо разбирался в пациентах с сильными травмами, а также в том, что в какой-то момент тот увлекся некоторыми второстепенными науками о психике.

Но в чем он сомневался – и даже очень сильно,– так это в том, что этот добрый доктор когда-либо видел что-либо похожее на Генри. И хоть Хамада никогда не говорил о «даре» Генри, Дэйв полагал, что сегодня это изменится. Он ценил осторожность доктора, но ему не терпелось узнать профессиональное мнение о том, что происходит с мальчиком, услышать теорию о призраке, бродящем по коридорам разума Генри, который проник в мысли Дэйва и Мэри и жил с ними последние полгода.

Хамада закрыл дверь кабинета, когда Дэйв и Мэри опустились на большую кушетку в другом конце комнаты от минималистичного стола, прислоненного к увешанной дипломами стене.

– Мистер и миссис Торн, я так рад, что вы пришли,– сказал Хамада, присев на краешек жесткого кожаного кресла рядом с диваном. Его седые волосы были коротко подстрижены, льняной костюм отутюжен, но свободно сидел на худощавом теле.– Я решил, пришло время поговорить нам с глазу на глаз о прогрессе Генри. Пожалуйста, помните, что вы можете рассказать всё Генри, если захотите. Очень важно общаться друг с другом открыто. Думаю, Генри это пойдет на пользу.

Дэйв ничего не сказал, он не любил тянуть кота за яйца, как говаривала его мать. Мэри стряхнула невидимую пылинку со своей идеально отглаженной юбки, ее спина была напряжена, а лицо непроницаемо.

Хамада продолжил:

– Мы добились большого прогресса, и можно с уверенностью сказать, что Генри – особенный. Тем не менее, я подумал, будет разумно обсудить его… – Хамада нервно рассмеялся, покачав головой,– то, что делает Генри уникальным. То, о чем вы, наверное, уже знаете.

Дэйв чувствовал, что Мэри готова вмешаться, и надеялся, что она не станет кричать. Ее забота о Генри – материнский инстинкт защищать – оказалась необузданной. Однако Дэйв любил ее за это. Она стала замечательной матерью, когда у нее появился шанс.

– Мы ничего не знаем, доктор,– сказала она.– Он всего лишь маленький мальчик. Ребенок. Надо быть осторожными. Вы не согласны?

– Конечно, миссис Торн,– ответил Хамада.– Мы все хотим для Генри лучшего. Поэтому я и хотел обсудить с вами его…

Врач ненадолго замялся.

– Назовем это даром,– решил он наконец так, словно скидывал камень с плеч.– В любом случае, так вы намного легче воспримете то, что я вам покажу.

– Покажете? – поднял глаза Дэйв.

– Да. Если позволите.

Хамада встал, обошел кофейный столик и направился к большому дубовому шкафу. Он открыл дверцы, чтобы все увидели телевизор, видеопроигрыватель и небольшую стопку подписанных кассет. Хамада включил телевизор и вставил кассету в аппарат. Потом взял маленький пульт, нажал на кнопку и отошел в сторону. Экран ожил, показав полоску свернутого белого света, затем появились помехи.

– Секундочку… Вот и все.

Дэйв увидел тот же диван, на котором сидел, вот только на экране там были не он с Мэри, а Генри. Хамада на видео отошел и сел, в камеру попадал лишь верхний кусочек его головы.

– Ну что, Генри,– сказала та версия доктора.– Готов?

* * *

Генри здесь нравилось.

Ему нравилось с кем-то говорить, с тем, кто не считает его странным или ненормальным, как некоторые дети в школе. Ничего, что он другой. Зато он знал, что умный, и учеба давалась ему легче, чем другим детям его возраста. Но в школе смеялись над всеми, кто чего-то добивался умом. Синди Векслер любила показывать на него пальцем на перемене, хихикать со своими друзьями и повторять: «Ой, а кто у нас умник! Ой, а кто у нас умник!»

Генри жаждал в жизни только одного: признания. Он хотел, чтобы таких детей, как он, было больше – которых не заботил спорт, внешний вид и крутая одежда; которым нравились физика и история, которым правда нравилось учиться, расширять границы мира, раскрывать его секреты и загадки. Генри считал вселенную запертым ящиком с тяжелой крышкой, которую он отчаянно хотел открыть. Его ужасно бесило то, что эти любопытство и интеллект делали его другим. То, что он был слишком маленьким, чтобы противостоять хулиганам, слишком застенчивым, чтобы заводить новых друзей. Может, даже слишком сломанным своим прошлым.

Наблюдая за Хамадой, Генри снова сосредоточился. Опять карточки. Ну да, сегодня же вторник.

А вторник – это тесты.

Ожидая, когда Хамада начнет, он вытер нос и слегка постучал пятками по передней части дивана. Генри нервничал, ему хотелось быстрее приступить к делу. Он знал, как сильно эти тесты волновали доктора, но Генри они жутко надоели. Для него они не были чем-то особенным. Это же легкотня. Лучше говорить о чем-то другом, например, о дяде Дэйве и тете Мэри или о детях в школе. О том, как ему быть нормальным. Приемлемым.

– Ну, Генри, ты готов? – спросил доктор Хамада, аккуратно разложив карточки на коленях, вечный блокнот лежал рядом открытым, а красная лампочка камеры на штативе в углу не мигала.

Генри кивнул.

– Хорошо,– сказал Хамада,– тогда начнем.

Генри представил, как глаз в его мозгу – тот, что вырос там, пока он спал,– медленно открывается.

Он практически чувствовал, как поднимается тонкое серое веко, раскрывая черный глаз под ним. Его грудь напряглась, но не до боли, и в него полилась информация из сознания доктора – звуки, видения, мысли.

Цвета.

Генри дал черному глазу сфокусироваться на самых ярких цветах, на тех, которые содержали истории и мысли, а остальным позволил превратиться в мягкую статику тускло-коричневых и нежно-серых тонов. Теперь он делал это подсознательно, без усилий. Пока его настоящие глаза сфокусировались на полуоткрытых вертикальных жалюзи на окне, что прикрывали яркий дневной свет, льющийся снаружи, его широко открытый новый глаз уставился на доктора.

Хамада поднял карточку, держа ее наготове перед своей грудью. Сторона, обращенная к Генри, была совершенно пустой, а на другой был нанесен какой-нибудь ярко-синий контур. Генри должен был угадать, что это за контур. Однако он не гадал; он видел его так ясно, как если бы сам держал в руках карточку.

– Звезда,– сказал Генри и вздохнул, изо всех сил стараясь не показывать своей скуки, чтобы доктор не обиделся.

Хамада молча опустил карточку и взял другую.

– Круг,– на автомате ответил Генри.

Хамада убрал круг, взял что-то другое.

Теперь Генри смотрел на Хамаду внимательнее. «Этой я еще не видел». Может, доктор так пытался сделать тест сложнее? Генри чуть не захихикал от этой мысли. «Если бы он только знал, как это легко». Генри нашел описание изображения.

– Закорючки? – спросил мальчик.

– Правильно,– ответил Хамада лишь секунду заколебавшись.– Я только недавно добавил эту карточку.

Генри кивнул и позволил себе слабо улыбнуться, подбодрив Хамаду.

– Генри, когда я снова возьму эту карточку, можешь, пожалуйста, назвать ее волной? Чтобы мы оба понимали, о чем ты.

– Хорошо,– ответил Генри.

Хамада благодарно улыбнулся и продолжил, поднимая карточки одну за другой, а Генри отвечал скучным монотонным голосом, словно повторял простые числа в сотый раз.

– Прямоугольник. Круг. Знак плюс. Круг. Круг. Э-э, волна. Звезда. Круг. Звезда. Волна…

Пока отвечал, мальчик смотрел в окно, на свои дрыгающиеся ноги, на потолок. Только один раз его взгляд метнулся к Хамаде, и то лишь для того, чтобы найти на лице врача удовольствие, а может, и гордость.

К радости Генри так и было.

Видео остановилось.

* * *

– Эти карточки прислал мне коллега из Колумбии,– сказал Хамада, отвечая на невысказанный вопрос.– Их называют картами Зенера, в честь доктора Карла Зенера, известного исследователя ясновидения.

– Что, простите? Ясновидения? – спросила Мэри.

– Изучение парапсихологических явлений. Также вам должны быть известны термины «паранормальные явления» и «телепатия».

– Как у ясновидящих по телевизору? – фыркнула Мэри.– Вы считаете, что после комы у Генри появилось… что? Особые силы? Генри теперь предсказывает будущее?

– Нет-нет, все совсем не так,– спокойно ответил Хамада.– Вы говорите об экстрасенсорности. Это способность видеть то, что нельзя увидеть органами чувств. Но мне кажется, что способности Генри больше походят на телепатию. Если говорить проще, он читает мысли. Например, карты Зенера. Генри не видит эти карты, он видит, как их вижу я.

– И все же, доктор,– сказала Мэри, и Дэйв услышал, как ее голос дрожит от эмоций,– я ценю ваш энтузиазм. Но, если честно, мы платим вам не за эксперименты над ребенком.

Хамада сузил глаза. Он наклонился вперед, сжав руки на коленях в кулаки.

«Полегче, доктор,– подумал Дэйв, иронично про себя ухмыльнувшись,– теперь нельзя давить». Он подумывал вмешаться, бросить Хамаде спасательный круг, потому что правда хотел услышать его мнение. А также он знал, что Мэри уважала людей, которые отстаивают свою точку зрения.

До определенной степени.

– Миссис Торн, эта терапия крайне важна,– сказал Хамада, оставаясь спокойным, на счастье Дэйва.– Она поможет мальчику понять, на что он способен, а сейчас он не понимает. Как и вы. Даже я едва могу это осмыслить. Если Генри осмыслит свои способности, ему станет проще жить. Он не будет думать о своем даре как о чем-то плохом, иначе ребенок может раздражаться или, что еще хуже, замыкаться в себе. Возможно, даже не любить себя. Очевидно, он особенный, но ему нужно понять свою уникальность, а не бояться ее.

Мэри открыла рот, чтобы ответить, но Дэйв вмешался.

– Доктор Хамада, насколько редок, насколько уникален дар Генри? Ведь, как и сказала Мэри, многие заявляют, что имеют такие способности.

– Верно,– сказал Хамада,– но лишь единицы из них проходили тесты под присмотром профессионалов, что смотрели на них через научную призму.

– В смысле, над ними не экспериментировали? – промямлила Мэри.

– Да, именно так.– Хамада подошел к столу, взял тонкий черный блокнот и отдал Дэйву.– Прошу.

Сбитый с толку, Дэйв открыл блокнот на первой странице. Он увидел имя Генри над чередой дат в шахматном порядке в левой колонке. Средняя колонка представляла собой аккуратный вертикальный ряд с цифрой 25. А рядом – такой же ряд из чисел 25.

– Что это? – спросил мужчина.

– Это результаты каждого теста, который я давал Генри с использованием карт Зенера, а также некоторые заметки других небольших, несущественных экспериментов. Здесь, на первой странице, можно увидеть, что он…

– На все ответил верно,– закончила Мэри, глядя поверх руки Дэйва.

– Да, двадцать пять из двадцати пяти, в те первые разы. Я не просто так об этом говорю, уж поверьте. Пожалуйста, просмотрите страницы.

Дэйв начал листать. Месяцы тестов. Даты были разными, но столбцы оставались прежними.

Все одинаковые. Везде 25. Дэйв тихо присвистнул.

– У Генри стопроцентный результат в каждом тесте, который я ему давал. Их уже были десятки, в течение многих недель,– Хамада наклонился вперед, понизив голос.– Средний исторический балл,– а мы говорим о десятках тысяч тестов, даже с теми испытуемыми, которых называют чрезвычайно одаренными, и их проверяли именно по этой системе,– составляет менее десяти процентов.

Дэйв поднял взгляд, и даже Мэри казалась пораженной.

– Так что отвечу на ваш вопрос, мистер Торн. Дар Генри, его сила и точность, невероятно уникален. На сегодняшний день о таком еще никто не слышал.

Дэйв посмотрел на Мэри и заметил, что ее скептицизм медленно рассеивается. «Хорошо,– подумал Дэйв и немного расслабился.– Если мы хотим сделать как лучше, надо поверить».

– А теперь позвольте показать последнюю запись,– сказал Хамада. Он подошел к шкафу и вставил в проигрыватель вторую кассету.– Обычно я не делюсь ни с кем личной информацией,– тихо продолжил он,– но сегодня я сделаю исключение.

– Личной? – переспросила Мэри.

Грустно улыбнувшись, Хамада нажал на «плей».

* * *

Генри больше не хотел играть в эту игру. Он устал, ему было скучно.

Часть его, можно сказать, плохая часть, которая ему не очень нравилась, хотела сжульничать. Назвать неправильный ответ на карточку, да на все карточки! Тогда им больше не придется играть в эту игру, и они вернутся к разговорам о мыслях и чувствах Генри, а не сидеть и разглядывать дурацкие фигуры на дурацком…

– Генри,– позвал Хамада,– ты готов?

Внимание Генри снова переключилось на врача. «Еще один раз,– сказал он себе.—Один раз я посмотрю на карточки, а потом мы еще немного поговорим. Он обещал».

Генри кивнул.

– Отлично. Поехали,– Хамада поднял карточку.

Прошла секунда. Потом еще одна. Генри ждал, когда появится изображение, как это и всегда бывало. Но что-то… блокировало его. Мешало. Он ничего не видел. Генри посмотрел на доктора, сосредоточился, полностью открыл внутренний глаз… Но там была стена мыслей – цветов,– которую он не мог обойти. Темно-зеленый туман, похожий на гороховый суп, окутал Генри, как плотное, непрозрачное облако.

Там было что-то еще, что-то глубокое, как слабо освещенный дорожный знак в густом тумане.

Имя.

– Доктор Хамада,– спросил Генри.– Кто такой Франклин?

Хамада опустил карточку и тяжело сглотнул.

– Что, прости?

– Вы думаете о человеке по имени Франклин. Очень, очень сильно,– сказал Генри, широко раскрыв глаза в притворном раздражении.

Доктор опустил карточку и на мгновение закрыл глаза. Когда они снова открылись, Хамада отвернулся от Генри к дальней стене, будто взгляд в сторону мог помешать Генри видеть.

Генри встал и подошел к доктору. Да, он все видел. Горчично-желтые, темно-зеленые, завитки черного отчаяния, окрашенные проблесками розового изумления. Франклин был человеком, которого любил доктор, и этот человек ушел. Была ссора.

– Вам грустно, да?

Тонкая слеза скатилась по щеке Хамады. Его удивленный взгляд снова метнулся к Генри, и он пораженно кивнул. Генри протянул руку и легонько похлопал врача по колену, детское лицо озарилось улыбкой. Затем он обвил маленькими ручками шею изумленного врача и прижал его к себе.

Хамада поставил запись на паузу.

* * *

Дэйв медленно осознавал то, что видел. Что все это значило.

– Франклин? – спросил он.

Хамада печально улыбнулся.

– Он много лет был моим партнером. Мы решили прекратить отношения в ночь перед моим сеансом с Генри. Я собирался устроить Генри обычный тест, но мои чувства… видимо, они перекрывали мысли. Я смотрел на карточки, но мой разум их не видел. Для Генри это, возможно, было все равно что пытаться увидеть луну сквозь тяжелые черные тучи, заволакивающие ночное небо и закрывающие ему обзор.

– Я не… – начала Мэри.

– Думаю,– перебил Хамада, взвешивая свои слова,– что Генри чувствует то, что чувствуют другие люди, видит их мысли. Представьте, как тогда выглядит его мир. Как душераздирающе. Как ошеломляюще. Как сложно. Его разум был вынужден как-то переводить все эти проекции, преобразовать необработанные данные во что-то понятное, что он может осмыслять. Тогда я узнал, что Генри использует цвета для перевода этой информации: черный обозначает ненависть, красный – гнев, и так далее. Удивительно, как быстро человеческий разум может адаптироваться или, в данном случае, эволюционировать.

Дэйв посмотрел на изображение на экране: Генри так широко раскрыл глаза, когда протянул руку, чтобы утешить этого человека. На его лице была невинная, любящая улыбка. «Милый Генри»,– подумал он и почувствовал новую волну любви к мальчику.

– Как ему помочь, доктор? – спросил Дэйв и почувствовал, как Мэри сжала его руку.– Как защитить нашего сына?

Хамада откинулся на спинку стула и раскрыл ладони – этакий жест интеллектуального поражения.

– Все, что мы можем сделать,– поддерживать и любить его, помогать понять и принять, кто он такой и на что способен.– Врач наклонился вперед и уперся локтями в колени, нахмурив брови.– В конечном счете, Генри сам должен научиться защищаться. И в этом ему никто не сможет помочь. Но он умный мальчик, и если это поможет, если мои теории о его даре верны…

– Что? – спросила Мэри.

Хамада улыбнулся Мэри, но явно внимательно подбирал слова.

– Скажем так, я считаю, что Генри далеко не беззащитен.

2

Фред засунул ржавый молоток и дрель на батарейках в пояс для инструментов, разложил десятифутовую стремянку, чтобы добраться до трубы. Он остановился на предпоследней ступеньке, его рост легко позволял ему дотянуться до поврежденного участка, а также открывал вид на усыпанную гравием крышу.

Он увидел обрывки скотча, следы от ботинок и царапины после работы кровельщиков, но ничего такого, что нуждалось в ремонте и о чем надо предупреждать администрацию школы. Всего лишь незначительный износ. А вот труба – совсем другое дело. Подъемник малярной бригады стоял слишком близко к стене, и один край предохранительной рейки зацепил желоб, сбив его с крепления и едва не разорвав металл надвое. Мисс Терри уверяла, что трубу можно починить и не покупать новую, поэтому Фред и задержался допоздна – занятия уже давно закончились, дети разъехались на автобусах по домам, и он уже сделал все остальные дела,– чтобы оценить ущерб.

Однако теперь, когда он поднялся наверх, Фред решил, что директор бредит. Ну, или переоценивает его способности. Металл оторвался, а крепления оставили страшные черные дыры в боковой обшивке. Ему понадобится водонепроницаемая шпатлевка, потом придется просверлить новые опорные отверстия и проверить, сможет ли он закрепить желоб так, чтобы тот удерживал воду во время ливней. «Черт бы все это побрал»,– подумал Фред и уже хотел спуститься по стремянке, когда от металла справа от него отскочил первый камень.

Его глаза на мгновение сузились – всего на мгновение,– а затем расширились от страха. Он повернул голову и увидел их. Джима Хоукса, Тайлера Легга и старого доброго Томми Пэтчена. Большинство детей называли его Трущобным Томми[1] прямо в лицо, а другие (по крайней мере, те, что помладше) – за спиной. Он был высоким даже для семиклассника, и его длинные темные волосы спускались ниже плеч, легко сливаясь с любой черной футболкой, которую он носил. Сегодня, как заметил Фред, на футболке Томми была изображена пентаграмма, с каждого белого конца капала кровь, а вокруг всего этого красовалось неразборчивое название какой-то метал-группы. Казалось, в одной из грязных рук Томми было зажато еще несколько камней, а двое других парней лихорадочно ковыряли землю, прямо как курицы с рюкзаками, пытаясь нарыть побольше патронов.

– Томми,– почти невнятно промямлил Фред, будто его рот не мог правильно произносить слова.– Томми, н-н-не кидайся камнями. Я… – он сглотнул, стараясь внятно произнести каждое слово,– я всё передам мисс Терри. Вам даже нельзя здесь находиться, шк-к-кола за-за-закрыта!

Лицо Томми засияло, его густые брови приподнялись, тусклые карие глаза расширились в комическом страхе, а бледные потрескавшиеся губы образовали букву «О» в притворном беспокойстве. Его обычный визгливый голос стал ниже, чтобы попытаться походить на Фреда, но выходило паршиво.

– Боже, тогда, наверное, мне лучше остановиться, да, Ф-Ф-Фред?

Не успел Фред ответить, как Томми запустил еще один камень, на этот раз размером с потертый мяч для гольфа, который попал Фреду прямо в локоть, отчего кожа и кость заныли под грубой тканью синего комбинезона. Фред заворчал, рефлекторно отвернулся и почувствовал, как стремянка под ним закачалась.

– Черт бы все это побрал,– пробормотал он себе под нос, закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

– Эй, дебил! – заорал Мусорный Томми прежним писклявым голосом.– Тут есть и свои плюсы. Если ты упадешь и ударишься головой, ничего не случится, потому что ты и так уже от-от-отсталый!

Томми расхохотался во весь голос, и вечно поддакивающие Джим и Тайлер присоединились к этому гоготу.

– Отсталый! – пискнул Джим Хоукс и заржал так, словно Томми изобразил расистскую версию Ленни Брюса[2].

Бам! Бум!

Еще два камня попали в желоб справа от Фреда, и мужчина отпрянул, почувствовав, что теряет равновесие. Он был на порядок выше шести футов и носил на себе двести пятьдесят с лишним фунтов мяса и мышц, и когда все это смещалось в одну сторону, даже на несколько дюймов, точка невозврата могла быть достигнута очень быстро. Одна рука рассеянно взмыла в воздух, пытаясь дотянуться до верха стремянки, а другая вслепую схватила водосточный желоб. Следующий камень ударил по краю лестницы, куда тянулась его рука, и зацепил кончик безымянного пальца с достаточной силой, чтобы вызвать вспышку боли и заставить Фреда вскрикнуть. Левой рукой он ухватился за желоб, что спасло его от падения с высоты десяти футов на твердый бетон и, возможно, от настоящих увечий. Он потряс правой рукой, чтобы стряхнуть жжение, и резко повернул голову, чтобы смерить мальчиков свирепым взглядом.

К его удовольствию (и легкому беспокойству), трое мальчиков на мгновение показались ошеломленными. Даже ухмылка Томми дрогнула и немного сползла. Джим Хоукс опустил поднятую руку, в которой был крепко зажат камень, и стал вдруг похож на мальчика, готового описаться и заплакать. Стал похож на ребенка.

«Полегче»,– сказал себе Фред и расслабил лицо.

– Лучше уходите,– сказал он, спускаясь на одну ступеньку,– или я расскажу о вас д-д-директору.

Томми повернулся и посмотрел на двух своих друзей. Теперь они все держали камни. «Наверняка у каждого по три или четыре штуки в их потных белых ладошках»,– подумал Фред, медленно опускаясь, чтобы не спровоцировать очередную «стрельбу».

И когда Томми снова повернул к нему свою прыщавую крысиную мордочку, Фред понял, что так не отделается. Он снова ухмылялся, как и двое других мальчиков. Ну прямо стая предпубертатных шакалов.

Так. Твою ж мать.

Фред бросился вниз по стремянке в тот же момент, когда обрушился первый шквал; услышал резкий треск ударов камней о металл лестницы и штукатурку стены. Что-то твердое ударило по основанию его гладкого черепа, на дюйм ниже правого уха, и в голове мелькнула белая вспышка.

– Тупой черный даун! – закричали Томми, и теперь Фред услышал в его голосе настоящую ненависть, а за ней безумный ужас, который прячется во всех убийцах – настоящих и будущих. Когда эта темная страсть высвобождается, она немного пугает, да-да, потому что тогда ты понимаешь, что ничего не контролируешь, что внутри разворачивается что-то живое и до поры скрытое, и оно проникает в конечности и в мозг, захватывает тебя целиком. Но еще страшнее становится, когда наступает следующий момент. Не тот момент, когда ты осознаешь, что скрывалось у тебя внутри, нет, а тот, когда ты понимаешь, что оно тебе нравится. Да, верно, Фред узнал этот мрачный голос, еще как. Трущобный Томми, можно сказать, был прирожденным убийцей, а это означало, что Фреда ждало нечто большее, чем небольшие неприятности.

– Достаньте этого ублюдка! – завизжал Томми, и Фред почувствовал, как врезаются камни в него, в стремянку, в стену; рядом разбилось окно мужской раздевалки. Фред спрыгнул с последней ступеньки, отбросил гордость и принял позор отступления взрослого мужчины перед тремя школьниками – он побежал.

Мальчики преследовали его по пятам, бросая новые камни; некоторые отскакивали от асфальта, по которому они бежали, некоторые попадали ему в спину. Один четкий выстрел шлепнул ему по заднице так сильно, что Фред аж подпрыгнул на бегу, морщась от боли. Связка ключей позвякивала на бедре, подсказывая ему безопасное место назначения. Надо лишь добежать до кладовки уборщика, Мануэль всегда хранит там рацию. Там можно запереться и позвать на помощь.

Он как раз на полной скорости завернул за угол, немного обогнав детей, и тут же чуть не сломал лодыжку, резко затормозив – с его весом это было непросто. В нескольких футах перед ним, прямо посреди открытой дорожки, стоял Генри Торн, глядя широко раскрытыми от страха глазами на летящего на него великана.

Фред дернулся в сторону, чтобы не врезаться в мальчика, но потерял равновесие и рухнул на пол. Колени и ладони сильно ударились о бетон, пояс с инструментами порвался, и что-то – скорее всего, дрель с мини-приводом – хрустнуло со звуком, похожим на похоронный звон.

– Господи боже! – закричал Фред, рухнув на землю; голос его звучал громко и отчетливо. Он перевернулся, сел на задницу (ладони горели от прикосновений к дорожке) и уставился на ошеломленного мальчика.

Генри, казалось, оправился от страха столкновения и теперь смотрел на Фреда скорее с удивлением, чем со страхом, будто тот был метеоритом, упавшим из космоса на Землю, который так неудачно преградил Генри путь. Фред заметил, что Генри нес тяжелый учебник, а за его спиной виднелся черный рюкзак. «Наверное, снова прятался в библиотеке»,– подумал мужчина.

– Что ты здесь делаешь, сынок? – закричал Фред.

– Я забыл свой учебник, а потом мы с мистером Джеймсом говорили о моем научном проекте,– изложил Генри; его спокойное выражение лица нарушилось только тем, что он сузил глаза так, будто смотрел внутрь Фреда, а не на него.– Вы напуганы. И… злитесь.

Не успел он добавить что-то еще, как трое мальчиков выскочили из-за угла, и все они, спотыкаясь, замерли. «Наверное, если отпрыск дьявола ухмылялся, когда ему дали в руки первые вилы,– подумал Фред,– он ухмылялся примерно так же, как Томми Пэтчен, когда увидел маленького Генри, стоящего над упавшим Фредом, уже готовый швырнуть очередной камень».

– Будь я проклят,– сказал Томми практически с благоговением,– два слабоумных ниггера по цене одного.

Фред пропустил оскорбление мимо ушей, но почти засмеялся, когда вечный двоечник и невежа Трущобный Томми назвал Генри Торна «слабоумным». Конечно, возможно, Фреда Хастингса, умственно неполноценного уборщика, который работал в школе только благодаря государственной программе для инвалидов, и легко было так назвать, но десятилетний Генри был не только отличником, но и уже посещал занятия для продвинутых и занимался после уроков с двумя учителями, чтобы заложить основу для будущей стипендии. Фред знал о Генри все это – и еще кое-что. Он прочитал парочку отчетов школьного психолога, в которых описывались определенные потребности Генри. Школе сообщили о некоторых проблемах, когда Генри вернулся после длительного отсутствия – например, о том, что мальчик все еще был сильно травмирован инцидентом с его отцом и последующей комой. Что он был чувствительным. Интровертом. Он был склонен скрывать эмоции. Фред думал, что все это наверняка правда, и даже не вся. А еще он задумался, могут ли подавляемые отчаяние и гнев Генри однажды вырваться подобно стреле, которую установили и удерживали, а натяжение тетивы нарастало до тех пор, пока она не сорвалась и стрела не выскочила. Ракета с дьяволом на хвосте.

Да, Фред прочитал всё о Генри. В конце концов, позиция уборщика предполагала доступ туда, куда он был закрыт другим.

А еще он читал о Трущобном Томми. Знал, что его отец был бывшим заключенным, а мама уже стояла на учете. Еще один проступок, и у Томми будут новые школа и государственный дом – тот, в который детей отвозят после того, как заберут у родителей-дегенератов. Он даже знал о 123-Б Хикори-лейн – адрес вонючего трейлера, где жили Томми, его папаша-зэк и мамаша-шлюха. «Может, Фред и слабоумный,– подумал великан,– но уж точно не тупой».

– Ай! – закричал Генри, и Фред выплыл из своих мыслей. Его взгляд метнулся к Генри, который потирал руку, по маленькой щеке текла слеза. Парни снова засмеялись, и Фред увидел, как они готовятся к очередному залпу. Полетел новый камень, на этот раз от Легга, и у Фреда было всего мгновение на осознание того, что этот снаряд – большой, зазубренный, размером с кулак – направляется прямо ему в лоб. Мелькнуло что-то темное – учебник Генри – и траектория полета камня была нарушена с глухим бам.

Их взгляды пересеклись, и в глазах Генри промелькнуло удовлетворение, которое быстро сменилось страхом. Мы по уши в дерьме, читалось в глазах Генри, и Фред был согласен.

«Ну уж нет»,– подумал он.

Мужчина вскочил на ноги, и руки мальчиков, уже поднявшие камни, на мгновение замерли, пока те смотрели на гигантского уборщика и ждали, убежит ли он… или нападет.

Фред развел руками и сделал два быстрых шага по направлению к мальчикам.

– РРРАААРРР! – проревел он и на один радостный миг подумал, что малыш Хоукс правда обмочится. Тайлер Легг сразу же повернулся и побежал, а Томми же просто сделал один неуверенный шаг назад, подняв руку для броска.

Фред повернулся, подхватил Генри на руки так, словно тот был большим мешком с зерном, и бросился бежать.

– А ну назад! – заорал Томми то ли Фреду, то ли его перепуганным подхалимам; впрочем, Фреду было все равно. Он завернул за другой угол и схватил связку ключей свободной рукой. Его пальцы быстро нащупали нужный, когда он остановился перед синей металлической дверью с поцарапанной, потертой табличкой с надписью «ОБСЛУЖИВАНИЕ». Он вставил ключ в ручку, ловко повернул и рывком распахнул дверь.

Фред ворвался в комнату, быстро, но мягко поставил Генри на пол и закрыл за ними дверь. Генри сделал несколько шагов вглубь тесной темной комнатки, пока Фред прижимал ухо к двери.

3

Пока огромный уборщик прислушивался к нападавшим, Генри пытался восстановить дыхание. Через несколько мгновений он инстинктивно огляделся по сторонам. В кладовке уборщика он еще не бывал, поэтому с интересом изучал полки с бутылочками, щетками, коробочками и лампочками. Потом обернулся, почувствовав необходимость изучить маленькое, зарешеченное окно, которое светилось квадратом послеполуденного света.

Его голова резко повернулась к двери как раз в тот момент, когда снаружи послышался гром от бега. Мгновение спустя издалека донеслись разочарованные крики хулиганов. Генри знал, что они не станут испытывать судьбу и рисковать наказанием из-за охоты на уборщика-инвалида, поэтому уберутся восвояси скорее раньше, чем позже.

Генри тоже не слишком беспокоился. Он знал о хулиганах все, прожил с ними всю свою жизнь. Однако с тех пор, как он поступил в начальную школу «Либерти», он научился избегать нападений, считывая своих противников. Он понимал – до какой-то степени – когда дети злились, грустили или просто скучали, и реагировал соответственно. После того, как он понял, что нужно говорить или как реагировать – смело на ложные угрозы, застенчиво на серьезные – школьные хулиганы оставили его в покое. Как будто после нескольких встреч они поняли, что с Генри что-то не так, и, может, даже немного побаивались его. Той его части, с которой было что-то не так. В конце концов, люди боялись неизвестного. А хулиганы из начальной школы, несмотря все бахвальство, все равно оставались детьми. А детей, как известно, независимо от их размера и гнева, легко напугать.

Ожидая, пока закончится этот новый инцидент, Генри изучал Фреда, вернее, его спину. Он уже начал читать его, но понимал, что нужно быть аккуратным с личной информацией, ведь нельзя лезть в душу людям только потому, что ты это умеешь. Тем не менее, Генри не мог сдержаться – только чуть-чуть, проверить, как Фред…

И тут вдруг Фред повернулся и посмотрел на Генри сверху вниз.

В этом темном чулане, откуда невозможно было сбежать, наедине с этим гигантом, способности Генри быстро отошли на второй план. «Никто не знает, что я здесь»,– понял он. Прижимая учебник к груди, как щит, мальчик сделал шаг назад.

– Кажется, они убежали,– сообщил Фред.– С рукой все хорошо?

Генри кивнул, хотя руку немного покалывало от боли – наверняка останется синяк. И все же он переживал вещи и похуже. «Да уж,– подумал он,– намного хуже».

– Я открою дверь и проверю. А ты пока иди к выходу с другой стороны. Тебя кто-то ж-ж-ждет?

Генри кивнул, хотя это было ложью. Мальчик каждый день ходил домой один, и если он возвращался до 16:00, Дэйв и Мэри с радостью предоставляли ему такую свободу. Генри знал, что сейчас уже почти четыре. Но если Мэри не поднимет шум и не решит побеспокоить дядю Дэйва на работе,– а Генри сильно в этом сомневался,– пройдет еще добрый час, прежде чем кому-нибудь придет в голову прийти за ним. Если не дольше.

– Ну ладно,– сказал Фред. Он приоткрыл дверь на несколько дюймов и заглянул в освещенный проем.

С приступом паники Генри внезапно захотелось выбраться из этого чулана. Преодолеть это расстояние, выйти из школы, побежать по Уикер-драйв и вернуться домой, в безопасность, к Дэйву и Мэри. На него это было не похоже – паниковать и бояться, но было здесь что-то гнетущее, что-то опасное. Оно будоражило сознание и холодило позвоночник. Он почти мог это увидеть… Если бы только открылся…

– Ладно, беги! – громко прошептал Фред и широко распахнул дверь, а сам отошел подальше, продолжая следить, не появится ли кто.

Все его любопытство улетучилось, когда Генри юркнул наружу – туда, где свет. Он в последний раз быстро взглянул на Фреда, который на мгновение опустил глаза на Генри, прежде чем продолжить высматривать хулиганов. Не говоря ни слова, Генри побежал к выходу сразу за столовой.

Мальчик на бегу проверил местность, черный глаз яростно метался, но не нашел ничего ни вокруг себя, ни впереди. Где бы ни были те парни, они не стояли между Генри и свободой.

Далеко позади себя он услышал, как закрылась дверь чулана, а потом и слабые, торопливо удаляющиеся шаги уборщика.

Генри не обернулся. Не «потянулся» к нему.

Он не хотел знать, что тот почувствует.

4

В комнате мотеля было душно. Аризонское солнце уже пекло вовсю и зависло высоко в небе, ярко освещая пустыню, не щадя никого и ничего своим слепящим жаром. Солнце Аризоны совсем не походило на обычное – животворящий маяк тепла и радости, каким его видит остальной мир. Нет, здесь оно больше походило на то, как если бы сам Бог держал лупу размером с Млечный путь, фокусируя лучи этой далекой газообразной энергии в одну пронзительную точку разрушительного жара, сжигающую эту юго-западную пустыню и всех ее обитателей, прямо как дети издеваются летним днем над муравьями.

Пекущийся под смертельным лучом конкретно этот участок штата Красного дьявола не представлял собой ничего, кроме мутной ленты старого шоссе, редких зарослей пузатых кактусов, саркобатусов, дикого львиного зева и другой устойчивой к солнцу растительности. Насекомые, ящерицы и другая фауна, плодящаяся в сухую жару, неподвижно лежали вдоль плоских выступов песчаника или судорожно сновали по участкам потрескавшейся песчаной земли.

Среди всей этой колючей природы и чешуйчатой жизни было еще кое-что: темный, забытый монумент, сгорбившийся на обочине коричневого шоссе, ветхий и нелюбимый, как надгробие серийного убийцы. Перед этим моргом гостеприимства висела обветшалая вывеска «МЕДНЫЙ МОТЕЛЬ»; видавшие виды буквы изо всех сил цеплялись за отслаивающуюся, выцветшую белую краску. Под названием было несколько фрагментов букв цвета черного чая, которые когда-то могли быть словами «МЕСТ НЕТ». Доска, которая когда-то прикрывала эту надпись (в зависимости от занятости на момент времени), давным-давно рассыпалась в труху. В любом случае, если взглянуть на нынешнее состояние «Медного мотеля», любой нормальный человек счел бы эти слова риторическими.

В «Медном мотеле» было двенадцать одинаковых номеров, потрескавшаяся парковка, усеянная мощными сорняками (сейчас на ней стоял лишь потрепанный «Шевроле Камаро» 74-го, когда-то черный, а теперь выгоревший угольно-серый), сломанный автомат с газировкой, офис, в котором храпел худющий старый менеджер, и на этом все.

Из двенадцати доступных номеров одиннадцать были пусты.

В седьмом номере мерно стучал маленький кондиционер; тепловатая струя воздуха из пыльных вентиляционных отверстий практически никак не снижала удушливую температуру в затененном чреве комнаты.

Обнаженные, потные тела мужчины и женщины лежали на продавленном двуспальном матрасе, простыни и пуховое одеяло свалились с края и бесформенными кучами валялись на пыльном полу около кровати.

Женщина дышала ровно, лежа задницей кверху и раскинув руки и ноги; короткие черные волосы прилипли к ее шее, вискам и щекам. Мужчина же свернулся в позу эмбриона, одна нога непроизвольно подергивалась, его губы лихорадочно произносили слова, которые беззвучно таяли в воздухе. Зрачки неустанно блуждали под веками, а лицо исказилось то ли от боли, то ли от страданий.

Во сне он всегда бежал.

Он с Тимоти – мой мальчик, ему через несколько недель исполнится десять – и они уже почти три месяца прячутся на заброшенной мельнице на ферме тестя к северу от Беги. Они с сыном бегут по песчаным плоским камням, во что-то играя. Его жена дома, изо всех сил старается сделать сарай смотрителя пригодным для жилья, хотя бы временно. Тимоти смеется и поворачивается к своему отцу, когда раздаются три быстрых и громких выстрела. Выстрелы чистым эхом разносятся по сухому пространству, доходя до недалекой реки, в которой тем утром мальчик пытался поймать рыбу, но смог лишь забрызгать ступни, колени и руки речной водой и прохладной грязью.

Когда раздаются выстрелы, Лиам прекращает погоню, встает столбом и смотрит на сына, который виднеется из-за гребня – в одних зеленых плавках, на залитом солнцем лице читается растерянность. Он в панике поворачивается к мельнице. Отсюда видны побеленные стены их импровизированного жилища, коричневые пятна ржавчины на серой жестяной крыше. Позади парит сломанная ветряная мельница, широкие серые лопасти застыли в душном полуденном воздухе.

«Они нашли меня»,– думает он. Еще один выстрел, и один из камней плюется пылью.

– Тимоти, БЕГИ! – кричит он, как кричал тысячу раз в тысяче снов до этого.

Тимоти слушается. Он бежит так быстро, насколько только позволяют его маленькие ножки.

А потом он исчезает.

Лиам бежит к тому месту, где всего несколько мгновений назад стоял его мальчик, видит бесконечно глубокую трещину в скалах шириной в три фута. Он падает на живот и зовет своего сына. Из тьмы тянется рука. Тимоти плачет, и звуки его страданий эхом отдаются в темноте.

– Мне больно, папа! – кричит он, а затем сзади раздаются быстрые шаги, и Лиам протягивает руку вниз, ищет тонкие пальчики своего ребенка, и тут ему на спину наступает тяжелый ботинок.

Он хочет объяснить, что ему нужно спуститься в расщелину с зазубренными краями, где ручей впадает в холмы и исчезает под землей, расширяется и впадает в реку. Он должен быть со своим мальчиком в холоде, сырости и темноте.

В этом сне, в каждом варианте этого повторяющегося кошмара, что-то нечеловеческое тянется из темноты и закрывает грудь и лицо его сына скользкими черными руками, которые извиваются, словно питоны. Эта штука тянет его глубже вниз, в чернильную черноту, и Лиам пытается закричать, увернуться от каблука, впивающегося в поясницу, соскользнуть в расщелину, в темноту, чтобы спасти своего ребенка.

И вот тогда грохот выстрела из дробовика врезается в его череп… и он просыпается.

– Господи, Лиам, ты в порядке? – спросила девушка; взгляд сонный, дыхание зловонное.

Лиам сел, сердце колотилось, он с жадностью глотал воздух. «Гребаный сон»,– подумал он, скорее злой, чем напуганный. Ведь независимо от того, как далеко он убегал, проклятый разум всегда был с ним, таща за собой грязный мешок старых воспоминаний.

– В порядке,– резко ответил мужчина, поднимаясь с кровати, встревоженный тем, как ужасно жарко было в комнате.

«Видимо, уже за полдень»,– подумал он и огляделся в поисках своих джинсов.

– Кажись, какой-то ужасный кошмар,– сказала девушка.

Лиам нашел джинсы, поднял их и просунул в них ноги. Он застегнул широкий коричневый кожаный ремень и впервые с момента пробуждения обратил внимание на женщину. Мозг был все еще затуманен из-за выпивки прошлой ночью – а потом и ранним утром. Сначала в том дерьмовом баре в Юме, а потом, когда тот закрылся, здесь – они поехали на север и остановились в первом попавшемся мотеле.

И как, черт возьми, ее зовут?

Лиам пожал плечами, решил, что это все равно не важно, и стал размышлять, уехать ему сейчас или сначала принять душ. Пока он размышлял и пытался забыть о проклятом сне и воспоминаниях, что шли в придачу, девушка тоже встала с кровати с хитрой ухмылкой. Она подошла ближе, обнаженная, словно змея, и начала возиться с только застегнутой пряжкой.

– Да ладно, Лиам, давай вернемся в постель. Что за спешка?

– В постель? Да тут же сто градусов.– Он на мгновение задумался.– Пойду приму душ, а потом сразу поеду.

Девушка обняла его, прижалась грудью к его ребрам, и Лиам вдруг понял, что реагирует на это даже несмотря на жару, раздражение и сон.

– Тоже неплохая идея,– сказала она.– Давай быстренько примем душ, а потом поедем в Калифорнию, да?

Она снова хихикнула и крепко прижалась к нему всем телом так, что это наводило на мысль о том, что их представления о душе существенно различались. Мужчина зажмурился и на мгновение задумался, пытаясь вспомнить, когда, а главное, нахрена рассказал ей о Калифорнии?

Тупой тупой тупой тупой тупой…

А потом он все вспомнил. Девушка была там барменшей. Перед закрытием она украла выпивку, а Лиам пообещал отвезти ее в мотель. Они легко вышли через черный ход, когда старик, управляющий баром, пошел посрать и сидел там еще десять минут после того, как они сбежали.

Стоп, он рассказал ей больше, так ведь? Рассказал о своем прошлом. О бегстве из Австралии после… После того, что случилось. Как затем познакомился с несколькими мелкими предпринимателями в Лондоне, чтобы обзавестись кое-какими контактами. И… да, черт возьми… он рассказал ей о своей бывшей, Каарон, и о Тимоти.

Лиам, может, ты и охренеть как умен, когда трезв, но когда к тебе пьяному подходит хорошенькая девка, ты тупее осла.

Он выдохнул и посмотрел на макушку девушки. С некоторой грустью он задумался, не слишком ли много ей рассказал. Например, то, что могло навредить в Калифорнии, навредить Джиму… или работе, придурок. Да уж. Он все пытался вспомнить, но он бы никогда об этом не рассказал… так ведь?

Он не хотел причинять ей боль, и уж точно не хотел ее убивать. Но от нее нужно избавиться, и побыстрее, пока у нее не появились еще какие-нибудь блестящие идеи вроде поездки с ним вообще куда-то, не говоря уже о Калифорнии.

– Послушай, дорогуша,– сказал Лиам, стараясь говорить как мачо австралиец, в которого она влюбилась, а не как коварный преступник, которым он был.– Может, ты пока включишь воду, а? А я скоро подойду.

Он оттолкнул ее, поцеловал в губы, и когда она провела руками по его щекам и взлохмаченным черным волосам, он почти подумал о другом выходе, потому что внезапно ее версия душа показалась чертовски хорошей идеей. Он прервал поцелуй и отвел взгляд от нее, от ее тела, будто что-то выискивал.

– Мне надо позвонить, ладно? Иди включи воду.

Девушка на мгновение вопросительно на него посмотрела, а потом улыбнулась, отвернулась и очень медленно зашагала в ванную.

«Она хорошенькая,– подумал Лиам, а затем зажмурился.– Да, чувак, но представь, что Джим сделает с этим хорошеньким личиком, если она заявится в Калифорнию, будет задавать вопросы, искать милашку Лиама. Хорошеньким оно больше не будет».

Он снял трубку с телефона, стоявшего на тумбочке, и подождал, пока зашумит вода. Как только услышал плеск, то подождал еще пару секунд; потом спуск воды в унитазе, затем скрежет металлических колец для занавески для душа. Лиам бросил телефонную трубку на смятую постель и быстро нацепил футболку. Обыскал комнату в поисках своей спортивной сумки, запаниковал, когда ее не оказалось ни на потертом стуле, ни под грудой постельного белья, а потом вспомнил, что оставил ее в машине вместе с заряженным «Глоком».

Когда он убедился, что взял все – то есть ключи, бумажник и солнцезащитные очки,– то тихо выскользнул за входную дверь, стараясь не звякать цепочкой на замке, а затем медленно закрыл за собой. Он подбежал к машине и сел внутрь. Жара в салоне поглотила его, как раскочегаренная печь, и ему пришлось потратить драгоценные несколько секунд, чтобы опустить одно окно. Лиам выехал задним ходом на узкое коричневое шоссе, не сводя глаз с двери номера мотеля. Если она выйдет, если у нее будет хоть крохотный шанс увидеть его номер, ему придется воспользоваться «Глоком».

Он молился, чтобы она осталась в номере.

Когда Лиам ускорился (его старушка хоть и утратила свою красоту, зато мотор был еще что надо), посмотрел в зеркало заднего вида, надеясь не увидеть там разозленную, мокрую девушку, которая гонится за ним голышом по изнуряющим волнам послеполуденной жары. Но там никого не было, поэтому он отпустил напряжение, сковавшее грудь, и выдохнул. Спустя несколько миль он остановился, чтобы опустить все окна, потому что кондиционер сломался еще несколько месяцев назад.

Направляясь на запад, Лиам думал о кошмаре, который, по факту, таковым не являлся, ведь все это было взаправду. Верно? Да, все, кроме последней части, потому что в пещерах не жили существа, которые хватали маленьких мальчиков.

Или жили?

Нет, но в мире существовало зло.

Он его видел. Он его творил. Монстр.

Лиам вздохнул, зная в глубине души, что не смог бы убить девушку, но все же жалел, что рассказал ей о Каарон и уж тем более о Тимоти. Эти воспоминания он любил считать скрытыми. Теми его частями, которых никто не мог видеть. Мужчина думал, что если он будет держать их – мысли о них – запертыми в сознании, тогда они будут менее реальными, и ему не придется скучать. Не придется чувствовать боли от того, что его мальчика нет рядом.

– Что сделано, то сделано,– сказал он вслух, успокоенный своим филигранным побегом, дорогой и твердым звуком собственного голоса.

Он улыбнулся, разогнал помятый «Камаро» до восьмидесяти и прикинул, что позвонит Джиму как раз вовремя, плюс-минус пара минут, в зависимости от пробок. И это хорошо, ведь за годы знакомства с Джимом Кэди Лиам понял одну важную вещь – и ее никогда не стоит забывать, сколько бы они вместе ни работали и каким бы хорошим другом он ни считал Джима – Кэди никогда нельзя злить. А Джиму нравилась пунктуальность. Он любил точность. И до сих пор эти черты приносили Лиаму ощутимую пользу; Лиаму, который, по сути, был его главным напарником. Правой рукой, так сказать.

Ага, но руку можно и отрезать, так ведь, приятель?

Улыбка Лиама разгладилась, и он начал думать о работе. Прорабатывать основные пункты, план. Было важно прописать все до приезда, потому что было бы слишком глупо явиться неподготовленным, а эта работа была сложнее большинства других. Все должно пройти идеально. Да, у них была несколько сложных заданий по всему миру – ограбления банков, проникновения со взломом, даже охота за головой болтливого свидетеля для каких-то умников в Чикаго,– но эта была другой. Неисследованная территория.

Они еще никогда не похищали людей.

5

Дом Торнов, уютно устроившийся на фешенебельных пригородных улочках северного Сан-Диего, представлял собой белый коттедж с железными перилами вокруг небольшого, но чистого крыльца и метафорически провисшей крышей – из-за второго кредита, который перешел им после смерти брата Дэйва. Без кредита было никак, и он был краткосрочным (по крайней мере, Дэйв молился на это) – все ради оплаты медицинских счетов Генри. Месяцы как стационарных, так и амбулаторных сеансов физиотерапии, не говоря уже о последующей психотерапии – необходимость, которую страховая компания отказалась покрывать.

По крайней мере, Дэйв и Мэри радовались тому, что они возместят часть этих расходов, как только Генри достигнет совершеннолетия и получит выплату, но этого придется ждать около десяти лет. Они оба согласились перевести каждый цент иска (за вычетом небольшой суммы на покрытие лечения Генри) в трастовый фонд, чтобы быстро забыть обо всем и двигаться дальше, зная в глубине души, что им будет нелегко, но при этом точно понимая, что они справятся. Придется. Разве был другой выбор?

С переездом Генри им пришлось принести и другие жертвы, но они совсем об этом не жалели. В самом начале кабинет Дэйва, где он работал по ночам, в выходные и зачастую в праздники, пришлось перенести в и без того маленькую гостиную, чтобы у Генри была собственная спальня.

Чтобы свести концы с концами и вернуть всех своих клиентов, Дэйв работал больше (даже по его обычным стандартам). Мэри пришлось скорректировать часы работы в местном отделении страховой компании, где она работала вместе с педантичным мужчиной по имени Леопольд Гэнтри, который с ангельским терпением вошел в положение Мэри и сразу же подогнал свой график под новое расписание.

И все же, несмотря на сдвинутые графики, увеличенный рабочий день и финансовые проблемы, Торны никогда не были так счастливы. Они стали семьей, и это было бесценно, особенно учитывая последствия внематочной беременности Мэри и последующего заболевания органов малого таза, из-за чего ее фаллопиевы трубы склеились, как запечатанная дверь, которая никогда уже не откроется, сколько бы приятелей Дэйва туда не стучалось. Да, семья, и уж Мэри позаботилась о том, чтобы ею они и оставались, несмотря на то, что их свели вместе ужасные обстоятельства. С ее новым графиком она могла готовить ужины почти каждый вечер, и поэтому, даже со сложным расписанием, чрезвычайными ситуациями на работе или любыми другими мелкими жизненными неприятностями, они втроем каждый день ужинали вместе. Говорили. Делились друг с другом новостями.

Обычно Генри шутил дурацкие шутки весь ужин напролет, а Дэйв еще более дурацки реагировал – все ради того, чтобы заставить Генри смеяться и забыть о болезненном прошлом, обо всем плохом в мире.

Но в этот вечер за ужином чувствовалась ощутимая неловкость, напряжение, которое ни Дэйв, ни Мэри не могли понять. Мэри предположила, что все это из-за их визита к Хамаде и из-за того, что они хотели поговорить с Генри о его даре. Они с мужем уже обсуждали этот вопрос. Разработали стратегию. Но теперь, увидев угрюмого Генри за столом, они оба молчали и гадали, подходящий ли это момент для такой темы.

Дэйв тихо кашлянул. Они с Мэри многозначительно переглянулись.

Но Генри едва ли обращал на них внимание, а лишь ковырял вилкой мясной рулет без всякого желания его есть.

– Генри? – наконец сказала Мэри наигранно ласково, а это означало, что она хочет поговорить о чем-то личном. О его мозге, о докторе или о том, что сказал учитель в школе.– Мы сегодня говорили с доктором Хамадой.

Генри отложил вилку, такую большую и блестящую – он ненавидел ее, потому что чувствовал себя с ней малышом, которому приходилось сжимать прибор в кулаке, рядом с зубцами, чтобы не уронить. Мальчик тяжело вздохнул, положил руки на колени, ссутулил плечи и настороженно перевел взгляд на Дэйва и Мэри. Он понял, что они пялились на него весь ужин, ожидая подходящего момента завести этот разговор. Но он был погружен в свои мысли, думая о тех хулиганах, которые бежали за ним, о том, как уборщик заперся с ним в кладовке, о ненавистном оскорблении. Генри не хотел сейчас ни о чем говорить, и уж тем более о докторе Хамаде.

Его глаза перебегали с одного лица на другое. Дядя Дэйв улыбался, но казался нервным. Тетя Мэри тоже улыбалась, но как-то чопорно, и Генри понял, что ему не отвертеться.

– Ладно,– тихо ответил он, ничего не выдавая.

– Он рассказал нам о… – Мэри запнулась,– о ваших играх. С карточками. У тебя хорошо получается.

– Карты Зенера,– поправил Генри, понимая, к чему все ведет.– Да, я их отгадываю.

– Это хорошо, Генри,– выпалил Дэйв, откладывая вилку.– Мы просто хотели больше о тебе узнать; мы с доктором Хамадой хотим, чтобы ты понял себя, был счастлив.

– Я счастлив,– сказал Генри правду. Он пытался показать это Дэйву и Мэри, но, кажется, у него не получилось. Дэйв снова выглядел нервным, а Мэри – взволнованной, как будто Генри только что крикнул: «Я вас ненавижу!»

– Отлично, Генри,– ответила Мэри,– и это самое главное. Мы просто…

– Вы хотите знать, умею ли я читать мысли? – резко спросил Генри.– Всех, кого захочу?

Дэйв замер с едой во рту, а Мэри вдруг выпрямилась, будто Генри вытащил из кармана змею.

– Я могу,– продолжил он.– Я не читаю, потому что это невежливо, но если захочу, это просто. Как взять в руки книгу. Или смотреть телевизор.

Наступила минута молчания, пока Дэйв и Мэри приходили в себя после столь откровенного заявления Генри. Они еще не обсуждали эти странные способности так прямо. Генри понял, что Дэйв и Мэри были к этому не готовы. Не хотели знать наверняка всю степень его возможностей.

Прямо как в тот раз, когда тетя Мэри спросила его о перешептываниях по ночам, и Генри сказал ей правду – он разговаривал со своим папой. Это ее напугало. А когда об этом узнал дядя Дэйв, он казался даже не напуганным, а рассерженным. Будто Генри делал что-то плохое или играл с кем-то, с кем не должен. И когда они узнали, лучше совсем не стало!

Поэтому Генри начал разговаривать с папой только про себя. По крайней мере, пытался. Иногда он забывался и шептал или говорил вслух, но старался не делать этого в их присутствии, иначе они снова испугаются и разозлятся. Хоть они и пытались быть милыми и помочь ему, Генри понимал, что ничего не выйдет.

Он только напугает их, прямо как сейчас.

Генри почувствовал невероятную усталость. Он опустил подбородок, уставившись на холодный мясной рулет и картофельное пюре на тарелке и тяжелую вилку, забытую на скатерти.

– Можно я пойду, пожалуйста? – сказал он.

Дэйв и Мэри переглянулись.

– Ты почти ничего не съел,– сказала Мэри.

– Я не хочу,– пробормотал мальчик и соскользнул со стула.– Извини, тетя Мэри,– добавил он, не зная, за что извиняется – за несъеденный ужин или за то, что они не смогли ему помочь. Или, точнее, за то, что он не успокоил их, а только напугал, и так они себя и чувствовали – напуганными и беспомощными.

Он это видел.

– Генри,– начала Мэри, но Дэйв мягко положил руку ей на предплечье.

– Ничего, Генри,– сказал Дэйв.– Может, ты приляжешь? А мы оставим тебе еду. Если вдруг проголодаешься, мы потом разогреем, хорошо?

– Да, спасибо.

Генри сделал несколько шагов в сторону коридора, а потом повернулся и увидел, как они смотрят друг на друга, держась за руки, на их лицах ясно читалась озабоченность.

– Я люблю вас,– сказал мальчик.

Мэри подошла к нему, опустилась на колени и крепко обняла, поцеловав в лоб и щеки. Генри улыбнулся, и холод, поселившийся в его сердце, начал таять.

– Мы тоже тебя любим, Генри,– сказала она, гладя его по лицу и голове.– Иди приляг, а я попозже к тебе зайду.

– Хорошо, Мэри,– ответил Генри и пошел в свою спальню, закрыв за собой дверь. Угасающий свет, льющийся через его единственное окно, окутывал комнату туманным багровым закатом, углы уже заволокла тень. Он заполз на свою кровать, желая просто полежать пару минут. В животе заурчало, и он подумывал пойти доесть свой ужин. Размышляя, он обхватил руками мягкую подушку и закрыл глаза.

6

Когда он открыл их снова, было темно.

Он весь был слишком теплым, потным. Его укрыли одеялом, и одежда все еще была на нем – те же спортивные штаны и футболка, в которых он ходил в школу. Во рту пересохло. Он перекатился на бок и посмотрел на светящиеся цифры прикроватных часов в форме бейсбольного мяча.

12:34

Он сел, потер веки. Немного сбитый с толку, рассеянный.

Видимо, в какой-то момент он уснул. Кто-то накрыл его одеялом и оставил дверь открытой. Генри улыбнулся: его любовь к Дэйву и Мэри помогла сгладить острые углы трудного дня, рассеять туман временной дезориентации.

Он любил оставлять дверь спальни открытой, потому что ночник в коридоре помогал спокойно ходить по ночам в туалет (и не бояться); в его спальне было только одно окно, через которое лунный свет наполнял комнату серебристыми очертаниями и тенями – целый мир, укрывающий воображаемых монстров.

Генри с немым стоном осознал, что его действительно разбудила слишком знакомая потребность, которая давила на мочевой пузырь легкой спазматической болью. Но когда он сбросил одеяло с разгоряченных ног и свесил их с края кровати, то замер – его затуманенный сном мозг быстро уловил новые, актуальные данные.

В коридоре не горел свет.

Вертикальная темнота заполнила пространство между приоткрытой дверью и рамой. Тьма, собравшаяся в коридоре, просочилась в комнату через отверстие, разлилась по полу и стенам, залила потолок.

Генри изучал эту вертикальную черную полосу, задаваясь вопросом, сможет ли выдержать нарастающее давление в мочевом пузыре настолько, чтобы снова заснуть. А еще он гадал, пока разжигались первые угольки страха, почему тусклый ночник лимонного цвета не был включен.

«Тебе нечего бояться»,– прошептал голос у него за ухом.

У Генри перехватило дыхание.

«Папочка?»

Он уже давно слышал голос – с тех пор как очнулся после комы, но иногда это все равно заставало его врасплох. И Генри хотел убедиться. Это правда папа – или все это у него в голове? Порой он не понимал, реален голос или выплыл из подсознания, хитро имитируя человека, которого Генри так хорошо знал, так сильно любил.

– Папочка? – на этот раз вслух. Он ждал.

Голос вернулся – так близко – и это точно не лжец из подсознания. Все взаправду. «Реально, как какашки», как любил говорить Дэйв, обычно, чтобы рассмешить Генри.

«Уверяю тебя, сынок,– продолжал голос заискивающим тоном,– можешь выйти. Я все за тебя проверил. Там нет ничего, кроме семейных фотографий. Вот увидишь. Иди».

Генри покачал головой; ему все еще не хотелось идти в темноте.

– Нет,– прошептал Генри, но его мочевой пузырь болезненно сжался. Он не сможет терпеть всю ночь.– Не хочу.

Мальчик прислонился спиной к сосновой спинке кровати, подтянув колени к груди, подальше от открытой двери и темного коридора за ней.

«Ладно, послушай,– произнес шелковистый голос, переместившись от уха назад, а потом прямо напротив, будто Генри говорил с кем-то с глазу на глаз.– Я проверю еще раз, хорошо? А потом вернусь и скажу, все ли там чисто».

Генри ненадолго задумался, признал логику и кивнул.

«Ну отлично, договорились,– ответил голос, явно довольный собой.– Сейчас вернусь».

Тени рядом с кроватью Генри завибрировали, а потом слились воедино, как лужицы черной ртути. Густая чернота собралась в кучу и встала, будто человек. Тень поднялась в полный рост – высокая, тощая фигура – и отошла от мальчика к двери.

Генри наблюдал, как она проскользнула в коридор – черная фигура, едва различимая в темноте, словно очерченная серебром, как тень, подсвеченная ореолом. Она посмотрел в одну сторону, потом в другую, затем снова повернулась к Генри, слегка пожав темными плечами.

«Ничего,– сказала тень.– Иди сюда и включи свет. Я постою с тобой».

Медленно, все еще настороженный, Генри соскользнул с кровати и направился к двери. Пока фигура в тени наблюдала за происходящим, Генри наклонился так, что его глаза оказались на уровне ночника.

«Давай, сынок. Я охраняю».

Генри кивнул, протянул палец к свету и повернул крошечный пластиковый переключатель. Узкая лампочка, напоминающая пламя свечи, спрятанное за морской раковиной, ожила, и желтый цвет заполнил коридор мягким светом. Генри улыбнулся с облегчением и благодарностью.

Но улыбка дрогнула, когда он уловил движение в конце коридора, где только что со щелчком закрылась дверь.

Там стоял дядя Дэйв в боксерских трусах и белой футболке. Он уставился широко раскрытыми глазами. Но не на Генри, а за него.

На человека-тень.

Генри обернулся, но не увидел ничего, кроме пустого коридора. Затем он повернулся обратно к Дэйву и улыбнулся.

– Привет, Дэйв,– сказал мальчик, потирая глаза, будто только проснулся.

Глаза Дэйва метнулись от Генри к пустоте позади него, затем обратно. Выражение его лица смягчилось, и Дэйв слегка покачал головой, прежде чем устало, неуверенно улыбнуться в ответ.

– Что ты делаешь?

– Мне надо пописать,– сказал Генри.

Дэйв открыл рот, чтобы ответить, но Генри быстро прошел в ванную и закрыл за собой дверь.

Когда Генри вышел, Дэйва там не было. Мальчик пошел в свою комнату, мечтая снова уснуть, но увидел, что его дядя сидит в ногах его кровати, ожидая в мрачной темноте.

– Генри, ты в порядке? – спросил Дэйв, его голос звучал устало и, возможно, немного испуганно.

– Ага,– ответил Генри, подбежал к кровати и запрыгнул на нее; его ноги мягко стукнулись о руку Дэйва.

Мужчина рассмеялся, встал и натянул одеяло до подбородка Генри.

– Не так сильно, а то жарко,– предупредил Генри.

– Может, открыть окно? – спросил Дэйв.– Я могу, но тогда ты с утра будешь слышать, как гремят машины с мусором.

– Нет, просто не накрывай.

Дэйв кивнул и аккуратно отложил одеяло ниже ног Генри, а потом накрыл самую малость.

– Так нормально?

– Да,– ответил Генри.– Вообще-то, открой и окно, пожалуйста. Только наполовину. Я не боюсь шума.

– Ладно,– сказал Дэйв и пошел к окну.

После яркого света в ванной глаза Генри снова привыкали к темноте, но теперь было легче благодаря мягкому свечению ночника в прихожей.

Мальчик ясно видел Дэйва, когда тот раздвигал занавески в изножье кровати. Лунный свет лился внутрь, окутывая его прохладной синевой.

Когда Дэйв открыл окно, Генри увидел сзади него темную наблюдающую фигуру. Человек-тень вышел на лунный свет, и Генри отчетливо увидел лицо – двухцветные черты носа, скул, губ и подбородка. И глаза цвета серебряных монет.

В комнату ворвался прохладный ветерок. Дэйв снова сел на край кровати Генри.

– Я слышал, как ты говорил, сынок. Это… – Он осекся, но затем продолжил.– Это был твой папа? Папа снова здесь?

Генри смотрел на дядю, но не отвечал. Он увидел приближающуюся тень своего отца. Увидел, как темная рука потянулась к плечу Дэйва.

Генри крепко зажмурил глаза.

«Папа, нет!»

Когда мальчик открыл их, темная фигура исчезла, и Генри вздохнул с облегчением, благодарный, что отец вернулся внутрь, где ему самое место. Дядя Дэйв с любопытством наблюдал за Генри.

– Нет, дядя Дэйв,– ответил Генри и пожал плечами.– Наверное, просто странный сон.

Дэйв заметно расслабился, накопившееся напряжение спало с его плеч. Он выдохнул и улыбнулся.

– Тогда ладно. Давай, засыпай.

Дэйв встал и направился к двери, затем обернулся. Ночник горел позади него, теперь превратив в тень дядю.

– Ты же знаешь, Генри, твой папа любил тебя. И если он с тобой, это хорошо, это означает, что он все еще жив в твоем сердце. Ты ведь понимаешь?

Генри увидел темную фигуру отца, стоявшего в холле позади дяди, прислонившись спиной к противоположной стене и скрестив руки на груди. Под мерцающими серебристыми глазами изогнулась ухмылка.

– Понимаю,– тихо ответил Генри и отвернулся от двери, чтобы уснуть.

7

В другой части Либерти, той, что располагалась ближе к окраинам города, где наряду с канализационными и энергетическими заводами разрастались свалки, где телефонные столбы имели тенденцию наклоняться, а предприятия были преимущественно «закрытого типа» (конторы сантехников и стеклодувов, небольшие фабрики одежды, алкогольные магазины с решетками на окнах и металлообрабатывающие мастерские), располагалась полоса индустриализма, в конце которой красовалось грубое скопление трейлеров, прямо как ракушки на панцире черепахи. Если кому-то придет в голову посчитать, он насчитает пятьдесят трейлеров, расположенных в шахматном порядке рядами по десять, по бокам которых тут и там стояли еще несколько – все последующие вырастали на свободных клочках земли так же бессистемно, как дикие маргаритки.

Парк был обозначен при входе изогнутой металлической аркой со словами, которая тянулась от верха одной разрушающейся кирпичной стены до другой, а под ней проходила подъездная дорога с выбоинами. Именно под этой аркой однажды проезжал каждый из трейлеров в надежде найти свободное место, которое потом можно было бы назвать своим, устало обосноваться на отведенном прямоугольнике земли (разумеется, с оплатой за три года вперед) и поспать.

Вывеска гласила: «ОКНО НА МОРЕ». Каждая буква была вылита из твердого металла, давно проржавевшего от дождя и потускневшего от времени. Название врало; хоть море и находилось всего в шести милях от отеля, обнаружить его можно было только с вертолета. Через так называемое «окно» трейлерного парка можно было увидеть только несколько квадратных миль зарослей кустарника, покатую гору, большую часть года скорее коричневую, чем зеленую, и, в дальнем конце этого прекрасного пейзажа, юго-западный угол парковки «Уолмарта».

Один из таких разбросанных трейлеров был прижат к краю парка. Это место жители называли «баками» – вдоль низкой бетонной стены выстроился ряд больших металлических мусорных контейнеров. Когда-то яркие разноцветные баки давно стали единообразными и теперь походили на сбившихся в кучу ворон, окрашенных в серовато-черный цвет годами жестокого обращения со стороны людей, богов и зверей, переживших целое поколение мусора, воздействие любых погодных условий и реки собачьей мочи на ржавых стальных колесах.

Этот трейлер, напоминавший брошенный в грязь бежевый кубик лего, был домом Мусорного Томми Пэтчена, камнемета и хулигана.

Там родители Томми смотрели «Ночное шоу» и распивали пузырь бурбона «Эван Уильямс». Томми лежал в своей спальне в задней части трейлера, ближе всего к бакам, читал старый, потрепанный журнал «Хэви Метал», который одолжил ему Грейсон, и решал, подрочить ли на голую мультяшную цыпочку верхом на белом леопарде или дочитать комикс о космических мутантах, которые порабощали женщин Земли. Он как раз перелистывал страницы обратно к желанному изображению, когда что-то или кто-то трижды постучал – тук-тук-тук – в маленькое окно его спальни.

Томми слегка подпрыгнул от неожиданности и поднял глаза на окно. Оно было маленьким и открывалось горизонтально, а стекло было таким же искаженным и полупрозрачным, как в ванных придорожного мотеля. Оно находилось высоко, но не настолько, чтобы до него не смог дотянуться озабоченный семиклассник вроде Томми. У стены прямо под окном стоял ящик из-под молока, забитый стандартным набором подростка – комиксами, бейсбольными карточками, неиспользованными копилками – все это служило подспорьем. В грязи снаружи у окна стоял похожий ящик, в любой момент готовый для использования. Томми давным-давно освоил этот трюк с ящиками, когда ему нужно было залезть обратно в свою комнату посреди ночи (или ранним утром) после тусовки с парнями и пивом на дерьмовой заправке. Или, в редких случаях, после встреч с Бэтс, не совсем уродливой четырнадцатилетней соседкой, (которая, божежтымой, раньше была его няней), во время которых они целовались и играли пальчиками на той же упомянутой заправке, если девушке удавалось улизнуть из своего трейлера на другой стороне парка.

Сегодня Томми не планировал вылазку. Никто из парней ему ничего не говорил, поэтому ночным посетителем могла быть лишь Бетти «Бэтс» Маккиллен, непревзойденная няня. Томми приподнялся на затекшем локте, у него уже потекли слюнки при мысли, что это действительно Бэтс, и она вот-вот сделает ему первый минет, если он сможет ее убедить – и Господь свидетель, он давно пытался,– что это не страшный грех.

– Бэтс? – сказал он приглушенным тоном, чтобы не спалиться родителям.

Ответа не последовало, и Томми уже собирался вернуться к журналу, теперь уже твердо решив сначала подрочить, а потом почитать, когда снова раздался стук. Медленнее. Настойчивее. На этот раз парень даже разглядел руку через полупрозрачное стекло. Размытый кулак, представляющий собой черное пятно на фоне темно-синей ночи.

Тук. Тук. ТУК.

Томми скатился с кровати и осмотрел узкий коридор, ведущий в гостиную. Ему открывался вид на телевизор и половину Джея Лено в дурацком белом парике, исполняющего какую-то тупую сценку,– наверняка его родители откинулись на спинку дивана, потягивали дерьмовый виски и курили сигару. Он тихо закрыл дверь до щелчка, а потом на всякий случай запер. Они к нему не зайдут – никогда не заходили,– но если дверь заперта, они точно не станут пытаться. Пойдут в кровать, громко потрахаются и отключатся.

Возбужденный журналом и все больше думая о том, что, возможно, сегодня Бэтс наконец-то сдастся, Томми надел черную толстовку, поправил в зеркале прическу и отправился на разведку.

Он встал на изогнутый жесткий красный пластик и открыл окно.

– Бэтс?

Тишина.

Думая скорее либидо, чем мозгами, Томми высунул голову из окна, чтобы проверить, кто к нему пришел.

Массивная рука схватила его за волосы, пальцы были такими длинными, что обхватывали почти всю его голову. Рука дернулась, и парень начал кричать от боли – от страха – когда вторая грубая рука зажала его лицо.

С легкостью и быстротой, с какой вытаскивают винную пробку, Томми протащили через окно за голову и вытащили в ночь.

Он упал и сильно ударился о землю, из легких вышибло весь воздух. Не успел он среагировать, как что-то мощное надавило ему на живот, и быстрая череда ударов обрушилась на ребра с силой кувалды. Томми услышал, как в груди что-то хрустнуло, и он не мог дышать, не мог говорить. Не мог кричать. Боль была такой невыносимой, что работала похлеще новокаина, а рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной в речную грязь.

Он открыл глаза и на долю секунды увидел лицо нападавшего. Ужас и осознание пронзили его с такой силой, что он потерял всякую возможность мыслить рационально. Парень пробормотал несколько слов, среди которых могли быть «мама» и «помогите». Или, возможно, «прости».

Томми перевернули на живот. Грязь забилась ему в рот и глаза, а пронзительная боль от сломанной кости в груди вспыхнула, как от удара ножом. В мозгу что-то взорвалось. Невероятно большие руки схватили его за голову по бокам, и зазубренный валун вонзился в нижнюю часть позвоночника. Когда его голову оторвали от земли, позвоночник согнулся, и Томми понял, что массивное колено пригвоздило его к земле так, будто он был насекомым, приколотым к стене булавкой.

Томми подумал о девушке из журнала и ее белом леопарде… или это был тигр? Он представил, как скачет с ней верхом на этом тигре, держа девушку за обнаженную талию, и они убегают далеко-далеко…

Гигантские руки сжали, затем повернули с быстрой, дикой легкостью. Шея Томми хрустнула, как высохшая куриная кость.

Мальчик обмяк. Нападавший мгновение постоял, переводя дыхание, затем поднял тело и отнес к бакам, расположенным всего в нескольких ярдах. Там тело бесцеремонно выбросили вместе с мусором всего трейлерного парка. Утром его увезут на грузовике на свалку, где оно будет зарыто в землю, чтобы вечно лежать среди всеобщего хлама.

Из трейлера в прохладный ночной воздух просачивались звуки «Ночного шоу». Зрители громко смеялись.

8

Пока помойные крысы грызли кончики пальцев и мочки ушей остывающего тела юного Томми, другая потенциальная жертва бросилась спасать свою собственную проколотую иглой кожу, хотя и от совершенно другого хищника.

К счастью, мет, который Ричи выкурил час назад, предоставил его измученным мышцам достаточно химического адреналина, и он мчался по темному лесу достаточно быстро, чтобы удрать от преследователя. Струйки мерцающей в лунном свете слюны линиями тянулись от его нижней губы к груди потрепанной футболки. Парень захныкал, из его глаз хлынули слезы, влага смешалась с потом, который словно масло сиял бисеринками на лбу, висках и щеках. По пути Ричи потерял ботинок, и теперь его ноги тяжело били по влажной почве с асимметричным бум-плюх, бум-плюх, пока он убегал от монстра, потому что это был именно монстр.

Ричи успел его разглядеть.

Когда он заковылял подальше от лучей слабого огня из бака, чтобы посрать под деревом, как животное, то зашел слишком далеко, повернулся и понял, что заблудился. Ему было все равно; в лагере ничего не осталось. Горстка порошка, что они поделили между собой, давно закончилась, и Ричи не хотелось снова попасть в лапы этого жирного ублюдка Джерри, с которым он мирился только потому, что это его жена-шлюха отсосала дилеру за жалкие четверть грамма, которую они так жадно скурили. Нет, он беспечно бродил, а под конец упал на землю под сенью пахнущей ванилью сосны, где смеялся просто так и грезил о треснувших звездах, рассыпающих бриллианты.

Ричи пришел в себя через несколько минут, когда что-то твердое ткнулось ему в руку.

Затем в грудь.

Затем постучало по голове, будто резиновым молотком.

Парень резко сел, готовый дать отпор обидчику,– сразу сжавшись и готовясь к насилию из-за выработавшейся привычки после многих лет тяжелой жизни на улицах,– и обнаружил, что смотрит в большие желтые глаза. Тяжелые веки прищурились, будто существо изучало его. Оно поднялось с корточек, черные конечности раздвинули скользкую внешнюю оболочку, которая, подобно мягким круглым пластинам, прилипала к телу, закрывая вывернутую голову.

Ричи закричал, и когда тварь потянулась к нему, он отшатнулся, закричал еще раз, в панике бормоча какую-то чушь. После нескольких неудачных попыток он, наконец, встал на ноги. А потом развернулся в темноту и побежал.

Существо последовало за ним.

Иногда Ричи слышал, как оно приближается – то слева, то справа. Ему и в голову не приходило, что эта тварь, возможно, играет с ним, ведя к месту назначения. В гнездо. В пещеру для убийств, где лежали кости сотен жертв, сухие и хрупкие.

Он осмелился оглянуться в поисках, но дерганные, одурманенные наркотиками глаза не заприметили ничего, кроме армии серебристых деревьев.

И ни одного следа преследователя.

Ричи развернул лицо вперед как раз вовремя, чтобы увидеть, как низко свисающая ветка, толстая, как взрослая анаконда, метнулась к его глазам. На долю секунды он осознал, что обзор заслонил витиеватый узор коры, а затем его голова озарилась белым светом; раздался сильный хруст, когда переносица врезалась в ветку, и все еще двигающиеся ноги взметнулись вверх, из-за чего он вытянулся по горизонтали и рухнул на спину. Ричи застонал и заморгал, а когда поднес руку к лицу, то почувствовал, что нос слабо болтается, а кончик сдвинулся в сторону. Сломался. Внутренний скрежет смещающихся хрящей совпал с более глубокой, оглушительной болью, которая пронзила голову, пропитав и без того ослабленный мозг густым сиропом сотрясения мозга.

Позади хрустнула ветка, и в тело снова влился адреналин страха, на время расчистив мешающие мысли в мозгу, и этого хватило для экстренной выдачи соответствующих команд слабым, дрожащим конечностям: «Двигайся, твоюжмать! ШЕВЕЛИ ЗАДНИЦЕЙ, РИЧИ!»

Ричи зашевелился. Он поднялся на колени и пополз вперед, тяжело дыша, как собака, искривленный нос был плотно зажат, в голове стучало, как в барабанной бочке.

Парень продирался сквозь одни ветви, пригибался под другими и выбежал на небольшую поляну. Окруженный деревьями, он не увидел ни расчищенной дорожки, ни неоновой вывески с надписью «ВЫХОД». Осмелился взглянуть на луну – огромный глаз ночного неба, выпученный от ликования, наблюдал, как бедный, бездомный, зависимый от метамфетамина Ричи бежит, спасая свою жизнь. «Какого хрена ему нужно?» Парень почувствовал жар слез и подергивание губ, предвещавшие бурные рыдания. Он подавил эмоции, пытаясь собраться с духом. «Оно меня не достанет,– хныкал его разум.– Ричи ему не дастся!» Парень продрался сквозь очередной участок подлеска высотой по пояс и густого, как шиповник. Сломанная ветка вонзилась в ступню, проколов носок и кожу. Горячая молния пронзила ногу. Ричи снова упал и взвыл.

Щелк.

Его голова дернулась назад, чтобы осмотреть окружающие деревья.

– Оставь меня в покое, ублюдок!

Его крики были молитвой – то, что он проклинал, нельзя было так просто уговорить или отпугнуть. Ричи сделал несколько глубоких вдохов и попытался встать. Нога посылала сильные сигналы боли, но он мог на ней прихрамывать. Ковыляя вперед, он заметил, даже несмотря на панику, что почва как будто изменилась. Он посмотрел вниз и увидел, что прокладывает путь через полосу расчищенного леса, а земля была утрамбованной и гладкой.

«Твою мать! – завопил мозг от яростной надежды.– Это же гребаная дорога!»

Ричи проковылял еще несколько ярдов, деревья редели на его глазах, дорога изогнулась, и он увидел свое спасение. Затененное строение совсем неподалеку. Упрямый укол человечности, застрявший среди раскинувшегося, забытого богом леса.

Дом.

– Эй! Помогите мне! – попытался он закричать, но его лицо было так изуродовано, а страх настолько заполонил сознание, что с разорванных губ сорвалось невнятное: «Э! Пмхт ме!»

Ричи преодолел участок земли, отделяющий линию деревьев от дома, быстрым, хотя и с запинками, бегом. Позади себя он услышал какое-то движение. Ближе. Быстрее. Это нечто приближалось…

Заставляя себя не думать, не оборачиваться, парень перепрыгнул через три ступеньки на крытое крыльцо, позволив телу врезаться в дом. Он поднял кулак и постучал в дверь.

– Эй! – закричал Ричи, в горло залилась кровь, практически душа его. Он нагнулся, сплюнул кучу красной жижи на крыльцо и вытер дорожки от слюны голым предплечьем. Закашлялся, оперся щекой о дверь и хрипло пропищал: «Пожалуйста…» в плесневелую дверь.

Вернись к нему обоняние, Ричи почувствовал бы запах разложения. Запустения.

Постепенно кусочки головоломки соединились в его сознании. Он отступил на шаг и в ужасе уставился на дверь. Затем повернул голову, увидел заколоченные окна, расположенные в шахматном порядке вдоль фасада дома, и облупившуюся краску. Ричи присмотрелся к двери повнимательнее, пока паника перерастала в глубокий страх, и понял, что там висел ржавый замок на провисшей скобе между дверью и рамой.

– Заброшенный,– тихо сказал он, и в груди расцвел зародыш смирения. Впервые за много лет Ричи мыслил с абсолютной ясностью.

Деревья зашуршали.

Ричи повернулся. В кости просочился неподдельный ужас.

Повсюду были птицы.

«Воро`ны,– подумал он.– Или во`роны». Он так и не выучил хренову разницу. Земля была усеяна ими, как черной стружкой. Они прыгали, каркали и хлопали крыльями в его сторону.

Неподалеку, сразу за стаей птиц, из-за темных деревьев, густой завесы черных листьев, вышла фигура. Если бы он уже не знал, то мог бы принять ее за женщину в халате. Но Ричи увидел вблизи то чудовищное, невозможное, чем оно было на самом деле, и тогда смирился с правдой.

Здесь, под конец, пришло понимание. Ясное и леденящее душу.

Он постучал пальцем по ржавому висячему замку, запиравшему дверь заброшенного домика, и понял, что сделал именно то, чего от него хотели. Пока парень наблюдал, как существо движется к нему сквозь море птиц, как все они расступаются, словно Чермное море, давая проход существу, он мог бы поклясться, что оно выглядело довольным. Может, даже радостным. Так можно чувствовать себя после тяжелого рабочего дня; такой приятный треск открывающегося холодного пива и закат с видом на веранду – настолько же прекрасные и удовлетворяющие, как послевкусие от лучшего секса во вселенной.

«Вот только эта хрень не пиво собралась открывать»,– подумал Ричи, медленно спускаясь с крыльца, птицы враждебно каркали и освобождали ему путь. Существо провожало его своими золотистыми глазами, но в остальном оставалось неподвижным, остановившись в десяти футах. Ему было достаточно просто смотреть.

«Нет-нет-нет,– подумал Ричи, начиная шаркать вдоль фасада, готовясь скрыться за углом, если эта штука только даст ему такую возможность.– Нет, эта тварь хочет откупорить меня». Истерика клокотала в глубине его сознания, ведь какая-то часть понимала, что это правда. Знала, что он вот-вот умрет.

НЕТ! НЕТ! НЕТ!

Давно забытая часть разума Ричи бунтовала, та часть, которая, казалось, давным-давно потонула в тумане метамфетамина. Часть, которая все еще несла в себе желание выжить. Она закричала, и этот давно забытый крик придал Ричи сил, о существовании которых он и не подозревал.

«ЖИВИ! – визжал этот голос.– ВЫЖИВАЙ!»

Ричи бросил взгляд направо и увидел угол дома на расстоянии плевка.

– Не подходи! – крикнул он, а затем изо всех сил побежал.

Ричи завернул за угол, как хулиган, который вырвал сумочку у старушки, за которым гнались полицейские. Все вокруг него заполонилось хлопаньем крыльев и криками черных птиц, и он ослеп. Пальцы босой раненой ноги с хрустом врезались в шершавый бетонный выступ. Застрявший ноготь на ноге оторвался, а кость на большом пальце сломалась. Ричи вскрикнул и рухнул на землю, как ему показалось, уже в сотый раз за эту ночь.

Обливаясь потом и тяжело дыша, с бешено колотящимся сердцем, он сел и схватился за поврежденную ногу, умоляя о минутной передышке, потому что не знал, сможет ли продолжать.

Две вещи заставили его снова двигаться. Первая – наклонная двойная дверь подвала, возвышавшаяся на фут над землей, о которую он споткнулся, когда убегал. А вторая, гораздо более тревожная – скорость, с которой существо двигалось к нему по выбеленному луной, заросшему сорняками лугу. Птицы, почувствовав конец, все как одна поднялись в воздух, заслоняя лунный свет, открывая существу свободный путь к бедному, побитому Ричи.

«Так оно правда надо мной издевается»,– рассеянно подумал он, осознав это до конца, как только увидел истинную грацию и силу гибкого существа; оно ведь с легкостью могло настигнуть его в любой момент.

– Пожалуйста,– раздраженно закричал он; казалось, каждая часть его тела была сломана или окровавлена. Он подумывал сдаться, но его отравленные наркотиками органы взбунтовались от последнего выброса адреналина.

– Иди на хер! – всхлипнул он (получилось «Дь ах!») и в ужасе пополз в подвал.

Рывком распахнул одну дверь, увидел лишь темноту и без колебаний бросился в нее всем телом, захлопывая дверь за собой, а само тело, словно сломанная кукла, скатилось по нескольким каменным ступенькам и упало внизу кучей. Холодная грязь прилипла к лицу, и пока он бормотал сдавленные молитвы, попала на губы и язык.

Ричи не слышал, как за его спиной открылись двери подвала, но это было не важно. Он потащился вперед, обернувшись лишь один раз.

Существо над ним было черным на фоне синей ночи, широкий серебряный глаз луны наблюдал из-за плеча, как оно спускается. Ричи пополз на локтях, добравшись только до ближайшей стены, где принял сидячее положение, прислонившись спиной к потрескавшемуся грубому бетону. Его влажное дыхание участилось, а желтые глаза становились все ближе.

Он не умолял. Он просто хотел, чтобы все поскорее закончилось.

Тварь присела у его ног. С затененного лица донесся слюнявый, чирикающий звук. Она заползла ему на ноги, и Ричи даже хватило сил осознать, насколько она была тяжелой для чего-то такого тощего. Длинная черная конечность вылезла из-за двух подвижных пластин и согнулась под острым углом.

Без предупреждения эта конечность быстро и резко опустилась вниз.

Левая коленная чашечка Ричи раздробилась.

Он закричал, и существо снова подняло и опустило согнутую конечность, разбив кость другого колена с треском, который, казалось, заполнил темное земляное помещение, как фейерверк. Ричи мог бы потерять сознание от боли, если бы мет, бьющий в сердце и мозг, не заставлял его бодрствовать и проживать каждый ужасный, мучительный момент. Тварь заползла к нему на колени, на теперь согнутые и сломанные ноги. Она схватила его за руку и выплюнула что-то сначала теплое, а затем обжигающее на кожу внешней стороны запястья. Ричи вскрикнул, когда плоть на его руке начала плавиться, будто тварь плевалась кислотой. Она прижала запястье к стене, где плоть прилипла из-за нечеловеческой эпоксидной смолы и липких остатков его собственной кожи. Тварь повторила то же самое с другим запястьем, и теперь руки Ричи были раскинуты, как крылья, а голова повисла на шее. Из глубины его тела вырывались надтреснутые рыдания, наполняя рот кровью и мокротой.

Существо встало с ног Ричи. Длинная овальная раковина, закрывавшая переднюю часть, раздвинулась, как занавески, и оно издало пронзительный, радостный звук. Темные веки затрепетали над желтыми глазами в чем-то вроде экстаза. Тварь схватила Ричи за волосы и прижала голову к стене; его разбитое лицо и тусклые глаза смотрели прямо перед собой. Существо рванулось вперед. Что-то твердое и толстое втолкнулось Ричи в рот.

И проталкивалось дальше.

Ричи выпучил глаза, когда кости в его вытянутой челюсти хрустнули, а рот невероятно удлинился, пока какая-то часть существа проталкивалась глубже в горло. Он больше не мог ни кричать, ни дышать. Он не мог сделать ничего, кроме как биться в конвульсиях, когда толстые мышцы существа дернулись, и поток обжигающей жидкости хлынул, как горячее, кишащее паразитами море, в его горло.

Закончив, тварь выбралась наружу, а потом медленно устроилась поудобнее, чтобы понаблюдать, и ее горчичные глаза счастливо светились в темноте подвала.

Ричи так и не понял, умер он от утопления, удушья или шока. Но он правда умер, и это к лучшему. Теперь он не чувствовал, как личинка – новый организм, вселяющийся в его еще теплую плоть,– набухает, как жиреющая пиявка, кормясь в глубинах его внутренностей. Новая жизнь пожирала кровь и свежие органы, прежде чем медленно заскользить вверх, проталкиваясь мимо кишок, мимо легких, мимо сердца. Вверх по шее и, наконец, к основанию мозга, где и обосновалась.

Существо проворковало что-то материнское и, пересекая комнату с низким потолком, поднялось по лестнице в прохладную ночь, чтобы собрать все необходимое.

Снаружи лесные птицы ожили предрассветным пением, и старое, обветренное лицо дома осветилось тускло-оранжевым светом нового дня, не обращая внимания на монстров, что затаились глубоко в его чреве, и не подозревая о других, которые вскоре прибудут к своим друзьям.

Часть третья: Уборщик

1

Утреннее небо было того же оттенка, что и дымчатый «камаро», проезжающий под большим зеленым знаком и похожий на стареющую акулу. Светоотражающие белые буквы знака мерцали в свете фар автомобиля: «ДОЛГОСРОЧНАЯ ПАРКОВКА».

Лиам въехал на стоянку – десятиэтажное, почти неохраняемое строение, расположенное на окраине международного аэропорта Сан-Диего, освещенное тусклыми желтыми лампами. Автомат на входе выплюнул талон. Камеры слежения зафиксировали номерной знак (один из нескольких, что валялись в багажнике), и полиция в конечном выйдет на красную «хонду» со стоянки мотеля «Дерево Джошуа», через который он проезжал по пути на побережье. Но к тому времени работа уже будет закончена, а сам Лиам будет пить мескаль в Пуэрто-Эскондидо.

На верхнем этаже парковки он заметил фургон, который и должен был найти. Мужчина проехал мимо, не сбавляя скорости, сделал поворот и спустился на два этажа вниз, прежде чем нашел место, чтобы избавиться от «камаро».

Десять минут спустя он встал на белом фургоне рядом с практически таким же автоматом, что стоял при въезде. Лиам вставил билет, который взял при входе, и шлагбаум плавно поднялся.

Деньги не списались.

В полумиле от аэропорта Лиам воспользовался телефоном, привинченным к белой кирпичной стене заправочной станции. В нескольких футах сбоку на двери туалета красовался белый силуэт мужчины, частично прикрытый выцветшей наклейкой от газировки. Дверь распахнулась, когда послышались гудки.

Лиам повернулся спиной, пока старый бездомный вышел и прошмыгнул мимо, оставив за собой удушливо-сладкий аромат мыла, пота и мочи. Когда мужчина зашаркал прочь, Лиам опустил взгляд на потрескавшийся тротуар.

– Как раз вовремя, брат,– произнес рокочущий голос. Теплый пластик, прижатый к уху Лиама, передавал значимость и сырую близость слабого одобрения Джима.

– Еще бы. Все хорошо?

– Да, чувак. Все хорошо. Ты только приехал?

Лиам вытер пот со лба. Он смотрел на светлеющий горизонт и гадал, как далеко отсюда океан. Ему ужасно хотелось его увидеть.

– Да, и до жути хочу немного поспать. Ехал всю ночь.

– Ага, но есть дела, брат мой. Сроки поджимают, понял?

Лайам кивнул и отвернулся от горизонта.

– Да. Во сколько?

Последовала маленькая пауза, и Лиаму стало интересно, хмурится ли Джим, улыбается или вообще не слушает.

– Восемь сорок пять. Где обсуждали. Забери по дороге Грега. Ты знаешь, где он ждет.

– В парке.

– Да. Если его не будет, проезжай мимо. Не жди, не звони. Понял?

– Понял.

С другого конца послышался тяжелый вдох, как будто частично от облегчения, а частично от напряжения.

– Ладно, супер,– ответил Джим.– Не облажайся.

И звонок прервался.

– Ага,– угрюмо промычал Лиам неприятному писку из трубки. Он повесил ее на место и подумывал припарковаться и поспать пару часов. Потом ему пришла мысль поискать какой-то бар. Затем он вспомнил рокочущий голос Джима.

Не облажайся.

Лиам вздохнул и направился к фургону. Залез внутрь и уставился через лобовое стекло на медленно светлеющее небо. Вдалеке кружили чайки, прямо как пепел, уносимый ветром.

Лиам проанализировал свое нутро на наличие дурного предчувствия, присмотрелся к отдаленному красному свету в подсознании, поискал покалывание шестого чувства.

В конце концов, дело было сложное. Грязное.

Похищение ребенка.

Все может плохо обернуться.

Но нутро Лиама чувствовало себя прекрасно, никаких красных флагов не наблюдалось, а шестое чувство было вялым и сонным, каким и он сам. А потом в животе заурчало совсем не от волнения. Мужчина опустил окно и на мгновение замер, чтобы вдохнуть соленый воздух.

Океан совсем близко.

Он печально улыбнулся и завел фургон. Лучше поехать на восток, найти, где поесть. А потом он припаркуется, попробует немного вздремнуть, заедет за Грегом и…

…и схватит ребенка.

Лиам нахмурился, опустил взгляд на спортивную сумку на полу между двумя передними сиденьями. Он подумал о заряженном пистолете, завернутом в клеенку. А потом задумался, убил бы он ту девушку в мотеле, если бы она побежала за ним?

Он потер глаза, внезапно поникнув от изнеможения.

Несколько мгновений спустя фургон выехал с заправки, и Лиам начал искать приличное кафе, где можно выпить чашечку кофе и плотно позавтракать.

В конце концов, сегодня важный день.

2

Генри проткнул желтые глаза, уставившиеся на него с тарелки. Он наблюдал, как они лопаются и растекаются по белкам, заливают картофельные оладьи, тянутся остывающими щупальцами к бекону.

– Похоже на желтого осьминога.

Мэри села напротив него, и он почувствовал ее недовольство. Мальчик решил не отрывать глаз от тарелки. Он намазал немного желтка на хрустящие картофельные оладьи и отправил их в рот вилкой. Жуя, он осмелился взглянуть на Мэри, надеясь избежать упрека. Ему бесчисленное количество раз говорили не играть с едой, но ведь так весело разламывать мясной рулет на куски (а потом кидать их в гору картофельного пюре) или накручивать спагетти на вилку, пока у него не получится рулет из лапши толще бейсбольного мяча (ну, около того), а в данном случае – притворяться, что выковыриваешь глаза из яичницы.

Мэри выглядела так, словно все же хотела напоминать о том, что так делать нельзя – ее цвета были яркими и красными, как у пожарной машины,– и тут Дэйв вошел на кухню, натягивая куртку и буквально бросаясь к дымящейся кружке, терпеливо стоявшей рядом со все еще кипящим кофейником.

– Мы рано даем показания,– сказал он, стащив один тост с тарелки Мэри и яростно откусывая его между глотками горячего кофе.

– А потом ты гадаешь, откуда у тебя проблемы с желудком,– пожурила она, переводя все недовольство с Генри на мужа, за что мальчик был безмерно благодарен. Они продолжили болтать, пока Генри сосредоточенно доедал свой завтрак, но аппетит пропал, и разбитые глаза яичницы внезапно стали напрягать, а не смешить.

Голос шепнул на ухо, что лицо, которое он видел на своей тарелке, выглядело вполне правдивым, и эта самая правда скоро его настигнет.

«Какая правда?» – спросил он, надеясь, что голос не ответит. Даже не услышит вопроса.

Но ответом послужило ощущение сильной боли, самой бездонной печали. Лицо на тарелке – такое разбитое, с этими выпученными глазами – внезапно превратилось в другое. В настоящее. В знакомое, детское, и его глаза тоже были искусаны, съедены, но истекали не желтым, а красным…

– Генри? Ты слышишь?

Генри осознал, что задержал дыхание, и тогда громко выдохнул – так, словно вынырнул из бассейна после того, как держался без воздуха так долго, как только мог, с резким фух! из глубины внутренностей, за которым идет новый вдох, наполняющий кровь жизнью.

– А?

Дэйв и Мэри оба странно на него смотрели, с такой своеобразной заботой; не с желанием защитить – например, когда у твоего ребенка появляется влажный, неприятный кашель,– а скорее оборонительно. Так бывает, когда ваш ребенок читает мысли, прислушивается к чувствам и впитывает их, как губка впитывает пролитую бутылку с флуоресцентными чернилами.

– Все хорошо,– сказал потом Генри и попытался улыбнуться.

– Ты вспотел,– заметила Мэри.

– И ты весь серый как привидение, дружок,– добавил Дэйв.

Генри все же решил проверить, вопреки своему желанию. Аккуратно. Чтобы узнать только те чувства, что были на поверхности.

Яркие цвета, плавающие, как рыбы в пруду, кружились внутри них. Вспышки других цветов – ярко-красных и черных прожилок, цветов, которых не знал никто, кроме самого Бога,– маячили, как флаги, выкрикивая чувства, которые его разум переводил в понятные ему слова.

«Хрупкий»,– услышал он.

Больной.

Взволнованный.

Поврежденный.

Сломанный.

Потерянный.

Бедный мальчик… О, бедный мальчик… Он меня слышит?

Он сейчас читает мои мысли?

Генри резко встал и за лямку схватил с пола рюкзак, а потом перекинул через плечо.

– Все хорошо. Мне пора.

Дэйв и Мэри, казалось, на мгновение застыли с ничего не выражающими лицами… а затем они снова зашевелились. Словно волшебные часы остановили время, и какая-то высшая сила повернула циферблат, перемотала, а потом отпустила.

– Я отвезу тебя, дорогой,– сказала Мэри, ища ключи.

– Давай я, мне все равно пора,– сказал Дэйв и поцеловал Мэри в щеку.

Но Генри уже был в дверях. Сегодня никаких объятий. И никакой помощи. Иногда лучше быть одному, даже если грустно. Или если ты очень потерян. Или, возможно, если ты и правда сломан. Ведь кто полюбит разбитую куклу?

Никто.

– Я пройдусь,– сказал он, снова попытавшись улыбнуться, и вышел на улицу.– Люблю вас! – крикнул он и быстро спустился к траве на передней лужайке.

Мальчик услышал, как за ним открылась дверь, почувствовал там Мэри и Дэйва. Они наблюдали.

– Генри,– позвала Мэри, но он не обернулся, а просто поднял руку.

– Я пройдусь через парк! – закричал он, пока по щеке текла слеза.

Мэри смотрела, как Генри переходит улицу. «Ну, хотя бы посмотрел в обе стороны»,– подумала она и позволила себе порадоваться, что они, как родители, хоть в чем-то преуспели.

Он такой маленький. Деревья в парке возвышались над ним, голубое небо было чудовищным полотном, а он сам – всего лишь мазок большим пальцем внизу. У нее мелькнула иррациональная мысль, что мир может в любой момент без предупреждения поглотить Генри целиком. Сожрать его. Он исчезнет, и даже птицы на деревьях или жуки в грязи этого не заметят.

Мэри почувствовала руки Дэйва на своих плечах и поняла, что он тоже наблюдает за мальчиком.

Женщина с удивлением осознала, что сжимает руки в кулаки, и заставила себя расслабить пальцы, прежде чем попрощаться с мужем. Целуя его в губы, она подумала про себя, что если мир хотя бы пальцем коснется головы этого мальчика, то почувствует всю силу и мощь ее ярости.

И пусть поберегутся те, кто столкнется с материнским гневом.

3

Фред вышел через служебную дверь пристройки к школьному складу и направился через большую мощеную площадку. Он заметил, как директриса, мисс Терри, направлялась к административному корпусу. Ее взгляд упал на него, и она повернулась с широкой улыбкой на лице. Он повернул голову и мельком увидел бледного Джима Хоукса, выбегающего из кафетерия по направлению к южному коридору.

Фред остановился, изображая замешательство. Он демонстративно похлопал себя по карманам, будто искал в них ключи, бумажник или просто оправдания.

– Привет, Фред,– жизнерадостно поздоровалась директор, и ее улыбка рассеяла его напряжение.– Что-то потерял?

– Здравствуйте, мисс Т-Т-Терри,– пробормотал он и криво улыбнулся в ответ, не сводя глаз с ее переносицы, подальше от тела, которое так усердно изучал, когда она отворачивалась.– Нет, мэм, просто проверял. У вас утреннее объявление?

– Да,– ответила она и опустила взгляд на стопку белых бумажек в руках.– Звонок вот-вот прозвенит, мне надо бежать.

Фред кивнул и, приоткрыв рот, почесал щеку.

Мисс Терри уже повернулась, но вдруг остановилась и бросила на мужчину рассеянный взгляд.

– С пристройкой все хорошо?

Лицо Фреда вспыхнуло, и он отвернулся, чтобы посмотреть в сторону площадки, откуда пришел, просто для того, чтобы избежать ее взгляд. Эта зона была «ТОЛЬКО ДЛЯ АДМИНИСТРАЦИИ» и всегда запиралась, оттуда обслуживающий персонал попадал в здание склада, доставлял еду в кафетерий и вывозил мусор.

– Да, мэм. Проверял мусорные баки. Мистер Фэрроу сказал, что видел там крысу, вот я и подумал, что надо п-п-проверить.

– Только не забудь, что у нас собрание,– сказала мисс Терри строго, но все же с теплом.– Надеюсь, трибуны уже готовы.

Ванде Терри нравился Фред. Вся школа скорбела, когда бедного мистера Тафферти нашли мертвым в квартире, где его убил вор. Она считала его кем-то вроде отца: он был ее доверенным лицом, когда она впервые возглавила администрацию школы, рассказывал ей о причудах разных преподавателей, которые работали здесь еще до нее. Но с Фредом ей очень повезло, мисс Терри была рада сотрудничать с программой ветеранов-инвалидов, которая предоставила ей такого человека – здорового, молодого, он мог выполнять вдвое больше работы, чем пожилой мистер Тафферти (упокой Господь его душу). Фреду было трудно найти работу из-за ментальных проблем, которые последовали после ранения в голову во время службы их великой стране. Во многих отношениях он был подарком свыше.

Но.

Было в нем что-то такое. Мисс Терри не могла назвать это чувство или даже оправдать его.

«Все ты прекрасно можешь, Ванда. У тебя от этой зверюги кровь стынет в жилах. Он может своими большущими руками размозжить ребенку голову, а то и похуже. И кто знает, какие мысли проносятся в этом странном уме? Что будет, если коробка передач в его мозге вдруг перейдет на первую скорость?»

– Не волнуйтесь. Я все мигом сделаю,– ответил Фред с простодушной улыбкой.

Ванда улыбнулась в ответ и изо всех сил старалась отогнать свои переживания, сосредоточившись на обращении к школе – это ее любимая часть дня.

– Скажи, если что-то не так. Крыс нам точно не нужно. Родители будут в ужасе.

– Есть, мэм,– сказал Фред, развернулся и ушел.

Ванда некоторое время смотрела ему вслед, а затем вытащила уборщика из головы, как засохшую жвачку из-под стола, и выбросила подальше. По кампусу пронесся первый звонок, значит, у нее осталось всего пять минут, чтобы добраться до кабинета и собраться с мыслями.

В спешке она не заметила ожидавшего полицейского у дверей административного корпуса. А еще своего помощника, мистера Уорти, который стоял рядом с серым лицом.

* * *

Громкий звон утреннего звонка разнесся по полупустым коридорам, и от этого резкого пронзительного звука у Генри сомкнулась челюсть. Это даже не звонок, это какая-то сирена, вроде той, когда ты облажался в игрушечной операции, и у человека нос мигает красным.

Генри вытащил учебник истории и захлопнул шкафчик. Он быстро оглядел длинный коридор, отполированный до зеркального блеска пол, сотни шкафчиков по бокам, застывшие, словно солдаты. Генри не заметил и следа Томми или его приятелей и молился, чтобы их месть все же обошла его стороной. Он вспомнил давний урок в воскресной школе, и пока он бежал на урок, в голове промелькнула картина крови ягненка, размазанной по его шкафчику.

Генри толкнул дверь, когда мисс Джонсон записывала мелом первое задание на доске. Он бросился к своему столу и плюхнулся на прохладную пластиковую поверхность стула как раз в тот момент, когда по классу пронзительно пронесся второй – и последний – звонок.

Генри вспотел, сердце бешено колотилось. Он ненавидел опаздывать, но дорога до школы заняла больше обычного, потому что он постоянно проверял, не выскочат ли хулиганы из-за каждого дерева или припаркованной машины, чтобы врезать ему по лицу сжатым белым кулаком. Мальчик праздно размышлял, как бы поступил в такой перепалке. Стойко бы принял удар? Или сопротивлялся бы? Ему нравилось думать, что он выложился бы на все сто, но тоненький голосок в глубине сознания нашептывал другой, более вероятный сценарий: «Ты бы убежал, как трус». И Генри, вспоминая, как хулиганы кинули ему в зад камень, вынужден был согласиться.

– Откройте учебники, пожалуйста,– сказала мисс Джонсон, не отрываясь от записей мелом на большой зеленой доске.

Генри вздохнул, попытался выкинуть из головы страх и тревогу и замедлить биение сердца, а потом открыл книгу.

Дверь в класс открылась.

Генри рефлекторно поднял глаза. И замер.

Джим Хоукс, великий метатель камней, знаменитый коллега мистера Мусорного Томми Пэтчена, стоял в проеме с бледным мокрым лицом.

Он смотрел прямо на Генри.

– Джим?

Джим дернулся, как от пощечины, широко раскрыв глаза, и тупо уставился на приближающуюся фигуру мисс Джонсон, словно недоумевая, что она тут делала.

Мисс Джонсон протянула руку, и Джим молча дал ей сложенную розовую записку. Дети заерзали на своих местах. Все знали, что в этом семестре Джим помогал в офисе, а это значило, в этой самой розовой записке таилось имя одного везучего или, возможно, невезучего ученика.

Учительница небрежно забрала записку у Джима, а затем повернулась к классу. Генри наблюдал, как разворачивается листок, а потом снова перевел взгляд на Джима, который продолжал сверлить Генри стальным взглядом.

«Он радуется?» – задумался Генри и уже собирался проверить, что именно было у Джима на уме, когда услышал свое имя.

– Генри,– сказала мисс Джонсон.

Генри снова обратил внимание на учительницу, и внутренности сжал необъяснимый страх. Пока мисс Джонсон шла к нему между рядами парт, он боковым зрением увидел, как закрылась дверь в кабинет. Но теперь ему было не до Джима, его странного животного взгляда и полуулыбки, ведь мисс Джонсон спокойно положила записку ему на стол.

Он тупо уставился вниз, когда учительница попросила Бет Данчиско, худенькую рыжеволосую девочку с таким количеством веснушек, что они могли бы сравниться с усыпанным звездами небом, прочитать вслух с начала 126 страницы учебника.

Монотонный рассказ Бет об известной битве при Шайло во время Гражданской войны был подобен отдаленному жужжанию в ушах Генри, пока он разворачивал бумажку. Сверху жирным шрифтом было напечатано «ПРОПУСК», а под ним – стандартные категории: «ЗАПРАШИВАЕТСЯ УЧИТЕЛЬ, УЧЕНИК, КЛАСС», а потом «ВРЕМЯ». Судя по всему, учитель английского, мистер Годинес, хотел поговорить с ним в 8:45 в 14 кабинете, куда Генри обычно ходил на четвертый урок.

Генри взглянул на часы: 8:40.

Пока он медленно, почти в трансе собирал свои вещи, чтобы покинуть класс, биение его неутомимого маленького сердечка снова начало ускоряться.

Несмотря на свой дар, он не мог придумать ни одной причины, по которой ему было бы, из-за чего нервничать.

Или, уж тем более… бояться.

4

Белый промышленный фургон без опознавательных знаков притормозил на Госсамер-стрит, мигнул красным сигналом поворота, а затем резко повернул направо, на Харкер-лейн, тихую полосу пригородной улицы, проходящую за начальной школой «Либерти». На унылой Харкер-лейн не было ни одного дома, потому что с одной стороны стояла школа, а с другой – густая роща городских еще не выросших деревьев. Узкий переулок заканчивался крутым поворотом, который выводил обратно на Госсамер, превращая улицу в не более чем едва проторенный объезд, которым пользовались в основном учителя, мусоровозы и фургоны доставки – мало чем отличающиеся от того, что сейчас ехал к школе по потрескавшемуся, усыпанному листьями тротуару.

Вместо того, чтобы направиться на главную парковку школы, где обычно регистрируется водитель доставки, прежде чем попасть на территорию, этот фургон остановился у закрытого въезда на узкую, почти скрытую от посторонних глаз асфальтированную подъездную дорожку, которая вела в затененный альков школы, куда никто не ходил.

Мужчина в невзрачном синем комбинезоне открыл пассажирскую дверь фургона, подошел к воротам и снял с защелки незакрепленную удлиненную скобу потрепанного замка. Толкнул ворота, и они плавно поплыли внутрь, пропуская фургон на территорию между школьным складом и погрузочной площадкой кафетерия; дорожка заканчивалась у кирпичной стены, отделявшей переулок от большой бетонной площадки для занятий. Осенним днем крики и смех детей эхом долетали до темного алькова; та стена служила защитным барьером между мирами радости и теней.

Мужчина прошел через проем, и фургон осторожно въехал за ним. Как только машина проехала, он закрыл ворота и снова повесил замок, который не стал закрывать, а оставил пока что открытым.

Фургон встал рядом с двумя коричневыми мусорками, сгорбившимися в утренней тени здания. Мужчина в комбинезоне скользнул обратно на пассажирское сиденье, что-то сказал водителю и тихо закрыл дверь. Водитель кивнул и посмотрел на часы.

Было ровно 8:45.

5

– Мистер Годинес?

Генри зашел в 14 кабинет, не зная, чего ожидать. Пока он шел, коридоры были пусты. Почти все дети были на занятиях и там и останутся еще около двадцати минут, пока не прозвенит звонок, и тогда коридор взорвется хаосом, голосами и дребезжанием дверей шкафчиков. Генри не знал, почему мистер Годинес вызвал его, да еще так срочно, но решил, что это как-то связано либо с недавним эссе, либо с Томми Пэтченом и его командой. Может, он слышал о том, что за Генри гнались. Или что-то увидел и только потом понял, что Генри в опасности.

Или, может, дело вообще не в этом.

Чего Генри никак не ожидал, особенно после того, как его вытащили с урока всем известным розовым пропуском, так это увидеть пустой класс.

Свет был включен, и единственная дверь, ведущая в кабинет и из него, не была заперта, но мистера Годинеса внутри не было. Что еще более странно, не было никаких признаков того, что учитель вообще туда заходил. Ни полупустой кофейной чашки на столе, ни кожаной сумки, перекинутой через спинку стула, в которой всегда лежали две-три книги, которые мужчина читал и иногда предлагал ученикам, гордо и взволнованно хвастаясь любым романом или потрепанным томом по науке или философии, что поглотили его сознание.

Генри молча стоял у учительского стола, думая, постоять ли еще или вернуться к мисс Джонсон, но тут из коридора донесся странный звук, такое повторяющееся эхо с внешней стороны стен кабинета.

Скряб… скряб… скряб… скряб… скряб…

Генри поискал источник звука, пока тот удалялся по коридору, изучил стену, отделявшую класс от этого шума – за первыми рядами парт, за большой доской объявлений с надписью «САМЫЕ ЛУЧШИЕ!», под которой висели эссе, которым мистер Годинес поставил высокие оценки. Генри на мгновение задумался, будет ли эссе, которое он сдал несколько дней назад, первым на доске, но затем быстро забыл об этом, когда неуловимый звук – этот странный, повторяющийся скряб-скряб-скряб – внезапно затих.

Прямо за дверью кабинета.

Генри отошел от стола, борясь с внезапным желанием спрятаться от того, что находилось в коридоре, от этой странной шумной штуки, что стояла по другую сторону тяжелой коричневой двери с крошечным окошком, которое по неизвестным Генри причинам было покрыто черными полосками. В этот момент мальчик пожелал – всем сердцем,– чтобы прозвенел звонок, и в коридорах зазвучали детские голоса, создавая желанный, нормальный, дружественный шум.

Генри подумал, что, может, за этой дверью скрывался монстр… существо, которому нужны его мозги и кровь… или просто мистер Годинес (что более вероятно, признал Генри) опоздал на встречу с Генри? Сейчас он будет улыбаться и извиняться.

Дверь открылась, и Генри, который вдруг понял, что задержал дыхание, заставил себя выдохнуть, когда увидел, что в класс зашел совсем не монстр.

Но и не мистер Годинес.

В дверной проем въехала большая ржавая металлическая тележка. Генри моргнул. А потом чуть не рассмеялся.

Да это же тележка уборщика. Он узнал большой серый мусорный бак, желтый рабочий халат, свисающий сбоку, метлу и совок для мусора, торчащие из середины, словно мохнатая антенна.

Тележка медленно въехала в класс, и Генри теперь понял, что это было за скряб: ржавые колеса старой тележки. Он слышал их миллион раз, но по какой-то причине не вспомнил. Теперь, увидев тележку и услышав знакомый скрип, он почувствовал себя самым большим плаксой на земле. Подумать только, он испугался мусорного бака на колесах.

Потом он увидел Фреда. Улыбаясь, он зашел в класс с тележкой впереди, не сводя больших глаз с Генри. Как будто знал, что тот будет здесь молча стоять у стола и ждать его.

Какое бы облегчение ни испытал Генри, оно сразу испарилось, а вместо него плечи и шею сковало странное напряжение. Нелогичное, ведь он знал Фреда, они же вместе прошли через «то дерьмо» (как Генри несколько истерично окрестил тот инцидент), но мальчик все равно почувствовал, как тело сжалось при виде широко улыбающегося здоровяка в сером комбинезоне; его глаза были прикованы к глазам Генри, а это чертово колесо так и продолжало визжать скряб-скряб-скряб, пока тележка катилась все глубже в класс.

Дверь за Фредом закрылась с тихим щелк, и Генри внезапно почувствовал себя – без всякой на то причины – в ловушке.

– Ну привет, Генри,– сказал Фред, и Генри непроизвольно сделал шаг за стол, будто тот был щитом между ним и любой опасностью, которая могла таиться в тележке уборщика со скрипучими колесами.

Или в самом уборщике.

– Привет, Фред,– ответил Генри, а затем добавил: – Я должен был встретиться с мистером Годинесом, но его здесь нет.

Фред кивнул и достал из кармана связку ключей. Пока Генри ошеломленно молчал, Фред повернулся, вставил ключ в замок над дверной ручкой и повернул его.

Генри даже услышал тихий бам задвигаемого засова.

– Зачем вы это делаете? – прошептал Генри, горячо выдыхая слова. Он как будто слегка отделился от реальности, словно поток ледяной воды хлынул по его венам в мозг, замораживая все инстинкты – способность быстро мыслить, реакцию бежать.

– Ты этого не знаешь,– небрежно бросил Фред, потянувшись в один из многочисленных карманов грязно-желтого халата на боку тележки, такой мешочек, где обычно хранятся чистящие спреи, щетки и маленькие инструменты,– но в это время дня в кабинетах с 12 по 16 нет занятий. Весь этот конец коридора? – Фред пожал плечами.– Почти пустой.

Какая-то часть мозга Генри (медленно возвращавшаяся к работе, будто выключатели один за другим методично щелкали в положение ВКЛ) заметила что-то необычное в голосе Фреда. Он говорил не так, как обычно. Этот заторможенный, заикающийся, застенчиво-недалекий голос сменился на другой. На уверенный. На хитрый и опасный.

«Черт»,– подумал Генри; наконец, включились все переключатели, или, по крайней мере, большинство, и мальчик больше не думал о мистере Годинесе, который может спасти его и обсудить потом эссе об «Изгоях». Большой черный паровоз мыслей мальчика готов был с шумом протащиться по совершенно новым железнодорожным путям, а на бумажном билете, который пробил кондуктор, большими жирными буквами был проставлен штамп с одним и только одним пунктом назначения:

ПОБЕГ.

Фред медленно подошел к Генри, стратегически преграждая ему путь к двери. Генри заметил, что парты на его пути выглядели по сравнению с габаритами этого человека игрушечными,– безделушками, которые он мог легко отбросить, если Генри бросится к ним, чтобы добежать до двери, а жирные фиолетовые буквы на плакате теперь, казалось, выкрикивали Генри предупреждение: «САМЫЕ ЛУЧШИЕ, ГЕНРИ! ПОШЕВЕЛИВАЙ ЗАДНИЦЕЙ, ИЛИ ОКАЖЕШЬСЯ САМОЙ ЛУЧШЕЙ ЖЕРТВОЙ, ПАРЕНЬ!»

Фред дошел до первого ряда парт, и Генри теперь увидел, что мужчина вытащил из кармана желтого халата.

«Шприц»,– понял он и на долю секунды вспомнил поход к врачу за прививкой от столбняка (тогда ему было всего девять, и, учитывая его прошлое, он больше НИКОГДА не хотел видеть ни врачей, ни шприцов, что и привело к совершенно неприятному опыту. Дядя Дэйв потом объяснил, для чего был сделан укол, дал ему название, будто это могло успокоить охваченный ужасом разум). И теперь вид пластикового поршня с острием на конце вызывал у Генри ту же самую тошноту, от которой сводило живот. Теперь можно было не думать, что здесь происходит и что ему нужно делать. Остался лишь один вариант – бежать.

Но сначала я узнаю, о чем ты думаешь.

– Я буду кричать,– сказал Генри, используя угрозу как отвлекающий маневр, пока мысленно тянулся к уборщику; невидимый черный глаз широко раскрылся в нетерпении.

Фред рассмеялся, разум Генри достиг цели, и его затопили мысли этого человека: темные, ужасные, обманчивые.

Опасные.

Цвета, кружащие в его сознании, были чернее могилы, но почему-то яркие, словно заряженные энергией и живые. «Порочные,– перевело сознание Генри. А потом уточнило: – Смертельные».

БЕГИ.

Генри выскочил из-за стола и бросился к запертой двери. Он кричал на бегу, но все равно слышал, как парты врезаются друг в друга, пока их небрежно раскидывает в стороны разгневанный гигант.

Та же самая рука схватила Генри за шкирку и дернула назад. Вторая прошмыгнула дальше, словно большой паук, чтобы закрыть рот, когда мальчик закричал так громко, как только мог, в большую горячую ладонь, накрывшую его лицо от подбородка до скулы.

«СТОЙ!» – скомандовал его разум, и на долю секунды рука на лице слегка разжалась, будто внезапно почувствовав неуверенность, будто испугавшись. Генри яростно замотал головой.

– Ах ты маленький говнюк,– сказал мужчина незнакомым для Генри голосом – это был голос вовсе не Фреда-уборщика, а кого-то, с кем Генри встретился впервые.

Потом длинные, сильные пальцы крепко сжали его щеки, что-то твердое и острое вонзилось ему в шею, и цвета в его сознании разорвались в клочья – этакие неразличимые остатки утраченных эмоций и разбитых мыслей.

Глаза Генри остекленели. Дверь в класс расплылась, его мозг затуманился, а тело онемело.

У уха раздалось горячее дыхание, в котором скрывался шепот:

– Тихо.

И тело Генри подчинилось. «Тихо»,– мысленно повторил он про себя; этот звук походил на радиосигнал с далекой звезды. А затем мир потемнел, в ушах зазвенел белый шум, в глазах затанцевали круги, как будто фейерверк за закрытыми веками… а потом все погасло. Он упал в объятия уборщика и будто со стороны почувствовал, как его поднимают в воздух.

Белый шум оборвался, словно щелкнули выключателем. Его тело освободилось от чувств и ощущений. Он плыл по мертвому, приглушенному пространству.

«Папа»,– подумал он. Тихая, слабая мольба. Крик об утешении, о помощи.

Ответа не было.

Завеса сознания сорвалась, и Генри упал.

Поплыл в темноту, в тяжелую тишину, через бесконечную бездну внутреннего пространства.

6

Фред выкатил тележку через деревянные двойные двери, отделяющие прохладный выложенный плиткой коридор от усиливающейся жары бетонного школьного двора. Серый резиновый мусорный бак дребезжал и терся о покрытый ржавчиной металлический круг, который удерживал его внутри. Если бы у кого-то возникло желание открыть крышку и заглянуть внутрь, он увидел бы черную пластиковую прокладку и огромную кучу грязных тряпок. А если бы тот же самый любознательный прохожий приподнял тряпки, то с удивлением обнаружил бы макушку мальчика. А дальше – руки и ноги, свернутые в позу эмбриона. Этот прохожий мог бы подумать, каким маленьким выглядит мальчик, свернувшийся калачиком в баке. «Он же ребенок»,– мог бы сказать он и, встретившись с темными, бездушными глазами Фреда, подумал бы о том, чтобы упрекнуть его, сделать выговор или призвать к ответу. «Просто малыш»,– мог бы добавить он, прежде чем закрыть крышку и уйти. Возможно, прищелкивая языком от отвращения. Или покачав головой от ужаса.

Пока тележка, скрипя, проезжала по пустому двору по направлению к двери, ведущей в пристройку («Пятьдесят футов,– подумал он,– …сорок пять… сорок…»), не подошел ни один такой прохожий. К изумлению уборщика (и к огромной радости), в поле зрения не было ни души. Все дети и учителя распределены по классам. Директор (эта вездесущая сучка) и остальной административный персонал были загружены утренними обязанностями, а также несколькими офицерами полиции и детективом, которые спокойно и очень осторожно передавали информацию об ужасном убийстве ученика прошлой ночью. Детектив, женщина лет сорока пяти по имени Уайт, объясняла, что всего несколько часов назад в мусорном контейнере рядом с домом мальчика было найдено тело со сломанной шеей.

(Когда мисс Терри услышала это слово, она представила звук ломающейся кости, словно сухая ветка, о колено, и невольно подумала о гигантском уборщике, с которым столкнулась только этим утром. «Помнишь, Ванда? Того, от которого мурашки по коже? Того, чьи огромные руки могут размозжить голову ребенку?» Но эта странная мысль исчезла так же быстро, как и появилась, отброшенная как легкомысленная и несправедливая, родившаяся от отчаяния из-за осознания того, что один из ее детей был убит. А вместе с отчаянием возникло непреодолимое чувство неудачи, которое вскоре – где-то в течение пары часов – усилится во сто крат.)

Дворник остановил тележку, заставляя себя не оглядываться, чтобы проверить, не вышел ли кто из-за двери или не выглянул ли в окно. Он не хотел выглядеть виноватым. Он хотел выглядеть именно тем, чем он был. Я лишь тупой уборщик, выношу мусор. Здесь не на что смотреть, ребята. Совсем.

Фред широко распахнул дверь пристройки. Внутри было темно и прохладно, воздух был пропитан запахами удобрений, машинного масла и древесины. Он протащил тележку, бросил быстрый взгляд на открытый двор и ряд окон кабинетов за ним, никого не увидел и улыбнулся.

7

Раздался лязг, когда поднялась металлическая дверь.

Лиам и Грег коротко переглянулись, затем Грег выпрыгнул из машины и направился к задней части фургона.

Лиам наблюдал, как Джим выкатил тележку уборщика на приподнятую площадку погрузочной платформы. Грег распахнул задние двери фургона. Мгновение спустя Джим крякнул, снимая мусорный бак с тележки и убирая его в багажное отделение фургона. Фургон мягко покачнулся от нового веса, когда резина заскользила по тонкому ковру.

Лиам повернулся, чтобы посмотреть, как бак осторожно переворачивается на бок. Джим держал донышко бака и полосы солнечного света расчерчивали его руки, когда Грег снова сел в фургон, сунул руку в черную пасть бака и вытащил на свет сначала кучу тряпья, а потом маленькое, худое тельце; черный пластиковый пакет выскользнул вместе с ним, как чернильная околоплодная жидкость.

Лиам отвернулся и крепко вцепился в руль.

– Господи,– тихо сказал он и тут же напрягся, молясь, чтобы Джим не услышал.

Из задней части фургона послышался еще один шум: убрали бак, захлопнули дверцы, Грег поправил кузов. Лиам завел фургон и посмотрел в зеркало заднего вида. Джим открыл ворота и стоял рядом в ожидании.

– Я останусь тут с ним, сзади – тихо сказал Грег.– Ему скоро будет нужен еще один укол.

Лиам плавно повел фургон вперед. Выезжая на улицу, он выглянул в окно и увидел, как Джим неторопливо закрывает ворота и плотно их запирает. Затем здоровяк повернулся и медленно, почти небрежно направился к теперь уже пустому мусорному баку и ожидавшей его тележке.

Оказавшись на тихой пригородной улице, под навесом изогнутых ветвей столетних китайских вязов, Лиам прибавил скорость, все еще крепко держа руки на руле. Из-за его спины донесся тихий шепот Грега, разматывающего веревку, чтобы перевязать запястья и лодыжки. Взгляд Лиама метнулся к зеркалам, чтобы проверить, не гонится ли за ними полиция. Но он видел только пустую дорогу и ряд серых деревьев.

Через несколько минут Лиам выехал на автостраду, ведущую на север, и наконец заставил себя ослабить хватку на руле. Тяжелый вздох, застрявший в груди, с облегчением вырвался сквозь чуть сжатые губы. Он включил кондиционер на полную мощность, чтобы поддерживать в фургоне комфортную температуру. Лиам почти чувствовал, как южнокалифорнийское солнце давит на тонкую металлическую крышу и бока машины, просачиваясь внутрь, словно проклятие.

«Будет жарко»,– подумал он.

А потом перестал думать и поехал в лес.

Часть четвертая: Дом в лесу

1

Генри летит.

Мчится по воздуху.

А воздух полон цветов.

Его конечности связаны и бессильны, плотно прижаты к туловищу, а тело со свистом, словно снаряд, проносится сквозь длинные, извивающиеся нити ярких цветов, по консистенции напоминающие дым. Ему страшно. Он знает, что конец близок, скоро его полет будет грубо и резко прерван лобовым стеклом припаркованной машины, которое разобьет ему голову, прольет кровь и переломает кости.

И тогда краски проникнут в меня. Они проскользнут через мою разбитую голову, как угри, рьяные и голодные. Все цвета мира просочатся в мой разум, и когда я открою глаза, я увижу то, что видят они, увижу цвета, которые волнуют людей, вибрации, которые говорят мне о чем-то, показывают мне мысли, чувства.

Сначала я подумаю: Хватит.

Потом я подумаю: Еще.

Генри только сейчас осознает – когда воздух стремительно проносится мимо лица, а ярко окрашенные пряди тонкими жгутами касаются его щек и лба, прилипают к волосам, как пудра, цвета развеваются перед ним, как флаги,– что его глаза закрыты.

И вот, готовый стать частью реальности, он открывает их.

Реальность оказывается плоской и унылой; пустая, размытая белизна. Бесформенная. Там нет никаких ответов.

Поэтому Генри снова закрывает глаза и смотрит сознанием.

Он чувствует двух людей. Очень близко. Их цвета варьируются от светлых до темных, от ярко-красных до затемненно-синих. Страх. Тревога. Ненависть. Смущение. Жалость. Стыд.

– Эй, кажется, пацан очнулся.

Генри снова летит. Но цвета больше не растворяются вокруг него, они проникают в уши, рот, нос, глаза. Цвета захлестывают, и это причиняет боль, хочется закричать, но грубая рука крепко сжимает его предплечье; бицепс пронзает острая боль. Жгучая боль.

Он чувствует, как его тело врезается в машину. В сознании происходит взрыв, цвета ярко вспыхивают – словно они загорелись – и горят ярко-белым огнем.

За этим почти мгновенно следует полная тьма.

Настолько плотная, что он чувствует себя погребенным под ней.

2

Дэйв старается не паниковать.

Он постоянно проверяет спидометр, чтобы убедиться, что не превышает, как безумец. В этом нет нужды.

«Доберись до дома и все реши,– подумал он, когда выехал из офисной парковки.– Мэри преувеличивает, все хорошо. Это недоразумение. Генри просто не умеет общаться. Мы просто потом с ним все обсудим. Сядем и объясним, что надо обо всем говорить, чтобы мы не переживали.

Не паниковали».

– Поговорю с Генри нормально. Это просто часть процесса, ему нужно научится, вот и все,– сказал Дэйв вслух, когда съехал с шоссе на четырнадцатую дорогу, как делает каждый рабочий день.

Все нормально.

Это рутина.

– Не о чем переживать,– дополняет он свой предыдущий монолог, позволяя словам разноситься по салону автомобиля, успокаивая его, придавая энергии. У тревоги тоже есть ограничение скорости, и Дэйв во время движения проверяет все показатели – как на приборной панели, так и внутри себя. Чтобы все было под контролем.

Звонок Мэри в офис начался точно так же: спокойно.

Но пока она говорила – пока объясняла,– становилось все хуже, ее эмоции взяли контроль над двигателем, и к тому времени, когда он повесил трубку, она была в истерике; именно Дэйву нужно было держать себя в узде. Не позволять эмоциям взять верх над машиной разума.

– Позвонили из школы, Генри пропал,– сказала Мэри. Ее голос звучал спокойно, но с оттенком истерики.

– В смысле пропал? Когда? – спросил Дэйв, не понимая собственных вопросов, но не в состоянии придумать что-то еще.

– Они не знают,– ответил Мэри, начиная нервничать.– Он так и не пришел на второй урок. И его нигде нет, они искали, и я пришла домой, тут его тоже нет, и я не знаю, может, он прогуливает, но он никогда, ни разу не прогуливал! Дэвид…

Дэйв взглянул на часы на своем столе. Они показывали 16:35. Занятия закончились полтора часа назад, и если Генри потеряли со второго урока, значит…

– Его нет с девяти, и нам никто не сказал? – спросил он спокойно и рассудительно (хоть и с ноткой обвинения). Через секунду на него навалил стыд, и он быстро продолжил.– В смысле, Мэри, когда они позвонили? Прости, но…

– Где-то двадцать минут назад. Я хотела сначала зайти домой и проверить, только потом звонить тебе… Учительница сказала, что его вызвали, и другие учителя просто решили, что он с кем-то, и не подумали… О боже, где он, Дэвид?

«Его нет почти восемь часов»,– понял Дэйв.

– Сейчас приеду,– сказал он спокойнее, чем чувствовал себя.– Мэри, позвони пока в полицию.

Пауза. Затем.

– Я уже звонила. Они едут,– Мэри тихо заплакала.– Пожалуйста, Дэвид… пожалуйста, приезжай.

В течение пары минут он вышел из офиса.

Дэйв притормозил у последнего знака «стоп» между его работой и домом, того самого, с потрепанной наклейкой радиостанции, которая уже отклеивалась по краям – тот же чертов знак, на который он смотрел каждый день уже двенадцать лет; тот же знак, который делает перекресток между Паркер и Грэм безопасным как для семей, так и для транспортных средств, останавливая движение ради играющих детей, матерей с колясками или держащихся за руки парочек на вечерних прогулках.

Дэйв поворачивает голову, чтобы посмотреть на восток по Грэм-авеню, в сторону своего дома, как и всегда. Все спокойно. Все под кон…

– Боже правый,– вырывается у Дэйва при виде скопления машин на улице; его голос звучит на октаву выше обычного. Он немного удивляется, когда понимает, что его зубы впиваются в костяшки пальцев, а другая рука крепко вцепилась в кожаную обивку руля. Он начинает плакать прямо там, у знака «стоп» на углу Паркера и Грэма.

– О господи, пожалуйста, нет,– молится он, плачет и смотрит на свой прекрасный дом и полицейские машины, которые теперь припаркованы перед ним – заполонили подъездную дорожку и выстроились вдоль бордюра. «Один из них,– отмечает он в отчаянии,– черный седан без опознавательных знаков».

«Детективы,– думает он.– Как много. О господи, сколько их тут».

Дэйв шмыгает носом, напрягается, садится, вытирает глаза и берет себя в руки. Он слышит голос отца, который говорит ему не распускать нюни, взять себя за яйца, быть мужиком.

– Он прав, он прав,– бормочет Дэйв и на краткий миг задумывается, хорошо ли вот так разговаривать с самим собой.

Мозг подсказывает, что такое надо пресекать в зародыше. Ну, что скажешь, шеф? Может, поступим правильно и будем держать эту срань в маленькой запертой коробочке без замочной скважины? Как тебе такое?

Дэйв достает из бардачка несколько салфеток, сморкается и вытирает лицо. Проверяет глаза в зеркале, видит небольшое покраснение, но без паники. Никакой истерики.

– Хорошо,– говорит он, уже забыв предложение мозга.– То, что надо.

Он заставляет себя сделать глубокий вдох, выдыхает, а затем поворачивает направо, на старую добрую Грэм-авеню, по направлению к дому.

Дэйв паркуется дальше от своего дома, чем хотелось бы, но из-за полиции выбора не остается.

Маленький дом забит полицейскими. Незнакомые мужчины и женщины заполнили гостиную, кухню и столовую, все в накрахмаленных синих формах или поношенных костюмах. И это не считая вооруженного копа у входной двери, который впустил меня в мой собственный дом, черт подери. Полицейский у двери выглядел внушительно, и какая-то часть Дэйва не хотела даже приближаться к мужчине, чье лицо было застывшим и мрачным, а грудь казалась очень мощной из-за пуленепробиваемого жилета под униформой.

– Я Дэвид Торн, это мой дом? – сказал Дэйв так, словно задавал вопрос в надежде, что коп подтвердит информацию, которая была абсолютной правдой всего пару часов назад.

Он почти не узнал свой дом изнутри. Большинство полицейских были такими огромными, что едва влезали в тесный домашний мирок их семьи. Дэйв сразу замечает Мэри, съежившуюся на диване, прямо как ребенок среди взрослых. «Как малыш с больным животом»,– думает он. Она сидит, согнувшись в талии, скукожившись, ее руки сжаты в кулаки, ноги тревожно постукивают. Рядом с ней сидит женщина в костюме и задает вопросы. В соседнем кресле сидит крупный мужчина, тоже в костюме, и делает заметки. Некоторые полицейские смотрят на Дэйва, пока он проходит мимо,– кто-то с сочувствием, кто-то с враждебностью,– а потом возвращаются к своим делам, какими бы они ни были. Судя по всему, они все разговаривают друг с другом или слушают детективов, один фотографирует дом по неизвестной Дэйву причине, а другой сидит за кухонным столом и листает записную книжку Мэри, как будто читает хренов роман Диккенса. Два копа выходят из коридора, ведущего в спальни. Дэйв замечает, что на них латексные перчатки. Другой коп, прислонившись к кухонной раковине, быстро говорит в микрофон на плече.

Дэйв осторожно приближается к Мэри. Ему словно заткнули уши, а комната кажется расплывчатой, как во сне. Разум работает медленно, и именно в этот момент Дэйв понимает, что он в ужасе.

В самом кошмарном ужасе.

«Так вот, каково это,– шокировано думает он,– быть настолько наполненным страхом, что тело аж немеет от тяжести. Сбивает тебя. Засовывает вату в те участки мозга, которые, наверное, закоротили бы от прилива ядовитого адреналина, запустили пыхтящие поршни, как перегретый двигатель. Хлоп, бам, пш-ш-ш. И конец игры».

Мэри поднимает глаза на Дэйва и начинает рыдать. Он бежит к ней, отталкивая стоящего на пути полицейского, больше не думая ни об оружии, ни о форме, ни о них самих.

– Ох, Мэри, что случилось? – спрашивает Дэйв и крепко обнимает ее, пока она плачет у него на плече. Внезапно оцепенение спадает, и он начинает говорить и думать со скоростью миллион миль в час, потому что теперь все реально. Теперь нужно что-то делать.

Он утешает жену и пытается забыть то, что увидел на ее лице, когда она потянулась к нему. Абсолютный ужас происходящего.

Тяжелая, мрачная реальность захлестывает их обоих, как холодная волна, и внезапно накатывает страх, резкий и четкий, громоподобный, смертоноснее молнии, и тогда они могут лишь держаться друг за друга. Держаться и не отпускать.

3

Позже.

Тьма, окутывающая его разум, рассеивается, как высохшая со временем черная вуаль. Когда Генри просыпается во второй раз, нет ни сонных образов, ни проживания трагедии вновь. На этот раз он все знает. Вспоминает уборщика, попытку побега, горячий укол в шею, падение в бессознательность.

По мере того, как Генри постепенно приходит в себя, первая команда, которую разум дает телу,– держать глаза закрытыми, дыхание ровным, а мышцы неподвижными.

Притворяться.

Собрать информацию.

Потянуться сознанием, но также слушать, вдыхать. Проанализировать и систематизировать фрагменты данных, которые получает тело.

Он шевелится; лежит, прислонившись к чему-то твердому и холодному. Запястья и лодыжки связаны. Руки покалывает, спина затекла. Шея и рука болят, пульсируют в том месте, где его ударили чем-то острым. Иглой. Но разум вроде бы прояснился. Наркотик растворился, отпустил его. Поэтому он слушает и тянется.

Генри слышит шум двигателя, но больше ничего – ни уличного движения, ни гудков, ни грохота грузовиков, ни каких-то других машин.

Цвета остались, но теперь они приглушены. Тревога уменьшилась. От двух мужчин исходит ритмичная пульсация; возможно, предвкушение. А еще усталость. Горчично-желтая от напряжения.

Кажется, автомобиль едет медленно; дорога неровная, ухабистая.

Там холодно. Кожа покрывается мурашками, а тело безжизненно раскачивается на каждом ухабе дороги. Ледяные пальцы скользят по борту автомобиля, царапают тонкий металл…

Деревья.

Внутренности Генри пронзает страх, и его глаза – вопреки четким указаниям мозга – резко открываются.

– Эй,– говорит мужчина.

Генри не обращает внимания, садится прямо и часто дышит.

– Эй, тихо! – добавляет мужчина. Громче. Тревожнее.

Руки хватают плечи Генри и тянут назад.

– Куда вы меня везете? – кричит Генри, первый раз чувствуя истинный ужас.

Он в лесу, в полном одиночестве деревьев, и это резко противоречит его представлениям о доме, школе и улицах, к которым он привык; о знакомом мире. Это словно ударяет в лицо, выплескивается на передний план сознания с каждым медленным, трясущимся ухабом и выбоиной изрытой дороги; с каждым мягким, колючим скрежетом веток по борту… фургона!

Это фургон!

– Все хорошо? – другой голос. Водителя. Генри не видит его, перед ним лишь тусклые задние стенки дверей фургона, без окон и света. Голос у водителя солидный. Жесткий. У него акцент…

– Да-да. Парень труханул. Как думаешь…

– Нет, не надо. Мы почти приехали. Пусть орет, если захочет.

Чьи-то руки впиваются ему в плечи, и тело Генри поворачивается так, что он становится лицом к лицу с первым говорившим.

– Даже не смей,– говорит он, и Генри морщится от вонючего дыхания. Как тухлый лук.

«Он уродливый»,– понимает Генри. Лицо перед ним затекшее и в красных пятнах. Брови и борода густые и черные, а глаза тускло-коричневые.

– Я не буду,– тихо хрипит Генри, и мужчина заметно расслабляется. Пальцы на плечах ослабляют хватку.

– Тогда ладно,– говорит он.– Умница.

Генри еще немного поворачивает шею, смотрит на переднюю часть фургона. Он видит затылок другого мужчины, а за ним лобовое стекло. Фары освещают движущуюся проекцию скученных призрачно-белых деревьев, за которыми нет ничего, кроме покрывала черного неба.

– Можно мне воды? – спрашивает мальчик.

Уродливый мужчина сначала смотрит на Генри, а затем качает головой.

– Почти приехали, парень,– говорит водитель со своим странным акцентом.

Генри вздыхает и позволяет себе откинуться на пол фургона. Он прижимает связанные запястья к животу и поворачивается на бок, спиной к уродливому мужчине, который воняет луком и не сводит с него глупых пустых карих глаз, будто ждет, что Генри сделает что-то плохое, что-то такое, что даст разрешение снова причинить Генри боль.

Генри закрывает глаза, стараясь не плакать. Он заставляет мысли сосредоточиться на данных, которые видит черный глаз. Мальчик тянется к мужчине рядом с собой и чувствует настороженность, а за ней глубокий красный океан ненависти, насилия.

– Папочка… мамочка… – шепчет Генри,– дядя Дэйв… тетя Мэри…

Он произносит имена тихо, чтобы мужчина его не услышал. Они помогают мальчику почувствовать себя лучше, унять страх и тревогу. Он произносит эти имена как молитву и надеется, что кто-нибудь ответит.

Дорога внезапно выходит на выбоину, и фургон так сильно опрокидывается, что тело Генри на мгновение взлетает в воздух, а потом ударяется об пол, сталкивая зубы.

– Ай! – кричит Генри.

– Господи,– говорит уродливый мужчина.

Водитель что-то проворчал. Генри перекатывается на живот, запястья сильно прижаты к животу, а ноги уже одеревенели.

Водитель резко поворачивает руль в одну сторону, затем в другую. Большая ветка появляется из ниоткуда и ударяет в лобовое стекло, и водитель так сильно бьет по тормозам, что уродливый мужчина падает на бок и катится по пустому салону, а потом ударяется о заднюю часть водительского сиденья, согнув шею и упершись руками в металлический пол.

– Твою мать, Лиам! – орет он. Гнев и ярко-алый, прожилки темно-фиолетового.

Большая ветка прижимается к ветровому стеклу, листья плотно прижаты к окну, как дети к витрине кондитерской.

Водитель – Лиам, его зовут Лиам – переходит на нейтральную передачу, выдыхает, а затем выпрямляется, чтобы получше рассмотреть все через лобовое стекло. Через мгновение он поворачивает ключ, и двигатель глохнет; нажимает кнопку, и фары гаснут. Тьма поглощает их целиком.

Пот стекает с лица Генри и по затылку. Тишина такая плотная, а темнота такая абсолютная, что он чувствует себя погруженным в черную, как ночь, воду.

Серебристый отблеск освещает лицо Лиама, когда он поворачивается к задней части фургона. Мысли этого человека – словно размытое пятно медленно меняющихся цветов, бурлящих и безрассудных. Бесцельных. Генри ничего не может в них понять.

– Дальше пойдем пешком,– говорит Лиам.

– Пешком? – сердито спрашивает другой мужчина.– Почему?

Водитель не отвечает, только смотрит в лобовое стекло.

– Лиам! Отвечай. Почему мы… – говорит уродливый мужчина, встает на колени и тоже вглядывается в то, что застыло за стеклом. Спустя мгновение он спокойно садится.– Дженни здесь,– почти грустно заканчивает он.

Лиам открывает дверь со стороны водителя и начинает выходить.

– У Дженни не грузовой фургон,– говорит он и исчезает в ночи. Дверь за ним захлопывается, и Генри слышит шаги, направляющиеся к задней части фургона.

Уродливый мужчина ползет к дверям и открывает замок. Он распахивает одну дверь, затем другую. Мужчина, Лиам, стоит там и ждет, его темный силуэт вырисовывается на фоне окружающей ночи.

Генри чувствует руки на лодыжках, и его тянут к открытым дверям. Когда он беспомощно скользит в пасть незнакомцев, то чувствует самый сильный на свете страх.

4

В лесу так темно, опустилась ночь. Деревья так голодны, как им помочь?

Генри вспоминает этот стишок в ту секунду, когда его ноги ступают на грунтовую дорогу, по которой они ехали. Эту книгу читала ему мама, когда он был в детском саду, и хотя картинки в книге были яркими и жизнерадостными – деревья зубасто улыбались, пока вереница детей шла между ними к дому в лесу,– эти слова всегда ассоциировались у него с чем-то более зловещим, прямо как клоун, который сначала кажется милым и забавным, а потом всплывает во снах в качестве злодея. Вот как Генри видел деревья в той книге с рассказами: страшными. И хоть на иллюстрациях они казались счастливыми, с их черными глазами и деревянными зубами, он видел в них что-то порочное, возможно, даже злое.

И теперь, здесь в лесу, даже стоя на расстоянии вытянутой руки от этих странных, жестоких людей, Генри оглядывается по сторонам, осматривая окружающие его гигантские деревья, теснящиеся со всех сторон – изогнутые, узловатые ветви, грубую кору толстых стволов, рой листьев, покрывающих разветвленное гнездо арок, как растрепанные волосы безумного ученого. Деревья похожи на нечеткие фигуры, вышитые на тяжелой ткани черной ночи; те, что ближе всего к фургону, купаются в кроваво-красном свете задних фар, жуткое свечение придает им еще более угрожающий вид. Генри кажется, что вся ночь опустилась под воду, в темное озеро, где деревья качаются прямо на поверхности, а все, что лежит глубже,– неизвестно и опасно.

Смертельно.

– Эй,– говорит мужчина и щелкает пальцами в дюйме от носа Генри.

Мальчик отводит взгляд от деревьев и поднимает глаза на затененное лицо водителя.

– Меня зовут Лиам. Но, думаю, ты уже понял. Судя по всему, ты умненький.

Генри ничего не говорит, его глаза снова возвращаются к красному свету на деревьях. Я под водой.

– Тебе надо поссать? – спрашивает мужчина, его голос как будто одновременно близко и далеко.

Генри задумывается, сосредоточиваясь на теле, а не на окружении, забывая на время о мыслях мужчин, и с внезапным приступом дискомфорта понимает, что ему действительно нужно в туалет, и очень сильно. Пока наркотик выветривается, а разум Генри проясняется (в этом несказанно помогает покалывающий кожу холодный воздух леса), он начинает понимать очень многое, а самое главное, что его тело (мышцы еще не восстановились и были напряжены) болит – ноют лодыжки и запястья, спина и шея затекли. И да, теперь, когда на чердаке все проясняется, становится совершенно очевидно, что из труб снизу вот-вот потечет.

Генри рефлекторно напрягает мышцы живота и борется с тем, чтобы не скрестить ноги и не схватиться за причинное место, комично демонстрируя, как сильно ему нужно пописать, раз уж мужчина ему напомнил. Не доверяя своему голосу, да и какая-то часть души все еще дорожит своей гордостью, мальчик просто кивает, но довольно энергично.

Лиам кивает в ответ, затем засовывает руку в карман и достает большой блестящий охотничий нож.

Генри рефлекторно дергается, защищаясь от лезвия.

– Не волнуйся, парень,– говорит Лиам.– Я просто освобожу твои руки и ноги. Подними запястья… да, спасибо.

Генри безучастно наблюдает, как Лиам разрезает белые веревки, скрученные вокруг запястий. Пока Генри трясет руками, пытаясь восстановить циркуляцию крови в пальцах, Лиам опускается на колени и начинает разрезать веревки на лодыжках.

– Думаешь, это хорошая идея? – спрашивает из-за бампера открытой задней части фургона другой мужчина, имя которого пока неизвестно.

Лиам не отвечает, и мгновение спустя ноги Генри освобождаются. Не успевает Генри сделать и шаг, как Лиам складывает нож и убирает в передний карман, а затем небрежно тянется за спину и вытаскивает что-то из-за пояса.

Глаза Генри расширяются, когда гладкий черный металл пистолета – настоящего пистолета – выскальзывает из-за спины Лиама и спокойно повисает в руке. Генри успевает подумать, что если Лиам наставит на него пистолет, мочевой пузырь абсолютно точно расслабится, и джинсы быстро промокнут от промежности до лодыжек.

Но Лиам не направляет пистолет на Генри. Он оставляет его висеть у бедра, пальцы сжимают металл, как питчер сжимает мяч перед броском.

– Видишь это? – спрашивает Лиам, слегка встряхивая пистолет, но оставляя ствол направленным в грязь.– Попытаешься убежать от меня, Генри, и я не буду кричать,– говорит он спокойно, холодно, серьезно.– Я не буду кричать твое имя, просить остановиться, бежать за тобой или заниматься подобной хренью. Я не коп, я не буду предупреждать. Ты понимаешь?

Лиам опускается на колено, и его яркие глаза впиваются в глаза Генри, задние фары фургона окрашивают мужское лицо в темно-красный цвет. «Как деревья,– думает Генри.– Как дьявол».

Но Генри встречается с ним взглядом и изо всех сил старается не отворачиваться. Через мгновение взгляд Лиама смягчается, и Генри видит малейшие намеки на улыбку в уголках губ, и ему почти хочется улыбнуться в ответ, потому что – к лучшему или к худшему – такие дети, как Генри, всегда будут хотеть верить в лучшее в людях.

А потом Лиам продолжает.

– Если ты убежишь от меня, я выстрелю тебе в спину,– говорит он хладнокровно и размеренно. Бесстрастно.– Если каким-то чудом ты не умрешь, я выстрелю снова, скорее всего, в затылок, пока ты будешь лежать лицом вниз в сраной грязи.

Генри пытается отвернуться, но Лиам мягко вдавливает палец ему в щеку и поворачивает голову, пока их взгляды снова не пересекаются.

– Я не буду дважды думать. Я тебе не вру. Я не хочу этого делать, но все же я – абсолютно и без сомнения – так сделаю, и без колебаний.– Лиам кладет свободную руку Генри на плечо, будто передает ему один из величайших жизненных уроков.– Мне нужно, чтобы ты поверил мне, Генри. Ради нас обоих, ладно?

Лиам ждет, а у Генри отвисает челюсть, полный мочевой пузырь забыт настолько же, насколько домашнее задание, которое наверняка надо завтра сдать. Генри обдумывает слова этого человека, и его взгляд перемещается на серебристый блеск металла в сжатом кулаке. Мальчик подумывает попытаться прочитать мысли Лиама, но он слишком устал, слишком напуган – мозг кажется сморщенным и слабым, нервы напряжены, мысли вялые. С каждым мгновением с этими людьми в холодном лесу его решимость и мужество слабеют, обреченность нынешней ситуации просачивается, как кровь, сквозь завесу отречения и становится более ощутимой, более пугающей. Более реальной.

Ужас сковывает позвоночник, и Генри горбится. Безмолвно. Бездумно. Он предпринимает последнюю нерешительную попытку дотянуться до разума Лиама, но не видит ничего, кроме выбившихся черных шелковистых прядей, свидетельствующих об опасности. Такая смутная, холодная пустота.

Генри не может сосредоточиться, чтобы увидеть больше, но ему хватило, чтобы признать правду в словах этого человека.

Он не врал.

– Кивни, если поверил,– говорит Лиам почти шепотом со своим странным акцентом.

Генри кивает.

Лиам задерживает взгляд еще на мгновение, а затем, по-видимому, все понимает, встает и указывает на ближайшее дерево.

– Хорошо, тогда иди ссать. Вон за то дерево. Иди, не беги. Оставайся в поле моего зрения,– и затем добавляет: – Пожалуйста, не заставляй меня убивать тебя, дружок.

Словно во сне, Генри медленно поворачивается и идет к ближайшему дереву, на которое указал Лиам. Он почти ощущает смертоносную мощь пистолета у себя за спиной, это легкое покалывание между лопатками, куда может быть направлено дуло, ожидающее, что он сделает какую-нибудь глупость. Побежит.

Генри доходит до деревьев и на мгновение задумывается, почему не может расстегнуть молнию на штанах. Потом без особых эмоций замечает, как сильно дрожат руки. Чтобы унять дрожь, он прижимает их к грубой холодной коре освещенного багрянцем дерева.

Бежать он не намерен.

5

Как только фургон разворачивается (что нелегко на узкой дороге), Грег наблюдает, как Лиам и ребенок удаляются в зеркале заднего вида. По мере того, как свет от задних фар фургона становится все дальше, две фигуры – рука Лиама почти по-отечески покоится на плече маленького мальчика – растворяются в темноте, и Грег фокусирует внимание на затемненной грунтовой дороге впереди.

После двадцати минут осторожной езды он проезжает самую глухую часть леса, самый неровный участок тропы, и решает, что можно прибавить скорость. У него до хрена дел, и опаздывать нельзя. «Боже упаси»,– думает он, когда игла страха вонзается в его мозг; страха того, что Джим сделает, если Грег нарушит какой-то из хорошо продуманных планов.

Он съезжает с узкой лесной дороги на частную (и сейчас пустую) двухполосную дорогу, которая выйдет на 76-е по направлению к Адскому каньону, а затем в сторону Эскондидо, где он свернет на 15-е. После этого ему предстоит четырехчасовая поездка на север до арендованного гаража, где он поменяет машину, а потом те же четыре часа будет ехать обратно, чтобы встретиться с Джимом.

«Осторожность – залог этой игры,– сказал Джим, когда проговаривал эту деталь плана.– Может, фургон будут искать, может, нет. Но я хочу, чтобы той же ночью он был спрятан уже в другом округе».

Грег стучит пальцами по рулю и борется с желанием посмотреть в зеркало заднего вида в поисках красно-синих огней. Он сильно сомневается, что кто-то вышел на обычный белый грузовой фургон с калифорнийскими номерами, но даже если так, придется искать иголку в стоге сена.

– Я мистер никто,– говорит он и энергичнее барабанит по рулю.

Он смотрит на стереосистему и уже тянется к ручке, но тут его взгляд падает на конверт на пассажирском сиденье; из плотной бумаги, запечатанный в пластиковый пакет – и тоже старается не думать об этом.

Пока что.

Через час, пока Ронни Ван Зант[3] орет в перегоревшие динамики фургона о том, что он свободная птица, Грег выезжает на обговоренный съезд и въезжает в пригородное гнездышко домов недалеко от Риверсайда. Почтовый ящик находится в нескольких кварталах от шоссе, и он легко его находит; подальше от окон соседних домов и основных дорог – идеальная остановка.

Напевая себе под нос, Грег выходит из фургона с пакетом и направляется к почтовому ящику. «Как просили, ваша милость»,– думает он, а затем быстро оглядывается в поисках собачников, бегунов или еще каких-нибудь тупорылых, которые заставили бы его отказаться от плана А и еще сильнее отклониться от пути к плану Б.

Никого не увидев, Грег достает из кармана латексные перчатки, надевает и вытаскивает конверт из пакета. Затем открывает дверцу ржавого синего почтового ящика.

– Принимайте,– говорит он и опускает толстый конверт.

Сделав свое дело, он вздыхает с облегчением и быстро возвращается к фургону. С выключенными фарами он не более чем подсвеченная луной тень на затемненной улице.

– Так-так… за дело, идиотина.

Внутри фургона он засовывает пакетик и латексные перчатки в карман, еще раз изучает дома и тротуары вокруг – Господи, лишь бы никаких собачников и бегунов, пожалуйста,– затем заводит двигатель и плавно и бесшумно выезжает из пригорода.

Когда он приближается к главной дороге, ведущей к 215-му шоссе, и в песне начинается гитарное соло, он дергает ручку фары и ускоряется по направлению к съезду. У него впереди длинная дорога, а Джим просил его быть в баре уже с утра. Грег прикидывает: если все пойдет хорошо, поездка туда-обратно займет чуть более восьми часов – он будет на окраине города к восходу солнца, а вскоре после этого и на месте встречи.

Они с Джимом денек перекантуются, а потом вместе поедут на ферму на следующий день после того, как Джим закончит дела с уборщиком.

Если я просто исчезну, все ведь поймут, так? Надо продержаться денек до выходных, а потом мы уедем. А к понедельнику все это уже почти закончится.

Грег рад, что не придется сразу возвращаться на ферму, потому что – при прочих равных условиях – от этого дома у него мурашки по коже. «Прямо как из фильмов ужасов»,– думает он, давя на газ, когда из стереосистемы дребезжит самая популярная радиостанция классического рока в Сан-Диего (следует плавный переход от «Свободной птицы» к «Покрасить в черный»[4]). Ладони барабанят по рулю в такт неистовому ритму Чарли Уоттса, и Грег чувствует, как спадает часть дневного напряжения и беспокойства. Он все успеет, график идеально совпадет, что значительно облегчает дело.

Вместе со спокойствием приходит внезапный прилив восторга, гордости. «Мы действительно справились!» – наконец позволяет себе подумать он и громко смеется, разгоняя фургон до приличных – и законных – 65 миль в час. «Не торопись, дружище. Главное – спокойно. Только без спешки».

Он праздно думает, как там дела у Дженни, и чувствует укол вины и беспокойства из-за того, что она застряла там с Питом и Лиамом. Но хрен с ней, она большая девочка, и если уж кто и умеет за себя постоять, так это его дорогая сестренка.

Чувствуя себя лучше, наслаждаясь приподнятым настроением и мимолетной свободой, Грег прибавляет звук радио и начинает петь вместе с Джаггером, позволяя себе немного сбросить напряжение после тяжелого дня и – по крайней мере, на данный момент – забывая о необходимости возвращаться в лес, к ферме. Да, что-то в этом месте заставляло его неслабо дергаться, но зато он вернется с Джимом, а этот здоровяк не боится ничего. И хорошо, потому что, хотя он никогда в этом и не признается – уж особенно старине Джиму,– Грег ни за что не хочет один идти ночью по тому жуткому лесу.

Джаггер начинает кричать о том, что мир надо перекрасить в черный, и Грег перестает подпевать, рваный ритм начинает сбивать его спокойный, хороший настрой.

Мужчина протягивает руку и поворачивает ручку радио в положение «выкл», рассчитывая на благотворное влияние тишины, и снова сосредотачивается на работе. Стук колес по асфальту создает звуковой фон для ночи, пока Грег одним глазом смотрит в зеркало заднего вида, а другим – на бесконечно простирающееся тускло-серое шоссе.

6

Лиам тащится в нескольких футах от Генри на узкой грунтовой дороге. Он все не может привыкнуть к тому, какой этот парень чертовски маленький. Даже для своего возраста он худой, невысокий и уж точно не спортивный. Он споткнулся бы о свои шнурки, если бы те не были завязаны. Лиам чувствует укол стыда при воспоминании о том, как связывал этого ребенка. Будто бы он мог убежать. Но это было правильно, им нельзя делать ошибок – ни тогда, ни сейчас.

Он на мгновение отвлекается от Генри, изучает окрестности. Черные как смоль деревья скрывают высокие звезды под своим тенистым пологом. Лиам сплевывает и не обращает внимания на холодок, бегущий по макушке. Ему никогда не нравился лес. Он терпеть не мог все эти естественные укрытия, слепые зоны, где кто угодно (или что угодно) могло подстерегать в засаде. Невидимое. Наблюдающее.

И это интересно, не так ли? Потому что ему правда кажется, что за ним наблюдают. С тех пор, как они вышли из фургона, об этом кричала какая-то его часть – та самая, которая не раз спасала ему жизнь, такое странное шестое чувство, которым, похоже, обладают все злодеи.

«Там что-то есть,– шепчет шестое чувство, обитающее прямо за барабанной перепонкой. Возможно, оно сидит там, за розовым желе его мозга, и подначивает, лукаво бормочет, как призрак в его голове.– Да-да-да… там точно что-то есть,– говорит этот хитрый голос,– и оно наблюдает за тобой. Наверное, присматривает за всем. А знаешь, что самое странное? Вряд ли это человек. Стремно, да? Не животное… но и не человек. И оно боится, но, возможно, недостаточно. Конечно, оно может быть далеко – слишком далеко, чтобы причинить какой-то вред.

Или, может, оно над тобой. Да, в деревьях, или, может,– я просто предположил, дружище,– но может, оно вот-вот спрыгнет из теней прямо перед…»

– Боже, гадость! – кричит Генри и машет руками у головы так, будто отгоняет летучих мышей. Лиам инстинктивно хватает того за руку и тянет назад.– Ай! – вопит мальчик так, будто мужчина случайно сломал ему руку.

– Спокойно, Генри,– говорит Лиам, пытаясь успокоить ребенка.– Твою мать, что случилось?

Генри отводит глаза, отряхивает рукав свитера и проводит руками по шее и волосам так, будто там ползут муравьи.

– Паутина,– говорит он внезапно спокойным и холодным тоном.

«Смелый малый»,– думает Лиам. Большинство детей сейчас рыдали бы, звали мамочку и папочку, умоляли отвезти домой, ныли, что голодны, устали, напуганы или на что еще там можно жаловаться.

Но не Генри. Он не сказал ни слова с тех пор, как Грег уехал на фургоне, пока не вписался прямо в сраную паутину. Лиам и сам машет руками, чтобы убедиться, что над дорогой ничего не осталось.

– Ну ладно,– говорит он и похлопывает мальчика по плечу.– Я не вижу на тебе гребаных пауков.

– Конечно нет, темно же,– отвечает Генри, и Лиам не может сдержаться. Он смеется. Парень бормочет, что это не смешно, и мужчина смеется сильнее. Генри сам начинает идти, не дожидаясь, пока Лиам его подтолкнет. И он не тащится, а спокойно шагает. Как мужчина, твердо намеренный дойти к виселице до заката.

– Я ненавижу, когда такое происходит,– сжаливается Лиам, но Генри не отвечает. Лиам улыбается в темноте. «Ладно-ладно, крутой мужик. Я понял. Уважуха».

Но даже пока эти слова проносятся у него в голове, улыбка начинает сползать с лица, его уважение к Генри начинает превращаться во что-то другое. В настороженность.

Он бессознательно тянет руку за спину и касается рукоятки «Глока», чтобы проверить его быструю досягаемость. Да, парень храбрый, и они уже знают, что еще и умный, но Лиам беспокоится, что храбрость может негативно сказаться на уме.

Так дело не пойдет.

– Шагай давай, парень,– говорит Лиам, чувствуя себя из-за этого по-идиотски: он сказал это, чтобы сохранить контроль над четвероклассником в девяносто пять фунтов.

– Ага,– отвечает Генри, не замедляя шаг.

* * *

Генри ненавидит Лиама. Ненавидит их всех. Но он знает, что прямо сейчас ничего не может сделать. Если он побежит, его застрелят, и на этом все закончится. В этом Генри не сомневается. Пока у этого мужика есть пистолет, и они стоят так близко, нет смысла что-либо вытворять, кроме как просто продолжать идти. «Не зли его, не давай ему повода ранить тебя»,– думает Генри и осматривает, насколько это возможно, темную дорогу на предмет камней и коряг. Он уже дважды споткнулся, один раз упав на колени; и хоть ему почти не было больно, зато это сильно задело гордость, ведь он падал прямо перед капитаном Мудаком. Мистер Большая шишка с пистолетом. Да, Генри ненавидит его и обещает себе, что больше не упадет.

Но паутина его напугала. Охренеть, как. Гораздо больше, чем он показал. Он все еще чувствует, как щекочущие лапки большого, противного, черного, мохнатого паука ползут по его шее, по волосам, вниз по спине. Но он не доставит Лиаму удовольствия и не станет проверять, правдивы ли воображаемые ощущения. Логическая часть его мозга твердит, что паука уже давно нет, это всего лишь плод тревоги, но ему все равно приходится прилагать все усилия, чтобы держать руки сжатыми в кулаки по бокам.

– Надо было взять фонарик,– говорит Генри, стараясь, чтобы его зубы не стучали от холода, не оборачиваясь и высматривая ловушки. «И паутины, не забывай».

Лиам не отвечает, но Генри на это абсолютно плевать. Ему нравится иногда говорить что-то вслух, это помогает держать связь с реальностью. С миром. Потому что если все реально, тогда вокруг нет никаких ужасов, которые рисовало воображение. Все то, что может случиться в лесу с маленьким мальчиком. С похищенными детьми. Если все реально, то все нормально. А в нормальной жизни мальчиков нет пыток и их не режут на куски. Мальчики теряются, а потом находятся. Их забирают и возвращают. И жизнь идет дальше.

Жизнь идет дальше.

– Никаких фонариков,– в итоге отвечает мужчина, и приходит осознание: акцент.

«Австралийский»,– думает Генри и радуется, что нашел ответ на волнующий вопрос. На секунду он думает поделиться этой мыслью, но в мозгу звучат предупреждающие колокола, и он закрывает рот до того, как успевает что-то сказать.

«Не надо ему говорить, что ты много о нем знаешь, откуда он родом, или, раз уж на то пошло, куда, по твоему мнению, он мог тебя вести, да и вообще о чем-то. Держи все это в себе, сынок,– говорит голос его отца, так четко и близко, Генри готов поклясться, что тот стоит рядом с ним и наклоняется к уху, чтобы шептать прямо туда.– Твое преимущество, Генри,– говорит его отец,– в том, что ты знаешь больше, чем они думают. И когда придет время, ты используешь это знание в свою пользу. Твое время придет, но до тех пор будь терпелив, а главное… помалкивай».

Генри хихикает над последним словом, вспоминая забавную рожицу, которую кривил отец, когда зажимал пальцы и прижимал их к губам, широко и комично раскрывая глаза. Генри всегда безумно над этим смеялся, и, наверное, именно поэтому папа часто так делал. Чтобы рассмешить своего мальчика.

– Рад, что тебе весело,– говорит мужчина, но не жестким голосом. Он звучит… неуверенно. Несмотря на страх и усталость, Генри позволяет разуму блуждать, снова пытается почувствовать, о чем думает, что чувствует Лиам. Там все то же холодное черное ничто, но теперь и кое-что еще. В черные пряди вплелось что-то розоватое и легкомысленное.

Юмор. Или, возможно…

– Вон,– говорит Лиам, и разум Генри схлопнулся, как резинка. Впереди, сразу за узкой дорогой (которая теперь больше похожа на обычную тропинку), возвышается массивная мрачная угроза. Сгорбленный гигант, спящий посреди поляны, его огромный силуэт загораживает поле туманных звезд, разбросанных блестками по полуночно-синему небу.

Они подходят ближе; носки и штанины Генри намокают, когда его ног касается влажная от росы ветка. Генри различает детали более четко – глаза привыкли к темноте, и даже далеко за деревьями, с тусклой луной, застывшей высоко и невидимой для глаз, Генри удается различить тускло-белую форму здания. Груда дерева цвета кости с почерневшей крышей под тяжелым небом, раковая опухоль на земле, впившаяся в окружающую листву, бледный волдырь на толстой зеленой коже леса.

«Это дом»,– думает Генри, и кожу покалывает холодок сильного страха, даже еще холоднее ночи. Генри знает, причем сразу и без всякой неопределенности, что этот дом – абсолютно последнее место в мире, где он хочет быть.

– Добро пожаловать домой, малыш,– говорит мужчина, и Генри приходится проглотить всхлип ужаса, застрявший в горле.

«Да, добро пожаловать домой, Генри,– говорит дом.– Проходи. Мы прекрасно проведем время».

– Папа? – шепчет Генри, и слово срывается с губ прежде, чем он успевает его сдержать.

Сзади слышится вздох, как будто он каким-то образом разочаровал человека, который тащил его в ад.

7

Генри уже двенадцать часов как пропал.

– Что дальше? – спросил Дэйв детектива, женщину по имени Нопп или Нотт – он не помнил. Время перевалило за девять, а ничего так и не было сделано. Дэйв смотрел на крупного мужчину в сером мятом костюме, который потягивал кофе и сосредоточенно изучал свой блокнот. Его звали Дэвис.– Детективы?

Они остались – все – почти до вечера. Дэйв подумал, что несколько копов ушло, но на смену им пришло еще больше. Они сфотографировали дом, спальню Генри, их спальню, гараж, кухню, задний двор и веранду. Стучались в двери по всей округе. Дэйв и Мэри выложили им все имена и номера телефонов, какие только могли вспомнить – друзей, знакомых, одноклассников, учителей.

– Это мальчик, которого в прошлом году сбил автобус,– заявил Дэвис в ответ на вопрос Дэйва, не отрываясь от своих записей, просто добавив этот факт к несуразной, растущей куче информации, которой они весь вечер обменивались вчетвером. Словно какая-то банальная, бесполезная игра.

– Да, верно,– сказал Дэйв, не придавая этому значения; наверное, полицейские увидели заголовок или услышали об этом от кого-то между сменами. Но когда он увидел, как детективы обменялись настороженными и понимающими взглядами, то осознал, что все не так уж просто.

А потом он тоже все понял, и его желудок резко сжался.

– Деньги,– сказал Дэйв дрожащим голосом.

Мэри уставилась на него, прикрыв рот рукой, как будто он сказал что-то ужасное. Что-то ядовитое. Но иногда правда может быть ядом. Действовать как отвратительный вирус, заражая всех, кто ее услышал, неизбежными выводами, ужасом больной реальности.

– О господи,– сказал Дэйв, его разум лихорадочно работал, теперь он полностью понимал все исходные данные, весь потенциал опасности. Где-то в глубине своего сознания он ждал – надеялся – на рациональный исход.

Генри упал в колодец.

Сбежал.

Пошел к другу в гости и по необъяснимой причине никому не сказал (да, и прогулял школу, ведь всякое бывает, верно? Верно?).

И потом, были и другие причины. Те, что прятались в темных шкафах. Что тихо лежали под кроватью, улыбаясь в ночи; что таились в тени и выпрыгивали с острыми зубами и скрюченными когтями, когда меньше всего ожидаешь, когда так стараешься заставить себя поверить, что на самом деле их не существует.

Точно так же, как не существовало монстров. Или чистого зла.

– Компенсация,– медленно и уверенно произнес Дэйв, словно пробуя слова на прочность. Их последствия. Он посмотрел прямо в обеспокоенные глаза Нопп («Да, точно Нопп»,– вспоминает он).– Они думают, что у нас есть деньги.

– Кто «они»? – резко спросила Мэри, все еще не понимая. Не желая даже рассматривать такую возможность.

Дэвис наклонился вперед, отложил блокнот, внимательно посмотрел на Мэри, затем на Дэйва, на его лице застыл пытливый и не очень-то добрый взгляд.

– А… разве нет?

– Нет! В смысле, да, конечно. Но это деньги Генри. Они в трастовом фонде. Мы с Мэри, как его опекуны, получаем выплаты от банка для Генри. Все это часть соглашения,– сказал Дэйв со странной мольбой в голосе, надеясь, что прозвучало не как молебное оправдание.– Мы не хотели тратить эти деньги на себя, так что договорились с банком… он отвечает за фонд… как третья сторона. Понимаете, мы не можем так просто сейчас все снять… – Дэйв рассмеялся и посмотрел на Мэри с вымученной улыбкой, пытаясь объяснить абсолютную нелепость ситуации, ее невозможность.– Вряд ли это относится к делу. Думаете, кто-то… из-за денег… я не… да это не оно. Невозможно. Так ведь? – Руки Дэйва упали на колени, и он откинулся на спинку дивана.

Только когда Мэри обняла его, он понял, что плачет.

– Мы сделали что-то не так? – спросил он, обнимая жену, и если полицейские и услышали его, то не стали подавать вида.

Прошло три часа с того разговора, и внезапно реальность изменилась.

Изменились перспективы.

Все четверо переместились из гостиной к кухонному столу, освободив место для записывающей машины, подключенной к телефону. Пока они сидели, глядя друг на друга, Дэйв подумал, что это будто игра в покер, где в какой-то момент ставки росли все выше, и теперь вместо дружеской забавы все опасались проиграть друг другу – все на взводе и с параноидальными мыслями.

На панике.

Генри нет. Он пропал.

Его взяли.

Да, возможно. Взяли.

Уже двенадцать часов. А двенадцать часов – это новые ставки. Высокие. Кровавый спорт.

Нопп что-то говорит.

– Мы уведомили КАРТ, подразделение ФБР, которое вмешается, если… не появится новой информации. Мы отправили запрос и активировали систему экстренного оповещения. Если пройдет двадцать четыре часа, а зацепок так и не будет, ФБР будет сотрудничать с нами в расследовании. Также мы назначим вам постоянного сотрудника полиции, который будет работать с вами и ФБР в течение… пока Генри не найдут.

– Подождите,– вмешивается Мэри, и в ее глазах снова вспыхивает огонек.– А как же вы двое? Просто вот так вот свалите это дело на других?

– Мэри,– успокаивающе говорит Нопп,– есть детективы, которые специализируются на поиске детей. Возможно, мы с детективом Дэвисом будем передавать вам новости, но зависит это не от нас. Мы просто случайно оказались первыми на месте происшествия. Но теперь… когда все начало проясняться…

– Проясняться? – спрашивает Мэри отрывисто и горько. С материнским гневом.

– Да, возможная серьезность дела,– спокойно и хладнокровно продолжает Нопп.– Важно, чтобы за него взялся кто-то с опытом регулярного разрешения подобных ситуаций.

Дэйв сжимает и разжимает руки, а глаза Мэри снова становятся пустыми, маленький огонек гаснет. Он на мгновение забывает о полиции вокруг дома, о детективах за кухонным столом, о потере мальчика, которого они должны были защищать. Что я за отец? Что за защитник?

– Ладно, ясно,– говорит Мэри окрепшим голосом, и Дэйв так любит ее за эту силу.– Что нам делать сейчас, прямо в эту секунду, чтобы помочь найти нашего мальчика?

– Сейчас надо ждать и не терять надежды,– говорит Нопп и нацепляет самую сострадательную улыбку. Дэйву она кажется натянутой и усталой. Изношенной.– Если к утру ничего не выяснится, мы сообщим ФБР и назначим…

«Она как женщина, которая цепляется за плохие новости, как за багаж, зная, что скоро его придется передать нам»,– думает Дэйв, изучая морщинки под ее глазами, натянутую улыбку, больше не слыша ее голоса, ее бесполезных слов.

«И кстати, он будет тяжелым? Не дай ему быть слишком тяжелым, Господи».

Дэйв сжимает руку Мэри поверх гладкой, прохладной поверхности мраморной столешницы, той самой, за которой они ужинали каждый вечер, слушая о дне Генри, о его жизни, слушая его шутки и бесконечный смех. «Не забывай о его странных способностях, Дэйв. Только ты никогда о них особо не говорил, так ведь? Не совсем подходящая тема для ужина».

Дэйв качает головой. Детективы продолжают разговаривать, и он почти уверен, что Мэри слушает. А его мысли на мгновение улетают, и он пристально смотрит на входную дверь дома. Задается вопросом, увидит ли когда-нибудь там Генри снова.

«Я умоляю тебя, Господи,– безмолвно молится он, глядя на закрытую дверь.– Пожалуйста…

Дай багаж мне по силам».

8

У Дженни был дерьмовый день, так что карты стали приятным завершением отвратительного утра, за которым последовал изнурительный, напряженный день.

Встреча с Питом на складе до восхода солнца была и так не подарок; приходилось терпеть его мерзкие взгляды, пока они загружали «пинто» инструментами, коробками с едой, одеялами, фонариками, вонючими канистрами керосина и сумкой-холодильником, где было еще больше еды, и все это неслабо удручало.

Она уже упаковала спальные мешки и одежду для себя и Грега, тогда думая, что даже немного забавно уехать на несколько дней из города и спать в жутком старом доме посреди леса. Прямо как в старые добрые времена. Но после того, как она перетащила уже третью канистру керосина и буквально запихивала последние припасы в заднюю часть маленького фургона, начало казаться, что ситуация была немного мрачнее. Ну ладно, намного.

Сама поездка тоже была полнейшей сранью. Они больше часа искали поганый съезд на неиспользуемую пожарную дорогу, а «пинто» был далеко не внедорожником. Он и дорожником-то особенно не был, даже на самом ровном асфальте. А катиться по выбоинам, под длиннющими ветвями и сквозь ползучие заросли ежевики было сущим кошмаром.

Сам дом оказался еще хуже. Прямо-таки говно на палочке, заимствуя один из любимых афоризмов Грега из детства. И тогда Дженни быстро поняла, что хуже поездки наедине с Питом в дерьмовой машине может быть только время наедине с Питом в дерьмовом доме.

Пытаясь чем-то себя занять, чтобы не пришлось разговаривать с этим жутким отродьем, всю вторую половину дня Дженни готовилась к приезду остальных. После того, как они взломали ненадежный замок на входной двери и перенесли все вещи в дом, они начали завешивать окна различными простынями и одеялами из «Гудвилла». К его чести, Пит взял на себя установку двух совершенно новых дверных засовов – на входной двери и (на этот раз сверхпрочного) в единственной комнате наверху, подходящей для ребенка (в остальных трех комнатах либо не было дверей, либо, в одном случае, не было пола),– пока Дженни ставила машину в сарай и быстро осматривала дом, периметр и жуткий подвал, в который можно было попасть через скрипучую дверь на кухне.

Итог? Это место – дыра из дерьма. И от одной мысли о том, чтобы провести почти неделю в упомянутой дыре в компании вонючего Пита Скалеры, хотелось кричать. Но все же деньги нужны всем, а дело есть дело. На их долю они с Грегом могут начать все сначала, выйти из игры и уединиться на каким-нибудь пляже. Неплохо за несколько дней работы.

При условии, конечно же, что все пойдет по плану.

Тяжело вздыхая и изо всех сил старясь выкинуть негативную херню из головы, Дженни плотнее прижимает пуховик к телу. Шерстяное одеяло на бедрах согревает ноги, но ступни уже почти онемели, и холод, кажется, проникает глубоко в тело, расплываясь от замерзших пальцев ног вверх по ногам, животу, груди и голове. Она смотрит на свои карты в тусклом свете, и три королевы слегка ее согревают. Осознание того, что она обыграет этого тощего придурка в покер, подобно брикету угля в догорающей печи.

Дженни подумывает сделать глоток из общей бутылки «Джека», прежде чем поднять ставку, но боится, что Пит воспримет это как подсказку, такой неосознанный жест уверенности. Не то чтобы она считает Пита очень проницательным, для него она всего лишь одинокая блондинка с сиськами. Дженни добавила бы к этому списку «вооруженная», и, возможно, к концу ночи она нацарапает это на его груди острым, как игла, восьмидюймовым ножом для колки льда, который она держит в ножнах под джинсами, в кожаной кобуре, спрятанной на бедре.

Но сейчас ее устраивает и просто надрать его мачо-зад в карты.

– Давай, Джен, пан или пропал,– говорит Пит, сам тянется за бутылкой (теперь наполовину пустой) и делает большой глоток. «Может, ты слишком самоуверен»,– думает она, и это все решает.

Она бросает двадцатку на здоровенную стопку пятерок и единиц, чувствуя трепет при виде того, как его глаза расширяются, словно у безмозглой акулы, плывущей в мутной воде. «Ну рискни, ублюдок».

– Заманчиво,– говорит Пит и с минуту изучает ее. Ждет, подтвердит ли она его мысль.

– Давай, Педро, пан или пропал,– говорит она и одаривает его своей самой обаятельной – и отвлекающей – улыбкой.

– Тебе повезло, что ты симпатичная и с классной задницей,– говорит он, снова смотря на свои карты. Масляный фонарь на столе едва позволяет рассмотреть, что досталось: бубны или черви.– Обычно я не разрешаю звать меня по погонялу от рождения.

Дженни вскидывает брови, не переставая улыбаться.

– Звучит внушительно, я впечатлена.

– Подожди,– говорит он и начинает поглаживать банкноты, сложенные стопкой на столе.– У меня внушительные не только слова, милочка.

Мужчина широко улыбается, и Дженни едва не вздрагивает при виде верхнего ряда золотых зубов, блестящих в свете лампы.

– И-и-и я больше не впечатлена. Разговоры о размере члена сразу же низводят тебя обратно до уровня обезьяны. Какой неожиданный поворот.

Она старается, чтобы ее голос звучал ровно и уверенно, но в глубине души знает, что лучше не нарываться. Педро «Пит» Скалера, по сути, являлся не более чем бандитом-насильником, который случайно сидел в тюрьме вместе с ее братом. Вот ему Пит точно доказал свои способности и преданность. Но ничто из этого не меняет его сущность – жестокий, сексистский, подлый ублюдок из Окленда, которому будет вполне комфортно (морально и этически) разрезать женщину на кусочки за то, что она обругала его или, что еще хуже (и потенциально смертельно), усомнилась в его мужественности.

Однако пока что Пит лишь холодно смотрит на нее, его темные глаза отбрасывают мерцающие тени на плохо освещенную кухню. «Если эта комната действительно была ею. В этой дыре нет ничего узнаваемого. Теперь тут просто комнаты. Дерьмовые, заплесневелые, кишащие крысами комнаты».

Дженни с интересом наблюдает, как Пит принимает ее двадцатидолларовую ставку.

– Не будешь повышать, здоровяк?

– Нет, хватит,– отвечает он, и она буквально чувствует, как в нем нарастает гнев. Его слова звучат резко и обрывисто. «Он не любит нерешительность»,– понимает Дженни. А еще не любит, когда его нервируют, уж особенно женщина.

К тому же, там, наверное, около сотни баксов, было бы обидно.

– Какие мы нежные.

– Вскрываемся,– говорит Пит и выкладывает карты.– Попробуй побить стрит, сучка.

Дженни задерживает дыхание и в последний раз смотрит на свои карты. Три дамы, а рядом два очаровательных валета. Она нежно, по-матерински кладет их на стол, прямо как ребенка в кроватку.

– Боюсь, у нас тут фулл-хаус. И кстати, смотри – дамы сверху.

Пит окидывает ее комбинацию взглядом, в котором смешиваются шок, гнев и замешательство. Возможно, еще и вспышка ненависти в придачу. Когда она загребает деньги себе, то не сводит с него глаз, и это злит его еще сильнее.

– Господи, ведешь себя так, будто забрала все мои сбережения,– говорит он, и Дженни чувствует, как он успокаивается, возвращает себе контроль.– Нам тут несколько дней торчать, я все это верну.

– Думаешь? – спрашивает она, складывая купюры в аккуратную стопку.

Он снова улыбается, обнажая золотые зубы, и ходит единственным оставшимся козырем: маской Великого и Сильного мужика.

– Знаешь, что я тебе скажу? Я заплачу вдвое больше за твою сладкую попку. Что думаешь, детка?

– Ух ты, я и не знала, что моя задница так дорого стоит,– говорит Дженни, небрежно засовывает руку под рубашку и кладет пальцы на рифленую деревянную ручку на бедре.

Пит пододвигает к ней бутылку виски.

– Ну давай, Дженни. Ты немного выиграла, теперь можешь выиграть еще. Повеселимся, крошка. Мне холодно, а это место – лютая дыра.

Дженни щелкнула ремешком на ножнах и вытащила нож. Восьмидюймовое прочное лезвие из блестящей стали войдет и выйдет из тела Педро так, словно он сделан из пудинга. Кладя нож себе на колени и продолжая складывать деньги, Дженни смеется при мысли о его умирающем лице, о глупом шокированном взгляде, когда он поймет, что его ударили ножом в пах, в кишки и в сердце еще до того, как мозг успеет зафиксировать первое повреждение.

Улыбка Пита слетает с лица.

– Что смешного?

– Ничего, дружище. Все хорошо,– говорит она, не желая действовать здесь, потому что это до одури разозлит Джима, но все же радуясь от мысли, что она избавит мир от очередного урода.– Давай просто играть? Без обид.

Пит смотрит на нее, раздумывая. Потом снова улыбается, а затем сразу же неистово, открыто и гортанно смеется. Дженни с изумлением и забавой наблюдает, как он откидывает голову назад, словно специально устраивает шоу. Вытатуированная на его шее голова питбуля, кажется, лает и рычит при каждом подергивании кадыка. Ей пришлось признать, что это завораживает.

– Мне раздать или… – говорит она, и его смех замедляется, затем прекращается.

Он смотрит на нее взглядом человека, который решил тебя убить, а потом еще и понял, что ему это понравится.

«Хм,– спокойно думает она, сжимая рукоятку ножа.– Что ж, видимо, нас стало двое».

– Не сейчас, пута,– говорит он, все так же улыбаясь.– Я знаю, кто ты. И знаю, с кем связываюсь. Все хорошо,– Пит наклоняется через дешевый карточный столик, его уродливые черты становятся еще более ужасными в свете мерцающего масляного фонаря и танцующих теней. Где-то между делом его улыбка снова исчезла.– Убери эту зубочистку, пока не поранилась.

Они недолго смотрят друг на друга, раздумывая.

В переднюю дверь громко стучатся. Этот шум ломает тишину, заполняет воздух делами и последствиями. Пит достает пистолет из глубокого кармана штанов.

– Назовись!

– Это Лиам. С парнем. Открывайте.

Пит убирает оружие, и Дженни возвращает нож в спрятанные ножны. Мужчина идет к двери, поднимает новый металлический засов, поворачивает ржавую ручку, чтобы дверь приоткрылась внутрь. Он выглядывает из-за края и вглядывается в ночь, прямо как полуобнаженная женщина, если бы почтальон принес ей неожиданную посылку.

Австралиец толкает дверь и протискивается внутрь. Пит быстро отходит назад, не готовый к такому напору. Мужчина – Лиам – ведет перед собой маленького темнокожего ребенка. Парень широко раскрытыми глазами оглядывает дом, потом его взгляд падает на Дженни, задерживается на мгновение и движется дальше.

– Это он? – спрашивает она.

Лиам смотрит на нее как на идиотку, и она его не винит. Пит закрывает дверь и запирает на засов.

– Эй, чувак, полегче.

Лиам поворачивается и тычет пальцем в татуировку питбуля на шее Пита. Дженни даже не осознает, что сделала шаг назад.

– Закрой поганый рот, Педро, или я вобью эти золотые чиклеты тебе в глотку, а потом кину тебя в дыру, пока ты там не засохнешь, усек?

Пит глупо кивает, как ребенок перед разъяренным отцом.

– Да, чувак, остынь.

Лиам грубо заталкивает парня на кухню. На долю секунды Дженни хочет сказать ему не давить так, ребенок ведь не больше третьеклассника, да еще и тощий. Но она проглатывает эту мысль, как и все возможные слова.

«Он тут всего шесть секунд, а уже царь горы,– думает она, чувствуя, как в животе разливается тепло.– Ну, уж лучше он, чем я».

– Грег в порядке? – спрашивает она специальным голосом для мужчин, которых боится. Она ненавидит его больше всего на свете. Такой подобострастный тон, который, как ей казалось, она потеряла много лет назад после двух ударов своего верного ножа для колки льда.

Лиам поворачивается к ней с горящими глазами и напряженным ртом. Затем обводит взглядом комнату, судя по всему решив, что девушка не представляет угрозы или, по крайней мере, не метит на место альфы.

– С твоим братом все хорошо,– говорит он.– Он делает свое дело.

– Класс,– тупо отвечает она.

– Где остальные фонари? Комната готова?

Пит выходит из тени, уже переобувшись из злодея в последователя. Мистер Дохрена Услужливый.

– Да, чувак, все на месте. Я сам установил замок. Окно заколочено досками. Почти все окна в доме занавешены, но некоторые на уровне пола. Подумал, что нам пригодится свет, знаешь?

Лиам подходит к столу и тянет за собой парня за шиворот, но не грубо. Мальчик, кажется, смирился, и Дженни это впечатляет. «Ну, зато он не плакса. Слава Богу». Лиам берет стакан с виски и делает два-три глубоких глотка. Затем протягивает мальчику, который отходит назад.

К ее удивлению, Лиам ведет себя с мальчиком почти снисходительно. Даже нежно.

– Генри, я хочу, чтобы ты сделал глоток. Не слишком большой. Он немного согреет и успокоит.

«Генри,– думает Дженни, хотя и так прекрасно знает имя парня, его опекунов, его школу, его точный адрес. Но его вид и звук имени придает смысл всему плану.– Это тот самый мальчик. Генри».

– Нет, спасибо,– отвечает Генри, и Дженни не знает, смеяться ей, обнять его или врезать маленькому гаденышу.

– Сделай глоток, или я снова всажу тебе иглу. Твой выбор. Выбирай.

Генри не раздумывая хватает бутылку. Лиам наклоняет ее, и Дженни с удивлением наблюдает, как парень глотает виски. Она ждет, что он выплюнет, закашляется, сплюнет и начнет ныть.

Парень морщится, его глаза слезятся, но он упорно молчит, уже второй раз производя на нее впечатление за столько же минут.

– Дай мне тот фонарь,– рявкает Лиам, и ее внимание резко переключается обратно с мальчика на него.– Зажги еще парочку. Нам нужно больше света. Завесьте одеялами окна, которые не заколочены досками.

Дженни отдает фонарь. Лиам ставит виски обратно на карточный столик и обнимает парня за шею.

– Куда мы идем? – спрашивает малыш, и Дженни чувствует прилив облегчения, когда они с Лиамом выходят из кухни, оставляя ее в темноте. Она слышит их шаги на прогнивших ступеньках.

– В твою комнату,– отвечает Лиам.– Больше никаких вопросов.

Дженни ждет, пока не услышит скрип шагов на втором этаже, и только тогда достает из кармана зажигалку и начинает искать дополнительные фонари.

Пит заходит на кухню, но даже в темноте ей ясно, что он не представляет угрозы. Теперь нет. Не когда рядом Лиам.

– Славный парень,– говорит Пит и тихо смеется себе под нос.– Как горшочек с золотом на ножках.

– Ага, точно,– мямлит она, поднимая дверцу старого фонаря и зажигая фитиль, наполняя комнату мерцающими тенями.– Уверена, мы все тут прекрасно подружимся.

9

Войдя в дом, Генри сразу же тянется, чтобы оценить людей, встретивших его и Лиама. Сейчас он чувствует себя лучше, сильнее. Видимо, дело в том, что он скрылся от пронизывающего лесного холода в убежище – пусть и ветхое,– а еще действие наркотика, который ему вкололи, наконец-то спало. Его разум снова свободен, и мальчик запускает его, как белую сеть, в просторную темноту дома.

Ему не нравится то, что он видит.

Тощий латиноамериканец плохой. Вокруг него черный и темно-пурпурный ореол с темно-красными тонами грубого насилия и праздной ненависти, а еще грязно-золотые завитки коварной жестокости. Судя по всему, этот человек с золотыми зубами легко может перерезать вам горло во сне из-за кошелька в кармане. «Как пират,– думает Генри, и совсем не как комплимент.– Как старый мерзкий пират». В голове мужчины есть и другие цвета, другие мысли – об этой женщине и о других женщинах. Есть даже скользкие намерения по отношению к самому Генри, которые мальчик даже не осмеливается слушать, а еще особое скопление чувств к Лиаму, болезненное и пульсирующее, как мокрый, наполненный гноем нарыв.

Женщина еще хуже.

Генри вспоминает давний разговор с дядей Дэйвом о человеке, убившем множество людей. Его звали Дамер, и его тогда убили в тюрьме. И хоть дядя Дэйв и не был в восторге, что Генри об этом услышал, но все же решил, что будет полезно дать Генри определенный контекст.

– У этого человека была психопатическая личность, Генри,– сказал ему Дэйв.– Скорее всего, он социопат.

– Социалпат? – переспросил Генри, встревоженный и взволнованный этим свежим потоком взрослых знаний.

– Социопат,– поправляет Дэйв.– Значит, он не чувствует так, как мы. Ему не страшно вредить людям. У него нет совести. И поэтому он опасен.

Объяснение Дэйва напомнило кое о чем другом, много лет назад.

Генри пошел с папой на утренний сеанс «Пиноккио». В мультике был забавный сверчок со шляпой, он был совестью Пиноккио. Говорил, что правильно, а что – неправильно.

Узрев сознание женщины, Генри понял, что там нет никакого сверчка в шляпе. Никакой совести. Вместо этого там была лишь пустая клетка. А там, где обычно пестрили цветами эмоции и чувства… была дыра. Пустое место.

Социалпат.

«Милый парень»,– подумала она, когда увидела Генри, но у этих мыслей не было эмоций. Так же она могла описывать книгу, насекомое или цвет платья. Эта женщина пугала Генри совсем иначе, нежели Лиам и другой мужчина. Потому, что она может ранить Генри без рассуждений, без нежелания, без вины. В какой-то степени Лиам тоже был таким, мальчик почувствовал это с самого начала. Но судя по мыслям Лиама, его этому научили, он долго работал над этим, выстроил со временем стены в своей голове, крепость.

А для женщины это было естественно.

Сам же дом ничего не представляет для Генри. Пустая оболочка. Разбитое яйцо, содержимое которого вытекло в грязь, а скорлупа высохла и зачерствела – да, плохо пахнет, дерево прогнило, а стены заплесневели, но это все равно обычный дом.

«Никаких призраков»,– думает Генри.

А затем, словно ветерок на щеке, Генри все же что-то чувствует.

Что-то еще.

Но оно пропадает так же быстро.

Он тянется, пытается еще раз это уловить, но не может найти, не может вычислить направление.

Здесь есть что-то еще.

Не успевает он об этом подумать, как Лиам начинать орать и всем приказывать. Он заставляет Генри выпить виски, и он ужасный, горький и жгучий. Сразу же начинает болеть горло и мутить. Мальчику становится не теплее, а просто хуже.

Лиам подталкивает его вглубь дома, к лестнице с обветшалыми деревянными ступеньками.

– Куда мы идем? – спрашивает мальчик.

– В твою комнату,– отвечает Лиам.– Больше никаких вопросов.

Наверху все как-то странно. Узкий коридор с шаткими перилами идет прямо над главным фойе. Им приходится обходить дыру в полу, заполненную густой темнотой, похожей на лужу черных чернил. Генри понял, что дыра ведет на первый этаж и если туда кто-нибудь случайно наступит, то повредит лодыжку или колено. Он осторожно обходит дыру, даже кладет руку на запястье Лиама – ту, что сжимает его шею.

– Направо, вон туда,– говорит Лиам, и Генри видит черный как смоль прямоугольник, вставленный в грязно-серую стену.

Он инстинктивно, с приливом ужаса, понимает, куда ведет эта чернота.

В его комнату.

Когда он проходит внутрь, свет от фонаря Лиама выхватывает что-то блестящее на двери, и мальчик быстро изучает это. Новый толстый засов приделан к массивной, тяжелой на вид пластине, ввинченной в стену рядом с дверью. Он серебристо поблескивает на фоне потускневшего дерева и облупившейся краски, которая, возможно, когда-то была белой, а теперь стала желто-коричневой – цвета болезни.

Лиам стоит в дверях, высоко держа фонарь, и Генри заполняет густой, холодный страх. Он висит у него на плечах, как мешок с черными червями, извивающийся и тяжелый. Его тело хочет обмякнуть, упасть на колени, лечь на пол и ждать, пока все это закончится. Он тяжело вздыхает и чувствует, как опускаются его плечи, но все же заставляет тело выпрямиться – быть готовым, а не избитым; внимательным, а не испуганным.

– Вздыхаешь, как старик,– говорит Лиам, и Генри не отвечает. Вместо этого он изучает свою тюрьму.

В углу стоит ржавая кровать с железным каркасом, поверх которой накинут тонкий матрас. Подушек нет, но зато есть куча сложенных шерстяных одеял. Генри так холодно, что он с тоской осматривает их, прежде чем оценить остальную часть темной комнаты, углы которой погружены во мрак.

Больше смотреть и не на что. Ведро в углу напротив кровати. Керосиновый обогреватель у стены. Окно, блестящее и черное, как глаз акулы. Генри подходит к нему, выглядывает наружу и удивляется, что не видит звезд.

– Оно заколочено снаружи,– говорит Лиам, отступая к двери, будто не желая находиться непосредственно в комнате. Генри задается вопросом, страх или стыд удерживают Лиама у двери, и выбирает последнее. Вряд ли этого серьезного австралийца многое пугает, если вообще хоть что-то.

У дальней стены разбросано несколько заплесневелых коробок, грязных и разорванных. Пустых.

– Я хочу есть,– говорит Генри, пока что завершив осмотр. Он проведет более тщательный обход при свете дня.– И мне холодно.

Лиам наконец входит, ставит фонарь на пол и подходит к керосиновому обогревателю. Он достает из кармана коробок спичек и поворачивает ручку так, что обогреватель начинает шипеть, как змея. Потом втыкает спичку в маленькую открытую дверцу, и раздается тихое пуф. Через какое-то время маленькое окошко обогревателя начинает светиться тускло-красным, как глаз пробудившегося демона.

– Вот тебе тепло,– говорит мужчина и возвращается к двери, прихватив на ходу фонарь.– А накормят тебя утром. Если не будешь заниматься херней, я сейчас принесу тебе бутылку воды. Или можешь лечь спать. Мне плевать.

Генри смотрит на Лиама широко раскрытыми глазами при мысли о том, что еда будет только с утра. Желудок сжимается от голода, и мальчик задумывается, как давно ел в последний раз. «За завтраком»,– осознает он и вспоминает, как игрался с глазуньей и боялся, что Мэри его наругает.

Его накрывает волна жалости к себе и отчаяния, и он внезапно скучает по Дэйву и Мэри больше, чем когда-либо скучал за всю жизнь, включая даже собственных родителей. Ужасно хочется заплакать, но он сдерживается. Пока что. Он подождет, пока мужчина не уйдет и оставит его в покое.

Генри подходит к кровати и начинает разворачивать одеяла.

– Эй, Генри,– говорит Лиам, но Генри не собирается поворачиваться, и Лиаму точно насрать на это маленькое неповиновение,– я тебе кое-что скажу, ладно? За этим домом, где-то в двадцати футах, стоит старый сарай. Может, там был гараж, или там держали лошадей со свиньями, не знаю. Наверняка там охренеть как холодно и грязно. А теперь самое главное… ты слушаешь, Генри?

Генри продолжает разворачивать одеяла, но кивает. Не хочет бесить Лиама, потому что это будет ошибкой.

– Хорошо. Тогда вот тебе расклад, дружок. Веди себя тихо и не вздумай творить всякую дичь, ясно? Не носись по лестнице, не лезь в окно, и тогда останешься здесь, в своей уютной комнате, с хорошим обогревателем, матрасом и теплыми одеялами. Все удобства цивилизации, да?

Лиам делает пару шагов в комнату. Генри слышит, как доски скрипят под его весом.

– Но если будешь рыпаться, я свяжу тебе руки и ноги, отнесу в тот сарай, брошу в грязь и просто запру. Никакой кровати. Никаких одеял. Никакого обогревателя. А что еще хуже,– продолжает он,– никакой защиты.

Генри не может сдержаться. Он поворачивает голову и снова смотрит на Лиама – уродливую черную тень, держащую грязно-оранжевый огонь, этот мерцающий свет тусклого пламени, приглушенный измазанным сажей стеклом, ложится на его тело, как инфекция.

– Именно. Думаешь, я плохой? Тогда ты не захочешь знать, что ночью бродит по этим лесам. Они там все ждут, как бы тобой вкусно позавтракать. Все эти лесные твари. Крысы, паразиты и насекомые. Будут грызть тебя, пока ты кричишь. И жрать твои кишки, пока твое сердце перекачивает все больше и больше крови в их жаждущие рты.

Генри чувствует острую боль в мочевом пузыре и с трудом сдерживает мочу. Но страх не пропадает, и теперь мальчик правда начинает плакать, временами тихо икая, он не может сдержаться, как бы сильно ни старался; стыд поглощает его, и ему остается лишь глубоко дышать и сдерживать крупные слезы, безудержные рыдания и завывания, что давят на глаза, сидят в горле и заполняют грудь.

– Так что на твоем месте я бы вел себя тихо,– говорит Лиам и выходит обратно в коридор.– Хорошие мальчики выживают, чтобы было, о чем рассказать, Генри.

Лиам берется за ручку и закрывает дверь. Свет, наполняющий комнату, исчезает, будто щелкнули выключателем.

Генри слышит, как защелкивается засов. Несколько мгновений он не двигается, ждет, пока его глаза привыкнут. Теперь он один. Впервые с тех пор, как его забрали, он один.

Генри поворачивается и снова начинает разворачивать одеяла. У него трясутся руки, и он разговаривает сам с собой, но не понимает, что говорит. Слова подобны накопившемуся пару, который разум выпускает наружу, чтобы рассеять давление, заполниться чем-то иным, помимо мягкого шипения обогревателя, запаха керосина и гнили.

Генри забирается на кровать, свешивает ноги с конца и закутывается в одеяла.

– Папа? – зовет он. Это слово, едва слышное, как шепот, наполняет комнату.

«Я здесь, сынок,– раздается знакомый голос. Он звучит натянуто, грустно и беспомощно.– Я здесь, и мне очень, очень жаль».

10

Быстрее!

Существо – гибкое и достаточно маленькое, чтобы перепрыгивать через корни, скользить между стволами и пробегать под ветвям,– мчится за своей добычей, как танцующая тень в лунном свете. С гортанным рычанием и последним прыжком оно настигает маленького оленя на полпути, и они падают на размокшую землю.

Острые когти глубоко впиваются в горло олененка, пробивают толстую шкуру и мышцы. Она шепчет в дергающееся ухо хриплые звуки утешения. Олень перестает брыкаться и вырываться. Когда он обмякает, она хватает его за скользкие вены на шее и разрывает. Яркая кровь хлещет из разорванной артерии в почву. Через минуту сердце останавливается.

Тварь поднимает морду к ночному небу и издает сдавленный вой. Убийственный крик.

Она потрошит олененка, отрывает кусочек сырого мяса и ест. А то, что останется, будет передано нерожденным. Дань уважения удачной охоте.

Из тени появляется лоснящаяся рысь, золотисто-коричневая и сильная, подкрадывается ближе к добыче и убийце. Ее уши навострены, а глаза – словно серебряные диски в тусклом лунном свете. Животное обнажает зубастую пасть, и из его горла вырывается низкое рычание. Тварь обращает желтые глаза на зверя и издает несколько быстрых, тихих щелкающих звуков, затем спокойно возвращается к мясу оленя.

Рысь прекращает предупреждающе рычать и прячет клыки. Она описывает небольшой круг, отойдя на несколько футов, послушно садится и наблюдает с небольшого расстояния, ожидая своей очереди, чтобы забрать то, что оставит это странное существо.

Кошачьи глаза опускаются, полуприкрытые веками. Рысь безмятежно мурлычет под звуки и запахи разрываемой плоти. Вонь сырого мяса заполняет свежий воздух.

Часть пятая: Игры разума

1

Грязно-коричневый «дастер» вкатывается в узкий переулок, все еще погруженный в пыльно-фиолетовые предрассветные тени. Кузов автомобиля помят, но его недавно перекрасили; задние фонари, поворотники и фары работают так же хорошо, как у нового «Кадиллака», только сошедшего с конвейера, а на колесах совершенно новые шины с тяжелым протектором.

Грег паркуется на одном из трех мест, отведенных за зданием для сотрудников бара и жильцов на втором этаже. Он смотрит вверх через ветровое стекло и удивляется тому, что в окнах не горит свет.

Его ведь ждали.

Убедившись, что обе двери заперты, он кладет ключи в карман и стучит в дверь, отделяющую лестницу на верхний этаж от переулка. Проходит мгновение, и у Грега начинается то, что он называет «подергиваниями» – дрожащее, нервное электричество, зажигающееся глубоко внутри сухожилий, которое покалывает кожу. Ощущение какой-то ошибки.

– Твою мать,– бормочет он, его дыхание белым шлейфом разносится в декабрьском воздухе раннего утра. Грег стряхивает озноб, что пробирается в нутро сквозь тяжелую куртку.

Он стучит снова, на этот раз чуть громче, но при этом зная, что стучать вообще не стоило, ведь Джим должен был смотреть в чертово окно и ждать его машину. Джим никогда не опаздывал. Это не в его характере.

Грег поворачивается, смотрит на машину и начинает раскидывать варианты. Мне бежать? Забрать сестренку и что, валить в Мексику? А на какие деньги, идиотина?

– Черт-черт-черт,– бормочет он и уже собирается обойти здание, чтобы поискать хоть какой-то знак, но тут щелкает служебная дверь, а потом открывается.

Джим стоит в тени, и Грег не только не радуется при виде этого человека (живого, здорового и без наручников, слава богу), но по какой-то причине боится еще сильнее. Тело почти сводит судорога, спина и плечи сжимаются, обжигая нервы, как бекон на раскаленной сковороде.

Мне просто надо немного поспать, вот и все. Одна ночь хорошего сна, чтобы сбить страх.

– Ты зайдешь или как? – спрашивает Джим.

– Я думал, ты наверху? – слабо, будто защищаясь, говорит Грег.

Джим пожимает плечами.

– Все меняется,– говорит он, затем поворачивается и исчезает в темном помещении бара, оставляя за собой открытую пасть черного дверного проема.

После минутного колебания Грег пожимает плечами и следует за ним.

Уже внутри он поворачивается и тянется к искореженной ручке металлической служебной двери. Бросает последний тоскливый взгляд на машину, аллею и светлеющее голубое небо, пока над городом разгорается рассвет. У него мелькает иррациональная мысль, что он, возможно, последний раз видит восход солнца, затем ухмыляется про себя за такие сопливые мысли и захлопывает тяжелую дверь, запирая себя в темноте.

– Садись, брат,– говорит Джим, грациозно плюхаясь на диванчик из рваной красной искусственной кожи.

Грег никогда еще не был внутри бара, поэтому улучает момент, чтобы провести инвентаризацию выходов, окон и слепых зон – привычка, выработанная много лет назад, когда он задолжал парням, которым нравилось брать проценты сломанными костями и срезанной кожей. Джим был одной из причин, по которой он выбрался из этих долгов, и с тех пор Грег был частью его команды; даже отсидел срок за здоровяка, когда все пошло наперекосяк с хреновым ограблением ломбарда в Бейкерсфилде. Джиму удалось сбежать с желанными драгоценностями (за которых можно было получить пятьдесят штук чистыми), а Грега схватил сраный охранник, которого должны были накачать наркотой до летаргического ступора – так что, когда завыла сирена, и пока Грег отбивался от слегка обдолбанного охранника, Джим сложил два и два и смылся с добычей на машине.

Грег его не винил. Существовало негласное правило – первым делом спасай прибыль. Если кому-то приходилось отсиживать срок, его доля хранилась до конца срока, иногда даже с процентами.

Грег отсидел, не выдал своего сообщника, вел себя тихо и вышел через восемнадцать месяцев. Копы могли повесить на него только мелкую кражу со взломом, потому что украденные ими драгоценности были крадеными еще до них, и Джим это знал. Раздраженный владелец мог сказать копам только о «попытке ограбления», иначе известной как взлом с проникновением (о чем адвокат защиты повторял снова и снова), поэтому Грег отделался довольно маленьким сроком.

В тюрьме он делил камеру с сомнительным латиноамериканцем по имени Пит Скалера, которого всей душой ненавидел до того момента, пока Пит не спас его задницу, когда на Грега напали «друзья врагов», пока тот складывал отбеленные простыни в прачечной. После этого мужчины начали разговаривать уже цивильно и поняли, что у них схожее воспитание и взгляд на мир в целом – он похож на устрицу, которую нужно только расколоть, чтобы добраться до спрятанной внутри грязной жемчужины.

Как только они вышли, Пита познакомили с Джимом, и после пары небольших дел они сформировали команду.

Однако в этот раз все было гораздо серьезнее. Месяцы сложного планирования. Пришлось привлечь еще двоих – Грег позвал единственного человека в мире, которому доверял, свою сестру Дженни, а Джим позвонил бывшему партнеру. Австралийцу.

Грег не был против Лиама, но и не доверял ему. Не до конца. Грег думал, что, возможно, Джим питал слабость к этому мужику. Может, это все ревность, но Грега что-то немного беспокоит в Лиаме. Напрягает.

К сожалению, на такое пальцем не укажешь. Сначала Грег подумал, что австралиец мягковат, но быстро поменял мнение. Лиам хитрый, да, но не мягкий. Мужик ведь согласился похитить ребенка. Нет, наверное, это все нервы. Или, черт побери, и правда ревность. В конце концов, раньше Грег был правой рукой Джима, а теперь он… кто? Водитель.

Как бы то ни было, Грег решил присматривать за Лиамом на протяжении всего дела. Грег решил, что, возможно, наконец-то выяснит, что его так сильно тревожит – чему он не доверяет,– даже если сам Джим ничего не замечает.

– Видимо, все хорошо,– говорит Джим, и Грег снова фокусируется на боссе и кивает.

В баре тихо, как в могиле, и мрачно, как в пещере. За исключением нескольких огней за стойкой бара и разноцветного свечения музыкального автомата, никакого света нет. Как и окон, не считая стеклянного ромба, выбитого на запертой входной двери, который постепенно светлеет от тускло-голубого до молочно-белого по мере усиления солнечного света.

– Конечно,– говорит Грег.– Оставил посылку у дома в почтовом ящике, о котором мы говорили – первый вариант,– поменял машины. Все безупречно, босс.

Джим кивает. Грег замечает, что на нем форма уборщика – наверняка ему скоро нужно будет вернуться в школу, может, ответить на какие-то вопросы. Но он все знает и готов к этому.

– Вот бы и мне так,– говорит Джим.– Владелец бара обнаглел, захотел в долю и все такое. Даже угрожал мне, представляешь?

Джим засмеялся, и Грег нервно хихикнул с ним. Интересно, где сейчас труп, но, наверное, лучше не знать.

– Между этим и… другим вопросом… – Джим пожимает плечами и проводит огромной рукой по сухой столешнице, покрытой черным лаком.– Короче, мне показалось, что все как-то не очень, понял? Но сейчас все хорошо. Все супер.

– Конечно-конечно,– отвечает Грег, все еще кивая.– Мы уезжаем вечером, да? Тот же план?

– Всегда,– подтверждает Джим и смотрит на часы.– Мне пора. В морозилке есть еда, можешь пользоваться кухней. Только не включай свет. Сегодня все должно быть закрыто. На двери уже висит табличка. Я вернусь около четырех, а потом мы свалим.

– И привет зимним каникулам,– говорит Грег, улыбаясь.

– Еще бы,– соглашается Джим, медленно выскальзывая из-за стола.– Старый тупица Фред берет отпуск. Поеду повидаться с семьей.

– Звучит здорово,– говорит Грег и зевает.

– Это точно. Поспи немного, но не наверху. В той квартире больше не сидим.

– Без проблем,– отвечает Грег, даже не сомневаясь, что именно найдет в маленькой квартирке на втором этаже, где последние несколько месяцев жил уборщик Фред.– Будь сегодня осторожен.

Джим забирает кое-какие вещи со стойки.

– Не о чем беспокоиться. Но надеюсь, что в доме все хорошо, понимаешь? Мне не нравится, что я не там.

– Что может пойти не так? – спрашивает Грег, уже направляясь на кухню и молясь, чтобы в морозилке его ждал замороженный стейк.– Ладно тебе, он же маленький мальчик.

Джим хмыкает и исчезает в тени. Грег слышит, как открывается служебная дверь, а затем с грохотом захлопывается, заставляя вздрогнуть. Словно встряхнутый этим звуком, Грег в мгновение ока понимает, что именно его беспокоит в Лиаме:

Этот мужик абсолютно непредсказуем.

Волнуясь, Грег открывает большую морозилку в поисках стейка для гриля и снова чувствует эти хреновы подергивания. «Нет ничего хуже в деле, чем непредсказуемый напарник»,– думает он, а затем отбрасывает эту мысль – и подергивания,– когда замечает толстый стейк, завернутый в прозрачный целлофан.

– Завтрак чемпионов,– язвит он и сразу напрочь забывает о Лиаме, подергиваниях и о том, что – или кто – лежит в квартире наверху.

2

Генри.

Генри, ты чувствуешь это? Чувствуешь, Генри? Кажется, мы не одни, сынок.

Черт возьми, Генри, вставай. Меня это пугает.

Генри? Генри… бога ради, сын, я сказал ПРОСНИСЬ!

Генри открывает глаза…

…и смотрит прямо на ведро в углу комнаты.

Горячий прилив стыда обжигает его разум при воспоминании о том, как ему пришлось воспользоваться этим ведром посреди ночи при тусклом красном свете вонючего обогревателя. Он плакал, пока писал туда и чувствовал себя как заключенный. Как животное.

И теперь ему снова придется это сделать.

Однако на этот раз все не так плохо. Во-первых, уже не темно, и лучи дневного света, пробивающиеся сквозь заколоченное окно, делают комнату менее зловещей, а его затруднительное положение – менее сюрреалистичным. Прошлой ночью ему казалось, что он застрял в кошмарном сне, где пришлось, дрожа и плача, мочиться в металлический контейнер напротив погруженных во тьму стен комнаты, а пламя застекленного обогревателя не раскрывало того, что могло прятаться за плинтусами или в высоких углах, наблюдая и выжидая.

«Это все равно бесчеловечно,– думает Генри, позволяя себе слабую улыбку гордости за то, что вспомнил это слово.– ОХРЕНЕТЬ КАК БЕСЧЕЛОВЕЧНО!» – мысленно кричит он и чуть не хихикает над тайным ругательством. Его мозг продолжает вопить и орать, пока он сам заканчивает свои дела, и разум наслаждается внутренней свободой, тайным местом, где больше никого нет. «ТВОЮ ЖЕ НА ХРЕН МАТЬ, ВАМ МЕНЯ НЕ ПОЙМАТЬ!» Генри застегивает молнию на джинсах и чуть не смеется вслух над усталыми, бунтарскими выходками своего мозга.

Генри!

Генри резко оборачивается, но не видит ничего кроме некогда белых стен и пыльных углов в дневном свете. Он подходит к кровати, натягивает одеяло на колени и закрывает глаза.

Папа?

Я здесь, сынок. Я здесь.

Генри открывает глаза. Среди утренних теней стоит серая фигура в самом дальнем углу комнаты, сразу за запертой белой дверью.

– Ты можешь мне помочь? – спрашивает Генри, не зная, реальна ли тень, но слишком страшно, чтобы это его беспокоило.

Я не знаю… вряд ли. О, черт. Генри…

– Что?

Тихо. Он здесь.

Взгляд Генри перемещается от затененного угла к двери. Секунду спустя раздается громкое «щелк!», и замок отодвигается в сторону.

Генри быстро ложится на матрас и натягивает одеяло до груди. Секунду спустя дверь открывается, и Лиам заходит в комнату.

* * *

Лиам возится с замком – ему не нравится то, что он слышит по другую сторону двери. Это точно не Пит и не Дженни, потому что сейчас они оба на кухне, пытаются включить газовую плиту, чтобы вскипятить воду для кофе, в чем остро нуждались все трое.

Он отодвигает толстый засов и протискивается в комнату, не зная, чего ожидать, но сразу же испытывая облегчение, увидев Генри в кровати с натянутым до подбородка одеялом… и никого больше.

Видимо, парень говорил во сне.

Повинуясь инстинкту, Лиам заглядывает за дверь, но ничего не видит.

Конечно. Здесь никого нет, чувак. Возьми себя в руки.

Ослабив хватку на прохладной пластиковой бутылочке с газировкой, которую он принес парню, Лиам делает шаг в комнату и хмурится.

Тут холодно. Слишком холодно. Если ребенок заболеет пневмонией, это «сместит план», как любит говорить Джим. Он всякий раз использовал эту идиому, когда Лиам предлагал что-то глупое. «Это сместит план, дружище»,– говорил Джим, и Лиам скрипел зубами, бесясь от пренебрежительного тона здоровяка. «Просто скажи, что это дебильная идея,– думал он.– Я уже большой мальчик, я вынесу. Чего я не могу вынести, так это снисходительного родительского тона, ты, двухтонный кровожадный бешеный сукин сын».

А еще там воняет мочой, и это его беспокоит. Ребенку не надо дышать собственными отходами. Надо выгуливать ребенка как собаку до конца их пребывания, пусть облегчается на улице, как и все остальные. Ребенок не будет убегать или создавать проблемы, а если и будет, то прогулкам конец, пусть тогда нюхает свое дерьмо весь день и всю ночь, Лиаму плевать.

– Парень,– говорит Лиам, начиная понимать, что Генри, возможно, притворяется.– Генри! – рявкает он слишком громко.

Мальчик вскакивает, широко раскрыв глаза.

«Боится,– думает Лиам.– Это хорошо».

– Я принес тебе завтрак.

Лиам подходит к кровати и вручает Генри бутылку и упаковку из шести мини-пончиков в шоколаде. Он почти смеется, когда глаза Генри растут на пол-лица, а затем чувствует укол вины за то, что не накормил ребенка раньше. «Наверное, он умирал с голоду»,– думает мужчина, но стряхивает с себя эту мысль. В конце концов, они не в детском саду.

– Мне это нельзя,– говорит Генри, но Лиам почти чувствует, как детский голод рычит из глубин его желудка.– Там слишком много сахара.

Лиам опускает глаза на этикетку и на этот раз все же смеется.

– И что? У тебя аллергия?

– Нет,– машет головой Генри.– Мэри говорит, я становлюсь слишком дерганным.

Лиам садится на кровать у ног Генри. Ему интересно, как долго малыш сможет продержаться, прежде чем сорвать красную пластиковую крышку и выпить газировку. Да и пончики тоже вряд ли долго продержатся.

– Не беспокойся об этом. Никакого вреда, да и тебе надо поесть. Давай, я никому не скажу. Обещаю.

Генри выдерживает еще полсекунды, потом срывает крышку, как человек, заблудившийся в пустыне, и делает три или четыре больших глотка. Когда он опускает бутылку, то задерживает дыхание, после чего немедленно следует громкая и довольно влажная отрыжка.

– Извините,– бормочет Генри, засовывает бутылку между ног и открывает пакет с пончиками.

– Не ешь слишком быстро,– говорит Лиам и встает.– Я скоро вернусь.

Уже у двери он останавливается и полуоборачивается к Генри.

– И да, если снова нужно будет в туалет, просто постучи в дверь. Я тебя прекрасно услышу, и так можно делать. Я приду, и ты сможешь сделать все на улице. Тебе не надо… ну, знаешь…

Лиам замолкает, чувствуя себя на мгновение потерянным. Ситуация внезапно кажется неземной, как сон или воспоминание. У него возникает сильное, импульсивное, иррациональное желание уйти из этой холодной, вонючей спальни, спуститься по лестнице, выйти через главную дверь и направиться прямиком в аэропорт. А потом улететь ко всем чертям обратно в Австралию и забыть обо всем этом. Может, даже снова завести нормальную жизнь. «Каарон… Тимоти… о, мой мальчик…»

Лиам вытирает рот рукой, выбрасывает эти мысли из головы и впускает туда старый опьяняющий черный дым – тот, что отгоняет прошлое, скрывает боль. Стирает проклятые сожаления. Лиам прочищает горло.

– …просто постучи, как я и сказал. Понял?

Мальчик ничего не говорит, и Лиам снова поворачивается и видит, как тот жует пончик, а его глаза прикованы к Лиаму, будто мальчик пытается запомнить каждый дюйм его тела. И это глаза не маленького ребенка, нет уж, по крайней мере, не сейчас.

Они выглядят мудрыми. Глаза человека, который знает о тебе что-то важное, чего не знаешь ты сам. Такие стариковские глаза, прямо как его нелепый стариковский вздох.

И все же этот взгляд Генри заставляет кожу Лиама покрываться мурашками; такой взгляд – такое тщательное изучение,– на любителя, и он явно им не является. От всего этого он чувствует себя… неуверенно. И это чувство? Что ж, оно просто выводит его из себя.

– Понял, Генри?

Генри кивает и глотает, а его глаза все еще следят – и внимательно – за Лиамом.

– Что? Какого хера ты так на меня уставился? – спрашивает Лиам, волнуясь все больше с каждой секундой.

– Ничего,– слегка пожимает плечами Генри,– просто…

Лиам снова шагает к кровати, и совсем не по-дружески.

– Что?

Генри снова поднимает на него взгляд, но на этот раз не изучающий. На месте глаз старика появились грустные, выпученные глаза ребенка.

Лиам почти вздыхает с облегчением.

– Мы оба хотим домой, да? – говорит Генри, и Лиам чувствует, как ледяная вибрация пробегает по его позвоночнику и распространяется по задней части шеи. «Красный флаг, приятель. Прямо-таки флажище».

– Как… – начинает Лиам, но затем заглядывает в испуганные глаза мальчика, видит, как он жует очередной шоколадный пончик, и понимает, насколько невероятно глупо себя ведет. Лиам хохочет – быстро и резко, как лай,– затем качает головой и выходит в открытую дверь. Уже закрывая, он в последний раз пристально смотрит на Генри, позволяя уютным чувствам упрека, презрения и ненависти снова наполнить его разум. Ему вдруг захотелось причинить боль этому маленькому ублюдку, увидеть, как он плачет, заставить его жуткие стариковские глаза навечно смениться на заплаканные.

– Ты охереть какой странный ребенок, тебе говорили, Генри? Что с тобой не так?

Но мальчик не плачет, не хнычет и даже будто не удивляется. Он просто пожимает плечами и снова по-своему тяжело вздыхает, опуская глаза на недоеденный пончик в маленькой руке.

– Господи,– бормочет он, сгорбив плечи,– очень много всего.

Нахмурившись, Лиам закрывает дверь на засов. А потом идет к лестнице, молясь, чтобы эти два идиота наконец-то сварили кофе.

3

Генри доедает пончики и проглатывает остатки газировки. Во рту все склеилось, язык покрыт пленкой, а губы липкие от чрезмерно сладкого завтрака. Несмотря на свой страх перед этим человеком, мальчик все же надеется, что Лиам скоро вернется, чтобы попросить большой стакан чистой воды, без сахара. И, может, еще зубную щетку.

Вытерев руки о край дополнительного одеяла, мальчик спрыгивает с кровати и пересекает комнату. Он осторожно вытаскивает одну из заплесневелых картонных коробок из небольшой стопки у стены и, как можно лучше расправив ее, ставит в угол. Затем кладет внутрь пустую пластиковую бутылку и измазанную шоколадом упаковку пончиков.

– Ну вот,– говорит он, наслаждаясь такой маленькой победой контроля, чистоты. Человечества.

Генри осторожно заглядывает в другие коробки и радуется, что там не прячутся жуки или другая гадость – шныряющие тараканы или скользкие маленькие змеи. Там лишь грязный носок и несколько старых газет, серых и перепачканных. Мальчик оставляет их как есть, но, морщась от отвращения, отодвигает пустые коробки как можно дальше от кровати и обогревателя, ногой таща их по грубому деревянному полу в темные глубины того, что, видимо, когда-то было шкафом, а теперь превратилось в большую дыру в разрушающейся стене; такой темный портал. Судя по тому, что там виднеется при свете дня, это не столько портал в другое измерение (как в научно-фантастических книгах Дэйва), сколько портал к гниющей гипсокартонной стене и выступающим деревянным балкам.

«Наверное, там в стенах мышиное или крысиное гнездо»,– представляет Генри, а потом быстро пытается это развидеть. Не стоит думать о таком, иначе ночью снова замучают кошмары, а у него здесь только тусклый алый глаз керосинового обогревателя, никто не прогонит монстров страха и теней, не осветит черные углы клетки (именно так он видит эту комнату, что вполне логично) и не прольет свет на выдуманные – или нет – шуршащие звуки в темноте.

Не зная, чем себя занять, Генри подходит к окну и пытается разглядеть улицу сквозь залитые светом щели между досками, прибитыми по другую сторону грязного стекла. Однако, даже встав на цыпочки, он может разглядеть лишь густую зелень далеких деревьев и, гораздо ближе, серую черепицу крыши, выступающую наружу.

Мальчик на мгновение задумывается над этим, заинтересованный тем фактом, что прямо за его окном находится не двадцатифутовый обрыв, а угловой участок крыши, который, по его расчетам, должен закрывать остальную жилую площадь, которую он еще не видел.

«Если я доберусь до досок, то смогу выбраться отсюда. Спуститься вниз. И помчаться домой».

Он легонько постукивает костяшками пальцев по стеклу, а потом вспоминает, что Лиам сказал о сарае и о том, что его запрут там на ночь, свяжут и позволят насекомым и грызунам делать все, что им заблагорассудится, пока он будет мерзнуть на твердой земле.

Дрожа, словно услышав заколачивание гвоздей в своем гробу, Генри убирает руку со стекла.

Это просто информация, Генри. Пока что просто запоминай. Анализируй. И помни, что я сказал, сынок: ПОМАЛКИВАЙ!

Генри подражает отцу: проводит сжатыми кончиками пальцев по сомкнутым губам. Но теперь он не улыбается, а отворачивается от окна, возвращается к кровати и садится. Ему скучно, страшно, плохо и тревожно. И ужасно хочется домой.

Не зная, что еще сделать, он ложится обратно, закрывает глаза и пытается расслабиться. В животе неприятно булькает, и на мгновение мальчик боится, что ему нужно сходить по-большому – и быстро,– по потом немного спускается газ, и грузовой отсек корабля снова успокаивается.

Давай посмотрим, что к чему, сынок. Проверим обстановку. У меня плохое предчувствие.

Генри делает глубокий вдох, затем выдыхает. Он думает о докторе Хамаде и картах Зенера; о Дэйве и Мэри, которые отвезли его к океану и держали за руки, пока шли по набережной Мишн-Бич и смеялись над странными прохожими, а сам Генри умолял поехать в Тики-Таун и поиграть в мини-гольф.

Мальчик думает о том, как держал своего папу за руку за мгновение до того, как они вышли на дорогу. На пути того большого синего автобуса.

Не сейчас, сынок. Давай не будем зацикливаться. Надо сосредоточиться.

Генри пытается выровнять дыхание. Мальчик чувствует знакомое присутствие рядом и задается вопросом: если он откроет глаза, увидит ли фигуру отца, стоящего над ним? Посмотрит ли в эти глаза цвета серебряного пенни и увидит, как они сияют в ответ?

– Волны,– тихо произносит Генри, силясь успокоить разум. Сосредоточиться.– Плюс. Звезда. Круг. Волны. Плюс. Звезда. Круг…

Медленно внутренний глаз открывается, и скользкий черный зрачок в сознании Генри начинает метаться влево-вправо, вверх-вниз. Повсюду. Он так хочет увидеть, словно проголодался. Или испугался. «Он чувствует угрозу»,– думает Генри, сильнее сосредотачиваясь на этом черном глазе. Открывает его все шире и шире, дотягивается до всего в округе.

А потом еще дальше, открывает внутренний глаз так широко, как только может. Генри видит цвета похитителей совсем рядом, яркие и сложные. Он изучает их сияние, нити света, настроение, эмоции, самые сокровенные чувства, мысли.

Генри может копать глубже, слушать, идти наперекор всему, к чему так усердно себя приучал – не совать нос не в свое дело, не вторгаться в частную жизнь других, не быть странным, непохожим на других, не внушать страх или беспокойство, но просить и заслуживать любовь. Просто любовь.

Но сейчас все иначе, и Генри это понимает. Как и внутренний голос. Это вопрос жизни и смерти, он в опасности. И придется сделать все, что в его силах, чтобы остаться в живых, держать ситуацию под контролем, собрать информацию.

Найти трещину.

Дверь.

Выход.

Поэтому Генри тянется.

Ему надо расслабиться. Он меня уже бесит. Хотя блондиночке наверняка нравится его акцент, да, блин. Сучка чокнутая .

Это просто помойка. Грег, тащись уже сюда. Боже, как хочется жрать.

Не знаю, что Джим видит в этих шавках. Пит опасен, а Дженни я не доверяю. Надо последить за ней и ее припрятанной иголкой. Надо их угомонить, а то все плохо закончится. Парню скоро надо будет в туалет. Чокнутый паршивец.

Обрывки бесед – бесполезно.

Маленькие обрывки яркого цвета – ожидание.

А потом…

Тут что-то еще.

Спокойное лицо Генри напрягается. Он хмурится. Брови сводятся. Он испуганно хрипит, хотя даже не отдает себе в этом отчет, не понимая, что трясет головой, пальцы на руках дергаются, а на ногах – подворачиваются в кроссовках.

Там что-то внизу, Генри. О Боже, ты чувствуешь?

Глаза Генри распахиваются, и он внезапно хватает ртом воздух, а его разум жадно анализирует реальность комнаты, разгорающийся свет дня, заброшенную паутину в одном из высоких углов.

Тяжело дыша, мальчик садится, схватившись за живот – не от боли, а от беспокойства. Так он делает, когда встревожен, когда напуган.

Генри просто сам с собой качает головой. Он никогда еще так не боялся.

– Дядя Дэйв, забери меня, забери меня, забери меня, пожалуйста,– молится Генри пустой комнате, наполненному мочой ведру в углу и затемненной двери потрепанного шкафа. Он один, но при этом на него словно давит толпа, заполняя мысли неприкрытой потребностью. Даже когда связь прервана, его разум ощущает давление этого голоса, какого-то неизвестного присутствия, то другое, что он так ясно ощутил.

Где оно? Ни внизу, ни с похитителями. Но… ниже. Под землей. Что-то первобытное, дикое и сильное. Невинное и голодное. Как слепая птица, жаждущая червяка. Как ребенок, жаждущий мать. Чтобы накормиться.

Генри думает, что это животное, но ему никогда не удавалось установить с ними контакт. Он пробовал общаться с собаками или кошками, но их разумы для него пусты. Как белые страницы.

Так что же это?

Что бы это ни было, вряд ли Лиам и остальные знают. Нет, точно, иначе они бы давно это убили, и их цвета бы отдавали неоново-красными, ярчайше-оранжевым.

Цвета страха.

Потому что как бы он ни боялся похитителей – тех, кто забрал его, кто хочет причинить ему боль,– Генри намного сильнее боится другого.

И если те люди правда такие умники, какими себя возомнили?

Они бы тоже боялись.

4

Сали Эспиноза был почти уверен, что тут работал кто-то изнутри.

И его ботинки согласились.

Подъезжая к дому Торнов на черном седане без опознавательных знаков, он осмотрел окрестности.

Три патрульные машины. Одна из них в конце квартала, ведет наблюдение. Фургон прессы —местные новости (пока что). Им придется подождать. Боже, даже микрофона для ФБР не подготовили? Что за дела? Полицейская машина без опознавательных знаков. Одинокий белый сосед на крыльце. Надо послать туда кого-то – пусть соберут на него данные. Почему он вообще дома? Сегодня же пятница. Интересно. Пожилая пара смотрит в окно из соседнего дома. Пофиг. Или нет? Двор ухоженный, дом тоже. Надо не забыть осмотреть задний двор. Ладно, познакомимся с родителями. Детектив… черт. Нопп. Точно. А с ней напарник, Дэвис. Его можно отпустить. Какого черта… он, что, курит на гребаном крыльце? Господи. Ладно, ничего, избавимся от этого громилы. Боже, у меня от него мурашки по коже, наверное, родители уже с ума сошли. К черту все, улыбнись, Сали.

– Детектив Нопп, детектив Дэвис, я Сальвадор Эспиноза из ФБР,– Сали показывает удостоверение, но придурки даже туда не смотрят. Нопп пожимает ему руку, Дэвис засовывает в зубы свой раковый леденец и делает то же самое.– Родители дома?

* * *

В доме все так, как он и надеялся. По-домашнему, приятно, по большей части опрятно, ну, насколько это вообще возможно, когда вокруг разгуливает дюжина копов, а техники отслеживают телефонные звонки на кухне.

– Мистер Торн, миссис Торн,– говорит Сали, пожимая руки паре, которая выглядит так, словно их протащили через ад…

Сильная хватка, но он эмоциональный; она сдержанная, но не будет такой откровенной. Не верит. Ничего. Сосредоточиться на отце, но при этом убедиться, что мама участвует в принятии любых решений. Проще простого.

– …я специальный агент Сальвадор Эспиноза, ФБР. Можете называть меня Сали, на это я откликаюсь, если только не нахожусь в душе или у меня полный рот еды,– он улыбается и указывает на значок, и они смотрят на него пустыми, усталыми глазами. Ему все равно, что шутка не удалась, он хотел не рассмешить, а успокоить. Воткнуть булавку в этот толстый шар страха и напряжения, заставить всех снова дышать. Да, у них есть всего два дня – если смотреть с точки зрения реальности и статистики,– чтобы найти мальчика, но им не обязательно это знать, и он не против взвалить на себя бремя знания.– Мистер и миссис Торн, мы можем тут где-то удобно посидеть и поговорить наедине? Может, гостевая или спальня?

Мистер Торн встает и кивает.

– Лучше в спальню. И агент? Я Дэйв, а это моя жена Мэри.

Сали кивает, принимая к сведению, когда миссис Торн – Мэри – встает. Ее глаза не поднимаются выше булавки на его галстуке, но все же у него возникает безумное желание отступить от этой женщины на шаг назад.

– А нашего сына зовут Генри, и мы его вернем. В целости и сохранности, я права?

– Да, мэм,– отвечает Сали.– Для этого я и здесь.

* * *

Торны садятся у изножья кровати, а Сали закрывает дверь, ограждаясь от бормочущих копов, от стресса и беспокойства, пережитых за последние двадцать четыре часа. Агент тащит из угла маленький табурет, чтобы сесть рядом. Он замечает, что пара держится за руки, и это хорошо – прекрасно. Он надеется, что они останутся друг с другом, если все закончится плохо.

– Слушайте, я понимаю, что вы прошли через ад, и не могу выразить, насколько мне жаль. Но моя работа состоит в том, чтобы все исправить. И я в ней очень хорош, а если точнее, я специализируюсь на похищениях.

Мэри наклоняется вперед.

– Мы слышали о другом мальчике из школы. В это трудно поверить.

Сали смотрит ей в глаза.

– Мальчик Пэтченов. Мы знаем.

– Так вы не думаете…

– Нет, мэм, не думаем,– отвечает Сали, качая головой и глядя на оба скорбящих лица с выражением, как он надеется, уверенности.– Убийство этого мальчика тут совершенно ни при чем. Ужасное совпадение. Вот и все. Вчера вечером я прочитал о деле Пэтчена, у этого мальчика была тяжелая жизнь. Плохие родители, плохие друзья. Множество мелких правонарушений. В прошлом году его чуть не исключили из школы. Он проблемный парень, лично мне кажется, что он связался с каким-то головорезом и, к сожалению, поэтому его и убили. У дома остались следы борьбы, и это совсем не вяжется с делом Генри. Нет, Генри – хороший мальчик. О нем я тоже почитал. Отличник, тихий, любимец учителей. С хорошей семьей,– Сали целенаправленно делает здесь акцент, чтобы точно дать понять паре, что он на их стороне, что они ему нравятся, что он им доверяет.– Так что нет. Мы думаем, что Генри похитили, и его похититель или похитители будут требовать выкуп. Мы знаем об урегулировании судебного иска и о том, что случилось с отцом Генри, вашим братом, мистер Торн. И у этой теории много доказательств. Вчера утром было замечено, как из школы выезжал автомобиль – белый фургон без опознавательных знаков. Генри вызвали из класса, и с тех пор его не видели, а это значит, что мальчик, который принес записку, мог что-то знать, учителя могли что-то знать. Мы почти уверены, что тут действовал кто-то изнутри. Кто-то в школе.

– Господи,– говорит Дэйв, а Мэри ошеломленно прижимает руку ко рту.– Учитель?

– Может быть,– осторожно соглашается Сали.– Может, кто-то из администрации, но более вероятно, что это родитель другого ученика или кто-то, у кого был доступ в школу, кто-то, кто не вызвал бы подозрений. Генри смогли вызвать из класса, а это значит, что у человека был доступ к административным материалам. Слушайте, тут много деталей. И я сразу поеду туда, как только выйду отсюда. Прямо в школу. Мой коллега уже там, готовит всех к допросу, мы во всем разберемся.

Он видит надежду в их глазах – струйки этого чувства, как легкий дождик, текут на их лица, смачивая веки.

– Я открою вам секрет. Когда я каждое утро чищу ботинки, они подают мне знак. Что-то типа моего личного хрустального шара. Странно, знаю. Я иногда кажусь необычным. Но ботинки говорят мне, что с Генри все в порядке и мы на правильном пути.

Они смотрят на него так, как он и ожидал. Будто он сумасшедший. Но Сали всего лишь улыбается.

– Я верну вашего мальчика. В Южной Калифорнии теперь тысяча полицейских, которые видели фотографию Генри, и они уже ищут его. В ФБР есть особое подразделение, Группа распознавания компьютерного анализа, там уже сейчас просматривают десятки тысяч криминальных профилей, чтобы найти совпадения по бывшим преступникам в этом районе, которые могут быть причастны – или знать кого-то причастного. Потом я позвоню в нац. центр и проверю каждого родителя, опекуна, учителя, заместителя, уборщика и ученика в школе Генри. Если кто-нибудь покажется подозрительным, мы будем действовать молниеносно. Теперь послушайте, это важно: на следующий день мы, скорее всего, получим записку с требованием выкупа. Офицер или один из детективов заберет ее и передаст мне. Так мы тоже сможем понять, кто мог это сделать, и это значительно приблизит нас к разгадке. Это несущийся поезд, и конец пути все ближе. Итак, у вас есть какие-то вопросы, пока я не уехал в школу? Я вернусь к вам через несколько часов и сообщу обо всем, что узнаю. Вы не будете в неведении. Мы в этом деле вместе.

Дэйв и Мэри переглядываются, но Мэри только качает головой. Дэйв снова смотрит на Сали с вопросительным выражением на лице.

Так он делает, когда осматривает свидетеля. Мне нравится.

– Только один, агент Эспиноза.

– Сали, пожалуйста. Поверьте, чем короче – тем удобнее.

– Зачем вы рассказали нам о ботинках? Это… странно, а вы не кажетесь странным. Вообще-то, вы, напротив, производите впечатление очень расчетливого человека.

Потому что вам, ребята, нужно мыслить шире. Нужно продолжать думать, верить, придумывать, рыть обрывки информации или просто тупо надеяться. Потому что я не могу допустить, чтобы вы от меня закрылись. Вы очень будете мне нужны.

И, к тому же, это правда!

– Просто так. Моя фишка. Вот, это моя визитка. Там есть мой номер. Звоните мне днем и ночью, двадцать четыре на семь, по любому пустяку – не важно, насколько странным, глупым или незначительным он покажется. Никогда не сомневайтесь. Черт, даже если захотите просто все обговорить, сразу же напишите, и я сразу же перезвоню. Ясно?

Мэри утыкается в плечо Дэйва, измученная беспокойством и отчаянием.

– Что бы ни случилось, он уже никогда не будет прежним,– говорит она.– Я продолжаю думать не о том, что может случиться, а о том, что происходит с моим мальчиком сейчас.

Сали кладет руку на плечо Дэйва.

– Мне нужно идти. А вам не помешает отдохнуть. Может, один из вас поспит, пока другой дежурит, как хотите. Но, пожалуйста, поспите. У вас дома дюжина полицейских, телефон прослушивается, район под наблюдением, лучшие сотрудники полиции Сан-Диего и ФБР работают над этим делом. Вам можно вздремнуть, ничего страшного. И, Мэри?

Она поднимает взгляд, под глазами залегли черные круги от недосыпа, а щеки блестят от слез.

– Дети стойкие, и я клянусь в одном: последнее, чего хотят похитители,– навредить Генри. Содержать, да. Навредить? Нет. Им нужны деньги, которые, кстати, ФБР уже собирает. Так что постарайтесь не давать волю воображению. Скорее всего, он сидит в какой-то запертой спальне и ждет возвращения домой. Кроме того, судя по тому, что я читал о вашем сыне, он хорошо себя контролирует и умен. Наверняка он довольно способный. Я прав?

– Да уж, очень способный,– говорит Дэйв, и Сали немного удивляется, увидев, как опекуны обмениваются понимающим, невысказанным взглядом. Эти господа не имеют ни малейшего представления, насколько Генри способный.

5

Они будто в походе.

Генри сидит на полу на кухне, его запястье приковано наручниками к торчащей из стены трубе. На уровне его глаз находятся десять ног – три похитителя и карточный столик. Последние несколько минут он потратил на то, чтобы изучить все вокруг. При дневном свете – пусть и тусклом, благодаря изъеденным молью одеялам, развешанным на окнах, и доскам – ему выпадает шанс снова осмотреть людей, которые его похитили.

Он видит два больших холодильника у стены кухни. Карточный столик и два керосиновых обогревателя, идентичных тому, что стоит в его комнате. Еще картонные коробки – новые,– наполненные продуктами. Он видит хлеб, арахисовую пасту, батончики мюсли и чипсы. Бумажные тарелки, пластиковые вилки с ложками, консервный нож, брошенный на выветренную столешницу (с кривой дырой там, где должна быть раковина). Скорее всего, холодильники забиты газировкой и водой, молоком и соком. «Наверное, запаслись там пивом»,– грустно думает мальчик, заметив на полу еще одну коробку с бутылками алкоголя. Он уже знает, как выглядит бутылка виски, а в этой коробке их целая куча.

Рядом с закрытой, прогнившей дверцей стоят две большие металлические проржавевшие банки с ручками и завинчивающимися крышками. Немного больше, чем канистра с бензином, которую дядя Дэйв держит в гараже, и цилиндрические, а не квадратные. А еще они не красные, а бело-голубые, на изогнутой лицевой стороне было написано слово «КЕРОСИН». Генри думает, что этим они снабжают обогреватели, но он даже со своего места чувствует запах химикатов и с отвращением морщит нос.

У него не было возможности осмотреть другие комнаты, например, те, что побольше, по другую сторону лестницы, но он быстро заглянул туда, пока Лиам вел его вниз, и увидел спальные мешки и пару старых фонарей, похожих на те, что используют в ковбойских фильмах, только эти выглядели новыми, блестяще-красные с зеленым дном.

«Мы правда будто в походе»,– осознает Генри. Они собрали кучу вещей, которые люди берут с собой на выходные в лес. Генри никогда не ходил в поход, ни со своими родителями, ни с Дэйвом и Мэри, но знает, как все проходит – надо брать с собой еду и спать в спальных мешках и палатках. Генри слегка улыбается при мысли о том, как Мэри пойдет в поход; вряд ли ей это сильно понравится. Она любит, чтобы все было аккуратно. Упорядоченно. А природа не такая. И Генри знает, что реальность тоже не такая. Она грязная. Повсюду мусор, насекомые и злодеи. Да уж, очень грязная. Грязная и опасная. Иногда смертельная. Генри знает это, пожалуй, лучше, чем любой другой десятилетний ребенок на планете. Даже если не на планете, то уж точно на маленьком клочке американского побережья под названием Сан-Диего, штат Калифорния.

– Ты раздашь или как? – спрашивает мужчина с золотыми зубами, а потом хихикает, как идиот. Пит, вот как его зовут. Но его настоящее имя Педро. Генри четко это видит, когда залезает в его сознание и осматривается. У Пита много жестоких, сексуальных мыслей, но Генри боялся бы его сильнее, если бы не мог читать мысли. Пит не убийца, хоть и ведет себя так. Но зато он злой. Генри он не нравится.

– Да, раздаю,– говорит Лиам и бросает карты Питу и девушке.

Дженни.

Ее Генри боится. У нее тихое сознание, но не спокойное, а социопатическое, как вчера и думал Генри. Он не переживает, что разозлит ее или что-то вытворит, но она может убить его, если ее попросят. Вряд ли ее это сильно смутит. Если вообще смутит.

И теперь они все играют в покер, и, несмотря ни на что, Генри даже жалеет, что не умеет. Но это было бы странно, и копы подумают, что он сам похититель. И тогда, впервые с тех пор, как его похитили, Генри задается вопросом, что, черт возьми, эти сумасшедшие люди ожидают получить за него. Дэйв и Мэри небогаты, и это даже отчасти забавно и странно, что они вообще выбрали его своей мишенью.

И уборщик. Фред. Каким боком он здесь замешан?

Не умея играть в карты и устав от попыток выяснить все причины, стоящие за его похищением, мальчик садится читать книгу в мягкой обложке, которую Лиам достал из рюкзака, ту самую, которую им задали в школе: «Повелитель мух». Ему не очень нравится книга, но, учитывая все возможности, лучшего не предвидится. Это уж точно лучше, чем наблюдать за дурацкой игрой в покер и до смерти переживать за Дэйва и Мэри.

«Интересно, смогу ли я отсюда до них дотянуться»,– думает Генри, и яркая волна надежды и возбуждения захлестывает его, когда он решает попробовать. Он начинает очищать разум, открывать его как можно шире.

Покореженная, побитая дверь рядом с ним слегка скрипит и открывается.

На него обрушивается волна запаха, такого мерзкого, что он прикрывает рот и нос рукой, чтобы не вдыхать.

– Фу,– пищит Генри в ладонь.

Лиам напрягается, шмыгает носом, затем поворачивается на стуле и свирепо смотрит на Генри сверху вниз. На его лице появляется забавное выражение отвращения, и Генри хмурится в ответ.

– Это не я,– громко говорит Генри.– Это из-за двери.

– Господи,– говорит Лиам и резко поворачивается к Питу,– что там?

– Ничего,– отвечает Пит, не отводя глаз от карт,– сраный погреб или типа того. Там пусто, грязно и сыро. Хочешь проверить – не стесняйся.

Тон Лиама становится жестким, а его лицо больше не кажется Генри комично сморщенным. Оно выглядит злым.

– Он проходит под всем домом?

Пит пожимает плечами, но Дженни, как замечает Генри, заволновалась.

– Отчасти, наверное,– отвечает она.– Это просто старый погреб. Ни входа, ни выхода. Все чисто, клянусь. Мы оба там были. Там только грязь и старые кирпичи, Лиам.

Пит поднимает взгляд на Дженни – возможно, ему не нравится, как небрежно она произнесла имя Лиама, словно они теперь друзья. Генри пытается настроиться на мысли Пита, но этот запах…

И тут он вспоминает.

То другое.

Генри делает глубокий вдох, не обращая внимания на вонь, его глаза теряют фокус, и он позволяет разуму потянуться дальше, уплыть вниз по лестнице, туда, вниз.

И оно там.

Генри достаточно громко вздыхает, Лиам слышит и удивленно смотрит, но Генри не отвечает, он не смог бы, даже если бы захотел – та штука, чем бы она ни была, такая сильная. Она испускает волну за волной чистой тьмы, и Генри понимает, что его затопило, он словно заблудился в тумане, ищет остров в черном океане, не видит ничего, кроме серых облаков, не слышит ничего, кроме мягкого плеска невидимой воды. Он сосредотачивается сильнее, пытается разогнать волны тумана от существа и видит свет, похожий на свечу, одиноко трепещущую на темной равнине,– искру жизни, первых мыслей, нового сознания.

Голодного. Одинокого. Напуганного.

Генри видит все это не цветами, а как что-то физическое. Как стрелы, как копья потребности, пронзающие его мозг, проникающие в него так же, как он проникает в это.

«Оно видит меня»,– понимает Генри, и у него в животе поселяется холодный страх.

«Господи боже, эта штука видит меня».

Отчаявшись, Генри пытается поговорить. «Мне страшно,– обезумев, думает он.– Ты можешь мне помочь?»

Но свеча вспыхивает, и тяжелая волна тьмы захлестывает разум Генри. Внезапно она становится настолько плотной, настолько обширной, что его накрывает с головой, и его внутреннее зрение слепнет, словно это нечто задуло свечу в мозгу Генри, отключило рецепторы Генри – чувства и осознание.

Полностью погрузившись в существо, он чувствует, как в груди бьется зарождающееся сердце. Руки и ноги еще бесформенны, плотно прижаты к телу. Кожа, почти прозрачная, поглощает все необходимое из жидкости вокруг. Разум полностью сформирован, но слаб. Генри может испытывать только самые низменные порывы. Это похоже на жизнь в утробе матери, ожидание выхода в мир, ожидание…

МАМА.

Генри чувствует прилив радости, желания, потребности.

МАМА ИДЕТ!

Он чувствует это… чувствует ее. Она возвращается, спешит к нему.

Разум Генри открывается еще шире, его вынуждает открыться разум, захвативший его в ловушку. И теперь он прикасается – лишь на мгновение – к ее разуму.

Бескрайняя тьма подсознания этого существа слепит его, удерживает, как паутина муху. Генри изо всех сил пытается освободиться, сбежать.

– Отпустите! – кричит он. То, что он чувствует, когда соприкасается с разумом этого существа, слишком невыносимо.

ИХ МНОЖЕСТВО!

Глаза Генри закатываются; пятки ног начинают стучать по половицам, кулаки сжаты, костяшки пальцев напряжены. Его губы растягиваются, обнажая зубы, а тело напрягается и сотрясается в конвульсиях.

– Генри!

Генри слышит свое имя, но не может ответить. Не может думать.

– Господи, может, у него то же, что и у меня. Эй, засунь пальцы ему в рот! Схвати его за язык, иначе он сейчас подавится! У меня есть клонопин[5], чувак, держись!

На нем руки. Два грубых пальца просовываются ему в рот, холодные ладони сильно давят на щеки. Еще больше рук сжимают ноги, удерживают. Генри давится и вынимает руку изо рта, качает головой и хочет выплюнуть вкус грязной плоти, но вместо этого проглатывает, чувствуя волну тошноты.

– Все хорошо! – кричит Генри, но его голос звучит будто за сотню миль. Он прочищает горло, и темнота рассеивается, как уносимый ветром туман.– Я в порядке,– говорит он и заставляет себя сфокусировать взгляд на лице Лиама, на девушке, которая держит его за лодыжки. Он почти смеется над тем, насколько обеспокоенными они выглядят, потому что знает, что они убили бы его, если бы пришлось. Если бы захотели.

– Вот, вот,– говорит Пит, прибегая на кухню.– Мои таблетки, у меня много. Тоже бывают судороги. Раз в сто лет, но все же.

Генри видит, как Пит протягивает пузырек выписанных таблеток, но потом мальчик снова поворачивается к Лиаму.

– Я в порядке. Просто очень воняет… можно мне воды?

– Принеси ему воды,– говорит Лиам, не отводя взгляд от Генри. Пит шагает к одному из холодильников.– Ты точно в норме?

– Да,– говорит Генри и даже пытается слегка улыбнуться.– Может, закроете дверь?

Лиам изучает его еще какое-то время.

– Закроем. Заколотим на хрен, ладно?

Там что-то еще, Генри знает. То, о чем не знают его похитители. То, что они упустили. В погребе есть что-то еще, и это там живет эта штука. И Генри думает, что оттуда и идет запах.

Там что-то гниет, и они не знают. Оно как-то спрятано.

– Генри? Господи, ты будто отключился,– Лиам свирепо смотрит на него этим задумчивым взглядом, который очень не нравится Генри. Он будто говорит: «Я тебя разгадаю, парень. И тогда тебе не поздоровится. Типа, прям ВООБЩЕ НЕ КРУТО БУДЕТ».

– Все хорошо,– быстро говорит Генри, и Пит протягивает ему бутылку воды. Генри делает глоток, наслаждаясь прохладным приливом влаги, очищающим рот и наполняющим желудок комфортом. Он смотрит на Лиама широко раскрытыми и невинными глазами.– Но…

– Но что?

Генри пытается слабо улыбнуться, потом передумывает и вместо этого натягивает свое лучшее милое детское личико.

– Можно мне посмотреть, как вы играете?

Лиам еще немного осматривает парня, гадая, какого черта он задумал, если вообще что-то. Но ему не нравится этот мальчик – он его не понимает. Не может разобраться, понять, почему он вытворяет всю эту хренотень. Да, он строил из себя крутого, пока шел сюда. Но он напуган до усрачки, и Лиам это знает. Но все же держал себя в руках, и это достойно уважения. Но Лиаму все равно кажется, что ребенок с ним играет.

И что насчет всех этих разговоров с самим собой?

Да, это странно. Потому что, по мнению Лиама, он говорил не с самим собой. Он говорил с кем-то другим. С человеком. Может, у него воображаемый друг?

Может. Но парень, похоже, не из таких. Тут что-то другое.

А теперь еще припадки, и его немедленной реакцией после того, как он едва не проглотил язык, было то, что он хочет посмотреть игру в покер? Лиаму это совсем не нравится. Да, с парнем все в порядке, но его трудно предугадать, а Лиаму не нужны сюрпризы, нет уж, спасибо. Им сидеть тут максимум три-четыре дня. И все, что нужно сделать ему и другим взрослым,– сохранить ребенку жизнь.

И припадки с чокнутыми разговорами в пустой комнате – плохое начало.

– Нет,– говорит Лиам слишком громко, будто отдает команду или типа того. Придурок. И все же он ждет, когда пухлые щеки ребенка обвиснут, превратившись в грустную рожицу. Но парень просто смотрит на него в ответ, будто читает то, что написано у него на лбу. Будто ему любопытно.– В смысле, мне все равно, что ты делаешь,– продолжает он, борясь с желанием провести рукой по лбу, чтобы убедиться, что у него не выросли рога за последние несколько минут.– Но твоя рука остается в наручниках, а наручники остаются на трубе. Ясно?

Мальчик еще некоторое время смотрит на Лиама с этим бесячим выражением, затем поворачивается, чтобы изучить трубу, а потом встает, внимательно наблюдая, как наручники скользят вверх по ней.

– А можно мне…

– Да-да, конечно. Господи, парень, это всего лишь карты. Встань, если хочешь. Хоть скачи тут, мне все равно. Просто не шуми и не беси меня.

– Наверняка ты жалеешь, что у тебя нет с собой «Нинтендо», да, Генри? – говорит Пит из-за стола, вернувшись на место после этого психоза, и смеется, как шакал.– Херово, чувак.

– У меня нет «Нинтендо». Дэйв и Мэри против видеоигр.

– Боже, и это мы еще сволочи,– отвечает Пит, и Лиам поворачивается к нему, радуясь, когда с тощей крысиной морды слетает ухмылка.

– Хватит болтать, играем.– Лиам закрывает дверь в погреб и держит ее.– Пит, ее надо чем-то заделать. Может, засунуть тряпки, чтобы не воняло.

– Да, конечно. Без проблем,– говорит Пит, и Дженни раздает карты.

Генри стоит и смотрит, как трое похитителей играют в покер.

Лиам сидит к нему спиной, так что он видит его карты, и это интересно. Ну, по крайней мере, отвлекает. Пит сидит по другую сторону стола, лицом к нему, а Дженни – между ними.

После нескольких раздач Генри становится скучно. Он устал стоять, а запястье болит от того, что металлический браслет трется о кожу.

– А можно мне стул?

– Нет, и помолчи,– говорит Лиам, не оборачиваясь, и Пит снова смеется своим дурацким смехом. Генри тогда наблюдает за татуировкой собаки на шее, когда кадык ходит вверх-вниз, собака как будто лает. Это почти забавно, но настолько же забавно видеть, как человек спотыкается и падает – на секунду становится смешно, но потом тебя тошнит от таких мыслей.

Лиам проигрывает снова и снова. Пит не стесняется, смеется и издевается. Дженни просто улыбается и сидит рядом, в основном пасует и сдает карты. Генри знает, что ей нравится смотреть, как Лиам проигрывает Питу. Ведь теперь его… поставили на место. Вот, что она думает. А Генри думает, что она очень злая, и это Пита надо поставить на место.

И желательно несколько раз.

В следующей раздаче у Лиама три дамы, и Генри знает, что это трудно обыграть. Он проникает в сознание Пита так же легко, как рука проникает в воду, и «смотрит» на карты Пита.

– Ну, у меня все хорошо идет, так что не буду скупиться на ставки. Я не жадный,– говорит Пит и кладет несколько купюр.– Поднимаю на сотню.

– Господи, Пит, это же игра,– говорит Лиам.– У меня так ничего не останется.

– Так не соглашайся, я не против. Обид не держу.

– Я пас,– говорит Дженни и бросает карты.

Генри изучает Лиама, пробирается сквозь цвета тревоги и сомнений и читает его мысли.

Он не станет.

Генри слегка улыбается.

– Давай, Лиам. Не бойся.

Улыбка Пита спадает, как сломанная маска. Лиам опускает карты, но не до конца, и поворачивается к Генри.

– Да? Думаешь?

– Ты его побьешь,– отвечает Генри.

Лиам улыбается, и Генри кажется, что даже искренне.

– Я ценю твою уверенность, Генри, но там много денег.

– Знаю, но у него там ничегошеньки.

Лиам смеется вслух, и даже Пит выдавливает смешок.

– Конечно, малыш, и откуда ты знаешь? – Пит поворачивается и смотрит на черную стену за спиной.– За мной нет зеркал. Может, тебе лучше сидеть на жопе ровно?

Генри ничего не отвечает, а снова поворачивается к Лиаму, который все еще смотрит на него с выражением веселого недоумения.

– Думаешь, мне рискнуть? Думаешь, у него там хрень? – Лиам поворачивается к Питу, который теперь улыбается, но глаза жестоки. Они нервно мечутся между Лиамом и Генри, как пойманная крыса.– Как ты там сказал? Ничегошеньки.

Генри кивает и понижает голос до шепота:

– Все его карты разного цвета и разных номеров. Я не разбираюсь в покере, но знаю, что там должно либо что-то совпадать, либо идти подряд. У него такого нет.

Лиам снова смеется, а лицо Пита застывает, словно изо льда. Потом он смотрит на Лиама.

– Как хочешь, чувак. Верь парню, мне пофиг. За дело. Давай, покажи свои деньги. Ну?

Теперь Генри видит ярко-красные пятна и клубящуюся черноту. Пит зол и с каждой секундой становится все злее. «И он нервничает»,– думает Генри. Для него это тоже большие деньги. Очень большие.

Смех Лиама затихает, и теперь он изучает Пита, а не Генри.

– Конечно, давай. Мы все равно разбогатеем через несколько дней, так?

Лиам выкладывает все свои деньги на середину стола, затем достает из кармана пачку и вынимает оттуда еще две купюры, пока Дженни свистит и хлопает в ладоши. Пит выглядит так, будто его вот-вот стошнит.

– Ну вот. Сто баксов. Посмотрим, что у тебя. У меня? Свидание с тремя великолепными дамами.

Пит пристально смотрит на трех королев, затем его глаза – теперь пылающие и темные – переводятся на Лиама, а потом на Генри. Он хлопает ладонью по столу и встает так быстро, что его стул падает на пол. Генри, готовый рассмеяться вместе с Лиамом (который смеется довольно громко), слишком поздно осознает, что совершил ошибку. Он пытается вжаться обратно в стену, когда Пит, пылая всеми красками ярости и насилия, обходит стол и идет к нему.

– Эй, полегче, Пит. Я серьезно,– говорит Лиам, но, несмотря на его предупреждение, кажется лишь заинтересованным, когда Пит встает перед Генри.

– Как ты узнал, а? Откуда, черт возьми, ты узнал, что у меня было? – Пит поворачивается, изучает комнату с позиции Генри, ищет отражение, но там ничего нет.

– Я не знал,– слабо говорит Генри, теперь уже испугавшись.– Я просто валял дурака.

– Неужели? – спрашивает Пит и швыряет Генри в лицо свои карты.– Тогда как, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ТЫ УЗНАЛ, ЧТО ВСЕ КАРТЫ РАЗНЫЕ, ГЕНРИ? ОТВЕЧАЙ!

Пит хватает Генри за воротник и трясет, и Генри не выдерживает и начинает плакать.

– Прости, я не знал! Я просто пошутил…

– Херня! – кричит Пит в лицо Генри, его собственное лицо покраснело и заблестело от пота, вены на шее вздуты, искажая татуировку питбуля.– Знаешь, что, поганец? Добавлю-ка сотню баксов к сумме выкупа, которую нам заплатят твои родители, как считаешь? Нравится? Конечно, если я сначала не перережу твою сраную глотку, pedazo de mierca. Ты понял? Никогда не смей издеваться надо мной, гаденыш! Ты усек?

Генри кивает, плача еще сильнее, не в силах остановиться, контролировать себя. Взрослые еще никогда на него не кричали, не угрожали физической расправой.

Не успевает он сказать что-то еще, как Пит размашисто бьет Генри по лицу. Раздается резкий хлоп, от которого у Генри кружится голова. Он воет и падает на колени. Тогда Пит отводит одну ногу в ковбойском сапоге и пинает Генри в бедро, причем так сильно, что Генри вскрикивает и хватается за ушиб свободной рукой, надеясь защититься. Он прижимается к стене, напуганный так, как еще никогда в жизни.

– Ай! Ай! – плачет Генри, всхлипывая сквозь стоны.

Пит наклоняется над ним и тычет пальцем в лицо.

– Никогда! – кричит он еще раз, а затем топает в другую комнату, где Генри слышит, как что-то разбивается.

– Не умеет он проигрывать,– говорит Дженни, уже аккуратно складывая карты обратно в коробку.

Генри сворачивается в клубок, не в силах сдержать рыдания. Все произошедшее, весь ужас того, что с ним сотворили, выплескивается наружу. Он не может остановиться, не может ничего сделать, все просто вытекает из него.

Страх.

Отчаяние.

Истощение.

Голод.

Ужас.

Лиам отодвигает стул от стола, и Генри смотрит на него залитыми слезами глазами.

– Спасибо за подсказку, парень,– говорит он, засовывая сложенную стопку банкнот в передний карман джинсов.– А теперь сделай одолжение и заткнись на хрен, ладно? Или я тоже тебе врежу.

Лиам выходит из кухни, и Генри подтягивает колени к груди, закрывает глаза и рыдает. Он не чувствует себя сильным, не чувствует себя способным. Он чувствует себя слабым и одиноким.

Он чувствует себя ребенком.

6

Сали недоволен.

Он думал, что со школой проблем не будет; думал, что ворвется сюда, сядет напротив нервных учителей, блеснет значком, стратегически отодвинет пиджак, чтобы показать приклад своего «Браунинга», и кто-нибудь обязательно проболтается. Легкотня.

Но все пошло не так.

Сначала он допросил директора школы. Сильно взвинченную и крайне обеспокоенную женщину по имени мисс Терри. Она ему понравилась, и он подумал, что они бы сошлись с Мэри Торн с этим ее обвиняющим взглядом.

Она не знает, злится ли из-за того, что двое ее учеников были убиты и похищены за последние сорок восемь часов, или из-за того, что я пришел обвинять ее сотрудников в соучастии в одном или обоих преступлениях. Знаете, дамочка, мне и самому это не очень нравится.

– Если хотите допросить учителей, агент Эспиноза, сегодня подходящий день,– сказала она, сидя напротив него в своем кабинете, защищенная заваленным бумагами столом. За спиной у нее висела доска, увешанная фотографиями учеников, открытками с недавних дней рождений и других праздников, криво подписанными ЧАРЛЬЗ, АМАЙЯ или ДЖУЛИУС. Там даже был художественный проект – коллаж из фотографий всего выпускного класса на куске ярко-желтого картона, на каждой фотографии было личное послание.

«Черт, когда я был маленьким, мы ненавидели директора. Но времена меняются. Нынешние дети лучше нас»,– подумал он, затем снова обратил внимание на горящие (и полные боли) глаза мисс Терри.

– Понимаю,– ответил он.

– Потому что в понедельник начинаются зимние каникулы, на три недели.

– Я знаю, да. Прошу прощения за причиненные неудобства.

Она кивнула, смягчившись, боль в глазах на мгновение перекрыла гнев и разочарование. Он наклонился вперед, силясь не чувствовать себя подростком, которого поймали за списыванием на контрольной по геометрии.

– Мой коллега, агент Гримли, сказал мне, что вы достали досье всех сотрудников за последний год, верно?

Она протянула ему две тонкие папки с документами.

– В прошлом году у нас было только два новых сотрудника, то есть на текущий учебный год. Что абсолютно нормально. Я не детектив, но сомневаюсь, что эти люди могут быть замешаны в похищении. Один из них – новый учитель математики, в основном для первоклассников и второклассников, а другой – уборщик.

Уши Сали навострились.

– Уборщик?

Должно быть, его интерес был очевиден, потому что мисс Терри покачала головой и вздохнула.

– Да, но он… черт, какое теперь политкорректное слово? Особенный?

Энтузиазм Сали улетучился, вырвался из груди, спустился по ногам и погрузился в трясину невежества вокруг него.

– Особенный?

Мисс Терри недолго смотрела на закрытую дверь кабинета, потом снова повернулась к нему.

– Мы наняли его в рамках программы. Для ветеранов-инвалидов.

– Инвалидов? Простите, я ничего не понял, мисс Терри,– прервал ее Сали.– Что за программа?

Она снова вздохнула, на этот раз тяжелее, беспокойство, страх и тревога последних двух дней изматывали ее так же сильно, как и всех остальных, оказавшихся втянутыми в этот кошмар.

– Он умственно неполноценный, агент.

– Что… в смысле, отсталый? – спросил Сали, возмущенный этой новой – и изобличающей – информацией.

Мисс Терри устало кивнула.

– Кажется, правильно говорить «умственно неполноценный», из-за военной травмы,– сказала она, откидываясь на спинку стула и тупо уставившись на свои руки, сложенные поверх заваленного бумагами стола. Сали подумал, что, может, ей не терпится покурить.– Но если свести все к простым фактам – да, этот человек умственно отсталый. Или почти что.

И тогда из Сали улетучилась последняя надежда.

Теперь он имеет дело с самым занудным учителем математики в истории учителей математики, который похож не то на кота, проглотившего канарейку, не то на очкарика, опаздывающего на встречу клуба любителей детективов. Волосы растрепаны, очки засалены, вязаный галстук скомкан и в пятнах на конце, где, видимо, упал в его завтрак.

Если этот мужик – гений похищений, то я королева Англии.

– Спасибо за встречу, мистер Поллак. Ничего, если я запишу наш разговор?

Поллак смущенно смотрит на Сали, бросает взгляд на диктофон на столе и качает головой.

Если не считать письменного стола, задвинутого в угол (где стояли телефон, пустой органайзер и карандаш со сломанным наконечником), в классе не было вещей – как и мебели. Его явно забросили.

– Снижение налогов предоставило вам помещение для допросов,– сказала ему директор и была права. Сали прихватил из кафетерия два металлических складных стула – снизу было аккуратно выведено желтым по трафарету слово «ЛИБЕРТИ» – и поставил посреди коричневого линолеума класса 21. «В целом,– он подумал,– этот кабинет очень даже похож на комнату для допросов в местном полицейском участке: решетки на окнах, грязно-серые стены… да, сойдет». Но он мог задавать вопросы хоть в грязной камере Алькатраса. Это не изменит правды о мистере Поллаке.

Он явно не имеет к этому никакого отношения.

Никаких намеков, никакой защитной реакции, никаких нервных тиков, и, основываясь на том, что Сали знает о лжецах (а знает он чертовски много), чем более вежливо и обстоятельно Поллак отвечает на вопросы Сали, тем более становится очевидно, что тот говорит правду и не знает, что случилось с Генри или Пэтченом, если уж на то пошло.

– Хорошо, мистер Поллак, спасибо, что уделили мне время,– говорит Сали, закончив разговор быстрее, чем предполагал. Он протягивает учителю визитную карточку.– Вы куда-то уезжаете во время каникул?

– Кто, я? Нет-нет. Нет, ни за что. Мне надо заботиться о птичках, и Черчилль – мой кот – с ума сойдет, если я оставлю его одного, а уж тем более, если запихну в переноску. И вообще, если Черча оставить с Пэрри и Дымком – это мои попугаи,– у него сразу такие глазищи…

– Ладно-ладно, я понял,– говорит Сали, ведя мужчину к двери.– Позвоните, если уедете из города, ладно?

Пейджер Сали жужжит, когда он закрывает дверь. Это из офиса, но Сали перезвонит попозже. В коридоре ждет отсталый уборщик на маленьком пластиковом стульчике для детей, умиротворенный и спокойный, как яблочко на дереве. Сали скопировал содержимое обоих файлов и отправил по факсу в офис, наверняка там проводят проверку, но это может подождать. Если уборщик, который, похоже, шесть футов ростом и двести пятьдесят фунтов весом, в чем-то замешан, Сали просто позовет его снова. Но здесь наверняка еще один тупик, и ему не терпится покончить с этим, чтобы уже проверить второстепенные зацепки, связанные со школой. Сали точно уверен, что в школе есть виновные. Просто должны быть. Верно?

К сожалению, главный свидетель – хулиган по имени Джим Хоукс, который, как оказалось, дружил с покойным Томасом Пэтченом,– пропал. Прошлой ночью так и не вернулся домой. Его мать (отец жил в Сан-Франциско с новой девушкой и давно уже не общался с сыном) не потрудилась позвонить в полицию, потому что, как заявила рано утром: «Он всегда убегает, занимается где-то какой-то хренью».

Так что теперь полиция Сан-Диего разыскивает двоих детей – Генри Торна и Джима Хоукса. Но без знания того, кто подговорил Джима передать записку, информации мало.

Сали хмурится, чувствуя, как утренний кофе возвращается в виде липкой струйки кислоты, поднимающейся по горлу. Все становится более запутанным именно в тот момент, когда должно проясниться. Часы тикают, и очень даже громко. Что бы Сали ни говорил Торнам, Генри находится в большой, смертельной опасности. Через тридцать шесть часов индекс вероятности нахождения парня рухнет вниз графика.

И каковы шансы вернуть Генри Торна живым после трехдневного отсутствия?

Почти нулевые.

– Мистер Хинном? – зовет Сали и невольно делает шаг назад, когда уборщик в синем комбинезоне, прямо как заключенный, подходит ближе. «Да он же огромный»,– думает Сали, но его это не пугает. Даже немного выводит кислоту в кишечнике. Вымывает приливом – хоть и небольшим – адреналина.

«Этот мужик может разорвать ребенка пополам, даже не напрягаясь»,– думает Сали, но не со страхом, а со странной радостью. Ощущением… возможности.

Ощущение удваивается, когда Фред Хинном берет агента Эспинозу за руку, пальцы крепко сжимают руку Сали, эта хватка подобна тискам, и мышцы на обнаженных предплечьях перекатываются от нажима. Его улыбка, хотя и искренняя со стороны, кажется Сали какой-то пустой.

Зато глаза – совершенно другая история.

«Они живые»,– думает Сали и изо всех сил старается соответствовать небрежной улыбке великана, молясь, чтобы уборщику не пришло в разбитую голову сломать ему руку. У Сали такое чувство, что его пальцы тогда хрустнут, как зубочистки.

– Зайдете на минутку? У меня есть пара вопросов.

– К-к-конечно,– отвечает уборщик, и Сали оценивает это заикание,– мисс Терри сказала, что можно.

– Отлично,– отвечает Сали и отходит в сторону, пока неуклюжий мужчина проскальзывает в офис. Агент уже забыл об учителе математики и о звонке из офиса. Сейчас все его внимание сосредоточено на предстоящем допросе, потому что его нутро кипит, и совсем не от дерьмового кофе; от того, что делает его очень хорошим детективом. Это должно быть у любого хорошего агента,– пресловутое, банальное, но совершенно верное чутье.

И прямо сейчас оно подсказывает ему, что с уборщиком что-то не так.

Да, прямо сейчас. Точно. Внутренний голос все не замолкает. Он говорит ему – и довольно взволнованно,– что все может быть не так запутано, как кажется, и когда Сали садится напротив Фреда Хиннома, который переводит взгляд с диктофона на Сали, его широкое, непроницаемое лицо бесстрастно и безмятежно, улыбка исчезла, но глаза горят, Сали не удивляется тому, что улыбается во все зубы.

Как человек, заблудившийся во тьме, который заметил вдалеке яркий огонек.

7

ЯРОСТЬ.

Вот, что чувствует Генри, и ему плевать плевать плевать ПЛЕВАТЬ, что думают и чувствуют остальные, какие тупые и ужасные вещи проносятся у них в голове.

Да, ярость. А еще боль.

Он почти забыл, какую сильную боль испытывал после несчастного случая, месяцы физиотерапии, такая слабость, что он засыпал в слезах, но после побоев Пита его тело словно решило проиграть лучшие хиты: грудь болит, бедро ноет и горит от прикосновений, а каждый шаг будто посылает разряд тока. Но сильнее всего ранит и превращает эту боль в кипящую ярость его мужская гордость. Ему стыдно – стыдно за то, что он так по-детски плакал, когда Пит кричал, бил его и пинал ногами.

«Он всего лишь задира,– думает Генри.– А о задирах я знаю все, не так ли? Да, так».

Генри не терпится отомстить ему, проникнуть в разум и найти идеальную возможность причинить боль.

А еще есть Лиам. Предатель. Который сейчас идет рядом, наблюдает за ним, ждет, когда он убежит, спрячется или попытается улизнуть. Генри кажется, что это жалко. Если бы этот мужик когда-нибудь видел, как бегает Генри, то перестал бы так сильно беспокоиться, черт подери. Каким бы посредственным спортсменом ни был Генри Торн, этот статус исчез, когда его швырнуло в припаркованный BMW после того, как автобус раздавил его отца, как маленькую виноградину. Генри полетел. Как супермен без плаща.

С момента аварии у него были головные боли, иногда просто так болела грудь, а еще он слегка прихрамывал (по словам врачей, это на всю жизнь). Он компенсирует хромоту, как может, но знает, что она есть; это он понял, когда однажды вышел на школьную дорожку и попытался пробежать весь круг. Всего четверть мили.

Его хватило на половину.

Не потому, что он устал или был не в форме. А из-за больной ноги. Она ныла. Та самая нога, которая расщепилась на куски и выгнулась вбок, когда его отец… когда его отец…

Ладно, сынок, тише. Я тебя понял. Расслабься, Генри. Постарайся успокоиться.

Генри делает глубокий вдох, наблюдая за приближением линии деревьев.

«А теперь мне надо посрать, и этот белый выводит меня к деревьям, как собаку»,– думает Генри, и если и удивляется своей внезапной ненависти, то засовывает это удивление куда подальше, на задворки сознания, потому что сейчас он не собирается быть хорошим. Не будет вежливым. Он хочет причинить этим людям боль.

И очень сильную.

– Мы уже далеко отошли,– говорит Лиам, и Генри поворачивается.

– Хочешь, чтобы я сел тут у всех на виду? Ни за что,– Генри не боится отвечать Лиаму, потому что видит его беспокойство. Тускло-синий цвет негодования, грязно-оранжевый замешательства, багровые вспышки стыда. Он играет крутого – и Генри знает, что он и правда не хороший человек,– но в глубине души все это по большей части показуха. Да, возможно, он убил бы Генри, если бы понадобилось, но после инцидента тем утром бдительность Лиама ослабла; унылый, темный покрой его разума начал течь, и внезапно Генри начал читать его, как карты Зенера. Плюс. Круг. Звезда. Волны.

Сомнение.

– Если думаешь, что можешь убежать в лес, то ты ошибаешься. Помнишь наш вчерашний разговор?

– Да, я подойду к первому дереву, ладно? Вон тому.

– Ладно-ладно,– отвечает Лиам.– На, возьми,– протягивает он туалетную бумагу.

– Может, еще маленькую лопату? Чтобы закопать.

Лиам смотрит на горизонт, все еще протягивая бумагу.

– Ага, чтобы ты меня ей огрел? Нет, спасибо. Иди давай.

Генри берет предложенный рулон и идет за дерево. Стягивает штаны и присаживается на корточки над пятном черной грязи.

– Надеюсь, я не сяду жопой в ядовитый плющ,– говорит мальчик, и Лиам фыркает.

Пока Генри ждет зова природы, Лиам расхаживает взад-вперед, пиная носком ботинка пучки травы.

– Пока мы ждем, можно я дам тебе несколько советов, Генри?

– Если хочешь,– говорит Генри и испытывает облегчение, когда поезд наконец-то отходит от станции.

– В эти дни, пока ты будешь с нами… – пауза, а затем: – Мы плохие люди, Генри, это должно быть очевидно. Ты умный, ты понимаешь, кто мы.

Генри не отвечает, просто встает и вытирается. Бросает бумагу сверху и натягивает штаны. А потом начинает пинать рыхлую землю на кучу, как кошка.

– Так вот мой совет,– продолжает Лиам.– Не беси никого. Особенно…

Лиам замолкает, и Генри оглядывается на дом. Отсюда он может видеть боковую часть, ту самую, которую еще не смог осмотреть. Его внимание привлекает что-то синее, дремлющее в высоких сорняках. Охваченный любопытством, он тянется и сразу же снова ощущает это присутствие.

Что-то странное. Неизведанное.

Чужак среди чужаков.

Но он не приближается слишком близко. Не в этот раз. Остается подальше, по ту сторону завесы; вдали от света, от этой мерцающей свечи чужеродного сознания. Что бы это ни было, Генри не хочет снова ему показываться. Он просто хочет понять, что оно там. Близко. Под домом, рядом с тем синим проблеском в высокой траве.

Вот, где оно, и вот, как до него добраться.

– Ты меня понимаешь, парень?

Генри выходит из-за дерева.

– Да, понимаю. Я просто хотел помочь.

Лиам не отвечает, а просто тянется за туалетной бумагой.

– Мне надо помыть руки,– говорит Генри, но Лиам качает головой.

– Прости, тут нет водопровода. И мыла. И душа, и ванной, и раковин. Противно, понимаю, но это временно.

– Тогда как мне помыть руки?

Лиам оглядывается и показывает на пучок травы.

– Просто… вытри о траву.

Генри смотрит на Лиама, потом на траву.

– Это ужасно,– говорит он.– Я не вытру руки, я просто все размажу.

Лиам пожимает плечами.

– Прости, парень. Как я и сказал, это временно.

– Какая гадость. Когда будем внутри, я возьму бутылку воды и мыло. Мне не нужны болезни.

Лиам берет Генри за плечо – мягко – и ведет к дому.

– Посмотрим. Может, что-то и найдем, хорошо?

Генри не отвечает. Он старается не хромать.

– Кстати,– небрежно говорит Лиам, но Генри чувствует серьезность тона, острое желание знать. Мужчина останавливается и поворачивается лицом к Генри, который тоже встает на месте. Лиам кажется темным силуэтом, солнце, взошедшее в небе за его спиной, заливает светом его волосы и уши, небо туманно-пастельно-лимонного цвета, холодное.– Как ты узнал о картах Пита? Только без брехни. Не неси мне чушь типа «я просто шутил». Я на это не куплюсь. И Пит тоже не купился. Именно поэтому он так разозлился. Из-за денег, да, но еще и потому, что ты его немного напугал. И, если честно, меня ты тоже немного пугаешь. Так что выкладывай. Как тебе удалось провернуть этот трюк?

Генри изучает темный профиль Лиама. Он напоминает ему об отце.

Эта мысль совершенно не утешает.

Генри пожимает плечами.

– Я прочитал его мысли. Видел то, что видел он. Иногда с такими, как Пит, сложнее, потому что он тупее животного, и мне из-за этого трудно видеть. Но если я сконцентрируюсь, все не так уж плохо. Особенно если надо увидеть что-то визуальное, а не просто, ну… что-то в голове.

Лиам ничего не говорит, затем кладет руку на спину Генри, и они продолжают идти к дому. Сделав несколько шагов, он снова останавливается и, опустившись на колени, заглядывает Генри в глаза.

– Ответь мне еще вот на что,– говорит Лиам, пристально изучая лицо Генри, словно ища признаки лжи.– У тебя повреждение мозга или что-то в этом роде? В смысле, серьезно. Ты, что, больной? Я знаю о несчастном случае и о твоем психиатре. Мы много чего о тебе знаем.

Лиам улыбается, и Генри видит цвета в его сознании. Ярко-красный. Крапинки темно-фиолетового. Цвета задиры. Злые цвета.

– Я знал, что ты странный,– говорит мужчина издевательским тоном,– но черт, чем больше я с тобой нахожусь… у тебя как будто не в порядке с головой. Понимаешь?

Лиам словно готов засмеяться, но Генри не реагирует. Он не отворачивается, заглядывает глубоко в сознание Лиама, за маски, за сарказм, за жестокость. «Он ослабил бдительность,– думает Генри и наслаждается открытым сознанием.– Он боится».

Генри слышит голос своего отца:

Скажи ему о том, что мы обсуждали, Генри. Но не слишком много. Так, помаленьку… пусть просто задумается. Сможешь?

Генри сможет.

– У меня к тебе вопрос,– говорит мальчик, и Лиам смеется, как кажется Генри, несколько натянуто.

– Ну давай,– говорит он.– Я слушаю.

– Раз уж ты заговорил о повреждениях мозга,– начинает Генри, аккуратно подбирая слова и уже видя переживание в сознании Лиама,– и меня помог выкрасть Фред, который просто притворялся…

– Ага,– говорит Лиам, его улыбка слетает, лицо тяжелеет.

– Мне интересно, почему ты так его боишься. В смысле, если бы я не знал, то подумал бы, что ты его сучка.

Лиам опускает глаза на Генри, на скулах заиграли желваки.

– Так же, как Пит – твоя сучка,– бесстрашно продолжает Генри.– И что будет, когда сюда приедет Фред? Ты станешь номером два? Когда приедет твой хозяин, ты перестанешь быть крутым альфой и снова станешь трусом, кем себя и считаешь? Ну, когда без пистолета. Или когда не угрожаешь маленьким детям.

Достаточно, сынок. Теперь полегче, Генри. Ти-ише…

Генри замолкает, но не отворачивается от Лиама, даже когда видит красные всплески ярости на черном полотне мыслей, как фейерверк в аду.

Лиам встает, и Генри даже немного зачарованно наблюдает, как его чувства закипают подобно буре. Насилие и ярость настолько остры, настолько мощны, что это похоже на вулкан, который вот-вот извергнется, но ты стоишь так близко, что все равно не убежишь, поэтому просто смотришь и ждешь, очарованный чистой мощью и разрушительной силой.

И затем, от секунды к секунде, цвета, исходящие от Лиама, меняются так внезапно, так резко, что Генри чуть не ахает вслух. Вдруг, как гейзеры, извергаются грибовидные облака белого, розового и ярко-синего, и мужчина смеется. Так громко, как Генри никогда не слышал ни от кого на свете.

Вот это его расплющило, да, сынок?

Генри соглашается. Да уж, иначе и не скажешь. Генри наблюдает, все еще зачарованный, но теперь уже без страха, потому что в этих цветах нет насилия. Нет ненависти и кровожадной ярости. Они чисты. Это единственное слово, которое Генри может подобрать. Чисты.

«Это почти радость,– думает Генри.– Почти».

Наконец, когда Лиам смог взять себя в руки, унять смех, этот оглушительный хохот, он вытирает глаза, делает несколько глубоких вдохов и крепко хлопает Генри по плечу.

– Ну ладно, Генри,– говорит он.– Молодец.

Генри ошеломленно кивает. Что это за человек?

Лиам опускает руку, и Генри, к собственному удивлению, берется за нее.

– Наверное, тебе лучше ненадолго пойти в свою комнату,– говорит Лиам.

– Без проблем,– тихо отвечает Генри, думая, что ему как раз не помешает вздремнуть.

Пока они идут обратно к дому, мальчик думает обо всем, что узнал о Лиаме; обо всем, что увидел. Но единственное, что выпирает больше всего, больше смеха и ярких красок всех этих эмоций,– один маленький кусочек информации. Правда. И несмотря на все бахвальство и оскорбления, эта правда словно обухом ударила Генри по голове.

Лиам не боится Джима, или Фреда, или как там еще его зовут.

Он от него в ужасе.

8

– Итак, мистер Хинном, или можно просто Фред? – начинает Сали, пододвигая диктофон поближе к гиганту напротив.

– М-м-можно Ф-Ф-Фред,– отвечает здоровяк, и улыбка Сали немного подрагивает. Либо он безумно хороший актер, либо правда водит машину со сломанным движком.

– Ладно, Фред, спасибо. Я Сальвадор, но ты можешь звать меня Сали или агент Эспиноза, как будет угодно. Хорошо? Хорошо,– Сали открывает папку у себя на коленях (которую уже дважды тщательно перечитал) и изучает школьную фотографию, ту самую, что свисает с бейджа, прикрепленного к нагрудному карману комбинезона уборщика.– Хорошая фотография, ты отлично на ней получился,– говорит Сали и заставляет себя рассмеяться.

Фред улыбается, но молчит. Улыбка надолго не задерживается.

– У тебя нет водительских прав?

– Нет, сэр, мне нельзя…

– Но есть удостоверение.

– Это для работы. Я бы не устроился…

– Можешь сказать, где был вчера с утра с 8:30 до 9?

Фред сужает глаза, будто задумывается, а потом отвечает:

– В школе, здесь.

Да ладно, дурашка. Ладно, ладно, но насколько ты тупой на самом деле?

Давай-ка выясним, м?

– Мисс Терри сказала, ты тогда был у парковки. И добавила, что это было необычно. Почему ты туда вышел, Фред? – Сали внимательно следит за лицом мужчины, выискивает признаки тревоги, страха или просто обычной задумчивости.

– Учитель сказал, что у мусорки были крысы.

– Крысы? Или крыса? Одна. В смысле, там было много крыс или тебе пришлось убить только одного паршивца?

Ну давай, здоровяк. Злись.

Но Фред лишь на мгновение тушуется, а потом, будто вспоминая название недавнего фильма, и тут его лицо расслабляется.

– Одна, сэр. Агент, сэр. Одна.

– Какой учитель об этом сказал?

Вот! Вот оно!

Пауза.

И не пауза «я пытаюсь вспомнить», а та самая пауза «твою мать». Потому что ты знал, что мы спросим, да? Ну еще бы. Может, эта история и прокатила перед директрисой, но мы ФБР, мразота, у нас совершенно иные детекторы лжи.

– Простите… я не помню,– говорит Фред и опускает глаза.

Врунишка.

– Я просто, я не-не-нервничаю.

– Понимаю. Так много всего произошло, да? Сначала одного мальчика убивают, потом другого похищают… как много дерьма в одном месте, верно? Я бы тоже занервничал на твоем месте. Ты же не учитель, верно? Еще и не так давно работаешь. Поэтому ты как бы наш главный подозреваемый. Черт, я бы в таком случае обосрался прямо в этот синий комбинезон.

Фред не отвечает, но Сали видит, как его глаза темнеют. Совсем чуть-чуть, но все же. Может, от злости?

Будем надеяться.

– Я ничего не делал с этим детьми,– медленно говорит Фред.– Я бы ни за что не тронул ребенка. Я…

– Ты… что, Фред?

– Мне не нравится, что вы так говорите, сэр. Без обид.

Теперь замирает Сали. Ладно, может, подо всеми этими заиканиями и тормозами есть чувства, Сали. Отсталые… простите, «умственно неполноценные» тоже могут обижаться, верно?

Попробуем что-то другое.

– Мне жаль, правда. Но это простые факты. Ладно, идем дальше. Ты поискал крыс по просьбе неизвестного учителя, а что потом? Увидел мисс Терри, да?

– Да, да. Увидел, когда возвращался. Но крысу не нашел, сэр. Я посмотрел под мусоркой, за мусоркой, но крыс там не было, как и помета. Так что я не знал, ставить ли мне мышеловки.

Сали закрывает папку и наклоняется ближе.

– А что ты сделал после того, как увидел мисс Терри?

– Ну, я… опустил стулья в зале. По четвергам у нас собрания… а потом… пошел убираться, сэр. Вынес мусор до обеда. Потом поел, перед детьми. Потом вымыл кафетерий, потом всякое другое по мелочи. В три часа я убираю раздевалки, только если там нет занятий по баскетболу или футболу, у нас есть такие секции в школе. В таком случае я убираюсь там с утра…

– Ладно-ладно,– говорит Сали, представив разговор мистера Поллака с Фредом Хинномом. Поллак начнет со своих попугаев, а Фред потом задавит его своей уборкой. Веселья выше крыши.– Так ты не видел Генри Торна?

– Нет, я его вчера не видел. Но я видел его на неделе. Мы с ним были вместе, потому что мальчишки кидали в меня камни… а потом в него. Он меня защитил. Он хороший мальчик. Надеюсь, с ним все хорошо, сэр.

– Что за мальчики? Которые кидались.

– А, это легко,– говорит Фред и улыбается. Не очень по-доброму.– Томми Пэтчен, кажется, он их лидер. Джим Хоукс и э-э… черт, как же его… а! Тайлер Легг. Они втроем всегда бедокурят. Но вы знаете, как говорят – яблоко от яблони.

Ну, двое яблочек уже давно сгнили. Что-то мне подсказывает, что Джим Хоукс не пропал, как Генри. Что-то мне подсказывает, что Джим Хоукс умер. Как его дружок Томми, его глаза, уши и пальцы погрызли крысы, которых ты вроде как искал. Да, Хоукс явно сыграл в этом какую-то роль. Мог и не знать, во что ввязался, пока не стало слишком поздно. Но эту улику уже явно замели.

Сали снова открывает папку и переворачивает пару страниц, растягивая тишину.

– Это твой текущий адрес, Фред?

Фред наклоняется вперед, и Сали невольно чувствует угрозу от близости, огромная фигура бросает на папку тень, как тучу.

– Да, сэр, я снимаю эту квартиру.

– Как ты пострадал, Фред? У меня нет информации о послужном списке, но ты получил эту работу в рамках программы помощи ветеранам-инвалидам, верно?

– Да, я…

– Но я запросил военный рапорт. Он у меня будет к концу дня, его уже направляют в офис. Интересно было бы взглянуть.

Фред смущается, будто не знает, что делать.

– Я не понял. В чем вопрос? Простите, мне иногда тяжело.

– Да, понимаю. Как ты получил ранение в свою большую голову? Видимо, во Вьетнаме? Ты слишком молод, так что не мог быть в Персидском заливе.

– Да, сэр, все верно. Мне было всего восемнадцать. Шесть месяцев, и меня подстрелили – прямо через шлем, и в мозг. Меня перевезли и спасли, но мне здорово досталось. У меня затуманенное мышление, иногда трудно говорить. А еще с координацией проблемы. Было тяжело. Но прошло уже много времени, сэр.

– Мне очень жаль. А где именно вы были, когда вас подстрелили? В смысле, да, это ужасно. Но знаешь, что странно, Фред? Я тоже служил во Вьетнаме. Странно, да? Черт, да мы же одного возраста, верно? Нам под пятьдесят. Боже, мы же могли быть в одном подразделении.

Лицо Фреда непроницаемо, рот приоткрыт, глаза потемнели. Руки слегка сжимаются на коленях, но не настолько, чтобы дать Сали знак. Пока что.

– Так что,– говорит Сали, и в его голосе больше нет ни веселья, ни дружелюбия,– где ты служил?

Фред на мгновение замирает. Застывает, как статуя. А затем медленно, будто пережевывая слова, прежде чем их выплюнуть, произносит:

– Донгха. Провинция Куангтри. В меня попали, когда армия захватила лагерь Лангвей. Сэр.

– Какое подразделение?

– Третья разведка. Сэр. Под управлением С.

Сали откидывается на спинку стула, изучает лицо Фреда, его глаза. Выглядит довольно разозленным. И, возможно, имеет на то право. Черт-черт-черт. Я его не вычислил. Я его не вычислил, и, возможно, просто по-скотски нагрубил ветерану боевых действий, которому пуля врага вышибла мозги. Черт!

– Ладно-ладно, мистер Хинном,– говорит Сали, стараясь скрыть свое поражение.– Думаю, пока что у меня больше нет вопросов. И вы больше ничего не хотите сказать? О парнях, которые бросали камни в вас с Генри? Может, вы что-то видели вчера утром? Что-то странное?

– Нет, сэр. Но вам, наверное, надо поговорить с Леггом, он знает двух других, тех, кого убили.

Сали застывает.

Он ждет, затаив дыхание, не двигаясь; пальцы сжимают папку на коленях, глаза сосредоточены на загадочном пятне на линолеуме, и отдаленная часть его мозга молится, чтобы это была не черная плесень. Но это лишь далекая мысль, фоновый разговор на вечеринке, потому что сейчас все его внимание сосредоточено на одной-единственной вещи:

Тех, кого убили.

Сали снова улыбается. Поднимает голову и встречается взглядом с Фредом.

Ты знаешь? Ты знаешь, что я знаю? Ты хоть понял, что оговорился, ублюдок? Ты сейчас люто паникуешь или уже заготовил ответ на мой вопрос? Да, наверняка. Ты знаешь, что будет дальше, здоровяк.

Потому что зачем тебе говорить, что их убили?

Джим пока что просто пропал. И вообще, раз уж на то пошло, откуда тебе это известно? Ты же хренов уборщик. В этой начальной школе почти триста детей, и все же ты не только знаешь, что Джим Хоукс пропал, нет, братишка, ты думаешь, что он мертв. Так-так-так… но знаешь, что я думаю? Я думаю, что игра удалась.

Переходим ко второй фазе, да?

– Обязательно, мистер Хинном,– спокойно говорит Сали, все еще улыбаясь.– Можете возвращаться к работе. А я – к своей, мне еще со столькими людьми надо поговорить.

– Хорошо, сэр,– говорит Фред и встает.

Сали встает следом.

– Потому что я найду Генри,– говорит он, его глаза жестко горят над невеселой улыбкой.– Найду его в целости и сохранности, верну родителям и позабочусь о том, чтобы люди, которые забрали этого мальчика, отправились в очень темное место и никогда больше не увидели света. И если, хоть мне даже думать об этом не хочется, но давайте предположим, что мальчику навредили? Что ж, тогда я лично прослежу, чтобы эти животные – ведь так поступают только животные,– отправились прямиком в преисподнюю. В самую худшую тюрьму, которая только есть, и будут доживать там остатки своей жалкой жизни. Я ведь прав?

Фред уже повернулся к Сали спиной и взялся за ручку.

Ты весь напрягся, да, Фред? Это ярость… или страх? Иногда я не вижу разницы, потому что слишком часто навлекаю и то, и другое. Есть у меня такая привычка.

– Надеюсь, что так, сэр,– говорил Фред и открывает дверь.

Сали несколько секунд смотрит, как Фред идет по коридору, ждет, захочет ли тот оглянуться, а потом решает еще раз ткнуть здоровяка:

– А, и да, Фред?

Фред замирает, поворачивает голову. Не до конца, а чуть-чуть.

– Не уезжай из города, ладно?

– Конечно, сэр,– отвечает Фред.– Ку-ку-куда мне вообще ехать, сэр?

Сали улыбается и машет рукой. Снова заходит и запирает на ключ дверь в заброшенный кабинет. Берет телефон, набирает 9, а потом номер местного отделения.

Трубку берет Нора Маккалистер, и он чуть ли не проглатывает слова.

– Нора, это Сали. Пожалуйста, пробей одного человека. Да, работает в «Либерти»… его зовут Фред Хинном – Х-И-Н-Н-О-М, должен быть в файлах… есть? Должен быть… да, спасибо. Верно, уборщик. Проверь все, что есть. Водительских прав у него нет, но посмотри удостоверение. Мне нужны записи о его аренде, телефонных счетах, счетах за электричество, выясни, кто его семья и где они живут. Найди мне его мать, отца и священника. Если это ненастоящее имя, надо выяснить. С ним что-то не так, я это знаю. Он…

Как крыса в мусорке.

– …нечист.

Сали смотрит на пол, в голове крутится то, что надо сделать за следующие несколько часов. Он смотрит все на то же черное пятно, и ему кажется, что эти пару минут оно стало больше.

Надеюсь, ты прав, Сальвадор. Ты обязан быть прав.

– И Нора? Мне нужен ордер на наблюдение и обыск по месту жительства. Как можно скорее. Адрес… да, он у тебя есть. Скажи, что он нам нужен за час или быстрее. Прямо сейчас. Я сам позвоню детективам полиции, предупрежу. Поеду сейчас к Торнам. Позвони мне, когда что-нибудь узнаешь. Спасибо, точно. Именно этого нам и не хватало, и, возможно, это наш шанс.

И если мы сыграем правильно, он приведет нас прямо к мальчику.

Я скоро, Генри. Держись.

Я скоро.

9

Грег раздумывает, не налить ли себе третью порцию пива. Оно ему не нужно и, честно говоря, он и не хочет, но черт, искушение слишком велико. Когда еще можно остаться одному в баре, где вся выпивка бесплатная, холодная, еще и со вкусной едой? Прямо как рай с похмелья.

Он уже стащил пачку четвертаков из кассы и высыпал в музыкальный автомат сразу после того, как ушел Джим. С тех пор ему поставлялась вечная доза рок-н-ролла 1960-х с величайшими хитами эпохи, от Steppenwolf до Booker T.; от Animals до величайших из них всех (по его скромному мнению) – The Kinks.

И теперь, с «Лолой» на заднем плане, Грег стоит за стойкой бара и расхаживает перед очередью пивных кранов, как судья конкурса красоты рассматривает стройных загорелых участниц в купальниках. Он, наконец, решил все же попробовать очередную порцию живительной влаги – дополнительное пиво никогда не помешает,– когда черный старый телефон на стене (под сломанным черно-белым проигрывателем, рядом с выгоревшим снимком Лони Андерсон с автографом, которую Грег считал просто стремной теткой с кучей волос, зубов и жуткими карими глазами, и сиськи тут уже не помогут) начинает так громко орать, что Грег чуть не получает инфаркт.

Черт.

Грег со стуком ставит стакан на потертую стойку из красного дерева, несется по коврикам к телефону и срывает трубку на середине третьего оглушительного звонка. Он уже приготовился несколько минут поиграть в бармена, но в полном шоке и с толикой паники осознает, что, черт возьми, понятия не имеет, как на самом деле называется этот бар.

Мужчина отчаянно осматривает стены, прилавки и витрины, всем нутром надеясь увидеть фирменные спичечные коробки, вывеску или блокнот. Ничего. Поэтому он делает единственное, что приходит в голову: откашливается, прикладывает телефон к уху и несет полную ересь.

– Бар,– говорит он хриплым голосом, гадая, как звучит мертвый придурок, гниющий в квартире сверху.

– Грег?

– Да. Джим?

– Ты сказал: «Бар»?

Грег морщится.

– Э-э… что такое? Ты же сказал, что позвонишь только если…

– Закрой пасть.

Грег так быстро замолкает, что зубы громко щелкают друг о друга.

– Слушай, у нас проблемы. Все пошло не так, как я надеялся. Не буду пускаться в детали, понял? Не спрашивай. Может, нас уже слушают.

«Копы»,– думает Грег. И, черт возьми, он прав.

– Слушай. Бери огромную спортивную сумку в кабинете. Закрой всё, запри все двери, а потом убирайся на хрен. Посмотри на часы.

Грег опускает взгляд.

– Посмотрел.

– У тебя пятнадцать минут. Потом сработает бомба, понял?

– Да-да, я уже уеду, клянусь.

– Отлично. Ты знаешь, где точка сбора. Мы всё спланировали на случай неудачи, верно? Скажи, что помнишь.

– Я знаю, чувак, знаю,– говорит он. И это правда. В полумиле от школы есть продуктовый магазин с хорошей оживленной парковкой и большим количеством съездов, именно там его будет ждать Джим. «Надеюсь, сначала он снимет синий комбинезон,– думает Грег, гадая, насколько все плохо на самом деле.– Ну, уж точно не хорошо».

– Отлично. Увидимся через двадцать минут. Будь спокоен, но шевели задницей. Если ты меня не увидишь, не останавливайся.

– Я понял, до скорого.

– Не тормози.

– Господи, да я понял. Пятнадцать минут и БУМ.

– Уже четырнадцать.

На другом конце провода слышится щелк, и голос Джима сменяется монотонным гудением пустой линии, за которым следует такой же монотонный голос:

Если хотите позвонить, пожалуйста, повесьте трубку…

Грег так и делает, считает про себя до десяти, чтобы замедлить сердцебиение, включить мозг и перейти к делу. Они пойдут по другому плану, вот и все. Все понимали, что такое возможно. И все же от осознания того, что игра наконец началась, у Грега по коже бегут мурашки, а желудок сворачивается.

Теперь уже нельзя оглядываться. Сзади только тупик. Надо двигаться вперед, играть, довести до конца дело, которое они так тщательно спланировали.

Грег подходит к музыкальному автомату, выдергивает шнур из розетки, обрывая песню на середине припева. Ему нужно подумать.

Никаких ошибок.

Он идет в офис, хватает большую сумку и перекидывает через плечо. Его бумажник, ключи, солнцезащитные очки и бейсболка лежат аккуратной стопкой там, где он их и оставил на столе – все вместе, чтобы не бегать. Грег натягивает куртку, надевает кепку и очки, кладет в карманы бумажник и ключи и быстро проверяет диван, хоть и знает, что собрал все, что принес.

Он перепроверяет замок на входной двери, выключает свет и направляется по темному заднему коридору к служебной двери, где в переулке стоит грязно-коричневый «Дастер».

Держитесь, мальчики-девочки, сейчас будет интересно.

Уже у машины Грег бросает сумку на заднее сиденье, садится, осматривает переулок на предмет черных или сине-белых машин, вставляет ключ в замок зажигания и поворачивает. Двигатель «Дастера» урчит чистой, громкой жизнью, и даже несмотря на беспокойство Грег чувствует прилив чистого адреналина, который посылает эндорфиновый заряд – тот, что заставляет его чувствовать себя словно под кайфом.

Хей-хо, погнали. Грег готов начинать.

Пора зажигать. Пора веселиться.

Пора бежать.

10

Генри ужасно не хочет идти обратно в комнату, но это все равно лучше, чем сидеть пристегнутым к трубе на полу кухни и терпеть побои.

Лиам стоит в дверях, пока Генри шаркает к кровати, угрюмый и раздраженный. Он натягивает одно из колючих зеленых одеял себе на колени и смотрит на дальнюю стену. В животе урчит, но он не обращает на это внимания. Он просто хочет спать до тех пор, пока все это не закончится.

– Генри,– говорит Лиам.

Генри смотрит на него, ничего не отвечая. Лиам сложный, но Генри ненавидит его, кем бы или чем бы он ни был. Мальчик считает, что Лиам очень похож на тропическую погоду, о которой им рассказывали в прошлом семестре естествознания: в одну секунду дождливо, в следующую – жарко, а потом, когда ты совсем этого не ожидаешь, налетает лютый ураган.

– Все скоро закончится.

– Да, хорошо,– говорит мальчик и ложится на пружинистый матрас, ржавая проволока раздражающе скрипит от каждого движения.

– Эй, Генри?

– Что? – стонет мальчик, мечтая, чтобы его оставили в покое, больше всего на свете желая оказаться подальше от этого места, от этих людей.

– О какой цифре я думаю? – спрашивает Лиам, и Генри не может удержаться. Он знает, что Лиам просто издевается, но это все равно, как если бы кто-то бросил мяч тебе в живот – ты поднимаешь руки и ловишь. Инстинкт.

– Двенадцать,– бормочет мальчик в подушку, а затем морщится.

Генри! Что я тебе говорил? Не раскрывай ему секреты, сынок! Ты должен выведать их секреты, а не наоборот!

Но Генри устал, и ему страшно. Ему не нравится чувствовать себя одиноким, покинутым. И если Лиам немного о нем узнает, немного привяжется или, может, просто не захочет убивать его в конце, тогда все это будет не напрасно. Так ведь?

– Твою мать,– шокировано шепчет Лиам.

– Теперь десять, теперь сорок два, сто восемнадцать, теперь девять, двадцать семь, сорок, две тысячи…

– Хватит! Боже!

– Ну тогда не думай о цифрах! – кричит Генри в ответ, зная, что нарывается, но ему плевать.– Ты сам попросил…

– Ладно-ладно. Просто прекрати. Но это… как? Как, Генри? – Лиам чуть ли не вваливается в комнату, закрывает за собой дверь и скатывается по стене, согнув колени и сложив перед собой руки, как будто в мольбе.– Дай мне подумать.

Полегче, сынок. Хватит. Он впечатлен, это очевидно. Но не говори ему обо всем, ладно?

– Ладно,– говорит Генри, зная, что Лиам сочтет это за ответ на свою фразу, а не на фразу голоса. Мальчик ждет, пока Лиам возьмет себя в руки, но не перестает считывать его мысли, его реакцию, его чувства: «Какого хера тут творится? Что это за парень? Черт, может, я спятил. Пусть докажет еще раз, подумай о чем-то невозможном. О том, чего никто не знает».

– Как ты это делаешь, Генри? – наконец спрашивает он.– Только правду.

Генри недолго молчит, а потом отвечает:

– Как-то.

Лиам открывает рот, и Генри знает, что он попросит о новых трюках. О новых картах Зенера.

О чем я думаю?

О чем я думаю?

О чем я думаю?

Генри не понимает, с чего такой ажиотаж. Почему люди так удивляются. Читать мысли – все равно что копаться в ящиках чужого стола, в старой спрятанной коробке из-под обуви или корзине с нижним бельем. Это настырно и бессмысленно. Видеть чувства людей – это, конечно, хорошо, но если Генри и правда особенный, то смог бы понять все это и без окружающих красок. Дядя Дэйв однажды сказал, что в зале суда может понять просто по лицам, кто из присяжных за него, а кто – против.

– Все видно по поджатым губам и напряженному взгляду,– сказал он Генри, опьяненный выигранным делом.– По тому, как они сжимают руки. По позе. Все это рисует картину, которую я умею использовать и убеждать дальше. Считывать людей несложно, Генри, если знаешь, куда смотреть.

Генри считает, что это правда, но все же некоторых людей читать труднее. С виду мягкие мужчины могут оказаться серийными убийцами, а красивые женщины внутри могут быть холодными, как лед. Со стороны добрые дети под маской могут хотеть причинить тебе боль. А с незнакомцами особенно трудно, потому что ты видишь их впервые, их улыбки могут означать все. Что угодно.

Но прежде чем Лиам успевает задать вопрос, или Генри успевает еще немного подумать о дяде Дэйве, они оба кое-что слышат.

Звук двигателя автомобиля.

Генри быстро садится, его ноги касаются пола прежде, чем он успевает это осознать. Лиам, кажется, удивлен этому звуку не меньше Генри,– у него отвисает челюсть, а тело напрягается. На краткий миг они с Генри встречаются взглядами, каждый думает об одном и том же:

Кто-то нашел нас.

Не раздумывая, не планируя, Генри бросается к незапертой двери. Лиам, застигнутый врасплох стремительностью пухлого малыша, пытается его схватить, но подворачивает лодыжку, когда встает, и падает на колено.

– Генри, стой! – кричит он, когда Генри рывком открывает дверь и проносится мимо.

Генри быстро выбегает в коридор, уже тяжело дыша. Он перепрыгивает дыру в полу, и сам безумно удивившись внезапному приливу скорости и ловкости.

«Забавно, как угроза жизни помогает шевелить задницей!» – думает он несколько истерично, а потом начинает кричать, кричать во всю глотку, кричать «ПОМОГИТЕ!», так громко, как только может, кричать снова и снова. Он поворачивает за угол, держась за хлипкие перила, и спускается по лестнице. Лиам кричит где-то сзади, близко, но не слишком.

Генри слетает вниз по лестнице к входной двери дома.

Она прямо перед ним.

Часть шестая: Тело в погребе

1

– Вот черт.

Сали пятится из спальни, прикрывая рот рукой. Его не стошнит, это далеко не самое худшее, что он видел, но такая жестокость все же нервирует.

Тело мужчины бросили на кровать лицом вниз, голова разбита настолько, что видны зазубренные осколки черепа и брызги мозга.

Мальчик лежит на полу в изножье кровати, скрюченный, как будто его просто свернули и бросили, как ребенок мог бы бросить сломанную игрушку, расстроенный ее неспособностью развлечь.

На первый взгляд кажется, что мальчика задушили, и Сали не нужно переутомлять свой и так переполненный адреналином мозг, чтобы понять, что это и есть Джим Хоукс – тот самый парень, который вывел Генри из класса туда, где уборщик (предположительно) мог его схватить.

Трое полицейских в форме спецназа стоят в футе от двери с оружием наготове. Обычно Сали надевал пуленепробиваемый жилет поверх парадной рубашки, но на этот раз пришел в спортивной куртке. Он не строил из себя мачо, это просто инстинкт. Часть его знала, что их здесь ожидает, и это точно не град пуль.

– Чисто,– говорит Сали, стараясь звучать небрежно, но все еще подавляя испуг и ужас от этих тел.– Можете опустить,– добавляет он, указывая на оружие. А то кто-нибудь еще выстрелит мне в задницу.

Детектив Нопп, которая зашла в квартиру вместе с ним, протискивается в спальню, пока Сали пятится назад. Надо отдать ей должное за то, что ее не смутила вонь – тела еще не начали разлагаться, но герметичная комната, жара и открытые раны парня, которому проломили череп, придают воздуху теплый, медный привкус смерти и гнили.

– Кто-нибудь может перекрыть вход? – просит он случайного копа возле лестницы.– Это место преступления. Придется огородить периметр лентой, в том числе и первый этаж. Никого не впускать и не выпускать, пока не прибудут криминалисты. И скажите судмедэксперту.

Кнопп выходит из спальни.

– Я сообщу о Хинноме,– говорит она.– Думаю, он уже бежит вместе с сообщниками. Это плохо и для нас, и для парня.

– Да,– соглашается Сали. Он знает, что это был лучший шанс найти дорогу к Генри. И все же это не полный провал. Они нашли человека – или, по крайней мере, одного из,– ответственного за похищение, и Сали нутром чует, что он был и мозгом, и телом операции по похищению Генри Торна.

Сраный уборщик.

Уехав из школы, Сали вернулся в дом Торнов и рассказал им как можно больше и как можно меньше. Признал, что похищению Генри по крайне мере поспособствовал кто-то из школы. Сообщил им, что они не нашли следов белого фургона, замеченного возле школы в момент исчезновения их мальчика. Понимая, что ему придется сказать что-то хорошее,– то, что поддержит их мотивацию и энергию в этом бесконечном кошмаре,– он нарушил протокол и намекнул о своих намерениях касательно Фреда Хиннома.

– И все же у меня есть важная зацепка. Сейчас нам выдают ордер на обыск дома человека, который, как нам кажется, мог сыграть в похищении определенную роль. Но, если честно, это просто догадка. К тому же, у нас все еще есть один большой козырь – в какой-то момент этим ублюдкам придется с вами связаться. Так уж сложилось, что все письма, звонки и все, что можно придумать, всегда несут множество информации и зачастую помогают найти виновных и ребенка.

Торны просто кивнули и взялись за руки, силясь верить, но не в силах избавиться от чувства, которое возникает у всех родителей, когда происходит похищение,– всепоглощающей беспомощности, вины за то, что они подвели ребенка, оказались плохими родителями, не защитили самое важное в своей жизни. Он видел это на многих лицах и мог сделать лишь одно – продолжать копать, искать зацепки, подать хоть какую-то чертову надежду.

Ордер наконец выдали немногим раньше полудня, всего через несколько часов после допроса Фреда Хиннома. Сали почти сразу запросил наблюдение за домом, и детектив Дэвис вместе с коллегой с тех пор следили за всеми входами и выходами. Но без ордера они могли только наблюдать – ни аудиооборудования, ни обыска. Сали нужно было, чтобы все шло на сто процентов по правилам, на тот случай, если они найдут существенные улики в доме уборщика (или в баре под ним), а иначе дело может быть отклонено судом по какой-то технической причине или из-за нарушения протокола. Как только им выдали ордер, Сали получил отчет от Дэвиса: они не видели никакой активности с момента прибытия. Никто не входил, никто не выходил.

Сали внутренне скривился от этой новости, ведь если Фред преступник, то у него было маленькое окно, чтобы замести следы. Чтобы убедиться, что он на верном пути, Сали позвонил в школу и попросил поговорить с уборщиком, который, как ему сообщили, никогда не покидал территорию школы до пяти часов вечера.

Пока Сали ждал в доме Торнов, а минуты тикали, он осознал, что все пошло по наихудшему сценарию, и проклинал себя за это.

Этот ублюдок убегает.

Он передал телефон полицейскому, попросил сразу же позвонить, если Хинном обнаружится – «это вряд ли»,– подумал он,– и направился к входной двери. Дэйв Торн вскочил с кухонного стула, очевидно, увидев что-то пугающее в лице агента.

– В чем дело?

– Ни в чем, мистер Торн, но мне надо идти. Я должен кое-что проверить,– он повернул голову и заметил детектива Нопп в дальнем конце гостиной, уставившуюся в свой блокнот так, словно в нем хранились все разгадки, осталось только взломать шифр.

– Детектив,– сказал Сали громко, но не до такой степени, чтобы испугать. Она посмотрела на него широко раскрытыми настороженными глазами, захлопнула блокнот и направилась прямо к входной двери, поближе к нему. Она легко считала все с его лица, потому что, вероятно, думала об этом же: время на исходе.

Придется идти.

Придется рискнуть.

– Мне жаль, мистер Торн. Я обещаю, что вернусь позже и обо всем расскажу. Но сейчас мне правда нужно идти.

Сильная рука схватила Сали за предплечье, и он, вздрогнув, оглянулся и увидел дикие, отчаянные глаза человека, находящегося на грани потери всего.

– Возьмите меня с собой,– сказал Дэйв.– Разрешите мне пойти с вами. Пожалуйста, мне нужно… мне нужно сделать хоть что-то. Если я просижу здесь еще хоть минуту…

– Мистер Торн… Дэйв… слушайте. Я не могу этого сделать. Это невозможно. Так что, пожалуйста, останьтесь здесь, позаботьтесь о Мэри. Мне это нужно на тот случай, если они позвонят, понимаете? Это может случиться в любую минуту, мы этого ждем. Вот ваша задача – поговорить с ними.

Дэйв еще мгновение крепко держал Сали за руку, потом сжал сильнее и отпустил. Сали почти увидел, как мужчина перед ним съежился, словно надутая кукла, выпустившая весь воздух.

– Будьте сильным, Дэйв. Я вернусь,– сказал Сали и оставил его наедине с болью.

За двадцатиминутную поездку от дома Торнов до квартиры Хиннома Сали приказал окружить здание по периметру в три квартала, перекрыть все дороги, улочки и переулки, ведущие к дому или от него. Полицейским было приказано искать белый фургон, водителя или пассажира, подходящих под описание Хиннома. На место происшествия направили группу спецназа и двух спецагентов, а еще прибытия Сали и Нопп ждал хмурый, бывалый капитан полиции, возглавлявший группу полицейских в полном боевом снаряжении. Сали выслушал отчет Дэвиса и других наблюдавших, а потом проконсультировался с командой спецназа о наилучших способах проникновения на первый и второй этажи. Диксон-авеню, улица, идущая с севера на юг, была перекрыта для пешеходов и автомобилей, как и Четвертая улица, пересекающая Диксон с востока на запад; кирпичное здание бара и квартира Хиннома стояли прямо на юго-западном углу, мертвые, как ночь, и безжизненные, как труп.

– Либо он там: знает, что мы здесь, и просто ждет,– заявил капитан, наблюдавший за вооруженной толпой,– либо он давно ушел, и мы тут просто размазываем говно по ляжкам.

– Пусть спецназ займет позицию,– сказал Сали, и все они продолжали ждать, напряжение нарастало, поскольку территорию уже оцепили.

Наконец, Сали дал команду идти.

Парочка агентов ФБР вместе с половиной офицеров с щитами пошли на входную дверь бара, как на таран. Дэвис и вторая команда вошли через служебный вход (почему-то незапертый) из переулка, а Сали, Нопп и три полицейских взломали дверь квартиры на втором этаже при помощи лишь каблука остроносой туфли агента Эспинозы. Спецназ следил за окнами и дверными проемами с соседних крыш, но предоставил физическую работу полицейским Сан-Диего – жест уважения к их братьям в синем.

Весь первый этаж оказался пустым, и его быстро перекрыли, чтобы криминалисты сняли отпечатки пальцев, хотя в таком общественном месте это все равно, что искать иголку в стоге сена.

Квартира же стала совсем другим, более мрачным откровением.

* * *

– Мужик с вышибленными мозгами – Адольф Полицки,– сообщает Нопп Сали, когда они присаживаются на остывающий капот его черного седана через двадцать минут после обнаружения тел.– Владелец здания и бара на первом этаже – ну, вообще-то, его мать владеет недвижимостью, но она уже семь лет сидит в доме престарелых Святой Марии в Арройя-Виста, так что вряд ли она знала, что тут делал ее сын. О, и знаете, что? Двоюродный брат Адольфа, некий мистер… – она бегло заглядывает в свой блокнот,– Фрэнк Полицки, сталелитейный рабочий, еще является волонтером в Американской группе ветеранов-инвалидов Южной Калифорнии.

– Никогда не слышал,– недоуменно говорит Сали.

– Потому что она такая же легальная, как Иван Боески [6]. Мы думаем, именно так Фреда устроили в школу. Весь клан Полицки содействовал. К сожалению, Фрэнк уже давно уехал. Скорее всего, в другой штат, так что удачи.

Сали кивает.

– Это объясняет всю историю с Фредом Хинномом.

Нопп приподнимает бровь.

– Скончался. То есть, не официально. Официально он исчез несколько лет назад. Уголовного досье нет, но он действительно служил. Представляешь, резерв военно-морского флота. В любом случае, эту личность легко украсть, особенно с правильными штампами.

– Ну и вот,– кивает Нопп.– Меняя тему – мертвый подросток, как вы наверняка уже догадались, пропавший Джим Хоукс. Судмедэксперт сказал, его задушили с такой силой, что помимо сбитой трахеи у него сломаны три кости шеи. Извините, агент, но это все очень плохо.

Сали сплевывает на тротуар. Это больше, чем просто плохо, ведь теперь стало ясно, что похитители – не просто кучка хулиганов в поисках легкой добычи. Не мелкие мошенники, которые недавно поднялись на ступеньку выше по криминальной лестнице, чтобы взяться за более крупную и опасную работу. Они имеют дело с хладнокровным убийцей. С тем, кто без угрызений совести убивает в угоду конечной цели. А это значит, что шансы Генри на выживание только что упали с бесконечно малых до минусовых, и они все это знают.

Что, черт возьми, мне сказать Торнам?

– Есть и хорошие новости, если можно их так назвать.

– Давай, потому что мои туфли больше этого не вынесут,– говорит Сали, рассматривая свои узкие носки.– Они уверили меня, что Генри выживет, а я в них не сомневаюсь.

Нопп почти все пропускает мимо ушей и переворачивает страницу блокнота.

– Ну, купите своим туфлям таймер. Похоже, мы разминулись с сообщником примерно на три часа. Он оставил стейк на гриле и полпинты теплого пива у бара.

Сали чертыхается себе под нос, думает о том бедном мертвом мальчике, распростертом на полу в квартире, и в глубине души знает, что мальчик в мусорке тоже совершенно точно стал частью кровавого следа их преступника. Что там он сказал во время допроса?

Но вы знаете, как говорят – яблоко от яблони.

Сали делает мысленную пометку взять Легга под охрану, хотя теперь, когда преступник сбежал, ему вряд ли грозит опасность. И все же последнее, что им сейчас нужно,– еще один мертвый ребенок.

– Так вот, хорошая новость,– продолжает Нопп,– я только что переговорила по рации с ведущим следователем, и мы установили личность уборщика.

Сали выпрямляется, почти не в состоянии выдерживать напряжения.

– Господи, детектив, нельзя же так томить. Говорите.

Нопп читает из своих записей.

– Настоящее имя – Джим Кэди, последнее известное место жительства – Окленд, Калифорния. Мать и отец мертвы, братьев и сестер нет, но мы нашли его фотографию, которую разослали по всем тюрьмам штата, и в Фолсоме его узнали. Мы сопоставили отпечатки пальцев с теми, что были в школьном досье. Тот же человек.

– Ладно-ладно,– говорит Сали, отчаяние смывается с него, как пыль под горячим душем. Он чувствует себя помолодевшим, взволнованным и – опять это слово – полным надежды. Если этот мужчина – бывший заключенный, значит, у него есть знакомые сообщники, и так полиция перейдет от одной почти мертвой зацепки к потенциальному ряду зацепок.

– Значит, на него есть дело,– бормочет агент, уже думая о дальнейших действиях, которые ему нужно предпринять.

– Я бы сказала, целый роман,– сухо замечает Нопп и протягивает Сали папку, которую держит подмышкой.– Известные сообщники, псевдонимы, прежние места жительства. Все это здесь, сэр. Но самое неприятное – если он убегает, это значит, что мы ускорили его план. Наше окно, которое и так быстро закрывается, вот-вот захлопнется.

Сали берет папку, открывает ее, и его сразу же поражает фотография Джима Кэди, ну, или Фреда Хиннома. Несмотря на все, что он теперь знает, для него все еще шок видеть холодные глаза убийцы, смотрящие с лица человека, который только этим утром смотрел на него как тупая, беспомощная, старая собачка.

Он не собачка, этот мужик – злой и жестокий питбуль. Хренов Куджо. А что еще хуже? Теперь я почти наверняка его выбесил.

Супер.

– Я посмотрю,– бормочет Сали, желая поскорее проверить все улики.– А пока давайте поищем зацепки, которые могли помочь нам выяснить, кто помогает этому мужику. Если нам удастся выйти на след его команды, может, так мы поймем, куда они увезли ребенка.

Нопп кивает и собирается уходить. Сделав два шага, она оборачивается и понижает голос.

– Так вы думаете, жертва жива?

– Он еще не жертва,– быстро говорит Сали, защищаясь.– Я думаю, что Кэди – убийца, но все же методичен. Он явно хорошо продумал план. Да о чем речь? План строился больше полугода, и все это время Кэди работал в школе. Ты представляешь? Он явно предан делу, надо отдать ему должное. Может, мы и оборвали ему пару ходов, но мне кажется, он знал, что мы выйдем на него. Вряд ли это лучший сценарий для него, но уж точно не худший. Смотри, как быстро он свалил – его врасплох не застанешь. Он будет играть до конца, а это значит, что Генри нужен ему живым и невредимым, пока он не получит деньги. В этом я не сомневаюсь.

– А потом? – спрашивает Нопп, роясь в кармане спортивной куртки в поисках пачки «Мальборо».

– Потом ничего, потому что так далеко дело не зайдет.

Нопп сует незажженную сигарету в рот, приподняв одну бровь.

– Я найду его первым. Мне просто нужно немного времени. А пока,– Сали достает из кармана дешевую зажигалку и поджигает сигарету Нопп,– остается надеяться, что у Генри хватит здравого смысла держаться подальше от Кэди. Если он будет вести себя хорошо и делать то, что его просят, может, он сможет пережить это дело.

2

Генри прыгает с третьей ступеньки и приземляется на пол на обе ноги. Бросает взгляд направо, в сторону кухни, и видит удивленные лица Пита и Дженни, которые оба сидят за столом. Пит вскакивает на ноги; проследить, что будет делать Дженни, Генри не останавливается. Он слышит, как Лиам бежит по лестнице сзади, и понимает, что у него нет времени. Ему ни за что их не обогнать, но если за рулем машины окажется хороший парень, у Генри может появиться шанс.

Он хватается за ручку двери – небольшая часть его сознания ошеломлена тем, что эти идиоты не заперлись, очевидно, недооценив его желание сбежать – и дергает.

Яркий дневной свет режет глаза, окрашивает крыльцо в ослепительно белый цвет. Но прежде чем Генри успевает поднять глаза, чтобы найти машину, звук которой он слышал из спальни, огромная тень закрывает солнце,– внезапное и ужасающее затмение, преградившее ему путь. Он смотрит в лицо тени, и его бьющееся как отбойный молоток сердце замирает. Хриплое дыхание застревает в горле, как комок застрявшего мяса.

– Привет, Генри,– говорит Фред, и массивная рука сжимает плечо Генри с такой силой, что у него подгибаются ноги.

– А-ай,– скулит Генри, ненавидя себя, но эта рука подобна тискам, сильные пальцы вжимаются в ткани и мышцы ниже плечевой кости – давят, разминают,– и Генри хочется упасть на колени.

Но он этого не сделает.

Остальные подходят сзади, тяжело дыша и переступая с ноги на ногу. Пит заговаривает первым.

– Джим,– здоровается он, и Генри слышит голос человека, который очень напуган.– Ты рано.

– И хорошо,– отвечает здоровяк.

Джим, вот его настоящее имя. Никакой не Фред. И он не говорит, не ведет себя как Фред. Он даже не выглядит как Фред. Зрение Генри привыкло к солнцу, и теперь он разглядывает мужчину, которого считал обычным уборщиком последние месяцы своей короткой жизни.

– Ну что,– говорит Джим,– никто не хочет объяснить мне, что это за херня?

Генри поворачивается, как кукла, под гранитными пальцами Джима. Он морщится, но молчит, пока его ведут обратно в дом.

«Это не важно,– думает он.– Шанс все равно был ложным».

– Джим, я…– Лиам не кажется напуганным, но все же больше не звучит, как крутой мужик, растерял этот глубокий тон австралийского мачо. Генри кажется, его голос звучит выше, чем обычно. Он смотрит на него и видит грязно-желтые, темные и зеленые вкрапления – он взволнован и смущен.

Хорошо. Надеюсь, он убьет тебя за промах. Надеюсь, он убьет вас всех.

– …черт, чувак. Прости. Я бы поймал этого паршивца… еще пара секунд…

– Ага,– отвечает Джим и грубо толкает Генри к Лиаму. Грег, шедший за Джимом, заходит в дом без слова, не желая участвовать в этой херне, чем бы она ни была.

Лиам сильно хватает Генри за шею – не так сильно, как Джим, но достаточно, чтобы потом проявились синяки.

– Он услышал двигатель и вскочил. Слушай…

Джим поднимает свою огромную лапу и машет головой.

– Пофиг. Все хорошо. Иди запри его и возвращайся. Надо поговорить.

– Ладно,– отвечает Лиам.

Прежде чем Лиам успевает увести его на лестницу, Генри в последний раз внимательно рассматривает всю группу.

Пит выглядит разозленным, но напуганным, как ребенок, на которого злым родителям настучал старший брат. Дженни держит за руку мужика, который ехал с Генри в фургоне. Они с Дженни улыбаются друг другу, и Генри гадает, не женаты ли они. Еще он думает, что этот человек с растрепанными черными волосами и дебильными усами немного глуповат и, скорее всего, отвечает за простые задания. Как пешка.

Джим выглядит сердитым, огромные волны алого и черного исходят от него, как клубящаяся дымчатая мантия, и он бросает на Генри яростные взгляды, пока тот быстро оценивает комнату.

– Подожди,– говорит Джим, и Лиам перестает толкать Генри к лестнице, крепко держит его и смотрит прямо перед собой – на Джима.

Генри опускает глаза, но Джим садится перед ним на колени. Твердый палец надавливает ему на подбородок и заставляет снова поднять взгляд, чтобы встретится им с Джимом.

– Ты думаешь, что знаешь меня, но это не так,– медленно произносит Джим голосом, который Генри не узнает.– Вся эта хренотень с Ф-Ф-Фредом? Это все чушь собачья, братец.

Глаза Генри расширяются, когда лицо Джима действительно превращается – на долю секунды – в лицо Фреда, уборщика, того, с кем Генри был заперт в подсобке, того, кого он спас от града камней.

– Именно,– продолжает Джим и ухмыляется, обнажая два ряда крепких, белых зубов.– Это все было ради тебя, Генри. Для этого момента. Я и все остальные, мы тут ради тебя. Черт, да тебе должно быть лестно. Мы очень усердно трудились,– лицо Джима напрягается.– И долго. Ты меня понимаешь?

Генри кивает, понимая, что сейчас лучше не перечить, успокоить всех, защитить себя.

– Так что если ты будешь вот так бегать, пытаться сбежать и станешь проблемой? Черт, парень, мне придется тебя убить, а я этого не хочу.

Генри сглатывает, усилием воли не отводит взгляд от Джима, старается успокоиться.

– Я уже слышал эту речь. Лиам мне сказал. Вам не надо угрожать мне каждые пять секунд.

Джим какое-то время молча изучает Генри, смотрит через его плечо на Лиама, затем встает, снова играя в затмение.

– Ладно, тогда мы друг друга поняли. Но я уточню еще кое-что, сынок,– говорит Джим, и Генри снова опускает глаза. Он дрожит от страха и знает, что Лиам это чувствует. Рука сжимается на его шее, но не больно. Предупреждение? – Если ты еще раз побежишь, я сломаю тебе ногу. Мне не нужно возвращать тебя целым и невредимым, Генри, чтобы получить желаемое. Надо лишь оставить тебя в живых. Сломанная нога? – Джим пожимает плечами.– Она лишь избавит меня от неприятностей. Я не потеряю ни цента.

Генри ничего не говорит.

– Лиам и такое тебе говорил? – спрашивает Джим.– Сомневаюсь. Лиам любит сначала стрелять, а потом думать. А я? Мне нравится работать руками.

Словно доказывая это, Джим кладет руки на каждый из бицепсов Генри и сжимает. Генри не кричит и не ноет, но слеза стекает по его щеке, когда боль огнем пронзает его мышцы.

Затем, секунда за секундой, Генри отпускают, и Джим отворачивается, направляясь на кухню, а остальные идут за ним. Генри бросает на них быстрый взгляд – Пит улыбается, Дженни выглядит скучающей, другой – Грег? – ничего не понимает. Судя по всему, это его стандартное состояние.

Затем Генри разворачивают и грубо толкают к лестнице.

– Шевелись,– говорит Лиам.

Генри шевелится.

* * *

Лиаму просто ужасно не повезло. Из всех моментов, когда ребенок решил его подставить, он выбрал ту самую минуту, когда появился Джим. Что ж, маленького засранца слишком изнежили, это очевидно. Лиаму все равно, умеет он читать мысли или делать сальто назад, с этого момента больше не будет никаких промахов, никаких поблажек.

Никакого мистера Добряка.

Он сильно толкает Генри, когда они входят в комнату, и мальчик спотыкается и падает на пол.

– Крутой,– бормочет он, вставая и отряхивая джинсы.

– Что? – спрашивает Лиам, его шея горит от надвигающейся ярости.

Но Генри не обращает на него внимания, идет прямо к койке и ложится спиной к Лиаму.

– Вы, ребята, совершаете ошибку,– тихо говорит Генри, глядя в стену, его маленькое тело вжалось в тонкий матрас.

Лиам заходит дальше в комнату.

– И почему же, Генри? Потому что нас заберут копы? Я так не думаю, приятель. Тебе бы лучше осознать, насколько глубоко ты сейчас в дерьме. Это не игра, и если ты так и будешь выпендриваться, поверь, что бы ты ни думал обо мне, этот человек внизу просто…

Генри переворачивается, тупо смотрит на Лиама, его глаза пусты, лицо вялое. Ждет.

– Он сделает то, что говорит, Генри. Он переломает тебе кости, если понадобится. Он убьет тебя, если до этого дойдет. Поумней уже и не высовывайся.

Генри смотрит на него, полуприкрыв глаза, но сосредоточившись. Лиам почти чувствует, как маленькие пальчики копаются в его сознании, обследуют мысли.

– Мы здесь не одни,– говорит Генри, и Лиам чувствует, как по спине бежит холодок.– Тут есть что-то еще. То, о чем вы не знаете.

Лиам пристально смотрит на Генри, тяжело и часто дыша через нос, пытаясь сдержать закипающий гнев. Он отказывается поддаваться на уловки мальчика, но в то же время – по совершенно непонятным причинам – верит ему.

Генри садится на койке и теперь почти что улыбается.

– И я думаю, оно опасно. Больше, чем ты, этот засранец Джим, тупой Грег, страшная Дженни или чокнутый Пит. Я думаю, оно может тебе навредить, навредить всем вам.

– Не знаю, что за херню ты несешь, Генри, и мне все равно. Держи рот на замке, и, может, я принесу тебе ужин.

Лиам поворачивается и идет к двери. Генри говорит из-за его спины.

– Кто такой Тимоти? – спрашивает Генри. Его голос стал выше, умоляющим.– Твой сын? Ты бросил его? Бросил, потому что ты всего лишь хренов преступник?

Лиам разворачивается и в три больших шага преодолевает расстояние между ним и Генри. Мальчик с выражением детского ужаса на лице вскидывает ладони.

– Подожди! Прости! – вопит Генри.

Слишком поздно, ублюдок.

Лиам хватается за край койки и переворачивает ее на бок, и Генри кричит, его тело сильно ударяется о стену, затем об пол. Лиам хватает его за руку и вытаскивает из груды металла и одеял. Мужчина чувствует, как что-то в плече парня хрустит, когда он тянет, и Генри вскрикивает от боли.

– Заткнись! – кричит Лиам в лицо мальчика. Глаза Генри расширяются от ужаса, слезы текут по его щекам, но страх и отчаяние мальчика только подпитывают нахлынувший гнев.

Лиам поднимает руку и бьет Генри с такой силой, что мальчик заваливается на бок. Перепуганный, он извивается, пытается спрятаться между опрокинутой кроватью и стеной, бессвязно что-то бормочет.

– Заткнись! Заткнись! Заткнись НА ХРЕН! – кричит Лиам, снова и снова пиная перевернутый металлический каркас кровати в съежившегося мальчика.

Через несколько мгновений ему удается взять себя в руки. Он вытирает рот, приглаживает волосы. Не обращая внимания на рыдания и крики ужаса, он в последний раз слабо пинает кровать и выходит из комнаты, заперев за собой дверь.

Когда он выходит в коридор, то все еще слышит крики Генри через закрытую дверь, но сохраняет невозмутимое выражение лица, плотно сжав рот. «С меня хватит»,– думает он и спускается по лестнице к остальным.

В этом гневе, во внезапном порыве ярости он на мгновение напрочь забыл о том, что Генри сказал о том, что они не одни, что с ними есть что-то еще.

Что-то опасное.

3

Дэйв знает, что уже поздно, потому что за окнами в комнате потемнело.

Агент Эспиноза пришел, и агент Эспиноза ушел.

Ему все равно особо нечего было сказать.

Мужчина, который работал в школе, ускользнул от ФБР и полиции.

Мужчина, который забрал их мальчика, забрал их Генри, уже сбежал.

Мэри стонет, и Дэйв поворачивается, смотря на ее беспокойный сон. Разумеется, она выпила снотворное. Что-то от нервов. Видимо, это работает. Ну, по крайней мере, хоть как-то.

А Дэйв же не спит. Он сидит, сгорбившись на краю кровати, в трусах и чистой серой футболке. Он смотрит за окно, во мрак, и гадает, сидит ли так же Генри и смотрит в ночь.

Ждет спасения. Избавления.

Ждет тех, кто должен был защитить его, найти его.

Привести домой.

Дэйв слышит приглушенные разговоры офицеров, находящихся на кухне и в гостиной. Наступила ночная смена… в какой-то момент. Он не может вспомнить время. День прошел как в тумане, как в кошмаре из вопросов и событий, которые он не может собрать воедино, даже когда пытается подумать обо всем, что произошло, обо всех людях, которые приходили и уходили, об информации, которой поделились с ним и Мэри.

Что они знают? Что они правда знают?

Ничего.

Только одно: Генри нет.

Генри забрали.

Генри в большой опасности.

И он напуган. И он один. И он всего лишь мальчик, маленький мальчик.

Дэйв закрывает лицо руками, задаваясь вопросом: сможет ли наконец заплакать, оплакать Генри, ту боль, которую он испытывает, тот страх. Это их вторая ночь без него, и Дэйв не может удержаться от подсчета.

«Забрали в четверг в 9 утра. Сейчас… ну…» – Он смотрит на свои часы, понимает, что не надел их, и поворачивается к часам на прикроватной тумбочке – чуть за одиннадцать.

Боже мой. Прошло больше тридцати шести часов. Какова статистика? Тридцать шесть часов – это «окно». По прошествии тридцати шести часов большинство жертв похищения не находят живыми. Да, проценты очень резко падают после тридцати шести часов. Значит, скорее всего он мертв, наверняка. Так говорит бог статистики. Было постановлено – никто не должен жить после того, как его забирают на тридцать шесть часов. НИКТО НЕ ВЫЖИВАЕТ.

– Мертв,– выдыхает Дэйв, будто выпустил в воздух жизненные силы. Смерть Генри оседает свинцом у него в груди. Больно расширяется.– О, Генри, о, мальчик мой!

Дэйв наконец-то находит ужас, отчаяние и свои слезы.

Он рыдает, уткнувшись в ладони, жалко сидит в трусах, пока его жена спит одурманенным, беспокойным сном, полицейские шепчутся, бормочут и прослушивают телефоны, а его ребенок находится где-то в холодной канаве, в грязи, задушенный или забитый до смерти, застреленный или зарезанный в спину, сердце, шею, лишенный молодой жизни.

– Прости, Генри. Прости, сынок,– плачет Дэйв.– Мне очень, очень жаль. И прости, Джек! – причитает он, повышая голос, потому что ненавидит тот факт, что не защитил сына своего брата, единственное дитя.– Прости, братишка!

Голоса из соседней комнаты смолкли, и Дэйв догадывается, что они все прекрасно слышат. Ему плевать. Его не волнует ничего, кроме того, чтобы вернуть своего мальчика домой в целости и сохранности; живым, невредимым и без шрамов.

– Если они к нему прикасались! – внезапно рычит он, и Мэри ерзает на простынях позади него.– Если они тронули моего сына!

– Ш-ш-ш, малыш,– говорит Мэри и обнимает его, пока он трясется, плачет и дергается.– Дэйв, все хорошо, пожалуйста…

– Если они тронули моего сына, я убью их! – кричит он и бьет кулаками по своим костлявым голым коленям.– Я убью их,– повторяет он, но уже тише, рыдания подавляют гнев, смачивая его, как мокрую тряпку, пока жена крепко обнимает его и плачет, уткнувшись в изгиб спины, укачивая его.

Он пытается встать, чтобы выразить свое возмущение, но она держит его слишком крепко, и он просто опускается обратно, а затем, вот так…

…все исчезает.

Ярость, огонь, неповиновение. Исчезли.

Он пуст. Пустой человек, полый. Он чувствует себя таким легким, лишенным сил и жизни, что удивляется, как просто не рассыпается в прах в ее объятиях, обратившись в грязь от своих слез.

Он вжимается в жену, и они плачут вместе, пока темная ночь пассивно стоит за их окнами, холодная и безразличная, равнодушная к проблемам людей.

4

Та же самая темная ночь стоит на страже у заброшенного дома, ее отрывистый фон виден только сквозь тонкие щели между досками, прижатыми к единственному окну Генри.

Он поправил свою кровать, положил матрас и одеяла обратно поверх провисших, проржавевших пружин. У него порез на лбу в том месте, где его зацепил металлический каркас после одного из ударов Лиама, и его рука пульсирует тупой болью чуть выше локтя. Вряд ли она сломана, но что-то – мышца или сухожилие – порвалось или сильно потянулось. Он не может до конца сгибать руку, но, в целом, ему повезло. Выводить таких людей, как Джим, Лиам или любой из них, было глупо. Генри не понимал, почему так поступил, почему просто не кивнул и не помалкивал.

Может, он просто напуган – сильно напуган,– и именно так его разум справляется со страхом. Или, может, все потому, что он голоден и устал. Одна из его учительниц однажды пошутила, что ей нужен бейгл по утрам, иначе она будет злой до обеда. Сказала, что у нее гипогликемия и ей постоянно нужен сахар, иначе она сойдет с ума. Генри очень заинтересовался и даже проверил это слово в библиотеке. Это напомнило ему историю о Джекиле и Хайде, и он задавался вопросом, была ли у доктора Джекила гипогликемия.

И теперь это заставило его подумать о Джиме. Человек с двумя личностями. Одной ложной, одной настоящей. Доброй и похожей на ребенка и жестокой и кровожадной. Злой.

Генри вздыхает и зарывается в свои одеяла. Обогреватель источает теплую вонь, и он воспользовался ведром, так что в комнате воняет, но ему уже все равно, и что бы Лиам ни сказал вчера, он не будет его звать и просить вывести на улицу, как тупую собаку. Они все равно откажут, а потом, наверное, побьют.

Возможно, в следующий раз они убьют меня.

От этой мысли Генри вновь охватывает страх. Реальность его положения становилась все яснее. Его накачали наркотиками и избили. Его держит в плену человек, который, как он знает, убивал людей. Он не видел этого раньше, когда мужчина притворялся, но зато увидел внизу, когда посмотрел в его темно-карие глаза. Увидел всех людей, которых убили. Старики, женщины… дети. Он зарезал их, задушил, забил до смерти.

«Мне нравится работать руками»,– сказал он и сжал Генри так крепко, что ему хотелось закричать.

«Я должен сбежать,– в шоке подумал он.– Или я тоже буду мертв. Мне нужно уйти». Мальчик закрывает глаза, концентрируется.

«Папа? – думает он, подзывая.– Папа, пожалуйста…»

Но его отец молчит внутри него. Как будто взял отпуск, лег спать или просто перестал обращать внимание.

Или, может, он ушел навсегда. Правда ушел.

Чувствуя отчаяние и одиночество, не зная, что делать, к кому обратиться за помощью, Генри снова тянется, но не внутрь себя. А наружу. Не к своему отцу и не к чувствам и мыслям похитителей.

К тому, что в подвале, и к Другому – к тому, к чему оно стремится, в чем оно нуждается.

МАМА.

Генри делает глубокий, успокаивающий вдох. Он нервничает, но все же шире открывает свой внутренний черный глаз, позволяя себе провалиться в сознание Другого, как камню, сброшенному со скалы во тьму.

Он сразу же узнает туманные, невинные, животные мысли создания, но на этот раз ждет; он впитывает чувства Другого, как и Другой впитывает чувства его. Генри пытается закрыться, возвести выдуманные стены между его сознанием – его чувствами – и Другим.

В какой-то степени у него получается.

На этот раз он больше себя контролирует. Он не агрессор, не жертва. Это взаимный обмен, и Генри рад, что смог достичь какого-то равновесия.

«А теперь… – думает он,– покажи мне мамочку».

Волна древней, инстинктивной любви захлестывает Генри, и он задыхается от ее силы. Это существо, этот Другой, всего лишь младенец, нерожденный ребенок, но он все равно знает любовь так же, как знает голод; распознает стремление к жизни и преследует его.

Мысли Генри скользят по новому, неизведанному руслу. Этот туннель плавный, черно-серебристый и извилистый, он ведет к новым открытиям: внутреннему восприятию окружающего мира Другого.

Оно видит многое так же, как и Генри, используя скрытую глубоко внутри психическую силу, но существо практически ничего не понимает. Мир – лишь мешанина приглушенных красок, тусклых и безжизненных для нерожденного разума. Но потом…

Там.

Генри видит ее.

Ослепляющее белое пламя среди мрака окружающего мира, такое яркое и приветливое, что может ослепить кого угодно, кроме нее. Она – источник каждой потребности, каждого желания; источник его любви, его нужды.

И она уже близко.

«Нет»,– думает Генри.

Она здесь.

Продвигаясь дальше, экспериментируя так, как никогда прежде, он пытается установить мост между ними, сильную психическую связь, и у него получается довольно легко. Генри это кажется чужим, но приятным. Нет ни ненависти, ни насилия, хотя он чувствует ее пристальный взгляд. Он не спрятан; она видит его так же ярко, как он видит ее.

Она видит их всех. Она чует их всех.

Генри не может больше поддерживать эту связь, но он хочет остаться, быть частью этой странной связи, этого странного знакомства.

Вернись, Генри!

Генри слышит голос отца, но игнорирует его, все дальше погружаясь в психический поток. Он хочет пообщаться с ней, узнать, кто она и что из себя представляет.

Генри, НЕТ! ВЕРНИСЬ!

Его тянут, будто засасывают назад через скользкую, тонкую воронку. Генри представляет, как его вытаскивают из-под притяжения черной дыры.

Он задыхается, и его глаза открываются темноте. Тихое шипение и позвякивание обогревателя рядом с его кроватью, грубая ткань одеял, влажный холодный воздух, пульсирующая боль в руке и на лбу.

«Я будто снова очнулся от комы»,– думает он.

Измученный, он снова закрывает глаза, но на этот раз, чтобы отдохнуть.

Тень в виде мужчины стоит в ногах его кровати, наблюдает, как мальчик погружается в сон.

* * *

Она сидит высоко на дереве, нюхает воздух, золотистые глаза светятся в темных ветвях. Она наблюдает за домом, изучает высокое затемненное окно, словно в раздумье. Она издает череду небольших звуков – туктуктуктук – звучит как занятой дятел, а потом из глубины горла вырывается медленный, мягкий стон.

Сырые полоски свежего мяса подвешены на ближайшей ветке, кровь медленно капает на землю внизу. Грязь впитывает все, что может.

5

Жесткий, бледный свет рассвета проникает сквозь щели в одеялах и досках, прикрывающих окна первого этажа дома, придавая грязным стенам серый оттенок и обнажая каждый дефект измятого древнего пола. В воздухе летают пылинки, и – если бы не вид – Пит проснулся бы несчастным и подавленным от того, что снова застрял в такой дыре.

Вместо этого Пит наблюдает за дыханием Дженни, не обращая внимания на окружающие его недостатки.

Девушка и ее брат расположились в дальнем конце помещения, которое, как он предполагает, раньше было гостиной. Они оба все еще спят после ночной смены.

После того, как парень проскользнул мимо Лиама, Джим больше не хотел рисковать. Отныне они держали круглосуточную вахту, пока все не закончится. Пит расположился подальше от странной семейки – «наверное, он ее трахает»,– подумал мужчина с одновременным отвращением и возбуждением,– потому что знал, что эта стерва ненавидит его, и не хотел усложнять все еще больше. Когда они сидели в тюрьме, Грег часто говорил о сестре-близнеце так, как большинство парней говорят о своих женах или подружках, а потом его выпустили – всего за несколько месяцев до того, как вышел срок самого Пита за взлом с проникновением.

– Она злая, как и ты,– любил говорить Грег и смеялся. За несколько дней до освобождения он сказал Питу: – Только она будет ждать меня, когда я выйду из этих больших ворот, она и никто другой. Потому что больше никого нет.

Пит больше ни о чем не спрашивал, потому что ему, откровенно говоря, было наплевать на семью Грега. Но ему нравился этот чувак, он доверял ему, и они планировали перегруппироваться, как только Пита выпустят.

– Тебе надо кое с кем познакомиться. С Джимом Кэди. Самый большой, злой и умный сукин сын на свете. Ему всегда нужны люди. Он никогда не спит, никогда не задерживается. Как машина. Тебе он понравится.

И вот, восемнадцать месяцев спустя, они все здесь. Лучшие друзья и все такое. Похищение ребенка – худший вид преступления, даже преступники видели его за чертой общепринятой порядочности. Питу насрать. Как и на тупую сестру Грега. К хренам ее и его.

Но.

Ему все равно хочется держать их обоих в поле зрения и в пределах слышимости. И уж тем более Джима и Лиама, которым он доверяет (в определенной степени), но еще боится. Вряд ли они все его кинут, но Педро Скалера все еще жив, потому что единственный человек, которому он доверяет в этом дерьмовом мире,– он сам, а хорошая доза скептицизма – лучшее лекарство, как говаривала его abuela.

– Никому не доверяй, Педро, и никто никогда не сможет тебя обмануть,– хрипела пожилая женщина, сидя на пыльном крыльце ветхого дома в Окленде, который они делили с другой семьей иммигрантов – все они забирали себе любой клочок пространства, какое осталось. В спальнях жили родители, бабушка и родители другой семьи. Остальные – четверо мальчиков и две девочки (двое из мальчиков были его родными братьями) – спали на раскладушках в почти пустой гостиной, занавешенных простынями. Это все было смешно, но среди дикарей, этих маленьких отбросов общества, существовало уважение, из-за чего они могли сохранять между собой мир.

Пит жил в этой комнате вместе с остальными, пока ему не исполнилось пятнадцать, а потом совершил ошибку, решив, что было бы неплохо иметь собственное пространство, раз он самый старший. Однажды утром он молча перенес свою раскладушку и немногочисленные пожитки в импровизированный сарай, который соорудил на крошечном грязном заднем дворе из трех листов почерневшей от солнца фанеры (их он стащил посреди ночи с заброшенной витрины магазина) и синего пластикового брезента.

Переехав на новое место в тот первый день, он почувствовал себя королем. Положил тонкий матрас поверх металлической вывески «Кока-кола» размером пять на три фута, которую нашел на свалке. Эта штука была такой ржавой, что в ней виднелись кривые коричневые дыры, забитые грязью и пожухлой травой.

Однако в первую ночь он понял, что совершил ужасную ошибку.

Пит принял решение слишком поспешно, как зачастую делают подростки, и невольно построил свою лачугу на огромной колонии муравьев – ярко-красных огненных муравьев размером со взрослых термитов. И пока он спал, они роились вокруг. Бегали по вывеске, по койке, под одеялами. В его одежде. Когда он почесал зудящую икру, они начали кусаться.

Он вскочил посреди ночи, в панике и воя от боли, хлопая себя по ногам. Затем загорелись его руки, спина, шея, голова.

Они были повсюду.

Он выбежал из сарая, сбив одну из хлипко прибитых стен, разорвал синий пластиковый брезент, ворвался через заднюю дверь в дом, крича и хлопая себя по коже. Его отец вышел из спальни с пистолетом в руках и выстрелил в него, едва не задев собственного сына и отстрелив кусок фарфоровой столешницы на кухне.

– Педро! – закричал он, когда понял, кто это был. Как только пожилой мужчина отдышался и понял, что происходит, то вытащил мальчика на задний двор, включил садовый шланг и обрызгал его, пока Пит снимал с себя рубашку, спортивные штаны и нижнее белье.

В ту ночь у Пита впервые случился припадок, хотя он и не знал об этом, пока не очнулся в отделении неотложной помощи. Его отец сказал, что у него закатились глаза и он начал нести какую-то бредятину, а потом отрубился.

Его доставили в отделение скорой помощи, где в возрасте пятнадцати лет ему поставили диагноз «эпилепсия». Врач прописал клонопин для применения «по мере необходимости», и с того дня он никогда не расставался с этим лекарством. На всякий случай.

Несколько месяцев у него были повторяющиеся кошмары, запускающие болезнь в его мозгу, они погружали его в коматозное состояние, иногда сотрясая тело припадками, иногда заставляя терять сознание. Но теперь такое случалось раз в пару лет. Он стал лучше справляться со стрессом и тревогой. Понял, что ярость и гнев помогают, придают сил. И все же такие приступы могли убить, поэтому Пит следил за ними, как человек, высматривающий в тени незваного, опасного гостя.

Через год после инцидента с муравьями Пит, наконец, уехал насовсем – от детской жизни, от родительских стен. Таких, как он, без конца звали во все банды – отчаявшихся, голодных, злых. С братьями Бордер он нашел новый дом, новую семью. Его не волновали расовые вопросы, он просто хотел быть с кем-то, чувствовать свою значимость.

Но сколько бы лет не прошло, сколько бы силы ему не придавал праведный гнев, Пит по-прежнему ненавидел спать на полу. Особенно в каком-то мерзком домишке посреди леса. Кроме того, он так и не смог полностью преодолеть свой страх насекомых, и это еще одна из причин, по которой ему не нравилось находиться на земле.

«Но с таким видом не поспоришь»,– думает он, и его золотые зубы тускло поблескивают в растянутой впадине ухмылки.

С его точки обзора видно, как за ночь спальный мешок Дженни ослабел, обнажив ее до самых ребер. Конечно, она не была глупа и осталась в майке (но не надела лифчик, друзья мои!), но тонкая обтягивающая рубашка съехала во время сна. Когда сумеречные лучи предрассветного солнца проникают сквозь плохо развешанные одеяла и наспех сколоченные доски, прикрывающие окна, он отчетливо видит, что ее груди приподнялись и почти выступают из широкого, изогнутого выреза рубашки. Если она чуть-чуть пошевелится, Пит уверен, что одна сиська выскользнет и тогда он устроит себе небольшое бесплатное утреннее шоу.

К сожалению и досаде, ему еще хочется ссать, как русской скаковой. Что осложняет принятие решения: остаться на шоу? Или встать и надеяться, что после антракта действие продолжится с того же, на чем остановилось?

Его мозг умоляет остаться, но мочевой пузырь требует уйти.

– Черт,– бормочет он. Пит вылезает из спального мешка так тихо, как только может (не снимая ботинок), и почти на цыпочках пересекает гостиную.

– Куда ты? – слышится громкий, глубокий голос с кухни.

Пит закатывает глаза и смотрит направо, на Лиама и Джима, склонившихся над карточным столом, очевидно, увлеченных дискуссией.

Строят планы! Планы, которые могут включать, а могут и не включать старого доброго Пита.

– Иду отлить, хотите со мной?

Джим смеется и качает головой. Лиам изучает то, что лежало на столе, не обращая внимания ни на Пита, ни на его зов природы.

* * *

Холодрыга!

Пит обнимает себя, ужасно ругаясь, что не надел ботинки. Небо бледно-голубое, выцветшее от солнца. Пит смотрит на линию деревьев в двадцати ярдах от него, на блестящую от росы дикую траву от дома до линии леса, затем на свои босые ноги.

– Нет уж, спасибо,– говорит он и дрожит. Вместо этого он сходит с крыльца и быстрым шагом направляется к углу дома, желая уединиться, потому что теперь, когда он встал и прошелся, нижний отдел кишечника задумался об утреннем очищении. Пит гадал, не вернуться ли за туалетной бумагой, но вместо этого решил пойти дальше и пока просто поссать. А потом он со всем разберется, когда мочевой пузырь опустеет, ноги больше не будут мокрыми и холодными, а он снова сможет ясно мыслить.

Пит заворачивает за угол и хватается за ширинку. Здесь есть небольшие кусты, высокая трава, которая прижимается к стене дома. Он идет к небольшому скоплению листвы и останавливается.

Мужчина тупо смотрит в землю, пальцы застыли на приспущенной молнии.

Как, черт возьми, мы не заметили это?

Наполовину скрытая сорной травой и дикими зарослями высокого желтоцвета. Дверь. Даже две двери. Прямо в этой чертовой земле.

Пит отходит в сторону, изучает двери внимательнее. Он сминает ногой траву и снова замирает от представшей картины.

– Вот срань,– холод пробегает от его ступней вверх по ногам, сжимает яйца и посылает ледяные кинжалы в затылок.

Рядом с двойными дверьми торчит маленькое заплесневелое окно, выходящее в эту дыру. Пит наклоняется (игнорируя вопящее давление в мочевом пузыре) и заглядывает в окно, раздвигая высокую траву для лучшего обзора. Косой луч утреннего света падает из-за плеча Пита сквозь тусклое стекло и останавливается на полу погреба.

Неловко согнутые ноги в синих брюках упираются плашмя в грязь. Неподвижные и сломанные, как выброшенное пугало.

«Это человек»,– думает Пит. Он встает, одергивает ширинку и мочится на стену дома, задумчиво наморщив лоб. Отдаленная часть наслаждается освобождением от боли и давления, но остальной мозг изо всех сил пытается обдумать то, что увидел.

И что это значит.

– Джим будет в ярости,– тихо говорит он и отходит, забыв застегнуть молнию, да ему и плевать.– Это очень плохо, Педро.

Пит делает два шаркающих шага назад, в последний раз переводит взгляд с дверей на окно, затем шагает за угол дома к входной двери.

Ну, зато это объясняет ужасный запах.

Пит начинает смеяться, а затем на его лице появляется страдальческое выражение, как будто он вот-вот закричит или заплачет.

– О, черт,– говорит он, а затем понимает, что лучше ему не идти.

Он начинает бежать.

6

– Босс? У нас проблема.

Джим смотрит Лиаму через плечо на тощего Пита, стоящего в дверях, дрожащего, как маленький ребенок, попавший под дождь.

– Что я говорил насчет того, чтобы держать эту дверь закрытой и запертой? – говорит он, и его взгляд намекающе скользит в сторону Лиама, и Лиам – он всегда был умненький – ловит его и изучающе смотрит на Пита.

– Что стряслось, Пит? – спокойно говорит Лиам, и Джим уже в который раз благодарит небеса за то, что он в его команде. Да, вчера он обосрался, но мальчишку легко недооценить. Он и сам в каком-то смысле его недооценивал, и не то, чтобы он мог слинять. Пацаненок и пятидесяти ярдов не пробежит, не взорвавшись от ярости – Джим знает, потому что он видел маленького ублюдка, одна нога кое-как двигается, бежит, как чертов калека на уроке физкультуры. Пыхтя и сопя и позади всех.

Пит, с другой стороны, звезд с неба не хватает, и если бы не рекомендация Грега, Джим бы никогда такого уличного гангстера, как Скалера, не привлек. Джиму нравилось иметь команду тех, кто мог смешаться с толпой, вписаться в нормальное общество. Стоять за тобой в кофейне, наблюдать с соседнего кресла в автобусе, проследовать ночью до дома. Без подозрений. Но черт возьми, чел, когда видишь такого дерганого мексиканца, шея размалевана расплывающимся питбулем, руки все в татухах черепов, ножей и прочего дерьма? Черта с два. Но им нужен был еще один человек. Запас на случай, если все пойдет наперекосяк, еще одна пара ног, еще одно сердце. По правде сказать, с Дженни и Питом, это уже больше была команда Грега, чем его, и именно поэтому он благодарен Лиаму за то, что тут ответил на звонок и примчался. И кроме того, Дженни и Грег делят свою часть, и почему бы не позвать красивую девочку, умеющую обращаться с ножом?

Никогда не знаешь, когда может пригодиться пара сисек, под которыми скрывается сердце убийцы.

Сзади, за Питом, Грег и Дженни просыпаются, потревоженные внезапным напряжением в комнате. Джим ухмыляется, увидев руку Грега, непринужденно покоящуюся в спальном мешке сестры. Да, знаю я про вас двоих,– думает он без злобы и без осуждения. Это их чертово дело, и кроме того, он знает все, что только есть, о людях, с которыми работает, потому что это дерьмо иногда пригождается так, что нарочно не придумаешь. Близость Грега с Сестрой – просто факт, который нужно иметь в виду. Как то, что Лиам немного проникся пацаном. Да, это он тоже понял. Но это нормально, это окей. То, что у Генри, в каком-то смысле, есть сторонник, будет его сдерживать, и Джим знает – когда время придет – на Лиама в мокром деле положиться будет нельзя.

Джим позаботится об этом сам.

– Нужно, чтобы вы кое-на что взглянули,– говорит Пит, бросив беглый взгляд на близнецов сзади, прежде чем нервно сфокусироваться на Лиаме и Джиме.– Это под домом.

* * *

Генри просыпается в страхе. Он остается неподвижным, не хочет выбираться из кровати, не будучи уверен, что за опасность чувствует, какие невидимые ловушки могут сработать при резком движеннии, или если он опустит на пол ногу в запачканном носке. Он пытается очистить сознание, но чувствует себя… странно. Мысли все в тумане. Искривленный. Как на плохо ловящем телевизоре, картинка и звук все с помехами и разбитые из-за шторма или соманной антенны. Он старается расслабиться, раскрыться и увидеть, можно ли выяснить, что случилось.

И когда напряжение покидает тело, его разум успокаивается, и внутренний глаз раскрывается широко, впитывая Другое, как черная губка.

Черный страх закручивается, подобно воронке, и как кипящее штормовое облако искажает восприятие. Антенна Генри вся расшатана… Облако вздрагивает от электрических разрядов, давит на открытый глаз – глаз пытается сморгнуть – пытается увидеть что-то за ним, через него. Страха так много, так много нужды.

Генри медленно соединяется с тем, что он видит как Малыша.

Нерожденного.

Малыш расстроен, враждебен, в ужасе. Генри закрывает физические глаза и позволяет себе соединиться, подключиться, позволить мыслям и чувствам Малыша стать его мыслями и чувствами.

Это опасно, сынок…

Генри иногорирует голос отца. Он злится на папу. Злится, потому что он оставил Генри одного, не ответил, когда был так нужен, когда его пинали и били и могли убить. Так что он игнорирует знакомый фантом, который живет внутри, который показывает то, его он никогда не просил, и вместо этого сосредотачивает всю свою энергию на другом спектре, на том, что движется внутри чрева – нет, кокона – внизу, в земле, где его никто не видит.

Но кто-то видел.

Кто-то видел, и теперь приближается.

* * *

Прежде чем последовать за Питом, Джим приказывает Грегу и Джинни сидеть смирно, сторожить вход; следить, что Генри надежно заперт. Теперь он, Пит и Лиам стоят рядом с домом, пялятся на двери в подвал, которые эти идиоты не заметили, когда все готовили, и окно в подвал, в котором, без сомнения, находится мертвое тело, надежно упрятанное в глубине его кирпично-грязного живота.

– Черт возьми, Пит,– говорит Джим, не такой злой, как, вероятно, должен быть, но все еще довольно раздраженный. Не то, чтобы мертвое тело могло чему-то помешать, и Джим полагает, что, скорее всего, это какой-то бездомный нарик запрятался сюда, в славное уединенное местечко, чтобы ширнуться и тихо умереть.– Я сказал тебе проверить дом, братан. А теперь ты, мать твою, показываешь мне мертвецов.

– Я знаю, чувак, я знаю,– говорит Пит, переминаясь в траве с ноги на ногу.– Но мы с Дженни, мы каждый дюйм в доме проверили, и большой старый сарай вон там, мы даже в подвал спустились. Эй, Лиам, скажи ему!

Лиам недоверчиво трясет головой и смещает свое внимание с окна на двери в подвал.

– В любом случае,– продолжает Пит, облизывая губы,– мы говорили об этом вчера, знаешь? Пацан сказал, оттуда воняет. И теперь мы знаем почему, верно? Но я говорю тебе, там внизу не было никаких трупаков. Этот, наверно, отдельный, или что-то такое, не знаю.

Джим выпрямляется, разминает спину, пока несколько позвонков не щелкают одобрительно.

– Только один способ узнать,– говорит он, затем идет к дверям и встает рядом с Лиамом.– Ты можешь их открыть?

Лиам встает на колени и берется за видавшие виды металлические ручки.

– Не похоже, что заперто.

Он тянет и дверь распахивается вверх с неизящной легкостью; одна из ржавых петель щелкает, выплевывая крошечное облачко рыжей пыли. Лиам отпускает дверь, а она с глухим звуком шлепается на траву.

Джим сразу же чувствует запах разложения и делает шаг назад. Что-то в его нутре вопит на его рецепторы красных флагов в мозгу, и он начинает немного беспокоиться. Теперь, когда он чувствует запах тела, чувствует его реальность, он ощущает крошечный укол волнения. Тревоги.

– Хочешь, чтобы я пошел взять фонарик? – спрашивает Пит, и Джим думает, что это предложение не столько для того, чтобы помочь, сколько для того, чтобы убраться отсюда куда подальше. Но вопрос его бесит еще и потому, что фонарики, как и батарейки, нужно беречь. Использовать в экстренных случаях. Джим не хочет оказаться бегущим через лес посреди ночи, пытаясь удрать от полиции, освещая путь гребаным фонарем для кемпинга, потому что все батарейки сели.

– Иди возьми керосиновый фонарь, чувак, я же сказал беречь батарейки. Давай быстро.

Пит поспешно смывается. Лиам и Джим обмениваются острожными взглядами, затем Джим наклоняется и хватает ручки второй двери, тянет ее вверх и в сторону. Дверь шлепается в траву, оставляя раскрытую вонючую пасть подвала зиять широко и приветственно.

Почти маняще.

Как проклятый рот, кисло думает Джим, игнорируя электрические покалывания в нервах, которые обычные люди ассоциируют со страхом, эмоциональной реакцией, к которой Джим десятилетия выстраивал толерантность.

– После вас,– говорит Лиам, и Джим с вялым интересом наблюдает, как он вытаскивает пистолет и небрежно держит сбоку.

– Выстрелишь мне в спину,– говорит Джим, переступая бетонную губу и продвигаясь внутрь по сломанным ступенькам, ведущим в вонючую, затхлую темноту,– убью тебя на хер.

– К сведению принял,– говорит Лиам и следует за ним.

* * *

Одеяла Генри пропитываются потом. Он судорожно трясет головой, глаза плотно закрыты, рот искривлен от страха. «Держись подальше… держись подальше…» – бормочет не дыша, и чувствует укол такого отвращения, что – контролируй он свое сознание и телесные функции – то, возможно, перегнулся бы через край койки и стошнил на занозистый пол прямо здесь и сейчас.

Потому что, пусть его глаза и закрыты, он видит этих мужчин. Их цвета – извивающиеся зеленые змеи: осторожность и насилие. Их черты едва различимы, тела – не более, чем черные мазки теней напротив резкого, туманного белого света, льющегося с другого конца комнаты. Зрение искажает и сама конструкция кокона. Для Генри это как смотреть на мир сквозь черную вуаль, такую, какую могла бы надеть старая вдова на похороны своего мертвого мужа.

По мере того, как Генри глубже опускается в сознание Малыша, он начинает различать и другие чувства. Не прямо, но достаточно сильно, чтобы его собственное сознание могло попытаться перевести их в человеческие эквиваленты запаха, вкуса, прикосновения.

Как будто бы это Генри висит в коконе посреди комнаты, окруженный плотной, липкой жидкостью.

Мир снаружи так близко, но он все еще слишком слаб; слишком непрочен, кожа слишком тонкая, его глаза, легкие и органы до конца не развились. Сердце Малыша бьется быстро, быстрее – гораздо быстрее, чем смогло бы вынести человеческое – и сердце самого Генри начинает опасно разгоняться, его тело начинает отвечать на мозговые импульсы штуки из подвала, его дыхание учащается и рвется.

Малыш наблюдает за людьми и чувствует созревший, отчетливый страх. Древние инстинкты передают опасность, которую те несут, смертельную природу их близости. Но Малыш чувствует что-то еще, пока смотрит, как они подходят ближе, как можно ближе к его убежищу.

Голод.

От их плоти выделяется слюна, от крови, пульсирующей в их венах, мяса их мускулов, мягкой, сочной ткани их внутренних органов.

Генри хнычет, когда эти ощущения проходят сквозь него. Ему хочется кричать, бормотать отрицания, вопить от страха и отвращения. Будь он в сознании, ему бы было противно от ощущения своего языка, его движений по сухим губам, от урчания живота. Как Малыш, Генри голоден.

И люди, подходящие все ближе, станут его следующим блюдом.

7

Джим садится на корточки, чтобы получше разглядеть труп. Он слышит, как Пит топает вниз по ступенькам, отблески света лампы танцуют на дальней темной стене, пока тот спускается по разрушенной лестнице. Тело так странно вывернуто и настолько искорежено, что Джиму трудно понять, что именно произошло с этим человеком.

Джим размышляет, что голова выглядит так, будто кто-то засунул в рот гранату и выдернул чеку. Вот только стены не забрызганы от пола до потолка, как точно бы случилось, будь там взрыв.

Может быть, топор. Кто-то сильный, причем не слабее меня, ударил вот так глубоко, до подбородка. Чистый разрез. Самый что ни на есть.

Руки трупа широко раскинуты в стороны, ладони приклеены к стене клеем или цементом. Руки выглядят искореженными, словно их паяли до тех пор, пока они не стали похожи на кашу. Трудно сказать, если не потрогать, а Джим пока на это не решился.

Обе ноги были сильно переломаны. Колени, вероятно, раздроблены кувалдой или чем-то не меньше, судя по тому, как они согнуты. «Вот так все своротить? Хренов зверюга».

– Гадость, здесь пахнет дерьмом и сексом. Джим, я принес лам… господи боже! Ты посмотри на этого чела! – воскликнул Пит, спускаясь на земляной пол.– Наверняка его пытали. Кто-то закрепил руки, а потом хорошенько раздавил ноги. Чтобы выпытать информацию или что-то в этом роде. Джим, как так можно было сделать? Дробовиком в рот?

Джим встает и задумчиво кивает. «Может быть. Обрез вполне мог бы этого добиться… интересно. Очень интересно».

Он оборачивается и видит, что Лиам проводит рукой по кирпичной стене, отделяющей эту дыру от остального подвала, и теперь, когда комната полностью освещена солнечным светом и лампой Пита, легко понять, почему тело не было обнаружено во время первого обхода Пита и Дженни.

Они спустились с кухни, изнутри. С другой стороны этой стены. Наверное, есть еще несколько таких мест под домом, чтобы держать поперечные балки.

Джим берет фонарь у Пита и, высоко подняв, изучает потолок.

– Удивительно, что вся эта хрень до сих пор не рухнула,– говорит он, разглядывая сгнившую древесину толстых балок на потолке.– Эти кирпичные стены ни к черту, столбы проржавели, балки прогнили. Наверное, поэтому дом и бросили. Но все равно это хорошее место, чтобы убить какого-нибудь ублю…

Джим резко осекается. Он прищуривается, вглядываясь в темные тени, прилипшие к низкому потолку.

– Че за херня?

Высоко в самом дальнем, темном углу комнаты находится длинная, толстая, цилиндрическая масса, видимо, из грязи, листьев и всякого мусора. Джим медленно приближается к этому месту, освещая по всей длине оранжевым светом фонаря.

– Что это еще за хренотень?

Странный предмет длиной почти четыре фута слегка прогибается, но все же кажется прочным. Как будто специально.

Свет фонаря поблескивает на этой черноте, и Джим отчетливо видит влажное нагромождение листьев, бумаги, грязи и густой серой пасты, из которой сделан предмет. «То же дерьмо на руках мертвого чувака»,– думает он и чувствует, как незнакомое покалывание беспокойства щекочет затылок.

С поверхности слышится кап-кап-кап из-за черной жидкости, которая стекает вниз, образуя в грязи растущую чернильную лужицу.

«Это хренов кокон,– думает Джим.– Или, может, гнездо. И будь я проклят, но внутри что-то движется».

Лиам подходит ближе, чтобы встать рядом с Джимом, как и Пит. Все они останавливаются в нескольких футах от этой штуковины, изучая ее так, словно это старая пыльная бомба, которая чудесным образом так и не взорвалась. Интересно, конечно, но при этом и чрезвычайно опасно.

Возможно, даже смертельно.

– Я только понял, что меня беспокоит во всем этом месте,– рассеянно говорит Лиам, его глаза блуждают по толстой, грязной фигуре.

– Меня все беспокоит в этом месте,– отзывается Джим.

– Да,– соглашается Лиам, оглядываясь по сторонам.– Но это тело было здесь… сколько? Минимум три дня, так? Что бы здесь ни произошло, это случилось до приезда Пита и Дженни в среду.

– Ну и?

– Так где мухи? – машет Лиам рукой в сторону мясистого, вонючего трупа.– Тут все должно кишеть. А в голове должны быть личинки, черви и другие насекомые.

– Господи, Лиам,– с отвращением произносит Пит.

– Но это же странно, нет? Охренеть как странно.

– Ну, добавь к списку,– говорит Джим.– А как тебе вот эта штука?

– Похоже на гнездо с жуками,– отвечает Лиам.– Джим, надо уйти отсюда, заколотить двери и забыть об этом. Мы уедем через пару дней.

Пит смотрит на пол, затем достает длинную палку из грязи. Он машет ей перед трупом, как деревянным мечом.

– Будь это гнездо насекомых, с него бы так не капало,– говорит он.– Давайте потычем и посмотрим, что будет.

– Пит, ты просто идиот,– говорит Джим, но не останавливает Пита и все же с интересом наблюдает за происходящим.

Лиам пятится к лестнице, готовый броситься бежать при первом же появлении шершня, осы или чего там еще в этом хреновом огромном гнезде.

– Да вы оба больные,– говорит он, и Джим посмеивается.– Пит,– предупреждающе добавляет Лиам, но Пит только хмурится и подходит ближе к странной штуке.

– Остынь, амиго,– отзывается Пит и, подойдя ближе, медленно поднимает ветку, протягивая кончик к массе, торчащей у него над головой и зажатой между деревянной перекладиной и бетоном внешней стены подвала.

– Туше, ублюдок.

Пит резко вонзает тонкую палку в кокон. Она плавно входит, и из дырки течет черная патока, а потом растекается по палке. Когда Пит вытаскивает ее, похожая на смолу жидкость вытекает из этого отверстия, как кровь.

Пит поворачивается обратно к остальным со своей золотозубой улыбкой. Он собирается что-то сказать, когда все они слышат крик – леденящий кровь визг боли и ужаса.

Крик – долгий, полный боли вопль ребенка – просачивается сквозь пол над ними, заполняя маленький подвал.

Все трое мужчин удивленно смотрят друг на друга.

– Это Генри,– говорит Лиам и взбегает по выщербленной бетонной лестнице на свет.

8

Пока Лиам врывается в главную дверь заброшенного дома, устремляясь к лестнице, а Генри вопит, словно от пыток, из своей запертой комнаты, Джей Муньос, давний почтальон Дэйва и Мэри Торн, только что доставил миссис Крубель стандартную пачку счетов на конец года, а также праздничную открытку от дочери из Флориды, которой она безумно радуется (и постоянно говорит об этом уже десяток лет), ведь там лежит новая фотография ее внуков, которых она никогда не видит (из-за дорогих перелетов), но ведь так приятно видеть, как они растут, правда?

И вот почтальон Джей покидает парадное крыльцо миссис Крубель и направляется, посвистывая на ходу, к дому Торнов.

Последние пару дней он решил тут не мешкать, учитывая все эти полицейские машины и прессу. Ему уж точно не хочется вмешиваться в то, с чем имеют дело эти бедняги. И все же когда он роется в сумке и вытаскивает перевязанную резинкой пачку писем, все равно немного удивлен, когда его останавливает на тротуаре усталого вида мужчина в темно-сером костюме, в руке зажат открытый бумажник, на котором виден блестящий белый значок: ФБР.

– Я заберу почту,– говорит агент ФБР, и Джей – замешкавшись всего на секунду – отдает пачку.– Спасибо,– отзывается агент и разворачивается к дому, где двое полицейских стоят как будто круглые сутки. По крайне мере, он видит их тут каждый раз.

Джей смотрит, как агент уходит (опустив голову, он просматривает доставленные письма), и задумывается, нет ли новостей о похищенном ребенке. Ему неприятно об этом думать, но часть его все же гадает, не принесет ли он сюда вскоре открытки с соболезнованиями, запихивая в сумку исходящие объявления о похоронах. Боже, он надеется, что нет.

Джей решает, что приставать к агенту с вопросами – плохая идея, и уже лезет в сумку за следующей пачкой, чтобы отнести в дом Снеллманов по соседству, когда агент ФБР останавливается как вкопанный так резко, что офицеры на крыльце даже немного тревожатся.

Джей ошеломленно наблюдает, как агент врывается в дом Торнов и говорит что-то двум проходящим мимо полицейским. Он толкает дверь, что-то настойчиво выкрикивает, а затем снова захлопывает.

Заинтересованный, но в то же время немного напуганный странной оживленной агента, Джей думает, что уже пора пойти к Снеллманам.

Он делает два шага, когда один из полицейских на крыльце кричит ему остановиться. Безумие, да, но у Джея возникает инстинктивная мысль убежать без всякой на то причины, не учитывая, что к нему бежит встревоженный и будто немного разозленный человек (еще и с пистолетом на бедре).

И быстро.

Конечно же, Джей не бежит (это было бы ненормально), а просто ждет полицейского, как он надеется, с терпеливым, а не напуганным видом.

– Мне нужны имя и телефон вашего начальника,– говорит большой коп, уже доставая маленький блокнот из кармана.– А еще придется конфисковать вашу сумку.

Джей послушно опускает сумку на пол и сообщает нужную информацию. Когда второй полицейский подходит, забирает сумку и уносит в дом, Джей понимает, что Снеллманы и все остальные на Грэм-авеню будут еще долго ждать свою почту.

9

Лиам взбегает по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Крики Генри не утихают. Наоборот, они становятся все громче и истеричнее. Когда он замечает открытую дверь спальни в конце коридора, то опасается худшего.

Грег и Дженни убивают его. Они спятили и поднялись к нему, Грег его держит, а Дженни снова и снова вонзает свой нож для колки льда ему в живот.

Лиам слышит топот ног позади себя и знает, что Джим следует по пятам, хотя и совсем по другим причинам. Лиам искренне беспокоится за благополучие мальчика, но Джим боится не столько за здоровье Генри, сколько за то, чтобы он просто остался жив. Сложно получить выкуп, если ребенка зарезали.

Лиам подходит к открытой двери и заглядывает внутрь – боже, повсюду кровь! На стенах, на полу; Генри, мертвый и изуродованный, а Грег с Дженни покрыты его кишками – Дженни стоит в углу, глаза полны страха, ножа для колки льда не видно. Грег стоит на коленях рядом с кроватью, держа Генри за руки, а тот все орет и орет. Грег тоже кричит что-то вроде: «Заткнись, парень!», «Генри, да что не так?!» и «Генри, твою мать!»

Когда Лиам бежит через комнату, Грег поворачивает к нему голову. Его лицо бледное, глаза широко раскрыты.

– Я не знаю, что с ним за херня! – орет он, перекрывая раздирающие горло вопли Генри.– Мы просто сидели внизу, когда он вот так начал кричать, клянусь богом!

– Уйди,– говорит Лиам, и Грег отодвигается в сторону.

Лиам берет лицо Генри в ладони и приподнимает веки, обнажая пустые белки.

Во второй раз за столько же дней Лиам поднимает руку и сильно бьет Генри по лицу. Крики затихают, как будто их питает электричество, а Лиам выдернул вилку из розетки.

Генри тяжело дышит и обливается потом. Смутившись за ребенка, Лиам замечает, что тот нассал в штаны. «Ну просто супер. Видимо, за новой одеждой в магаз никто не побежит, да, Джим?»

– Генри? Поговори со мной, скажи что-нибудь, давай.

Никто в комнате не произносит ни слова, хотя Лиам чувствует, как напрягается вся команда, стоящая вокруг него и наблюдающая за ним, за Генри.

– Идет… – бормочет Генри, из уголка его рта стекает слюна.– Идет-идет-идет… она идет… она идет…

– Кто идет? – резко спрашивает Джим из-за плеча Лиама.– Что за хрень он несет?

– Наверное, он просто… не знаю, в истерике или что-то такое,– говорит Лиам, не сводя глаз с лица Генри.– Вчера, перед твоим приходом, у него была истерика.

– Истерика? О чем это ты, чувак?

– Типа припадок.

Пит подает голос с порога:

– Это правда, Джим. Я даже хотел дать ему свое лекарство. В одну секунду он просто сидел, а в следующую задергался, будто по нему пустили разряд.

– Я наблюдал за ним несколько месяцев,– спокойно говорит Джим.– Никогда не видел ничего подобного.

«Джим думает, он играет»,– понимает Лиам. Но зачем? Нассал в штаны, чтобы все тут обосрались от страха? Генри не идиот – он знает, что его не повезут в больницу. Они скорее дадут ему умереть. Так зачем играть?

Нет, это что-то другое. Что-то не так, что-то очень нехорошо.

– Генри? Ты можешь очнуться? – спрашивает Лиам. Он мягко кладет руки на грудь и плечи Генри, побуждая парня прийти в себя.

– Она идет,– бормочет Генри, но теперь тихо, его голос стал твердым шепотом.– Вам надо уйти, вам надо уйти… она хочет, чтобы вы ушли, чтобы мы все ушли… УШЛИ.

Лиам хочет спросить, что все это значит, когда Генри открывает глаза. Они ясные и сосредоточенные. Его дыхание замедлилось, и Лиам с рукой на худой груди Генри чувствует, как биение его сердца возвращается к обычному ритму. Лиам выдыхает, сам не осознавая, что задерживал дыхание, и чувствует, как его охватывает облегчение. Он удивляется своим эмоциям.

Спокойно, приятель. Не привязывайся – он просто деньги, ни больше, ни меньше.

– Генри,– говорит он.– Ты в порядке? Что это была за хрень?

Генри переводит взгляд с Лиама на Джима, стоящего позади. Он смотрит на Дженни и Грега в другом конце комнаты, на Пита у двери.

– Вам надо уехать из этого дома,– говорит Генри.

Джим смеется, а Лиам встает и делает шаг подальше от койки. Генри садится, изучает свою мокрую промежность, и Лиам слышит тяжелый вздох. Этот его стариковский вздох, как будто душераздирающий.

– О чем это он? – спрашивает Пит, но Грег и Дженни уже идут к двери. Мальчик не мертв и не сбежал. Остальное неважно.

– Ничего,– говорит Лиам, но без особой убежденности.– Страшный сон приснился или типа того.

Но Генри качает головой. Он поднимает голову и встречается взглядом с Лиамом.

– Если вы не уедете, случится что-то очень плохое. Это все, что я знаю.

Джим делает угрожающий шаг ближе к кровати Генри, но Генри либо слишком измучен, либо слишком глуп, чтобы думать об этом.

– Послушай сюда, малыш. Выкинешь подобный трюк еще раз, или припадок, или что там еще у тебя за херня, и мы точно уедем. Уедем и оставим тебя тут в пакете в гребаном подвале.– Джим наклоняется так, что его лицо оказывается на одном уровне с лицом Генри.– Когда мне принесут деньги, никто не будет знать, жив ты или мертв. А к тому времени, как найдут твои кости, нас всех уже давно тут не будет. Уяснил?

Генри опускает голову.

– Я пытался объяснить,– бормочет он, как обиженный ребенок, но затем пожимает плечами.– Пожалуй, вы сами скоро узнаете.

Джим выпрямляется и идет к двери.

– Как скажешь, парень. Просто держи себя в руках еще пару дней, и все будет в порядке.

Пит следует за Джимом по коридору, и Лиам ждет, пока не услышит, что они на лестнице.

– Я принесу тебе что-нибудь, чем можно вымыть штаны,– говорит он.– Мыло и воду, хорошо?

Генри не отвечает. Его ноги медленно свисают с края койки, и он сосредоточенно изучает свои грязные носки.

– Не хочешь рассказать, что все это было?

Генри на мгновение задумывается.

– Не очень.

– Ты сказал, что-то идет, и мы должны уйти. Объясни, о чем ты. Я… – Лиам замирает, обдумывая свои следующие слова, но все же продолжает,– я никому не скажу.

Затем Генри смотрит на него так, что у Лиама мурашки бегут по коже, ему кажется, что Генри у него в голове, листает его мозг, как картотеку.

Генри, по-видимому, убедившись, кивает. Его взгляд метнулся к двери, затем снова к Лиаму. Он тихо шепчет:

– Та штука, которую вы нашли? В подвале?

Откуда он знает?

Затем Лиам вспоминает о странных способностях Генри. «Это правда? И если да, то это же просто охренеть!»

– И что с ней? – спрашивает мужчина, не высказывая остальное.

– У нее есть мама,– говорит Генри.– Я называю это малышом, а другую матерью. Но на самом деле все не так… просто так их легче понять. Ну, людям.

– Людям? – переспрашивает Лиам, желая ухмыльнуться, отшутиться от всего этого. Но вместо этого чувствует, как по спине бежит холодок.

– Она не хочет, чтобы мы были здесь,– продолжает Генри.– Она хочет, чтобы мы ушли… чтобы то, что вы нашли, было в безопасности. От нас, от тебя, от других.

Лиам на мгновение задумывается. Вспоминает форму этого предмета, похожего на кокон. Внезапно ему становится любопытно узнать, что именно находится внутри.

Или с ним играют? Парень умен, и у него есть некоторые способности.

Ну, в смысле… так ведь?

Лиам больше не уверен в том, что знает, а что – нет. Во что верит. Как все это может быть возможно? И какого черта он вообще стоит здесь и слушает, как этот ребенок говорит о… чем? Монстре в подвале? Какой-то сердитой матери в лесу? Что еще за херотень?

Возьми себя в руки, чувак. Ты сходишь с ума, и это тебя убьет. Ты же это понимаешь?

– Ладно, Генри,– говорит Лиам.– Ладно. Расслабься, хорошо? Скоро все закончится.

Пока Лиам идет к двери, Генри бормочет у него за спиной:

– Но не так, как ты думаешь,– раздается шепот, и Генри ложится на грязный, обоссанный матрас.

Лиам закрывает дверь, решив найти мальчику мыла и воды, отодвигая на время назойливые вопросы в голове. Спускаясь по лестнице, он не может перестать гадать, кто в этом сумасшедшем доме самый ненормальный.

Сейчас он ставит на ребенка.

А сам Лиам занимает второе место.

10

Джим ждет, пока Лиам спустится, а потом собирает всех на улице. Он хочет быть вне зоны слышимости Генри, и, если честно, в доме воняет, и на него это жутко давит. Хренова клаустрофобия.

Ты тут не жить собрался, Джим, надо просто отсидеться пару дней. Возьми себя в руки, братишка.

Когда все выходят на улицу, Дженни курит, а Пит смотрит на деревья, будто в них прячутся гоблины и вурдалаки, Джим выкладывает план.

– Мы на последней стадии. Письмо уже получили. Грег и Дженни, делайте свое дело и вернитесь засветло. Пит, вы с Лиамом должны вытащить труп из подвала…

– Что? Да ладно, Джим! – протестует Пит.

Хотя бы не будет пялиться на эти чертовы деревья. Ублюдок уже и меня довел.

– …и закопать где-нибудь в лесу. Поглубже. Я не хочу, чтобы какая-нибудь псина вытащила бедренную кость и бросила к ногам рейнджеров.

– Я видел в сарае пару ржавых лопат,– говорит Лиам.– Должны справиться.

– Супер,– говорит Джим.– Я останусь в доме и присмотрю за Генри, пока вы будете заняты. Мне уже на всю жизнь хватит этого дерьма. Завтра я, Лиам и Грег поедем в город. Мы знаем, как войти и выйти незамеченными. Придерживаемся плана, и все будет хорошо. Пит, как только мы все выйдем, проверь дом, территорию и сарай. Потом сожжешь тут все на хрен, как и договаривались.

– Да-да, без проблем,– отвечает Пит, и его лицо светлеет от такой перспективы.– Тут все загорится, как проповедник в аду. Я даже удивлен, что этого до сих пор не произошло.

Джим кивает.

– Потом вы с Дженни разойдетесь. Встретимся на юге, на бабушкином ранчо в Росарио.

– Твою ж мать, опять в Мексику,– лыбится Пит, на время забывая о вурдалаках и гоблинах.– Кто бы мог подумать? Конечно, для вас там рай, а для меня хреново семейное застолье. И прикиньте, я там самый успешный!

Грег посмеивается, и Джим замечает, что даже его сумасшедшая сестра слегка улыбается. «Хорошо, я хочу, чтобы все были расслабленными. Тогда никто не запаникует и не напортачит. Через два дня будем есть омлет по утрам, а по вечерам пить текилу, а потом adios muchachos, вы меня больше никогда не увидите».

Джим и сам чувствует себя хорошо. Размышляет о маленьком домике, который уже снял в Барра-де-Потоси, где он затаится на несколько лет и будет наслаждаться жизнью.

– А где оставляем парня?

Счастье Джима испаряется, улетает по ветру, как легкий дымок угасающего костра. Лиам переводит взгляд с одного лица на другое, Грег смотрит себе под ноги, а Дженни смотрит на Лиама несколько насмешливо, что не очень нравится Джиму; так она обычно смотрит на тех, кого задумала убить.

Пит смеется.

– Не волнуйся, Лиам. Отпустим, как и обещали. Я не стану сжигать этого ублюдка. Или ты думаешь, я запру его в комнате, когда все подожгу? Да ладно тебе. Я, конечно, больной, но не настолько же.

Лиам не отвечает и поворачивается к Джиму.

– Мы хотели высадить его на главной дороге.

– Черт, чувак,– говорит Джим и указывает на маленькую тропинку на опушке леса, такую заросшую, что по ней могут проехать только специальные машины.– Вот тебе дорога. Пит даст ему яблоко или что-то еще и скажет, чтобы шагал, как мы и договорились. Потом все подожжет и свалит. И нет проблем. Понял?

Лиам наклоняет голову, словно ловя шальную мысль и крепко зажимая ее между ухом и плечом.

– Нет, я так не думаю.

Лицо Джима каменеет, и внезапно на нем не остается ни улыбок, ни колкостей. Даже лес, кажется, замолкает от напряжения.

– В чем проблема, приятель? – спрашивает Джим; из его голоса исчезла приветливость и не осталось ничего, кроме угрозы.

– Если Пит отпустит мальчика, тот побежит. И я должен поверить, что Пит даст Генри фору? И потом сожжет дом? Это может занять пятнадцать-двадцать минут. Нет, Пит никогда так не сделает. Он лучше поджарит парня.

– Эй, чувак! – протестует Пит, но Джим поднимает руку, заставляя того замолчать.

– Слушай. Мы это обсуждали. Мы все… – Джим смотрит каждому в глаза,– это обсуждали. План все тот же, как и в самый первый день. Никаких изменений. Никакой импровизации.

– Да? – спрашивает Лиам и делает шаг ближе к Джиму.– Грег сказал, бармена уже не было, когда он туда приехал. Возможно, ты оставил его там гнить. И он был твоим другом, кажется. Старым приятелем, я прав? И вот мой вопрос: убийство этого засранца было частью плана? Или ты решил… как ты это назвал? Сымпровизировать?

Джим делает глубокий вдох и заставляет себя не смотреть на Грега – это бы выявило чувство вины, хотя ему надо показать, что все нормально. И все же…

Сраный. Грег.

Джим вдыхает и выдыхает через нос, щурится на небо, силится взять себя в руки. Держать себя под контролем. Ему не нравится, как Лиам с ним разговаривает. А особенно то, что это происходит при других.

Нет-нет-нет, мой оззи. Так не пойдет. Так совсем не пойдет.

– Слушай, Лиам. Мы с тобой давно знакомы, побывали в разных передрягах, и ты всегда прикрывал меня, так что я закрою на это глаза, понял? Забуду об этом. Дам тебе поблажку. Я уже сказал, что должно произойти, и именно так и будет. Если тебе от этого станет легче, то последнее, что мне нужно,– кучка копов и ФБР-щиков в поисках детоубийцы. Никому не нужен убийца детей на свободе. Мне это все не надо, ясно? Нам это не надо. Тогда все будет сложнее. План испортится.

Джим украдкой бросает взгляд на Грега, молясь и надеясь, что этот придурок не заходил в квартиру и не видел второе тело, которое он там бросил. «Вот что бывает, когда меня торопят, я становлюсь глупым и неряшливым. И теперь мой же человек на меня давит. Ну и хрень. Все это хрень».

Грег выглядит ошеломленным и виноватым, но не соучастником. Не так, будто скрывает какую-то ложь. «Нет, он туда не поднимался. Тогда он сейчас таращился бы на меня широко раскрытыми глазами. Беспалевный, как фейерверк на День независимости».

– Ради всех нас,– продолжает Джим,– мальчика отпустим, как и договаривались. Он вернется целым и невредимым, и тогда мы всего лишь воры, ясно? Никаких новостей о мертвых детях. Никакой охоты за головами. Этого хотим все мы, этого хочу я. Через два дня я хочу стать вчерашней новостью, уяснил?

Лиам недолго изучает Джима, и тот жутко хочет врезать тупому оззи по морде. Да, выбить зубы и помять красивый нос. Раздробить голову, как пиньяту, и оставить внутренности птицам.

– Ладно,– отвечает Лиам и широко и спокойно улыбается.– Ты прав. Прости. Я… меня вывело это тело и припадки парня. Я на взводе. Прости, босс.

Джим тоже улыбается, и приступ жестокости ускользает, как забытые воспоминания.

– Тогда все круто.

– Как никогда,– кивает Лиам.

* * *

Генри сидит на койке в запертой комнате.

Он снял футболку, внезапно не в состоянии терпеть ощущение ткани на коже. Его ботинки на полу, небрежно отброшенные вместе с футболкой. Воздух холодный и неподвижный; нет ни ветра, ни вентиляции. В комнате пахнет мочой. Брюки Генри и часть одеяла промокли, и вонь смешивается с терпким запахом детского пота и грязи после двух дней без душа. Он сидит, прислонившись обнаженной поясницей к холодной грубой стене, свесив ноги с края койки. Мальчик слегка раскачивается, сжимая голые локти в противоположных ладонях, прижимая руки к небольшой выпуклости живота.

– Ты думаешь, я тебя не вижу, но я вижу,– шепчет он.– Ты думаешь, я тебя не вижу, но я вижу, и еще как.

Его глаза закрыты, дыхание становится быстрым и неровным, грудь расширяется и опускается, как у испуганного животного.

Мысленным взором он видит то же, что и она.

Он видит их свысока, на небольшом расстоянии от того места, где они все стоят в кругу и разговаривают, ветви и листья загораживают ему обзор, но он все равно их видит. Он слышит голоса, слова нельзя разобрать, они как прерывистое бормотание ветра, смешивающееся с бумажным перезвоном листьев на дереве. Том дереве, где она прячется и наблюдает.

Генри может прочесть ее мысли, потому что она позволяет. Потому что она приветствует его и – только так, как могут мамы – берет под свою опеку. Но ее дети в опасности. В смертельной опасности.

Мальчик чувствует силу внутри нее, ослепляющую мощь разума и земли, что питает ее, она может все это контролировать.

Она и другие, подобные ей.

Те, что живут в темноте под городами, народом и вонью человечности, этим ядом.

В своей комнате, без футболки, замерзший, вонючий, голодный, измученный и напуганный, Генри видит все это.

Он знает, что вскоре последует.

Его прерывистое дыхание замедляется, сердцебиение выравнивается.

И он улыбается.

11

Дэйва и Мэри заставляют прочитать письмо, пока его держит один из криминалистов в латексных перчатках. Мэри бросает один взгляд на корявый почерк на вырванном из школьной тетради листе бумаги и бежит в ванную, выблевывая тот крошечный завтрак, который ей удалось съесть утром.

СЕМЬЯ ТОРН,

У нас ваш сын.

Он жив и невредим.

Принесите два миллиона ДОЛЛАРОВ наличными – мелкими купюрами, не больше 50$ – на место, о котором мы сообщим позднее.

Если деньги не будут в нужном месте и в нужное время, Генри умрет, его тело будет изуродовано и вы больше о нас не услышите. И парня никогда не увидите. Мы все исчезнем.

ХОРОШИЕ НОВОСТИ! Мы отпустим Генри, когда убедимся, что ФБР ВООБЩЕ не прикасались к деньгам. Мы легко можем это проверить, нам знакомы их методы.

СКАЖИТЕ ИМ НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ, ИЛИ ВАШ СЫН УМРЕТ.

НЕ ТВОРИТЕ ХЕРНИ, ИЛИ ВАШ СЫН УМРЕТ.

НЕ ОПАЗДЫВАЙТЕ, НЕ МЕШКАЙТЕ, НЕ МЕШАЙТЕ НАМ ЗАБИРАТЬ ДЕНЬГИ, ИЛИ ВАШ СЫН УМРЕТ.

Скоро мы снова напишем.

Да поможет вам бог.

– Зачем они заставляют нас ждать? – спрашивает Дэйв, сев на диван и пытаясь совладать с дрожью в руках.

– Потому что не хотят, чтобы мы заранее знали, где все произойдет,– говорит Сали, кивая эксперту, который начинает упаковывать письмо для анализа.– Думают, что это умно, но на самом деле это глупо. Теперь им нужно будет снова связаться с вами, что дает нам еще больше данных, и мы выясним, кто они и где находятся.

Дэйв обеспокоен, потому что он не чувствует своих ног, рук и сердцебиения. Он буквально оцепенел и гадает, не впал ли в состояние легкого шока. Он прикладывает руку ко лбу и удивляется количеству пота на своей коже.

– Дэйв? – спрашивает Сали, на его лице отражается беспокойство.– Вы в порядке?

– Я не…– начинает Дэйв, затем делает глубокий вдох и выдыхает.– Можно мне воды? Я… кажется, я не смогу сам встать.

– Конечно. Врач осматривает вашу жену. Она в порядке. Просто расстроена. Сейчас.

Когда Сали уходит, Дэйв наблюдает, как команда криминалистов складывает пакеты в картотеку. В одном из таких пакетов находится письмо, в другом – конверт, в котором оно лежало. Мужчина почти уверен, что они конфисковали сумку почтальона, и ему стыдно. Он не хочет, чтобы кто-то еще страдал, и так сейчас праздники…

– Дэйв?

Дэйв резко вскидывает голову. «Сколько времени прошло? Кажется, будто секунда». В одной руке Сали держит стакан воды, в другой – маленькую белую таблетку.

– О,– говорит Дэйв, заставляя разум работать. Уговаривая руки перестать дрожать, силясь почувствовать свои конечности. Биение своего сердца.

– Выпейте лекарство. Пожалуйста,– говорит агент с мольбой в глазах.

– Она меня вырубит или…

– Нет, сэр,– отвечает Сали.– К сожалению, вы должны быть в сознании. Мне нужна ваша помощь. И Мэри. Это просто успокоительное.

Дэйв забирает таблетку и проглатывает с холодной водой, божественной на вкус.

– Мне надо поговорить с вами и Мэри, хорошо? Рассказать кое-что. Потенциально хорошее, ладно?

– Да,– говорит Дэйв, чувствуя себя немного лучше.– Где Мэри?

– Кажется, она прилегла, но, боюсь, это не может ждать. Давайте поговорим в спальне?

Дэйв позволяет Сали помочь ему встать. Он чувствует себя столетним стариком – его мышцы слабы, кости хрупки, его разум осквернен возрастом, омертвлен жизнью, полной налогов.

В спальне Мэри сидит на кровати, пока врач измеряет ей давление. Она поднимает глаза и едва улыбается, и слабые мышцы Дэйва наливаются силой, затуманенный разум проясняется, и он быстро подходит к жене, чтобы обнять.

Они плачут несколько минут, и в какой-то момент медик, видимо, снял прибор с руки Мэри и вышел из комнаты, потому что, когда Дэйв смог отпустить жену и сдержать слезы, в комнате остался лишь агент Эспиноза, спокойно протягивающий коробку с салфетками.

Дэйв и Мэри достают по паре салфеток, и Мэри, извинившись, уходит в ванную.

«Хочет выглядеть презентабельно»,– понимает Дэйв, и это его радует – она все еще думает о себе. Он считает это хорошим знаком и заставляет себя вытереть набежавшие слезы и сопли, сделать глубокий вдох и привести в порядок мысли. Рыдания в спальне не помогут Генри. Им нужно сосредоточиться, ясно мыслить. Помогать, насколько это возможно.

Когда Мэри возвращается, то и правда выглядит лучше, и Дэйв ободряюще ей улыбается. Он испытывает безмерное облегчение, когда она слегка улыбается в ответ.

Мы через это пройдем. Мы все переживем, Господи. Вот увидишь!

– Сали говорит, у него есть новости,– начинает Дэйв, затем быстро добавляет: – Возможно, хорошие новости. Правда, Сали?

Агент ФБР кивает.

– Вы должны все знать, для вашего же блага и для того, чтобы вы могли подкидывать идеи, хо-рошо?

Мэри садится рядом с Дэйвом, и они смотрят на агента, как дети, надеясь, что его действия не слишком сильно им навредят.

– Начнем сначала. Кажется, мы нашли фургон, в котором похитили Генри.

– О господи,– говорит Мэри и хватается за руку Дэйва.

Сали продолжает:

– Как только мы получили письмо с требованием выкупа, то определили местоположение почтового отделения, из которого прислали письмо. Оно в Риверсайде, недалеко отсюда, в паре часов езды к северу. Итак, мы знаем, когда был похищен Генри. в какое примерно время и откуда было отправлено письмо с требованием выкупа, плюс-минус пара часов. Мы решили, что они бросят фургон и поменяют машину. Это просто предчувствие. Наша первая догадка – платная парковка. Но есть еще складские центры. Обычно паркуются не у частных домов, потому что тогда мы можем сузить круг подозреваемых. Также мы знаем, благодаря уличным камерам, что на парковке у бара, где жил преступник, стоял коричневый «Шевроле Дастер» 1979 года выпуска. Вероятно, он принадлежал сообщнику. Ну ладно, я уже вас запутал. Суть вот в чем: мы разослали уведомления по всем гаражам и складским помещениям по районам, куда ехал фургон. И раз мы знаем время, то хорошо сузили круг возможностей. И в это время въехал белый фургон и выехал коричневый «дастер». Понимаете? И бам, меньше часа назад мы нашли то, что нужно.

– Так вы знаете, где они? – спрашивает Мэри, но Сали качает головой.

– Нет, мэм. Но все же мы знаем много. Мы знаем, где они были. Теперь у нас ограниченный радиус того, где могут держать Генри, понимаете? Но это не самая хорошая новость.

– А какая, Сали? Пожалуйста,– говорит Дэйв, стараясь унять дрожь в голосе. Мэри крепко сжимает его руку.

Сали начинает расхаживать по комнате. Он не может скрыть своего трепета от того, что все становится на свои места, и Дэйву это нравится, он впитывает это в себя, как любимую песню, которая позволяет ему думать, что, может быть – только может быть,– все будет хорошо.

– В этих хранилищах есть камеры,– говорит Сали, как будто проставляя в уме галочки.– Они снимают всех, кто въезжает и выезжает. А еще фотографируют номерные знаки. Мы уже знаем, что уборщик, Джим Кэди – он же Фред Хинном – мозг операции. Но теперь мы знаем и кто был за рулем фургона, известный сообщник Кэди. У нас есть показания на «дастер», Джима и еще одного парня, которого зовут Грег Лэниган. И это не все. У Лэнигана есть сестра, та еще женщина, уж поверьте. Мы хотели ее допросить, и что выяснилось?

Мэри подала голос первой:

– Она пропала.

– Как ветром сдуло. Домовладелец говорит, что она уехала около недели назад, и с тех пор он ее не видел. Он пустил нас в квартиру: пусто. Ни мебели, ни личных вещей. Все исчезло. Как и она. Замешана она в деле или нет, ее все равно нужно допросить. Теперь у нас есть несколько зацепок, которые надо прорабатывать, и это очень хорошо, ведь чем больше мы узнаем о команде, тем легче их будет найти. А еще мы знаем, что они, скорее всего, не уехали, они наверняка в нескольких часах езды от школы Генри, в этом городе или в соседнем. Так что мы близко, очень близко, я даже уже связался с КСЗ…

– КСЗ? – переспрашивает Дэйв, заражаясь этим адреналином, поглощая его, позволяя себе верить.

– Черт, простите. Это новый отдел ФБР. КСЗ расшифровывается как Команда по спасению заложников. Они очень крутые. Круче морских котиков. По сути, они как подразделение «Дельта» ФБР. Как только я вызову их, как только у нас будет местоположение, они за несколько минут выйдут из любой военной базы и за пару часов окажутся здесь.

– Так быстро? – спрашивает Мэри, невольно испытывая любопытство.

– Да, мэм, они в любую точку страны могут приехать. С этими ребятами шутки плохи, хотя и новички в ФБР, но мы работаем с ребятами с отличным послужным списком, уж поверьте. Это все буквально военная операция. Как только у них появляется цель, они действуют быстро и уверенно. Разберутся с теми, кто забрал вашего мальчика, и вернут Генри. А, и самое лучшее? Где-то через три часа лица трех преступников, о которых мы знаем, появятся во всех пятичасовых новостях.

Сали позволяет себе слабо улыбнуться, впервые за последние дни.

– Пришло время включить свет и смотреть, как разбегаются эти таракашки.

12

Грег открывает большие двери сарая. «Дастер» стоит справа, начищенный до блеска и готовый сорваться с места, как зверь в клетке. К сожалению, сейчас там, скорее всего, еще и адски душно, а Джим не позволит ему вытащить тачку из сарая, пока не придет время уехать. Грег переводит взгляд налево и вздыхает. Блевотно-зеленый фургон «пинто» Дженни стоит там, как дохлый сверчок, прилипший к бревну. Грег подлатал его перед тем, как она приехала сюда, и поставил новые шины, причем не с одной, а с двумя запасками. Он знает, что автомобиль рабочий, но едва ли. Эта срань будет прокладывать путь по грунтовым дорогам, ни за что не разгонится быстрее пятидесяти миль в час на шоссе и, если повезет, не переломает им спины, как веточки, когда будет подпрыгивать на ухабах. Грег сам идиот, раз вообще позволил ей приехать на этом. Но этой рухляди нужно совершить всего один короткий десятимильный забег, а потом они снова приедут сюда, выстрелят в радиатор и оставят ее умирать.

Или, еще лучше, сожгут эту чертову штуковину вместе с остальным богом забытым местом.

– Будешь весь день смотреть? – мурлычет Дженни у него за спиной, поглаживая ягодицу через его испачканные брюки цвета хаки.– Или все-таки сядешь?

Грег невольно улыбается. Дженни всегда умела будоражить его кровь (не говоря уже о члене). Он оборачивается, бросает взгляд в сторону дома и уводит девушку поглубже в тень большого сарая. Крепко прижимает ее к себе и целует, руки скользят вверх по ее спине, под тонкий свитер и слегка влажную от пота майку под ним. Она с улыбкой отталкивает его, когда одна его рука опускается к бедру, кончики его пальцев легко ложатся на нож для колки льда, который она всегда носит с собой.

– Не заводись,– говорит она.– Нам нужно работать.

– Да-да. Я просто подумал, что не надо было позволять тебе приезжать сюда на этом куске дерьма.

– Все будет хорошо, малыш, я замедлюсь на больших ухабах,– отвечает она, снова хватая его за задницу и сжимая.

– Господи, ты просто не можешь успокоиться,– говорит Грег и раскрывает вторую дверь гаража, освобождая дорогу «пинто».

Пит стоит прямо за дверью с широкой ухмылкой.

– Черт! – вскрикивает Дженни.– Господи, чувак.

В руках у Пита охапка разнообразных, в основном ржавых инструментов: две лопаты, коса и топор с длинной ручкой.

– Какого черта, Пит? – спрашивает Грег.– Мы чуть не обосрались.

Улыбка Пита не сходит с лица, когда тот выходит на свет.

– Я подумал, если посижу в укрытии, то устрою себе шоу,– драматично вздыхает он.– Ну что ж, зато у меня остается воображение.

– Ты мерзкий,– апатично говорит Дженни, которой плевать, узнают ли все о ней и брате. «Это не их собачье дело».– Зачем инструменты? Сад себе будешь копать?

Улыбка Пита исчезает, отчасти от воспоминания о том, что ему предстоит, а отчасти из-за того, что ее не раздражает его подглядывание.

– Мне надо похоронить сраное тело. И с помощью чего? Пары ржавых лопат и что бы это ни было,– Пит вытаскивает косу и бросает в траву.

– А топор-то зачем? – спрашивает Грег, когда Пит проходит мимо них со связкой инструментов, направляясь к дому и подвалу.

– Вот, возьми,– говорит Пит, поворачиваясь.– Положите себе. Вдруг придется кого-то усмирить.

Грег достает топор из охапки инструментов в руках Пита и взвешивает в руке, пока Пит уходит, напевая какую-то незнакомую песню.

Грег поворачивается к Дженни и улыбается.

– Хочешь кого-то усмирить, сестренка?

Дженни смеется, пока Грег отбрасывает топор в траву у сарая.

– Подожди, пока я выеду. Ты с той стороны не залезешь,– говорит она.

Грег морщится от звука открывающейся двери, когда Дженни забирается в маленькую машину. Вой двигателя раздражает, и он сжимает челюсти, но машина катится достаточно плавно, а новые шины кажутся хорошими и плотными, так что он думает, что, может, все обойдется.

Дженни останавливается, и Грег забирается на пассажирское сиденье, достает из кармана рубашки пару дешевых солнцезащитных очков и надевает их, надвигает кепку пониже на лоб и немного сутулится, надеясь, что люди примут его за подростка. Конечно, усы в какой-то степени разрушат это прикрытие, но он ни за что их не сбреет, уж точно не ради Джима Кэди.

И вообще, Дженни они слишком нравятся.

– Ты все получила, подруга?

Дженни расстегивает белую сумочку из искусственной кожи, которую положила на сиденье между ними. Грег заглядывает внутрь, где лежит прозрачный пакет и сложенный внутри желтый конверт.

– Парень создавал проблемы?

Дженни закрывает сумочку и заводит «пинто».

– Нет, конечно, он спал. Ублюдок. Надеюсь, Джим его убьет. Мне не нравится, что он всех нас видел.

По спине Грега бежит холодок от небрежности, с которой его сестра обсуждает подобные вещи, как и всегда, когда она упоминает об убийствах, ограблениях или краже так, словно обсуждает оттенок синего в небе или интересную новость из журнала.

– Ну, милая, у меня для тебя новости. Если ФБР узнают о нас не сейчас, то скоро. Джим провалил допрос с копом, а еще оставляет за собой больше тел, чем в морге. Сейчас нам надо хватать и бежать. Получим эти деньги и уедем к границе.

– А потом будет мохито и солнышко, да? – мечтательно спрашивает Дженни, и Грег гадает, как долго сестра будет радоваться новизне Мексики. Вскоре она захочет вернуться в Штаты, и он, конечно же, позволит ей уговорить себя на это.

Если поймают, то поймают. C’est la vie и прочая срань.

Но такая уж Дженни. Насколько бы плохие или тупые вещи они ни творили вместе, их никогда за этим не ловили. В тот раз, когда Грег угодил в тюрьму, он работал с Джимом, а Дженни в дело не взяли, и вот к чему это привело.

Он ухмыляется, кладет руку на мягкое пересечение ее бедра и промежности и слегка сжимает. Она взвизгивает и игриво шлепает по руке.

– Знаешь, кто ты, Дженни? Мой талисман на удачу.

– Не забывай, детка,– говорит она, и салон машины погружается в тень, когда она проезжает под пологом леса, и машину начинает подбрасывать на жуткой тропинке.

Грег оборачивается и видит, как дом отдаляется все дальше и дальше, и испытывает внезапный восторг оттого, что уезжает.

Может, нам с ней нужно просто уехать. Сразу же направиться к границе. Убежать от всей этой срани. Ну же, ты ведь это чувствуешь, да? Тут все как-то плохо. Как будто ты наступил в лужу, считая, что намочишь ботинок, а в следующее мгновение уже половина твоей ноги под водой. Не говоря уже о том, что от этого ребенка у меня мурашки по коже.

Повернувшись обратно, он смотрит в окно на густой лес, на проплывающие мимо деревья, на неровный, косой солнечный свет. Он прищуривается, и на мгновение ему кажется, что он видит вдалеке своего мертвого отца в грязи, из дыры на его шее хлещет кровь, которую выталкивают последние ударов умирающего черного сердца. И вот они с Дженни стоят бок о бок и смотрят, как он умирает. А Дженни держит в руке нож для колки льда, все еще покрытый кровью.

– Он хотел убить тебя,– сказала она, и он не стал возражать.

В зрелом, безумном от гормонов шестнадцатилетнем возрасте (разница между ними составляла всего несколько минут – она была старше, а Грега любила называть «остаточным явлением» своего великого рождения), отец застукал их в лесу – похожем на тот, что окружал их сейчас – за домом в Топанге. Таких, как отец, нынешняя молодежь называет настоящими ублюдками, и с тех пор, как мать умерла при родах (Грег тоже винит в этом Дженни, но в шутливой форме), папа стал сущим дьяволом.

Он был религиозным человеком, но скорее в духе Ветхого Завета. Любил орать на чернокожих, латиноамериканцев и, что хуже всего, на гомосексуалов. С них отца просто воротило, и за свои годы становления Грег и Дженни наслушались тонну проповедей об огне и сере.

Конечно, лишь он сам был виноват в том, что произошло между его детьми-близнецами. Во-первых, отец заставлял их делить спальню вплоть до подросткового возраста, и если он не знал, о чем думают двенадцатилетние и тринадцатилетние ночью в постели, то что с него можно взять? Черт, да Дженни сделала Грегу первый минет, пока этот старпер смотрел в гостиной «Клуб 700». Грег даже ждал, что их поджарит метеорит или молния, пока они кувыркались на односпальной кровати, и ничто не отделяло их злодеяние от отца, кроме бумажно-тонкой двери спальни без замка и одеяла, такого старого и поношенного, что больше походило на толстую простыню, чем на покрывало.

Поэтому, когда он нашел их пару лет спустя, в лесу, на склоне холма, неподалеку от их дрянного старого дома, то пришел в ярость. Он прыгнул на Грега и начал бить по лицу, в грудь, по яйцам и в живот. Дженни, обнаженная, как дикий олень, кричала ему остановиться, но мужчина потерял всякий рассудок, и Грег, теперь в полубессознательном состоянии, с отвисшей сломанной челюстью и залитым кровью правым глазом, едва мог разглядеть ее розовую фигуру, роющуюся в сброшенной одежде.

Пока отец готовился к тому, что могло стать последним ударом, Дженни ловко подскочила и вонзила ржавый восьмидюймовый нож для колки льда в яремную вену их отца. Затем вытащила и собиралась ударить снова, когда тот скатился с Грега на спину, а кровь била из раны гейзером. Даже Дженни удивила такая скорость.

– Видимо, я проткнула вену,– тихо сказала она и стоически наблюдала, как он булькал и паниковал на листьях, его глаза были белыми как яйца, а рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на причал.

Через мгновение, может, когда спал первый шок, громила и фанатик Библии Джим Лэниган начал вставать, видимо, чтобы разобраться в ситуации, придумать им наказание и так далее. Но Дженни позаботилась об этом, проткнув его быстрее гадюки.

Раз-два.

Первый удар пришелся на сердце, а второй – прямо в правый глаз, где нож и остался.

Черт, может, правда надо уезжать.

Грег недолго смотрит на Дженни, а затем его взгляд опускается на ее бедро. Она идеально вычистила нож после того, как они похоронили своего отца. И, насколько ему было известно, с тех пор никогда с ним не расставалась.

– Если они не захотят убивать мальчика, мы сами можем этим заняться,– говорит Грег, довольный тем, что Дженни одарила его своей самой сексуальной улыбкой.

– Да?

– Конечно, если ты так хочешь,– говорит он и натягивает кепку пониже на лоб, глядя вперед и наблюдая, как густой лес расступается перед ними, словно от мощи их общей воли.– Я не возражаю.

Часть седьмая: Зараза

1

Держа в одной руке бумажную тарелку с болонским сэндвичем и горстью чипсов, Лиам другой рукой стучит в дверь, скорее по привычке, чем из вежливости. Ну, может, слегка из вежливости. В конце концов, он уже сорвался на парня, и Лиаму все еще немного стыдно из-за того, что он тогда потерял контроль. Несправедливо, когда взрослый мужчина пинает маленького пацана. Однако из-за банки колы подмышкой с каждой секундой становится холоднее, поэтому мужчина отодвигает большой засов и открывает дверь в комнату Генри. Его нос морщится от первого глотка воздуха.

Боже, ну и вонища.

Кроме того, здесь холодно и, хоть вечер еще и не наступил, собралась густая тень. Лиам сначала смотрит на койку, ожидая увидеть Генри, как обычно, укрытого одеялами и так и кричащего своей позой «иди в задницу».

Он чувствует озноб – который не имеет ничего общего с ледяным воздухом,– когда видит, что кровать пуста.

Инстинктивно его взгляд метнулся в угол слева – это была ближайшая слепая зона, из которой Генри мог напасть на него. Когда он убеждается, что там никого нет, то делает еще один маленький шаг вглубь комнаты и смотрит на дальнюю стену.

И видит его.

Генри стоит как вкопанный в дальнем затемненном углу, вне досягаемости последних солнечных лучей, косо пробивающихся через заколоченное окно. Когда глаза Лиама привыкают, он понимает, что Генри голый, его одежда лежит кучей рядом с кроватью, в десяти футах от него. Руки мальчика опущены по бокам, и он смотрит на Лиама полуприкрытыми глазами, словно он в трансе или спит.

– Генри? – спрашивает Лиам и медленно, осторожно ставит на пол тарелку с едой и банку. «Уже через минуту там все будет в тараканах, но надо разобраться с главным».

– Генри,– повторяет он,– в чем дело, приятель? Почему ты разделся?

Тем временем Лиам закрывает за собой дверь. Он не может запереть ее изнутри, но будь он проклят, если позволит парню проскользнуть мимо него во второй раз. Тогда мужчина видит, что Генри, чья плоть в тусклом свете кажется скорее серой, чем коричневой, дрожит. Сильно. Лиам слышит, как на другом конце комнаты стучат его зубы.

– Здесь мороз, Генри. Может, накроешься одеялами, и я включу обогреватель, а? Там закончился бензин? Он пустой? Может, ты снова оденешься?

– Одежда воняет,– говорит Генри тихим и дрожащим голосом.– Я описался и пропотел, и она грязная. От меня воняет, но од-д-дежда еще хуже.

– Ладно-ладно. Вот что. Надень штаны, ладно? А я принесу тебе свою футболку. Она будет тебе по колено, но зато сухая и не воняет. Потом мы спустимся, я достану мыла, мы нальем воды в ведро, или еще куда, и постираем там хотя бы твои трусы и футболку, ладно? Они за ночь высохнут на улице, и завтра ты их заберешь. Не идеально, конечно, но все равно лучше. И я вынесу твое ведро, да?

Генри шмыгает носом.

– Я ненавижу это место.

Лиам вздыхает и опускает голову, внезапно сгорбившись от усталости и, если честно, начиная гадать, зачем вообще согласился на всю эту муть. Он не бездушный убийца и не мучитель детей. «Думал, все пойдет иначе, да? Надеялся запереть богатенького парнишку в шкаф на пару дней, забрать чемодан с деньгами, а потом укатить в Мексику? Легкотня, верно? Хрена с два».

– Все закончится через пару дней, Генри. Окажешься дома и забудешь об этой поездочке, вернешься в школу к друзьям, будешь играть в игры и все это дерьмо,– осторожно говорит Лиам, будто Генри – хрупкая ваза на краю стола, которую ни за что нельзя разбивать, иначе будут проблемы. Будет возня. Он всего лишь хочет успокоить парня, привести в чувство и не возиться с ним до конца дела.

– Она не станет ждать пару дней,– тихо отзывается Генри, стоя в этом углу, как серо приведение.

То, как Генри говорит об этом странном существе, в которое верит, в сочетании с его жутковатым видом в тени, заставляет Лиама задуматься, а волосы у него на затылке встают дыбом. Как будто Генри говорит о богах, о духах земли, которых такие люди, как Лиам, никогда в жизни не смогли бы увидеть. И то, что чувствует Лиам… это не страх. Не совсем. Но это что-то определенно близкое к страху.

– Неужели? – спрашивает мужчина, сохраняя ровный голос и спокойный вид.

Генри медленно качает головой.

– Нет, вы так долго не продержитесь.– Он шмыгает носом и вытирает его. Его взгляд устремляется на койку, словно раздумывая.– Никто из вас.

Не зная, что ответить, и начиная чувствовать первые уколы раздражения в глубине души, Лиам игнорирует это и указывает на кровать.

– Давай, залезай под одеяло, а я включу обогреватель. Здесь как на гребаном Северном полюсе.

– Я пытался его включить,– угрюмо говорит Генри, будто разочарованный своей беспомощностью.– Но от него запахло газом, и он не включился.

– Я все исправлю, обещаю. Пожалуйста,– говорит Лиам, на этот раз более настойчиво, и снова указывает на кровать, желая, чтобы этот засранец пошевелился.

Удивительно, но Генри слушается. Как будто не беспокоясь о том, что его увидят голым, как и многие маленькие дети, особенно перед незнакомцами, Генри скрещивает руки на груди, быстро подходит к кровати и начинает натягивать одеяла на свое маленькое тельце.

– Одеяла тоже воняют,– бормочет он, но Лиам не обращает на это внимания. Его услужливости есть предел. Его… вежливости.

Лиам проверяет топливо в обогревателе и достает из кармана желтую коробку деревянных спичек. Он открывает маленькую дверцу, похожую на духовку в сказке, и зажигает спичку. Нажимая на кнопку, мужчина держит зажженную спичку над маленькой трубкой сразу за дверцей. Обогреватель загорается с тихим вшух, и через несколько секунд Лиам поворачивает регулятор температуры до упора и закрывает дверцу. Красный глаз жарко светится за задымленным защитным стеклом.

Лиам поднимает обогреватель, несет его за тонкую ручку к койке Генри (осторожно, чтобы постоянно быть между Генри и дверью) и ставит на пол.

После минутного колебания он протягивает Генри желтую коробку спичек.

– Видел, как я это сделал?

Генри кивает.

– Если он снова погаснет…

Генри смотрит на спички, затем кладет их рядом с собой на кровать.

– Только не умничай и не поджигай комнату. Обещаешь?

Генри снова кивает.

– И не позволяй одеялам касаться обогревателя, они загорятся,– говорит Лиам и идет к еде, а затем кладет аккуратно тарелку и колу на матрас рядом с Генри, который поднимается на локте и берет сэндвич. Следя за Лиамом с новым интересом и ноткой подозрения, Генри откусывает.

Лиам наблюдает, как Генри ест, потирает растущую бороду, покрывающую подбородок, и начинает прикидывать, как осуществить свой дерьмовый план по очистке детской одежды до пригодного для носки состояния.

– Я пока схожу за футболкой. Можешь снова надеть джинсы? Трусы не нужны, все равно не видно.

– Хорошо,– соглашается Генри, затем делает два или три глотка кока-колы, рыгает, как двухсотфунтовый игрок в регби, и, кажется, к нему возвращается цвет лица.– Зачем Дженни меня сфотографировала? Я притворился, что сплю, но все равно видел.

Лиам думает соврать, но не видит в этом смысла.

– Чтобы доказать, что с тобой все в порядке. Что мы… что ты с нами.

Генри секунду пристально наблюдает за Лиамом, и у Лиама снова возникает то жуткое чувство, словно Генри изучает его внутренности. Но потом мальчик просто начинает есть чипсы, явно довольный. Будто ему дали ответ на вопрос, который никто не задавал. Лиам сидит на краю койки, пока Генри поглощает свой обед.

– А что еще можешь сказать по поводу той штуки в подвале, или… как ты сказал? Мать, да? Которой не терпится вернуть себе право единичного пользования этим замечательным дерьмовым домом?

Генри ничего не говорит, засовывает в рот еще чипсов и задумчиво пережевывает.

– Да не особо чего,– отвечает он и отпивает колу.

– Уверен? – говорит Лиам и опускает глаза, чтобы встретиться взглядом с Генри.

– Я скажу лишь одно,– говорит Генри, и Лиам готов поклясться на стопке библий, что парень ухмыляется,– я рад, что ты принес мне этот сэндвич.

Лиам смеется и встает.

– Точно, ты голодный, понимаю.

– Ну да,– отвечает Генри, и Лиам снова слышит ухмылку в голосе,– но я не об этом.

Пересекая комнату, Лиам осторожно берет ведро, видит светлый цвет испачканной в моче туалетной бумаги и чувствует, как на дне плещется что-то твердое. Под отвращением скрывается ставший уже знакомым укол жгучего стыда. «Что ж, если бы парень не убежал, то делал бы свои дела на улице, как я ему и сказал. Не будь таким нюней, Лиам. Не сейчас. Корабль отплыл и причалил в далекой стране. Он ушел, малыш, и больше не вернется».

– А о чем ты, Генри? – спрашивает он, направляясь к двери, теперь лишь наполовину слушая парня, скорее думая о том, как вылить содержимое ведра и найти парню чистую футболку.– Или я не хочу знать?

– Пожалуй, я пока сохраню это в секрете,– отвечает Генри и доедает последний кусок болонского сэндвича. Лиам решает не обращать внимания, пока Генри не шепчет: – Хорошо, пап. Знаю.

Лиам разворачивается так быстро, что содержимое ведра расплескивается и ударяется о стенки, в опасной близости от края. Хоть мужчина и знает, что в комнате не может быть третьего человека, но все же на автомате проверяет темные углы, лишний раз изучая черный прямоугольник пустого шкафа, но потом убеждается, что парень с ним шутит. Или, как Лиам и предполагал ранее, просто на хрен поехавший.

– С кем ты говоришь, Генри?

– С папой,– отвечает он с беззаботным раздражением в голосе.– Он всегда просит меня помалкивать.

– Ясно,– говорит Лиам, чувствуя, как на лице расплывается жестокая улыбка. Ему не нравится бояться, а животная его часть ненавидит, когда над ним смеются. Та темная, ужасная часть, которой он всегда будет потакать, и она хочет заставить Генри заплатить за то, что он дернулся, что испугался. Не говоря уже о том, что Лиаму приходится тут играть в няньку.– Тот самый папа, который шагнул под автобус с тобой на руках?

Генри попивает колу, не сводя глаз с дальней стены.

– Да, Джим мне все рассказал,– продолжает Лиам издевательским тоном.– Наверное, твой отец – тот еще чокнутый засранец. Передавай ему привет от меня, ладно?

Но Генри не отвечает. Не плачет, не кричит и не хнычет. Он сидит, завернувшись в одеяла, свет от обогревателя горит на его щеках, подсвечивая карие глаза тусклым красным светом. Лиам секунду ждет, надеясь на какую-то реакцию, а затем пожимает плечами.

Когда он поворачивается, чтобы закрыть дверь, что-то ледяное касается его затылка, и, хотя его разум не хочет верить, он готов поклясться, что кто-то – что-то – шепчет ему на ухо, не громче дуновения застоявшегося воздуха. Голос любовника или призрака.

Ты за это ответишь.

Лиам останавливается, подумывает обернуться, чтобы убедиться, что Генри все еще в другом конце комнаты на своей койке – это не голос Генри, и ты это знаешь, приятель,– но решает, что с него хватит. Не оглядываясь, он закрывает дверь и задвигает тяжелый засов.

К тому времени, как Лиам ступает на лестницу, он списывает голос на злую шутку разума и игнорирует мурашки по всему телу.

2

Пока солнце жирно и вяло набухает на горизонте, словно пиявка, присасывающаяся к красной крови океана, вечерние новости всех трех крупных телеканалов демонстрируют триптих фотографий на телеэкранах по всей Южной Калифорнии.

На заправочной станции «Тексако» у 5 съезда с автострады Эскондидо – той самой, по которой машины съезжают с 15-го шоссе на Мишн-роуд, а затем в благодушный пригород Сан-Диего Грантвилл, где проживают патриоты Патрика Генри и львиная доля белых семей,– на маленьком телевизоре видны три лица по седьмому каналу. Там включен только он, потому что владелец заправочной станции и оператор, работающий сутки напролет, Чак Уилсон, безумно любит метеоролога выпуска новостей Сару Рейнс, а уж особенно ее обтягивающие красные платья, в которых она показывает на гигантские, похожие на детей солнца, нарисованные на карте Южной Калифорнии, и говорит о них так, словно в них таятся ответы на все великие вопросы жизни. Однако перед Сарой ведущие всегда излагают местные новости с мрачным видом – настоящие новости,– и сегодня все говорят о похищенном маленьком мальчике. Чак прислоняется к стойке, уставившись на приглушенный свет в верхнем углу. Кажется, что весь чертов мир ищет этого мальчика.

Над входной дверью звенит колокольчик, и входит как всегда вонючий Тим Шепард, нежно потирает свою чистую, свежевыбритую челюсть – этим он всегда занимается в туалете «Тексако» с благословения Чака. Он всегда поддержит того, кто хочет стать лучше, будь то бездомный скунс или богатенький мажор, и Тим всегда за собой убирает и не мешкает. Не то чтобы все это сильно влияло на вид Тима: загорелая кожа, спутанные седые пряди и мешковатая, забрызганная пятнами одежда, к сожалению, выдают в нем уличного бродягу, а не бизнесмена на отдыхе.

Черт, если бритье позволяет бедолаге сохранить самоуважение и помогает ему продолжать марафон под названием «остаться в живых», то кто я такой, чтобы судить?

– Привет, Чак,– говорит Тим и бросает взгляд на холодильник с пепси.

Чак снова переводит взгляд на телевизор, где улыбающееся лицо некоего Генри Торна выглядывает из-за плеча ведущего, чье серьезное лицо резко контрастирует с пухлощекой зубастой ухмылкой маленького мальчика.

– Газировка стоит пятьдесят центов,– рассеянно говорит Чак, зная, что эта информация каленым железом отпечаталась в оставшихся клетках мозга Тима, но ему все равно нравится это говорить. Это его своеобразный способ с ним здороваться.

– Ага,– отзывается Тим.– Это те самые сволочи?

Чак на мгновение задумался, и теперь его внимание снова переключилось на экран телевизора, где красовались три фотографии, опубликованные ФБР несколько часов назад. Слева направо: хмурая физиономия молодого и худощавого Джима Кэди, полное лицо Грега Лэнигана без усов и – последнее, но не по важности – раздраженный взгляд единственной сестры Грега, Дженни Лэниган. Все три фотографии аккуратно вставлены в белые рамки на синем фоне, где повторяющаяся под наклоном фраза «ВЕЧЕРНИЕ НОВОСТИ» вечно плывет вниз, как косой дождь.

– Видимо,– отвечает Чак и отворачивается от экрана, чтобы осмотреть магазин и прикинуть, что нужно сделать до захода солнца.– Ты сегодня ел? – спрашивает Чак Тима (и если «Газировка стоит пятьдесят центов» – это их версия «привет», то «Ты сегодня ел?» заменяет Чаку фразу «Пока, чувак. У меня дохрена дел»).

– Я поем потом,– отвечает Тим, как и всегда.

Чак собирается ответить следующей строкой их повторяющегося диалога: «Возьми оттуда бейгл. Кажется, он все равно старый»,– скажет он (это не так – ему каждое утро приходит свежая поставка), но вдруг раздается громкое динь-динь колокольчика, который звонит, когда машина проезжает по черным пневматическим трубам перед станцией. Оба поворачиваются, чтобы посмотреть, как блевотно-зеленый фургон «пинто» скользит к третьей колонке.

– Клиент,– говорит Тим.

* * *

Грег знает, что они совершают огромную ошибку.

Почему ты не проверил бензин, идиот?

Он корит себя за это с тех пор, как они полчаса назад вышли из кабинета врача. Пока Дженни доставляла товар, Грег барабанил пальцами по потертому черному рулевому колесу под ритм «The Logical Song» Supertramp, двигатель «пинто» тихо урчал, как умирающий механический котенок, и тогда Грег заметил указатель уровня топлива, красная стрелка которого слишком сильно провисла влево – почти до упора.

– Твою-то,– инстинктивно, без всякой на то причины, Грег обернулся в поисках двух канистр неэтилированного топлива, которые положил в багажник «дастера».

Я не на «дастере» и забыл проверить бензин, и твою налево, придется заехать на сраную заправку и заплатить за бензин. Боже милостивый, если Джим об этом узнает, он убьет меня на месте, и это не преувеличение.

Когда Дженни сошла с затененного крыльца, крайне нелепая в летней шляпе и огромных солнцезащитных очках, у него свело живот от беспокойства, вины и отвращения к себе. Как всегда верная себе, сестра не запаниковала, когда он рассказал ей о своей ошибке, но Грег знал, что в глубине души она кипит, или что там обычно делала Дженни. Он никогда не видел, чтобы она выходила из себя. Даже когда зарезала их отца ножом для колки льда, все равно не теряла контроль. Нет, Дженни всегда сохраняла рассудок. Грег знал, что у нее спокойный темперамент – она почти клинический психопат. Его сестра не расстраивалась, она просто принимала решения. Холодные, расчетливые решения. В одну секунду она не обращает на тебя никакого внимания, а в следующую втыкает в глаз восьмидюймовый нож за то, что ты пролил что-то на ее любимую блузку.

Грег пытался скрыть склонности Дженни от парней, когда предлагал ей работу, но у него такое чувство, что Джим знает о прошлом его сестры больше, чем показывает. И возможно, именно это знание и убедило Джима взять ее в команду (с учетом того, что она разделит долю Грега). Наверное, Джим, который и сам был склонен быстро убивать, хотел иметь под боком кого-то, на кого можно положиться, если ситуация потребует жестоких мер. Видит бог, Пит тоже мог быть жестким, со своей дурацкой татуировкой собаки, золотыми зубами и всем этим бандитским сленгом, но Грег несколько раз видел, как Пита перекашивало во время их работы. Пит груб, и тот еще ублюдок, но не бессердечный убийца. Не то что Джим.

И не то что моя сестра.

А что до Лиама? Черт. Этот парень спокоен, как старый слон, и умнее их всех, ну, за исключением самого Джима, но Грег сомневается, что тот сможет убить ребенка. Может, только если дело запахнет жареным, но не потому, что Джим попросит. Нет, Лиам не тот тип, кто будет слепо следовать приказам. Он слишком много думает. Слишком много чувствует.

Грег задается вопросом, смог бы он прихлопнуть ребенка, если бы Джим попросил (или если Дженни посчитает, что так лучше), и решает, что, пожалуй, да. Особенно для Дженни. Грег сделает для нее все, и он не врал, когда говорил, что согласен избавиться от пацана, хоть это не входит в «план». Он перед ней в долгу. Вечном. Они любят друг друга, конец предложения. К черту табу и всякие устои общества, они влюблены и всегда будут. Дело закрыто.

И все же он краем глаза поглядывает на ее колени – при этом лихорадочно пытаясь найти заправку, пока все не стало совсем плохо, и они не встали посреди хренова 15 шоссе,– следя, чтобы ее пальцы не потянулись к ручке ножа. Это было бы совсем не bueno. Абсолютно.

И вот они подъезжают к самой дерьмовой на вид заправке «Тексако», которую Грег когда-либо видел, и он позволяет себе вздохнуть с облегчением, ведь они добрались, а еще, слава всем ангелам на небесах, Грег не играл в карты с Питом и Дженни. А это значит, что у него остались восемьдесят четыре доллара, которые он украл из кассы бара, когда Джим пошел играть в уборщика. Конечно, это еще одна вещь, о которой ему не стоит проговариваться боссу, нет уж, спасибо. Да и вообще, все же обернулось хорошо. Так ведь?

– Оставайся здесь, не снимай дурацкую шляпу и ни на кого не смотри,– говорит Грег, выключая двигатель.– Я заплачу. И сразу же вернусь.

– Может, лучше мне? Если кого из нас вычислили, так это тебя. Ты же сообщник Джима.

Грег на мгновение задумывается, но все же не хочет, чтобы копы увидели эту дурацкую розовую шляпку на заправке «Тексако». Не то чтобы здесь были камеры, но все же лучше перестраховаться.

– Да не. Я справлюсь. Сиди на месте.

Дженни молча пожимает плечами, пока Грег выходит и закрывает за собой дверь.

Уже на заправке он достает из переднего кармана толстую пачку наличных, отделяет засаленную десятидолларовую купюру и протягивает ее парню за стойкой.

– Десять баксов на… – Грег выглядывает в окно и видит Дженни, которая тихо сидит, опустив голову. Умничка.– Третью колонку. И газету.

Мужик берет деньги, нажимает на пару кнопок.

– Вам нужна квитанция?

– Нет, спасибо.

Грег хватает газету из стопки на стойке рядом с кассой и спешит к выходу. По пути его взгляд падает на грязное зеркало в углу, за которым, скорее всего, установлена камера. Грег поворачивается к другому углу и видит большой телевизор, привинченный к черной подставке над холодильниками с газировкой. Там реклама моющего средства, и Грег, даже не смотря туда, наклоняет лицо вниз настолько, насколько может, чтобы не выдать в себе хренова преступника, и толкает дверь. Над головой звенит колокольчик, и этот звук действует ему на нервы.

Несколько напряженных минут спустя Грег закачивает бензин в пустой бак «пинто», направляя туда всю свою космическую энергию, чтобы цифры двигались быстрее, черт возьми, быстрее! Но это старая заправка, и скорость подачи бензина не меняется, каждая цифра небрежно перетекает с 1 до 9 со скоростью пьяного ленивца.

– Ну давай уже,– бормочет Грег, сжимая ручку насоса с такой силой, что белеют костяшки пальцев. Он подпрыгивает на пятках и пытается не обращать внимания на Дженни, которая то и дело оборачивается и бросает на него взгляд с переднего сиденья; ее осуждение лишь частично скрывает заднее тонированное стекло фургона.

Когда 7.52 медленно поднимается до 7.53 и так далее, Грег чувствует неприятный запах – помимо вони бензина – и, обернувшись, видит бомжа с заправочной станции, который смотрит на него с противоположной стороны колонки. Грег на панике вдруг представляет, как сюда заезжает полицейская машина, чтобы копы взяли себе кофе, пончики или что там еще едят эти сволочи, когда не терроризируют всех вокруг, и даже бросает взгляд в сторону въезда, убеждаясь, что сам придумал этот кошмар.

– Привет, приятель. Не дашь пятьдесят центов? Я хочу купить пепси,– говорит бомж, и Грег просто не может поверить в свою неудачу.

– Нет, чувак, отвали,– говорит он, не поднимая козырька кепки. Как будто этот бездомный сможет связать меня с какой-то фоткой полицейских, думает Грег и даже хмыкает. Наверное, он давно сидит на крэке и бухле. Пепси, ага, конечно.

– Да ладно тебе, приятель. Эй! – говорит он так, словно в его прожаренном мозгу рождается идея века.– Я вымою окна! Как тебе такое? Я постоянно этим занимаюсь, и иногда мне покупают за это пепси. Чак не против, он владелец. Мы с ним друзья.

– Ага,– отвечает Грег и, к счастью, видит, как колонка приближается к благословенной отметке в 10,00 долларов и останавливается так же медленно, как усталый старик, садится в кресло.– А может, ты отвалишь, как я и сказал? Если тронешь мою тачку, я сломаю тебе руку, усек?

У бездомного хватает наглости выглядеть оскорбленным, когда Грег широко улыбается и с громким стуком металла о металл засовывает ручку насоса обратно в дозатор.

– Необязательно так грубить, дружище! – говорит бомж и, спотыкаясь, отступает на несколько шагов.

– Ага,– повторяет Грег, завинчивает крышку бензобака «пинто» и захлопывает дверцу.

– Что это было? – угрюмо спрашивает Дженни, когда Грег садится в фургон и заводит двигатель, отчего тот сначала завыл, потом утих, и только тогда тронулся с места.

– Ничего, просто попрошайка,– отвечает Грег и снимает ногу с тормоза, кладя руку на бедро Дженни, подумывая уговорить сестренку на пит-стоп, прежде чем отправиться обратно к адскому домику. У фургона все же были свои преимущества.

– Осторожно! – вскрикивает Дженни, и Грег инстинктивно бьет по тормозам.

Мужчина смотрит перед собой и видит, что все тот же бездомный встал перед их машиной, его рот искривлен в хмурой гримасе, налитые кровью льдисто-голубые глаза посылают молнии. Он указывает на них через лобовое стекло, его колени всего в нескольких дюймах от переднего бампера «пинто».

– Вы плохие люди! – кричит он достаточно громко, чтобы они услышали, но не настолько, чтобы владелец заправки прибежал выяснить, что за херня тут творится.

Грег видит, как Дженни уже взялась за ручку двери. «Господи, ну только этого не хватало».

– Дженни, расслабься. Просто забей.

Она свирепо смотрит на него, но ее пальцы отпускают хромированную защелку дверцы машины.

– Ладно,– угрюмо говорит она и откидывается на спинку сиденья.

Грег, просто невероятно уставший от этой чертовой комедии, жмет на акселератор. Машина послушно катится вперед.

Бездомный вскрикивает, все еще хмурясь, и наверняка бормочет что-то ужасное о Греге и Дженни и о том, куда им надо пойти, затем убегает с дороги в направлении заправки. Он хлопает по окну Дженни – достаточно сильно, чтобы она взвизгнула,– а Грег жмет на газ и выезжает с остановки под названием Город чокнутых (население: 1 человек).

Его желудок слегка сжимается, когда мужик кричит им что-то, пока «пинто» выезжает на Мишн-роуд в направлении Кливлендского леса – их временного пристанища.

Грегу кажется, как будто этот бродяга кричал: «Я вас знаю!»

Но это просто смешно.

«Пить надо меньше»,– думает Грег и радуется, что Дженни никак не реагирует на этот бессвязный вопль. Иначе он мог бы подумать что-то другое. Например, что бомж действительно выкрикнул именно то, что ему показалось, а это, в свою очередь, ведет к ряду проблем.

Но Дженни молчит, и Грег понимает, что просто накручивает себя, прямо как тогда, когда представил полицейскую машину на заправке. Он улыбается и снова кладет ладонь на теплое бедро Дженни, но совершенно забывает попросить остановиться. День и так прошел совсем не по плану, и не стоит еще больше искушать судьбу.

* * *

Но судьба, разумеется, уже вмешалась в жизни похитителей, владельца заправки и неудачливого бездомного по имени Тим Шепард.

Именно Шепард в последний момент узнал в паре тех, кого видел по телевизору в мини-маркете «Тексако» Чака. Позже он расскажет копам, которым Чак сразу же позвонил после рассказа Тима, о том, кого видел. «Я сразу все понял, когда увидел их вдвоем. Оба казались хмурыми и злыми, смотрели на меня так, словно я кусок грязи на лобовом стекле. Они пытались маскироваться: надели шляпы и солнцезащитные очки, но все же это точно они. Потом они уехали, вернулись к своим преступлениям, наверное. Да, преступления – вот, чем они занимаются»,– разглагольствовал он, пока полицейские все записывали.

Чак же предоставил видеозапись с упомянутым мужчиной, а также видеозапись (где был номерной знак) заправки автомобиля. Чаку это чертовски понравилось. Казалось, они с Тимом сделали что-то хорошее, может, даже помогли спасти этого бедного мальчишку. Чак пообещал себе отныне бесплатно давать Тиму пепси, если все обойдется.

Что касается Тима, он выдал подробный (и, кстати, вполне трезвый) отчет, а потом его загорелое, но свежевыбритое лицо расплылось в широкой ухмылке от последней заметки:

– Вот только теперь у этого гадины усы,– сказал он, пока полицейский царапал что-то в блокноте.– А, и пост, мать его, скриптум, чуваки… они поехали на восток.

3

В темной сырости под домом существо протискивается через отверстие, которое проделало в кирпичной стене, прямо над землей, не больше дверцы духовки. Тварь снова тянется за предметом, который принесла с собой. Он гудит под ее пальцами. Она тихо щебечет и щелкает, разговаривая с ним, затем кладет предмет – большой бесформенный шар из сухих листьев и грязи – под сгнившее дерево лестницы, ведущей к закрытой двери. Сверху доносятся голоса, но она молчит. Осторожничает.

Оставив предмет под лестницей, она протискивается обратно через дыру в стене, оставляя осколки кирпича и щебень разбросанными. Потребовалось время и терпение, чтобы соскрести старый цемент и почти бесшумно разворотить кирпичи. И вот, первый пункт плана выполнен, и тварь опускается на пол, крепко зажмурив золотистые глаза. Она раскачивается взад-вперед, издавая короткие стоны, щелчки и звук, похожий на стук зубов.

Она взбирается по одной из стен подвала на потолок.

Прямо над ней, всего в нескольких дюймах от половицы, находится кухня. Тварь прижимает две ладони к дереву и выдает серию щелчков и стонов, снова, снова и снова.

Двумя этажами выше Генри лежит в кровати, его разум связан с существом, но лишь настолько, чтобы чувствовать его присутствие. Он опасается подобраться ближе, открыть внутренний взор больше. Мальчик боится, что тьма этого разума поглотит его, боится, что она вторгнется в его собственный разум, может, даже возьмет над ним верх.

Он знает, что она на это способна. Может, не с людьми, но с другими. Животными. Насекомыми. Созданиями, о которых он даже не слышал, что живут где-то внизу – под городами, парками и школами, под сознанием человечества в глубоких недрах земли.

Генри хмурится. Он пытается понять – увидеть – язык, уловить смысл звуков, которые издает мать под домом. Сначала мальчик думает, что это пение. Или, может, молитва. Есть что-то сложное в ритме этих звуков, в том, как они сочетаются, а цвета переплетаются, создавая нечто похожее на музыку. В конце концов, Генри считает, что приблизился к правде, но все же не до конца.

Это чертово проклятие,– шепчет ему на ухо отец.

Генри не спорит.

6

Джим заходит за большой сарай. Высоко над головой раскинулось ночное звездное небо. Воздух, свежий и невероятно холодный, покалывает голую кожу предплечий, щиплет уши ледяными пальцами. Но нужно хоть на минуту убраться из этого дома. Проветриться и подумать. Ему не нравится, как все идет.

Как-то не очень гладко.

Сначала его раскусил агент ФБР – Джим был к этому готов, но в глубине души надеялся ускользнуть незамеченным до начала каникул. Потом это странное поведение ребенка, труп в подвале, а теперь еще и Грег с Дженни задерживаются. Что еще хуже, Джима очень напрягает Лиам, который абсолютно всегда надежен, но почему-то необъяснимо реагирует на парня; в одну секунду слишком великодушен, в следующую – выходит из себя. Джим рассчитывал, что Лиам с ребенком просто будут говорить, а не вести себя как пожилая супружеская пара. Грег тоже не из лучших. Не надо было приводить Дженни. Джим не учел ее влияние на младшего брата, и теперь Грег стал рассеянным, непредсказуемым. А лучшее достоинство Грега – это как раз его предсказуемость.

Черт. Теперь даже нормальных ребят не найдешь.

Джим смеется и снова затягивается косяком. В голове формируется мысль, что сейчас он по-настоящему доверяет лишь этому сраному мексикашке. Пит не умен, как Лиам, не предсказуем, как Грег, и не свиреп, как Дженни (хотя изо всех сил старается казаться таким), но Джим увидел в Пите какое-то постоянство. Он похож на верную собачонку – как иронично, учитывая тупую татуху,– которая поджимает хвост при хозяине и скалит зубы на любого прохожего.

Да, Пит – хороший пес. И вообще, самые легкие сценарии для слабаков. Надо подстраиваться под ситуацию. Идти вперед. Всегда идти вперед.

Джим позволяет себе еще раз затянуться косяком, затем отщипывает кончик и засовывает оставшуюся половину в карман. Он рано приучился не курить в помещении. За годы, проведенные в колонии для несовершеннолетних, его достаточно часто избивали – за курение в туалете или после отбоя,– так что привычка уже въелась в ДНК. «Наверное, по факту все мы псы»,– уныло думает он.

И вообще, не хочется делиться травой.

Джим потирает руки и уже хочет идти обратно, когда слышит знакомое урчание двигателя «пинто», мягкое постукивание шин по ухабистой тропинке. Инстинктивно Джим делает шаг назад, в глубокую тень за сараем.

И ждет.

«Пинто» выезжает из укрытия деревьев на заросшую поляну перед домом с включенными фарами. Потом едет к сараю и останавливается у входа.

– Ты пока паркуйся, а я пойду покурю,– голос Грега отчетливо доносится сквозь тонкую стену сарая. Джим чувствует жар рабочего двигателя, чувствует запах выхлопных газов, проникающие сквозь щели в досках. Фары гаснут, двигатель издает тихий скрежет, а затем глохнет. Водительская дверь открывается и закрывается.

– Дай мне тоже,– просит Дженни, и Джим тихо скользит вдоль задней стены, ближе к тому месту, где болтают брат с сестрой.

Щелчок зажигалки, женский выдох.

– Они наверняка ждут, когда мы придем. Вообще-то, мы задержались.

– Могли приехать еще позже,– замечает Грег, и Джим почти слышит, как их тела двигаются друг к другу. Тихий женский вдох, звуки поцелуев и стоны, от которых у Джима сводит живот и лицо. Приглушенный шлепок – ладонью по ткани – и веселый смех Дженни.

– Хватит,– вдох.– Надо идти.

– Ладно,– пауза. Джим напрягается. Кладет руку на стену сарая и прислушивается.– Так что думаешь? Доведем до конца?

– Мы же здесь, не так ли?

– Ну да. Но завтра новый день.

Очередная пауза, пока брат и сестра выкуривают сигареты. Затем снова Дженни:

– Давай завтра все обсудим. Если что-то пойдет не так, сбежим ночью и разделимся. А тебе надо будет убрать ребенка. Хотя к черту, я сама, если хочешь.

Убрать. Джим прокручивает это слово в голове, снова думая о собаках.

– Ладно,– соглашается Грег,– посмотрим, как все пойдет. Здесь охренеть как холодно, и Джим наверняка гадает, какого хрена мы задержались и почему не заходим. Не надо его раздражать. Он и так нервный.

Джим на это улыбается.

– Ладно. Просто скажем правду. Мы же курим. Господи, Грег, ты такой нюня.

Дженни взвизгивает, и Джим представляет, как Грег щиплет ее за задницу. Джиму кажется, что в один прекрасный день Грег нарвется на ее плохое настроение и получит нож в глаз.

Джим тихо ждет, пока эти двое закроют двери сарая и потопают к темному дому. Входная дверь со скрипом открывается. Далекие голоса. Дверь закрывается. Джим стряхивает древесную стружку со своего мясистого плеча и решает прогуляться, чтобы не вызывать подозрений. Если он войдет сразу, они сразу психанут. Слышал ли он нас? Где он, черт возьми, стоял? Джим посмеивается над их страхами и начинает пробираться сквозь высокую траву к неуклюжей тени дома.

Прогуливаясь за домом, он размышляет, нужно ли их убивать. Нельзя только девушку, надо либо обоих, либо никого. Они уже выполнили свою работу. По сути, теперь они лишь обуза. Пит не станет возражать. Ему же больше денег. Лиам может заспорить, и Джим понимает, что сначала ему придется все уладить с ним. Лиам не расходный материал; слишком умный, слишком преданный. Может, когда-нибудь. Но не сейчас. Толковую помощь и так трудно отыскать…

БУМ.

Внутренний монолог Джима резко обрывается, и он замирает, скрытый от луны густой тенью здания. Шум донесся со стороны дома, где этим утром они обнаружили двери в подвал.

Этот звук легко определить: одна из дверей встала на место. Тихо, недостаточно громко, чтобы услышать из дома. Но он почти за углом, всего в двадцати-тридцати футах.

Теперь Джим слышит все отчетливо: шаги в траве.

Прямо в его сторону.

Джим прижимается к стене дома. Всего в десяти футах от него, за потертой, облупившейся, погрызенной термитами стеной, он слышит голоса своей команды внутри дома. Смех. Дженни из-за чего-то насмехается над Питом, Грег и Лиам тихо разговаривают, скорее всего, передавая бутылку «Джека» по кругу стола. Но здесь Джим как будто на острове. Тут абсолютно темно и холодно. Его ботинки промокли от влажной травы, но кожа горячая и ее покалывает, лысина чешется, и все его тело наполняется напряжением и ожиданием. Снаружи не его человек. Это кто-то другой. Враг.

Часть Джима молится, чтобы это был не агент ФБР, типа того придурка, который играл с ним в начальной школе. А бóльшая часть надеется, что это все же он. Если так, то лес уже кишит федералами, и игра окончена. И плевать на тюрьму, зато через несколько секунд он схватит своими большими лапами одного из них и свернет этому ублюдку шею.

Пальцы Джима непроизвольно подергиваются, и он чувствует, как его член твердеет при мысли об убийстве. Да, детка, давай. Иди к папочке.

Сердце Джима бешено колотится, но он не двигается, его дыхание ровное и тихое. Угол дома всего в нескольких футах, и тот, кто направляется к нему, уже почти в пределах досягаемости. Еще несколько секунд.

Шаги прекращаются.

Глаза Джима расширяются. Он знает.

Он его чувствует.

Раздается щелчок, будто кто-то хрустит костяшками пальцев. «Или заряжает пистолет,– думает Джим.– К черту все, давай потанцуем».

Больше не беспокоясь о шуме, Джим выскакивает из-за угла дома, рот искривлен в оскале, пальцы сжаты в кулаки, мышцы напряжены, кровь приливает к глазам.

– А ты еще кто? – требует он, вытаскивая пистолет из-за пояса и делая шаг вперед. Существо быстро отскакивает назад, глаза широко раскрыты и сосредоточены на металле в кулаке.

То, что стоит перед ним, тяжело вот так осмыслить. Оно тонкое и короткое. На нем потрепанный плащ… нет, не плащ. Это вообще не одежда. Оболочка. Черный панцирь стекает по конечностям, как чернила, нависает над черепом, затеняя запавшие желтые глаза, которые не выше подбородка Джима. Его тело черное как смоль, чернее темной ночи, покрытое пластинами странной формы, похожими на мягкую броню. Длинные когтистые пальцы торчат из концов того, что Джим может принять только за рукава или какие-то нарукавники.

Джима трясет, он очень хочет убить эту тварь. Убить и затащить тело в дом. Изучить. Ему любопытно, и это чувство берет верх над страхом, похороненным в глубине души.

Быстро, как удар хлыста, он хватает тварь за руку и снова слышит этот щебечущий, щелкающий звук, когда она отскакивает дальше, в последний момент уворачиваясь от протянутых пальцев. Да, я тоже быстрый, детка. Вот увидишь.

Но затем существо поднимает голову, его золотые глаза светятся под этим странным капюшоном. Джиму все равно, как эта чокнутая штука на него смотрит. Этот взгляд…. враждебный. Как будто она хочет наброситься на старину Джима. Подойти и выяснить, как она может его убить.

– Ну,– говорит Джим, сжимая в кулаке рукоятку пистолета, мышцы его предплечий напрягаются под кожей,– может, уже начнешь? Действуй, посмотрим, что из этого выйдет.

Словно в ответ, существо шипит. Джим делает нерешительный шаг назад и поднимает пистолет.

Большего не потребовалось.

Существо разворачивается и бежит к деревьям, передвигаясь на четырех лапах, как пума. Джим поднимает пистолет еще выше. Но не успевает он прицелиться в темноте, как тварь уже пробежала дюжину футов. К тому времени, как Джим находит ее взглядом и прицеливается, она прыгает на дерево и исчезает.

– Черт! – кричит он и бежит к опушке леса. Пыхтя, он смотрит на дерево, где скрылось существо, и только несколько шелестящих листьев говорят о том, что тварь вообще была там. «Эта сучка подпрыгнула на десять футов»,– думает он, не осознавая, что уже приписал ей женский пол.

На мгновение он раздумывает, не полезть ли за ней. Может, вернуться в дом, взять фонарик и позвать Лиама, но Джим знает, что это бессмысленно. Что бы это ни было – животное, пришелец или что там еще,– оно уже исчезло.

Несколько мгновений Джим смотрит на деревья, за которыми скрылось существо; разум временно оцепенел от шока, от нереальности происходящего.

Затем его разум перестраивается, перефокусируется. Как и всю свою жизнь, Джим отвергает невозможное и сосредотачивается на необходимом. На работе. И что бы, черт возьми, это ни было, животное или пришелец, для него это означало одно:

Неожиданность.

А Джиму не нравится, когда в его планах возникают неожиданности. И пока этого хватает, чтобы отбросить всю странность происходящего и сосредоточиться на практике.

Джим поворачивается и смотрит на двери подвала.

Во-первых, какого хрена оно там делало?

Поморщившись, он решает подождать с этим до утра. Потом он спустится туда с одним из парней. Тогда станет светло, и он сможет убедиться, что там, внизу, больше не о чем беспокоиться.

Возвращаясь к дому, он решает пока промолчать об этом инциденте. Не стоит выводить всех из себя, особенно когда стало очевидно, что Грег и Дженни просто ищут предлог для побега.

Джим проходит мимо дверей подвала, бросив на них лишь беглый взгляд. Он вытирает рот, лоб, чувствует, как проступает пот. Желудок наполняется кислотой, а мышцы сводит судорогой.

Он знает, что самым разумным сейчас будет залезть под дом. Взять фонари, спуститься и проверить, все ли там чисто. Но он не хочет этого делать, и сам этот факт его беспокоит. Злит. Заставляет чувствовать себя идиотом. Трусом. И все же Джим продолжает идти прямо к входной двери, лишь раз обернувшись в поисках желтых глаз, наблюдающих из темного леса, с высоких ветвей дерева.

Ничего.

Может, Грег и Дженни правы. Может, все идет наперекосяк. Все действительно странно, и с каждой секундой становится все хуже.

Поднимаясь на крыльцо, Джим обещает себе всегда держать пистолет при себе. Никому нельзя верить, и если он снова столкнется с этим существом, надо быть готовым снести этой сраной твари голову. Убить и навсегда выкинуть из головы. Не думать о правде – о том, что эта штука напугала его. Напугала настолько, что он не хочет идти ночью в темный подвал. Как маленький ребенок, боящийся темноты.

Джим тянется к дверной ручке и замечает, что рука дрожит.

Это бесит его еще больше.

«Можешь вернуться, детка,– думает он, и гнев и стыд захлестывают его.– Возвращайся, и я покажу тебе, кто боится. Прямо перед тем, как всажу тебе пулю в лоб».

Джим заходит в дом и закрывает за собой дверь. Затем поворачивается и запирает ее на тяжелый засов, ненавидя себя за облегчение, которое при этом испытывает.

5

Доктор Рио Хамада опаздывает и бесится. Его горячо любимая кошка Килрой, шестилетняя бирманка с шерстью цвета какао и глазами золотыми, как пиратские монеты, сегодня утром была настоящей занозой в заднице. Во время завтрака она запрыгнула на стол и опрокинула стакан с соком ему на колени – а значит, ему пришлось переодеваться и быстро мыть керамическую плитку на полу кухни, и только потом идти на встречу с его другом Мартином в музей в центре города на новую фотовыставку Барбары Крюгер, куда они купили билеты за несколько месяцев. Если бы не это, Хамада, если честно, отменил бы встречу. Учитывая происходящее с Генри Торном, он был слишком обеспокоен, чтобы наслаждаться искусством или, если уж на то пошло, развлекаться. А теперь он еще и опаздывает, а Килрой – плохая кошка, но в то же время крайне везучая, потому что Рио не может долго на нее злиться. Отчасти потому, что эта кошка – его единственный настоящий друг, а отчасти потому, что она безумно любит обниматься.

Выбегая из дома во вторых любимых брюках цвета хаки и белой оксфордской рубашке на пуговицах, в которых чувствует себя самым модным геем в Южной Калифорнии, Рио чуть ли не спотыкается о небольшой сверток на крыльце.

– Да господи боже! – взволнованно кричит он. Рио ловит равновесие и поворачивается, чтобы закрыть входную дверь, но поздно, ведь Килрой успела выскользнуть из приоткрытой щели, уже спускается по трем ступенькам, ведущим на тротуар, и немедля направляется к соседнему дому миссис Дарли, где живет друг Килрой Макси, к большому неудовольствию Хамады.

– Килрой! Черт возьми.

Теперь он точно опоздает, и Мартин будет злиться (и имеет на это право). Но нельзя вот так оставлять Килрой. Он не знает, когда вернется, и ни за что не позволит своей кошечке есть дешевый корм, которым миссис Дарли кормит своего толстого сиамца.

– Хм,– выдыхает Хамада, на мгновение забывая о Килрой, музее и паршивой еде миссис Дарли. Он нагибается и берет конверт без адреса, имени и вообще каких-то данных на лицевой стороне.

В нем что-то дергается, когда он переворачивает конверт, и Рио чувствует, как пересыхает во рту, а волоски на голове встают дыбом. Конверт грязный, использованный и мятый. Это не доставка, не письмо из больницы или что-то подобное.

Это что-то другое.

Он оттягивает металлические язычки у клапана, открывает конверт и запускает туда руку. Пальцы касаются сложенной втрое бумажки и чего-то похожего на полароид. Чувствуя с каждым мгновением тошноту и ужас все сильнее, Рио вытаскивает оба предмета из конверта.

Когда он видит уставшее, побитое лицо Генри, его маленькое безвольно тело на куче грязных одеял у голой серой стены, Рио не вскрикивает и не рыдает, но когда разворачивает записку и читает содержимое, перегибается через низкие перила своего крыльца и выблевывает свой ранний завтрак на клумбу с ветвями роз, нецветущими в это время года.

Закончив, Рио, спотыкаясь, возвращается в дом, кладет конверт и его содержимое на кухонный стол и набирает домашний номер Торнов. Его палец замирает, зависнув над клавиатурой, а мозг напоминает, что Хамада не знает домашний номер Торнов, а записная книжка с данными клиентов находится в портфеле, который может быть, а может и не быть в кабинете или в спальне на втором этаже.

– Да твою мать,– громко говорит Рио, не обращаясь ни к кому (даже не к Килрой, которая и правда уже уплетает миску дешевого корма в соседнем доме миссис Дарли).

Не колеблясь ни секунды, Хамада набирает 9-1-1.

6

Генри просыпается от ускользающего воспоминания, словно из сна. Он думает, может, это был не сон, а что-то другое. Кто-то разговаривал с ним.

– Папа? – неуверенно спрашивает он в непривычной темноте.

В комнате все та же морозная температура, и мальчик смотрит на одноглазый обогреватель и видит черное окно, которое должно пульсировать огненно-красным теплом.

Ответом на его слабый вопрос служит лишь тишина.

– Черт бы все это побрал,– бормочет он и радуется, что хотя бы снова носит относительно чистую одежду, хоть и ощущается она льдом на коже.

Лиам сдержал свое слово, хотя обогреватель оставляет желать лучшего. Тюремщик принес красное, потрескавшееся пластиковое ведро, которое нашел в сарае, наполовину наполненное питьевой водой, а также пузырек со средством для мытья посуды, которым похитители по необходимости мыли руки. На дне ведра была твердая корка грязи, но внутри было достаточно чисто, а трещина была ближе к верху, так что вода почти не разливалась. Генри сам обо всем позаботился и отмыл одежду как мог, довольный возможностью отвлечься от ужасной ситуации, от постоянного страха.

Разумеется, Лиам в это время снова спрашивал о его способностях. Генри думает, что Лиам – ну, по крайней мере отчасти – верит Генри. Насчет его дара, твари в подвале, ее защитницы в лесу. Взрослые похитители и полные придурки также чувствуют в себе нужду высмеивать, издеваться и запугивать. Но Генри знает, по его мыслям, по цветам его чувств, что насмешки бессмысленны, это просто реакция взрослого мужчины, столкнувшегося с чем-то необъяснимым. Чем-то страшным. Генри понимает, что мужчинам не нравится бояться, поэтому они отыгрываются на всех подряд – предпочтительно на более слабых,– а это тактика любого хулигана и идиота, с которыми Генри когда-либо сталкивался за свою короткую, травмированную жизнь.

В большинстве своем Генри удавалось не обращать внимание на подшучивания Лиама.

– Если ты читаешь мысли, то почему же не знал, что Джим тебя похитит? Почему не знал его истинных мотивов?

Генри всего лишь пожал плечами.

– Я не лезу. Не нарушаю личные границы. Однажды я чуть не сорвался. Но он хорошо играл. И вообще, можно притворяться и в голове. Ты тоже так делаешь. Иногда.

– Брехня,– отвечает Лиам, вешая мокрую футболку Генри на бесполезную, сломанную ручку двери. Генри не потрудился ответить или оправдаться. Ему было не только все равно, поверит ли ему этот человек, но постепенно он начал понимать, что ему вообще на надо было ничего рассказывать. Он надеялся (по-идиотски), что они станут друзьями. Что если он откроется Лиаму, тот поможет Генри. Защитит его. Сохранит ему жизнь.

Но теперь Генри знает, что вел себя, как маленький. Наивно и глупо. Защитить его может лишь он сам. Никому в этом доме нет до него дела. Даже существа, с которыми он общался (он не мог подобрать другого слова), были не чем иным, как монстрами.

Опасными монстрами.

– И вся эта тема с разговором с твоим покойным отцом? Ты знаешь, что это безумие? Тебе бы в больницу, Генри. Тебе нужна… не знаю даже, шоковая терапия. Лекарства. У тебя лютые галлюцинации, и это стремно. В смысле, не пойми неправильно, я верю, что у тебя сверхъестественный дар к интуиции, угадыванию чисел и тому подобному, с этим очень трудно поспорить. Я же не дубина. Но говорить с умершими – это одно, а видеть их – совсем другое. Это значит, ты чокнутый. Когда все закончится, сделай мне одолжение и сходи к врачу.

Одетый лишь в длинную черную футболку Лиама, Генри старался держать свой голый зад как можно ближе к керосиновому обогревателю, чтобы при этом не обжечься. Было приятно быть в сухости и тепле, и ему не терпелось снова надеть свою одежду. Кроме того, мыльная вода, какой бы отвратительной ни была, вымыла его руки, которые до этого были настолько грязными, что Генри даже не хотелось прикасаться к себе. Эти маленькие утешения позволяли ему игнорировать колкости Лиама, хоть его и раздражали напоминания об отце.

Очень сильно.

– Это не так уж странно,– сказал Генри.– Я любил его и скучаю.

Лиам не ответил, когда Генри протянул ему относительно чистое нижнее белье. Мальчик окунул штаны в воду, гадая, сможет ли она еще что-то отмыть, потому что стала коричневой и пахла – хотя и слабо – мочой и лимоном. Сочетание, от которого у Генри неприятно свело живот.

– И вообще,– спокойно продолжил Генри,– ты отец. Если бы ты умер, то наверняка захотел, чтобы твой сын тебя помнил. Может, даже говорил с тобой ночью, когда нуждался в утешении.

Генри приготовился к тому, что ноги Лиама вот-вот затопают в его сторону, возможно, тот пнет его в плечо или снова ударит по голове.

Но Лиам не подошел, и когда Генри потянулся, то не заметил ярости или ненависти – только мягкие цвета: зелень молодой травы и пастельно-оранжевый закат.

Генри больше ничего не сказал, продолжая оттирать промежность джинсов в воде. Когда он передал их Лиаму несколько минут спустя, Лиам просто кивнул, собрал остальную одежду и забрал пластиковое ведро.

– Я повешу на солнце и верну, когда все высохнет,– сказал он и вышел из комнаты, не оглядываясь и не сказав больше ни слова.

Он и правда вернулся, и Генри почувствовал себя почти роскошно, надев нагретую солнцем одежду.

Но теперь, после ночи в холодной комнате, та же самая одежда снова заледенела.

Генри подходит к обогревателю и пытается повторить то, что недавно делал Лиам. Открывает стеклянную дверцу, зажигает спичку из желтого коробка, который дал ему Лиам, и уверенно держит ее над тонкой металлической трубкой с надрезом. Над запальной горелкой. Он поворачивает ручку и нажимает – и на этот раз удерживает – кнопку включения. Из маленькой трубки доносится шипение газа, и он подносит спичку поближе. Раздается тихое вшух, когда разгорается огонь, и мальчик отводит руку, тушит спичку и закрывает маленькую дверцу.

Вскоре темное стекло окошка обогревателя просыпается, открывая свой чудесный красный глаз.

Генри садится на пол, подставляя ладони теплу, сочащемуся из обогревателя, и снова фокусируется на потерянной нити, ускользнувшей от него после пробуждения. Есть какое-то воспоминание, что-то забытое, произошедшее так давно, когда его мама и папа были еще живы.

Они ходили в зоопарк Сан-Диего, и хоть ему было всего четыре или пять, он четко помнит эту поездку.

Это был один из лучших и худших дней его раннего детства.

Он сидит, пристегнутый ремнями безопасности к заднему сиденью их старого универсала. Родители разговаривают впереди, пока он разглядывает книгу с картинками под названием «Животные Антарктики». Он надеялся увидеть некоторых из них в зоопарке (пингвины и белые медведи стали его любимыми созданиями на земле сразу после того, как мама подарила эту книгу на день рождения). Было что-то в том, как они жили среди этого льда и снега… тысячи миль ярко-белой земли под самым голубым небом на планете. Это все так непохоже на их мир в Сан-Диего, где всегда было жарко и ярко, а снег можно было увидеть лишь в книжках с картинками.

Когда они приехали в зоопарк, его посадили в розовую пластиковую коляску в форме слона. Розовый слоненок держал его питье, маленькое пальто и миску с перекусом. Хлопья.

И хотя он хорошо помнил, как его подкатывали к разным животным – как папа поднял его из тени слона и держал высоко, чтобы мальчик увидел жирафов и носорогов, обезьян и огромных тигров,– самым ярким было воспоминание о том, что произошло в вольере пингвинов. Генри так радовался, что наконец-то увидит пингвинов, так засмотрелся на них – плавающих в прозрачной голубой воде и топающих за стеклом по фальшивому арктическому льду,– что не заметил черно-желтый пушистый шарик, выползающий из-под его синих вельветовых шорт.

Когда он, наконец, почувствовал, как что-то медленно, вяло ползет по его узкому бедру, то не испугался, а скорее заинтересовался. Подумал, что этот большой жук – самая крутая штука на земле. Конечно, он уже знал о пчелах, но видел только маленьких и худых, что ползали по цветам в парке. А этот был таким толстым и пушистым, что Генри задумался, пчела ли это вообще. Скорее маленькая приземистая гусеница.

Убедившись, что это ползучая гусеница, он протянул вниз два крошечных пальчика и попытался снять ее со своей ноги. Чтобы рассмотреть поближе, разумеется.

Раскаленный укол боли пронзил его бедро, и Генри отдернул руку и закричал во всю глотку.

Дальше все было как в тумане.

Мать и отец кричали, вытаскивая мальчика из пластикового слоника, пока тот визжал и завывал. Он помнит, как все люди вокруг пингвинов поворачивались, чтобы посмотреть на него, широко раскрыв глаза, рты округлились от удивления и беспокойства, лица были поплывшими из-за его слез. Он помнит, как ему было жаль пингвинов. Ему не хотелось кричать, чтобы не пугать маленьких созданий, поэтому во время завываний он начал протягивать к ним руки (что еще больше сбило с толку родителей, пытавшихся определить причину его страданий), как будто даже через толстое стекло и ограждение он мог как-то утешить их, дать им понять, что не надо волноваться и бояться.

Когда мать, отчаянно ища причину происходящего, коснулась его бедра – и маленькое черное сломанное жало все еще торчало там, как меч Артура, из распухшего красного бугорка,– он закричал вдвое громче.

– Джек! – закричала мама, и его передали из рук матери в руки отца.

А потом все стало плохо.

Сквозь слезы и крики Генри понял, что с его горлом что-то не так.

Оно закрывалось.

Сжималось, будто по воле большой невидимой руки. Генри начал задыхаться, крики превратились в хрипы. Его неистовые вопли стали хриплым дыханием, а язык и горло распухли, перекрыв драгоценный поток воздуха в легкие, отрезав от жизни.

Он хорошо помнит, как лицо матери становилось все более и более тусклым. Теперь кричала она, ее бледнеющее лицо превратилось в маску ужаса, которую Генри не забудет никогда в жизни.

Раздались громкие крики, и что-то вонзилось ему в ногу. Грубые руки прошлись по тому месту, куда его ужалили, и стало очень больно, но он как бы отделялся от боли, от рук, от голосов. От ужаса его матери.

Позже он очнулся в медпункте, рядом с ним сидели родители. В палате находилось около дюжины человек, разные врачи и медсестры. Генри думал, что некоторые были врачами животных, а некоторые – врачами людей. Двое из них – мужчина и женщина в синих рубашках и крутых кепках – стояли ближе всех.

Они улыбнулись, когда он открыл глаза.

– С возвращением, Генри,– сказал мужчина, и Генри улыбнулся и протянул руку, чтобы коснуться его лица.

Когда его посадили в машину скорой помощи, чтобы отвезти в настоящую больницу («На всякий случай»,– сказал ему мужчина в бейсболке), он узнал, что его ужалила медоносная пчела. И что у него – как и у многих людей – была аллергия на их яд. В последующие недели он многое узнал о лекарствах и уколах от аллергии (к своему большому разочарованию), но быстро восстановился и с того дня в зоопарке, у вольера пингвинов, никогда не имел с этим проблем. Честно говоря, он почти забыл о своей аллергии на пчелиный яд, о том, что один маленький укус может убить его, если не делать ежегодные прививки. Из-за всего остального, что случилось в его короткой жизни, конкретно эта деталь почти полностью вылетела из головы.

До этого момента.

Его взгляд скользит к двери и тонкой щелке, проходящей под ней, и он знает, что там увидит.

Одинокая оса – длинная и уродливая – с любопытством проползает через щель и беззаботно забредает в комнату Генри.

Генри медленно подходит к своей кровати и обхватывает пальцами одно из колючих зеленых одеял, не сводя глаз со своего посетителя.

УХОДИ!

Усики осы поднимаются вместе с черноглазой головой, подергиваясь, как у нюхающей собаки. Затем она поворачивается, заползает обратно под дверь и скрывается из виду.

Генри бежит к двери, тяжело дыша и не осознавая, что хнычет, пока засовывает одеяло в щель под дверью, как можно надежнее ее закрывая.

И тогда он вспоминает свой сон.

Предупреждение.

Он помнит и знает, что последует.

7

Лиам глотает пригоревший кофе и пытается сосредоточить внимание на первой странице газеты. Сидя здесь, в косых лучах утреннего солнца, с жестяной чашкой относительно горячего кофе в одной руке и газетой в другой, он чувствует себя почти человеком. Почти нормальным. Словно он какой-то обычный Джо, сидит у себя на кухне в погожую субботу, ожидая, когда проснутся дети и потребуют вафель или панкейков, и он неохотно делает им одолжение, потому что жена убежала рано утром на занятия по йоге или еще куда.

Он рассеянно гадает, не завела ли интрижку его выдуманная пассия. От нее пахло одеколоном, когда она вчера поздно вечером вернулась домой после «вечера с клиентом»? Может, владелец паба просто нанес кучу лосьона после бритья и поцеловал ее в обе щеки или положил руку ей на плечо, когда разносил пинты, коктейли или что там еще, черт возьми, пила его несуществующая жена в полночь во время чертовой рабочей встречи…

– Что за херня?

Лиам стряхивает свои мысли, отхлебывает кофе – уже остывший – и, подняв глаза, видит, что Джим тоже держит чашку кофе и пристально смотрит на столик, в воображении Лиама являющийся частью кухни того обычного парня.

Ему пофиг на выражение лица Джима, и он надеется, что все можно списать на дерьмовый кофе, который он сварил.

– Что «что»?

Джим медленно подходит к столу, поднимает гигантскую лапу, вытягивает длинный мясистый палец и тычет кончиком в первую полосу «Сан-Диего Юнион-Трибьюн».

– Что… на хрен… это такое?

Лиам опускает взгляд на газету, на большой палец Джима, тычущий в улыбающееся морщинистое лицо Рейгана, и обдумывает вопрос.

Затем приходит осознание. Черт.

– Видимо, они остановились,– тупо отвечает он.

Губы Джима сжимаются в полосу, его глаза наливаются кровью вокруг угольной радужки.

– Джим… стой…

– Грег! Дженни! На кухню! Живо! – Джим бьет кулаком по столу.– Живо, черт вас дери!

Лиам встает со стула и отходит от газеты, как будто она сделана из ядовитого плюща. Когда он проходит вглубь кухни, немного позади Джима, раздается звук, который он едва может разобрать. Сначала он думает, что это нервы, пульсирующая кровь гудит в мозгу. Но нет. Это что-то другое.

Несмотря на то, что его не звали, первым входит Пит, его черные волосы спутаны на затылке, тонкая футболка натянута на жилистое тело. Мешковатые спортивные шорты и босые ноги придают ему мальчишеский вид, и впервые с момента встречи Лиам на мгновение задумывается, сколько Питу лет.

Прежде чем он успевает потратить хоть сколько-то времени на раздумья, Грег и Дженни, спотыкаясь, входят вместе. Дженни в одних трусах и обтягивающей, почти прозрачной майке, Грег без рубашки, но – слава Богу – по крайней мере в спортивных штанах и белых спортивных носках.

– Господи, чувак, горим, что ли? – спрашивает Грег, а затем замечает руку Джима, лежащую на газете. Сон уходит из глаз Грега, как будто его смахнули. Когда он начинает объяснять, Дженни закатывает глаза, поворачивается и выходит из комнаты.

– Ты куда пошла? – грубо требует Джим.

– Надеть хреновы штаны. Если на меня будут орать перед кучкой мужиков, я хочу быть одета.

«И, возможно, захватить свой нож»,– думает Лиам и смотрит на Джима, который, встречаясь с ним взглядом, очевидно думает о том же. Почти не отдавая в этом отчет, Лиам тянется за спину и кладет руку на ручку своего «Глока». Он почти небрежно облокачивается о дальнюю стену и ставит железную чашку с кофе на гниющий стол.

– Джим, слушай, чувак, тут ничего такого. Газета лежала на тротуаре, вот и все. И мы ее взяли.

– На тротуаре,– повторяет Джим.

Дженни возвращается, теперь в джинсах и фланелевой рубашке поверх майки-алкоголички.

– Господи, да что в этом такого? – недоумевает она.

– Вы где-то останавливались? – спрашивает Джим теперь спокойнее, возможно, предугадывая спор. Лиам наблюдает, как Дженни скрещивает руки на груди, пальцы ее правой руки болтаются в опасной близости от того места, где находится рукоятка ножа, готового вылететь из потайных ножен.

Дженни начинает отвечать, но Грег поднимает руку, останавливая ее, и смотрит Джиму в глаза.

– Нет, Джим. Не останавливались. Мы оставили посылку у дома доктора. На тротуаре лежала газета. Я чуть не споткнулся о нее. Потом подобрал и взял с собой. Хотел посмотреть, может, о парне начали писать. Я думал, ты это оценишь. Прости, если ты этого не хотел, но, чувак, мне кажется, в этом ничего такого. Все же и так поняли, что мы там были.

Сосредоточенность Лиама ослабевает. Жужжание в голове теперь кажется громче, и он видит, как Пит оборачивается, его внимание тоже перескакивает с драмы на… что? Электрический ток? Лиаму казалось, что звук очень похож.

«Может, это мне и не чудится»,– думает Лиам и отступает на шаг от стены, ослабляя хватку на пистолете. Он наклоняет голову, подходя к столу. Мгновение они с Питом смотрят друг на друга, затем оба поворачивают головы к кухонной двери.

Той, что ведет в подвал.

– Нет, мы не останавливались,– повторяет Грег, четко выговаривая слова, как будто разговаривает с недоразвитым ребенком. «Ошибка»,– рассеянно думает Лиам, приближаясь к двери. Той самой, которую они забаррикадировали. Той, на которую натянули одеяло, чтобы запах тела не распространился по кухне – еще до того, как они поняли, что это.

Пит подходит ближе, когда Лиам протягивает руку – медленно – и осторожно касается кончиками пальцев старого дерева. Он со вздохом отдергивает ее и снова встречается взглядом с Питом.

«Что?» – одними губами произносит Пит, но Лиам только качает головой и кладет руку – теперь уже полной ладонью – обратно на дверь.

– Она… вибрирует,– шепчет Лиам и переводит взгляд с Пита на остальных, которые заметили что-то неладное и теперь все смотрели на него. «Наверное, мы по-идиотски выглядим»,– думает Лиам, скривившись от картины в голове, как они с Питом нависли над дверью, склонив головы, рука Лиама дрожит на дереве двери.

– Что это с вами? – спрашивает Джим. Лиам замечает напряжение в его голосе. Не остатки гнева, который он вымещал на Греге и Дженни, а что-то более глубокое, что-то похожее на страх. Эмоция, на которую, по мнению Лиама, Джим был не способен.

– За дверью что-то есть,– говорит Лиам, убирает руку и делает два шага назад.– Вы не слышите?

Все замирают. Перестают спорить, переступать с ноги на ногу, даже дышать. В комнате царит полная, абсолютная тишина.

Из-за двери из подвала доносится звонкое жужжание, глубокое жжжжж. Джим вытаскивает из-за пояса пистолет и подходит к двери. Он не прижимается к нему ухом, не дотрагивается кончиками пальцев, как Лиам. Вместо этого он одной рукой направляет туда дуло пистолета и прижимает носок черного военного ботинка к основанию двери. Он оттаскивает бочку с керосином – ту, из-за которой дверь была плотно закрыта,– и берется за дверную ручку свободной рукой.

Лиам отступает еще на шаг, с удивлением ощущая стену за спиной и жалея, что не может отступить еще дальше. Грег и Дженни же наоборот придвигаются ближе к Джиму, желая раскрыть тайну, скрывающуюся в темноте.

Пока Лиам наблюдает, что-то тонкое и черное выползает из-под одеяла под дверью. Оно дергается, словно проверяя свое тело, затем поднимается в воздух и начинает кружить над головами ничего не подозревающей группы преступников и убийц. Лиаму кажется, что время замедляется, зрение сужается до почти сверхъестественной фокусировки, чувства обострены до предела – воздух причиняет боль коже, свет слепит глаза, звуки эхом отдаются в ушах.

Оса зависает в воздухе, поворачивается и приземляется на столешницу в нескольких футах от того места, куда Лиам положил руку. Он поворачивается, чтобы рассмотреть повнимательнее, и чувствует холодок при виде мерцания антенн, глянцевого блеска длинного тела и черного свисающего жала. Кажется, оса наклоняет к нему голову, и он встречается взглядом с ее инопланетными глазами.

У Лиама складывается впечатление, что эта тварь взбешена.

Джим у двери колеблется.

– Открывай, чувак,– говорит Дженни, ухмыляясь.– Если боишься, давай я.

Темные глаза Джима метнулись к Дженни, обещая медленную смерть.

– Подожди,– слабо просит Лиам, беспомощно наблюдая, как пальцы Джима сжимают старую хромированную дверную ручку.– Джим, стой! – кричит он, обретая дар речи.

– Ну на хрен,– бормочет Джим и дергает дверную ручку.

Сначала Лиаму кажется, что другую сторону двери накрыли черным одеялом. Потом его мозг придумывает новую теорию – это плесень, черная и пушистая, полностью покрывающая каждый дюйм облупившейся белой краски, которая должна быть там.

Вот только она движется.

Джим быстро отступает назад, слишком быстро. Он врезается в Пита, который тяжело падает на пол, случайно задевая Джима за коленом. Нога Джима сгибается, и его пистолет стреляет.

Грохот выстрела оглушителен в закрытом помещении, и когда пуля попадает в массу черно-желтых насекомых за дверью, они поднимаются в воздух в виде извивающегося облака. Жужжание электричества становится втрое громче, Лиам не успевает и подумать, что делать…

И они нападают.

Джим крутится, размахивая руками в воздухе, и падает на столик, раскалывая его пополам, словно тот сделан из картона. Он гремит и ревет, когда рой распространяется и опускается на все открытые руки и шеи, лица и ноги; они путаются в волосах и пробираются к коже, чтобы глубоко вонзить ядовитые жала.

Лиам бросается бежать, но спотыкается, врезаясь в заплесневелые шкафы под столешницей. Он чувствует запах гниющего дерева, порыв затхлого воздуха ударяет ему в рот и нос. Заднюю часть шеи пронзает боль, и он не знает, то ли его ужалили, то ли осколок разбитого шкафа вонзился ему в кожу. Что-то длинное и черное приземляется ему на скулу и заползает на глаз, частично закрывая обозрение. Он задерживает дыхание и старается не двигаться, пока насекомое продолжает ползать по его брови и лбу, а потом подползает к краю волос. Не двигая головой, он опускает глаза, чтобы осмотреть руки и ноги, и ужас захлестывает его мозг, как грохочущая черная волна. По нему ползает дюжина ос.

Крики заполняют комнату, и Лиам медленно поднимает взгляд. Пит бешено крутится, размахивая руками. Грег выбежал из комнаты, а Дженни стоит на коленях, визжа и вопя. Ее обнаженные руки и плечи покрыты этими штуковинами; они заползают ей в волосы и на лицо.

Джим поднимает полную бутылку бурбона и швыряет ее в окно, занавешенное тускло-розовой простыней. Стекло разлетается вдребезги, когда бутылка, простыня и горстка ос вылетают из комнаты.

– Че-е-ерт! – орет Пит и, развернувшись, выбегает из кухни. Он сильно врезается в Дженни, его колено врезается ей в подбородок с такой силой, что Лиам слышит треск, когда ее голова снова бьется о дверной косяк. Ее крики обрываются, и она безжизненно падает на пол. Осы продолжают на ней свирепое пиршество, пока Пит бежит к входной двери дома и распахивает ее, его крики отдаляются по мере того, как утренний свет проникает через кухонную дверь.

Лиам чувствует еще несколько укусов, один – в лодыжку, другой – в поясницу. Особенно болезненный жарит его запястье. Он знает, что они не остановятся, и оглядывается в поисках какой бы то ни было помощи. Одеяло из-под двери валяется у его ног, по нему тоже ползают осы. Фонарь, который раньше стоял на столике – теперь разбитом – лежит боком на полу всего в нескольких футах. А рядом с ним – газета.

Не желая сбегать и бросать Джима с Дженни, Лиам лезет в карман, раздавив при этом по меньшей мере двух насекомых, и достает дешевую зажигалку. Он делает глубокий вдох и бросается к одеялу, хватает и откидывает. Вскрикивает, когда большой палец пронзает осиное жало, а остальные насекомые парят над одеялом, как туман. Лиам встает на ноги, делает три шага и, размахивая им, как плащом, натягивает одеяло на голову и плечи, затем поворачивается и подбирает с пола фонарь и газету.

Джим кричит, но он не может остановиться – пока что. Не обращая внимания на уколы в коже, он бросает газету в раковину, затем поднимает и разбивает о нее фонарь. Осколки стекла и разлитый керосин – как он и надеялся,– затемняют разбросанные страницы «Трибьюн». Он щелкает зажигалкой и подносит к пропитанной керосином бумаге.

Разгорается пламя, и из раковины поднимается темный дым. Лиам поднимает руки, сжимая в кулаках ткань одеяла, создавая над собой зонтик, который улавливает дым и удерживает его.

Он крепко зажмуривает глаза и задерживает дыхание.

В ухе раздается громкое жжж, а в шею прямо под мочкой уха будто вонзается раскаленная кочерга – не желая открывать рот под одеялом, даже кричать от боли, он стискивает зубы и ждет, пока дым сделает свое дело. Спустя десять секунд дым становится густым, и он больше не чувствует и не слышит никаких ос. Остальная часть газеты тоже быстро загорается. Жар бьет, но Лиам заставляет себя стоять рядом так долго, как только может. Он знает, что дым, скорее всего, разозлит их, но при этом будет душить и сбивать с толку. Ему пришлось снести пару гнезд в Австралии на стройках, и хотя дым помогал прогнать спящих ос, уже летающих он просто выводил из себя. Но ему нужно вытащить Джима и Дженни, и он молится, чтобы это помогло.

Наконец, не в состоянии больше задерживать дыхание и надеясь, что дым скроет его от насекомых, Лиам медленно опускает руки, позволяет дыму заполнить комнату и делает вдох.

Он открывает глаза. Все вокруг в дыму и неистово жужжащих осах, но их гораздо меньше, чем было раньше.

– Джим!

Джим ползет к двери, но не совсем по нужной траектории, и Лиам гадает, не ужалили ли его в глаза. Он переступает через обломки стола и, схватив Джима за руку, ставит на ноги. Многие осы сели на пол, сбитые с толку. Чувствуется, как их тела хрустят под кроссовками.

Лиам поднимает Джима и подталкивает к двери.

– Беги, приятель! И не останавливайся!

Джим бежит к двери, закрыв лицо руками.

Лиам опускается на колено рядом с обмякшим телом Дженни, лицом вниз на полу. Он не знает, сколько раз ее ужалили – наверное, больше дюжины,– и начинает чувствовать тошноту, не говоря уже о боли, исходящей от укусов почти на каждой открытой части его тела.

Но Дженни гораздо хуже.

Крошечные жала торчат из шеи и рук, набухающие бугорки темно-красные и размером с костяшки пальцев. Несколько насекомых все еще ползают по ее коже. Он смахивает их, как может, затем накрывает ее тело одеялом, переворачивает на спину и скользит руками под ее ноги и шею. Оса залезает ему в ухо, и он качает головой; другая садится на щеку, глубоко вонзая свое жало.

Лиам кричит, выбегая из прокуренной комнаты навстречу обещанию света и свежему воздуху через входную дверь, на чертову улицу.

* * *

Генри сидит, сцепив колени, ноги прямые, как стальные прутья, а пятки прижимают одеяло к нижней части двери. Он понимает, что один укус может убить его, хотя и не знает, есть ли у него такая же аллергия осиный яд, как на пчелиный. Врачи, к которым он обращался после инцидента, любили повторять что-то вроде: «Всегда предполагай худшее, если речь об аллергии».

И по этой логике он не собирается рисковать. Генри чувствует отдаленный запах дыма и задается вопросом, не сгорит ли дом дотла. Трудно точно сказать, что происходит, из-за разразившегося внизу хаоса: крики, яркие вспыхивающие цвета, когда он переходит из разума в разум. Кажется, девушка умерла, но у него нет ни сил, ни беспокойства, чтобы копать глубже. Ее мысли погасли, как пламя свечи на праздничном торте, и часть его надеется, что она правда мертва. Надеется, что они все умрут или убегут куда подальше. Убегут и никогда не вернутся.

В конце концов, это то, чего хочет она.

Он тихо хихикает, чувствуя себя неловко, но все равно наслаждаясь их болью, их паникой. Он всех их ненавидит. Голос отца гудит в голове: Да, ты их ненавидишь, и она тоже. Как и ее малыш. Она питается тобой, твоей ненавистью. Ты ведь знаешь это, да, сынок? Чувствуешь, как она забирает твои силы?

Генри больше не хочет слушать папу, поэтому вместо этого прислушивается к крикам снаружи. Через заколоченное окно своей комнаты, через свой усталый разум, когда тянется к похитителям и наслаждается их страданиями. У него даже кружится голова. Теперь он чувствует себя сильным. Словно он не просто испуганный маленький ребенок. Не жертва.

Он может быть и агрессором. Они с матерью могут столько всего сделать.

Осы?

Генри знает, что они – ничто. Предупреждение, которое похитители могут принять к сведению или проигнорировать. Это всего лишь начало.

8

– Теперь все идет быстро,– говорит Сали уставшей, эмоционально опустошенной и все более унылой паре за кухонным столом.– Дэйв, Мэри, это хорошие новости, ясно? – Он усмехается, немного склоняет голову, заставляя их встретиться с ним взглядом.– Это очень хорошие новости.

Накануне вечером поступило сообщение: Грег и Дженни Лэниган были опознаны на заправочной станции в пригороде Грантвилля вчера около 16:00.

Сали не мог поверить, как сильно ему повезло. Видимо, брат с сестрой возвращались после того, как оставили конверт у дома психиатра к югу от Мишн-вэлли – или, возможно, по пути к дому психиатра,– который находился примерно в пяти милях от заправочной станции, и логика подсказывала, что остальная банда скрывалась не более чем в паре часов езды от этой точки. Что складывалось в картину, учитывая расположение школы Генри, квартиры уборщика и места первого письма.

Они ни за что не станут заниматься всей этой херней за городом. Заправка, скорее всего, была ошибкой, и я в ней отчаянно нуждался.

– Основываясь на том, что мы знаем, думаю, Генри где-то близко. В пределах часа или двух часов езды. В уединенном месте – вряд ли они станут рисковать, его могут увидеть у квартиры или даже у дома, если есть соседи. Я сильно сомневаюсь, что это в центре города или где-нибудь на западе. Моя догадка? Они в горах, в доме на ранчо, в пустом амбаре… где-то, где нет пешеходного движения, уличных камер и тому подобного. Вы слышите?

Дэйв кивает, а Мэри изо всех сил старается изобразить внимание, но Сали знает, что пара на пределе эмоций. Не похоже, чтобы кто-то из них много спал последние четыре дня, и сам он не видел, чтобы они хоть что-то ели. Он делает пометку поспрашивать об этом, убедиться, что в их организме есть пища. Они нужны ему бдительными и активными.

Самое трудное еще впереди, и ему понадобится один из них или оба, чтобы закрыть дело.

– Теперь у нас есть фотография Генри и окончательное требование о выкупе. Учитывая все обстоятельства, мальчик выглядит хорошо. Не похоже, чтобы он подвергался жестокому обращению или голодал. Наша команда натренирована определять подобные вещи даже по взгляду, и все признаки указывают на то, что с Генри обращались довольно хорошо.

– Я хочу увидеть фотографию! – выпаливает Дэйв, и Сали морщится.

– Не сейчас. Когда наша команда закончит, мы предоставим копию, хорошо? Вид вашего мальчика, измученного и запертого в какой-то комнате, совершенно не поддержит ваше душевное спокойствие, уж поверьте.

Дэйв не кивает, но опускает глаза в знак согласия.

– Теперь, исходя из расположения сделки, полагаю, они захотят забрать деньги и бежать к границе. Это тоже хорошая новость, она дает нам еще одну линию обороны, чтобы поймать всех до того, как они доберутся до Мексики. Я почти уверен, что к тому времени Генри уже с ними не будет…

Мэри ахает, ее глаза заливаются слезами, а Сали мысленно проклинает себя. Следи за словами, идиот. Он поднимает руку и быстро продолжает.

– В смысле, они оставят его в убежище. Скорее всего, как-то обезопасят его, чтобы он не смог сбежать, а потом уедут.

Сали не любит врать, но иногда это необходимо. Он знает, шансы того, что похитители оставят мальчика в живых, бесконечно малы. Но, как и Торнам, даже ему нужно цепляться за маленькую надежду, какой бы скудной она ни была, независимо от статистики или шансов, даже когда статистика мигает ярким неоном. Иногда нужно избегать ярких цветов и сосредоточиться на темных.

– Предполагается, что они сообщат его местонахождение в обмен на деньги,– продолжает агент.– Как только мы узнаете о месте, то сразу же заберем мальчика. А другая команда будет отслеживать передвижения похитителей. Скорее всего, мы схватим их до того, как они доберутся до границы, если не сразу же. Кроме того, мы тесно сотрудничаем с мексиканскими властями. Так что за границей их не ждет ничего хорошего. Мы их достанем, поверьте.

– Если найдете раньше,– говорит Мэри, и в ее глазах появляется надежда.– Вы сказали, они близко, и у вас есть зацепки. Выкуп назначен на завтра… Может, вы еще успеете их найти?

– Верно. Поисковые отряды уже фокусируются на областях, о которых я с вами говорил. Это значительно сужает круг поиска и позволяет нам верно распределить ресурсы. Это огромная победа, ребята. Они облажались, и мы это заметили. Новости помогли, как мы и надеялись.

– Я отнесу деньги,– говорит Дэйв.– Они хотели видеть одного из нас, верно? Я пойду.

Молодец.

– Хорошо,– говорит Сали.– Договорились. ФБР подготовили деньги. Но я надеюсь, до этого не дойдет. Я надеюсь – как и сказала Мэри,– мы засечем одного из этих ублюдков, и он приведет нас к убежищу. Если мы сможем хоть немного сузить круг поиска, я могу задействовать самолеты и вертолеты и начать работу в этом направлении. Один вертолет уже ищет их уродскую машину, как и коричневый «дастер», на котором, как мы знаем, они ездили пару дней назад.

– Вы сказали, у них зеленый «пинто»,– говорит Дэйв почти про себя. Как будто подтверждение неопровержимых фактов успокоит его разум, даст возможность справиться с бурлящими эмоциями.

– Да. И это еще одна причина, по которой мне кажется, что они близко. Разве кто-то сможет проехать больше нескольких миль на таком куске дерьма?

Дэйв посмеивается, и даже Мэри неуверенно улыбается.

«Уже что-то»,– думает Сали и похлопывает Дэйва по колену.

– Вы двое, поешьте немного, пожалуйста, ради меня. Я пока свяжусь со всеми отделами и соберу информацию.

Держитесь, ребята. Так или иначе, все закончится через двадцать четыре часа. С победой или поражением, но игра подходит к концу.

Я очень надеюсь, что мы выиграем, и я думаю, так и будет.

Мы поймали этих ублюдков на крючок, и я уже тяну леску.

9

Джим смотрит на свою побитую команду и пытается понять, что, черт возьми, здесь творится. Дженни наконец-то пришла в себя после того, что, судя по всему, было серьезным сотрясением мозга. Затылок раскололся, когда Пит ударил ее о стену, и теперь среди блондинистых волос виднеется пятно из слипшихся кровавых сгустков размером с бейсбольный мяч. Но все, на что она теперь способна,– это стоны и слюни. Ей досталось хуже всех. И намного. Кажется, когда она упала, целая армия ос разбила на ней лагерь и устроила вечеринку. Грег сбился со счета, но сказал, что укусов около пятидесяти, и по подсчетам Джима это может убить человека. Лиам проверил и вынул все оставшиеся жала с ее кожи, но их было не так уж много. Может, дюжина. Джим и сам вытащил парочку из собственной руки, и это было не очень-то приятно.

Теперь Грег не отходит от нее, вливает воду ей в рот, промывает раны, держит за запястье, словно убеждается, что ее сердце еще работает. По мнению Джима, это вполне вероятно, но, если честно, ему вообще насрать. Она тут все равно как яд. Настраивает Грега против него, продвигает мятеж. Даже если она выживет, велики шансы, что в конечном итоге Джим все равно укокошит эту вероломную сучку.

Что касается остальных – все будут жить. Пит скулит и бесится, как ему больно, но пофиг. Он сбежал первым, унесся к деревьям так, словно за ним гналась сама смерть. Получил не больше десяти укусов, зато ноет так, будто на смертном одре. Грегу чудом досталось лишь немного, а Лиаму и с Джимом повезло не так сильно. Джиму было бы хуже, не подними Лиам его зад, чтобы буквально выставить за дверь. Этот чувак, вероятно, спас Дженни жизнь. Она бы так и осталась там на милость этих черно-желтых ублюдков, если бы Лиам ее не вынес. Его шею и лицо покрывало множество укусов, и его вырвало сразу после того, как он бросил тело девушки в заросли травы в сотне футов от дома.

Осы кружили поблизости, немного погонялись за ними, но на открытом воздухе не представляли такой уж большой угрозы. Всю кухню накрыла стена дыма, так что они либо задохнулись насмерть, либо вылетели на свежий воздух.

К тому времени, как можно было вернуться в дом, Грег ныл, что хочет отвезти Дженни в больницу – ага, щас,– а огонь в раковине погас. Дым стоял густой, и Джим из-за этого нервничал. Очень сильно. Уж что-что, но ему вообще не нужны были дымовые сигналы ближайшему рейнджеру. Но снаружи его нельзя было заметить, поэтому Джим немного успокоился.

– Думаешь, она выкарабкается? – спрашивает Лиам, осторожно прикладывая кубик льда к одному из распухших красных бугорков на щеке.

– Да, чувак. С ней все будет хорошо. Как там парень?

На входе Лиам сразу же побежал наверх, чтобы проверить Генри. Джима это устраивало – не хватало им еще найти малыша в укусах, фурункулах и гное и с мертвым сердцем, слабым, как вареное мясо.

– Порядок. Ну, по крайней мере, он так сказал. Я просто постучал и спросил. Знаешь, что он сделал? Засунул одеяла под дверь.

– И? Я же говорил, что он умный.

– Ну да,– отвечает Лиам, оставляя мысли невысказанными.

Джим кивает, но, честно, ему насрать и на парня, и на Лиама, и на всю хренову команду. Завтра они уедут из этой адской дыры, заберут деньги, скинут парня (живого или мертвого – хотя Дженни склонялась ко второму варианту) и навсегда сбегут из Штатов.

– Черт! Черт-черт! Твою мать!

Джим вскакивает и поворачивается к Питу, который смотрит на одну из коробок с едой с таким отвращением, что Джиму кажется, что там как минимум дохлая крыса.

Или что похуже.

– Что? – спрашивает Лиам, подходя ближе. Он наклоняется, почти засовывает голову в коробку, затем поворачивается и смотрит на Джима затравленными глазами.– Да вы просто издеваетесь.

– О чем речь-то? – недоумевает Джим, чувствуя, как у самого в животе порхают бабочки от выражения их лиц.– Что там, черт подери? Мертвые младенцы?

Они оба отступают, когда Джим подходит посмотреть. Он хватает коробку за угол и наклоняет ее к себе, гадая, не прикалываются ли эти два придурка над стариной Джимом.

А потом он видит личинок.

Пакет с хлебом кишит ими. Пластик провисает, как набитый подгузник, когда Джим поднимает его за завязанный конец. Однако, в отличие от подгузника, там все движется.

Он смотрит на остальную еду. Овсянка, арахисовая паста, коробка хлопьев, «Орео», огромный пакет чипсов… все это покрыто белыми клейкими тварями.

«Похоже, их сотни»,– думает он, роняет пакет с хлебом и стряхивает нескольких заползших ему на пальцы личинок.

– Наверное, пакет был открыт,– бормочет он, понимая, что это все равно странно. Как их могло появится так много и так сразу? У него внутри что-то сжимается.– Проверьте другие коробки,– резко командует он.

К их чести, ни Лиам, ни Пит не колеблются и не задают идиотские вопросы. Пит вытаскивает коробку из-за керосинового бака, заглядывает внутрь и чертыхается. Лиам ковыляет в другую сторону комнаты, пинает обломки стола и заглядывает в коробку, что стояла у них на столешницу – в основном с бухлом, но там были крекеры и еще кое-что…

– Господи,– говорит Лиам.– Это невозможно.

– Боже, чувак. Они внутри джема! – восклицает Пит, поднимая стеклянную банку с плотно завинченной крышкой. Джим видит плавающие белые тела, прижимающиеся к стеклу, и чувствует, как желчь поднимается в его обычно стальном желудке.

– Вся еда,– подытоживает Пит.– Они испортили всю еду. Не знаю, Джим,– Пит подносит пальцы к вискам, сильно потирая кожу. Его глаза широко раскрыты и остекленели, и Джим видит, как он дрожит.– Мне уже кажется, что дом проклят,– продолжает Пит с дрожью в голосе.– В смысле, это все неестественно, брат. Осы? А теперь это? Не-а. Так не бывает.

– Расслабься,– отзывается Джим, но в его тоне слышится беспокойство. Двумя пальцами он достает банку арахисовой пасты, на которую смотрел. Он смахивает несколько личинок, прилипших к стенке, затем открывает крышку. Там осталась где-то половина, они все буквально выживали на ней, но все оставшееся было в личинках, измазанных пастой. Он с отвращением бросает открытую банку в коробку. Ему неприятно, будто из колеи выбили. Это невозможно. Еда не заражается за несколько часов, еще и в закрытых банках?

Это саботаж.

Но как?

Он чувствует себя человеком, заблудившимся в огромном темном море, который не может сориентироваться, не может схватиться за реальность, за то, что имеет смысл.

– Ладно, давайте уберем отсюда всю эту срань. Выбросим в траву.

– Но это наша еда, Джим! – кричит Пит, в панике швыряя коробку с хлопьями на землю. Джим видит, как личинки вылетают из коробки вместе с кругляшами и рассыпаются по полу. Его желудок снова начинает бурлить, как горячее рагу. Он отворачивается от всего этого и встречается взглядом с Лиамом.

Лиам выглядит напуганным или, по крайней мере, чертовски взволнованным. Пожалуй, лицо Джима выглядит так же. Но Пит… Пит буквально в панике. Словно вот-вот сорвется. Словно немного не в себе.

Джим держится за терпение так, как ковбой держится за поводья взбрыкнувшей лошади, удерживая ее под контролем. Пока что.

– Я не знаю, что случилось, но у нас есть вода и выпивка. Остался один, максимум два дня. Мы справимся.

– Два дня? – Рот Пита кривится в гримасе, и Джим вдруг видит десятилетнего мальчика по имени Педро Скалера: его лицо красное, уродливые рубцы от укусов ос покрывают кожу, волосы сальные, а изо рта воняет. И тогда Джим просто ненавидит Пита. Лошадь брыкается, народ. Лошадь брыкается, и ковбой вот-вот ослабит хватку на поводьях.

– Как и договаривались, чувак. Завтра получим добро. И тогда сразу же уедем. Но если возникнут проблемы, мы вернемся, так? Если нет проблем, и я не вернусь, ты поджигаешь дом и сваливаешь. Как. И. Договаривались.

Пит выглядит так, словно хочет что-то сказать – что-то не особо приятное,– но потом просто устало кивает.

Хороший пес.

– Давай вынесем эту херню. Меня тошнит,– говорит Лиам, держа одну из коробок за край, подальше от себя, и направляется к выходу.

– Какого черта? – спрашивает Грег из другой комнаты, и Джим закатывает глаза.– Куда ты несешь нашу еду?

– Иди,– говорит Джим Питу, который берет в руку другую коробку, ту, что осматривал Джим.– И выброси подальше, понял?

– Да-да,– бормочет Пит и выходит из кухни.

Джим чувствует холод. Ветерок врывается в разбитое окно, куда он бросил бутылку, чтобы избавиться от ос. Он заставляет себя разжать руки. Надо взять все под контроль.

Он как раз начинает разбирать хлам на кухне, когда его взгляд цепляется за холодильник, в котором хранятся содовая, пиво и вода. Он приподнимает красную крышку одним пальцем, ожидая худшего.

Но видит лишь лед. Наклоняется, берет банку «Будвайзера», открывает и выпивает половину. Затем рыгает, чувствуя приятную легкость и спокойствие, вливающиеся в его встревоженный разум. Джим поворачивается к разбитому окну, когда мимо проносится макушка Пита.

– И подбери бутылку «Джека», которую я выбросил! – кричит он и смеется. Допивает пиво и видит усталого Грега, прислонившегося к двери кухни и наблюдающего за ним затравленным взглядом.

– Что это все за херня? – спрашивает он.

Ты меня не встревожишь. Ни за что, никак.

Я тверд.

Джим улыбается, достает из холодильника еще два пива и кидает одно Грегу.

– Ничего, малыш. Все хорошо. Выпей, тебе полегчает.

Грег делает, как ему сказали, оглядывает разгром на кухне.

– Скоро мы разбогатеем, приятель. Держись за эту мысль,– советует Джим и снова начинает чувствовать этот огонь, силу, которую дают ему ненависть, ярость и месть; того самого злобного дракона в душе, который время от времени должен напоминать ему, кто здесь гребаный босс. Не та стремная штука в лесу, не осы, не личинки, не Дженни, не всезнающий спиногрыз наверху. Нет, детки, тут главарь Джим. Джим с драконом, и больше никто.

Через пару минут Пит возвращается с бутылкой «Джека» в руках.

– Она даже не разбилась,– говорит он, улыбаясь своей золотозубой улыбкой, верхнюю губу покрывает красный волдырь с осиным ядом.– Повезло, мать твою!

10

Пока команда разбирает оставшиеся запасы, состоящие в основном из воды, полгаллона молока, пива и бухла, Лиам решает, что ему лучше принести все оставшееся Генри на завтрак.

В данном случае это красный пластиковый стаканчик, наполовину наполненный молоком.

И оно пахнет так, будто начало скисать. Но без комков, уже хорошо.

– Генри? – зовет Лиам, отодвигая засов. Он толкает дверь, ощущая сопротивление одеяла, скользящего по полу у основания двери.– Генри? Я вернулся,– говорит он, а затем ахает, когда мальчик садится на кровати.

Хотя с тех пор, как Лиам в последний раз сидел с Генри, прошло меньше двенадцати часов, он очень сильно изменился. Выглядит так, словно сидел в этой комнате недели, а не дни.

Глаза Генри налиты кровью, запали и покрыты темными кругами. Волосы выглядят ломкими. Шеки ввалились, кожа посерела. Лиам хотел бы принести тарелку панкейков вместо жалких двух глотков молока (которое придется растягивать), но удача, судьба или что-то гораздо мрачнее отвернулись от них, и теперь они все за это расплачиваются.

– Господи, малыш. Выглядишь ужасно.

Генри и чувствует себя ужасно. Будто что-то внутри него съели. Обглодали до костей. После того, как крики прекратились, он вернулся в свою постель (оставив одеяло у двери на случай заблудшей оса). В комнате стояла уже привычная вонь мочи, дерьма и горящего керосина, но под этими более очевидными запахами скрывался другой. Сначала Генри не мог понять, что это. Подумал, может, это просто его пот, плесень на стенах или в картонных коробках, намокающих в углу.

Потом он подумал, может, это запах смерти. Его смерти.

«Я умираю?» – задается он вопросом, спрашивая себя и всех, кто его слышит.

Никто не отвечает, и мальчик решает не думать об этом – ни о вопросе, ни об ответе,– чтобы хоть как-то сохранить рассудок.

– Я в норме,– слабо отвечает он и замечает без удивления, но все равно с огромным разочарованием, что Лиам не принес еды.

Когда Лиам закрывает дверь и заходит в комнату, Генри замечает, что мужчина и сам выглядит не лучшим образом. На руках, шее и лице рубцы от жал; кожа восковая и бледная, как голые стены вокруг. Он весь сальный, волосы слиплись на затылке, и когда он подходит ближе, Генри без всяких усилий улавливает запах его тела.

Лиам протягивает ему чашку с молоком и садится на край кроватки, глядя на свои руки, словно обдумывая какую-то проблему. Генри выпивает молоко в три глотка. Оно немного кисловатое, но холодное. Он задается вопросом, не последний ли это прием пищи, который он когда-либо получит. Последнее, что он когда-либо вложит в свое тело.

Мальчик надеется, что его не стошнит.

– Генри,– говорит Лиам, и Генри с интересом смотрит на противоречивые цвета чувств Лиама: темно-серый цвет сомнения, малиновые полосы страха, извивающиеся персиковые и оранжевые змеи замешательства. В этот момент Генри думает, что мир был бы совсем другим, если бы каждый мог видеть то же, что и он. Во-первых, было бы намного честнее. И может, даже лучше, если все это не сведет людей с ума.– Я должен спросить… – неловко начинает Лиам, а потом продолжает на одном дыхании,– я хочу знать все про ту штуку, с которой ты общался. Ту, что в подвале… и ту, что ты зовешь мамой.

– Зачем тебе знать? Раньше было плевать,– отвечает Генри своим самым дерзким тоном. Ему не нравится, когда нам ним смеются, и теперь, когда мужчина напуган, когда готов поверить в то, что ему сказал Генри, он должен вот так спокойно поддаться? Должен помочь Лиаму? После всей этой фигни?

Вот уж нетушки.

– Генри, я понимаю, что не нравлюсь тебе,– говорит Лиам, будто сам читает мысли,– но мне надо знать, опасна ли эта штука. Тут творится какая-то херотень, и если честно, я начинаю переживать, как все это повлияет на твою безопасность. Ты не хочешь злить этих людей, Генри.

Генри протягивает мрачному Лиаму пустой стакан, а потом снова ложится. Он так устал.

– Я не знаю, о чем ты,– отзывается он и почти улыбается, когда Лиам хмурится.

– Не упрямься, Генри. Прости, что сорвался тогда. Мне правда жаль. Не стоило бить тебя, и… и я клянусь, что это не повторится. Ты же читаешь мысли или что там, так? Посмотри на меня и скажи, вру ли я.

Генри поворачивается и встречается с Лиамом взглядом. Вблизи он выглядит еще хуже, и Генри быстро отворачивается.

– Ладно,– сдается Генри, слегка проверив мысли Лиама и убедившись в его честности, по крайней мере, пока что. Генри знает, что мысли переменчивы, но он слишком вымотан, чтобы объяснять это взрослому мужчине.

– Ты спросил, кто такой Тимоти,– продолжает Лиам тоном, который Генри еще не слышал. Он звучит по-человечески. Нормально. Генри не может сдержаться, переворачивается на другой бок и закидывает руки за голову, выставив локти наружу, словно Лиам вот-вот прочтет ему сказочку на ночь. Мальчик вскидывает брови, выражение его лица соответствует позе: Ну, я жду.

Лиам делает глубокий вдох и откидывается назад, прислонившись к стене. В другом мире, в другом месте и при других обстоятельствах посторонний наблюдатель мог бы подумать, что они отец и сын или, может, братья с большой разницей в возрасте. Даже друзья.

– Тимоти – мой сын,– начинает мужчина, слова текут медленно, словно прилетают к его губам откуда-то издалека.– Ему было бы столько же лет, сколько тебе сейчас, может, на год больше.

Генри, всегда любопытный, чувствует, как в животе нарастает возбуждение. В его голове возникает тысяча вопросов, но он пока держит их при себе, не желая прерывать рассказ, понимая, что новая основа их отношений непрочна, хрупка – и опасна – как тонкий лед на замерзшем озере.

– Он и его мать… – Лиам осекается, затем быстро продолжает со странной улыбкой на губах. Мечтательной улыбкой.– Они живут в Австралии. Мне пришлось уйти, когда… ну, все сложно. Короче, я давно его не видел. Но когда ты увидел… ну, что бы то ни было, когда копался в моей голове, это было оно. Он мой мальчик. Тимоти – мой сын. Ну вот, понимаешь? Я не полный монстр. Я вырастил ребенка, что делает меня хоть немного человеком, правда?

– Ты по нему скучаешь?

Лиам вздыхает, смотрит в пустую красную чашку, как будто в ней плавает правильный ответ, с которым он сможет жить.

– Каждый день,– тихо отзывается он.

Они замолкают на несколько мгновений, оба тихие и погружены в свои мысли. Потом Генри говорит:

– Я сказал, чего она хочет. Она хочет, чтобы ты, я, все мы ушли отсюда. Она будет продолжать все это, пока мы не уедем. Ну, или…

Лиам передвигается, садится на корточки и опускает голову.

– Или что?

Генри пожимает плечами.

– Уедем и выживем,– спокойно говорит он.– Или останемся и умрем.

– Осы и личинки никого не убьют, Генри,– замечает Лиам, и Генри снова слышит в его голосе прежнюю сталь. Угрозу, которая спрятана глубоко внутри, ждет, когда ее позовут, хочет выйти наружу.

Генри лишь снова пожимает плечами, не видя необходимости раскрывать свое знание. И вообще, вряд ли от этого будет какая-то польза.

– Кроме того,– говорит Лиам, выпрямляя спину,– ты ведь можешь поговорить с ней, да? У вас там какая-то экстрасенсорная связь, как бы безумно это ни звучало. Может, ты попросишь эту старушку отвалить, а? Уверен, ей не хочется, чтобы со штукой в подвале что-то случилось. Скажи ей это. И помни, Генри…

Лиам встает, смотрит вниз на маленькое тело Генри, на его усталые глаза.

– Что случится с нами, случится и с тобой, приятель. Понимаешь?

Генри на мгновение замолкает. Из уголка его глаза скатывается слеза, и он быстро ее вытирает. Потом поворачивается к Лиаму спиной, лицом к стене.

– Я все равно умру,– говорит он наконец.

Лиам оглядывает комнату, все еще ища ответы. Помощь. Но видит лишь ведро с мочой, старый потрепанный обогреватель и плесень, прилипшую к стенам.

– Это неправда, сынок,– тихо говорит он, больше ни в чем не уверенный.

– Я не твой сын,– почти шепчет Генри в тонкую подушку. Затем переворачивается, делая это так быстро, что Лиам делает полшага назад. Глаза Генри внезапно перестают казаться усталыми, налитыми кровью и печальными. Или напуганными. Лиам думает, что они выглядят твердыми, как сталь.

– И я надеюсь, что она убьет всех вас.

11

Пит заходит в черный подвал. Он держит перед собой фонарик, как жезл, и осторожно наступает на каждую бетонную ступеньку. Он знает, что Джим будет недоволен, что Пит тратит батарейки впустую, но ему уже давно наплевать на то, что думает Джим. Все идет наперекосяк, и Пит уверен, что от него что-то скрывают – то есть от него, Грега и Дженни.

И это точно как-то связано со штукой в подвале.

Он опускается на грязный пол, и раздается тихий хрясь, будто он наступил на засохший попкорн или картофельные чипсы. Мысли только о еде, Скалера. Лучше сойди с этого поезда, потому что он едет в никуда. Пит направляет фонарь в землю, и его мозг вопит, тело дергается назад, когда он снова поднимается на нижнюю ступеньку.

Они мертвы, идиот. Они все мертвы.

Земля усеяна сотнями мертвых ос, большинство из которых не более чем высушенная шелуха, как будто они были мертвы несколько дней или недель.

– Странно,– бормочет Пит и, убедившись в безопасности, сходит со ступеньки.

Хрясь.

– Гадость,– он рад, что у него ботинки на толстой подошве, а не какая-то бумага, через которую могло бы проскользнуть жало – даже мертвое. У него столько укусов, что на всю жизнь хватит.– Ну, зато тут больше нет трупа.

Пит и Лиам взяли одно из одеял, накрыли ублюдка и оттащили в лес. Лиам принес лопату, но когда они отошли ярдов на пятьдесят, то оба решили просто оставить его на земле. Пусть его обглодают животные. Они пятнадцать минут жгли тело, чтобы распространить запах, потом вернулись, выпили и продолжили играть в карты.

Теперь мне надо будет еще раз выпить. Двойную порцию. Черт, да тройную!

Пит заставляет себя пройти еще несколько футов, с каждым шагом волоски у него на загривке встают дыбом, а зубы скрипят. Он направляет луч фонарика на кирпичную стену.

– Что за черт? – вопрошает он, замечая зияющую дыру в некогда прочной стене, разбросанные в грязи кирпичи и маленькие кусочки бетона. Дыра расположена прямо над землей и выглядит неестественно, будто кто-то проделал ее специально. Или что-то. Эта мысль на вкус как страх, и Пит с трудом ее проглатывает.

Быстро оглядевшись по сторонам – осветив углы и тени, куда не проникает солнечный свет,– он убеждается, что один здесь, и выдыхает. Затем осторожно приближается к разрушенной стене, подумывая опуститься на колени и осветить другую сторону, но опускаться коленями на мертвых ос не кажется такой уж приятной затеей, поэтому он от нее отказывается. К тому же, там может быть что-то не совсем дружелюбное. Возможно, что-то – например, то самое, что разворотило кирпичи,– все еще там, ждет его, темное лицо, ухмыляющееся из затененного угла подвала. Да, к черту.

Пит делает глубокий вдох, выдыхает и поворачивается. Направляет луч в верхний угол комнаты, на объект, который и пришел исследовать.

Стремный кокон.

Приближается к нему, и белый луч фонарика придает этой штуке жуткий блеск, которого Пит раньше не замечал, как будто кокон мокрый, листья и грязь настолько влажные, что…

– О боже,– его глаза следуют за светом от кокона к грязи внизу, где образовалась небольшая молочно-белая лужица.– Эта срань протекает,– говорит он, замечая тонкую струйку слизи, выделяющуюся из влажной скорлупы, рисуя блестящую линию на грязи.

Пит засовывает свободную руку в карман и ощущает тяжесть своего складного ножа. Вытаскивает его, и лезвие вылетает, поблескивая в сыром отфильтрованном солнечном свете, как предупреждение. Пит тянется к кокону.

– Пит!

Он подпрыгивает и оборачивается, задержанное дыхание вырывается с болезненным вздохом. Он весь в поту, живот напряжен, как барабан.

Удлиненная тень Джима падает на бетонную лестницу.

– Ты че тут забыл? Тащи сюда свою задницу. Нам всем нужно поговорить.

– Да, секундочку,– говорит Пит, поворачиваясь к кокону с широко раскрытыми глазами. У него перехватывает дыхание, потому что на короткую секунду – в промежуток от одного удара сердца до следующего – ему кажется, что внутри этой оболочки что-то шевельнулось. Как ножка младенца, бьющего по животу матери, вот-вот готового вылезти наружу.

– Срочно, Педро. Я не спрашивал.

Тень Джима исчезает, и Пит хмуро смотрит на кокон в последний раз. Он неохотно прижимает лезвие тыльной стороной к бедру и закрывает с тихим щелк.

– Иду, амиго,– говорит он шепотом.– Я иду, потому что нам с тобой надо поговорить. Усек? Ты понял, cabrón? Я уже иду.

Пит поворачивается и торопливо поднимается по лестнице, не обращая внимания на хруст мертвых насекомых под ногами, и хлопает дверью, снова погружая подвал в грязную тьму.

* * *

Генри стоит у заколоченного окна, вглядываясь в щели дневного света, разбитые характерной тенью.

Смотрит на лицо матери, которая смотрит на него в ответ.

Генри слегка качает головой.

– Я не знаю, они мне не говорят,– почти что шепчет он. Существо выглядит более инопланетным, чем Генри мог себе представить, но ему нравятся ее глаза. Они напоминают ему Грома, его старого полосатого кота. Того самого, которого пришлось оставить, когда они с папой переехали в квартиру. Судя по тому, что он может разглядеть на ее лице через щели в один дюйм, черты ее лица сморщенные и коричневые, примерно такие, как, по его представлению, могло бы выглядеть лицо муравья вблизи, но без антенн и щупалец на месте рта. Мандибул. Генри вспоминает это слово и улыбается. Он рад, что у матери их нет, это могло его напугать. На обоих концах ее лба выступают бугорки, но все остальное скрыто толстой черной оболочкой, похожей на капюшон. Рот похож на человеческий, но шире и прямее. Без губ. Просто темная, тяжелая кожа.

Он не может понять звуков, которые издает существо, но мысли, страхи и требования легко поддаются переводу.

УХОДИ!

Время почти пришло.

А это значит, что у Генри и тех, кто его сюда привел, времени почти не осталось.

* * *

Джим не сводит глаз со своей потрепанной команды криминальных авторитетов. Дженни лежит в полубессознательном состоянии и стонет поверх спального мешка. Ее брат сидит, скрестив ноги, положив ее голову себе на колени, и гладит по волосам, как пятилетнюю девочку. Лиам сидит на ступеньках, упершись локтями в колени, низко опустив голову. Джим понимает, что тот думает, возможно, слишком много думает. Наверно, о маленькой копилке, которую они спрятали наверху.

Придется за ним приглядывать.

Его взгляд перемещается на Пита, который дергается, как наркоман, и по неизвестным причинам ходит в подвал, будто ищет сокровища.

Они все выглядят ужасно, все голодны и устали. Но Джиму они нужны еще на один день. Осталось продержаться совсем недолго.

* * *

Генри отходит на два шага от окна и сосредотачивается.

Ты можешь мне помочь? ТЫ ПОМОЖЕШЬ МНЕ?

Генри получает искаженный ответ и не может его разобрать, но что-то твердое стучит по одной из досок за окном.

ТУК.

Потом еще раз:

ТУК! ТУК!

Генри с чувством благоговения наблюдает, как пальцы одной скрюченной лапы скользят между самой высокой доской и оконным стеклом. Он думает, что они больше похожи на когти, чем на пальцы, и задается вопросом, прав ли насчет того, что это существо скорее насекомое, чем животное.

Раздается мягкий звук, похожий на изгиб металла, затем ЩЕЛК, когда доска в верхней части окна аккуратно отодвигается.

Генри смеется.

Существо хватает следующую доску, и Генри видит – слишком поздно,– что эта прибита прямо к раме. Когда она тянет, он видит, как колеблется тонкое старое стекло.

– Стой! – кричит он.

Гвоздь вырывается, и окно разлетается вдребезги.

* * *

Лиам вскакивает на ноги, поворачивается и смотрит в сторону второго этажа. Он оглядывается на Джима – рот открыт, глаза широко раскрыты. Джим уже направляется к лестнице.

– Беги! – рявкает он, и Лиам уходит.

* * *

Генри подбегает к окну, размахивая руками.

– Стой!

Существо поднимает голову, чтобы посмотреть на него сверху вниз с того места, где когда-то находилась верхняя доска – одна из пяти или шести, прибитых снаружи, чтобы помешать Генри улизнуть. Генри начинает говорить что-то еще, но, наконец-то увидев ее лицо целиком, безмолвно замирает. Ее глаза – до краев золотистые с черными щелочками вместо зрачков – впиваются в его. И несмотря на свой страх, что кто-то мог услышать звон бьющегося стекла, он улыбается.

– Я… – начинает он, а затем слышит громкий лязг засова на двери, который отодвигается в сторону, и Лиам врывается в комнату. Его взгляд дико перебегает с пустой кровати на Генри и, наконец, на окно и существо, которое все еще сидит там.

– Твою мать,– бормочет Лиам, затем его глаза сужаются, и он тянется рукой к пояснице.

– Нет, пожалуйста! – кричит Генри, подбегая к Лиаму и размахивая руками. Но Лиам уже вытащил «Глок» и целится в голову существа.

Он стреляет.

Стекло и дерево разлетаются во все стороны.

Существо пропало.

Они оба смотрят в потолок, когда по крыше раздаются тяжелые шаги. Лиам направляет пистолет на Генри, который собрался снова рвануть к полуоткрытой двери.

– Не смей,– предупреждает Лиам.

Генри останавливается, инстинктивно выставляя руки – уже наполовину поднятые в воздух – прямо над собой, как палки, его полные ужаса глаза устремлены на дуло пистолета.

Лиам делает два шага назад в коридор, захлопывает дверь и запирает ее на засов.

Лиам игнорирует стук кулаков Генри и отчаянные крики «оставь ее в покое» и «не стреляй в нее». Он бежит по коридору. Джим стоит наверху лестницы, и они оба прислушиваются к звукам тяжелых шагов, раздающихся над их головами.

– Беги, Джим! Беги, мать твою! – кричит Лиам и замечает, что Джим и сам вытащил пистолет и сжал его в своей ручище.

Джиму больше повторять не надо; он разворачивается и сбегает вниз по лестнице. Лиам бросает взгляд через перила, ведущие вниз, в гостиную, и видит ошеломленные лица Пита и Грега, смотрящих на него снизу вверх.

– Что, черт возьми, происходит? – кричит Пит, но Джим проносится мимо и вылетает за дверь.

Лиам перепрыгивает через две ступеньки за раз, подпрыгивает у подножия, ботинки сильно ударяются о половицы. Он бежит к открытой двери.

– Присмотри за парнем! – кричит он обоим, не думая, кто из них принимает команду, и выбегает на яркий янтарный солнечный свет умирающего дня, готовый убивать.

В паре футов впереди Джим перепрыгивает через ступеньки крыльца и с разбегу приземляется на землю. Все еще в тени дома, он поворачивается и направляет пистолет на крышу, оглядываясь по сторонам в поисках каких-либо признаков движения. Сторона дома погружена в тень. Окна смотрят на него сверху вниз тусклыми, слепыми глазами. Джим медленно пятится и выскальзывает из перекошенного прямоугольника тени на солнечный свет. Он едва замечает Лиама, подбегающего к нему с пистолетом, тоже наставленным на то, что бежало по крыше – и Джим отлично понимает, что они там увидят.

– Что там за хрень? – кричит Пит с крыльца, а затем подбегает к мужчинам. Джим позволяет себе на секунду взглянуть на Пита, замечая поблескивание металла, и видит, как Пит сжимает длинный складной нож. Вряд ли он тебе хоть как-то поможет, но раз тебе так спокойнее – пожалуйста.

– Где Грег? – спрашивает Джим.

– У него на коленях телка, чувак. Он и пальцем не пошевелит.

– Джим,– почти спокойно зовет Лиам.

Джим снова смотрит на крышу и видит ее.

Существо сгорбилось, будто стоит на четвереньках, и смотрит на них сверху вниз с вершины наклонной крыши. Оно добралось до ближнего края, где замерло, чтобы осмотреть место происшествия. «Похожа на чертову горгулью»,– думает Джим и содрогается.

– Просто дай команду,– говорит Лиам тем же спокойным тоном, почти будничным. Джим понимает, что Лиам не хочет спугнуть это существо, и в очередной раз радуется, что взял его в команду. Он не знает, что это за штука и что именно надо с ней делать, но на этот раз он хотя бы не один. С ним еще один взрослый, и это чертовски обнадеживает, несмотря на странные обстоятельства.

– Боже правый,– выдыхает Пит.– Это человек?

– Вряд ли,– отзывается Джим, наводя на темную фигуру мушку своего пистолета. На этот раз ты не удерешь.

Существо смотрит сверху вниз на троих мужчин, низко пригнувшись, но не двигаясь. Джим не может разглядеть подсвеченное заходящим солнцем лицо, как и прошлой ночью, но видит два золотых отблеска под капюшоном – глаза существа, наблюдающие за ними.

Существо медленно продвигается вперед, словно проверяя их реакцию. Конечности быстрые и ловкие, и когда оно двигается, со стороны это похоже на пролитие чернила – жидкие и темные. Если бы они не знали, что она там, Джим думает, что никто бы и не заметил, как она движется, плоская и черная на фоне серой черепицы старой крыши. Не более чем фантом; темное пятно, почти невидимое, если на него не попадает прямой дневной свет.

– Не теряй из виду,– говорит он и знает, что Лиам тоже ее заметил.

Существо доходит до карниза дома, нависающего над парадным входом, где на мгновение замирает, затем продолжает ползти вниз по облупившемуся белому краю.

– Черт, нет,– комментирует Пит, и Джим чувствует, как его гениталии сжимаются так сильно, что кажется, будто яйца стремятся заползти в задницу.

– Невозможно,– бормочет Лиам.

Джим соглашается.

Они в ошеломленном ужасе наблюдают, как существо без усилий, словно паук размером с человека, переползает через стену дома. Оно остается высоко, но быстро перемещается, проносясь над крышей крыльца вдоль восточной стороны, поднимаясь выше, затем возвращается на крышу, где поворачивается, торжественно глядя на них золотыми глазами.

– Эта срань выпендривается,– говорит Джим и верит в свои слова. «Пытается напугать нас,– думает он, с трудом сглатывая.– И будь я проклят, если это не сработало».

– Джим? – спрашивает Лиам разрешения.

Джим прищуривается, изучая все это зрелище. Он точно прицелился в голову. Надо бить прямо в эти жуткие желтые глаза.

– Убей ее.

Джим и Лиам начинают стрелять.

Существо движется по крыше, как размытое пятно. Джим и Лиам продолжают палить. Один из них сильно промахивается и выбивает окно на втором этаже – к счастью, в пустой комнате.

Подобно вспышке черного, развеваемого ветром плаща, тварь проносится по карнизу и исчезает за краем.

Джим и Лиам прекращают огонь и бегут к углу дома, приходя тут как раз вовремя, чтобы увидеть, как тварь ползет вниз по стене со скоростью падения, но по стене слышно ритмичное туктуктуктуктук конечностей. Она доходит до земли, поворачивает голову и шипит на них. Звук такой ужасный, такой дерзкий, что Джим на мгновение опускает оружие, его лицо искажается от страха и отвращения.

– Джим! – кричит Лиам, и Джим приходит в себя. Сейчас существо бежит по высокой траве к лесу, ища укрытия, как и той ночью, когда Джим застал его врасплох.

Джим целится из своего оружия. У него осталось всего три пули, и он знает, что на перезарядку времени нет. Нацеливается на плавную черную фигуру, которая летит над зеленью, как гигантская собака, несущаяся домой. Он стреляет раз, другой. Лиам со своим полуавтоматическим «Глоком» делает больше выстрелов, но все не по мишени. Джим выдыхает и готовится к последнему шансу.

Существо уже почти добралось до линии деревьев, когда прыгнуло.

На этот раз Джим готов.

«Как фазан, вылетающий из зарослей»,– думает он и стреляет.

Раздается почти человеческий крик, и тварь переворачивается в воздухе, ее плавный прыжок прервался, будто внезапно перерезали веревку, на которой она висела. Она неуклюже плюхается на низкие ветви дерева и исчезает.

Лиам начинает бежать в ту сторону.

– Лиам, нет!

Лиам останавливается, оборачивается, лицо красное, глаза расширены от ужаса и шока.

– Надо убить эту тварь,– говорит он.

Джим качает головой.

– Только не в лесу, брат. Это ее дом, ее площадка. Если ты туда придешь, она тебя сделает.

Лиам смотрит в сторону леса, затем снова на Джима. Испуганный, разочарованный ребенок.

– А ты откуда знаешь?

Джим начинает идти к дому.

– Оставь ее. Мы напугали эту штуку больше, чем она напугала нас, так? И я не собираюсь бегать по сраному лесу и гнаться за ней только ради того, чтобы эта тварь свалилась мне на голову. Нет уж, спасибо. Идем. Надо поговорить.

Лиам бросает последний взгляд в сторону шелеста ветвей, где приземлилось существо, затем неохотно следует за ним.

– Ты убил? Я услышал крик,– говорит Пит на бегу, направляясь от передней части дома им навстречу.

– Думаю, Джим попал,– говорит Лиам, глубоко задумавшись.

– Джим? – поворачивается Пит.

– Нам нужно пережить еще одну ночь,– говорит он, засовывая свой 357-й за пояс брюк-карго.– Пожалуй, лучше придумать план.

– План чего? – спрашивает Пит, складывая нож.

– Защиты,– отвечает Джим.– На тот случай, если эта срань вернется.

Когда они возвращаются, Лиам раздумывает, не сказать ли Джиму, что он с ним согласен. Потому что верит, что существо вернется, и знает, почему. Он видел, как оно сорвало доску с окна Генри, как Генри побежал к нему, размахивая руками, прося не стрелять, оставить ее в покое.

Вид этого… животного, монстра, кем бы оно ни было, превратил истории, которые рассказывал ему Генри, в правду. И если Генри говорил правду о ней, значит, он говорил правду и обо всем.

Существо хочет, чтобы они ушли.

Когда они входят в дом, Лиам закрывает входную дверь на засов. Не то чтобы это могло помочь, учитывая, что эта штука может ползать по дому, как паук-волк.

Но он все равно это делает.

Войдя в дом, он решает не рассказывать Джиму и другим о том, что говорил Генри. То, во что он верит. Пока что. Часть его не хочет, чтобы Джим, или Пит, раз уж на то пошло, знали, что монстр пытался вытащить Генри из комнаты. И о том, что тварь защищает вонючий кокон у них под ногами.

Лиам гадает, сохраняет ли эту информацию из соображений самосохранения – не хватало только, чтобы Джим и остальные считали его поехавшим, мать твою,– или из соображений защиты.

Если Джим узнает, то выбьет из Генри всю информацию. Потом убьет ту тварь в подвале. А потом и ее мать.

Лиам чешет лоб, потирает шишку за ухом, где медленно рассасывается осиный яд, унесенный естественным потоком крови. Он запутан, сбит с толку. Хрен разберет, как оказался в такой ситуации, но ныть уже поздно. Надо решить, что правильно, что неправильно, а что разумно.

Взять себя в руки и определиться, на чьей он стороне.

И твою мать, как же это сложно.

Часть восьмая: Самое худшее

1

В Южной Калифорнии зима приносит не снег и лед, а раннюю темноту. Жестокий сезон подгоняет дни, как озорных школьников, отбирая у серферов возможность поплавать подольше и заполняя автострады в час пик змеей с тысячью глаз из белых фар вместо металлического отражения сумеречного Сан-Диего, размазанного по бесконечным ряду сияющих автомобилей.

Люди в Южной Калифорнии выросли на солнечном свете, они дышат им так же, как загрязненным воздухом – каждый день, каждый час. Поэтому зимние месяцы раздражают, если попросту не бесят. Темнота в Калифорнии угнетает. Ее обитатели становятся неуверенными, почти неловкими, беспокойными. А когда зима наступает рано, прямо перед поездкой домой с работы или в конце скидочных часов в баре, она может даже вызвать жуткую тревогу у тех, кто привык видеть ярко-желтое солнце над головой как своего рода постоянное, очевидное божество.

В зимние месяцы ранняя ночь, кажется, погребает город заживо вместе с длинными пляжами, пригородами и холмами с густыми лесами, которые создают естественный восточный барьер для центра Сан-Диего. Когда ночной прилив накрывает город и его окраины, живущие там становятся более восприимчивыми к размышлениям, беспокойству или приступам рыданий; они будут стремиться ко сну, молясь побежденному богу солнца об утешении, о блаженстве бессознательного состояния, пока снова не вернется свет.

В доме Торнов Дэйву и Мэри приходится пережить еще одну холодную, сырую ночь без своего мальчика. Зная, что Генри где-то одинок и напуган, продрог от ранней темноты, нелюбимый, как самая холодная, самая далекая звезда.

К полуночи под действием снотворных Дэйв и Мэри засыпают в тепле и безопасности своей спальни, оставляя полицию и ФБР следить за их домом, телефоном и окрестностями. Оставляя саму ночь.

В квартире с двумя спальнями на третьем этаже недалеко от района газовых фонарей Сали Эспиноза сидит на диване и пьет третий бокал виски. Он выпил бы и четвертый, если бы в бутылке что-то осталось. Сали смотрит в телевизор, который в сотый раз показывает лица тех, кого разыскивает ФБР для допроса по делу о похищении десятилетнего Генри Торна. Несколько минут спустя пустой стакан падает на ковер, рука мужчины ослабевает и безвольно разжимается, поскольку ее хозяин спит.

Менее чем в двенадцати милях, на южной оконечности лесистой гряды, обозначенной как Национальный лес Кливленда, притаился ветхий домик, стоящий там по единственной причине – когда-то ему был присвоен статус исторического памятника избиравшимся на один срок конгрессменом, чей прадед укрывался там несколько дней более ста лет назад. Предка конгрессмена преследовали до самого дома военнослужащие Первого кавалерийского полка армии Союза, когда он пытался пересечь пустыню и отправиться сражаться на стороне конфедератов, базирующихся в Техасе. Он и еще трое мужчин прятались там вместе с хозяйкой дома, которую взяли в заложники – вдовой средних лет по имени Хелен Баттерфилд. Позже ее застрелили из-за ночной попытки к бегству – по словам сочувствующих, она хотела предупредить о мужчинах армию Союза.

Хотя дому и было присвоено историческое значение, он так и не получил свою мемориальную доску, поскольку конгрессмен от Пятьдесят первого округа был отстранен от должности уже после одного срока.

Но даже так, дом все еще стоит.

Брошенный. Нелюбимый, нежеланный, незамеченный.

До этих пор.

Для старого дома это лишь еще одна ночь. Еще один ранний зимний вечер, опускающийся, как люк, на мягкий, золотистый полдень в Сан-Диего.

Однако обитателям дома темнота кажется зловещей. Угроза, с которой нужно бороться, словно ночь может внезапно ожить и ворваться, выбить окна и выломать двери, безжалостно вторгнуться, пожирая всех на своем пути.

Пока холод кусает пальцы и обволакивает ступни, морозит носы и щеки, люди, укрывающиеся в доме, чувствуют себя скорее в ловушке, чем в безопасности; осажденными, а не осаждающими.

Окно, которое выбил Джим, снова закрыто простыней, но холодный воздух без всяких усилий проникает внутрь. Дом почти не хранит тепло, стены тонкие и хлипкие, как картон; подвал под ними – ледник, вырабатывающий влажный холод, ползущий сквозь решето из щербатых половиц. Ветер пробирается под двери и плохо запечатанные оконные рамы, как мстительный призрак.

Дженни пришла в себя, что успокаивает Грега и позволяет всем сосредоточиться на холоде и гложущем голоде, а не на благополучии Дженни.

На кухне воняет дымом, а единственный нормальный стол теперь разбит в щепки. Время от времени личинки бесцельно ползут по полу или столешнице. Воздух, просачивающийся через разбитое окно и из подвала внизу, окончательно делает помещение непригодным для жилья. Лиам даже взял молоток Пита и оставшиеся гвозди, чтобы прикрепить запасное одеяло к пустой дверной раме и не дать холодному, вонючему кухонному воздуху проникать в остальную часть дома.

– Сейчас, наверное, градусов сорок, а такое чувство, что мы разбили лагерь в Арктике без палатки,– беззлобно замечает Грег, и Джим хмыкает в знак согласия.

Все обогреватели и топливо перенесены в гостиную. Холодильники отключены.

Еды нет совсем.

Джим уже набросал план на ночь: Лиам заступит на первую смену, потом Джим, потом Грег, потом Пит. Дженни хоть и стало лучше, но ей надо отдыхать, ведь завтра важный день – самый важный,– поэтому она не несет вахту.

Джим распорядился, чтобы ни при каких обстоятельствах они все не засыпали в одно и то же время. Кто-нибудь будет наблюдать. Слушать. Каждый час проверять парня, внимать любым странным звукам, доносящимся сверху или снаружи. Или из подвала.

Никому нельзя уходить на разведку, не разбудив Джима или Лиама.

Никому нельзя выходить на улицу в одиночку.

Лиам сидит в углу и раскладывает карты. Он прислушивается к храпу и тяжелому дыханию остальных, удивляясь, что кто-то вообще может спать. Трижды он вставал с намерением проверить, как там Генри, поговорить с Генри, узнать больше об этом существе, выяснить все, что только можно.

Три раза он садился обратно и брал в руки колоду карт.

«Пока нет,– думает он.– Может, позже».

Он не понимает своего нежелания, страха снова увидеть парня, просто поговорить с ним. Глубоко спрятанная часть его хочет спасти Генри, убедиться, что он пройдет через это, что он выживет. Другая часть жаждет безразличия, черствости человека, который потерял все и ни о ком не заботится. Человека, которого он так искусно изображал.

Когда он заканчивает третью партию в пасьянс (в прошлый раз он жульничал только один раз), то с тоской думает о сыне, гадает, как бы он сейчас выглядел, спустя столько лет. Мозг приказывает ему обрубить эти мысли, но он тасует колоду и игнорирует приказ, позволяя воображению показывать образы его вместе с сыном, в далекой жизни, в реальности, которой никогда не будет.

* * *

Наверху дела обстоят не лучше.

Зубы Генри стучат под одеялами; обогреватель, подтащенный на расстояние нескольких дюймов к его койке, извергает в его тело застоявшееся тепло, такой же эффективный, как старый вентилятор против сильного ветра. Маленькая машина не может сравниться с потоком холодного ночного воздуха, проникающего сквозь разбитое окно и скользящего по полу, по ножкам кровати, он ползет по телу Генри, прижимается к нему, как ледяной призрак, чтобы съесть заживо хрустальными зубами.

Что еще хуже, этот ледяной призрак – единственная компания Генри, одиночество и скука стали такими же изнуряющими, как холод. Если не считать беглого визита Лиама, который убедился, что пропавшая доска не позволила Генри совершить героический побег, он лежал тут один и больше никого не видел.

В порыве отчаяния Генри подбегает к окну, засовывает тонкую подушку в разбитое стекло, затем запрыгивает обратно на койку, натягивая на себя три одеяла, чтобы укрыться с головы до ног. В отсутствии такого количества набегающего ветра, обогреватель, кажется, начал справляться, позволяя телу и разуму Генри медленно расслабиться.

Когда он впадает в беспамятство, голодный и усталый, с пересохшим ртом, сжатым желудком и спазмами кишечника, он молится своему умершему отцу.

– Помоги мне, пожалуйста. Помоги мне, пожалуйста,– повторяет он снова и снова.

Вскоре он засыпает, молитвы прекращаются, и ему ничего не снится.

2

Генри не видит снов, но он чувствует.

Чувствует малыша и мать.

Малыш: ждущий, тревожный, напуганный.

Мать: ранена, зла. Жестока.

Близко.

Генри, вставай. Нам надо поговорить.

Генри дергается и тянется. К матери, к малышу. Ища комфорта, ища убежища.

Вставай, сынок.

Его мысли обращаются к людям внизу. Они спят, кому-то снятся сны, кому-то нет. Только Лиам не спит.

Я не позволю им ранить тебя, Генри.

Генри морщит лоб. Он стонет, и его глаза открываются. Медленно откидывает одеяло, закрывающее лицо. Глаза цвета серебряной монетки смотрят на него сверху вниз. Темная тень, воспоминание об отце, стоит над его кроватью.

– Папочка,– говорит он, и темная фигура улыбается. Серебристые глаза сверкают. Генри садится, и тень отступает назад.

Я здесь. И я хочу помочь тебе.

– Ты не можешь помочь. Ты даже не настоящий,– вздыхает Генри в темноте.– Я сумасшедший. Мне место в сумасшедшем доме.

Его отец усмехается, и Генри видит, как в холодном воздухе застывает его дыхание, а это значит, что в комнате почти мороз. Мальчик не скидывает одеяла.

Я настоящий, сынок. Я живу внутри тебя, но иногда могу выйти наружу. Ты знаешь, ты видел. Может, я еще смогу тебе помочь. Возможно, есть способ.

– Где мама? – спрашивает Генри, снова натягивая одеяло на лицо, холод покусывает внутреннюю сторону его ноздрей, губ и ушей.

Ну, знаешь… Ждет. Тебя. И меня. Послушай, сынок, ты устал. Поспи немного. Завтра важный день. А я должен кое-что сделать. Но мне нужен небольшой толчок, как в те разы, когда я качал тебя на качелях, помнишь? Не мог бы ты немного подтолкнуть своего старика, Генри? Чуть помочь?

Генри в последний раз опускает одеяло, изучает темную фигуру, которую видел так много раз после аварии. Того, кто отвечает за все эти его возможности, за его дар. За то, что Генри может видеть. За цвета. За все, что с ним случилось.

– Ты вернешься? – спрашивает он, и маленькая ручка выскальзывает из-под одеяла, тянется вперед.

Твердая, прохладная рука сжимает его, и Генри ахает и крепко зажмуривается.

Он представляет себе то, что было раньше. Как держал своего отца за руку, как поднимался в воздух. Смех. Любовь. Походы в парк, в переполненный торговый центр, по оживленному тротуару на первый школьный день. Поцелуи. Объятия. Тепло. Любовь.

– Я скучаю по тебе,– говорит он.

Как я уже сказал, мне нужно кое-что сделать. Скоро увидимся. Меня просто нужно немного подтолкнуть, малыш.

Рука исчезла, прохладное прикосновение стерлось, как ошибка на классной доске. Генри сует руку обратно под одеяло, сворачивает ее и прижимает к груди. В животе урчит, но он не обращает на это внимания. Он хочет снова уснуть, забыть, где находится, что происходит и что, вероятно, будет завтра.

Он почти уверен, что умрет, и ему ужасно хочется попрощаться с Дэйвом и Мэри. Сказать им, что он их любит. Сказать им, что ему страшно, что он очень по ним скучает.

Он начинает снова погружаться в сон, в счастливые воспоминания, ведь вполне вероятно, это его последний сон, последняя возможность увидеть сны.

Но перед этим он собирает все, что осталось от его сил, и толкает.

3

Лиам разложил столько пасьянсов, что их ему на всю жизнь хватит.

Он смотрит, как спят остальные, и размышляет, стоит ли вообще будить Джима. Уже больше двух часов ночи, и его должны были уже сменить, но, если честно, он совсем не устал. Слишком нервничает. А еще умирает с голоду и опасается пить что-то крепче пива, когда в желудке пусто.

Сейчас не самое подходящее время терять бдительность.

Но все же он не хочет, чтобы Джим сердился, а здоровяк определенно разозлится, если Лиам позволит ему проспать смену. Джим – человек деталей, планов и приказов, которые выполняются в точности, в противном случае его гнев будет всеобъемлющим.

Кряхтя, он поднимается со своего места у стены. Его единственной компанией за последние пару часов были колода карт, потускневший керосиновый обогреватель, мутно освещенный походный фонарь и гадкие мысли. Он не знает, чем закончится эта игра, но все это свободное время позволило ему установить некоторые границы, некоторые правила относительно того, что он может позволить.

И чего не допустит.

Он точно не помешает сделке. Бог свидетель, ему нужны деньги, и вообще, они же от ФБР, так что кому не насрать. Таков протокол, что бы там ни показывали в фильмах. Конечно, они будут с метками и, возможно, с маячком, но у них с Джимом есть опыт в таких делах. Они уже назначили встречу с экспертом в Мексике, который за двузначный процент отмоет все начисто.

Без проблем.

Он точно позволит сжечь дом, потому что к черту его. Надо было снести много лет назад, а если Пит так случайно устроит лесной пожар? Тем лучше, отвлекут внимание всего мира и местной полиции, пока побегут через границу. Конечно, официалы будут следить за основными транспортными путями, ведущими к южному соседу Америки, но Джим позаботится и об этом. Уже заплатил старому пограничнику, чтобы тот доставил их в Мексику, все легко и прямо здесь, в великом городе Сан-Диего. Границы – пустой звук, и кругленькая сумма творит чудеса на американской границе, особенно когда ты хочешь выехать за ее пределы.

Лиам жмет на паузу на этих мыслях, пока пересекает комнату, где Джим лежит поверх пары армейских одеял, свернув джинсовую куртку в качестве подушки. Он наблюдает за ним несколько мгновений, гадая, действительно ли тот так крепко спит, как кажется. Лиаму кажется, что Джим спит чутко – как и любой, кто отсидел серьезный срок в тюрьме,– и, вероятно, хорошо осознает окружающее даже в бессознательном состоянии. Наблюдая, как поднимается и опускается грудь мужчины, и размышляя, что делать дальше, Лиам на мгновение закрывает глаза, вспоминая обещания, которые дал самому себе.

То, чего он не может допустить.

Он не позволит Генри остаться в доме с Питом и Дженни, как только они уедут. Он возьмет мальчика с собой на сделку, если надо, засунет в багажник, и они все вместе отправятся на место встречи, если проблем не возникнет. Лиам уверен, что сможет убедить в этом Джима, используя аргумент о наличии страховки (или, другими словами, заложника), если дела пойдут наперекосяк и им придется стреляться или еще какая хрень.

Он не позволит Джиму убить мальчика.

Генри будет жить. Закончит школу, поступит в колледж и станет ученым или еще каким-то умником. Может, найдет лекарство от рака.

Но он не умрет за деньги. Не будет убит рукой преступников, которые хотят поразвлечься на старости лет.

Лиам проговаривает в голове, словно молитву: «Я не дам им тебя ранить, Генри».

Встает на колени и мягко кладет руку на плечо Джима. Джим переворачивается и легко открывает глаза, четкие и сфокусированные, будто все же притворялся.

– Ты опоздал,– говорит Джим.

Лиам смотрит на часы. Сейчас 02:14.

– Прости. Я не устал. Думал дать тебе поспать еще часок.

Джим садится и потирает свой лысый шарик.

– К черту это,– переводит он взгляд на Лиама.– Но я рад, что ты не устал.

– Да?

Джим встает на ноги и потягивается, руки тянутся к небу, мышцы и сухожилия натягивают футболку, рябь пробегает под кожей обнаженных рук и шеи. Лиам поражается, насколько массивен этот мужик, сколько в нем силы, и неловко отводит взгляд. Старое знакомое покалывание страха пробегает по внутренностям.

– Да, бро,– говорит Джим, протягивая руку за бутылкой воды.– Ты и я? Нам надо переговорить.

– Ладно.

– Давай обойдем периметр, а потом ты немного поспишь.

– Ты уверен, что это…

– Всего на пару минут, чувак. Ни хрена не случится, и мы далеко не уйдем.

Лиам не настаивает. Он знает, что Джим все равно настоял бы на своем, поэтому терпеливо ждет, пока Джим зашнурует ботинки, а затем следует за ним к входной двери.

Ночь холодная, но Лиам сразу же испытывает облегчение от того, что Джим хочет поговорить на улице, а не в доме. Здесь свежо, и запах леса – это приятная перемена после бесконечной вони собственного и других тел. Он и не подозревал, насколько привык к вонючему дому – немытая кожа, плесень и дым, казалось, исходили не только от людей, но и от полов и стен. Зловоние открытой могилы, доносившееся из подвала, было еще одним нежелательным слоем, который Лиам был рад на время снять.

Мысли о подвале вызывают образ разлагающегося тела, которое им пришлось выбросить, и странного кокона, который может быть ключом к поехавшим событиям последних двадцати четырех часов.

Та штука, которую вы нашли? В подвале? У нее есть мама. Я называю это малышом, а другую матерью.

Лиам вздрагивает, пытаясь списать это на холод.

Джим идет на полшага впереди.

– Давай прогуляемся, убедимся, что наша подружка не бегает на крыше или поблизости. Кроме того, я хочу проверить машины.

– Машины?

Джим пожимает плечами и больше ничего не говорит, пока они топают по высокой траве, дом не излучает свет, луна – всего лишь тусклый ноготь, цепляющийся за край дымчатого облака, окружающие деревья – безмолвная темная армия.

– Вы с Генри много разговаривали,– наконец начинает Джим, и Лиам вздыхает. Он ненавидит чувствовать себя таким беззащитным. Одно дело, когда Генри копается в его мыслях, вытаскивая личные воспоминания, как карты из колоды, но думать, что он настолько же очевиден для Джима, вызывает беспокойство. Это даже опасно.

– Да,– отзывается мужчина, решив не заглатывать наживку. Если Джиму было что сказать, то пусть, мать твою, говорит. Лиам не собирался защищаться без прямого нападения.

Они подходят к сараю. Джим открывает одну из больших дверей. Петли тихонько поскрипывают. За дальними деревьями ухает сова, действуя на измотанные нервы Лиама.

– Что мы здесь делаем, Джим?

Но Джим игнорирует вопрос, вместо этого молча изучая две машины – коричневый «дастер» и универсал «пинто». Мужчина лезет в карман своих брюк-карго и включает маленький фонарик в металлическом корпусе. В сарае кромешная тьма, если не считать луча, исходящего от сомкнутой руки Джима. Он подходит к водительской дверце «пинто», открывает и засовывает руку внутрь. Лиам слышит звук открывающегося капота, хоть и не видит ни его, ни что-либо еще.

– У каждого есть секреты, чувак,– говорит Джим угрюмым тоном, который настораживает Лиама.– Я пытаюсь добиться, чтобы нам заплатили. Потратил полгода, мать твою, чтобы все подготовить и распланировать, а вы все как хренова кучка детей. Испуганные маленькие мальчики и девочки.

Джим поднимает капот «пинто» и зажигает там свет. Свободной рукой он начинает копаться в сердце маленького двигателя.

– Итак, что я хочу узнать от тебя, брат мой…

Лиам слышит хлюпающий звук и удар металла о металл. Джим отступает назад и опускает голову, чтобы не удариться о поднятый капот. В свободной руке он держит что-то похожее на двух или трех тощих черных змей, едва различимых в свете фонарика. Он мягко закрывает капот, поворачивается и направляет луч фонаря в лицо Лиаму, ослепляя его.

Лиам поднимает руку, чтобы прикрыть лицо.

– Господи, чувак.

– Я хочу знать, замышляешь ли ты что-нибудь с этим ребенком. Пришли ли вы к какому-то пониманию, всекаешь? Не знаю, какой-то секретный пакт или договор,– невесело усмехается Джим.

– Может, перестанешь светить этой херней мне в лицо?

Раздается тихий щелчок, и свет гаснет. Контраст между ярким белым пятном и полной темнотой выводит его из равновесия, и его глаза начинают медленно привыкать. Если он сейчас на меня набросится, я ни черта с этим не сделаю.

– Отлично,– говорит Лиам, решив разрядить обстановку,– теперь я ослеп.

– Давай выйдем. Закончим обход. Как там это называют? «Пройтись»?

– Да, кажется,– говорит Лиам и выходит на улицу, где мягкий лунный свет возвращает всему фокус; зазубренным верхушкам деревьев и серому корпусу мертвого дома.– Могу я спросить, почему ты только что выдернул провода из «пинто»?

Джим начинает уходить обратно к дому, и Лиам следует за ним.

– Дженни и Грег подумывают смыться. Ну, сбежать ночью. Как юные влюбленные или вероломные воры.

Лиам чувствует, как учащается сердцебиение.

– С парнем?

Джим качает головой, лучик отраженного лунного света танцует на его блестящем затылке.

– Нет, просто свалить. Им не нравятся все эти… – Джим машет своей ручищей в сторону леса,– странности. И это было еще до того, как появилась эта тварь, лазая по дому и пугая до чертиков. Слава богу, что они не вышли. А если бы увидели? Наверняка бы уже давно ушли.

Джим поднимает провода и встряхивает. Как будто безмолвно говорит: «Ну, теперь этому не бывать».

– А что насчет «дастера»?

– Ключи от него у меня, так что все нормально,– Джим похлопывает себя по переднему карману, затем тяжело вздыхает. В каком-то смысле это напоминает Лиаму о Генри и его тяжелых стариковских вздохах.– В любом случае, они никуда не денутся. Я отдам их Питу, когда мы поедем на сделку, но не раньше. Такое чувство, что тут никто не хочет выиграть.

– Ну, Джим, в их защиту скажу, что это была странная пара дней. И многое не поддается объяснению.

Джим внезапно поворачивается, и Лиам останавливается, едва не столкнувшись носом с его подбородком.

– Про это я и говорю, Лиам,– мягко, словно умоляя, говорит Джим.– Все должны сосредоточиться на работе. Все остальное – чушь собачья. Главное – это ребенок и сумка с деньгами, понимаешь?

Лиам кивает.

– Да, понимаю. Поэтому я и здесь. И поэтому немного сбит с толку твоими вопросами.

Джим опускает голову, словно размышляя. Когда он поднимает ее снова, на его лице широкая зубастая улыбка. Он кладет большую руку на плечо Лиама и сжимает достаточно сильно, чтобы продемонстрировать свою силу, но не настолько, чтобы причинить боль.

– Потому что я больше никому не доверяю, Лиам. Ни Грегу, ни его скользкой младшей сестричке, ни этому тупому мексикашке, ни малышу, ни тебе, брат мой. А тебе я доверял всегда.

– Джим,– отзывается Лиам,– ты можешь мне доверять. Я на сто процентов в деле. Проехал полстраны, чтобы выполнить работу, и поэтому собираюсь убедиться, что все пойдет по плану. Если остались только мы с тобой, ну, так тому и быть. Но я обещаю тебе, что не сольюсь. Ясно?

Джим убирает руку с плеча Лиама, поднимает глаза, чтобы изучить крышу, как будто убеждаясь, что над ними нет никаких крадущихся теней.

– А что насчет парня? – спрашивает Джим.– Что, если я решу поджечь его маленькую коричневую жопу? У тебя будут с этим проблемы?

Лиам знает, что лучше не колебаться.

– Нет. Никаких проблем. Что бы ты ни решил, я в деле.

Джим опускает глаза, вопросительно смотрит на Лиама, а затем снова улыбается. На этот раз улыбка смягчает черты его лица: рот менее зловещий, глаза ярче.

– Молодец,– говорит он и заключает Лиама в крепкие, быстрые объятия.

– Боже,– говорит Лиам, и Джим отпускает его со смешком.

– Черт, чувак, я не знаю,– продолжает он и начинает медленно идти к дому.– Может, я и сам немного выбит из колеи, понимаешь? Уж очень много неприятностей. Слишком много приходится думать.

– Да забей. У нас все в порядке,– с облегчением говорит Лиам.

Они бок о бок обходят оставшуюся часть дома, оба отмечая, что двери подвала закрыты, а в окрестностях нет никаких призрачных существ, мечущихся в рассеянных длинных тенях.

Несмотря на свежий воздух и отвращение, которое он испытывает к дому, Лиам рад вернуться внутрь. Ему холодно, и он устал.

Явная ложь отнимает много сил.

На опушке леса сгорбленная фигура наблюдает, как двое мужчин идут к сараю, заходят внутрь, затем идут дальше, в конце концов исчезая за домом.

Она ждет, не двигаясь.

Через несколько минут они появляются снова.

Наконец, они заходят внутрь, закрывают дверной проем.

А она все ждет.

Через несколько мгновений существо зачерпывает горсть земли.

Она прижимает сомкнутые ладони ко рту и говорит быстро, тихо, в течение нескольких минут. Ее теплое дыхание наполняет смятый комок до тех пор, пока она не чувствует, как из почвы выходит жизнь.

Насекомые, которых она оживила, неистовы, нетерпеливы. Она продолжает говорить в ладони, во временную тюрьму для новорожденных жучков, пока их возбужденное движение не замедлится, а затем и вовсе не прекратится. Заклинание продолжается еще несколько минут, пока существа не заражаются ее духом, ее повелением.

Только тогда она разжимает свои длинные пальцы и опускает открытые ладони на землю.

Пять взрослых тараканов отползают от нее по грязи и между зарослями высокой сухой травы к дому. К тем, кто спит и ничего не подозревает.

4

Дэйв спит, но его разум неспокоен, встревожен. Мэри наконец убедила его принять одну из своих таблеток, и после десяти минут в постели, абсолютно уверенный, что препарат не окажет никакого эффекта, он крепко засыпает.

Отправляясь в бессознательный мир грез.

Он все глубже и глубже погружается в столь необходимую фазу сна, химические вещества препарата тянут его вниз, как тяжелый якорь, сквозь плотные слои сна, температура его тела неуклонно падает, мозговые волны замедляются, расширяются, а потом…

Дэйв летит.

Он не чувствует своего тела. Когда смотрит на себя сверху вниз, то не видит своих рук, ступней, голеней или груди, как будто он невидим. Дух. У него нет ощущений комфорта или дискомфорта, тепла или холода. Хотя он движется с огромной скоростью, но не чувствует прикосновения воздуха к коже, у него нет ощущения движения. Если бы он не видел, как мир вертится вокруг него, ему могло бы показаться, что он замер, неподвижен в замкнутом пространстве, безразличен к окружающему, а скользящая земля – не что иное, как всеобъемлющая проекция.

Но часть его знает, что это не проекция, что все реально. Дэйв смотрит вдаль, на яркий горячий свет солнца на западе, на раскаленный красный диск, парящий над острым, как бритва, голубым горизонтом океана, застывшего во времени – огромное водное пространство, неподвижное, как фотография; кинопленка, застрявшая на одном кадре. Здесь нет ни лодок, ни людей на пляжах, ни далеких нефтяных вышек, ни черных запятых птиц в небе. Ни волн, ни звука.

Под ним – в тысяче футов между ним и сушей – холодно течет ландшафт, похожий на медленно текущую реку городских сетей, изломанных зеленых холмов и пустынных шоссе, которые тянутся к северному горизонту, как серые ленты, небрежно раскатанные по земле.

Дэйв зажмуривается, затем открывает глаза, когда мир внизу наклоняется, затем кренится, будто на кончике детского волчка под конец вращения, и движения становятся все более и более беспорядочными, пока Дэйв не теряет всякое представление о верхе и низе, востоке и западе. Пространство сжимается до точки, и он устремляется сквозь размытую воронку к единственному пятнышку света, притягивающему его подобно гравитации, словно его толкают вниз с большой высоты. Он напуган, скрещивает невидимые руки перед глазами и кричит.

Внезапно ощущение движения прекращается, сила тяжести ослабевает, и мужчина снова ощущает свое тело. Дуновение воздуха касается его кожи, влажная прохлада ласкает затылок и голову. Его глаза медленно, со страхом открываются, и он убирает руки от лица.

Дэйв.

Он поворачивает голову в одну сторону, затем в другую и с облегчением обнаруживает, что стоит на земле, окруженный деревьями, земля приятно твердеет у него под ногами. Густые черные дубы толпятся по периметру, их тонкие руки тянутся к небу и в стороны, прижимаясь к нему, словно живые; злые и мстительные. По земле густо стелится кустарник всех цветов военного камуфляжа – темно-коричневый, ярко-зеленый и грязно-желтый.

Дэйв.

Полосы солнечного света пробиваются сквозь высокие густые деревья удлиненными туманными лучами, похожими на белые копья, брошенные ангелами в грязь. Переплетенные ветви провоцируют солнце, а затем хватаются за оставшиеся лучи. Дэйв делает несколько неуверенных шагов туда, откуда, по его мнению, доносится голос.

В ста футах из-за дерева выходит силуэт.

Сюда.

Голос такой же неразличимый, как и затененный призрак, от которого он исходит, но оба они кажутся знакомыми. Узнать их Дэйв не может – но все же чем-то они ему знакомы. Такое чувство, когда кто-то знакомый, и очень хорошо знакомый, входит в ваш дом – и хоть вы и находитесь в другой комнате и не видите, кто это, какая-то часть знает, что не стоит тревожиться, не надо напрягаться и беспокоится, что вам грозит опасность.

По сравнению, скажем, с незнакомцем.

Вы могли бы находиться в подвале или на чердаке, но если незнакомец войдет в ваш дом, какая-то инстинктивная часть мозга поймет, что это проблема, часовые вашей нервной системы поднимут красные флажки, волосы на руках встанут дыбом, и шестое чувство включит сирену, которую тысячелетия разрабатывало человечество, а в глубине мозга будет тихий голос: «Опасность. Опасность. Опасность».

Но Дэйв не чувствует опасности от этого духа, от этого голоса, повторяющего его имя; зовущего, направляющего, почему-то далекого, но в то же время очень близкого. Таинственным образом кажется, что голос находится совсем рядом с ухом, нашептывает прямо в него.

Дэйв готов покляться, что чувствует его дыхание.

– Я иду,– говорит он, но сначала берет паузу, чтобы оглядеть себя. Приятно видеть свою физическую форму: руки, белую рубашку на пуговицах, темные брюки, кожаные туфли. Офисный, но повседневный наряд. Ни галстука, ни пиджака. Субботний день на работе, выходные потеряны из-за очередного дела…

Дэйв!

Его глаза поднимаются, мысли переформировываются. Тень теперь еще дальше, и Дэйв бежит трусцой, чтобы догнать ее. Он скользит мимо толстых, грубых стволов деревьев, пригибается к низко свисающим ветвям, густо усыпанным темно-зелеными листьями, которые его размытому взору кажутся зелеными руками; они хлопают с силой, тянутся к нему. Его туфли продираются сквозь грубый кустарник, врезаются в коричневые лужи, скрытые слоями прогнивших листьев. Он тяжело дышит. Носки и туфли насквозь промокли от холодного пота матери-земли. Лицо, исцарапанное и кровоточащее, щиплет от соленой влаги собственного пота с примесью адреналина. Рубашка прилипает к коже, а легкие горят, когда он бежит, но мужчина знает, что нельзя терять из вида этот силуэт, поэтому заставляет себя не отставать от мерцающей тени, скользящей между деревьями, всегда впереди…

Потому что он ведет меня куда-то… туда, куда я должен пойти. Не отставай, старикан. Не потеряй его! Не упускай!

Дэйв набирает скорость, пробирается сквозь деревья все быстрее и быстрее, сильный ветер теперь дует ему в спину, словно желая помочь, бежать за пределами его возможностей. Темные стволы по обе стороны начинают расплываться, густой подлесок превращается в туман, сквозь который его слабые ноги проходят без особых усилий. Тень все еще танцует впереди, но теперь ближе. Если Дэйв захочет, то сможет протянуть руку и дотронуться, схватить за темный плащ и откинуть, открыв то, что скрывается под ним.

Впереди поляна, и фигура мчится к ней, возможно, она убегает, и это конец; пресловутый свет в конце туннеля на пути Дэйва, желание… чего? Узнать, что там. Выяснить, куда ведет его этот призрак. Найти, найти…

Мир ахает и выдыхает.

В ушах Дэйва раздается хлопок, будто он прорвался сквозь мембрану зрения и звука в пузырь существования за пределами сна. Или, может, наоборот.

Он стоит на широкой поляне. Высокая трава, ломкая и местами покрытая кустарником, зверобоем и зарослями рябины, покрывает землю вокруг него. Повсюду вкрапления желтой жимолости; кусты пурпурного шалфея колышутся на ветру, которого он не чувствует.

Тяжело дыша, Дэйв изучает место, куда его привели, сон внутри сна.

Фигура стоит в десяти футах впереди. Дымчатые завитки свисают с его рук, головы и плеч, но Дэйв без труда различает очертания человека.

А за ним стоит дом.

Старый, обветшалый, заброшенный домик посреди леса. Двери и окна заколочены досками, белая краска на деревянной черепице облупилась и потрескалась; дом раскрывает темную обветренную кожу под высохшими, шелушащимися завитками грязно-белого цвета. Рядом стоит большой сарай, некрашеный и обшитый широкими панелями из темного дуба. В нем две большие эркерные двери, и Дэйв думает, что это, видимо, старый каретный сарай или даже конюшня. Он большой, как гараж на две машины, но хрупкий, как дом. По мнению Дэйва, даже случайная спичка, брошенная в радиусе десяти футов от любого строения, воспламенит их так же быстро, как если бы все было пропитано бензином.

Деревья, окружающие строения, похожи на стражей какого-то старого, дерьмового королевства, забытого и обветшалого. Артефакт из давно канувшего в лету мира.

Он снова смотрит на темную фигуру, на тень, на кролика, за которым гнался в этом странном сне. Словно почувствовав его взгляд, тень поворачивается к нему лицом, и Дэйв в ужасе отшатывается, увидев сверкающие серебристые глаза существа, широкие, блестящие белые зубы, глубоко спрятанные на дымчато-черном лице.

Дэйв, ты видишь?

– Кто ты такой? – спрашивает Дэйв, и его голос плоский и тяжелый, словно воздух в этом мире грез не вибрирует, не разносит звуков.

И все же силуэт, кажется, слышит его. Он подходит ближе, пока их не разделяет всего несколько футов.

Кажется, осталось мало времени. Очень мало.

– Что это такое?

Серебряные глаза продолжают изучать Дэйва, любознательные или голодные. Но улыбка исчезает, погружается в тени тьмы.

Последний раз.

– Я не понимаю,– говорит Дэйв, затем останавливается, когда обжигающий ветер ударяет его в щеку. Он дрожит, но быстро теряет всякое чувство дискомфорта, и его глаза расширяются от шока, когда ветер треплет и призрачную фигуру. Подобно движущимся серым облакам, открывающим выпуклую белую луну, тень стоит неподвижно, даже когда ее маскировка срывается, как шелковый саван, открывая прекрасно знакомые тело и лицо; это лицо он знал с детства, смотрел на него снизу вверх. Смотрел и любил.

Последние струйки дыма рассеиваются и оставляют его брата. Перед ним стоит Джек; Джек и его умные, настороженные глаза. Джек с его высокими скулами и маленькими ушами, с его хитрой улыбкой; улыбкой старшего брата, который говорил, что всегда будет рядом и защитит, который говорил, что никогда тебя не бросит, а потом все же бросил самым худшим из возможных способов.

– Привет, Дэйв,– говорит Джек, и Дэйв смотрит на него с удивлением, ненавистью и любовью – такой сильной любовью, что у него сжимается горло, а из глаз текут слезы. Он подходит ближе к этому духу, пока они почти не соприкасаются.

– Джек,– отвечает Дэйв или думает, что отвечает. Звуки и мысли здесь перемешаны, и Дэйву трудно понять, что реально, а что иллюзия, что именно выходит наружу. Что мысли, а что звуки.

Что сон. А что реальность.

Джек улыбается, счастливо и раскаянно – улыбкой ребенка, который успешно сдал тест, но знает, что списал.

– Да,– говорит Джек.

На Джеке синяя оксфордская рубашка и джинсы «Левайс». Белые кроссовки.

«Они были на тебе в день смерти»,– думает Дэйв и не удивляется, когда Джек кивает.

– Да, точно,– отвечает он и задумчиво прикладывает палец к подбородку.– Столько разных вещей нужно запомнить,– говорит он.– Столько разных вещей нужно забыть.

Дэйв обнимает своего брата, переполненный радостью от этого чувства, от его тепла, его физического тела – мышц и костей – его запаха, ткани его рубашки под пальцами.

– Прости, что меня не было рядом,– шепчет Дэйв ему на ухо, наконец произнося слова, которые всегда хотел сказать с того момента, как увидел изуродованное тело Джека в морге.– Но я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя за то, что ты сделал, Джек. За то, что ты сделал с Генри.

Джек мягко отталкивает Дэйва назад, его лицо мрачное и серьезное.

– Я знаю,– говорит он и не продолжает.

– Но больше всего мне жаль,– говорит Дэйв, теперь смутившийся, не уверенный, что сказать, что чувствовать.– Мне так жаль, Джек.

Когда глаза Джека встречаются с глазами Дэйва, они снова вспыхивают серебром, и он улыбается.

– У меня больше нет времени, как и у тебя с Генри.– Он поворачивается, смотрит назад, на дом.– Найди его, Дэйв. Найди нашего мальчика.

Дэйв смотрит на дом с новым осознанием. Черты его лица проясняются.

– Здесь? Это то самое место?

Джек кивает, но уже уплывает прочь, как дымовая маска, сдуваемая таинственным ветром, его плоть разрывается на части, растворяясь в воздухе у Дэйва на глазах.

– Найди нашего сына.

– Джек,– Дэйв чувствует, как силы покидают его тело. Его веки внезапно тяжелеют – так сильно, что их невозможно держать открытыми,– и он даже не осознает, что падает. Возвращается к реальности. Из сна, который на самом деле не сон.

– Я люблю тебя, Джек,– думает или говорит он. Сейчас это не имеет значения, но он слышит, как Джек ему отвечает, пусть и шепотом, тихим, как шелест листьев на ветру.

Я тоже люблю тебя, братец.

А теперь найди его.

5

Щель под входной дверью домика удивительно узкая для строения столетней давности, которое более века подвергалось воздействию солнца, дождя и, в нескольких редких случаях, льда и снега. И тем не менее, зазор в полдюйма все еще достаточно велик, чтобы порыв северного ветра разлетелся по половицам, или желтое тепло прямых солнечных лучей превратило щель в светящуюся полосу на всё лимонно-желтое утро, а с течением летнего дня тускнеющую и ползущую на несколько дюймов.

А еще щель достаточно высока, чтобы в нее могли проникнуть насекомые, маленькие змеи или другие существа, обитающие в богатой лесной почве. В темноте ночи туда проникают пять взрослых тараканов, каждый сосредоточен на своей цели, антенны подергиваются, панцири блестят в темноте, черные глаза пристально смотрят на мягких, мясистых гигантов, которые дремлют неподалеку.

Ни один из них не несет болезни, но каждый несет проклятие. Грубое заклинание, старое, как сам человеческий род, передаваемое веками, сначала теми, кто наверху,– и вскоре утраченное,– а затем теми, кто внизу.

Жуки расходятся веером, приближаясь к сгорбленным, храпящим фигурам, завернутым в спальные мешки или одеяла.

Первый таракан, добравшийся до своей цели, останавливается, затем переползает через край блестящей синей ткани, обтягивающей ноги женщины. Через несколько мгновений он подползает к ладони, рука, согнутая в локте, обнажена. Грязные кончики пальцев прижаты к нижней губе приоткрытого рта, голова повернута к полу, сальные светлые волосы падают на лоб и глаза. Она размеренно вдыхает и выдыхает.

Таракан взбирается на тыльную сторону ладони, подползает к нижней губе. Его усики смахивают там влагу. Маслянистые глаза смотрят в теплую темную расщелину, которая зовет к себе. Влажный язык выскальзывает, облизывая сухую нижнюю губу.

Язык скользит обратно, и таракан следует за ним.

Дженни не чувствует вторжения – по крайней мере, сознанием.

Большой жук почти полностью заполняет ее рот, но проталкивается глубже, обратно по скользкому теплому языку к горлу и ныряет вниз, словно по скользкому туннелю, пробираясь в пищевод.

Дженни давится, затем инстинктивно сглатывает; слюнные железы толкают жука вниз, как ребенка на водной горке. Ее дыхание возобновляется, ровное и твердое.

Умирающий таракан быстро растворяется в кислотах пустого желудка Дженни, ее тонкий кишечник охотно принимает зараженные (но относительно богатые питательными веществами) соки, выделяя белки в организм – сначала через кровоток, затем печень, затем они попадут в спящий мозг, как чернила, брызнувшие на губку, превращая сны в самое худшее, что только может вообразить ее подсознание.

– Дженни? Грег? Что за херня? Что… Господи… какого лешего вы творите?!

Дженни, тяжело дыша, голая и потная, поднимает глаза и видит своего отца, стоящего всего в нескольких ярдах от того места, где она стоит на коленях в грязи, прижимаясь промежностью к своему брату-близнецу, как кошка во время течки.

– Вот черт! – кричит Грег. Он дергается и извивается, отталкивая Дженни от своего твердого, узкого члена и опрокидывая ее на спину на усыпанную листьями и ветками лесную подстилку.

– Ай! Придурок! – вопит она, когда одна острая палка впивается в ее ягодицу.

Если бы не тот факт, что они оба голые (и трахаются), можно было бы предположить, что все это – лишь невинная потасовка брата и сестры; два подростка прикалываются в лесу рядом с домом, поддразнивают и дерутся.

Их отец не питает таких иллюзий.

С ревом долговязый пожилой мужчина набрасывается на своего сына, заезжая коленом Грегу в живот, прежде чем обрушить град ударов своими сильными, как молот, кулаками с костлявыми суставами на лицо и голову мальчика. Грег кричит от ужаса и боли; ноги дико дрыгаются, руки прижаты к лицу, чтобы не допустить ударов в окровавленные нос и рот.

Дженни в ужасе наблюдает за происходящим, крича этому ублюдку: «Остановись! Пожалуйста, хватит!»

«Будто у него есть на это какое-то право!» – думает она, прекрасно понимая, почему старик взбесился. Да, отчасти этот гнев оправдан, инцест и все такое. Но дело еще и в ревности. Этот тупой ублюдок, что пел гимны с третьей скамьи Первой баптистской церкви каждое воскресенье утром и в среду вечером, который молился перед каждым приемом пищи и буквально стучал большой кожаной Библией всякий раз, когда отчитывал детей за какой-то проступок – ругательства, мелкая кража, безобидная ложь,– тоже любил навещать Дженни по ночам. Он делал это с тех пор, как умерла мать, вот уже десять лет. Грег, конечно же, знал. И если он чего-то не понимал, слушая через бумажно-тонкие стены, Дженни потом обо всем рассказывала. Конечно, она часто забиралась в постель Грега и беспокоилась, что их отец может зайти в ее комнату и обнаружить пустую кровать. Но в глубине души, возможно, девочка надеялась, что так и случится. И тогда все обо всем узнают.

Это все такой фарс. Дом, полный извращенцев и подлецов. Настолько заполненный болью и тьмой, что удивительно, как они в этом не утонули.

Но теперь уже все вылезло наружу, как девушка и предполагала. И когда время наконец пришло, Дженни не колеблется.

Эта срань должна прекратиться.

Она пробирается сквозь грязные листья и каменистую землю к своей одежде, отбрасывая футболку с тура Judas Priest, чтобы найти свои потертые джинсы и ржавый нож для колки льда, который последний год носила с собой каждый день, с тех пор, как Бен Бернхэм и двое его дружков загнали ее в угол в женском туалете после школы (всех их оставили после уроков из-за каких-то глупостей). Бен с друзьями заставляли Дженни делать кое-что в вонючей кабинке туалета под физическим давлением и угрозой расправы, о чем она никогда никому не рассказывала, даже дорогому брату. Позже тем же вечером, пристыженная и разозленная, она рылась в сарае для инструментов в поисках молотка, который хотел купить ее папа, и наткнулась на ржавый нож, лежавший в деревянном ящике вместе с десятком старых гвоздей и древней маслобойкой (крышку от нее они уже давно потеряли), которой раньше пользовалась мама.

Пытаясь не обращать внимания на звуки ударов плоти о плоть позади себя, девочка сжимает узкую деревянную ручку и поворачивается, как змея, к своему отцу, который все еще замахивается – хотя и устало – на ее брата. Она замечает, что руки Грега больше не подняты и не защищаются, а безвольно лежат по бокам. Глядя на его забрызганное кровью лицо, Дженни тогда подумала, что ее брат мертв. Убит.

С воем она делает выпад, вонзая острие прямо в открытое горло отца, все ее естество уже сжалось в экстазе при мысли о том, что она увидит кровь старика, хлещущую из шеи.

Она даже не понимает, что улыбается.

В воспоминаниях все происходит так, как и на временной шкале, по которой они с братом сейчас путешествуют. Она ударяет своего отца один раз в шею, а другой – в глаз. Он умирает. Они закапывают его тело и убегают, никогда не возвращаясь.

Жизнь продолжается.

Однако сны (особенно проклятые кошмары) не подчиняются таким правилам, как время и реальность, в отличие от воспоминаний. У снов свои правила – какие-то хорошие, другие плохие. Во сне можно быть замужем за совершенно другим человеком, а не за тем, кто спит рядом; можно быть профессиональным спортсменом и удивляться, как такой маленький мальчик смог попасть в команду; можно воплощать в жизнь самые смелые фантазии или окунуться в самые худшие страхи.

Или можно умереть ужасной смертью, даже если на самом деле ты остался невредимым.

Когда Дженни чувствует железную хватку отцовской руки на своем запястье, а острие ржавой кирки все еще висит в трех дюймах от его пульсирующей яремной вены, ее накрывает изумление.

«Но все было не так»,– размышляет сбитая с толку часть ее сознания. И когда он поворачивает к ней свою большую голову, его седая стрижка аккуратно уложена над невозможными красными глазами, а весь его открытый рот заполнен тысячью крошечных букашек, Дженни не торжествующе смеется, а кричит от ужаса, ее здравый смысл обрывается где-то вдалеке, как вскрытая вена; лопнувшая шина на мчащейся спортивной машине.

И когда маленькие черные жучки начинают сыпаться из этого ужасного рта, ползая, как крошечные паучки, по щекам и подбородку ее отца, вниз по шее и вверх по волосам, кажется, что Дженни может лишь кричать, и кричать, и кричать.

– Может, поцелуешь папочку? – рычит существо над ее избитым и, скорее всего, мертвым братом-близнецом. (И да, прости, воспоминание, но в этой версии, как видишь, глазницы Грега превратились в месиво, как помятое крыло, один глаз лопнул, как разбитое яйцо, небрежно пролившееся на треснувшую скулу, и он абсолютно точно не дышит в этой новой и исправленной версии заношенного видеоряда Дженни, в изменившей ее жизнь сцене отцеубийства и свободы).

Дженни тянет и тянет, но рука существа, держащего ее, существа с огненно-красными глазами и ртом, полным извивающихся мокрых насекомых, слишком сильна – невероятно сильна.

Внезапным рывком он выворачивает руку, и Дженни чувствует, как хрустит кость в ее запястье. Она и так кричит, силясь спасти жизнь и рассудок, но когда эта боль поражает ее нервную систему, ей удается перейти на последнюю передачу, последний уровень ужаса, тихо покоящегося на задворках ее сознания. Он пробуждается, разрывая ее мысли в клочья и раздирая горло, когда она падает на колени, беспомощная и борющаяся с потрясением, которое наверняка испытывают все проклятые, когда встречаются с дьяволом, а пламя начинает обжигать подошвы их ног, поспешно поднимаясь вверх.

Ее глаза выпучиваются, когда лицо приближается. Красные глаза сияют голодом, а жуки вываливаются изо рта в таком количестве, что ими покрыто все лицо существа. Дженни наблюдает, как они скользят по руке отца, той самой, которая сжимает ее собственную, затем чувствует, как они щекочут ее обнаженную кожу, устремляясь к телу, лицу, рту.

– Ну давай, сладенькая. Ты знаешь, я тебя люблю,– говорит ее покойный отец хриплым, почти неразборчивым голосом, и когда его рот шевелится, жуки вываливаются гроздьями, некоторые раскалывает то, что казалось зубами в пасти монстра.

Дженни пытается взывать о пощаде, когда лицо ее отца прижимается к ее. Эти жуткие красные глаза заполняют ее поле зрения; он воняет гнилой, сырой землей, как выкопанный труп.

Когда его губы накрывают ее, крик прерывается вторгшимся языком, зловонным дыханием и кишащей массой насекомых, беспорядочно карабкающихся в ее рот, безжалостно кусающих за щеки, за язык, а множество проталкивается в ее сдавленное, затихшее горло.

Его тело давит на ее обнаженную плоть, толкая вниз; ее охваченный паникой, разбитый разум кричит ей, что она…

* * *

…задыхается насмерть.

Педро давится чем-то, застрявшим в горле, затем с трудом сглатывает; горькая струя песчаной жидкости скользит по задней стенке языка, вызывая рвотный рефлекс. Он просыпается, потирая лицо, испытывая отвращение ко вкусу во рту. Он сплевывает в грязь, металлическая вывеска «Кока-колы» протестующе трещит, когда вес его тела переносится на старый облупившийся алюминий. Длинные волосы зализаны назад теплым потом. Мозг чувствует давление, словно раздулся и давит на внутреннюю часть черепа, на глазные яблоки, закупоривает носовые проходы.

В импровизированном навесе, который он соорудил на заднем дворе в тот день, устав делить комнату с армией братьев, сестер и незнакомцев, душно. Он больше не ребенок, который переодевается на глазах у кучки сопливых предпубертатных мальчишек и девочек, а последние постоянно щебечут о косметике, о том, что у них скоро появятся сиськи, и о тайне месячных…

– АЙ! – кричит он.

Какая-то хрень меня укусила.

Педро садится на потертой койке и сбрасывает стеганое одеяло. Все равно чертовски жарко.

– АЙ! Черт! Ай-ай-ай! – Теперь по нему что-то ползает – много «чего-то». Он чувствует их на обнаженных руках, ногах, под рубашкой, на плечах, груди, животе и бедрах.

Тяжело дыша, с первым проблеском паники в мозгу, он начинает ощупывать свою плоть. И стряхивает что-то со своих ног… насекомых?

Потом они снова кусаются, и ему кажется, что все его тело охвачено огнем.

– Твою мать! – кричит он, теперь уже всхлипывая; испуганный и сбитый с толку, боль обжигающая, темнота непроглядная, а жара гнетущая.

Надо убираться отсюда!

Педро стоит, все еще водя по рукам и одежде, что-то щиплет его ступни, икры, спину и предплечья. Грудь и шею.

Он сходит с вывески на сухую траву, отталкивается от синего брезента, готовый броситься к дому за помощью.

Но брезента нет.

Вместо него здесь стена. Прочная, как в доме.

– Что за черт? – говорит он в замешательстве, думая, что, может, случайно развернулся в темноте и по ошибке врезался в одну из фанерных стен. «Слишком хорошо все обустроил»,– думает Педро, и его мозг хватается за последнюю каплю легкомыслия, чтобы оставить все несерьезным, чтобы острие полномасштабной паники не вонзилось слишком сильно, не проникло в здравый смысл, не испортило процесс принятия решений.

– Так, ладно,– говорит он и поворачивается, делает три шага, вытянув руки.

Еще одна стена.

– Это невозможно! – кричит мальчик, ударяя кулаком по стене, которая сделана не из брезента и не из фанеры. «На ощупь как бетон!» – думает он, и мозг сразу же переходит в режим паники.

Укусы не становятся сильнее, но и не слабее. Он чувствует, как насекомые заползают в его длинные волосы, щекочут кожу головы, но пока не обращает на это внимания. Пока отключает эту хрень. Потому что, если он подумает об этом – правда подумает,– вообразит армию маленьких сердитых жучков, ползающих по его гладкой коже, под одеждой, по скальпу, запутывающихся в прядях волос… Что ж, тогда он окончательно сойдет с ума.

– Фонарик,– говорит Педро, выжимая последнюю силу воли, чтобы голос звучал ровно, несмотря на ощущение под босыми ногами – ощущение, что он ступает на что-то, что точно не трава, грязь, матрас или даже дерьмовая алюминиевая вывеска «Кока-колы». Что-то, что чертовски похоже на движение.– Мне просто нужно найти фонарик, и я смогу выбраться,– говорит он, но теперь в его голосе слышится легкая заминка. Пауза в записи. Ошибка в воспроизведении.

В этот момент паника сняла пальто, сбросила туфли, придвинула стул и оскалилась маниакальной улыбкой, демонстрирующей огромный ряд ярко-белых зубов, всем видом давая понять, что ей тут очень нравится, и она решила остаться на долгое время.

Педро делает шаг назад, забирается на койку, и на мгновение испытывает облегчение, почувствовав пушистую ткань под пальцами ног. Даже когда он спал с остальными, у него была привычка держать фонарик над головой, чтобы в любой момент почитать комиксы, когда остальные спали. На новом месте он не отбросил эту привычку на случай, если ему понадобится зайти домой попить или поссать посреди ночи. Он наклоняется (полностью игнорируя насекомых, ползающих под шортами, исследующих его задницу, мягкий участок за яйцами, изгиб промежности) и нащупывает подушку. Он делает полшага вперед и снова протягивает руку, нащупывая твердый металл фонарика.

Это хорошо. А плохо то, что нечто, ползающее по нему – кусающее его – ползает и по фонарю. И все же ему нужно видеть, поэтому что остается? Он поднимает фонарик, нащупывает металлический выключатель и большим пальцем выдвигает вперед.

Свет вспыхивает, озаряя его маленькую личную обитель успокаивающим белым сиянием. Педро уже плачет, но события развиваются так быстро, ему точно нужно держать себя в руках и убираться отсюда ко всем чертям.

Морщась от непрерывных уколов в ноги, ступни и кисти, он первые несколько секунд просто направляет луч света вокруг себя. Его пятнадцатилетний мозг не может полностью осознать, на что он смотрит, потому что, похоже, он был прав с самого начала. Здесь нет ни брезента, ни шатких листов фанеры размером четыре на восемь. Стены – те, что возведены исключительно во сне,– потрескавшиеся, облупившиеся и старые.

А еще крепкие.

Они выглядят точь-в-точь как стены старого дома, пробить которые возможно лишь кувалдой, ну, или бесконечно долго кулаками, ногами и когтями…

Педро громко шипит и хлопает себя по шее. В ответ чувствует еще два быстрых укуса: один в горло, другой в мякоть плеча. Его ступни словно уткнулись в раскаленные иглы. Слезы, сопли и пот текут по его лицу, и он смахивает что-то, ползущее по подбородку.

Он направляет луч фонаря на землю, и – когда понимает, что на него напало,– его грудь сжимается, а горло сводит. Чувство, как будто ты кто-то другой, берет верх, ощущение выхода из тела, что сопровождает первые стадии шока, берет его за руку и крепко сжимает.

Земля покрыта гигантскими ярко-красными муравьями.

Педро слышит протяжный, неровный стонущий звук. Как пожарная сирена вдалеке или призрак, выскальзывающий из темного чулана и машущий в воздухе своими прозрачными руками, приближаясь к кровати.

«Его издаю я»,– понимает он, но не может остановиться. Первобытные стоны продолжаются, пока он изучает свои ноги при свете и видит, что муравьи больше не просто покрывают землю, но теперь и тонкий матрас, на котором он стоит,– как сдувающийся спасательный плот или случайный кусок дерева в трясине зыбучих песков, который засасывает вниз, дюйм за дюймом. Вот только Педро и его матрас не тонут. По крайней мере, ему так не кажется.

А это значит, что количество красных муравьев растет.

– Да сколько их! – орет он, громко всхлипывая, но боясь пошевелиться; ему кажется, что он не может сойти с матраса, не должен. Прерывистое дыхание становится слишком быстрым, а перед глазами появляются пятна. Он проводит рукой по лбу, чувствуя, как первые насекомые выползают из волос и опускаются на лицо. Другие забираются вверх по правому уху, через мочку, в туннель, ведущий к мозгу. Он засовывает палец в ухо и чувствует приятное хлюпанье муравья, но не раньше, чем тот сильно укусил его, глубоко в канале. Он воет от боли и понимает, что ситуация выходит из-под контроля. У него нет выбора – ему нужно найти выход – и быстро!

Педро вращается по кругу, но сколько бы раз он ни смотрел на них, стены все те же – белые и твердые. Он направляет луч фонаря прямо вверх, ожидая увидеть синий брезентовый потолок, но его там нет; там вообще ничего нет. Стены просто уходят все выше и выше в облачную тьму, как будто он находится на дне глубокого колодца, где нет ни лестницы, ни свисающей веревки, за которую можно ухватиться.

Выхода нет.

– Помогите! – кричит он.– Помогите мне!

Его голос звучит приглушенно, словно он кричит откуда-то из-под земли. Парень снова смотрит вниз и с ужасом видит, что уровень муравьев достиг его голеней. Он больше не видит ни земли, ни матраса, ни подушки, ни собственных ног.

– ПРЕКРАТИТЕ! – пронзительно и хрипло визжит он. Затем начинает бить фонариком по растущему уровню насекомых. Он поднимает одну ногу – ступня больная и скользкая от крови. Несколько настойчивых муравьев пробились в открытые раны и заползают под плоть, придавая его ноге вид чего-то чудовищного и чужеродного, чего-то, что никак не могло принадлежать ему. С воем ярости и отчаяния он опускает ногу, сокрушая столько красных ублюдков, сколько сможет.

Но Педро кажется, что он стоит в глубокой ванне с включенным до упора краном, вода льется так быстро, что заполняет все вокруг, и прилив не остановить.

Отчаяние захватывает, когда муравьиный пол поднимается до бедер. Он больше не чувствует своих ног. Он устал, и у него кружится голова. Тело с головы до ног покрыто насекомыми, и все они кусают, кусают, кусают. Они в ушах и в носу. Педро делает все, что в его силах, чтобы держать рот закрытым, но знает, что это только вопрос времени, и ему надо предпринять хоть что-то. Снова позвать на помощь. Кричать, пока кто-то его не спасет.

Он отчаянно оглядывается, пытаясь что-то придумать, и видит, что стены больше не белые, а красные. Красные и дерганные от теней. Муравьи заполонили стеклянную головку фонарика, и рука, держащая его, стала очень тяжелой. Педро медленно опускает руку, и муравьи проглатывают ее, потому что теперь поднялись выше пояса. Они на нем, они внутри него, и они продолжают расти.

Мальчик в последний раз смотрит вверх, в вечную тьму, но крошечные тельца ползают по его глазным яблокам, и вскоре он ничего не видит.

Умирая, он открывает рот, чтобы помолиться за свою душу. Муравьи жадно проникают в последнее отверстие.

Он тонет, и оцепенение и темнота почти овладели им, но в нем теплятся последние мгновения жизни.

Он клянется, что слышит, как муравьи забивают ему уши и рот, смеясь и болтая, пока пожирают его. Кажется, они говорят: «Подожди. Подожди. Еще не все…

Тебе еще так много предстоит испытать».

6

Грег прожил с Дженни всю свою жизнь. Они родились с разницей в несколько минут (Дженни вылезла за три минуты сорок пять секунд до Грега), оба опухшие, взбешенные и ревущие так, словно их кожа горела. Маленькими детьми они жили в трейлере недалеко от Бейкерсфилда, штат Калифорния. Когда их мать умерла, отец продал трейлер, бросил их в свой старый красный пикап (все их скудные пожитки покоились в багажнике) и направился на север.

Их новый дом был не столько домом, сколько хижиной, и хотя он был окружен лесом и пологой грядой зеленых холмов, для Грега и Дженни это была едва ли не самая уродливая дыра, в которой когда-либо приходилось находиться. До школы нужно было ехать на автобусе сорок пять минут – в одну сторону,– и единственные развлечения в доме,– телевизор, комиксы или перепалки в лесу.

Когда дети подросли и их отношения стали физическими, им это показалось самым естественным развитием в мире.

Сколько ночей они спали бок о бок? Грегу казалось, что уже тысячи. Как дети, подростки и взрослые. Просто услышав дыхание своей сестры, он знал, крепко ли она спит или просто дремлет. Знал, что иногда она разговаривала во сне, временами крепко обнимала его и бормотала быстрые, бессмысленные слова ему на ухо, горячее дыхание вылетало с неизвестными языками, будто она была одержимой.

Поэтому, когда Дженни начинает стонать и метаться во сне, Грег просыпается за несколько секунд, потому что знает, что это ненормальное поведение.

С его сестрой что-то не так.

Сначала он решил, что это реакция на укусы ос, яд, попавший в сердце или легкие, какая-то аллергия, которая проявилась не сразу. Но чем сильнее она бьется, задыхается и стонет, тем больше он думает, что дело в чем-то другом, чем-то не физическом.

Садясь, Грег начинает бормотать имя сестры. Его разум пытается выкрикнуть: «Дженни!», но рот не слушается – язык зацепился за что-то внутри рта, что-то скользкое и колючее движется к его горлу. Мужские глаза расширяются, а одна рука сжимает шею, прежде чем он давится и рефлекторно щелкает зубами по препятствию, прокусывая незваного гостя и расчленяя его внутренности, как вишню в шоколаде, между щекой и коренными зубами.

– Аааа! – Он давится и выкашливает все, что может, силясь не глотать и выплевывая всю горькую, липкую массу на пол.– Господи Иисусе! – кричит Грег, а глаза слезятся, когда он набирает побольше слюны и снова сплевывает.

Джим, который сидел наверху лестницы, чтобы следить за дверью Генри и входом в дом, сбегает вниз, грохоча тяжелыми ботинками.

– Что такое, чувак?

Грег, стоя на четвереньках, поднимает палец, как бы говоря «дай мне секунду», рыгает, отворачивается от своей корчащейся сестры, и его рвет в угол.

Джим подходит, на его лице маска отвращения и замешательства, когда он смотрит на Дженни в тусклом свете. Она ворочается, словно борется с кем-то во сне, и ужасно стонет. От этого у него по спине пробегает холодок.

– Грег! Что происходит? Что с Дженни?

Грег, пошатываясь, встает и вытирает рот.

– Дай мне фонарь.

Джим поворачивается и замечает один в другом конце комнаты. Он подбегает, хватает его и включает на всю мощность.

– Неси,– просит Грег, жестом прося Джима посветить на пол.

Джим подносит фонарь поближе и смотрит вниз, не понимая, что видит.

– Это что, рвота? Я не хочу смотреть…

– Это сраный таракан,– говорит Грег.– Или то, что от него осталось. Ублюдок был у меня во рту. Я чуть не проглотил эту хренову штуку.

– Похоже, ты пытался его съесть,– говорит Джим, изучая пол. На краю размытого круга света еще один таракан несется прямо к его ботинку. Он небрежно поднимает ногу и опускает ее на насекомое; слышится хруст ломающейся скорлупы.

– Да, случайно,– говорит Грег.– Слушай, я хочу разбудить Дженни, у нее кошмар или…

– ААААААА!

Крик Пита разрывает тишину комнаты, как звук бензопилы. Джим ставит фонарь и подбегает к нему.

– Пит! Чувак, очнись! – Джим падает на колени, трясет Пита и кричит на него.

Грег тем временем снова обращает внимание на свою сестру, которая теперь плачет во сне, лицо залито слезами. Пока он беспомощно наблюдает, она хватается за горло, словно задыхаясь.

– Дженни! – зовет Грег, опускаясь рядом на колени.– Проснись, детка! Проснись, черт подери!

– Грег, помоги мне! – орет Джим, Грег оборачивается и видит Джима с поднятыми в воздух руками в жесте типа «что мне делать?» Перед ним Пит бьется в конвульсиях, его тело выгнуто дугой и сотрясается в спазмах. Из уголка его рта вытекает струйка белой пенистой слюны.– Кажется, он подавился языком,– продолжает Джим, и Грег наблюдает, как тот засовывает два мясистых пальца в рот Пита. Свободной рукой Джим роется в потертой спортивной сумке Пита и достает пузырек. Клонопин. Он заливает один в булькающий рот Пита, не переставая его проклинать.

– Я… – начинает говорить Грег.

Лиам отчаянно, бессвязно кричит с другого конца комнаты.

– НЕТ! Я не… о нет… о боже мой, нет-нет-нет-НЕТ-НЕТ– НЕТ… – Его руки взлетают в воздух, и он издает ужасный, раздирающий грудь крик, какой Грег еще никогда не слышал. Крик незамутненной, невыразимой боли.

Грег кладет дрожащие руки на бедра своей сестры, его взгляд перебегает с Лиама на Пита и Джима, а затем обратно на сестру.

Джим полуобернулся к Лиаму, одна рука скользкая от пенистой слюны, но Пит, кажется, начинает дышать. Джим встает, делает неуверенный шаг, затем останавливается, будто его тянут в разных направлениях – словно он заблудился или застрял, не зная, куда идти, что делать. Его широко раскрытые глаза встречаются с Грегом, и Грег знает, что видит, но не может в это поверить.

Страх. И если бы Грег не знал его, то поспорил бы с кем угодно на сотню долларов, что Джим Кэди – самый отпетый мерзавец – был просто в ужасе.

– Грег,– говорит Джим почти шепотом.– Что нам делать, чувак? Что делать? Твою-то мать, скажи, что, черт возьми, здесь происходит!

Грег качает головой, скорее измученный, чем испуганный, но в то же время уверенный в следующем шаге. За последние девяносто безумных секунд Грег точно решил, что ему надо сделать до рассвета. Сначала он разбудит сестру и убедится, что с ней все в порядке. Затем придумает способ завладеть пистолетом Лиама. А потом они с сестрой уберутся подальше от этого дома.

И если Джим или кто-то еще встанет у него на пути, он убьет их.

– Я не знаю, Джим,– говорит Грег.– Я правда не знаю.

7

Человека звали Шоу. Он был старикашкой, и еще несколько месяцев назад они с Лиамом были близкими друзьями. Деловыми партнерами. Или, точнее, соучастниками.

Они выполняли множество случайных заданий – в основном грабежи. Их специальностью были ломбарды, и вместе с любой командой, которую удалось набрать, они неплохо зарабатывали на ограблениях по всему Квинсленду.

Их отношения испортила особая партия украденных драгоценностей, на планирование которой они потратили месяцы. Лиам сам пошел в магазин, чтобы их забрать, а Шоу и еще один человек – преступник по имени Маркус с тяжелым ПТСР и зудящим пальцем на спусковом крючке – вырубили камеры, исключили из уравнения двух ночных охранников и подготовили все для побега.

Лиам все еще был внутри, когда услышал вой сирен и понял, что один из охранников – не такой уж бессознательный, как ему казалось,– включил сигнализацию. Теперь Лиаму нужно забрать драгоценности и убраться – и то, что должно было длиться пять минут, превратилось в шестьдесят секунд. Он двигался так быстро, как только мог, сосредоточившись на скорости и точности.

Он как раз высыпал последний поднос с бриллиантовыми кольцами, ожерельями и другими украшениями в черный мешок, когда услышал выстрелы.

За все годы работы они всегда носили оружие только в целях угрозы и точно никогда не стреляли. Но теперь звучало так, словно снаружи происходила хренова перестрелка, а он застрял в здании, как пойманная крыса. Лиам смог выглянуть в окно через железные решетки, которые никак не препятствовали ограблению, зато прекрасно демонстрировали, как будет выглядеть его комната, если его схватят.

Он в ужасе наблюдал, как Маркусу выстрелили в шею и грудь, и тот тяжело упал на тротуар. Шоу убрался в «Монаро», которым так гордился (теперь его блестящий черный край был усеян дырами от пуль), и рванул с места, визжа дымящимися шинами.

К чести Лиама, он был осторожным и умным. У него всегда был запасной путь к отступлению; резервный выход для него одного, если дела шли наперекосяк. Этот раз ничем не отличался, поэтому Лиам, не теряя времени, приступил к выполнению плана Б в попытке спастись от приближающейся – и враждебно настроенной – полиции.

Потолок в задней части магазина скрывал старый люк, который когда-то был лестницей, ведущей на крышу. Несколько лет назад, вероятно, по соображениям безопасности, владелец магазина закрыл входную дверь на крыше на засов и подключил сигнализацию, лестницу убрали, а панели на потолке разместили ниже, чем раньше. Три ночи назад Лиам пришел сюда, взобрался по дренажной трубе на крышу с внешней стороны соседнего магазина, захватив с собой болторезы, и аккуратно срезал выступающие головки с концов болтов, чтобы (как он надеялся) использовать входную дверь, толкнув снизу вверх, если возникнут трудности. Ведь если ситуация требует плана Б, то все не просто плохо, все охренеть как погано.

К радости Лиама – и немалому удивлению,– запасной план сработал так, как должен был.

Когда клетчатые кепки начали орать у входной двери двумя этажами ниже «Выйти с поднятыми руками!», Лиам уже бежал по крыше, потом по следующей и по следующей, пока не слез почти через два квартала от места происшествия.

Все еще сжимая сумку с драгоценностями.

Он не знал, что случилось с Шоу, и ему было плевать. Этот парень затупил, и теперь на них, скорее всего, навесили ярлык убийц полицейских в дополнение к ворам, а это ужасная проблема. Кроме того, в руках Лиам держал накопительный фонд для него, жены и сына. Достаточно, чтобы уехать подальше от Квинсленда и прожить хотя бы несколько лет, пока он не найдет настоящую работу, легальную, которая поможет ему заставить Каарона забыть о том, что он навсегда покинул Шоу – и криминал.

Днем позже они с семьей покинули квартиру в Брисбене со всеми пожитками и направились на юг. Родители Каарона владели земельным участком в Беге, недалеко от Идена, на неровном побережье, и старой мельницей с пустующим сараем. Именно там можно было спрятаться и переждать бурю. Лиам видел фотографии и понимал, что всегда жить там не сможет, но пока что сойдет.

По крайней мере, так он думал.

На самом же деле сарай стал декорацией для фильма ужасов. Повторяющийся кошмар, который снился ему снова и снова в течение последних нескольких лет, сон, который последовал за ним из Австралии, затем в Англию, потом через великий Атлантический океан в Америку, как темное пятно в сознании – упрямая, ноющая опухоль, которая никогда не покинет его, как бы далеко или долго он ни бежал.

И сейчас ему снова снился этот кошмар.

Однако в его случае яд жука не изменил прежних воспоминаний, которые навсегда изменили его жизнь, как это произошло с Питом и Дженни. Им снилась правда, которая превратилась в ужасную, сводящую с ума ложь.

А сон Лиама был ложью, которая, однажды изменившись, превратилась в сводящую с ума правду. Настоящее воспоминание – а не выдумка, придуманная разумом,– о том дне, когда его жизнь изменилась навсегда.

Он с Тимоти, и они бегут.

Всегда бегут. Смеются. Это игра.

Три выстрела – бах-бах-бах – эхом отдаются со стороны мельницы и пристроенного к ней сарая. Того самого, в котором они временно жили.

Они нашли нас.

– Тимоти, беги! – кричит он, и мальчик послушно бежит. Он достаточно знает о своем отце, его прошлом, чтобы понимать, что опасность нависает над ними всегда. Его мать плакала из-за этого столько ночей, а бесчисленные ссоры за эти годы вспыхивали в их старой квартире, как ночные монстры. Поэтому он бежит, но затем – без предупреждения – падает.

Лиам стремительно добегает до Тимоти, опускается на колени на песчаном склоне скалы и видит тело сына, зажатое между двумя большими камнями в неглубокой расщелине в прибрежных скалах. Море бушует в двадцати ярдах от него, всплеск каждой волны кажется предупреждением. Они приближаются! Они приближаются!

– Мне больно! – кричит Тимоти снизу. Маленькая рука тянется из темноты. Лиам лежит на животе, не смея повернуться обратно к мельнице, не желая знать, сколько у него осталось времени, потому что время не имеет значения. Важно лишь освободить своего мальчика, уберечь от опасности. Он не думает о трех выстрелах, не представляет, что случилось с женой.

Он сосредотачивается на руке.

Большой, тяжелый ботинок опускается ему на спину, каблук врезается в позвоночник между лопатками, придавливает. Три длинные тени тянутся по коричневым скалам, их серые головы расходятся в траве, отделяющей пляж от невысокого гребня. Его сын съеживается в тусклом свете расщелины, и теперь единственная надежда Лиама – что они его не видят, что он будет молчать, пока его отца убивают.

В повторяющемся кошмаре существо появляется из-под Тимоти, обхватывает его лицо и грудь скользкими черными руками и тащит вниз, в темноту.

В этом сне, отравленном сне, кроется правда, настоящее воспоминание, от которого он бежал через континенты и океаны. Сквозь время и пространство, превратил свое сердце в камень и тем самым стал наихудшим преступником: убийцей, похитителем детей. Похороненная, скрытая часть его надеялась, что, превратившись в монстра, он сможет забыть человека, которым когда-то был.

Однако в этом сне нет никакого существа в темноте.

Нет никакой лжи.

Он изо всех сил пытается освободиться, пока приклад пистолета не ударяет его по затылку. Мир сереет, покрывается туманом, а его тело обмякает. Глаза закатываются, но он все еще в сознании, все еще может посмотреть вниз и увидеть перепуганное лицо своего мальчика, услышать, как его сын кричит мужчинам:

– Прекратите! Остановитесь!

«Молчи,– думает он.– Пожалуйста, перестань кричать. Они слышат тебя, Тим, они видят тебя».

– Ты в сознании, Лиам? – голос Шоу, как шина по гравию.– Ты видишь, брат?

Затем раздается грохот выстрела из дробовика.

Лиам кричит, но звук приглушен, потому что у него звенит в ушах, он почти оглушен взрывом. Ему кажется, что он кричит издалека, как будто весь мир каким-то образом омертвел. Он смотрит на искореженное, окровавленное тело своего сына и выкрикивает его имя: Тимоти! Тимоти! НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ…

Он не чувствует, как ботинок сходит с позвоночника, не замечает мужчин, когда они уходят, оставляя его наедине со страданиями, оставляя жить с последствиями того, кем он был, со смертью человека, которым он надеялся стать.

Позже, в шоковом состоянии, он спускается вниз, чтобы забрать тело, рыдая и проклиная умирающее солнце. Он баюкает его в темноте, обхватив руками своего мальчика, пока разум разлетается вдребезги, как бьющееся стекло.

В этом сне нет лжи, есть только правда, вина и стыд. В темноте нет никакого существа. Есть только человек, которого Лиам потерял, но теперь нашел снова.

8

Дэйв открывает глаза и с удивлением обнаруживает, что комната все еще погружена в темноту. Он переворачивается на бок и видит затененную фигуру спящей рядом жены, ее дыхание мягкое и ровное. Он смотрит на часы. Почти четыре утра.

Сон настолько горит в его памяти, что Дэйв почти чувствует холодную росу леса на ногах, когда вытаскивает их из постели, улыбающееся лицо его мертвого брата так живо в сознании – повторяющиеся три секунды – и его последние слова, отпечатавшиеся в мозгу, как шрам:

Найди его.

Дэйв поднимает с пола спортивные штаны и надевает их. Сует босые ноги в стоптанные тапочки и натягивает через голову толстовку с эмблемой Университета Сан-Диего, его альма-матер.

Он осторожно открывает дверь спальни, боясь разбудить Мэри, а потом еще осторожнее закрывает за собой. Из гостиной доносятся тихие голоса. Наверное, утренняя смена начинается не раньше шести, если верить последним нескольким дням, а сейчас полицейские просто измождены, их тошнит от его дома и его кофе; они напряжены от постоянного ожидания входящего звонка, угрозы извне… всего и вся.

Дэйв направляется в гостевой туалет, чтобы пописать и – полностью отбросив идею снова лечь спать,– почистить зубы одноразовой дорожной зубной щеткой, которые Мэри складывает в шкафчик под раковиной. Мужчина морщит нос от остаточной вони чьего-то дерьма и вздыхает при виде обрывков туалетной бумаги на полу, переполненного мусорного ведра и зачитанных, влажных журналов, лежащих на раковине рядом с унитазом.

«Пора вызывать уборщиков»,– праздно думает Дэйв, пока мочится, но основная часть его сознания сосредоточена на будущем разговоре с агентом Эспинозой, которому придется объяснить его наводку, его – называй вещи свои именами, Дэйв – его видение.

То, что оно значит. То, что оно может значить.

Через пару минут мужчина здоровается с офицерами, некоторых из которых никогда не видел, и с облегчением видит, что кофеварка все еще процеживает последние капли недавно сваренного кофе. Он достает из шкафчика кружку и наливает себе, затем облокачивается на стойку, опустив голову и собираясь с мыслями. Он входит в столовую, где техник ФБР сидит за столом рядом с диктофоном, встроенным в домашний телефон.

– Привет, я Дэйв Торн,– говорит он, не зная, с чего еще начать.

Мужчина быстро встает и протягивает руку.

– Агент Митчелл. Доброе утро, сэр.

– Доброе утро или, скорее, ночь. Не хочу мешать и знаю, что еще рано, но мне нужно кое о чем поговорить с агентом Эспинозой. Вы не могли бы нас как-то связать?

– Да-да, конечно. Он не будет против,– отвечает Митчелл, уже возясь с переключателями.– Зная Сали, он, наверное, и сам расхаживает по спальне. Э-э, вот,– продолжает агент, протягивая Дэйву телефон промышленного вида, который кажется слишком тяжелым и, конечно, ни капли не похож на его собственный небесно-голубой домашний телефон.– У вас теперь будет вторая линия, чтобы основная не пострадала, если… ну, если кто-нибудь позвонит.

– Конечно, спасибо. И, извините, я очень устал и, кажется, забыл визитку в штанах, но они в спальне, и я не хочу будить жену…

– А! Ничего страшного. Я сам наберу номер, сэр. Это его домашний. Он никогда не спит, так что быстро ответит.

Агент Митчелл набирает номер, затем передает трубку. Дэйв понимает, что шнур длиной всего несколько футов, и он об этом совсем не подумал. Мужчина прочищает горло, когда в ухе раздается первый гудок.

– Агент, еще раз прошу прощения. Надо было сразу спросить. А можно мне поговорить с ним наедине?

Агент улыбается и встает, тепло похлопывая Дэйва по плечу.

– Это ваш дом, сэр, не нужно ни за что извиняться. Я все равно хотел покурить. Те полицейские,– Митчелл указывает на открытую дверь, ведущую в гостиную, где Дэйв видит двух копов, развалившихся на его мебели – один кажется спящим, а другой, судя по всему, читает вчерашнюю спортивную рубрику,– дадут мне знать, если поступит звонок, так что вы не торопитесь.

– Спасибо,– отзывается Дэйв, а затем раздается щелчок и усталый, но не сонный голос агента.

– Эспиноза.

– Сали? Это Дэйв Торн.

Следует небольшая пауза, а потом Сали отвечает своим самым оптимистичным голосом, как бы убеждая им, что все будет хорошо.

– Доброе утро, Дэйв. Что там у вас на уме?

* * *

Сали все-таки спал, но все же предположение агента Митчелла было не слишком ошибочным. Мозг агента скользил по поверхности глубокого озера грез, но также просеивал информацию, обрабатывал факты, искал зацепки, которые мог упустить. К его разочарованию, ничто из этого не увенчалось успехом. Сон ускользал, а искать зацепки в усталом сознании было равносильно беготне по лабиринту, в котором есть лишь тупики. А еще Сали страдал от легкого похмелья, из-за чего чувствовал легкий озноб и головную боль. Обычно, работая над делом, он умел ограничиваться двумя порциями за вечер, но это дело было особенно трудным. Во-первых, оно шло слишком долго, и это давило на него, на родителей, на всех. Во-вторых, улик было слишком мало, и они были слишком разбросаны. Всего два сообщения – одно по-идиотски отправили почтой, второе гениально передали лицу, за которым не следила полиция и ФБР.

Сделка должна была состояться сегодня, но интуиция Сали подсказывала: что-то не так, что-то нечисто. Он постоянно думал, что уборщик и его команда водят всех за нос. Или же они все пронюхали о своей новообретенной славе в вечерних новостях, и это напугало их до чертиков.

Может, они убегали. А может, нет.

В любом случае, Сали оценивал вероятность легкой сделки на один к десяти.

И вот теперь Дэйв Торн позвонил ему в четыре часа утра. Обычно он списывал такое на нервы. Возможно, Дэйв не спал всю ночь, беспокоился о какой-то детали, сидел без дела и дожидался хотя бы отдаленно приемлемого времени, чтобы обратиться к нему с каким-нибудь случайным вопросом или страхом.

Или, может, дело совсем в другом.

Как только Сали взял трубку, ему показалось, что Дэйв сейчас скажет что-то важное, то, что может изменить курс всех событий.

Посмотрев на себя в отражении темного окна, агент слегка удивляется тому, что все еще одет во вчерашнюю рубашку и брюки, потому что так и не встал с дивана. Он смотрит на стакан с виски, лежащий на ковре, как мертвый солдат, и морщится. Ему отчаянно хочется в туалет, и еще больше – около десяти чашек кофе.

Но все это подождет, пока он будет слушать Дэйва Торна. Все это подождет, потому что паучье чутье Сали не просто покалывает, оно стучит, как хренов гонг.

– Доброе утро, Дэйв,– говорит агент, направляясь на кухню с трубкой в руках, чтобы хотя бы глотнуть холодной воды и смыть мерзкий привкус бактерий и скотча.– Что там у вас на уме?

– Ну,– нерешительно начинает Дэйв,– вы подумаете, что я спятил.

Дэйв слегка посмеивается, и слышатся небольшие помехи. Расстроенный и напряженный, но терпеливый Сали наливает стакан воды, а затем возвращается в гостиную, где телефон прекращает шуршать так, словно Дэйв звонит из Сибири.

– Дэйв,– успокаивающе отзывается Сали,– думайте обо мне как о психиатре и священнике вместе взятых. Можете рассказать мне все, что угодно, и я клянусь, что не посчитаю вас сумасшедшим. И я обещаю, что этот разговор останется между нами, если вы так хотите. Между вами, мной и моими дерьмовыми кожаными ботинками.– Дэйв слегка смеется, как и надеялся Сали, и напряжение немного спадает, пока электричество течет по телефонной линии.– Вы там о чем-то напряженно задумались. Дайте угадаю: вы подумали о чем-то абсолютно нелепом, что не имеет значения, но все равно почему-то хотите мне рассказать. Я близко?

– Близко,– соглашается Дэйв, но все еще неуверенно.

– Ладно, тогда я проясню. Не существует такого понятия, как «ненужная информация». Нет плохих предчувствий, неверных догадок или странных совпадений, слишком безумных, чтобы не обращать внимание. И я скажу вам кое-что еще,– говорит Сали, расхаживая взад-вперед, его тело и мозг разогреваются, а похмелье прекращает выдавать угрюмые импульсы протеста, когда адреналин берет верх над разумом.– Я раскрыл больше дел, основываясь на интуиции, безумных догадках и странных, абсолютно глупых гипотезах, чем вам хотелось бы знать, поверьте. Я не просто так разговариваю со своими ботинками, Дэйв, понимаете? Когда разговор о расследовании, нет никакого сумасшествия. Ну что, я вас утешил? Теперь вы готовы все мне сказать? – Сали допивает остатки воды и ставит стакан на кофейный столик.

– Пожалуй,– соглашается Дэйв.

– Хорошо. Итак, Дэйв. Что там у вас на уме?

Повисает пауза, на линии скачут помехи, и Сали наклоняется над основным корпусом телефона так, что две антенны почти соприкасаются.

– Ну,– говорит Дэйв, и Сали слышит громкий выдох, который бедняга, должно быть, все это время держал в груди,– дело в том, что сейчас мне приснился сон. Очень яркий сон.

– Продолжайте,– говорит Сали, изо всех сил стараясь скрыть разочарование.

– Мой брат… тот, что умер? Отец Генри? Знаете, это сложно объяснить, придется просто поверить, и тогда я все расскажу.

Сали снова расхаживает взад-вперед, слыша в подсознании стук гонга. Здесь что-то есть. Нечто.

– Я слушаю. Я весь внимание.

– Ладно. Дело в том, Сали, что у нашего Генри есть уникальные… Господи, это сложнее, чем я думал.

Сали ждал, ничего не говоря. Продолжал расхаживать.

– Нет, забудьте, это слишком сложно. Вот, что главное: мне приснился сон, как я и сказал. Но это было скорее видение, понимаете? Все очень реально. Кажется, я уже объяснил.

– Ничего, не торопитесь. Вы упомянули своего брата.

– Точно! Да, и Джек был там, мы стояли в лесу. Посреди леса. А потом вышли на дом, он как бы среди деревьев. Как ведьмина избушка в сказках, знаете? Но настоящий дом. Белый, два этажа. Сбоку большой сарай, наверное, там стояла карета с лошадьми. Ну, или свиньи паслись.

Сали не мог сдержаться. Его сознание начало все обрабатывать. Дом в лесу. Заброшенный? Что за лес? На востоке. Какой дом может стоять посреди леса?

– И Джек, мой брат, начал говорить, что мне надо спасти Генри, найти его, и он показал мне этот дом, Сали. Кажется…

– Что? – пульс Сали учащается. Ты спятил, Сальвадор. Ты окончательно спятил, раз весь всполошился от странных снов горюющего отца.

И все же.

– Дэйв?

Следует пауза, и по ее окончанию голос Дэйва перестает быть таким уж неуверенным. Таким стыдливым. Это голос адвоката. Голос разумного человека. Голос отца.

– Кажется, Генри в том доме, Сали. В том, который мне приснился, в лесу. Я могу описать его очень подробно, если нужно, но это еще не все.

– Ладно.

– Я бы сказал, что вы посчитаете меня чокнутым, но, пожалуй, этот поезд уже давно ушел, да?

– Нет, Дэйв. Что еще?

– Я не на сто процентов уверен, надо еще немного подумать, но дело в том…

Сали уже оглядывает квартиру в поисках пальто и ключей от машины.

– Ага,– мычит он и садится на диван, чтобы надеть ботинки, которые орут на него.

– Кажется, я даже знаю, где он.

9

Лиам рывком просыпается, тяжело дыша. Во рту пересохло, горло болит, в голове гудит. Он приходит в себя от ужасного кошмара, от воспоминания. Оглядывая комнату, которая мягко светится сапфировым светом, просачивающимся сквозь потрепанные одеяла на окнах, освещая щель под дверью призрачно-голубой полосой, он насчитывает четыре фигуры, все сгорбленные и молчаливые.

Лиам не знает, который сейчас час, но по цвету света снаружи догадывается, что до рассвета осталось недолго.

Все спят. Никто ни за чем не следит. Мне нужно…

Его мозг выходит из строя, и Лиам вздрагивает, вспоминая тот ужасный момент, который так старался уничтожить, спрятать в темном уголке сознания и забыть навсегда.

– О боже,– хнычет он и зажмуривает свои горящие глаза, слезы, стекающие по щекам, согревают его замерзшую плоть. Тимоти, мне так жаль.

И тогда сразу следует мысль: Генри!

Лиам отбрасывает одеяло, испытывая острое желание подняться наверх и проверить, как там мальчик, убедиться, что он цел.

Спасти его.

Только тогда он чувствует какой-то дискомфорт.

Поначалу это неуловимо. Как легкий ветерок, ласкающий кожу, взъерошивающий волосы. Но по мере того, как чувства медленно пробуждаются, одно за другим, мужчина понимает, что это не ветер. У него чешется кожа головы, словно вдоль линии роста волос что-то ползет. Лиам чешет затылок и чувствует, как крошечные насекомые цепляются за его ногти. Он убирает руку, изучает ее.

Вши?

На кончиках пальцев маленькие раздавленные жучки, спрятанные под белыми полумесяцами ногтей. Один сонно ползает по подушечке указательного пальца. Ноги зудят абсолютно так же, и Лиам подтягивает штанину. Крошечные красные рубцы покрывают голень и икру.

– Какого хрена? – говорит он и встает, отходя от сложенного одеяла. Мужчина снова чешет голову, затем задыхается, когда чувствует боль в обеих ногах, руках, спине, груди. Он делает шаг вперед и пинает одеяло.

Лиам видел клопов всего один раз.

В детстве он однажды летом уехал в лагерь, и после того, как все парни в его домике пожаловались на то, что их ночью искусали до смерти, вожатый осмотрел каждый матрас. Из научного интереса он показал мальчикам коричневые пятнистые отметины на швах их матрасов, подушек и простыней. Клопы. Вожатый сказал, что остается только сжечь матрасы и продезинфицировать весь домик.

Присмотревшись повнимательнее к своим одеялам, он замечает похожие отметины. Даже при тусклом освещении виднеются полосы коричневого цвета и черные точки – если их увеличить, можно увидеть кровососущих насекомых, которые питаются людьми, заползают под кожу и откладывают там яйца.

Класс.

И теперь он кишит ими. И – просто, черт бы всех побрал, потому что потому,– Лиам каким-то образом подцепил еще и вшей. Мужчина понимает, что ему нужно раздеться, принять горячий душ и, скорее всего, побриться наголо. Но ничего из этого не произойдет, по крайней мере, сегодня, поэтому он чешет голову, руки, живот, задницу и идет будить Джима.

На этот раз Джим не прикидывается и не просто дремлет. Он в отключке. Лиам замечает блеск металла, торчащего из переднего кармана Джима. Он опускается на колени, убеждается, что Джим и правда не повернется к нему, затем тянется к маленькому металлическому обручу и осторожно вынимает. Лиам стоит, ожидая гнева, вопросов, на которые нет ответов, но этого не происходит. Тогда Лиам засовывает ключи от машины в карман джинсов.

Наконец, Лиаму приходится буквально расталкивать этого придурка, и только тогда Джим в конце концов сонно моргает, поворачивается и с раздражением смотрит на Лиама. Его глаза густо покрыты коркой, и Лиам моментально видит, что те же самые насекомые, которые гнездились в его волосах, ползают по черной башке Джима. Обычно чисто выбритая голова Джима за последнюю неделю отросла на четверть дюйма, и Лиам просто в шоке, сколько жучков у него на голове. Он и раньше видел парочку, но это похоже на армию. Они прямо в открытую извиваются на голове Джима. Даже на брови сидит букашка, и Лиам чуть не давится при виде нее.

– На что ты, мать твою, уставился? Сейчас середина хреновой ночи,– говорит Джим, затем его глаза расширяются, он вскрикивает, выпутываясь из одеял, и быстро встает, хлопая себя по ногам и рукам. Джим поднимает руку к голове и смотрит на Лиама с выражением, которое можно описать только словами «детский ужас» – взгляд маленького мальчика, если бы однажды темной ночью из его шкафа вышел монстр, держа в одной руке окровавленный топор, а в другой – голову любимой мамы.– Что за хрень! – кричит Джим, бешено колотя себя по голове.

– А что случилось с дежурством? – злобно спрашивает Лиам.

Ужас на лице Джима сменяется яростью.

– Да иди ты к черту, Лиам! Может, если бы ты не плакал во сне всю ночь, как маленькая сучка, то помог бы нам! Здесь было какое-то сраное безумие! Черт! Какого хрена меня кусает?

– Клопы,– отвечает Лиам и не удивляется, когда видит, что Грег тоже проснулся из-за тех же проблем, если не хуже.

Мы все заражены.

– Черт, я весь покрыт жуками! – кричит Грег, и Джим с Лиамом обмениваются почти что комичным взглядом. Почти что.

– Эта сука,– говорит Джим, и они оба понимают, о ком он.

Лиам подходит, чтобы осмотреть Пита, и тот выглядит ужасно. Он бледен, а у лица растеклась лужица чего-то коричневого и скользкого, похожего на рвоту, но без субстанции.

– Ночью у Пита был припадок, чуть язык свой не сожрал,– говорит Джим, и Лиам, не задумываясь, опускается на колени и прикладывает два пальца к сонной артерии, прямо рядом с татуировкой чокнутого питбуля, чтобы нащупать пульс.

Он есть, но не слишком сильный.

– Господи, он выглядит не очень.

– И не только он, чувак,– говорит Грег, вылезая из спального мешка так, будто тот горит.– Черт, да там все кишит жуками.– Грег дотрагивается пальцем до волос, и его глаза расширяются.– О боже…

Лиам изо всех сил старается не обращать внимания на тошнотворное ощущение зуда на коже головы.

– Что случилось? Почему вы меня не разбудили? С парнем все в нормально?

– Да в жопу этого парня! – кричит Грег, внезапно энергичный и взбудораженный.– Дженни чуть не умерла ночью, Лиам! А сраный Пит катался по полу, пуская пену изо рта. Просто лютая херотень, братец. И тебе повезло, что ты проспал. Джим как мог пытался тебя разбудить, но ты все лежал, свернувшись калачиком, плакал и вопил… Господи, настоящая психушка.

Лиам смотрит на отключенных Дженни и Пита на полу.

– Пойду проверю, как там Генри.

Он поворачивается и идет к лестнице, но Джим преграждает ему путь с горящими глазами.

– Стой.

Лиам застывает, ему не нравится ни выражение Джима, ни предупреждающий холод в желудке.

– Знаешь что, Лиам? Как-то ты легко все это принял. И я знаю, что ты крутой, но не настолько же.

Лиам пожимает плечами.

– Я не знаю, что сказать. Я не подсаживал сюда насекомых.

– Нет, это я понимаю. Но я хочу знать все, что знаешь ты. Что тебе сказал парень?

Лиам опускает взгляд в пол. Джим подходит ближе и тычет ему пальцем в грудь.

– Мне это все уже порядком надело, брат. Жутко надоело, понимаешь? И сейчас меня все меньше и меньше заботят хреновы деньги или ребенок, и я все больше хочу убраться. Это та штука… она как-то… – Джим прикусывает губу, не желая вдаваться в подробности, не желая даже на секунду признавать, что происходит что-то неведомое, неестественное, возможно, сверхъестественное.– Эта штука творит это все.

– Джим, это безумие,– говорит Лиам, и в его тоне нет ни капли лжи.

– Ты прав. Все это безумие,– отвечает Джим и смотрит на Лиама горящими глазами.– А теперь расскажи, что тебе известно. Черт, расскажи, что тебе кажется. Но сделай это прямо сейчас.

Лиам глубоко вздыхает, оборачивается и видит Грега прямо у него за спиной. Лиам с приступом отчаяния осознает, что оставил пистолет рядом с отброшенным одеялом.

Тяжелая рука опускается ему на плечо. Не мягко. Лиам не удивляется, что Джим вытащил свой пистолет и теперь целится ему в левый глаз.

– Расскажи мне все, брат мой. Или я прострелю твою сраную башку.

Лиам смотрит в сторону лестницы, затем снова на Джима.

– Ладно,– говорит он, и пока за окнами домика забрезжил первый луч рассвета, зажигая фитиль в последний, кровавый день, Лиам рассказывает им все.

10

Сали изучает карту, разложенную на кухонном столе, Дэйв стоит рядом, а Мэри сидит, глядя не на карту, а на своего мужа.

Гадает, не сошел ли он с ума, и, возможно, она права. Может, и я вместе с ним. Но отчаянные времена требуют отчаянных мер, а я заканчивал дела и на более безумных решениях. Сали тогда не лгал Дэйву. Однажды он нашел тело убитой жертвы по имени Джоанна Сприггс, пропавшей без вести более полугода назад. Тогда ему позвонила сестра женщины, в шоке от того, что увидела лицо сестры в складках платья, висевшего в шкафу. Лицо на платье сказало, что ее пропавшая сестра убита – точнее, задушена – и похоронена возле старого колодца.

Однажды днем, когда срочных дел не было, Сали потратил какое-то время на поиск всех существующих колодцев в радиусе двух миль от того места, где исчезла сестра. Когда он заметил один из них – на первый взгляд казавшийся грудой серых камней, приютившихся рядом с обветшалым красным сараем, всего в полумиле от мощеной дороги, где бегала Джоанна в день своего исчезновения,– он подошел ближе.

Нетрудно было заметить большой участок свежевырытой земли среди половины акра дикой травы вокруг колодца, которым, как клялся фермер, не пользовались больше десяти лет, как, впрочем, и ветхим сараем.

Что было правдой.

Не считая его сына.

Вместе с Джоанной Сприггс они нашли тела двух других пропавших людей, нескольких потерявшихся собак из местного приюта и маленькую комнатку, скрытую под полом сарая, где юный психопат хранил сувениры, а также некоторые части тел, из которых сделал что-то вроде помеси человека с животным. Когда его спросили об этой странной манипуляции, тот заявил, что это подношение межпространственному существу в надежде, что оно придет на землю и поработит человечество. Сали никогда не забудет, как старый фермер качал головой, сетуя на то, что сын всегда «читал слишком много чертовых книг».

После раскрытия этого дела Сали начал разговаривать со своими ботинками всякий раз, когда дело было тяжелым, прямо как сестра прислушивалась к платью, чтобы выудить ключевую информацию для разгадки глухаря. Сначала Сали так просто шутил, снимал напряжение в особо стрессовых ситуациях, а потом это стало привычкой, причудой. За прошедшие годы он понял, что такая эксцентричность часто давала измученным членам семьи возможность сосредоточиться на чем-то другом, активизировала их мозг, когда все терялись в страданиях и страхе. Конечно, пару раз после этого семья просила (и получала отказ) нового агента, но эти проблемы легко решались. В конце концов, если семья вообще с ним разговаривала, значит, у нее есть проблемы посерьезнее, чем агент ФБР, который советуется со своими туфельками.

В некотором смысле, такая странность помогла раскрыться и самому Сали. Позволяла ему нестандартно мыслить, не сбрасывать со счетов ничего из услышанного,– каким бы странным и неважным это ни казалось. Конечно, в большинстве случаев это может оказаться пустой тратой времени, но в некоторых (и их было немало) странные направления расследования приводили к новому ходу мыслей, к слепому пятну, которое они не заметили с первого раза, к новой перспективе, что раскрывала другие улики. Другими словами – к надежде.

А ею Сали любил запасаться на будущее.

Поэтому, услышав сон Дэйва, хотя на первый взгляд тот и вызывал недоумение, Сали отнесся к нему не так, как могли бы другие агенты. И вообще, Сали был достаточно умен, чтобы считать такие сны, или «видения», выплеском подсознания, а оно прекрасно хранило праздную информацию. Схемы. То, на что здравый смысл даже не обращает внимание. И если чтобы извлечь факты, спрятанные глубоко в подсознании, нужен был сон, помятое платье или его чертовы туфли – что ж, он с радостью на это согласится. Ведь это была надежда.

– Надо сосредоточиться на этих горных районах.

Сали всегда хранит в багажнике своего седана карту округов Сан-Диего и Лос-Анджелес. Некоторые названия улиц уже устарели, и, возможно, чего-то недоставало, поскольку пригородная застройка все больше тянулась по побережью на запад, а по предгорьям – на восток, но Сали нравится топография карты – на ней разными цветами показаны склоны гор, высоты, подробно очерчены реки, озера и их глубина. Эта информация пригождалась не раз. Находить тела, живые или мертвые, намного проще, если знаешь, по какой местности предстоит идти.

И прямо сейчас Сали показывает Дэйву лесные районы к востоку от города – государственный парк Куямака, Пайн-вэлли.

Это был лес, и немаленький. Не просто парк, а долгие мили деревьев. Понимаете, я увидел их, пока парил сверху. До того, как приземлился.

Сали тогда картинно закатил глаза на слове «приземлился», радуясь, что разговаривает с Дэйвом по телефону, а не лично.

– Нет-нет, видите город здесь? – Дэйв показывает, что центр города находится прямо к западу от района, на который указывает Сали.– Он был не так близко, скорее…

Дэйв на мгновение задумывается.

«Не знаю, чокнулся он или нет, но что бы это ни было, он чертовски уверен, что это поможет»,—думает Сали и молча ждет.

Встревоженный взгляд Мэри не покидает мужа.

– Юг,– наконец произносит Дэйв.– Да, центр города был на юго-западе. Я помню… ну, неважно. Вот,– Дэйв сдвигает карту, чтобы показать еще один массив зеленых лесов и возвышенностей.– Что это?

– Национальный лес Кливленда,– говорит Сали, чувствуя, как внутри бурлит растущее чувство правоты. Было бы очень логично, учитывая, где мы видели этих парней. Твою-то мать.– Э-э, ладно. Смотрите, вот Эскондидо, откуда была отправлена первая посылка. И вот! – взволнованно указывает пальцем Сали.– Тут мы и заметили Грега и Дженни Лэниган, когда они заправляли машину за Грантвиллем, недалеко от университета. И если они отвозили вторую посылку Хамаде… сюда… значит, они направлялись на северо-запад.

– Ладно-ладно,– отзывается Дэйв.

– А если они заправлялись, и я уверен, что это был промах, они были к этому не готовы, значит, им надо было проехать еще как минимум десять миль или типа того, так? Ну, достаточно, чтобы риск был оправданным. Что еще?

– Дом. Я его описал. Весь заколоченный, старый. Побитый. Но еще отдаленный. Рядом с ним не было больше ничего. Ни дорог, ни других домов. Зачем дому стоять посреди чертова леса?

Сали качает головой.

– Я не знаю, но дело вот в чем. Если эти ребята и правда скрываются в этом районе, то там примерно десять миль безлюдного леса. И речь идет о маленькой группе людей.

– Я не понимаю, о чем вы,– подает голос Мэри, наклоняясь вперед и изучая карту так же взволнованно, как и двое мужчин.

– Я могу направить туда самолет, оснащенный военной теплотехникой. Он проведет визуальный поиск, но также сможет идентифицировать любые теплые тела. Сюда входят животные, случайный хиппи, отошедший от озера Эскондидо, может, парочка рейнджеров… но три-четыре человека вместе? Это точно будет выделяться.

– А если они в доме, как говорит Дэйв? Что тогда?

Сали уже проводит расчеты, думает, на какой области сосредоточиться пилотам.

– У них будет тепло,– говорит Сали, как бы про себя.– Обогреватели или что-то такое. Этот дом будет сиять, как полярная звезда, Мэри. Вокруг лес, а в центре небольшое строение, в котором объединено тепло группы людей с любыми источниками обогрева. Если они правда там, то последние дни отмораживали себе там задницы. Они точно что-то взяли.– Сали смотрит на Дэйва, улыбается, а затем опускает взгляд на часы.– Сейчас пять утра, так что надо поднять ребят в воздух до восхода солнца. До рассвета будет легче – все равно что искать яркий огонек в темном небе. А мы пока продолжим готовиться к сделке сегодня днем.

– А мне что делать? – спрашивает Мэри, и Сали изо всех сил старается не отворачиваться от ее усталых, испуганных глаз.

– На данный момент? – уточняет он, слабо улыбаясь.– Просто сидите, ждите и надейтесь. Если они прячутся там,– его взгляд в последний раз падает на зеленое пятно леса на карте,– мы их найдем.

11

Закутавшись поглубже в свои одеяла и наплевав на то, что те кишат паразитами, Пит слушает. Закрыв глаза, дыша ровно, он подслушивает рассказ Лиама о необычных способностях Генри, чуть ли не всполошившись, когда Лиам нерешительно упоминает, что парень хорошо считывает людей, возможно, подключается к ним на уровне, находящимся за пределами обычного понимания.

Пит вспоминает о картах и с удивлением обнаруживает, что в это не так уж трудно поверить.

Он верит уже во все.

Затем Лиам рассказывает о связи ребенка с тем существом в лесу, о безумных требованиях убраться из дома.

– Он называет ее матерью,– говорит Лиам, и Пит почти представляет, как его лицо краснеет от смущения.– А другое, нерожденное существо в подвале,– малышом. По очевидным причинам.

Разум Пита, теперь сломанный, искореженный и погнутый, как поджаренная виниловая пластинка, кричит ему сделать хоть что-то. Но он знает, надо подождать, еще недолго прикидываться дохлым. Выждать. Пока все не уйдут и никто не сможет его остановить.

Потом он спустится в подвал и убьет эту тварь. А после этого найдет эту тварь в лесу и тоже убьет.

Он улыбается, думая о своей мести, и представляет, как разрежет ребенка на части.

Черт, может, он просто убьет их всех.

Его золотые зубы сверкают в луче солнца, проскальзывающем между расшатанными досками на окне, и Пит даже не замечает – или ему все равно,– как одна из вшей переползает по реснице и устраивается внизу запавшей складки под глазом, уютно устроившись там, как котенок.

Укусы на его теле – ничто по сравнению с тем, через что он уже прошел, он вынесет. No problemo, amigo. Педро в норме. Всё в полном порядке.

Он слышит шаги троих мужчин, поднимающихся по лестнице, чтобы поговорить с парнем. Пит засовывает руку в карман джинсов, нащупывая там сложенный нож.

Я буду ждать своего часа, полежу здесь и дождусь. Тогда все будет совсем по-другому, мальчики и девочки. На танцполе начнется дискотека. А Пит? Пит готов танцевать, ребятки. Он готов отжигать.

В десяти футах Дженни стонет и утыкается лицом в грязные доски пола.

Улыбка Пита становится шире, когда он думает обо всем, что сделает, когда наконец заиграет музыка и настанет время танцевать.

* * *

Генри чувствует, как они идут.

Он почти не спал всю ночь и устал сильнее, чем когда-либо за свою жизнь. В какой-то момент ему показалось, что он уснул, потерялся во сне – сне о дяде Дэйве и своем отце,– но потом внезапно проснулся от волн боли и замешательства. Как бы он ни старался, он не мог игнорировать яркие огни ночных кошмаров этажом ниже – это все равно что спать с направленным на глаза прожектором, цвета которого меняются, кружатся и вспыхивают так быстро, как безумный диско-шар в мозгу, калейдоскоп ужаса, страха, отчаяния и шока.

Генри знает, что сделала мать, но понятия не имел, насколько поразительными будут результаты. Он спрятался под одеялами, чувствуя, как разум Пита разрывается на части, словно завеса из ярких красок, разорванная в клочья свирепым чудовищем, оставляя только бездонную черноту, тусклый пульсирующий фиолетовый цвет, который Генри переводил как безумие.

Он почувствовал ужас Дженни, ее разум был разбит вдребезги, сердце сжималось от боли, отвращения и чувства абсолютной потери.

Но Лиам… Лиаму было хуже всех.

Подобно простыне, сорванной с кровати, чтобы раскрыть яму со скользкими змеями, выявление самого трагичного воспоминания Лиама, смерти его семьи, его ребенка, было для Генри невыносимо, и он закричал существу в своем сознании: Выключи! Пожалуйста, останови это!

Но она не стала. Она вызвала нашествие клопов и вшей, и Генри смутно осознает, что даже ему не удалось уйти от этого проклятия. У него чешется голова, и он чувствует тупое жжение от укусов на ногах, шее и руках. Все, что реально, достается и ему, и мальчик уже собирается сбросить одеяла и вылезти из кровати, когда чувствует их, ненавистную грозовую тучу ярких цветов, сверкающую подобно молнии. Однако, несмотря на всю эту ненависть и угрозы насилия, он также чувствует, как нервничает Лиам, беспокоится за Генри и за себя, что пугает Генри еще больше.

Засов отлетает, а потом следует громкий хлопок – Джим пинает дверь ногой. Генри в ужасе вскрикивает, вскакивает с кровати и отбегает в угол, съеживаясь. Он не хочет умирать, не хочет, чтобы этот человек убил его.

Но Генри видит, что именно этого хочет Джим. Он обдумывает это.

Генри трясется от холода, страха, изнеможения и голода. Он закрывает голову руками, будто уже защищается от ударов, которые точно последуют. Он уже чувствует, как эти массивные руки сжимают его шею.

Как и Джим. Генри четко видит план Джима, как обеденное меню:

Выудить информацию.

Убить парня.

Забрать деньги.

СБЕЖАТЬ.

– А ну иди на кровать! – приказывает Джим, и Генри без колебаний несется обратно через комнату, садится на кровать, полностью подчиняясь, чтобы успокоить его, может, даже заставить передумать. Мальчик смотрит на Лиама и делает все возможное, чтобы показать свои мысли, его мозг кричит: Он хочет убить меня!

Лиам морщится, но ничего не делает. Джим бросается вперед, хватает Генри за тонкую футболку на груди и поднимает с такой силой, что его голова откидывается назад, а попа приподнимается на фут над койкой. Лишь пальцы ног дотягиваются до половиц.

– Ты расскажешь мне все, что тут происходит, Генри. И расскажешь прямо сейчас, или я сверну тебе шею, как чертовой курице. ЩЕЛК! Ты мне веришь?

Генри лихорадочно кивает, а по его лицу текут слезы.

Джим кидает его обратно, делает шаг назад и складывает свои массивные руки на груди. Ждет.

– Генри,– тихо произносит Лиам, и Генри поворачивается к нему, как к маяку в шторм.– Расскажи им о матери. О малыше. Они уже знают то, что знаю я, но расскажи все, что ты мог опустить.

Генри поднимает взгляд на Джима, потом опускает на пол. Он вытирает сопли, не обращая внимания на насекомых, ползающих по коже его головы.

– Та штука в подвале, это ее.

– И что она такое? – требует Джим.– Ведьма, монстр, странное животное, что? Потому что я видел ее вблизи, и это не человек, Генри. Какая-то убогая срань.

– Не знаю. Понятия не имею. Она… думаю, это что-то очень старое, то, что прячется от нас, от людей. Не надо было сюда приезжать. Думаю, в подвале ее ребенок. Она хочет, чтобы мы уехали, чтобы он был в безопасности.

– Насекомые? – спрашивает Грег с красным от негодования и злобы лицом.– Это она все делает? Осы, вши?

Генри кивает.

– И кошмары. И… все другое.

Глаза Грега округляются в осознании.

– Тот таракан у меня во рту?

– Наверное, остальные его проглотили,– смущенно отзывается Генри.

– Генри? – зовет Лиам.

– Ага, ты тоже. Мне жаль,– Генри видит зеленую волну тошноты Лиама и гадает, не вырвет ли его прямо сейчас. Когда этого не происходит, Генри продолжает.– Если вы уедете, все прекратится. Но мне кажется, время на исходе, как только малыш родится, она узнает. А потом…

Генри замолкает. Его разум вращается и расширяется, черный глаз в сознании распахивается в тревоге, в страхе. Что-то происходит.

– Так давайте уберемся отсюда,– ноет Грег.– К черту все это, так ведь?

– И куда пойдем? – ворчит Джим, начиная расхаживать туда-сюда.– Куда, черт возьми, мы поедем? К этому времени мы все, наверное, уже в сраных новостях. Нам осталось только одно – провернуть сделку, забрать деньги и пересечь границу так быстро, как только возможно.

– Сделку? – со смехом переспрашивает Грег.– И кто, мать твою, на нее пойдет? Ты, я и Лиам? Джим, Дженни, наверное, умирает внизу. А Пит уже мог сдохнуть. План провалился, чувак, ни хрена не осталось!

В два шага Джим оказывается рядом с Грегом и ударяет его по голове кулаком размером с молоток. Грег падает на колени, и Джим пинком отбрасывает его назад.

– Хочешь уйти? Ну так уходи, ублюдок! Забирай свою мерзкую сестричку-шлюху, которую так сильно любишь, и убирайтесь к чертовой матери. Давайте. Вперед! – кричит он, пиная Грега, когда тот ползет к открытой двери.

Генри едва замечает все это, потому что его тело обмякает как раз перед тем, как с мягким бум скатывается на пол.

Лиам подбегает к нему.

– Генри!

Джим слышит крик, и это осаждает его ярость. Он отворачивается от Грега, который хватается за возможность, поднимается на ноги и со всех сил бросается по коридору. Джим подходит к Лиаму, который склонился над мальчиком.

Глаза Генри открыты, но видны только налитые кровью белки. Он дрожит, а его губы двигаются с невероятной скоростью.

– Отойди,– говорит Джим и отталкивает Лиама в сторону. Затем сильно бьет Генри по лицу.

– Джим! – кричит Лиам, но Джим не обращается внимание и снова бьет Генри.

Генри тонет. Жидкость заполняет его легкие.

Его глаза, сердце, разум… больше не принадлежат ему.

И потом, как по волшебству, полная темнота становится полным светом. Появляются новые запахи, новые видения. В спешке он выплевывает жидкость, впервые вдыхает, втягивая свежий, жизненно необходимый воздух.

Тысячи чувств пронизывают его тело, но одно преобладает над всеми остальными:

Он голоден.

Он тянется и, подобно переплетению мистических нитей, находит ее, инстинктивно жаждет ее успокоения. Но она не идет. Он чувствует ее страх, но не понимает, что он значит. Не понимает, чего бояться. Поэтому ластится к ней издалека, зовет ее.

Наконец, к счастью, она отвечает.

– Генри? – зовет Лиам, заставив Джима отступить. Он кладет руки мальчику на плечи и встряхивает его.– Генри, вернись, приятель. Возвращайся.

Джим бросает на Лиама понимающий, полный ненависти взгляд, но молчит.

Генри задыхается, как будто слишком долго пробыл под водой и вынырнул за воздухом в последнюю возможную секунду. Он перестает дрожать, и его глаза опускаются и фокусируются на Лиаме.

Он выглядит напуганным, но не этими двумя.

– Что такое? – спрашивает Лиам, и внутри у него все переворачивается.– Что не так?

Генри садится и прислоняется к раме кровати. Его взгляд задерживается на Джиме, будто он гадает, что тот сделает, когда мальчик ответит на вопрос Лиама. Раздумывает, не подойдет ли Джим и не убьет ли его.

– Генри, все хорошо,– мягко говорит Лиам и бросает на Джима взгляд, в котором читается «отвали». Джим не двигается, но его лицо немного смягчается, а кулаки разжимаются. Хорошо.– Говори, малыш. Что?

Генри облизывает губы, а потом слегка качает головой.

– Видимо, уже слишком поздно.

– В каком смысле? – спрашивает Джим.

– Кажется, она больше не хочет, чтобы мы уезжали.

– О чем ты, черт возьми, говоришь? – с жаром вопрошает Джим, снова сжимая пальцы в кулаки.

Но Генри, похоже, больше не считает Джима угрозой. Он будто смирился, и это ужасно пугает Лиама.

– Думаю, теперь у нее другой план.

Джим прижимает кулак ко рту, размышляя. Он смотрит на Лиама с легким оттенком беспокойства в глазах. Смущения. Может быть, даже страха.

– Ты можешь разговаривать с этой штукой, так? – спрашивает он.– Вы с ней оба экстрасенсы или как там еще?

Генри ненадолго замолкает, затем кивает.

– Ну вот, хорошо,– говорит он, снова принимаясь расхаживать.– Скажи ей, чтобы она прекратила. Скажи ей, что мы уходим. Сегодня тот самый день, брат. Мы все уберемся отсюда, врубаешь? Ну так скажи ей это. Скажи, чтобы отвалила, и мы уберемся, как она и хочет. Ладно? Скажи ей, Генри. Попроси ей остановиться.

Генри пристально смотрит на Джима, и тут происходит самое неожиданное:

Он улыбается.

«Генри, нет»,– думает Лиам.

Если Генри и слышит предупреждение, то игнорирует его. Он не сводит глаз с Джима, и его озорная, полная ненависти улыбка становится шире. От его голоса, когда он начинает говорить, веет ужасом.

– И зачем мне это?

12

В сырой темноте подвала покрытой коркой грязи кокон раскрывается. Липкая молочно-белая жидкость вытекает наружу и падает на пол.

Появляются две длинные, изогнутые черные конечности, широко раздвигающие щель матки.

Снаружи красное солнце вырывается из-за восточного горизонта, словно разгневанный бог. Тени деревьев простираются по покрытой мхом земле, и черная бездна ночи отодвигается фиолетовым плащом, отделанным золотом. Новый день восходит, напрягая мускулы света и обещаний.

Удаляется гул маленького самолета, сделавшего свое дело.

Когда голоса леса наполняют воздух, а прохладный, земной ветерок колышет многочисленные листья леса, рождается малыш.

Честь девятая: Малыш

1

Сали отвечает на звонок на кухне. Мэри, не в силах усидеть на месте, зная, что через несколько часов весь этот ужас закончится – хорошо или плохо,– пошла принять душ и переодеться. Она настроилась тоже поехать на сделку, и хоть Сали и разрешил это, все же не стал говорить, что их фургон будет стоять в миле от места встречи.

Они с командой агентов тщательно осмотрели место встречи и составили несколько вариантов, как Джим Кэди – или кто там будет еще – планирует приехать и уехать. Их будет видно, но пока парень у них, преступники тоже неприкосновенны.

Во всяком случае, временно.

Но сейчас все внимание Сали сосредоточено на входящем звонке по засекреченной линии. Он смотрит на часы – чуть больше шести утра, а значит, вертолет пробыл в воздухе не больше часа. Тот факт, что ему перезвонили так быстро,– хороший знак.

Они взволнованы. Что-то нашли.

Но что?

Агент Миллер нажимает на кнопку и отдает трубку Сали.

– Эспиноза,– говорит он в трубку и смотрит налево, когда Дэйв заходит на кухню. На его лице выражение болезненного предвкушения, прямо как у отца, чей ребенок ходит по натянутой проволоке в ветренный день.

Глаза Сали и Дэйва пересекаются, пока агент слушает.

– Где? – спрашивает он и не может удержаться – поворачивает голову к Дэйву. Они смотрят друг на друга, и Дэйв понимает.

Они нашли его.

– Хорошо, это федеральная земля? – спокойно продолжает Сали, несмотря на волнение и давление в груди.– Да, понял. Отправьте машину к дому Торнов с опытным водителем, который справится с проселочными дорогами. Я позвоню службе поиска, они приедут самое позднее к восьми. Встречу их на аэродроме, и полетим туда вместе. Да, отправь им все, что у нас есть об этих людях и о мальчике. Да.

Дэйв прикрывает рот рукой, его глаза широко раскрыты. Он делает шаг вперед и кладет руку на плечо Сали, словно ему нужно дотронуться до него, убедиться, что он реален, что все это и правда происходит.

Сали накрывает руку Дэйва своей. Адреналин зашкаливает, и ему тоже не помешает немного спокойствия, какая-то связь с реальностью.

Следующие несколько часов решат все.

Когда агент кладет трубку, то смотрит на Дэйва. Он вот-вот хочет попросить его позвать Мэри, но та сама заходит на кухню. Мэри замечает руку Дэйва на плече Сали, как и выражение лица своего мужа.

– Что? – резко кричит она, не в силах себя контролировать. Полицейский в гостиной озабоченно бежит к ним.– Господи, что случилось?!

Сали улыбается ей в равной степени восторженно и ободряюще. Мы так и не знаем о мальчике. И не узнаем, пока…

– Кажется, мы их нашли,– говорит агент, и Мэри начинает рыдать, хватаясь за Дэйва, который обнимает жену. Они оба устали, напряжение последних дней сказывается, как никогда, и Сали и сам готов расплакаться. Но он делает глубокий вдох и продолжает.– Вертолет справился с задачей, команда нашла именно то, что мы и ожидали.– Он поворачивается к кухонному столу, хватает все ту же карту и разворачивает, чтобы указать на место.– Здесь.

Дэйв и Мэри смотрят на точку, куда указывает палец Сали, в двух дюймах к югу от жирной надписи: «НАЦИОНАЛЬНЫЙ ЛЕС КЛИВЛЕНДА». На карте нет ни дорог, ни просек, только темно-зеленый цвет, обозначающий сотни акров деревьев и неосвоенных земель.

– К северу от 74-го шоссе, к юго-западу от озера Эльсинор, есть долина, вот этот участок называется тропой Сан-Хуана. Это федеральная земля, хотя технически и не является частью леса. Наверное, они ехали по старым тропинкам, которые зарастали годами, не знаю, как, но они обнаружили домик посреди этого леса. С нами будет опытный рейнджер, мы легко их найдем.

– Они видели Генри? – отчаянно спрашивает Мэри.

Сали качает головой.

– Нет. Они увидели дом, который был слишком теплым по сравнению с окружающей местностью. Снаружи дома тоже были остатки тепла – это значит, недавно кто-то ходил по территории. Там есть люди, которых не должно быть.

– Но,– возражает Дэйв, явно с трудом принимая на себя роль адвоката дьявола, когда на самом деле ему хочется лишь кричать от радости,– откуда вы знаете, что это они? Это же может быть какая-то шпана или бомжи. Да кто угодно.

Сали понимает, что это возможно, но инстинкты пересиливают все сомнения. И все же лучше умерить ожидания.

– Верно, но все это слишком вписывается в общую картину – где их видели, время появления. И вообще, вряд ли они там долго. Парочку недель – да, но дольше? Нет, их бы заметили. И вы правы, возможно, там какие-то бомжи или наркоманы. Но если честно, я так не думаю. Специалист сказал, весь дом горел, как рождественская елка, а это значит, там несколько источников отопления, причем без электричества – обогреватели на газе или керосине, а о таком пришлось бы думать заранее. И еще одно: вероятно, что в соседнем сарае, рядом с домом, находятся машины. У них слабые показатели, что указывает на то, что транспортным средством управляли в последние двадцать четыре часа или около того. Это все равно можно засечь на термометре. Если эти люди выезжали оттуда и прячут там машины… Да и вообще, есть только один способ узнать наверняка.

– Вы поедете,– говорит Дэйв, и надежда сменяет его краткий миг сомнения.

– Да, но сначала мне надо позвонить. Детективы Нопп и Дэвис уже все знают. Я вызову спасательную команду, наверное, из Техаса или Аризоны. Не знаю, кто ближе. Они прибудут за пару часов. Мы отправимся на базу, и как только их проинструктируют, мы сразу же встретимся с местной полицией и рейнджерами вот здесь,– Сали указывает на другой участок карты рядом с тонкой желтой лентой, отмечающей единственную дорогу в огромном лесу.– Оттуда пойдем пешком. Нельзя давать им шанса сбежать, или… ну, мы хотим застать их врасплох. Будем действовать быстро, обезвредим их, заберем Генри. Эти ребята лучшие, они полжизни тренировались именно для таких заданий. Для них это легкотня.

– Я тоже хочу поехать,– внезапно выпаливает Дэйв.– Хочу быть там, если… когда они найдут Генри, я должен быть рядом.

– Хорошо. Работать будут агенты, но вы будете со мной, прикроем тыл,– отвечает Сали.

– А как же деньги? – спрашивает Мэри.

Сали снимает телефонную трубку и начинает набирать номер.

– Мэри, если там действительно нужные нам люди, не будет никакой сделки. К обеду все уже закончится.

Мэри прячет лицо на груди Дэйва, пока Сали ждет, когда его соединят с главным офисом в Лэнгли. Пора взяться за дело.

– Сали,– говорит Дэйв, и Сали не знает, что это – вопрос, благодарность или мольба, но все равно улыбается и смотрит мужчине в глаза, когда отвечает.

– Знаю. Давайте заберем вашего парня.

2

Пока Джим и Лиам препираются с парнем, Грег пользуется возможностью забрать сестру и убраться к черту из этого места.

Его лицо болит там, где его ударил Джим, но по сравнению с осиными укусами, вшами по всей голове, безумным голодом и тысячью микроскопических клопов под кожей удар по роже – так, пустяки.

Грег доходит до подножия лестницы и с удивлением видит, что Дженни сидит, укрытая ниже пояса спальным мешком. В одной руке она сжимает нож для колки льда, да и в целом кажется возбужденной и сбитой с толку.

– Дженни! – кричит Грег. Он подбегает к ней, опускается на колени и хватает за плечи. Ему так хочется, чтобы ее глаза перестали блуждать по комнате и сосредоточились на нем.– Дженни, ты чего, хватит.

– Где он? – бормочет она.

Грег следит за ее взглядом и замечает, что мешок Пита кажется плоским. Он ушел.

– Пит? Он что-то сделал?

– Я…– Она морщится и сильно трясет головой. Грег замечает, что вши переползли и на нее, но пока воздерживается от комментариев. У них есть проблемы и посерьезнее.– Он заполз на меня. Когда я проснулась, он лежал на мне, и его глаза… он был как сумасшедший.

– Господи,– говорит Грег, и в нем закипает ярость.– Куда он делся?

– Не знаю. Я пырнула его этим,– говорит Дженни, поднимая нож для колки льда,– а потом он убежал, по-идиотски смеясь, словно я его пощекотала.

Впервые Грег замечает, что кончик ножа мокрый от крови.

– Ладно, слушай, забудь о нем. У нас не так много времени. Ключи от «пинто» у тебя?

Ее глаза, наконец, фокусируются на нем, и она кивает. Грег рад видеть это здравомыслие, потому что на минуту ему показалось, что она совсем спятила – с этими спутанными, грязными волосами (еще и наведненными вшами – не забывай эту деталь!) и рубцами на лице, шее и руках она похожа на чокнутую бомжиху на пляже или, что более уместно, наркоманку, что прячется в городских переулках. Ну, запах определенно тот же.

– Ладно, отлично. Мы уходим. Прямо сейчас.

Дженни снова кивает, затем роняет нож на колени и смотрит на свои скользкие от крови Пита руки.

– Мне что-то нехорошо, братец,– стонет она.– Кажется, меня сейчас стошнит. Ночью со мной что-то было… О господи… тот сон! – вскрикивает она так внезапно, что Грег убирает руки с ее плеч и отшатывается. Всхлипывая, Дженни закрывает лицо ладонями.– Какого хрена со мной творится?

Грег встает, замечает ключи от «пинто», лежащие на полу рядом с одеялом Дженни, и поднимает их.

– Послушай, сиди здесь и приведи себя в порядок. Когда будешь готова, выходи. Я припаркую машину. У нас не так уж много времени, ясно? Джен?

– Да, хорошо. Все хорошо. Иди к машине, я сейчас выйду. Мать твою, кажется, я обоссалась,– говорит она, сбрасывая с ног расстегнутый спальный мешок. И правда, Грег замечает засохшее пятно на промежности, идущее к бедру, и Грегу до странности кажется, что оно похоже на очертания Флориды.

– Стерегись Пита, ладно? – предупреждает он, еще раз оглядывая комнату, выискивая Пита в темных углах или выглядывающего из-за стены с этой золотозубой ухмылкой и дебильной татуировкой собаки.– Мне кажется, он не в себе.

– Он выбежал на улицу, может, вообще ушел,– говорит Дженни, уставившись на открытую дверь, куда льется утренний свет.

– Я вернусь через пару минут,– обещает Грег и направляется к выходу, на мгновение раздумывая, не поискать ли пистолет Лиама, но все же решив, что скорость сейчас важнее защиты – решение, о котором он вскоре пожалеет.– Собирайся, ладно? Мы уезжаем.

Несясь к сараю в туманном рассвете, сменяющимся ясным голубым небом, Грег не замечает, как Пит ползет на четвереньках за дальний угол дома, в одном кулаке поблескивает острый металл, другой он прижимает к дыре в животе, из которой сочится кровь; струйка слюны свисает как ниточка от йо-йо из уголка рта.

* * *

Пит, напротив, видит, как Грег бежит к сараю, но ему плевать. Грег совершенно не интересует Пита, и его уже до печенок достала эта тупая девка. Он всего лишь дурачился! Необязательно было тыкать в него ножом, мать твою! И господи, как же это больно. Просто ужасно. Но ничего. Пофиг, ведь у Пита осталось только одно дельце, а потом он уберется отсюда, и пусть Джим с этим австралийцем сами тут разбираются.

А Пит хочет лишь одного – больше всего на свете,– вонзить нож в этот хренов кокон, вытащить оттуда все на пол подвала, а затем выпотрошить другую тварь.

Разорвать на части.

Порезать на маленькие кусочки.

– О да,– бормочет он, подползая к дверям подвала.– У Пита для тебя подарочек. Сейчас он доставит тебе посылочку.

Он хихикает, добравшись до дверей, хватается за ручку и тянет, позволяя ей лениво шлепнуться в траву. Мужчина смотрит вниз, в бездну, и его окутывает зловоние разложения и грязи.

– Ты меня слышишь? – кричит он вниз.– Тебе доставочка!

Пит снова смеется, гогоча, как пьяная ведьма, перелезает через край входа и спускается по бетонной лестнице в холодную, ожидающую тем-ноту.

* * *

Грег открывает дверь сарая и направляется к «пинто». Он садится, вставляет ключ в замок зажигания и поворачивает, уже нажимая ногой на педаль газа.

Ничего.

– О нет,– он снова поворачивает ключ, на этот раз осторожно, не давя на газ, чтобы не мешать двигателю.

– Нет… нет-нет-нет-нет…

Грег открывает капот и проскальзывает между двумя машинами, чтобы добраться до носа «пинто».

Пока мужчина изучает двигатель автомобиля во влажной темноте, ему требуется всего мгновение, чтобы все понять.

Джим, ублюдок.

Плечи Грега опускаются в знак поражения. Игре конец; этот здоровяк – что неудивительно, если честно – перехитрил его. Придется вернуться и все наладить. Придумать способ убедить Джима, что им с Дженни можно ехать. Командное решение. Все путем.

Какой у него выбор?

Грег с громким лязгом опускает капот и поворачивается к выходу.

У входа в сарай, словно тень на фоне разгорающегося дневного света, горбится мать.

Она меньше, чем он думал. По словам остальных он ожидал чего-то… массивнее. А это существо почти как дитя, как ребенок в костюме, тонкие костлявые конечности торчат, словно ветки. У нее ярко-желтые глаза – кошачьи, или, может, как у ящерицы – Грег не знает, как их лучше описать. Он никогда еще такого не видел, но сейчас у него есть проблемы и посерьезнее, и что бы это ни было, оно выглядит несерьезным. Слабым.

«Я смогу ее победить»,– думает Грег и делает шаг вперед, разведя руки в стороны и выставив ладони, показывая, что он безопасен. Беззащитен. Не угроза.

– Привет,– говорит он, выжидая, когда подойдет достаточно близко, чтобы схватить ее за голову и крутануть, как волчок.– Значит, ты и есть та странная штука, из-за которой все эти неприятности, да? Знаешь что? Мы уходим,– одной рукой он показывает самолет, взлетающий со взлетно-посадочной полосы в космос.– Нас нет.

Существо склоняет голову набок, но больше не двигается.

Сейчас он всего в нескольких футах и может разглядеть черты ее лица даже через этот странный капюшон. Темно-коричневая кожа, тонкий рот. Как будто жук трахнул обезьяну.

Он делает шаг побольше и бросается вперед.

Тварь пригибается и с громким шипением, как кошка перед дракой, выпускает струю коричневой жидкости изо рта прямо мужчине в глаза.

Жидкость попадает ему на лицо, и эффект наступает сразу же.

В тюрьме Грег однажды услышал о парне, который настучал на какого-то крутого мафиози, и потом бедолагу нашли в прачечной с оплавленной половиной лица, ему на голову вылили какую-то кислоту. Он за несколько минут умер от шока.

Грегу не так повезло.

Липкая жидкость обжигает так, как, наверное, кислота обожгла ту крысу. Он прямо чувствует, как растворяется его плоть. Мужчина кричит, раздирая горло, и падает на колени, царапая глаза, пытаясь смыть затвердевающую жидкость. Но слишком поздно, теперь горят и его руки. Плавятся. Кончики пальцев стали мягкими и липкими и прилипают к коже.

Он давит, пытаясь помочь себе – хоть как-то – чтобы избавиться от боли, но пальцы просто скользят по твердым – обнаженным? – скулам, плоть почти расплавилась. В панике он случайно слишком сильно нажимает указательным пальцем правой руки, чтобы вытащить этот яд из глаз, и чувствует, как кончик пальца погружается в глазницу, где всего несколько секунд назад был совершенно здоровый, карий глаз.

Слепой, вопя от боли и ужаса, Грег начинает ползти к существу или туда, где, по его мнению, оно было несколько мгновений назад. Он почти уверен, что слышит, как расплавленные куски кожи падают на пол, и его руки в грязи так сильно горят – боль просто невыносима,– что он переворачивает их, опираясь на тыльную сторону ладоней, больше не в силах давить поврежденными пальцами в почву.

Грег рыдает и всхлипывает, когда жидкость застывает на лице. То, что осталось от плоти, растягивается, тянется изо всех сил, делая из верхней губы причудливый оскал, оттягивая пораженный скальп вниз, в то время как кожа лица собирается в области недавно рабочих глаз – теперь не более чем сгустки желтых соплей, свернувшихся на виске и подбородке.

– Я УБЬЮ ТЕБЯ, СУКА! – орет он. Затем, с приливом энергии от полного отчаяния, Грег пробирается вперед, как краб по грязи.

Но тварь исчезла, и он понял бы это, если бы вообще мог что-то видеть.

Она ушла. У нее есть и другие дела.

Поэтому Грег просто слепо выползает на утренний свет, завывая, как подстреленная гончая, в поисках выхода из кошмара, хотя в глубине души знает, что ничего не найдет.

3

Солнце, все еще молодое и клонящееся к низу с востока, медленно окрашивает горизонт в персиково-желтый цвет, светлое утро медленно разливается по земле, горам и деревьям. Однако внизу, в этом сыром подвале, нет ничего более насыщенного, чем дымчато-серая атмосфера, к которой глазам Пита приходится привыкать, когда он доползает до подножия лестницы.

Он медленно поднимается на ноги. Одна рука сжимает длинный металлический складной нож, другая держится за живот, рана сильно кровоточит, кровь пульсирует сквозь сжатые пальцы, стекает по бедру и ноге, капает на ботинки и грязь.

Когда он привыкает к темноте, то замечает полоски человеческой кожи, все еще прилипшие к бетонной стене, теперь уже высыхающие, скрюченные и коричневые среди остатков смолы, которой и приклеили беднягу. Конечно, сейчас Пит знает больше, чем тогда, и у него есть довольно четкое подозрение относительно виновника смерти парня – кто именно приклеил его к стене и расколол череп, как гнилую тыкву после Хэллоуина, как те, которые Пит в детстве сбрасывал с крыльца.

Снаружи доносятся крики, приглушенные земляными стенами. Пит узнает голос Грега, но игнорирует его, как и все, что приходит извне, в реальном мире, который когда-то существовал в сознании мальчика, которым он был, в сознании преступника, которым он стал. Того мальчика съели заживо, а мужчину раздели, как сухую ветку, с которой срезали листья и кору, сократили до сердцевины – сочетания насилия и самосохранения.

Хищник. Выживший.

Разумом Пита теперь управляют исключительно низменные инстинкты, позволяющие сосредоточиться на том, что находится перед ним в темноте, на добыче, примостившейся на потолке забытого богом подвала.

Если у мира и есть анус, то я в него залез.

Он делает несколько шагов вперед, к объекту своей ненависти – странному кокону, который насмехался над ним с тех пор, как впервые увидел его. Как тайна, наглая, неискренняя пассивность, позволяющая выиграть время, уберечь себя от насилия, создать ложное чувство беспомощности, нейтралитета. Бесчувственности.

Но теперь Пит знает. Он все знает.

Что бы там ни было, оно живое. И у него есть защита. Хуже того, оно сыграло свою роль в кошмарах этого дома. И Пит этого не потерпит.

Просто не может.

– La venganza es un placer de dioses,[7] – шепчет он, шагая вперед, теперь всего в нескольких футах от этого нечто. Он крепче сжимает рукоятку ножа. Его улыбка становится шире.– К черту тебя,– говорит Пит.

Он вонзает нож в сердцевину кокона, вытаскивает лезвие, скользкое от коричневой слизи, и вонзает обратно снова, и снова, и снова.

При последнем ударе нож погружается так глубоко – так легко,– что вместе с ним входит весь кулак Пита, прямо сквозь разбитую скорлупу в студенистую субстанцию.

– Твою мать! – кричит он, отходя назад.

Тяжело дыша, с бисеринками пота на лице и шее, татуировка собачьей пасти на кадыке подпрыгивает при каждом тяжелом вдохе, выражение мстительной ярости на лице Пита меняется растерянностью. Нулевой результат сначала разочаровывает, а потом тревожит.

Только сейчас, когда солнечные лучи проникают в маленькое помещение, рассеивая тени и раскрывая детали, Пит замечает большую щель в верхней части кокона. Будто то, что находилось внутри этой штуки, вылезло (вероятно, недавно) наружу.

– Нет,– говорит мужчина и с гортанным проклятием хватает разорванные останки кокона, пытается сорвать его, сбить с потолка и бросить на землю. Вместо этого кокон рассыпается у него между пальцами. Он отбрасывает грязные комья опавших листьев, пригоршни грязи, пропитанной вонючей, склизкой жидкостью.

Он смотрит в открытую комнату с раскрытой тайной и понимает, что там ничего нет.

Пусто.

Он роняет всю эту кашу на землю и замечает, что там уже образовалась лужица.

За ним резко что-то шевелится.

Пит поворачивается, держа в напряженной руке нож острием вперед, целясь им в темные углы, как пистолетом, талисманом.

Что-то скользкое, длинное и темное крадется в тенях, сгустившихся на полу в дальнем конце комнаты. Затем черная фигура движется вверх, взбираясь по кирпичной стене, пока не достигает высокого угла. Маленькие белые глазки смотрят на него из темноты. Раздается тихое шипение, и в открытом рту показываются крошечные заостренные зубы.

– Да какого хрена? – бормочет Пит себе под нос и делает шаг к этому существу, вытянув нож, временно забыв о ране в животе, отведя другую измазанную кровью руку в сторону. Он готов бороться с этой… штукой.

Готов проделать в ней множество дыр.

Готов смотреть, как она истекает кровью.

Пит пристально следит за существом, все еще скрытым в глубокой тени, пока снаружи доносится все больше звуков – пронзительные крики ужаса и боли.

Несущественные. Неуместные.

– Тут только ты и я, херовина,– протягивает Пит. Пот заливает ему глаза, несмотря на холод в комнате. Рукоять ножа скользит в ладони, но он сжимает ее крепче, бугристые мышцы тощей руки напряглись.

Малыш перемещается на несколько футов влево от Пита так быстро, что Пит чертыхается и отскакивает назад, нож поднят выше, глаза расширены, рот скривился в предвкушающей ухмылке.

– А ты шустрый, да? – в нетерпении говорит он.

Затем существо выходит из тени на свет.

Пит давится, когда от страха в горле чувствуется кислота, а сфинктр рефлекторно сжимается, чтобы содержимое нижних отделов кишечника не оказалось в штанах.

– Что ты, черт возьми, такое? – шепчет Пит, его разбитый разум ничего не понимает, не может уловить смысл странного зверя, рычащего на него сверху вниз.

Его глаза маленькие и белые, внутри них подергиваются крошечные зрачки. Кожа темная, но скорее розоватая, чем черная, будто полупрозрачная, а пульсирующая под ней кровь кажется черной. Толстые, извилистые вены проходят по всему телу, уже более трех футов в длину и толщиной с четырехлетнего ребенка. Головка заострена кверху и усеяна щетинками. Туловище яйцевидное, как брюшко паука, но это не паук. Иначе из высокого угла подвала торчали бы восемь согнутых веток.

А у малыша всего шесть.

Он снова шипит, и Пит видит тонкую струйку слюны, стекающую из разинутой пасти.

– Голодный, pendejo? – спрашивает Пит, оскаливаясь.– Да? А знаешь, что? Я тоже! Так что давай уже без этой херни, лягушонок! А? Давай, спускайся и поцелуй дядюшку Педро, мерзкий таракан! – кричит Пит, рассекая лезвием воздух.– ДАВАЙ, ПОПРЫГАЙ, ЛЯГУШОНОК! ПРЫГАЙ, ЧЕРТОВА ТЫ…

Проклятия Пита обрываются и превращаются в крики, когда тварь – с шокирующей скоростью – отскакивает от стены с такой силой и точностью, что у Пита нет времени дернуть ножом, вместо этого он ловит тварь руками, когда та прилепляется к его груди и лицу, сбивая его с ног. Весь воздух вышиблен из его легких. А нож выскакивает из пальцев, когда мужчина врезается в землю.

– НЕ-Е-Е-ЕТ! ОТВАЛИ ОТ МЕНЯ! – визжит Пит.

Оказавшись лицом к лицу с малышом, он наконец освобождает кишечник и мочевой пузырь; лицо искажается от ужаса осознания, что смерть неминуема. Челюсть малыша раскрывается, как у змеи; заостренные зубы – черные губы загибаются назад, обнажая их во всю длину – намного длиннее, чем казалось Питу. Дикие, необузданные белые глаза широко раскрыты и полны нетерпения… голода.

В смерти Пит в последний раз использует сталь, которая так хорошо служила ему всю жизнь,– упрямая ярость, мужество перед лицом больших трудностей, которые позволили ему пережить бедность, десять лет в банде и годы заключения с такими же подонками, как он сам.

– ХОЧЕШЬ ТАНЦЕВАТЬ, СУКИН СЫН?! – дерзко кричит мужчина в лицо твари, пальцы тянутся к упавшему ножу.– НУ ТАК ДАВАЙ ПОТАНЦУЕМ!

Малыш радостно шипит и закрывает ртом половину пораженного лица Пита. Длинные зубы вонзаются в плоть, и когда существо смыкает железные челюсти, лицевые кости хрустят, как глиняная посуда. кровь льется ему в рот, и малыш с благодарностью жует. Умирающее тело бьется в конвульсиях под твердыми конечностями, которые с каждой минутой становятся все сильнее. С каждым глотком.

Существо поедает Пита и снова жует, попробует на вкус, с хрустом проглатывая то, что осталось от головы мужчины, жадно поглощая кости, кровь, плоть и мозг.

В конце концов, это его первое настоящее блюдо.

А малыш жутко голоден.

4

Генри сидит на полу спальни, оцепеневший и испуганный.

Когда начались крики – сначала снаружи кричал мужчина, затем снизу закричала женщина (видимо, Дженни) – Джим выбежал из комнаты, а за ним и Лиам, который обернулся только для того, чтобы ткнуть в Генри пальцем и крикнуть:

– Не выходи!

Не зная, что делать, Генри садится на пол и смотрит на дверь спальни.

Она широко открыта.

Холодные сопли стекают по его верхней губе, и он вытирает их тыльной стороной ладони. Джим и Лиам кричат снаружи, возле сарая. Лиам звучит обеспокоенно, а Джим – сердито. Генри даже не старается тянуться; он знает, о чем они думают, что чувствуют. Знает, что происходит, почти чувствует пылающие красные и грязно-коричневые оттенки ярости и отчаяния, пронизанные чернильно-черным ужасом. И вообще, он слишком устал. Живот урчит и сводит судорогой, мальчик чувствует слабость в конечностях, а в голове одновременно мутно и пусто, будто там, где раньше был мозг, находится мокрая вата.

Он встает и подходит к открытой двери. За ней маячит тускло освещенный коридор, требующий бежать, спасаться. На мгновение Генри кажется, что он вовсе не в заброшенном доме, а у себя, в спальне, Дэйв и Мэри спят прямо по коридору, а ночник разгоняет густую, подкрадывающуюся темноту, тянущуюся по всем коридорам. Ему кажется, если он переступит порог, то почувствует под носками не старое расщепленное дерево, а плюшевый темно-зеленый ковер, смягчающий его путь из спальни в туалет, куда он ходит босиком, в чистой и удобной пижаме, уже желая вернуться в постель, забраться под теплые одеяла и заснуть сном защищенного, любимого и довольного человека.

Он кладет маленькую ручку на холодную дверь, прислушиваясь. Крики прекратились, но внизу есть какое-то движение.

Он слышит, как входная дверь дома распахивается, и Лиам кричит кому-то, наверное, Дженни, ШЕВЕЛИТЬСЯ! Уйти с дороги!

Генри знает, что он кричит не на Пита, потому что Пит мертв.

Мальчик вздыхает и прислоняется к двери, думая, что отдал бы все на свете за чашку горячего шоколада и тарелку теплых панкейков. С беконом и вкуснейшим сиропом. Дэйв и Мэри готовили это каждое воскресное утро, и он жил ради воскресных утренних панкейков.

Шум внизу снова стих, и Генри даже не знает, дома ли Лиам и остальные.

Он думает, что никогда в жизни не чувствовал себя так одиноко, и когда смотрит в коридор, то видит не темно-зеленый ковер и чистые бежевые стены, а потрескавшиеся деревянные полы и облупившуюся белую краску. И хотя они и продолжают взывать к нему, маня спасаться, бежать, убираться, мальчик просто стоит неподвижно.

Ведь что-то приближается.

Много чего-то.

Генри вскидывает голову, на мгновение поднимая глаза к потолку.

– Хорошо,– говорит он.

И, бросив последний взгляд на свободу, он делает шаг назад, в свою тюрьму, и осторожно закрывает дверь.

Жаль только, что он не может ее запереть.

5

– Грег!

Джим падает в грязь рядом с Грегом, который, как пьяный, ползает кругами между домом и сараем.

Какого хрена стало с его лицом?

Лиам наблюдает с крыльца, не зная, что произошло, и не желая – на данный момент – приближаться к этим ужасным крикам. Даже с крыльца он видит, что верхняя часть лица Грега ярко-красная и какая-то размытая. Словно кто-то вылил ему на лицо банку клея, растер и оставил высыхать. Лиам делает несколько шагов по направлению к ним, затем слышит кого-то позади себя и, обернувшись, видит Дженни. Ее лицо – сплошное месиво от осиных укусов, в жирных волосах, вероятно, кишат вши, руки и верхняя часть груди, обнаженные из-за майки, покрыты прыщами от укусов насекомых. Ее глаза выглядят пустыми и тусклыми, рот приоткрыт, а походка слабая. Лиаму кажется, что она похожа на зомби из фильмов, которые он смотрел подростком, где ходячие мертвецы поедали человеческие мозги. Лиам гадает, насколько она сейчас уравновешенна.

Если ее мучали такие же кошмары, как его, то скорее всего не очень.

– Дженни, стой,– слабо просит он, когда она проносится мимо, пока крики ее брата переходят в жалкие всхлипывания. Он морщится, когда Грега, стоящего на четвереньках, рвет в грязь.

– Грег? – зовет Дженни с легким любопытством, будто ее брат вернулся из поездки на день раньше, и она просто удивляется встрече. Но затем ее спина выпрямляется, неуверенность в походке исчезает, и она делает два больших шага к Джиму и своему блюющему, плачущему брату.

Лиам едва может разобрать слова Джима, когда тот пытается разговорить мужчину:

– Что, черт возьми, произошло? Господи, Грег, тебе совсем хреново. Что за херня! Расскажи мне, что случилось!

И так снова и снова, и теперь Дженни поворачивается, бросает на Лиама убийственный, вопрошающий взгляд. Лиам может только пожать плечами.

– У него что-то не так с лицом.

Дженни отворачивается и с удивительной энергией, учитывая, что Лиам всего несколько секунд назад принял ее за зомби, бросается к брату с криками: «Грег! Грег!»

Когда она подходит ближе, брат наклоняет к ней голову, и его лицо – или то, что от него осталось,– освещается солнечным светом. «Где его глаза?» – праздно задумывается Лиам – слишком праздно,– когда наступает шок, вопрос звучит так же бесстрастно, как если бы у Грега пропали ботинки, а не большая часть лица.

Дженни, конечно же, все еще кричит. Кричит и кричит. Джим пытается поднять Грега на ноги, наполовину ведя, наполовину волоча бедолагу в дом.

Лиам поднимает глаза, щурится на новый день, пораженный тем, какое небо яркое и голубое. Ему вспомнилась песня, которая была хитом несколько лет назад: «Мистер Голубое небо»[8]. Лиам думает, что вот он, мистер Голубое Небо, наверху, смотрит вниз на эту жалкую кучку придурков и хохочет во всю свою большую синюю глотку.

Джим кричит Лиаму, чтобы тот шевелил жопой и пришел на помощь; Дженни плачет и помогает Джиму тащить ее уничтоженного брата обратно в дом.

«Будто здесь можно помочь,– думает он настолько же праздно.– Будто тащить этого уродца, который раньше был Грегом, из грязи в эту богом забытую дыру хоть отдаленно имеет смысл».

Джим поднимает Грега на крыльцо, а Лиам даже не может смотреть на месиво обожженной кожи, торчащее на шее Грега. Он видит комок желтых соплей размером с желудь, прилипший к щеке, и чертовски уверен, что это глазное яблоко, но не может принять эту мысль, иначе его стошнит, а разум треснет, нарочитое спокойствие шока разорвется на части, как старая бумага, обнажая ухмыляющийся призрак чистого ужаса за ней. Кто знает, вдруг он сейчас начнет бродить, как чертов зомби, пожирающий мозги, из…

– АААУУУУУУУ! – из леса, но близко.

Все застывают. Джим встает как вкопанный. Даже Дженни на секунду замолкает. Все они поворачиваются к линии деревьев в двадцати ярдах.

– Хм,– выдыхает Лиам, чувствуя, как холодные пальцы страха ползут по спине.

На краю поляны стоит собака.

Она не то чтобы огромная, и это не волк. Лиам видел волков, и это не он. Это даже на собаку-то не очень похоже, скорее, на долговязую старую дворняжку. Тощую. Одичавшую. Даже издалека Лиам может разглядеть темные углубления грудной клетки сквозь спутанный серый мех. Животное буквально состоит из кожи, костей и жилистых мышц. Мех на загривке стоит дыбом, а черные глаза – искры, мокрые камешки, отражающие дневной свет. Лиам думает, что это дикая собака; наверняка бешеная и определенно голодная.

И да, она оскаливает зубы.

– Давайте просто затащим его в дом? – просит Дженни плаксивым от жара и эмоций голосом, совершенно наплевав на паршивую дворнягу. Грег стонет в знак согласия, а Джим кряхтит, обхватывая Грега большой рукой за талию и почти поднимая на крыльцо.

По поляне разносится еще один вой, но Джим не останавливается, проталкиваясь мимо Лиама в дверной проем. Лиам слышит звук падающего на пол тела, крик Грега от боли и страха, протесты Дженни и громкие проклятия.

Но Лиам не сводит глаз с собаки.

Точнее, теперь с собак.

К первой подошли еще трое, все стоят в футе друг от друга, все оскалившиеся.

И все смотрят на Лиама.

Один из новоприбывших, черный лабрадор с грязно-белым пятном на груди, поднимает морду к небу и воет: АААУУУУУУУ!

Теперь со всей поляны: один… потом второй… все больше и больше откликаются с деревьев собственным воем, призывом к действию. Лиаму кажется, их дюжина, может, и больше. Внезапно он не может отделаться от мысли, что их окружают. Пронзительный, ненасытный настрой воя и само количество откликов заставляют сердце Лиама биться быстрее, а кожу покалывает от страха.

Боже милостивый, ну что теперь?

Лиам подобрал пистолет до того, как последовал за Джимом на улицу, и теперь плавно достает его из-за пояса, позволяя небрежно болтаться сбоку, пальцы танцуют на спуске, пока мужчина раздумывает, в кого из рычащих, бешеных дворняг выстрелить сначала.

А выбор немаленький.

6

Генри выпрямляется на кровати, закрыв глаза. Покачиваясь. Его разум слишком переполнен, чтобы чувствовать, как голова бьется о твердую стену – бум-бум-бум.

Малыш вылез.

Мать злится.

Мать решила, что все они угроза для нее и ребенка, и она сделает все, чтобы противостоять этой угрозе,– пожертвует собой, если потребуется.

Пожертвует Генри?

Легко.

Она близко, достаточно близко, чтобы забрать свое дитя, увести подальше от мужчин и оружий, от возможной смерти.

Это ее дар. Это ее право. Ее и таких, как она. Тех, что живут внизу. Древних, священных существ, которые жили на земле миллионы лет, гораздо дольше, чем люди, заполонившие планету.

Со временем многие силы, многие секреты были утрачены. Загнаны во тьму так, как она и другие, подобные ей, в леса и пещеры, в подземные миры.

Она может призывать насекомых и животных. Она может наслать нашествие змей, чтобы напугать. Запустить тучу воробьев, которая затмит солнце.

Вместо этого она призывает тех, кто голоден, чьи животы скручивает жажда мяса, кто разгрызает трупы и мусорные баки, кого пинают, мучают, сжигают и оставляют на холоде на произвол судьбы.

Она повелевает дичью, живущей в лесу и окружающих его ветхих поселениях, теми, кто живет в переулках и сточных канавах; городскими крысами и канализационными тараканами. Выброшенными, забытыми, как расходный материал.

Она призывает собак закончить то, что начала.

7

– Где Пит? – спрашивает Джим.

Лиам закрывает входную дверь и задвигает засов. Он прислоняется к прохладному дереву, в голове стучит, кровь бурлит. Собаки продолжают выть, но в данный момент у него есть более веские поводы для беспокойства. Во-первых, поскольку Грег почти что помер, а Дженни превратилась в рыдающую психопатку, с деньгами разобраться могут только они с Джимом.

Еще и Пит пропал.

– Понятия не имею,– говорит Лиам, уставившись на пустые одеяла, где утром лежал Пит – до того, как они допросили Генри, до того, как Грегу выжгли глаза, а лицо превратилось в сморщенную задницу.– Проверю наверху.

Лиам пересекает комнату и поднимается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, оставляя Дженни утешать брата, а Джима – решать, что делать дальше.

Дверь Генри закрыта, но не на засов, и Лиам морщится от своей ошибки. Он не помнит, закрыли ли они вообще эту чертову штуку, когда неслись оттуда, испугавшись криков Грега. После всего, что произошло, никто из них не может мыслить здраво.

Он открывает дверь, почти ожидая, что Генри пропал. Или умер, а Пит стоит над растерзанным трупом с окровавленным ножом и ухмылкой Джека Потрошителя.

Но Генри там, на своей кровати, натянув одеяло на колени и крепко прижав его к груди.

– Генри?

– Закрой, пожалуйста,– отзывается Генри, и Лиам слушается, гадая, что так напугало парня, раз он даже не смог открыть дверь и выйти. «Может, вой собак,– думает он.– Я вот точно обосрался».

– Ты услышал собак? Не бойся, это просто дикие дворняжки.

Генри смотрит на Лиама почти что с жалостью.

– Лучше спустись вниз,– говорит он, словно извиняясь.– Думаю, ты им там понадобишься.

Похолодев от тона Генри, Лиам с тревогой сжимает дверную ручку.

– Ладно, приятель. Не волнуйся. Оставайся здесь, в безопасности. Через несколько часов все это станет плохим воспоминанием. Сегодня тот самый день, Генри. Скоро мы уедем, и завтра в это же время ты будешь в «Макдоналдсе» с двадцатью чизбургерами.

Генри одаривает Лиама таким же печальным взглядом. Жалостливым.

– Это вряд ли,– тихо говорит Генри, изучая свои руки.

Лиам не знает, как утешить мальчика, поэтому уходит.

Внизу Джим расхаживает по комнате. Он вопросительно смотрит на Лиама, и Лиам качает головой.

– Пита там нет.

– Черт,– бормочет Джим себе под нос.– Думаешь, сбежал?

Лиам достает пистолет, небрежно вынимает обойму и осматривает. У него полный запас – семнадцать пуль. У Джима 38-й калибр, шестизарядник, скорее всего, тоже полный.

– Не знаю,– отвечает Лиам.– Ты взял с собой дополнительные патроны?

Джим пожимает плечами.

– В кармане есть еще парочка. Я немного торопился. А что?

– Плохое предчувствие,– говорит Лиам.– Может, просто парень напугал.– Мужчина оглядывает комнату и ловит взгляд Дженни.– Как он?

Грег неподвижно лежит на спине, но его дыхание кажется ровным. Дженни сидит рядом, скрестив ноги, и держит его безвольную руку.

– Вряд ли он умрет,– отвечает она.– Но ему очень больно. Его глаза… – Она переводит дыхание и продолжает: – Твою мать, да что мне знать? Очевидно, ему надо в больницу, но я полагаю, вы, подонки, нас не отпустите.

Лиам игнорирует последнее замечание и подходит к окну, выглядывая в щель между досками. Он замечает по меньшей мере шесть собак перед домом. Остальных не видно.

– Ну, я бы предложил поискать Пита снаружи,– говорит он,– но мне не очень нравятся эти песики.

– Давай немного подождем.– Джим тяжело опускается у дальней стены, рассеянно почесывая затылок.– Может, он просто пошел отлить.

* * *

Покончив с едой, малыш отползает от того, что осталось от мяса. Он смотрит на открытую дверь, ведущую к яркому, болезненному свету. Затем он отворачивается и проскальзывает через дыру в кирпичной стене, ведущую в прохладную темноту.

Внутри большой комнаты есть лестница к двери, за которой чувствуется запах еды. Охваченный любопытством, он поднимается, и дверь легко распахивается от одного прикосновения, не издав ни звука.

8

Сали сидит на заднем сиденье одного из двух черных «Шевроле Субурбан», ожидающих на прогретом солнцем асфальте. Позади стоят два «хаммера», выкрашенных в темно-зеленый камуфляж, сейчас там сидят два сержанта морской пехоты, исполняющие обязанности водителей, пока их не сменит новый отряд. Сали знает, что команда будет на своих машинах, но ради скорости хотел всегда быть наготове. Помимо машин они подготовили два вертолета, но Сали хочет убедить агентов, что лучше будет ехать по дороге, учитывая рельеф местности. Не то чтобы его послушают – как только эти парни приземлятся, сразу же возьмут все под свой контроль, и на то есть веские причины. Тем не менее, Сали приведет свои доводы и согласится с любым решением, которое примет руководитель команды.

Пока Сали размышляет, Дэйв тихо сидит рядом, глядя через тонированные пуленепробиваемые окна на большой участок серого бетона, скалистые утесы береговой линии вдалеке и горизонт голубого океана за ним.

– Я только проезжал мимо этого места,– глупо произносит он, будто ему нужно выговориться, чтобы выкинуть из головы ненужные мысли.– Ну, видел, как тут летали вертолеты. Но никогда не был внутри.

– Хорошо, только не фотографируйте, а то придется вас убить,– отвечает Сали, и Дэйв смотрит на него со смесью удивления, раздражения и беспокойства.– Извините, плохая шутка.

– Ничего, шутите дальше,– говорит Дэйв и нетерпеливо смотрит на небо.

Пендлтон – одно из многих военных учреждений ФБР, но Сали испытывает особую привязанность к этой морской базе, он много раз за эти годы полагался на добрую волю и сотрудничество местных командиров, чья эффективность беспрецедентна. Он гордится тем, что видит вооруженные силы в действии, и считает, что ему повезло связываться с ними при необходимости. В данном случае они предоставляют транспортные средства, персонал и посадочную полосу, достаточно большую, чтобы принять C-130 с двенадцатью пассажирами на борту, и их единственная миссия – спасти жизнь ребенка.

– Вот они,– говорит Сали и указывает через лобовое стекло на большой самолет, быстро и низко приближающийся с северо-востока. В сотый раз за этот день агент смотрит на свои часы. Прошло чуть меньше двух часов с тех пор, как он вызвал команду по спасению. Они подготовились и были на месте в течение двадцати минут после того, как он повесил трубку. Конкретно эта команда прибыла с базы в Техасе, и Сали не терпится проинструктировать их и приступить к работе.

– Боже, вот это штуковина,– восхищается Дэйв.– И все это ради нас?

Сали кивает.

– Это «Геркулес C-130», любезно предоставленный ВВС США. Как только они приземлятся, то выкатят две военные машины. Не многим гражданским удается узреть такую операцию.

– Это большая честь,– говорит Дэйв, его тон одновременно искренний и благоговейный.

– И всё на ваши налоги,– язвит Сали, когда большой самолет проносится мимо них, тормоза визжат, колеса дымятся, двигатель ревет так громко, что вибрируют стекла внедорожника.

Теперь одетый в прочные ботинки и пуленепробиваемый жилет поверх белой рубашки на пуговицах, Сали в последний раз спрашивает Дэйва, втайне надеясь, что мужчина откажется и будет держаться подальше от опасности. «Только если рак на горе свистнет»,– думает он, но все равно пытается.

– Уверены, что хотите поехать? Вряд ли это опасно, но мы будем двигаться быстро, и без обид, но я не смогу за вами следить.

Дэйв – все еще наблюдающий, как самолет начинает разворот, прежде чем замедлиться до остановки, чтобы высадить на землю своих элитных солдат,– даже не утруждается повернуться к агенту.

– Сажайте уже всех по машинам. Я хочу к своему сыну.

Сали на мгновение улыбается, успокоенный, затем небрежно щелкает переключателем в мозгу, переходя в рабочий режим, как умеют все военные – даже бывшие, как он сам. Если бы кто-то увидел его впервые, то решил бы по выражению лица, что этот человек по натуре вечно взбешен, как бык, готовый вот-вот вырваться из клетки.

Сали достает из-под ног холщовую сумку, наполненную дымовыми бомбами, запасными патронами к своему табельному оружию и черную шляпу с вышитыми спереди буквами ФБР. Он низко и туго ее натягивает, затем дважды хлопает водителя по плечу.

– Ты все слышал, Чарли. Поехали к этим ублюдкам и надерем им зад.

9

Когда становится ясно, что Пита нет, ситуация из очень плохой переходит в просто ужасную. Грег становится странно оживленным, отказывается тихо сидеть на месте, да и вообще делать хоть что-то, кроме как безумно истерить и ползать по полу, как пьяный кот. Грег отрывисто рассказал, что с ним случилось, в перерывах между маниакальными припадками, и теперь Лиам гадает, не повредил ли тот яд не только плоть, но и мозг.

Потому что мужик явно спятил.

Но вообще, к этому моменту они все уже не в себе.

– Ему нужен врач! – кричит Дженни Джиму в лицо в тысячный раз. Лиаму кажется это даже немного милым, ведь двадцать четыре часа назад Грег кричал то же самое, потому что его сестру покусали осы. Конечно же, она права. Сейчас Грег почти на сто процентов живет на адреналине, и когда мозг перестанет подавать его в тело, он рухнет, как истекающее кровью животное, и, скорее всего, никогда больше не встанет.

Но Джим сопротивляется и без конца повторяет, что ему нужно немного «подумать». Как будто отсюда есть какой-то выход. Возможность выполнить план до конца. Лиам же понимает, что на данный момент лучше всего будет просто удрать. Их ничего не связывает с похищением, нет ни свидетелей, ни веских улик. Передача денег так и не состоялась.

Есть только Генри.

Лиам вздыхает, сжимает в руке рукоятку пистолета и думает об убийстве Джима. Если до этого дойдет, Лиам сможет убить Джима? Или Дженни? Да, он думает, что сможет. Он не позволит им убить парня. И если Генри выдаст Лиама властям? Ну и пусть. Он уже раньше сидел, да и вообще, скорее всего, он сможет выкрутиться. Хороший адвокат опровергнет все слова ребенка, и Лиам может заявить, что не знал всего плана – старый-добрый туз «наемника», так говорили при всех неудачных ограблениях: «Я был всего лишь водителем».

Мысли Лиама об убийстве прерываются, когда Джим лезет под одеяло и вытаскивает черные кабели из «пинто».

– Вот! Забирай! – орет он, раздраженно кидая их на пол и смотря на Дженни с яростной ненавистью.– Бери братика и вали! Вас посадят в тюрьму еще до заката, но тебе же пофиг, да? Ну так иди. Я тебя не останавливаю, идиотка. А мы с Лиамом все завершим. И пока мы будем считать денежки в Мексике, вы будете сидеть перед чертовски злым судьей. Ведь вы одни остались. На вас все и полетит. О да, я только за. Твоего брата упекут в психушку, а тебя посадят пожизненно. Так что давай, вали! Мне уже давно насрать.

Но Дженни даже не слушает разглагольствования Джима. Она сгребает кабели одной рукой, а другой тянется к брату.

– Давай, малыш. Мы уходим. Вставай.

Грег встает, покачиваясь на пятках.

– Я хочу убить парня,– говорит он почти извиняющимся тоном.– Хочу разрезать его и вырвать глаза.

Дженни подталкивает его к двери.

– Сейчас тебе надо в больницу. Мы уходим, ладно? Давай выбираться отсюда.

– Хорошо, сестренка,– невнятно отвечает Грег и позволяет ей отвести себя к выходу.

Джим бросает на Лиама измученный хмурый взгляд, вытаскивая пистолет из-за пояса спереди. Лиам думает, что Джим пытается этим сказать что-то типа: «Представляешь, с каким дерьмом приходится мириться? Теперь придется убить этих ублюдков».

Пока Дженни отпирает дверь, Джим беззаботно выходит в середину комнаты и останавливается в нескольких ярдах позади нее.

Он поднимает пистолет и целится ей в затылок.

– Эй, Джим? – зовет Лиам, делая полшага вперед и крепче сжимая собственное оружие.

Раздраженный Джим оглядывается на Лиама, когда Дженни распахивает дверь. Солнечный свет внезапно резко заливает комнату, и Лиам вздрагивает, но не раньше, чем видит несущиеся к ним фигуры.

Рычащие тени выпрыгивают из света и отталкивают Грега и Дженни назад. Грегу удается сделать несколько шагов, но потом он плюхается задницей на твердый пол.

Дженни лежит на спине и истошно вопит, когда одна из собак вонзает зубы ей в плечо и отчаянно трясет головой, пытаясь оторвать мясо от кости.

– Господи! – кричит Лиам. Инстинктивно он направляет «Глок» на собаку сверху Дженни, но в последнюю секунду переключается на ту, что бежит прямо на него с горящими глазами, вставшей дыбом шерстью и оскаленной пастью.

Он стреляет в грудь собаки, и ее отбрасывает назад, словно она на полном ходу достигла конца невидимой цепи.

Джим делает два больших шага к Дженни и стреляет собаке в голову с близкого расстояния. Сотрясение от взрыва высасывает воздух из комнаты, и у Лиама звенит в ушах, когда он наблюдает, как голова собаки исчезает в ярко-красном облаке мозгов и мяса.

Дженни сбрасывает труп и вскакивает на ноги, быстро вытаскивая нож из кобуры.

– Закройте дверь! – кричит Лиам, и Джим толкает ту ногой, когда в комнату запрыгивают еще две собаки – первая успела полностью, а вторая застряла между дверью и косяком. Ботинок Джима и весь его вес сильно давят на извивающегося зверя, который отчаянно пытается протиснуться вперед или назад.

В основном вперед.

Первая собака – огромный шоколадный лабрадор с короткой грязной шерстью и мордой в шрамах – выбирает Грега. Она вонзает зубы ему в бедро, и Грег кричит и начинает колотить вслепую. Лиам даже не успевает среагировать, как Дженни садится сверху на животное, обхватывает предплечьем челюсть и дергает вверх. Собака взвизгивает – по мнению Лиама, скорее от удивления, чем от боли,– и девушка плавно вонзает нож в мозг.

Тем временем Джим бьет собаку, застрявшую в дверном проеме, пока та рычит и пытается вырвать плоть из его сжимающей пистолет руки. Наконец, с жалобным тявканьем собака отскакивает назад, и дверь захлопывается. Джим задвигает засов и прислоняется спиной к двери, сердито прищурив глаза. Лиам думает, что Джим выглядит готовым на мировое уничтожение.

– Что за херня! – кричит он. Словно в ответ, снаружи дома слышится завывание. И множество.

Со всех сторон.

Джим пытается удержаться на ногах:

– Мы, э-э… нам надо…

Из кухни доносится звук бьющегося стекла. Окно слева от входной двери выбито внутрь, и Лиам видит, как о расшатывающиеся деревянные доски бьется кровь и мех, словно сам дьявол.

Окна в других комнатах дома, некоторые из которых заколочены досками, а некоторые просто прикрыты грязными одеялами или испачканными простынями, начинают разбиваться, одно за другим. По стенам бьют, и входная дверь неистово колотится, когда собаки бросаются на нее с безумной самозабвенностью. Шум от ударов и бешеного лая настолько силен, что Лиаму хочется заткнуть уши, убежать, спрятаться, вопя от отчаяния.

Из кухни доносится лай, и Лиам поворачивается, чтобы направить пистолет на простыню, разделяющую комнаты, когда сквозь нее прорываются два размытых пятна – одно грязно-рыжее, а другое угольно-черное. Он стреляет в ребра рыжему, а черный прыгает на Джима, и тот роняет пистолет, чтобы поймать тварь обеими руками. Пес клацает и рычит ему в лицо, пока его держат в воздухе. С ревом Джим поднимает зверя над головой и швыряет на пол с такой силой, что Лиам слышит, как хрустят кости.

Джим поднимает ботинок, чтобы наступить на голову, и Лиам с отвращением отворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как разлетается дальнее окно, а умирающая собака лежит наполовину внутри, наполовину снаружи рамы.

Среди всего этого хаоса Грег вслепую ползает по полу в поисках оброненного Джимом пистолета и находит его.

– Дженни, сзади! – орет Лиам, и Дженни поворачивается к короткому коридору, ведущему в заднюю часть дома. Еще два пса выбегают из коридора, и у Дженни есть доля секунды, чтобы поднять руки, когда собаки одновременно прыгают и вонзаются ей в голову и грудь, сбивая с ног и отбрасывая назад. Животные и девушка приземляются в вихре зубов, кожи, меха, криков ярости и лязга зубов. Одна из собак взвизгивает, когда Дженни вонзает той в грудь нож, но другая уже с удивительной точностью налетает на ее лицо. Дженни бьет по собаке изодранными, кровоточащими руками, а труп другой – нож все еще торчит из туловища – безжизненно лежит у нее на животе, кровь стекает на грязную майку.

– Иди на хрен! – кричит девушка, бешено нанося удары, но третья собака (которую Лиам до этого еще не видел) вонзает зубы в многострадальную руку и яростно дергает головой из стороны в сторону под крики Дженни.

Лиам целит собаке в шею как раз в тот момент, когда та вгрызается в девушку. Пес слетает с ее тела, будто его пнули ногой. Тот, что грыз ее руку, отпускает мясо и поворачивает морду к Лиаму, оскалив красные зубы. Лиам стреляет ему в брюхо и поворачивается к новой цели.

Рыжая дворняга, костлявая и злобная, как сторожевой пес на свалке, отталкивает Джима к входной двери, и Лиам только тогда понимает, что Джим потерял пистолет. Краем глаза Лиам замечает, как еще несколько собак прыгают через разбитые окна, как раз в тот момент, когда еще трое нападают со стороны кухни. Когти скребут по входной двери, что с грохотом врезается в раму, и Лиам думает, что всего за несколько секунд комната превратилась в смесь шерсти, крови, грохота и непрерывного лая.

Он с отвращением наблюдает, как Дженни с окровавленной шеей и спиной, в разорванной рубашке, обнажающей раздробленную грудь и разорванный живот, хромает к нему, раскинув руки, окровавленное лицо искажено рыданиями. Когда она открывает рот, чтобы заговорить – может, в последний раз крикнуть о помощи, о спасении,– ее глаза расширяются, немецкая овчарка сбивает ее с ног сзади, и истощенный Лиам замечает язвы на клочковатой шерсти. Дженни удается перевернуться, прежде чем пес вонзает зубы ей в горло и разрывает плоть и сухожилия, обнажая красную пещеру мышц и тканей, которая пульсирует в такт ударам умирающего сердца. Еще больше собак прыгают на девушку, и кровь разбрызгивается по полу полумесяцем, пока обмякшее тело извивается под обезумевшими, кормящимися животными. Последнее, что видит Лиам,– тонкая, бледная рука, бьющая по полу, прежде чем комнату заполняют псы.

Он стреляет наугад, сначала в тех, что бегут к нему у подножия лестницы, затем в прыгающих на Джима, который бьет псов кулаками и ногами, ревет и рычит на них в ответ с такой силой, что некоторые даже колеблются, несмотря на их кровожадность.

Но у Лиама быстро заканчиваются патроны, а в дом врываются другие, кто-то прихрамывает, кто-то бежит, многие тут же бросаются к пиршеству, которое недавно было Дженни.

В пылу атаки Лиам не заметил, как всего несколько мгновений назад, когда Дженни испускала последний вздох, ее брат Грег, ссутулившись, поднимался по лестнице, держа пистолет Джима в одной сжатой руке, а другой держась за перила. Добравшись до верха, он исчез в коридоре второго этажа с мыслями об убийстве и кривой улыбкой на изуродованных губах.

У Лиама не было ни мотива, ни возможности посмотреть на потолок, по которому сновал малыш, как паук размером с ребенка, нетронутый и настороженный этим бедламом, направляясь в том же направлении, что и ослепленный мужчина.

Которого считал легкой добычей.

10

Генри слышит хаос внизу и приходит в ужас.

«ХВАТИТ!» – кричит его разум, но она – пока что – отгородилась от него. Будто накинула на свой мозг плащ-невидимку.

Ранее мальчик почувствовал ее силу, когда она командовала собаками. Теперь он гадает, какие разрушения она может посеять в человечестве. Призывать насекомых или создавать их с божественной силой,– это одно; но управлять животными за мили, заставлять их выполнять ее приказы – совсем другое.

Что, если таких, как она, сотни? – задумывается он, в шоке от этой мысли.– Что, если их тысяча… десять тысяч?»

Генри визуализирует невиданный ранее мир: природа против человека. Мистицизм против науки. Силы разума против оружия, машин, технологий. Или он ошибается? Неужели мир всегда был таким? С самого начала?

Тайная война, настолько скрытая, что ее никогда не видели? Похороненная? Проигнорированная?

Но сейчас Генри заботит лишь одно – выбраться отсюда живым. Если собаки проникнут в его комнату, то разорвут его на части с такой же бездумной свирепостью, как и всех остальных. Они не увидят маленького мальчика, беспомощного, голодного и одинокого. Они увидят то, что показала им она: ходячее, говорящее мясо.

Генри слышит тихое щелк дверной задвижки, будто тот, кто входит в его комнату, старается вести себя тихо или осторожно.

Подкрасться.

Дверь толкается внутрь, и Генри ахает. Он спрыгивает с койки, его кроссовки с глухим стуком приземляются на пол.

Лицо Грега дергается, когда он следует за звуком.

Генри может только в ужасе смотреть на него, шевеля губами, но не издавая ни звука, пытаясь понять, что случилось с этим человеком. Верхняя половина его лица кажется расплавленной – сплошное месиво воспалений, опухолей и гротеска. На том месте, где когда-то были его глаза, брови и лоб, осталась лишь сморщенная, обожженная кожа.

– Генри? – зовет Грег с натянутой улыбкой на том, что осталось от его лица, голос невнятный и хриплый. Генри замечает, что его верхняя губа подтянута к носу, обнажая зубы, как у чудовищного кролика с лугов ада.

Затем он видит пистолет в кулаке.

Генри тянется, но тут же отстраняется, словно его ударило током. Разум этого человека сломлен, извращен. Генри не может смотреть на это, не может прикоснуться. Когда он тянулся к существам, то разделял их страх, их голод, их гнев. Чувствовал то же самое, и это зачастую переполняло, вызывало судороги или просто приводило к потере сознания.

Но прикоснуться к безумию? Генри содрогается при мысли о том, что это может сделать с его собственным усталым разумом.

С даром или без, мальчик знает, что Грег думает только об одном: об убийстве.

Генри делает два бесшумных шага к окну справа от себя, осторожно опускаясь на носочки, задержав дыхание. Он молится, чтобы в суматохе лая, криков и выстрелов любой шум от его ботинок был заглушен.

Как он и надеялся, голова Грега не повернулась, он так и застыл в том же положении – казалось, сосредоточенный на том месте, где только что был Генри,– на мгновение одураченный.

– Генри? Мы все исправим, парень. Мне кажется, еще не все потеряно. Слушай, у меня к тебе просьба.– Грег проходит вглубь комнаты, одной рукой нащупывая край дверной рамы, другой поднимая пистолет и направляя его на теперь уже пустое место, которое недавно занимал Генри.– Может, ты поговоришь со своей подружкой, ну, той сучкой, которая спалила мне лицо? – мягко говорит мужчина, указывая кончиком пистолета на свой слегка перекошенный нос, на лицо, о котором идет речь.– Попроси ее, очень вежливо, прямо-таки умоляя, не будет ли она так любезна вернуть мне мои хреновы глаза?!

И как человек с идеальным зрением, Грег ухмыляется и отводит руку влево, направляя пистолет прямо на Генри, чьи ноги словно приклеились к старым шатким половицам.

– Хотя знаешь что, маленький засранец? Не парься.

Грег стреляет два раза подряд, и Генри кричит от ужаса и боли.

11

Лиам уже на полпути к лестнице, пятится задом наверх, яростно пиная трех собак на ступеньках за ним. По его подсчетам – а их уж точно нельзя назвать точными, учитывая, с какой скоростью он стрелял,– остался один патрон.

– Джим! – кричит он, пока огромный мужчина ловит и швыряет собак через комнату в стену в десяти футах или жестоко и безжалостно пинает тех, кто пытается укусить его за ноги и лодыжки. В дверь за спиной Джима все еще колотят, и Лиам представляет себе груду мертвых собак снаружи, убитых собственным безумным желанием попасть внутрь, которых сменяют новые, живые – такая непрерывная атака. Засов дребезжит, а дерево скрипит от когтей. Лиам уверен, что собаки прорвутся – не если, а когда. В итоге наступит последняя волна, и это будет конец.

– Джим! Наверх! – кричит он, и Джим поднимает голову, похоже, наконец осознав, в какой опасности находится – время на исходе, а собаки не замедляются. На одной из рук Джима ужасный порез; с бицепса свисает лоскут кожи. Пальцы истекают кровью, влажной и красной, как сырая колбаса. Рубашка перепачкана.

Собаки выглядят немногим лучше.

Лиам прикидывает, что по меньшей мере дюжина лежит на полу зала, мертвые или умирающие, еще четверо или пятеро тянут и дерутся за остатки мяса, оставшиеся на трупе Дженни, а снаружи еще больше пытаются пробраться внутрь.

Если им удастся добраться до комнаты Генри – единственной на втором этаже с дверью,– то они смогут забаррикадировать ее и переждать, пока эти чертовы твари не выйдут наружу. Затем, возможно, они выберутся на крышу через окно, найдут способ спуститься на землю и сбегут.

Но внизу у них нет шансов. Тут буквально началась скотобойня.

Из комнаты Генри раздаются два выстрела.

«О нет»,– думает Лиам, и каждый нерв в его теле кричит ему повернуться, бежать, выяснить, что случилось. Но собаки у его ног набросились бы на него со скоростью молнии. У него не получится.

Затем с ревом гладиатора, который мог бы заполнить Колизей и напугать любого противника, Джим бежит к лестнице.

Две собаки у Лиама поворачиваются на звук, и Лиам даже слышит, как одна из них скулит, как щенок, которого отругали за то, что он нагадил на ковер.

Джим большими прыжками преодолевает ступеньки, отбрасывая в сторону всех мешающихся собак со скрежещущими зубами и сверкающими глазами. Он проносится мимо Лиама, который последний раз сильно бьет ногой в челюсть одичавшей дворняжки, возможно, когда-то она даже жила у кого-то дома, но теперь ее выгнали в дикую природу почти с нулевыми шансами на выживание.

Несмотря на страх преследования, Лиам воздерживается от выстрела последней пулей в голову свирепо ухмыляющегося животного, чувствуя тошноту и стыд от того, что ему приходится убивать так много существ – несмотря на их злобу, желание разорвать ему глотку и выпить его кровь. Вместо этого он старается как можно лучше спародировать Джима и кричит на собаку, которая, к его удивлению, инстинктивно съеживается.

Мгновение спустя входная дверь с треском распахивается, и в дом вваливаются тела. Некоторые собаки просто лежат неподвижно; другие вскакивают на ноги.

Лиам не колеблется. Он поворачивается и, спасаясь, бежит вверх за Джимом к комнате мальчика, которого держали в плену, молясь, чтобы его тюрьма стала их убежищем.

12

Стекло взрывается позади Генри, когда пули пролетают в нескольких дюймах мимо него и врезаются в окно, посылая осколки шрапнелью ему в спину, шею и голову. Одна из оставшихся досок, закрывающих окно, раскалывается пополам от пули, и две деревяшки повисают на петлях из гвоздей. Подобно сломанным рукам, они безвольно свисают по обе стороны рамы.

Генри сворачивается в клубок, когда Грег снова целится.

– Я тебя задел, Генри? Раскроил тебе череп, уродец?

Не давая Грегу третий шанс сделать именно это, Генри ложится на живот и отползает от окна. Острые осколки стекла вонзаются в кожу его обнаженных локтей и ладоней, когда он скользит по полу к койке. Стараясь не шуметь, сдерживая стоны боли от усыпанного стекла, он залезает под ржавую стальную перекладину каркаса кровати и задерживает дыхание под просевшими пружинами.

Грег делает еще один шаг в комнату.

– Где ты прячешься, маленькая скотина? – шепчет он. Генри, который теперь видит только до колен, беспомощно наблюдает, как ноги Грега приближаются все ближе и ближе к кровати.

К ужасу Генри, тот опускается на колени.

Нет… невозможно!

Омерзительное лицо того, кто раньше был Грегом Лэниганом, поворачивает свою покрытую волдырями красную плоть к Генри. Ухмылка растягивает кожу и заставляет наполненные гноем волдыри лопаться и вытекать вдоль углублений, которые когда-то были глазницами. Зубы кажутся кипельно-белыми на фоне ярко-розовой кожи, и Генри удивляется, как мужчина не кричит от боли, которую наверняка испытывает. Может, это настолько больно, что он уже оцепенел, и его мозг в состоянии шока. Или он просто окончательно свихнулся.

– Привет, Генри,– говорит Грег и тоже ложится на пол, пистолет спокойно указывает на тело Генри.– Знаешь, я слышу, как ты дышишь. А еще слышал, как ты тащил свою толстую задницу по стеклу. Звучит так, будто ты очень напуган.

Мужчина посмеивается и поднимает пальцы, касаясь своего виска. Генри морщится, когда кончики пальцев, кажется, прилипают к коже; он даже слышит, как они отрываются с влажным чпок, и не может не заметить, что часть покрытой волдырями красной кожи с лица теперь прилипла к пальцам. Грег смеется, резко и слишком громко, поэтому Генри отшатывается еще сильнее.

– Должен признать, малыш. Наверное, выгляжу я так себе! Да? Черт возьми, если уж начистоту, Генри, я и чувствую себя не очень. Посмотри на меня.

Внутренний глаз Генри дергается и инстинктивно раскрывается.

Он чувствует панику Джима и Лиама, слишком далеко, чтобы чем-то помочь. Он касается убийственного, сломленного разума Грега и отталкивает прочь, проходит мимо к кому-то другому – тому, кто приближается, тому, кто немного напуган, неуверен, сбит с толку в этом странном новом мире.

Малыш.

Генри слегка подается вперед, чтобы заглянуть мимо Грега в открытую дверь. Ничего и никого.

Но он близко, я знаю!

С легким колебанием и судорогами в животе, заставляющими поморщиться, Генри придвигается на несколько дюймов ближе к краю койки, подальше от стены, к Грегу. Теперь он легко видит дверь, но на этот раз вытягивает шею, чтобы посмотреть наверх.

Перевернутый вверх ногами, малыш проползает под верхней частью дверного косяка и взбирается по стене к потолку, шесть конечностей двигаются в одном ритме, голова повернута вниз. «Как та девочка»,– думает Генри. Та, из фильма ужасов, о котором он так много слышал. «Изгоняющий дьявола». В этом фильме маленькая девочка могла поворачивать голову во все стороны.

Ну, или так он слышал.

Именно так сейчас и делает малыш. Его конечности прилипли к потолку, но голова повернута вниз. Разинутая пасть обнажает острые зубы, а ярко-белые глаза медленно расширяются при виде Грега, стоящего чуть ниже.

– Эй, мистер,– шепчет Генри, его тело дрожит.

Грег перемещает дуло пистолета вверх от живота Генри к голове, легко следуя за голосом.

– Да, крошка?

– Вам бы, наверное… э-э, не знаю, как сказать…

Ухмылка Грега становится шире, кожа трескается, и в уголке рта появляется свежая кровавая трещинка.

– Что сказать, Генри?

– Оно сзади,– шепчет Генри, и улыбка Грега исчезает.

Он хмурится и опускается на колени, ужасная маска обожженного безглазого лица, к счастью, исчезает из поля зрения Генри.

– Кто там? – кричит он.

Генри слышит бам, когда малыш приземляется на Грега, и они оба падают на пол. Грег кричит, и раздается еще один выстрел. Существо шипит, и Грега поднимают с земли, поэтому Генри теперь видит только ниже пояса. Раздаются громкие стоны от драки, сдавленное проклятие, а затем громкий треск ломающейся кости. Тело Грега перестает сопротивляться и обмякает. Он падает на пол, снова попадая в поле зрения Генри. Левая скула насквозь прокушена, оставляя лужицу красной запекшейся крови.

Малыш жует, а Грег стонет.

«Он все еще жив,– думает Генри.– О нет, пожалуйста, нет».

Малыш доедает ту часть Грега, что находится у него во рту, затем сильно сжимает шею сбоку, отрывая большой кусок плоти и мышц.

Генри хнычет, и малыш поворачивает голову, чтобы увидеть мальчика под кроватью. Его рот полон мяса и крови, а белые глаза цвета кости впервые встречаются с глазами Генри.

Генри чувствует его прилив комфорта – счастья – от того, что он рядом с ним, рядом с чем-то понятным.

С другом.

«Я такой голодный»,– слышит Генри, пока челюсти существа вгрызаются в свежее мясо.

«Тогда поешь»,– думает Генри в ответ.

Он ободряюще улыбается, но чувствует, как сводит живот, когда малыш подчиняется и откусывает еще кусочек.

13

Джим бежит по коридору и легко перепрыгивает дыру в полу, через которую видна часть комнаты на первом этаже. Приближаясь к комнате Генри, он замечает, что дверь широко открыта. Несмотря на весь этот бедлам, он испытывает прилив гнева из-за того, что кто-то так небрежно оставил дверь незапертой.

Приходится иметь дело с любителями.

Лиам громко топает позади него, а за ними слышны царапанье и рычание своры собак.

Джим вбегает в открытую дверь и замирает так внезапно, что его ботинки скользят по пыльному полу.

Комната словно из фильма ужасов.

Его мозг одновременно замечает три вещи:

Первая: Грег лежит лицом вниз, окруженный растущей лужей темной крови. Задняя часть его шеи и головы – море вдавленных костей, хрящей и кусков мозга.

Вторая: существо сверху Грега уткнулось носом в верхнюю часть его плеча и поглощает все оставшиеся там кусочки мяса. Тварь темно-красного цвета, пронизанная пульсирующими черными прожилками. У нее шесть конечностей, и все они прижимают безжизненное тело Грега к земле. Позвоночник костлявый и изогнутый. Измученный разум Джима отказывается классифицировать это как животное, насекомое или демона, и он решает пока не думать об этом затруднении.

Третья: Генри.

Малыш съежился под своей кроватью, лицо серое, а глаза тусклые. Он либо мертв, либо в полном шоке, потому что Джим не может придумать другой причины, по которой мальчик не кричит во все горло, не царапает стены и не пытается убежать от монстра, превращающего тело Грега в шведский стол.

Внезапно голова Джима запрокидывается, когда его чуть не сбивает с ног сильный удар сзади. Он слышит удивленное «ох», когда Лиам отскакивает от крупного мужчины и падает неряшливой кучей на пол. Джим разворачивается, хватается за дверь и захлопывает, прижимаясь к ней спиной как раз в тот момент, когда вес первой собаки обрушивается на другую сторону. Проблема в том, что замок на засове расположен снаружи, но зато Пит установил новую дверную ручку вместе с защелкой и пластиной, которая пока что держится.

Тем не менее, Джим не собирается отодвигать свой значительный вес от двери, когда в нее ударяются еще более твердые тела, сопровождаемые неистовым разочарованным лаем и клацаньем зубов.

– Святой Боже! – кричит Лиам, наконец-то увидев то, что Джим обнаружил всего несколько секунд назад.

Лиам вскакивает на ноги и прижимается спиной к дальней стене, в ужасе глядя на существо и на то, что осталось от могучей команды Джима. Существо пока игнорирует двух мужчин, настолько поглощенное своим голодом, что либо ничего не слышит, либо ему все равно, что они ворвались в комнату.

– Генри,– зовет Лиам.– Убирайся оттуда. Иди сюда, ко мне.

Джим замечает, что оконное стекло разбито вдребезги, и там остались лишь две доски. Он обыскивает пол, видит свой пистолет в мертвой руке Грега и собирает все кусочки воедино.

– Он попал в тебя, Генри? – спрашивает Джим, на самом деле не заботясь о том, истекает ли ребенок кровью.

– Нет,– тихо отвечает Генри, не шевелясь.

Как будто голос Джима наконец прорвался сквозь неистовый голод, существо замирает и поворачивает голову к здоровяку. Джим чувствует холодок при виде этих призрачно-бледных глаз, в которых дрожат крошечные черные зрачки. Инстинктивно он отшатывается и сильнее вжимается в дверь.

И тогда, чувствуя себя таким же недоумком, как его альтер-эго Фред Хинном, он наконец понимает, на что, черт возьми, уставился.

Это оно. Та сраная штука из подвала. Тот мерзкий ублюдок, из-за которого весь этот бардак, смерти и хаос? Черт, похоже на кусок дерьма с ногами и зубами.

Нарастающий гнев затмил настороженность, которую он почувствовал, когда впервые увидел это странное существо, и Джим делает решительный шаг вперед. Проверяет.

Малыш с шипением отшатывается, глаза сверкают, черные зрачки с булавочную головку безумно танцуют.

Джим усмехается.

– Черт, я убивал змей побольше тебя, амиго,– говорит он, боковым зрением замечая пистолет, зажатый в негнущихся пальцах Грега, но все еще внимательно следя за существом, чтобы убедиться, что оно не решит резко напасть.

По-моему, ты нажрался, козявка. Где бы, черт возьми, ни был твой живот, он сейчас уже забит, я прав? Всем этим вкусным мясом Грега – и, наверное, еще и мясом Пита. Да, наверняка от него ты тоже откусил. Как жаль. Но, может, еда тебя замедлит, не думаешь?

– Джим, что ты делаешь? – спрашивает Лиам, широко раскрыв глаза, его пистолет направлен вниз на… как там его назвал парень? На малыша.

– У тебя там остались патроны? – отзывается Джим, втайне зная ответ, но пока держа его при себе. Его глаза не отрываются от малыша, который, временно забыв о еде, настороженно смотрит на Джима.

– Один,– отвечает Лиам. А потом: – Кажется.

– Хорошо. Может, я и так справлюсь с этой штукой…

– Что?

– У меня есть план,– говорит Джим, делая еще один шажок к малышу.– У Джима всегда есть план, братишка.

Джим сгибает колени и подается на дюйм вперед, не обращая внимания на лай собак по ту сторону двери, на лоскут кожи, свисающий с его бицепса, на жгучие укусы, на царапание дворняг. Он заставляет свой разум сосредоточиться. Широко разводит руки в стороны, не сводя глаз с каждого мускула на длинном, тощем теле существа. Чертовски уродливая хрень. Как гигантский мангуст без меха… еще и с лишними ногами… Я тебя сделаю, мангуст. Тебе конец.

Малыш наполовину сползает с тела Грега, конечности двигаются в жутком унисоне. Но идет не к Джиму, а шаркает к Генри.

Будто боится.

Да, боишься старину Джима, правда? Так и должно быть, малыш. Верно. Так и должно быть.

– Тише-тише,– говорит Джим, широко раскрывает правую ладонь и поднимает высоко, встряхивая, чтобы привлечь внимание существа. Белые глаза малыша поднимаются к руке, он готов к атаке, и в этот момент Джим бросается вперед левой, крепко хватая существо за темно-розовую кожу его узкой мускулистой шеи.

Его мякоть скользкая, эластичная, как у угря, и она крепче, чем рассчитывал Джим. Но Джим тоже не слабак – он мог сломать кости на шее человека, сжав одной рукой, поэтому так и сделал. Глаза существа выпучиваются, а рот приоткрывается, открывая ряд острых, длинных зубов, красных от крови и кусков кожи. Он шипит так громко, что это больше похоже на крик, когда Джим, теперь улыбающийся почти так же широко, как малыш – скалится, медленно выпрямляет ноги, легко поднимая тварь с земли.

Шесть конечностей малыша извиваются и брыкаются, челюсти щелкают в воздухе, силясь вонзить зубы в руку врага. Длинное тело извивается и покачивается.

Да, малыш, ты перетрухнул, верно? Старина Джим крепко прижал тебя, и теперь мы посмотрим, что к чему.

Посмотрим, кто с кем играет.

Генри кричит, и Джим рискует бросить взгляд вниз и видит, как Генри под койкой зажимает уши руками, будто его сводит с ума высокочастотный звук, недоступный для Джима.

– Что с тобой?! – кричит Джим, крепче сжимая шею малыша, желая, чтобы он уже обмяк.

– Он кричит! – вопит Генри.– Он боится! Отпусти его!

Джим смеется.

– Ага, щас. Скажи мне вот что, Генри,– говорит мужчина, его взгляд жесток, а ухмылка похожа на косу с зубами.– Мать где-то поблизости? Ведь раз ты слышишь это дерьмо, то и она тоже, я прав, парень?

Генри только всхлипывает, но Джим видит, как он почти незаметно кивает головой.

– Лиам,– холодно зовет он, не сводя глаз с малыша.– Передай мне мой чертов пистолет.

Лиам отходит от стены, сильно обходя Джима и существо, бросает нервный взгляд на дверь, за которой все еще раздается безумный рев, затем наклоняется и выхватывает пистолет из холодеющих пальцев Грега. Он вкладывает его в протянутую руку Джима – ту, которая не зажимает малыша. Большим пальцем Джим нажимает на защелку, и цилиндр открывается. Мужчина опускает взгляд, быстро подсчитывает, затем щелкает запястьем, чтобы вернуть цилиндр на место.

– Четыре патрона,– говорит он.– Этого хватит.

Генри выскальзывает из-под кровати, стараясь не наступить на разбитое стекло и кровавое месиво Грега. Он встает и вызывающе тыкает в Джима.

– Отпусти его! — кричит он с глазами на мокром месте. Как ребенок, закатывающий истерику.

– Заткнись, Генри,– холодно говорит Джим, и ему приятно снова видеть страх на детском лице. Он был слишком слаб. Слишком вежлив. Когда он такой, все думают, что могут над ним издеваться. Грег и Дженни строят козни за его спиной, ребенок кричит, Лиам, вероятно, тоже планирует побег, сумасшедшая сука снаружи развлекается с жуками и собаками – о да, он знает, в чем дело. Ни за что на свете стая диких собак не появится вот так, из ниоткуда.

Это все она.

Она все испортила. Сделала из него клоуна. Ему все это надоело, пришло время с этим разобраться. Джиму, мать твою, давно пора было взять ситуацию под контроль.

– Лиам? Приглядывай за Генри. Не дай ему ускользнуть и не позволяй собакам схватить его и разорвать на части. Я расшибусь, но получу свои два миллиона, если не сегодня, так завтра. А раз остались только мы с тобой, так тому и быть. Если ребенок выживет – супер. Если нет? Тоже супер. Я все равно получу деньги, как и ты. Все ясно?

Лиам отводит взгляд от Грега, с отвращением смотрит на малыша и кивает.

– Да. Я понял.

Джим поворачивается к Генри, все еще держа шипящего, брыкающегося монстра железной хваткой.

– Не будь идиотом, Генри. Я выбрасывал мусор, мыл коридоры и разговаривал, как придурок Ф-Ф-Фред не для того, чтобы какой-то инопланетный жук мне все просрал. Понял, парень?

Генри не отвечает, но отходит от Джима, ближе к Лиаму.

– Молодец. А теперь свалите с дороги.

Когда он поднимает малыша высоко в воздух, существо, почуяв опасность, возобновляет метания, но Джим не обращает внимания и подходит к разбитому окну, теперь перекрещенному двумя потрепанными досками. Он поднимает ботинок и пробивает нижнюю доску, старый клочок ткани свисает с подоконника на ниточке, а последние зазубренные осколки стекла все еще цепляются за раму.

Малыш вцепляется в лицо Джима концом одной конечности, царапая плоть, но у Джима нет на это времени. Он выпрямляет руку и сгибает локоть так, чтобы болтающееся существо находилось слишком далеко от его тела и не могло нанести какой-либо ущерб. Ребенком он точно так же держал кошек, хватая их за загривки, пока они царапались, извивались и шипели. От него тогда не сбежал никто. Раньше это было для него чем-то вроде хобби. Убийство кошек. Он ненавидел этих чертовых тварей.

А это? Ничем не хуже. Просто животное, о котором нужно позаботиться. Разобраться.

Утилизировать.

Но сначала Джиму нужна публика. Определенная публика, состоящая из одного.

Прикладом пистолета он выбивает верхнюю доску из креплений и убирает остальную часть оконных рам, раскрывая прямоугольник с голубым небом вверху и наклонной крышей внизу, грязная старая черепица простирается на дюжину футов в сторону сарая и леса.

Джим осторожно пролезает в окно, затем быстро просовывает другую руку, чтобы у существа не было шанса ухватиться за края рамы (еще один трюк, которому он научился, когда топил кошек: никогда не колебаться, опуская их в ведро). Он вытаскивает малыша из окна и торжествующе поднимает ввысь, улыбаясь, как мальчик, получивший приз за первое место.

Он поворачивается и идет по верхушке крыши к дальнему краю, осматривая окружающие деревья. Он не видит ее, но знает, что она там. Наблюдает. Ждет нужного момента.

Джим бросает взгляд на Лиама и Генри, которые внимательно наблюдают за ним – Лиам с озабоченно нахмуренными бровями, мальчик с широко раскрытыми от ужаса глазами.

– Она меня видит, так ведь, Генри? – кричит он.

Генри не отвечает, но это и не нужно. Джим понимает, что страх на лице Генри лишь частично является его собственным. Джим наконец понимает, что когда смотрит на мальчика, то в некотором роде смотрит и на мать.

Идеально.

– ЭЙ, МАМА! – ревет он, теперь стоя всего в нескольких дюймах от края крыши, высоко держа своего пленника, новорожденное существо слабеет от усилий, его конечности двигаются медленнее, шипение перешло в тяжелое дыхание, в широко раскрытых белых глазах застыл страх.

– У меня тут кое-что твое! – орет Джим, высматривая движение за деревьями.– Может, выйдешь и ЗАБЕРЕШЬ?

Проходит мгновение, затем другое. Джим наблюдает. Выжидает.

Вот.

Не более чем в десяти ярдах от них существо медленно, осторожно выходит из глубокой тени на солнечный свет, не сводя золотистых глаз с Джима и ее ребенка.

– Попалась,– шепчет Джим.

Затем последний раз поворачивается к Генри и подмигивает.

14

Генри тянет Лиама за футболку.

– Заставь его прекратить,– хнычет мальчик.– Они оба кричат, я слышу. Я больше так не могу,– он трет виски, будто силясь отключить ужасный звук, вытеснить существ из головы.

Лиам хмурится.

– Честно, парень? Этот уродец снаружи? Если он умрет, как и та сумасшедшая сучка в лесу, мне все равно. Насколько я понимаю, она сама напросилась.

Он оглядывается на выбитое окно, наблюдает, как Джим ревет с крыши, подбрасывая извивающееся чудовище высоко в воздух. Ему вспомнилась картина, которую он однажды видел в начальной школе,– Персей, держащий высоко голову Медузы со змеями вместо волос, что превращали людей в камень. У него мелькнула мысль о том, как появились такие мифы, как вообще зарождаются истории, какие мифические существа могут существовать на самом деле, что породило такие ужасные истории о мистицизме, смерти и мести.

– Сраные боги,– бормочет он.– Генри, послушай меня.

Но глаза Генри прикованы к Джиму и малышу. У мальчика текут по щекам слезы, а из носа – сопли. От него воняет мочой, в волосах вши, и Лиаму он еще никогда не казался более одиноким или беспомощным.

– Генри! – строго повторяет он и легонько встряхивает мальчика за плечи.– Послушай, пожалуйста.

Наконец, Генри поворачивается.

Лиам делает глубокий вдох, давая себе еще три секунды на раздумья. Но он и так прекрасно знает, что уже принял решение.

– Генри, я вытащу тебя отсюда. Я отвезу тебя домой.

Генри шмыгает носом, вытирает его тыльной стороной грязной ладони. Затем морщит лоб.

– Ты? – спрашивает он, окидывая Лиама с головы до ног почти комичным в своем презрении взглядом.– Почему? В смысле, почему сейчас? И как?

– Не важно почему. Мне просто нужно, чтобы ты выслушал меня. В большом сарае стоят две машины, но работает только одна. Коричневая. Не зеленая. Ты понял?

Генри кивает.

– Коричневая.

– Верно,– Лиам роется в карманах и достает что-то позвякивающее и блестящее.– Утром я забрал ключи у Джима. Он не знает. Мы возьмем машину и уедем, хорошо?

– Но как же собаки? И Джим? И деньги? Как же малыш и мать?

– К черту этих монстров,– огрызается мужчина.– Я пытаюсь тебе жизнь спасти. И у нас только один шанс. Ты хочешь выбраться, снова увидеть своих милых тетю и дядю? Или хочешь остаться здесь и умереть?

– Я хочу домой,– тихо отвечает Генри.

– Хорошо. Тогда ты обязан меня слушать.

– Ты меня не обманываешь? – спрашивает Генри, изучая глаза Лиама.

– Ты же экстрасенс, придурок. Загляни в мою голову и сам проверь.– Лицо Генри становится серьезным, и Лиам на мгновение видит отголоски будущего, взрослого Генри, если он не умрет сегодня. Мальчик изучает глаза Лиама с новым вниманием, и Лиам чувствует то неприятное покалывание в голове, которое возникло и в прошлый раз, когда Генри копался в его мозгу.

– Ну, поверил?

– Да,– отвечает Генри.

– Хорошо,– облегченно говорит Лиам.– Пока что просто сохраняй спокойствие. Когда придет время, я скажу тебе бежать. Тогда иди в сарай и жди у коричневой машины. А вообще, вот,– Лиам протягивает ключи Генри, который молча, без вопросов их принимает.– Двери заперты, открой их и жди в машине. Возможно, там будет безопаснее.

– Почему?

Но Лиам только качает головой. Его взгляд становится отстраненным, будто он пытается разглядеть врага сквозь густую дымку, заглядывая в прошлое в поисках невидимого будущего.

– Не знаю,– отвечает наконец он, затем встает, кладет руку на плечо Генри и ждет развязки драмы снаружи, выгадывает момент, когда сможет хоть раз в своей жалкой, прискорбной жизни сделать что-то хорошее.

15

Мать приближается к дому медленно, осторожно. Джим за ней наблюдает. Если бы он захотел, то мог бы всадить в нее пулю, не делая ни шага.

Она бы не выжила.

Но разве это весело?

Эта сучка связалась с ним, спутала его планы. С его командой. Безжалостно на них напала. Пыталась выгнать.

Убила их.

Грега, Дженни – точно. Пита – почти наверняка.

Теперь время расплаты.

– Достаточно! – кричит Джим, крошечные красные искры вспыхивают в глубине сознания, говоря быть осторожным. Он понятия не имеет, на что способна эта тварь. Лучше уж перестраховаться.

Она останавливается и – идеально имитируя человека – отводит тонкие руки от тела, широко раскрыв когтистые ладони.

Смотри, я безоружна.

Джим насмехается над этой позой, но в то же время обеспокоен. Это такая человеческая реакция, что на мгновение рассуждения и интеллект берут верх, вырывают руль у разъяренного быка и заставляют задуматься, кто же она такая.

Как такое вообще может существовать?

Но потом он думает о Греге, которого загрыз монстр, крепко зажатый в левой руке; о Дженни, на которую набросились бешеные собаки; рой зубов и шерсти захлестнул ее волной, пока она кричала.

Не то чтобы она что-то для него значила. Да никто из них ничего не значил. Все дело в уважении. И эта мать, эта мерзость, украла его гордость, выставила дураком; уменьшила до размеров помойной крысы, гребаного насекомого.

– Сдаешься, да? – громко спрашивает Джим, хотя больше и не кричит. Тварь стоит всего в двадцати футах от него, широко раскинув руки, лицо в капюшоне непроницаемо, если не считать желтых глаз, которые перебегают с него на отпрыска, свисающего с руки, то самое существо, которое она так усердно пыталась защитить.

Она медленно двигает головой вверх-вниз, как будто снова имитирует человека, словно делает так, чтобы он понял. И вообще-то, Джим даже впечатлен. В другое время и в другом месте он поймал бы эту тварь в ловушку и изучил. Из любопытства.

Наигрался бы перед тем, как убить.

Но сейчас у него нет времени. И терпения. Да и всего, черт возьми.

– Псы! – говорит он, и существо – мать – медленно кивает и издает громкий, пронзительный звук. Джиму это кажется похожим на всплески статических помех с характерными щелчками и пронзительными свистками. От этого у него в голове все плывет. Были бы его руки свободны, он бы заткнул уши.

Затем, спустя несколько секунд… тишина.

Больше никаких странных звуков, исходящих от матери, но более того:

Никаких собак.

Никакого лая. Никакого рычания или стука из дома. Джим смотрит направо и видит нескольких собак, бродящих по поляне и нюхающих траву. Тощий черный питбуль нюхает чью-то задницу. Одноглазая немецкая овчарка мочится на дерево и исчезает в тени.

Обычные собаки. Всего лишь тупые, голодные, дикие дворняги, которым нет дела ни до людей, ни до зверя, который каким-то образом ими командовал. Заставлял убивать.

Джим оглядывается на мать, которая снова кивает. Руки все еще подняты.

Она подходит на шаг ближе, указывая черным когтем на своего ребенка.

Ну вот, видишь? Мы друзья. Я делаю то, что ты говоришь, а ты отпускаешь моего ребенка.

– Впечатляет,– говорит Джим, едва ли достаточно громко, чтобы его услышал кто-то, кроме него самого и скулящего существа в кулаке. Господи, у меня чертовски устала рука. Боюсь, придется мне с этим покончить.

Джим поднимает пистолет в правой руке и направляет в затылок малыша.

Существо начинает идти вперед.

– СТОЙ! – орет Джим, и она останавливается, подняв руки еще выше. Теперь он видит ее четче, ее лицо – глаза мутные, инопланетные, а рот открывается и закрывается, будто она разговаривает сама с собой. Молится.

Малыш обмяк; из глубины его горла вырывается тихий скулеж. Затем, медленно, жалко, он поднимает две верхние конечности и протягивает их к существу внизу. Скулеж становится громче.

Руки матери наклоняются вперед, как бы тянутся.

– Ты совершила большую ошибку, связавшись со мной,– говорит мужчина.

– Джим!

Джим быстро поворачивает голову, чтобы оглянуться на Лиама. Генри не видно.

– Не надо,– просит Лиам.

Джим только ухмыляется, в его глазах пляшет безумие.

* * *

Когда лай, рычание и безумное царапание из коридора затихает, Лиам понимает, что время пришло.

Он отходит от окна, подходит к двери, достает пистолет и целится, готовый к виду диких глаз и пенящейся собачей пасти, губы оттянуты назад, обнажая желтые зубы. Он оглядывается на Генри, затем берется за дверную ручку и дергает.

Защелка отодвигается, и дверь со скрипом открывается. Краска с другой стороны содрана до голого дерева; полосы крови в форме лап окрашивают нижнюю половину – только это говорит о том, что твари пытались проникнуть внутрь.

Сами же собаки исчезли.

Все еще держа пистолет наготове, Лиам выглядывает в коридор и видит, как внизу лестницы исчезает серый хвост, направляясь к кровавому месиву.

– Она отозвала их,– объясняет Генри, тихо подходя и становясь рядом с Лиамом.

Мужчина смотрит на мальчика сверху вниз, берет его пальцем за подбородок и поднимает лицо, чтобы заглянуть в его глаза.

– Ну вот, Генри. Это наш шанс. Возможно, единственный.

– Пожалуйста, не дай ему убить малыша.

Лиам не отвечает. Он опускается на одно колено и смотрит на Генри.

– Иди в сарай. Сделай то, о чем мы договорились. Я пойду прямо за тобой. Уже почти конец, Генри. Послушайся меня, и выберешься целым и невредимым. Пора валить, ясно? Больше никаких вопросов.

Генри оглядывает пустой коридор, затем в последний раз оборачивается на Лиама. Он протягивает руку и кладет ее на заросшую щетиной щеку Лиама, изучая его глаза.

– Пожалуйста, иди,– говорит Лиам, его эмоции неуютно бурлят в разуме, в сердце.– Обойди сзади, и он тебя не заметит.

Генри убирает руку. Не говоря ни слова, он бежит по коридору к лестнице.

Лиам ждет, пока парень исчезнет, убеждается, что не слышит ни его криков, ни новых нападений собак. Снизу раздаются лишь быстрые, мягкие шаги мальчика, бегущего по деревянному полу прочь.

Вернувшись к окну, Лиам наблюдает, как Джим направляет пистолет в затылок червеобразному дикому существу. Вдалеке он может разглядеть крышу сарая, к которой сейчас побежит Генри.

Ему нужно отвлечь Джима, выиграть Генри немного времени.

– Джим! – кричит он.

* * *

Джим улыбается Лиаму, затем снова поворачивается лицом к матери. Слева от него проносится синяя полоса. Генри бежит к сараю.

«Хренов Лиам,– думает он с холодным сожалением.– Видимо, мне все-таки понадобятся дополнительные патроны. По одному на каждого, ублюдочные предатели».

Он смотрит на мать сверху вниз, и улыбка превращается в сжатые губы.

– Мне жаль, правда,– говорит он и приближает ствол на дюйм к гладкой малиновой головке.– Но честно? Реально?

Руки матери опускаются, и она размытым черным пятном бежит к дому, к своему ребенку.

– Никто, я повторяю, никто не может издеваться надо мной и остаться в живых.

Выстрел похож на взрыв пушки, и череп ребенка разлетается на части.

В руке Джима мышцы существа расслабляются. Тело в его ладони теперь похоже на мягкую резину. С отвращением он сбрасывает эту штуку, наблюдая, как та безжизненно падает на землю.

* * *

Генри добегает до сарая и рывком распахивает дверь. Он слышит, как Джим что-то говорит, но затем его голова наполняется такой слепой паникой и отчаянием, что он падает на четвереньки, а перед его глазами расплываются трава и грязь.

Раздается оглушительный хлопок выстрела, и кажется, что половина Генри немеет, словно часть его разума только что исчезла, улетела по ветру. Но другая часть вспыхивает, как взрыв, ослепляющая, ярко-белая, такая яркая, что мальчик рефлекторно зажмуривается, накрывает веки руками и приказывает всем своим чувствам остановиться.

Он падает на колени, крича от ужасной, пронзительной боли; худшей агонии, которую он когда-либо испытывал, которую вообще мог себе представить.

* * *

Мать падает на землю перед безжизненным телом своего ребенка. Ее руки лихорадочно ощупывают его конечности, живот, залитую кровью голову.

Она первый раз видит своего малыша. Первый раз прикасается к нему.

Она лихорадочно пытается установить связь, пытается вернуть его мыслями, использовать все силы, чтобы вдохнуть жизнь в его неподвижное сердце, надеясь увидеть искру в единственном оставшемся пустом глазу.

Она берет безжизненное тело на руки и баюкает, постанывая и укачивая мертвого ребенка, которого так сильно хотела видеть живым, ребенка, который существовал бы с ней в этом мире – мире, в котором она была ужасно одинока.

* * *

Джим наблюдает за существом сверху, слушает его жалобные крики и ничего не чувствует. Он небрежно направляет пистолет на покрытую панцирем спину.

– НЕ-Е-ЕТ!

Он поднимает глаза и видит, как неуклюже бежит Генри, размахивая руками и крича.

– ПОЖАЛУЙСТА! НЕ СТРЕЛЯЙ!

Джим слегка машет Генри, затем снова опускает взгляд, чтобы закончить работу.

Но матери уже нет.

Обезумев, он оглядывается по сторонам и видит черную вспышку, несущуюся к деревьям. У него есть доля секунды, чтобы заметить конечности мертвого отпрыска, свисающие с ее рук.

Отсюда трудно попасть, но он и не с таким справлялся.

Когда Джим прицеливается, она прыгает, вытянув одну руку, чтобы ухватиться за тяжелую ветку. Затем дико раскачивается и исчезает в тени.

Взбешенный, Джим поворачивается и топает обратно к окну спальни.

Он возвращается внутрь, оглядывает пустую комнату сердитыми глазами быка, готового броситься в атаку.

– Лиа-а-ам! – ревет он.

Но ответа нет.

Часть десятая: Генри жмет на газ

1

По мнению Сали, рейнджер парка похож на помесь ветерана войны и полузащитника «Сан-Диего Чарджерс». Когда рейнджер пожал руку каждому из членов спасательной команды – где каждый и правда был ветераном,– те поприветствовали его с братским уважением. Так же они отнеслись к спецназу и местной полиции, прибывшим на подмогу, включая детективов Нопп и Дэвиса.

С Дэйвом тихо говорил штурмовик команды, Джим Паркер (которого можно принять за серфера из-за сильного загара, небритого лица и длинных волос, если бы не жуткая винтовка M4, которую тот небрежно держал в руках). Сали не понял, о чем там говорили, но судя по тому, как Дэйв дважды похлопал командира по плечу и кивнул, видимо, ему пообещали вернуть Генри живым или, возможно, в противном случае убить всех виновных.

Сали надеялся на первое.

Как только Паркер проинструктировал полицию (по сути, просто обрисовал возможные пути эвакуации вдоль дорог и тропинок, ведущих из леса), рейнджер, Сали, Паркер и командир спецназа собрались вокруг карты, разложенной на выветренном столе для пикника на общественной площадке, временно оккупированной ФБР.

Рейнджер, который представился Сали просто как «рейнджер Боб», показывает Паркеру местоположение заброшенного дома, заросшую тропинку, по которой преступники, видимо, туда и доехали, и лучшие пути пешком.

– Уже почти десять, если не будем сбавлять темп, то доберемся до дома за час,– говорит рейнджер Боб, обращаясь непосредственно к Паркеру.– Если я правильно помню, где-то в тридцати ярдах от дома есть поляна, низко заросшая кустарниками и сорняками, а дальше идут деревья. Там можно укрыться спецназу и снайперам.

Паркер кивает и впервые после аэродрома поворачивается к Сали.

– Агент Эспиноза, есть теории, что происходит в этом доме?

– Нам известно по меньшей мере о трех преступниках, но их может быть и пятеро. Вы уже видели рапорты, так что знаете о наших подозреваемых. Скорее всего, мальчик заперт, но может находиться как в подвале, так и на чердаке, если они вообще есть. Придется обыскивать все помещение.

Паркер снова бесстрашно кивает и указывает на карту.

– Отлично. Я размещу снайперов Фаулера, Дэвиса и Леба здесь, здесь, здесь. Спецназ?

Командир спецназа поднимает глаза.

– Ребята, закройте периметр с севера от дома здесь, здесь, и пусть кто-то встанет с востока, здесь. Стрелять будете только по моей команде, ясно?

– Есть, сэр.

– Сначала я хочу проверить все как можно тщательнее, думаю, только так мы вернем заложника целым и невредимым. Если подожжем фитиль слишком рано, все рванет прямо у нас перед носом.

Рейнджер складывает карту и уходит с Паркером, чтобы рассказать остальной команде обо всех деталях пути. Сали подходит к Дэйву, Нопп и Дэвису, тихо стоящим в стороне.

– Мы выезжаем. Дэйв, останетесь со мной, будем прикрывать тыл и, по сути, просто не мешаться этим парням. Нопп, Дэвис, можете присоединиться.

Дэвис закуривает сигарету и качает головой.

– У вас столько огневой мощи, что можно разбомбить Иран, я вам не нужен. Удачи.

Нопп кивает, соглашаясь.

– Мы останемся, будем следить за офицерами и любыми возможными изменениями. Капитан Харрис – хороший командир, он поставит всех там, где нужно.

– Ладно,– отзывается Сали.– Нам нужны еще пожарные и медики. Мм… черт, давайте сразу их вызовем, и пусть рейнджер Боб с ними разберется. Они должны быть как можно ближе – и, ради всего святого, пусть не высовываются. Если я услышу сирену пожарной машины, то просто чокнусь.

– Принято,– отвечает Дэвис.– Я лично об этом позабочусь.

– Спасибо,– говорит Сали и отчаянно роется в своих запутанных, полных адреналина мыслях в поисках чего-то, что он мог упустить.– Ладно, выдвигаемся. Удачи. Увидимся после всего. Дэйв?

Дэйв, который с утра с трудом проглотил два батончика гранолы и три чашки кофе, выглядит вполне бодрым и энергичным, учитывая весь этот кошмар.

– Я готов, Сали,– отзывается Дэйв.

Сали смотрит на прочные, поношенные походные ботинки и плотные джинсы с курткой.

– Похоже на то. Отлично, тогда за дело.

Рейнджер и спасательная команда – все в зеленом камуфляже, защитных очках и военных шлемах – уже исчезают в густом лесу за пределами площадки.

– Надо их догнать. А то еще заблудимся и сами будем ждать спасения.

Но Дэйв уже впереди, и Сали пристраивается рядом с ним. Когда они входят в лес, агент безмолвно молится о положительном исходе. В конце этого судьбоносного дня ему ни за что не хочется успокаивать отца, потерявшего ребенка.

2

– Лиам!

Рев Джима вылетает из окна и настигает Генри, который все еще стоит на коленях в кусочке темной травы; тень от дома – словно символ неповиновения перед восходящим солнцем.

Джим снова зовет мужчину – единственного – кто хочет спасти Генри, отвезти его домой.

Беги в сарай. Садись в коричневую машину.

Генри силится отбросить произошедший только что ужас, ощущение смерти малыша и невероятную скорбь матери от того, что ее дитя убили прямо у нее на глазах. Мальчик с хрипом встает, роется в кармане джинсов и достает ключи.

Он подбегает к большим дверям сарая, хватается за один отколотый край и тянет на себя. Большая дверь на удивление изящно распахивается на старых петлях, и перед глазами Генри оказывается хромированный бампер коричневого «дастера». Рядом с ним, в тени, как застенчивый ребенок на шумном дне рождении, прячется «пинто» цвета спелого авокадо.

Генри заходит в прохладный, сырой сарай. Земля здесь неровная, и он вспоминает угрозу Лиама в их первую ночь – которая, кажется, была вечность назад,– что Генри будет спать здесь, если не станет слушаться. Увидев все в первый раз, Генри соглашается, что в таком сравнении его вонючая, промерзшая спальня была пятизвездочным отелем.

Рейки, из которых состоят стены сарая и угловая крыша, сморщились, как мертвая кожа. Солнце болезненно пробивается сквозь щели и дыры в низких стенах, где всякая живность – наверное, крысы – хмуро думает Генри,– прогрызли себе дорогу внутрь или наружу. Однако сама древесина толстая, и если это сооружение простояло без ухода так долго, то, судя по всему, было намного прочнее, чем казалось.

Сделав глубокий вдох и пытаясь сосредоточиться на побеге, мальчик оглядывается в сторону дома, убеждаясь, что за ним никто не бежит.

Там никого нет, и Генри задается вопросом, не убил ли Джим Лиама. Смог бы он так поступить со своим другом? Или, возможно, именно Лиаму пришлось убивать, чтобы вызволить Генри из пут плана Джима.

Генри закрывает дверь, и когда две створки соприкасаются, яркий день исчезает из его поля зрения, оставляя его наедине с темнотой.

Он на мгновение замирает, давая глазам привыкнуть. Затем восстанавливает дыхание, пытается успокоиться, стереть все еще свежую в памяти боль. Боль, которую оставила там мать, как след слизи.

Что касается малыша, то хоть Генри и не почувствовал пули, зато ощутил сильный страх, инстинктивное безумное желание жить. В свои последние секунды малыш ничего так не хотел, как быть с тем, кто дал ему жизнь, с единственным существом, которое его любило.

С мамой.

Когда мысли, страхи и желания исчезли, не осталось ничего. Только пустота. Пустота смерти, которую Генри распознал сразу же, сам заглянув в бездну, а потом каким-то чудесным образом выбравшись на свободу.

Мысли о боли ребенка и потере матери наполняют его такой безмерной печалью, что он чуть снова не падает на колени. Но все же останавливает себя, заставляет быть сильным, храбрым, чтобы выжить, в отличие от многих других.

Надо быть твердым. Твердые выживают.

Он опускает взгляд на землю, закрывает глаза и так крепко сжимает кулаки, что трясутся руки.

Потом разжимает пальцы, открывает глаза и выдыхает.

Лучше.

Все еще смотря на землю, он замечает длинный кусок дерева у своих ног. С детским любопытством он наклоняется, чтобы изучить наполовину вкопанную балку. Она почти такая же длинная, как две распашные двери, и частично вошла в грязь. Генри думает, что под деревом наверняка уже поселились насекомые. Лично ему нравятся клопы, и он готов поспорить на доллар, что под деревом их целая куча. Наверное, и пауки тоже, но их он не любит.

Подняв голову, чтобы изучить внутреннюю поверхность дверей, он замечает большие ржавые металлические скобы, ввинченные в дерево.

– Это… как это там. Перекладина,– говорит он, и его голос разносится в тишине сарая.

Это замок. Замок, чтобы сюда не могли ВОЙТИ.

Пожалуй, закрыться от всех, особенно от тех, кого можно расценить как склонных к убийству,– отличная идея. И Генри начинает выкапывать палку из земли.

3

Лиама окружает сущий кошмар. Тела собак разбросаны по залу, как на постапокалиптической танцплощадке, безжизненные, как опавшие листья, занесенные ветром через открытую дверь. Они лежат разбитые вдоль стен, повисли на окнах, истекают кровью на лестницах.

Все живые ушли.

От Дженни мало что осталось. Разорванная оболочка женщины расплющена, как воздушный шар из плоти взрослого человека, который сбросили с большой высоты прямо на асфальт, и все внутренности хаотично разлетелись наружу. Лиам подумывает накрыть ее простыней – вокруг валяются и они, некогда закрывавшие окна,– но быстро сдается, когда Джим выкрикивает его имя. Он ускоряет шаг по направлению к открытой двери и спасательному голубому небу. Однако из коридора наверху быстрые шаги Джима становятся все громче, и в последнюю секунду Лиам меняет стратегию. Он не хочет давать Джиму возможность палить в него по пути в сарай.

Повернувшись у двери, вместо этого мужчина бежит на кухню, стараясь не наступить в кровь (непростая задача), чтобы не оставлять следов для Джима.

На кухне он морщится при виде еще одной мертвой собаки – остатки в прошлом игривой (и довольно красивой, судя по шерсти) бордер-колли повисли на разбитом окне,– но продолжает двигаться к двери подвала. Его желудок сводит, ведь мужчина наполовину ожидает увидеть всю ту же осиную стену, но там никого нет. Несмотря ни на что, Лиам морщит нос, когда до него доходит тошнотворный запах из подвала, и у него нет ни малейшего желания искать его источник.

Лиам шагает в темноту, почти закрывая за собой дверь, чтобы не застрять на лестнице в подвал, где Бог знает что ждет его внизу, во влажной темноте.

«Возможно, это воняет Пит»,– думает мужчина, и эта мысль кажется логичной. Точной.

Ну да, наверняка Пит первый познакомился с малышом, еще до нас с Грегом и Джимом. Хотя, может, Пит не стал завтраком. Вдруг он стоит там, внизу, наблюдает за мной, пока я застыл здесь, как идиот, ожидая разъяренного Джима. Ага, да, конечно, очень логично. И правдоподобно. Я прямо так и вижу: Пит на полу – вероятно, тяжело ранен,– лежит и просто смотрит на меня. Может – и это было бы не очень приятно,– но, может, он уже ползет ко мне. Мягкие руки на лестнице, лицо в крови, живот вспорот, как индейка на День благодарения, пробирается к моим лодыжкам и хочет убить.

Лиам приоткрывает дверь еще на дюйм, убеждая себя, что так прислушивается к шагам Джима, которые уже направляются к входной двери. Но все равно оглядывается, ожидая увидеть широко раскрытые белые глаза, татуировку питбуля поперек разорванного горла и золотозубую ухмылку… но вместо этого не видит ничего. Вообще ничего.

Наконец, Джим протопал через зал, и внимание Лиама вернулось к реальности. Шаги приближаются к входной двери, просачиваются на крыльцо, затем затихают вдали.

Он идет к Генри.

Позволив своему воображению в последний раз вообразить окровавленного Пита Скалеру, тянущегося красными кончиками пальцев к манжетам его джинсов, Лиам выходит на кухню, на свет, и – с пистолетом наготове – осторожно следует за Джимом к выходу.

Он думает о своем сыне, тянущемся к нему из темноты. О выстреле из дробовика. О брызгах горячей крови ему в лицо. О крови своего мальчика.

Это я виноват. Это я виноват. Это я виноват.

Он обещает себе, клянется чистым духом его мертвого сына, что больше такого не допустит.

Не сегодня. Вообще никогда.

«Я иду, парень»,– думает Лиам, молясь, чтобы Генри заперся в машине, подальше от окон. Потому что игра уже закончилась, и если Джим увидит Генри, то не станет болтать или договариваться. Он будет стрелять на поражение.

И Лиам станет следующим.

4

Поднять длинный кусок дерева не так уж сложно, если отклеить его от земли (и под ним правда поселились клопы с пауками), но правильно держать его, чтобы вставить во все четыре скобы – по две на каждой двери – уже сложнее. Наконец, Генри удается – как раз в тот момент, когда большая тень пересекает косые полосы солнечного света, останавливаясь прямо напротив. Огромная фигура, сотканная из тьмы, которая заслоняет солнце; надвигающийся призрак, который будто смотрит прямо на него сквозь потрепанные доски.

Генри делает шаг назад, затем тихо перебирается на водительское сиденье, поскольку между «дастером» и «пинто» недостаточно места, чтобы он мог забраться на пассажирское. Уже внутри мальчик проскальзывает назад; он постоянно так делал в машине дяди Дэйва или тети Мэри, когда какой-нибудь «идиот» парковался слишком близко.

Огромная тень движется, и большая дверь дребезжит. Скобы цепляются за палку, не позволяя сараю открыться.

– Гаденыш,– холодно, словно забавляясь, произносит голос Джима с другой стороны деревянных реек.– Так и знал, что ты догадаешься. Ты же умный. Скажи мне, Генри, ты с-с-скучаешь по своему старому приятелю, Ф-Ф-Фреду?

Раздается смех, и Генри рад, потому что теперь может повернуть ключ в дверном замке и забраться внутрь, закрывая за собой дверцу машины так тихо, как только может.

Но все равно недостаточно.

Смех – маниакальный, как у злодея из мультиков,– резко обрывается.

– Он дал тебе ключи, да? Будь я проклят. Никому нельзя верить, Генри. Запомни. Дядя Джим? Он преподает тебе урок: никому нельзя верить.

Приглушенный голос Джима доносится до Генри сквозь стекла машины, будто издалека, но все же Генри услышал достаточно. Мужчина почти наверняка сошел с ума. Как любил говорить дядя Дэйв: «Шарики за ролики заехали».

Это еще мягко сказано,— говорит его отец.– Там не осталось ни шариков, ни роликов.

Генри поворачивается и видит своего отца со стороны пассажира. Он все еще похож тень, как и обычно, но когда пыльный свет, пробирающийся между прогнившими досками и грязным лобовым стеклом, падает определенным образом, Генри кажется, что папа похож на настоящего. Кожа и глаза. Нос. Губы. Волосы.

На нем синяя рабочая рубашка, и Генри она знакома, хотя он не понимает, почему. Ниже пояса папа погружен в темноту, свет туда не проникает. Но Генри воображает, что на нем, скорее всего, джинсы или брюки цвета хаки – его любимые, со сломанной петлей для ремня и залатанным коленом, ведь папа настаивал, что так штаны становятся с характером.

Когда отец поворачивается к нему лицом, черты становятся размытым, извивающимся лабиринтом, гибридом тени и реальности. Генри видит карие глаза и белые зубы, когда он улыбается, но на свету виднеются поперечные полосы густых теней, и если мальчик поворачивает голову в ту или иную сторону, один из карих глаз отливает чистым серебром. А если опускает подбородок, то зубы превращаются в чернила.

– Папа, что нам делать?

Ну,– говорит его отец, чопорно положив руки на колени и глядя через лобовое стекло на двери сарая, где силуэт Джима Кэди удаляется, возможно, оставляя их в покое, но, скорее всего, чтобы найти способ проникнуть внутрь, прямо как крысы, прогрызшие старые доски.– Наверное, лучше посидим здесь и немного подождем. Посмотрим, что будет дальше.

Генри проводит пальцами по рулю, наслаждаясь ощущением рифленого твердого пластика.

– Ты ушел,– добавляет Генри. Прохладный салон автомобиля, ощущение замкнутости, комфорта и нормальности заставляют его чувствовать себя сонным, расслабленным.– Я звал тебя.

Прости,– говорит отец твердо, но не сурово.– Но мне надо было кое-что сделать.

– Ничего,– отзывается мальчик.– Я рад, что ты вернулся.

Да, я решил, пришло время,– отвечает Джек.– И послушай, сынок, мне нужно тебе кое-что сказать. Наверное, лучше сейчас, пока у нас еще осталось время.

Генри с любопытством смотрит на своего отца. Рот еще остался, но свет уже срезал верхнюю часть его лица, превратив ее в черный дым в форме головы. Серебристые глаза серьезно смотрят в ответ, как две полярные звезды на ночном небе. Генри снова по-стариковски вздыхает, зная, что это новости неутешительные, какими бы они ни были.

– Ну что ж,– говорит мальчик, чувствуя просто непосильную усталость,– тогда рассказывай.

* * *

За сараем Джим находит в высокой траве старый топор, отброшенный Грегом. Мужчина хватает его и сжимает ручку. «Идеально»,– думает он и возвращается к дверям, не обращая внимания на улыбку на своем лице.

* * *

Мне нелегко говорить об этом,– начинает Джек, глядя на свои сложенные руки – извивающаяся масса плоти и непроницаемого мрака.– Но ты должен знать, что я еще недолго буду с тобой, сынок. Мне жаль. Но мое время почти истекло.

Генри гладит руль, не зная, что сказать и чувствовать. Он молчит и ждет.

Все дело в энергии, Генри. Ты уже с трудом удерживаешь меня здесь. Из тебя вышла крутая батарейка, сынок, но когда энергия заканчивается, свет гаснет,– Джек замолкает, словно раздумывая, его глаза из карих превращаются в серебристые, затем обратно.– Когда я умер, ты использовал эту энергию, чтобы держаться за меня, держаться так крепко, что я остался с тобой… по крайней мере, на какое-то время.

– Прости,– тихо говорит Генри.

Нет! Нет, Генри, я рад, что так вышло. Рад, что мне довелось наблюдать, как ты растешь, видеть, как Дэйв с Мэри принимают тебя, любят тебя. Посмотри на меня, Генри.

Генри поворачивается. На мгновение его отец почти полностью оживает. Почти становится собой. Внутри Генри текут радость и печаль, словно река, состоящая из горячего и холодного; это несоответствие, переплетаясь, создает новое чувство, которому нет названия. Чувство, которое можно только испытать, но никогда не объяснить.

Ты подарил мне лучший подарок, Генри. Удивительный,– говорит Джек. А затем, почти лукаво: – И, в некотором смысле… я сделал подарок тебе.

Генри задумывается, затем его глаза расширяются, и на мгновение он забывает об опасности за пределами сарая. О Джиме и Лиаме, о матери и малыше, о трупах собак, о жуках и осах, о холодной комнате в старом доме. На краткий миг он просто остается со своим отцом, и эта радость заливает его разум и душу.

Это прекрасно.

– Мой глаз.

Джек кивает.

Да. Глаз,– отец указывает пальцем на лоб Генри, но не прикасается.– Я знаю, он причинил тебе душевную боль, но все же и помог, так? Ну, надеюсь, хотя бы чуть-чуть. И если честно, без этого,– он снова указывает на лоб Генри,– ты бы и не смог меня увидеть. Неплохой компромисс, да?

Генри улыбается, понимая, что именно такую реакцию ждет его отец, и качает головой.

– Иначе никак,– тихо говорит он, печаль и утрата скрываются за его любовью к призраку, ко всему, что осталось от человека, в котором он когда-то нуждался больше жизни. От человека, который забрал все. От человека, которого он мог простить, которого всегда будет прощать.

Так вот,– хмыкает Джек,– плохая новость в том, что скоро, очень скоро, я больше не смогу тебе помогать, Генри. Не смогу показывать, как думают люди, что они чувствуют. Придется смотреть на это собственными глазами, увидеть мир простым, без обмана. Не получать на все ответы, понимаешь? Потому что такова жизнь, малыш. Жизнь – это вопросы, на которые ты не знаешь ответов, именно их поиск и делает нас людьми. Но я в долгу перед тобой, и я люблю тебя. Но мне кажется, я дал тебе небольшую фору, да?

Генри снова изучает руль, Джек же – свои руки. На мгновение они оба замолкают, пока Генри борется с подступающей грустью, не желая поддаваться ей, но и не желая отпускать.

Хотел бы я обнять тебя,– тихо говорит Джек.– Обнять в последний раз.

– Я тоже,– отзывается Генри и вытирает зудящий, усталый глаз.

Джек вздыхает.

Но сейчас я разряжаю твою батарейку, приятель, а прошлой ночью я израсходовал чертовски много… Но послушай меня.– Генри поднимает взгляд на призрака, широко улыбающегося из-под затененного лба и серебристых глаз.– Все получилось, Генри. Я справился. Твой дядя Дэйв? Он идет. Он близко.

– Правда?

Улыбка Джека исчезает.

Но, кажется, этого недостаточно. Я не знаю…

Внимание Джека снова приковано к дверям сарая. Он следит за тенью, перекрывающей солнечный свет, пока та движется по поверхности деревянных планок.

Тень останавливается.

Отступает.

Виднеемся размытое движение, за которым следует громкий треск, и острие топора пробивает деревянную панель, выбивая гигантскую щепу на пол.

Узкое отверстие заполняет лицо Джима, один выпученный глаз плотно прижат, вглядываясь в темноту.

– Привет, Генри.

5

Джим отводит топор назад и замахивается им на дверь сарая – снова, снова и снова. Он ждет, что услышит долгожданный крик Генри. Он удивлен – вообще-то, даже разочарован,– что тишина продолжается.

Не важно. Скоро он начнет кричать. О да, детка, он будет много кричать.

Джим снова замахивается топором. Он с приземляется с гулким хрясь, и еще один кусок дерева улетает в темноту. Теперь мужчина легко может просунуть туда руку. Он хватается за поперечную балку и вынимает из скоб. Она с глухим стуком падает на землю.

Свободно держа топор в одной руке, Джим тянется к краю двери.

– Хватит, Джим.

Джим замирает, убирает руку с двери и опускает голову.

– Пожалуйста, не надо, брат мой.

– Нет, надо,– отвечает Лиам.– А теперь повернись.

Джим не оборачивается, но вместо этого делает маленький, медленный шаг в сторону от многострадальных дверей сарая.

– Мы почти у цели, Лиам. Парень? Он же здесь. Все хорошо. Мы близки. Осталось только сесть в машину и уехать отсюда. Забрать наши гребаные деньги. Два миллиона баксов, чувак. Один тебе, один мне. Встретимся с моим человеком и отпустим парня, как только пересечем границу. Он быстро найдет пограничный патруль, и на этом все закончится. Мы все сможем.

– Я так не думаю,– говорит Лиам.– Надо отпустить Генри. А мы убежим. Вот мое предложение.

Джим тяжело вздыхает и качает головой.

– Все в моей жизни,– говорит он.

Лиам подходит ближе, склонив голову.

– Что?

– Все в моей жизни разочаровывают меня,– заканчивает Джим, опуская мускулистые плечи.– Рано или поздно меня все подводят, чувак. Все.

Джим наполовину поворачивает голову. Лиам направляет пистолет в спину Джима. Глаза и руки австралийца тверды, и Джим знает, что он выстрелит без колебаний, стоит потянуться к 38-му, прижатому к животу.

– Ты уверен? – спрашивает Джим.

– Отойди от двери, приятель,– просит Лиам.– Брось топор, убери пистолет.

Джим делает полшага, затем останавливается.

– Ага… Что-то мне не хочется.

* * *

– Это Лиам,– говорит Генри, открывая внутренний глаз и изучая разговаривающих перед сараем мужчин.– Он поможет. Он так сказал.

Джек указывает на зажигание.

Вставь ключ туда, Генри, но пока не поворачивай.

Генри не понимает. Нервничает.

– Зачем? – спрашивает он, но глаза Джека не отрываются от расщепленной, пропитанной солнцем деревянной двери сарая.

Просто сделай это, сынок.

Генри вставляет ключ в замок зажигания – чего никогда раньше не делал – и чувствует облегчение, когда зазубренные зубцы металлического ключа, хотя и грубо, входят в полость.

– Круто,– замечает он.

А теперь можешь дотянуться ногами до педалей? Тормоз слева, газ справа.

– Знаю,– говорит Генри (хотя это не на сто процентов правда, но все же он не хочет, чтобы отец считал его маленьким и глупым) и вытягивает ноги.– Да, я дотягиваюсь, но видеть трудно.

Спина Генри почти на краю сиденья, руки сжимают нижнюю часть руля, чтобы не упасть, а глаза едва поднимаются над уровнем приборной панели. В миллионный раз за свою короткую жизнь Генри хочется быть на три дюйма выше.

Ничего, этого хватит.

– Для чего?

Поставь ногу на тормоз и не отпускай,– отвечает Джек.– Теперь положи руку на этот ключ и приготовься повернуть. Ладно? По моей команде. Я скажу, что делать дальше, так что слушай внимательно и повторяй.

– Если бы ты был жив… то мог бы научить меня водить,– говорит Генри, не желая обидеть, но все же говоря так, как все маленькие дети, когда выбалтывают правду. Изо всех сил стараясь как можно удобнее устроиться на педалях, он не замечает выражения полной растерянности на призрачном лице папы.

Джек не комментирует, а вместо этого – спокойно, но быстро, потому что время уходит, о да, и очень быстро – он учит сына включать передачу, нажимать на педаль газа и тормозить. Все это время его лоб остается озабоченно нахмуренным, а глаза не отрываются от дверей сарая.

Будто ждет, что произойдет нечто ужасное.

* * *

– Я не хочу стрелять в тебя, Джим. Я ничего из этого не хотел, и мне жаль, что я подвел тебя, приятель. Правда. Но я так не могу. Я не трону этого парня.

– Я же сказал…

– Я тебе не верю, Джим. Я тебя знаю. Ты не оставишь Генри в живых. План всегда был таким, и мы оба это знаем.

Джим склоняет голову, будто в раздумьях и кивает. Принимает решение.

– А вот, что знаю я, Лиам.

С молниеносной скоростью Джим разворачивается всем телом по кругу, плавно взмахивая топором одной рукой, как будто бросая бейсбольный мяч.

Лиам без колебаний нажимает на спусковой крючок пистолета.

Щелк.

Наконечник ржавого топора намного тупее бритвы, им даже толстое бревно не расколешь. Но остроты уж точно хватает – особенно учитывая силу удара Джима,– чтобы рассечь плоть живота Лиама и сильно ударить в кишки, передний край погружается так глубоко, что задевает хрупкие кости нижней части позвоночника, ломая позвонки и выплескивая содержимое нижних отделов кишечника в кровь.

Лиам сгибается пополам, глаза широко раскрыты от шока, рот от удивления сложен в букву «О». С его губ срывается резкий выдох, когда ноги вдруг становятся резиновыми, и он падает в грязь, сначала глядя на Джима с раздражением и отчаянием, затем вниз, на рукоять топора, торчащую из его тела, с чувством отстраненного ужаса.

Он роняет бесполезный пистолет и – к изумлению и восторгу Джима – начинает отползать; на его лице застыла маска муки.

Джим упивается страхом, наслаждается зрелищем того, как его старый друг пытается спастись, будто еще исходила угроза от человека, который оборвал его жизнь.

– Куда ты собрался, чувак? – спрашивает Джим и смеется.– Хватит уже. Просто ложись, бро.

Джим делает шаг вперед, наклоняется и поднимает «Глок». Он открывает картридж и поворачивает так, чтобы видел Лиам.

Пусто.

– Я так и думал, что ты просчитался,– говорит Джим.– Но я-то нет. Ты стрелял семнадцать раз, Лиам. На собак. И думал, что осталось еще, да?

Лиам пытается ответить, но алая кровь вытекает изо рта и растекается по подбородку, как жидкая перчатка.

– Черт, чувак, похоже, это больно. Прости,– Джим опускается на колени и достает из-за пояса свой пистолет.– Хочешь, чтобы я с этим покончил? Просто… – он направляет дуло пистолета в голову Лиама,– пам.

Ужас Лиама ярко светится в его глазах. Он качает головой, красная слюна раскрашивает его бледные щеки.

Джим встает и постукивает пистолетом по бедру, словно раздумывая.

– Да, наверное, так лучше. Мне еще нужны патроны. На всякий случай, понимаешь? К тому же, мне еще нужен хотя бы один для Генри.– Джим потягивается, наслаждаясь мучениями перед ним.– Да, я, наверное, сделаю это на границе, закопаю его тело в грязь, пусть животные поедят. Вообще-то, мне даже нравится этот паренек, так что я сделаю все чисто и быстро, не волнуйся,– в это время Джим направляет пистолет в сторону Лиама, подчеркивая свое обещание.– Все по красоте. Если честно, я как бы у него в долгу. Однажды он спас меня от удара камнем по голове, представляешь? Ну ладно, мне уже пора заканчивать. Надо забрать деньги, чувак. Так что слушай, ты просто лежи и расслабься. А я пока вытащу маленького засранца из машины, пока он там не поранился.

Джим поворачивается спиной к старому другу и идет обратно к двери сарая. Без колебаний и предупреждений он рывком открывает дверь.

Несмотря на все, через что он прошел – вся та странная, невозможная херня, которую он видел за последние несколько дней,– его все еще можно было удивить.

Например, он так и застывает, когда видит Генри, низко сидящего на водительском сиденье «дастера», и какого-то пожилого, абсолютно незнакомого чернокожего – на пассажирском.

6

Сейчас! – кричит Джек.– Поворачивай, Генри!

Когда дверь широко распахивается, в сарай врывается дневной свет. Ослепленный, Генри видит Джима как эфемерную фигуру в ярко-белом свете…

К нему возвращается воспоминание, что-то настолько глубокое и скрытое, что он даже не подозревал о его существовании, оно застряло в его подсознании, как петрушка между зубами:

Тени идут за мной, пока меня тянет вверх, вверх… быстрые мерцающие огни замедляются, пока не становятся одним-единственным невероятно ярким белым светом. Свет обжигает закрытые веки…

Поэтому я открываю их.

И вижу медсестру…

Генри! – рявкает Джек. Возвращаясь в реальность, Генри нажимает ногой на педаль тормоза (ту, что слева) и поворачивает ключ. Двигатель заводится и скулит.

Прибавь немного газа, нажми на другую педаль. Совсем чуть-чуть,– командует Джек, и Генри подчиняется.

Двигатель урчит, затем с ревом оживает. Генри очарован невероятной мощью машины, пока снова и снова сгибает правую лодыжку, так громко заводя двигатель в ограждении сарая, что рябит в глазах и дрожат стекла машины.

Хорошо, теперь сильно нажми на тормоз и поменяй передачу, как я тебе показывал. Быстрее!

Генри снова вдавливает носок кроссовка в педаль тормоза, берется за толстую ручку на конце рычага переключения передач, тянет на себя и отпускает – щелк-щелк-щелк,– пока не достигает волшебной буквы, той, которая поможет: D.

* * *

Когда машина с грохотом оживает, Джим поднимает пистолет, не зная, в кого стрелять первым. Он не знает, кто этот мудак с Генри, скорее всего, коп, который каким-то образом пробрался внутрь и выжидал подходящего момента.

Джим ненавидит копов.

С рычанием он сдвигает крышку «Смита», поворачивается влево и делает два выстрела – БАМ-БАМ – в мужчину через лобовое стекло.

Он не промахивается.

* * *

Раздаются два громких взрыва, за которыми немедленно следует оглушительный треск. Боковым зрением Генри видит, как что-то врезается в пассажирское сидение. Облачко белой набивки проплывает сквозь отца и опускается на сиденье.

– Папа!

Но Джек только качает головой.

Вот же придурок. Давай, сынок.

Генри хватает доли секунды, чтобы посмотреть через лобовое стекло и пересечься взглядом с Джимом,– глаза Генри напряженные и злые, глаза Джима широко раскрыты и полны растерянного гнева. Генри снимает кроссовок с тормоза и так сильно давит на газ, что педаль ударяется об пол.

Двигатель визжит от дикой радости, и машина бросается вперед, вылетая из сарая, как пуля из ружья.

* * *

Джим ныряет вправо, но опаздывает на две секунды.

Рычащий хромированный бампер надвигается на него быстрее, чем он мог подумать; твердый металл, окружающий левую фару, задевает его колено и голень, врезаясь с такой силой, что он совершает полный оборот в воздухе, прежде чем приземлиться в траву, всего в нескольких дюймах от умирающего, залитого кровью тела Лиама. Что-то щелкает у него в колене, и берцовая кость трескается, словно по ней со всего размаха ударили бейсбольной битой.

– АААА! – вопит Джим, хватаясь за ногу, и переворачивается на спину.

«Дастер» рассекает грязь и пожухлую траву, и Джим слышит, как Генри вскрикивает – то ли от радости, то ли от страха, он не знает, да и ему все равно,– когда передние колеса машины бешено поворачиваются вправо, а задние – влево, шины взметают грязь на десять футов в воздух, а машина дребезжит.

– ЧЕРТ! – кричит Джим, его нога сильно вывернута в колене, голень горит там, где, как он опасается, сломана кость.

Нет времени валяться в грязи, чувак! Останови сопляка!

Джим поднимает пистолет, изо всех сил старается выровнять дыхание и прищуривается, наблюдая, как машина поворачивает то в одну сторону, то в другую, удаляясь все дальше и дальше в направлении дома, к тропинке, ведущей к свободе.

– Не-а, шкет,– бормочет Джим, ожидая, пока одна из шин снова попадет в его прицел, а не ведя за ней пистолетом; терпеливый, несмотря на всю ярость и невероятную боль в ноге.

Машину снова сильно качает, и у Джима есть время на мысль: «Этого сопляка надо научить водить», пока вращающаяся черная резина приближается к прицелу на конце его 38-го.

Джим жмет на спусковой крючок.

* * *

Генри резко крутит руль влево, затем вправо, машина под ним бешено раскачивается. Он воображает, что пытается удержаться на разъяренном быке или акуле.

Не так быстро, Генри! – кричит Джек.– Контролируй движение, сынок!

– Я не могу! – говорит Генри, его нога все еще сильно давит на педаль, мир за лобовым стеклом похож на водоворот голубого неба, зеленых деревьев и верхнего края (быстро приближающегося) дома.

Подними ногу!

Сознание Генри хватается за это – команда, которую он может понять,– и он внезапно осознает проблему.

– А,– выдыхает он и убавляет газ.

Позади них раздается выстрел, за которым следует противное БУХ, словно великан отрыгивает в барабан. Машина кренится и проваливается, и Генри думает, что съехал в кювет, потому что весь мир накреняется. Но это не может быть правдой, потому что они все еще движутся. Мальчик теряет хватку на руле, когда машина опускается, а заднее правое колесо разлетается в клочья. Выступающий обод врезается в землю, и автомобиль беснуется, инерция вырывает руль из маленьких рук Генри.

Дом мчится на них – слишком быстро, чтобы избежать столкновения, слишком поздно, чтобы Генри успел повернуть, успел спастись.

Похолодев от страха, он в ужасе смотрит на своего отца.

Джек оглядывается на него, снова целый, тени разогнал свет. Генри видит того отца, который ушел в первый раз, того, кто уйдет снова, но на этот раз окончательно и навсегда.

Мне жаль, сынок. Я пытался,– говорит Джек, за его спиной проносится пейзаж с далекими деревьями и нависшими облаками.– Теперь дело только за тобой. Я люблю тебя, Ген…

«Дастер» врезается в угол домика, и Генри выбрасывает вперед, он ударяется лбом о руль и неловко выворачивает правое запястье, прижимаясь к приборной панели. Его тело оседает на сиденье, когда из-под капота вырывается пламя. Маслянистый черный дым наполняет воздух, когда двигатель начинает гореть.

Веки Генри подрагивают, пока он силится прийти в себя.

– Папа? – шепчет он, переводя ошеломленные глаза на пассажирское сиденье, но ответить некому, потому что там никого нет.

Генри один.

7

Джим ковыляет к пылающей машине. Дым, струящийся из решетки радиатора автомобиля, вместе с мерцающим пламенем под смятым капотом заставляют его немного замедлить шаг. Он не хочет подходить слишком близко, если эта штука вдруг взорвется, как в фильмах.

Но тут водительская дверь распахивается, и Генри вываливается наружу, на землю. Он поднимает на Джима тяжелый взгляд и наполовину бежит, наполовину хромает вокруг двери так, чтобы их с Джимом разделял стальной щиток.

– Лучше убирайся оттуда, Генри! – кричит Джим.– Если не хочешь, чтобы тебя разнесло к чертовой матери!

Часть Джима искренне надеется, что так и будет, он жаждет посмотреть, как машина взрывается вместе с полицейским внутри, а тело Генри разорвет на части. Джим представляет, как маленькие конечности отлетают к деревьям в двадцати ярдах от него. И улыбается этой картине.

Но расчетливая часть Джима хочет оставить Генри в живых, по крайней мере пока. До тех пор, пока мужчина не получит деньги и не доберется до границы. Конечно, теперь ему придется ехать на «пинто», а для этого нужно найти чертовы кабели, которые он оттуда вырвал. Но сейчас у него есть время – о да, минуты снова на стороне Джима. У него есть несколько часов, чтобы запереть Генри где-нибудь в укромном месте, хорошенько все обдумать и довести это дерьмовое шоу до завершения.

Он почти беспечно наблюдает, как Генри, всхлипывая, взбегает по крыльцу и возвращается в дом, вероятно, ожидая пулю в спину.

Джим не стреляет, а вместо этого продолжает хромать вперед, не спуская глаз с открытой дверцы машины, ожидая появления незнакомца на тот случай, если две пули Джима не довершили начатое. Он ворчит на ходу, разозленный и страдающий от боли, прекрасно понимая, что нога сломана, колено вывернуто каким-то ужасным образом и, вероятно, разорвано изнутри. Наверное, коленной чашечке тоже кранты. Но больницы не предвидится, так что ему придется разобраться с этим в Мексике.

«Ну и хаос»,– думает мужчина, и внутри у него снова разгорается ярость. Несмотря на то, что хитрая, планирующая, интеллектуальная часть его мозга просит быть хладнокровным и все обдумать, другая часть, отвечающая за бешеного быка, немного разыгралась и подает всевозможные плохие советы.

Например, что парня можно убить и сейчас.

«Да, было бы неплохо»,– думает Джим, ковыляя к машине с пистолетом наготове.

– Ты там сдох? – кричит он, затем быстро наклоняет голову, чтобы заглянуть в окно, ожидая увидеть окровавленный труп мужчины поперек сиденья.

Но там никого нет. Пусто.

Сбитый с толку, Джим смотрит на заднее сиденье, затем наклоняется к открытой дверце, морщась от боли в ноге.

Переднее сиденье не только пусто, но и не выдает признаков того, что там вообще кто-то был. Ни крови на обивке, ни трупа. Только две аккуратные черные дырочки там, где пули пробили спинку сиденья, и маленький кусочек белой набивки там, где должен лежать мертвец. Пассажирская дверь закрыта – плотно прижата к стене дома,– окно поднято. Никто не смог бы сбежать так, чтобы Джим этого не заметил. Ни за что.

– Не знаю, как вам,– говорит Джим вслух, ни к кому не обращаясь,– но у меня так чувство, что я попал в сраную «Сумеречную зону».

Он пытается отшутиться от своего дискомфорта, от недоумения по поводу исчезнувшего человека, но он потрясен. Расшатан. Реальность уже давно взяла отпуск, а он просто ждет, когда та вернется и поставит все на место. Но он не станет зацикливаться, и укол тревоги, пронзающий позвоночник, подсказывает, что всего лучше не знать. Лучше просто придерживаться плана, и пусть вся эта странная, пугающая хрень проплывет мимо, пройдет сквозь него, как прохладный туман, пока сам Джим шагает к свету.

– Продолжай идти, вот так,– говорит он, чувствуя себя лучше, заставляя себя забыть о призраках, монстрах и предательствах.– Схвати мальчика,– бормочет он,– забери его, возьми деньги, убирайся.

Просто. Действуй просто, Джим, и все пойдет как надо.

Джим отходит от машины, все еще уверенный, что та может взорваться в любой момент, и храбро ковыляет вверх по крыльцу через открытую входную дверь, бормоча, как бездомный наркоман:

– Забери мальчика, возьми деньги, убирайся… Забери мальчика, возьми деньги, убирайся…

Оказавшись внутри, он сразу же замечает Генри, стоящего наверху лестницы, положив руки на старые перила, будто ждет, когда папа вернется домой с работы.

Джим поворачивается, закрывает дверь и на мгновение оглядывает комнату – кровь, битое стекло, изувеченные тела. Изжеванный труп Дженни.

«Ну и хаос»,– снова думает он, разочарованный в себе за то, что допустил такое. Операция прошла совсем не чисто. Все было непрофессионально и определенно не соответствовало его личным стандартам. Он раздраженно качает головой, но знает, что былого не вернуть, и теперь ему остается лишь довести дело до конца.

Он поднимает взгляд на Генри, сжатый пистолет болтается у него на боку.

– Привет, сынок,– говорит он, дьявольски изображая отцовскую любовь, натянутая улыбка растягивается по лицу, обнажая слишком много зубов и не касаясь глаз.– Папа дома.

Генри дрожит, и Джим в восторге.

– Может, подойдешь и обнимешь старика?

* * *

У Генри мало времени. Он бежит по собакам и крови к подножию лестницы и двум канистрам с керосином. Снимает крышку с той, что кажется более заполненной, затем берет синюю – хлюпающую и противную – и начинает тащить ее вверх по лестнице задом наперед, опрокидывая до упора, прозрачная жидкость выплескивается на дерево, которое жадно ее всасывает.

С каждым шагом нижний край канистры ударяется о его колени, и он, пригибаясь, поднимается наверх, затем осторожно ставит ее у перил. Генри слышит, как Джим на крыльце одной ногой отодвигает канистру в сторону, скрывая ее из виду. Затем мальчик осматривает коридор слева от себя. Перила тянутся примерно на десять футов, с дорожки открывается вид на главную комнату внизу. Потом коридор, а затем открытая дверь его комнаты, где гниет труп Грега. Если он правильно рассчитает время, то все должно получиться.

Но это будет нелегко.

Он вытаскивает из кармана желтый спичечный коробок, который дал ему Лиам, и сжимает его в своей потной ладони.

Пока Джим отпихивает в сторону одну из бедных собак, чтобы закрыть дверь, Генри терпеливо ждет, чувствуя ужасную пустоту внутри, как будто часть его мозга онемела.

С того дня, как очнулся в больнице, он постоянно ощущал в себе чье-то присутствие – разговаривал с ним, слушал его, наслаждался его обществом, держался за него, как за детское одеяльце. Но теперь одеяло сброшено, и все стало иначе. Черный глаз исчез. Как и шестое чувство, позволяющее видеть мысли людей, видеть цвета их чувств. Теперь для Генри Джим выглядит нормальным, просто плоть и кости. Генри пытается – старается изо всех сил – понять, о чем думает Джим (например, хочет убить Генри сейчас или позже), но ничего не видит. Мужчина бесцветен. Просто физическое тело, шаркающее вокруг, сумасшедшее и злое.

Жизнь – это вопросы, на которые ты не знаешь ответов, именно их поиск и делает нас людьми.

Генри ненавидит пустоту, отсутствие своего дара и ненавидит своего отца за то, что он снова его бросил, но об этом придется подумать позже. Всем этим эмоциям – потере, гневу, замешательству – придется подождать. Сейчас есть проблемы и поважнее.

У него будет только один шанс, и его нельзя упускать. Если все сработает, Джим будет мертв. Если нет, то, скорее всего, он сам будет мертв.

Но все сводится к одному:

Хорошо или плохо, но скоро все закончится.

Прилива облегчения от этой мысли более чем достаточно, чтобы придать Генри смелости сделать то, что ему нужно.

Когда Джим приближается, глядя на него снизу вверх с мерзкой ухмылкой, Генри замечает, что потрепанная простыня, отделяющая кухню от гостиной, темнеет.

Затем медленно, бесшумно отодвигается в сторону.

«А вот и Волшебник,– думает Генри.– Пожалуй, это кое-что меняет».

Заставляя себя смотреть на Джима, а не на то, что появляется из-за простыни (Великий и могучий Оз!), Генри лихорадочно соображает, вырабатывает совершенно новый план, который, кажется, имеет более высокие шансы на успех.

На выживание.

Когда Джим просит объятий, Генри не может не улыбнуться.

* * *

Какого хера этот пацан лыбится?

Джим доходит до лестницы, и если бы не вонь мертвых собак, он мог бы учуять – что не на руку Генри – резкий запах керосина, пропитавшего гнилые ступеньки.

Разозлившись на дерзкую ухмылку парня, Джим направляет пистолет вверх, зная, что отсюда с легкостью может вышибить парню мозги или всадить пулю ему в пузо и дать медленно истекать кровью.

Эта мысль снова поднимает Джиму настроение.

– Думаю, надо тебя убить, Генри,– говорит он и ждет, пока Генри побежит по коридору, рванет в свою спальню к окну, отчаянно зарыдает, пытаясь спастись. Учитывая состояние сломанной ноги Джима, парень даже может сбежать.

– Ты не захочешь тратить патроны,– спокойно отвечает Генри.

Джим отступает на полшага, но продолжает целиться Генри в живот.

– Яйца у тебя стальные, малыш, это уж точно. Черт, да ты тут как будто очнулся ото сна.

– Я думаю,– продолжает Генри,– что мама очень, очень на тебя зла, Джим. Не надо было так поступать.

Джим смеется.

– Ага, ну, а этому инопланетному выродку не надо было есть Грега. Но всякое бывает. И за это надо платить.

Генри показывает свои ладони. В его правой руке желтый спичечный коробок. В левой – единственная спичка.

Несмотря на весь свой интеллект, способности оценивать ситуацию, навыки планирования и безжалостность, с которой он эти планы осуществляет, Джим в упор не видит, какого хрена Генри может сделать с коробком спичек.

– Хочешь, чтобы я поднялся к тебе? В этом дело? – спрашивает Джим, но внезапно чувствует неуверенность. Я чего-то не понимаю… тут что-то…

– Нет,– отвечает Генри, и Джим замечает, как взгляд мальчика перемещается вверх, за его плечо, смотрит на что-то сзади, а потом возвращается к Джиму.

И снова эта чертова улыбка.

– Лучше тебе просто стоять на месте,– продолжает Генри.– Вам двоим есть о чем поговорить.

Сзади раздается щелк-щелк-щелк, и Джим оборачивается, уже разворачивая пистолет, чтобы выстрелить в сгорбленное существо в нескольких футах от него. Мать прыгает вперед в темной вспышке и замахивается когтистой рукой на руку Джима с пистолетом.

Пистолет выстреливает прежде, чем существо вырывает его из руки Джима вместе с тремя пальцами.

Когда раздается выстрел, Генри чиркает спичкой о бок желтой коробки, позволяет пламени разгореться, затем осторожно бросает ее на ступеньки. Раздается ВЖУХ, и струйка пламени освещает лестницу сверху донизу. За несколько секунд лестницу по всей ширине охватывает пламя, и Генри приходится отбежать назад от сильного жара, ему опаляет брови.

Генри не бежит в комнату, к открытому окну, что ждет и обещает забрать отсюда, вернуть в безопасность. К старой жизни, к тете с дядей. К нему домой.

Вместо этого он медлит, осторожно отодвигаясь от извергающегося огня, взбегающего по лестнице. Мальчик ступает вдоль перил, не сводя глаз с матери, которая готовится к очередному прыжку на Джима.

После всего, через что он прошел, Генри не намерен упускать такое зрелище.

* * *

Джим кричит и хватается за поврежденную руку. Кровь струится из отверстий, где недавно были три толстых пальца. Мужчину накрывает головокружение, и, спотыкаясь, он отступает на шаг, при этом непреднамеренно перенося вес на сломанную ногу. Волна вновь обретенной боли пробегает по его телу подобно удару тока, повышая уровень адреналина.

– СУКА! – кричит он, но существо в черном панцире только приседает и широко раскидывает руки, свирепо шипя, сверкая желтыми глазами. Джим оглядывается в поисках пистолета и видит его в нескольких ярдах от себя, прижатый к холодной плоти трупа Дженни.

А еще он замечает, что два из трех его пальцев лениво лежат рядом, как оброненные сосиски. Он понятия не имеет, куда делся третий.

Джим осторожно движется к пистолету, изо всех сил стараясь перенести большую часть веса на здоровую ногу. Жар от пожара, который развел этот сопляк, становится невыносимым, дым заполняет воздух в зале, заменяя потолок серым облаком. Джим прикидывает, что лестница обрушится уже через несколько минут, и знает, что теперь не может подняться наверх. Он безмолвно молится, чтобы парень не успел убраться, чтобы он сгорел вместе с этим сраным домом.

Пламя достигает пола и начинает распространяться, бежит на кухню, ползет по полу и радостно вспыхивает на каждом мохнатом трупе. Тошнотворный запах горящей шерсти и мяса разносится по воздуху, но Джим заставляет себя сосредоточиться, забыть о вони, дыме, парне и огне. Смотреть на мать, которая может побить его, если он отвлечется.

А он этого не позволит.

Существо подкрадывается к нему, не подходя слишком близко, но все же достаточно, чтобы прыгнуть в подходящий момент. Она похожа на демона – ее кожа и странный панцирь окрашены в черные, желтые, красные и оранжевые тона, когда огонь отражается от ее кистей и предплечий, ее блестящего, похожего на насекомое лица.

«Мне лишь надо добраться до пистолета»,– думает Джим, украдкой бросая на него взгляд.

В этот момент мать запрокидывает голову, как парень, который вот-вот хочет харкнуть, и выплевывает струю серой жидкости ему в лицо. Мгновенно вспомнив, что подобное сделало с Грегом, Джим падает навзничь, его задница ударяется о землю с такой силой, что зубы болезненно клацают друг о друга. Нога горит, а рука заливает пол густой красной кровью, но эта хренова кислота почти не задевает его. Должно быть, несколько капель попало на ухо, потому что он чувствует, как оно горит, а слух становится неприятно приглушенным, звук потрескивающего пламени и стоны прогибающегося дерева приобретают водный оттенок, как будто вся эта уродливая сцена только что погрузилась под черные волны.

Понимая, что сейчас или никогда, Джим перекатывается и бросается за пистолетом.

Тварь видит, чего он хочет – ее взгляд скользит по пистолету и обратно к нему – и она прыгает, как лев.

Однако на этот раз он готов.

Он отводит здоровую ногу назад и упирается ей в грудь.

К его удивлению и радости, удар попадает в точку. Тварь – не больше подростка, и более тощая – отбрасывает назад, в лужу пламени у подножия лестницы.

Радостно рыча, Джим изгибается всем телом и снова тянется за пистолетом. Он хватает его здоровым кулаком и начинает отталкиваться от пола.

– НЕ-Е-ЕТ! – кричит Генри, и Джим настолько не контролирует, что поворачивается и дважды стреляет в мальчика, который теперь представляет собой смутный призрак за густой завесой чернеющего дыма. Один выстрел разнес перила вдребезги; другой, должно быть, пролетел совсем рядом, но мимо, потому что через мгновение Джим видит, как голова парня снова высовывается.

Джим усмехается и снова поворачивается к твари, которая выползает из пламени, оболочки ее тела воспламеняются, как папиросная бумага, кипят, как горячая патока. Пламя охватывает ее с головы до ног.

На этот раз Джим целится лучше, желая попасть в голову.

8

Генри наблюдает, как Джим пинает мать в огонь, и едва успевает нырнуть на пол, когда Джим поворачивается и дважды стреляет в него. От разбитых перил разлетаются щепки, и Генри слышит свист пули, пролетающей мимо его головы, но, кажется, его не задело. Мальчик медленно поднимается на ноги, зная, что ему нельзя здесь оставаться. Дым и жара становятся невыносимыми, но Генри не может оставить мать, не узнав, что она победила, а Джим умер.

Мальчик в ужасе наблюдает, как мать, шатаясь, выбирается из огня, ее тело охвачено пламенем, а Джим направляет свой пистолет прямо на нее.

Не зная, что еще сделать, как еще помочь, Генри стягивает футболку через голову и оборачивает ткань вокруг руки один, два, три раза. Он ковыляет к лестнице, к синей канистре, которая каким-то чудом не взорвалась от жара в нескольких футах от него.

Обливаясь потом и чувствуя себя таким же диким, как собаки, напавшие на дом всего несколько часов назад, Генри откручивает крышку канистры и осторожно берется за ручку рукой, обтянутой футболкой. Нагретый металл все равно печет через ткань – горячий, как сковородка на сильном огне,– но это его не останавливает.

Он уже не тот мальчик, которым был – безжалостно запуганный в школе; беспомощный; покинутый и покалеченный; опустошенный, лежа на больничной койке, полный трубок, пока дядя говорил, что его отец умер; каждый день жаждущий быть нормальным и принятым,– он стал другим, тем, кто сможет пережить самое худшее, что только можно вообразить, сделает все, чтобы победить агрессоров и выжить, несмотря ни на что.

И этот ребенок перебрасывает синюю канистру с оставшимся в ней керосином через перила в огонь.

Банка с громким бам приземляется глубоко под толстым слоем пламени, в десяти футах от того места, где лежит Джим с пистолетом в руках.

Через несколько секунд жар становится слишком сильным.

Канистра взрывается с громким ВЖУХ и взрывом белого жара. Оба монстра валятся на ноги, пока облако клубящегося пламени, густо усеянное шипящими осколками искромсанного, летящего как пули металла, наполняет воздух.

* * *

Джим горит.

Он чувствует запах горящих волос и кипящей кожи собственного тела, когда его отбрасывает назад, пистолет в левой руке исчезает, когда он врезается в стену и падает на пол. Острые как бритва осколки металла вонзаются ему в ноги и живот. Он ревет в агонии и раскаленной ярости.

Заставляет себя перевернуться и, опершись на локоть, оттолкнуться от земли. Медленно, с болью, он поднимается на здоровое колено, затем на ступню. Комната кружится, дыхание хриплое и тяжелое. Воздух обжигает горло, вызывает тошноту. Сквозь миазмы боли, кровопотери и ранений он едва различает размытые очертания твари сквозь дым и танцующий жар.

Как и он, она тоже хочет большего.

Он с озадаченным ужасом наблюдает, как мать срывает то, что осталось от обугленного, искореженного панциря, покрывающего ее руки, ноги и торс, а затем и дымящийся капюшон, защищающий ее голову.

То, что она раскрывает, ужасает и отвращает Джима до глубины души; странное, блестящее черное инопланетное тело теперь полностью обнажено таким, какое оно есть, какая она есть.

У нее еще две дополнительные конечности, плотно прилегающие к туловищу, ранее скрытые под защитной оболочкой, зажатые между теми, которые служили ей ногами и руками. На этих конечностях тоже видны когти со страшными крючковатыми ногтями. Какая-то часть воображения Джима ожидала, что ее тело будет насекомым, как у муравья размером с человека с отдельной головой, но реальность намного тревожнее.

Ее тело худое и угловатое. Черные ошметки плоти свисают с верхней части торса, и Джим понимает, что смотрит на грудь, соски черные, как обугленный металл, кожа жесткая, как поношенная кожа. Ниже таза свисает хоботок, непристойно торчащий из раздутого живота. Когда она раскрывает средние руки, Джим видит, резко освещенный ярким золотом окружающего пламени, что ее странное тело было сложено посередине, как маленькая лесенка.

Глядя на него своими желтыми глазами, полными чистой ненависти, она вытягивается вверх. Раздаются громкие щелчки, словно перестраивается позвоночник, когда ее тело разворачивается и поднимается выше на двух ногах, а остальные четыре конечности расходятся веером в эйфорическом освобождении, и Джим вспоминает татуировку индийского божества Кали, чьи гладкие черные руки держали отрубленную голову, на плече его первого сокамерника много лет назад. Тогда он насмехался над этим, но в глубине души немного переживал и обрадовался, когда сокамерника перевели вместе с этой богиней смерти.

Подобно тому ужасному божеству, мать встает перед ним. Но Джиму она не кажется сверхъестественной богиней. Все намного страшнее.

«Она человек,– думает Джим.– Этот гребаный монстр – человек».

Полностью выпрямившись, мама на голову выше шести футов двух дюймов Джима. Она склоняет голову набок, словно раздумывая, какую часть его тела проглотить первой.

Джим отпрыгивает назад, его кровоточащая рука прижимается к животу, чтобы остановить поток, сломанная нога бесполезна, тело горит от жара, осколков металла и почти забытых осиных укусов. Энергия уходит так же быстро, как кровь из зазубренной плоти его оторванных пальцев. Усталость превратила его в пластилин.

Я так чертовски устал.

Устал от сраных планов, невозможных существ, необъяснимого ребенка. Устал от того, что люди ополчаются на него, используют его; люди без чувства чести и преданности.

Больше всего на свете он устал от разочарований. Разочарований в мире, в том, что в нем остается для таких, как он.

«Может, в другое время,– думает он, наконец успокоившись.– В другое время, в другом месте я был бы королем. Воином. Но сейчас? В этом мире я ничто».

Существо шагает к нему, как демон сквозь пламя, и он смеется над ней.

– Я такой же, как ты! – ревет он. Мать шипит на него, протягивая руки и подходя ближе.– Я просто дрянной жук!

Мать кладет когтистую руку Джиму на подбородок и сжимает, заставляя его голову выпрямиться. Его глаза закатываются на долю секунды, затем он в последний раз смотрит на нее. Она наклоняет свое лицо к его лицу, смотрит ему в глаза.

– Продолжай,– растягивает он слова.– Пока я не решил тебя укокошить, ты, пучеглазая…

Мать другой рукой зажимает Джиму рот. Еще две руки обхватывают его голову по бокам. Когти всех четырех конечностей крепко сжимают его череп. Раздается приглушенный крик, когда она сжимает, ломая челюстную кость с одной стороны, а глазничную – с другой. В последнем порыве инстинкта самосохранения здоровая рука Джима хватает одну из ее конечностей, а поврежденная бьет ее по лицу. Кровь из открытой раны пачкает ее грубую морщинистую кожу, но хватка не ослабевает.

Она издает нарастающий стон, будто собирается с силами. Затем, быстрым движением конечностей, она сворачивает ему шею.

Его голова поворачивается с такой силой, что лицо смотрит назад, кости с хрустом разлетаются на осколки. Зазубренная ключица пробивает кожу на одном плече.

Подбородок безжизненно опускается на верхнюю часть позвоночника, и мать отпускает его, беспечно наблюдая, как тело бесформенной кучей падает на дымящийся пол.

9

Генри прижимается спиной к стене, широко раскрыв глаза от ужаса, наблюдая, как существо сбрасывает внешнюю оболочку, обнажая странное тело под ней. Он чувствует отвращение, когда она убивает Джима с быстрой и дикой жестокостью.

Когда она поднимает на него свои желтые глаза, два сверкающих огонька среди плотного облака дыма и огня, Генри понимает, что пришло время двигаться дальше, искать выход. Он больше ничего не хочет видеть.

Кашляя, он поворачивается налево и не видит ничего, кроме стены черного дыма, мерцающей осторожными вспышками алого пламени. Сбитый с толку, он поворачивается в другую сторону, думая, что каким-то образом повернулся…

Тут было чисто. Всего секунду назад тут было чисто.

Он делает шаг в противоположном направлении, когда комнату сотрясает оглушительный грохот, пол прогибается у него под ногами. Горящая лестница рушится. Дерево визжит и трескается, когда одна сторона мира Генри рассыпается среди рева вырывающегося пламени, как извержение миллионов танцующих искр.

Чувствуя приливы паники, Генри не знает, в какую сторону идти. Он больше ничего перед собой не видит, даже не может найти перила и слишком боится искать их наощупь, опасаясь, что упадет и разобьется насмерть.

Проклиная себя за то, что так затянул, он опускается на четвереньки. Пол под ним горячий и становится все горячее; оранжевые и желтые глаза жадно смотрят на него сквозь щели. Дым густой и низкий. Его глаза горят, и каждый раз, когда он вдыхает, то будто глотает. Не зная, что еще делать, боясь умереть, он начинает ползти вперед в направлении, которое, как он надеется, ведет к безопасности.

Пока он больше не может ползти. Путь вперед прегражден пламенем, а сзади кипящая стена смерти.

Дым заполняет его легкие, в глазах темнеет, и мир превращается в ад.

Его окружают прыгающие башни пламени и обжигающий жар, готовые наброситься, сожрать заживо. Хрипя и плача, он падает плашмя на доски пола, прижимаясь голым животом к горящему дереву.

Он не может видеть, не может дышать и не знает, что мать делает три шага сквозь огонь и прыгает высоко в воздух, сквозь огромное облако дыма, через высокие деревья голодного пламени, прямо к нему.

10

Как ни странно, именно Дэйв первым замечает дым. Члены спасательной команды практически растворились в деревьях впереди, их темно-зеленый камуфляж органично сливается с армией высоких елей и ветвистых дубов, составляющих большую часть смешанного хвойного леса. Сали следит за своими ногами, продирающимися сквозь кусты и цепкий боярышник, настороженно высматривая ровный красный цвет ядовитого дуба – впрочем, это не имеет значения, ведь его брюки-карго аккуратно заправлены в прочные походные ботинки.

«Если он не сядет куда-то, все будет в порядке»,– подумал Дэйв, когда случайно поднял взгляд и увидел открытый V-образный проем темно-синего неба между двумя зелеными спиралями елей.

Именно в этот момент он увидел длинную волнистую полосу серого дыма, прорезающую вертикальную трещину в чистой синеве, похожую на след от кончика самой большой в мире сигареты.

– Сали! – кричит он так громко, что один из ближайших агентов поворачивает голову и хмуро на него смотрит.

Дэйв знает, что они близки. Они шли по лесу почти час, и им было дано указание вести себя очень тихо на последней четверти мили, как будто даже хруст ветки мог предупредить похитителей Генри о том, что к ним крадется машина для убийств.

– Дэйв, ну вы чего… – начинает Сали, затем видит пораженное лицо Дэйва и вытянутую руку, указательный палец направлен вверх.

Сали смотрит на небо, на дым и нажимает черную кнопку, прикрепленную к тонкой проволоке у него на горле. Все члены команды оснащены одинаковыми наушниками и радиоприемниками с микрофонами для обеспечения бесшумной связи, и Сали была предоставлена редкая привилегия принять такое же оборудование, хотя он и может связаться только с Паркером, которого, в свою очередь, обеспечили каналами к Сали, командиру спецназа и всем членам команды.

– Паркер, вы видите дым с севера? – спрашивает Сали и отпускает кнопку.

Дэйв внимательно наблюдает за выражением лица Сали, словно в нем могут отражаться слова Паркера. Сали чувствует это и смотрит на Дэйва, колеблется, затем кивает. Он нажимает кнопку еще раз, чтобы быстро ответить:

– Вас понял,– а затем: – Дэйв… не психуйте.

Кровь Дэйва застывает в жилах, но он ждет, пока Сали продолжит.

– Дом у них в поле зрения, и они выдвигаются на позиции по периметру. Это… – Сали колеблется, затем продолжает деловитым, лишенным эмоций тоном.– Дэйв, там пожар. Дом горит.

Дэйв пристально смотрит в глаза Сали, и его глаза будто загораются следом.

– Дэйв,– начинает Сали.

Дэйв рассеянно похлопывает по черному бронежилету, пристегнутому к груди Сали, поворачивается в направлении растущего столба дыма и, не потрудившись ответить или спросить разрешения, срывается на бег.

11

Лиам дважды пытался вытащить топор из живота. Один раз после того, как услышал первый выстрел изнутри дома, и еще раз, когда увидел черный дым, просачивающийся сквозь швы обшивки и разбитые окна. Но боль слишком сильна, а он слишком ослаб. Простой хват на ручке потребовал больше усилий, чем оставалось в его умирающем теле. Сдвинув топор – хоть и на сантиметр,– он почувствовал, как горячие змеи боли пронзили его живот, спину, грудь и ноги. Пытаться протащить свое тело к дому – будто он мог каким-то образом проползти двадцать ярдов, подняться по крыльцу и пройти через закрытую входную дверь с торчащей из его живота рукояткой топора и помочь мальчику – просто-напросто смехотворно. Кроме того, Лиам не справился. Он преодолел всего три фута, пот стекает с него рекой, словно все его молекулы распадаются на воду, подготавливая душу к тому, чтобы просочиться сквозь почву и утечь в ад.

Поэтому мужчина лежит так неподвижно, как только может, смотрит в голубое небо, вдыхает и выдыхает, медленно и ровно, истекая кровью на траву, ожидая смерти.

Когда он слышит взрыв, он кажется приглушенным, но сильным. Мужчина даже улавливает сотрясение, более осязаемое, чем звук. Он понимает, что в какой-то момент потерял сознание, и когда снова открывает глаза, это все равно что смотреть сквозь тонкую вуаль, которую кто-то осторожно накинул на его лицо, как саван смерти. Он поворачивает голову в сторону дома, желая видеть ясно. Дым поднимается вверх большими серыми ватными шариками сажи. Языки пламени вырываются из окон и взбираются по стенам, просачиваются сквозь черепицу на крыше.

Лиам сосредотачивается на открытом, выбитом окне комнаты, которая была тюрьмой Генри и видит, как струйки густого дыма вьются из-под подоконника и тянутся к небу, где рассеиваются и скручиваются в мягкие, невидимые потоки воздуха, но достаточно сильные, чтобы стянуть толстые серые волны в прозрачные ленты и унести прочь.

Пока Лиам смотрит, раздается громкое тресь, будто дом раскололся пополам.

Длинная темная фигура проскакивает сквозь сгущающееся облако, которое заволакивает окно Генри, прежде чем приземлиться с громким стуком на горящую крышу.

Лиаму требуется несколько сбивчивых мгновений, чтобы понять, на что он смотрит.

Тощее, но мощное на вид черное существо ростом с человека укачивает Генри на руках, которых у него, похоже, в избытке. Мужчина насчитывает четыре, обернутые вокруг мальчика, и две в качестве ног, согнутые как бы в коленях, готовые к следующему прыжку.

Лиам на мгновение отвлекается, когда входная дверь дома распахивается, и столб пламени врывается на крыльцо, как огненный бык, прежде чем начать пожирать краску и дерево обугленного фасада. Резкое движение возвращает его внимание к существу, которое скользит по воздуху, все еще держа Генри на руках и направляясь прямо к мужчине.

Тварь приземляется на три конечности, но Генри, чьи веки полуприкрыты, удерживается в крепкой хватке. Лиам замечает, что Генри обнажен по пояс и весь в саже. Его пальцы, свисающие между двумя гладкими конечностями твари, покрыты волдырями. Он кашляет – явно живой. Лиам думает, что это то самое существо, которое они называли матерью, но не уверен.

Оно выше, тоньше, и у него на стало две руки больше, чем когда оно ползало по поверхности теперь уже пылающего дома. Гибкий, округлый панцирь, покрывающий части тела, пропал, обнажив тело столь же неприятное, сколь и пугающее. Лиаму кажется, что он смотрит на монстра семи футов ростом с шестью руками и черной кожей, сильного, как лысая горилла.

Но глаза все те же, это уж точно. Те ужасные, безбожные глаза.

Мать осторожно опускает Генри на землю всего в нескольких дюймах от Лиама. Генри шевелится, и его глаза открываются. Он снова кашляет, поворачивает голову и смотрит в измученное, забрызганное кровью лицо Лиама. Генри вздрагивает при виде этого зрелища, что вызывает легкую улыбку на бледных губах Лиама.

– Привет, малыш,– хрипит он.

Генри снова обращает свое внимание на мать, пытается сесть. Она несется к нему на всех восьми конечностях, как паук, пытающийся схватить муху, попавшую в липкую паутину, с такой скоростью и агрессией, что мальчик испуганно отшатывается.

Странные звуки вырываются из ее рта – пронзительный, отчаянный вой, смешанный с быстрым, гортанным щелканьем, которое, по мнению Лиама, исходит из глубины ее горла. Одна клешня поднимается с земли и прижимается к голове Генри, сначала поглаживая, затем тычась, как будто она пытается привлечь его внимание к чему-то очень важному.

– Эй! – слишком громко говорит Лиам и чувствует, как что-то сжимается в груди, такое болезненное и внезапное, что он гадает, не сдало ли его сердце: заперло входную дверь, сменило табличку «ОТКРЫТО» на «ЗАКРЫТО» и опустило большие жалюзи на окне. На сегодня все, ребят, и завтра мы не увидимся. Не возвращайтесь, слышите?

Мать одаривает его восклицание лишь мимолетным вниманием, затем снова сосредотачивается на Генри. Она становится все более возбужденной, ее конечности шаркают по грязи, как у встревоженного животного, желающего выйти из загона при приближении хозяина, жаждущего, чтобы ему бросили объедки из ведра, чтобы накормили мясом.

– Наверное,– дрожащим голосом говорит Генри, обращаясь к Лиаму, но не сводя глаз с матери,– она ждет, когда я с ней поговорю. Как я мог раньше.

– Так поговори,– шепчет Лиам, не уверенный, что Генри услышит его хрип даже с такого близкого расстояния.

Но он слышит, потому что его глаза устремляются на Лиама, испуганные и бездонные. Когда он шепчет ответ, в его голосе слышится страх.

– Я не могу.

Лиам хочет ответить, помочь, но его горло что-то сильно сжимает, а легкие словно зажаты между двумя рычагами тисков, которые медленно, дюйм за дюймом, сжимаются по бокам груди. Вместо этого он позволяет рукоятке бесполезного пистолета выскользнуть из его пальцев и неуклюже кладет свою руку поверх руки Генри, сжимая его пальцы так сильно, как только может – на данный момент, это едва заметное давление.

– Кажется, она начинает злиться,– говорит Генри, и теперь он не выглядит испуганным – он в ужасе, как укротитель, который потерял контроль над своим львом и не знает, что с этим делать, пока напуганный и смертельно опасный зверь ходит вокруг него по рингу.– Я больше не могу с ней разговаривать, я потерял…

Генри замолкает и теперь сам сжимает руку Лиама, сжимает сильно, но больше не двигается, боясь расстроить зверя еще сильнее.

Но взволнованный плач матери все нарастает – становится громче и агрессивнее. Теперь в этих звуках есть элементы рычания, и щелканье раздается так быстро, что кажется, будто она кричит на мальчика, как сердитая домохозяйка, отчитывающая своего никчемного мужа за то, что он ей изменяет.

– Думаю,– продолжает Генри тем же шепотом,– наверное, я был для нее как малыш. Мы все думали вместе, я был их частью. А теперь этого нет, и она этого не понимает.– Генри поворачивает свои широко раскрытые глаза, чтобы еще раз встретиться взглядом с Лиамом.– Кажется, она мне больше не доверяет.

Лиам хочет ответить, когда мать замирает, и все ее звуки обрываются, словно ее выключили. Она медленно поднимает голову к небу, ее желтые глаза сужаются. Подозрительные. Она пристально смотрит на Генри, и Лиам видит, как слезы прочерчивают дорожку сквозь сажу у него на виске. Парень до смерти напуган, и я ни черта не могу сделать, чтобы ему помочь.

Наконец, мать, похоже, приняла решение. Ее взгляд смягчается, и одним плавным движением она подносит коготь к лицу Генри.

– Эй! – снова зовет Лиам, желая кричать, но зная, что выходит лишь хрип.– Отвали!

Существо игнорирует его, затем прикладывает кончик длинного когтистого пальца ко лбу Генри. Он впитывается в его кожу, словно мальчик сделан из сливочного масла, и глаза Генри закатываются.

– Черт возьми! – говорит Лиам, теперь его голос звучит громче, исчезли флегматичные нотки.– Я сказал, ОСТАВЬ ЕГО В ПОКОЕ!

Лиам отпускает руку Генри, хватает ствол своего «Глока» и замахивается прикладом в голову матери. Движение выходит слабым и скользящим, но она переводит на него взгляд с такой ненавистью, что он даже в смерти чувствует прилив страха.

– Да к черту,– решает он.– Давай.

Мать на всех шести конечностях перескакивает с Генри на Лиама, прижимая его руки и ноги, их лица теперь в дюйме друг от друга. Она рычит, сверкая огненными и злыми глазами. Он вспоминает последствия клейкой кислоты на Греге, которую она, видимо, хранит в своем уродливом рту, и реагирует единственным доступным ему способом.

Он бьет ее лбом прямо между полных ненависти золотистых глаз.

Когти, сжимающие его руки, ослабевают, и Лиам берет передышку, чтобы покопаться глубоко в себе, извлечь последние доступные ресурсы. С кряхтением он поднимает руки и сводит их вместе, обхватывая ее талию – скользкую и обманчиво мускулистую – в крепком медвежьем захвате. Ее тело прижимается к острию топора, и он чувствует, как оно вгрызается в его внутренности. Чудесным образом боль отдалилась, почти онемела. Почти.

Лиам отворачивается от ее шипящего рта и с радостью видит, что глаза Генри открыты и ясны, наблюдают.

– Беги!

Затем он чувствует на груди твердые кончики ее когтей, как у 150-килограммовой кошки, и ее единственное желание – сбежать. Острые когти неистово вонзаются, разрывая плоть на его груди, бедрах, плечах. Морщась, он с жутким восхищением наблюдает, как его плоть и кровь темным туманом поднимаются вверх, попадая теплыми струями ему в рот и глаза, придавая его быстро сужающемуся зрению темно-красный оттенок.

«Розовые очки»,– тупо думает он, пока когти матери вонзаются все глубже и глубже в его грудь, чтобы добраться до слабеющего сердца… и разорвать на куски.

Лиам не видит, убежал Генри или остался. Он надеется, что убежал. Он надеется, в отличие от его мальчика, этот избежал темной дыры между скалами. Где монстры ждут, чтобы забрать тебя.

Когда тело Лиама отключается, в его сознании вспыхивает яркий свет, и с мягким толчком он отделяется от своего тела, словно кто-то осторожно вытолкнул его из плоти.

Небо бледное, а деревья тут не покрыты листвой, а голые, черные и невероятно высокие.

К его руке тянется другая, теплые кончики пальцев умоляют их сжать.

Маленькая, мягкая рука игриво подталкивает его в ожидании.

Чтобы поприветствовать.

Отвести домой.

С приливом незаслуженной любви, Лиам берется за нее.

12

Сали кричит ему остановиться, но Дэйва не остановят ни Сали, ни пули, ни огонь, ни что-либо еще, пока он не найдет Генри и не избавит от любой опасности.

Лидер отряда, Паркер, поднимается из укрытия на краю изгороди, последней границы барьера между густым лесом и широкой поляной, в центре которой находится потрескивающий, дымящийся ад двухэтажного дома.

– Мистер Торн, стойте! – просит Паркер, протягивая руку вперед, и Дэйв выражает ему свое уважение беглым взглядом, проносясь мимо этого приказного тона и вытянутой перчатки.

Однако, выйдя на поляну, он замирает, его разуму требуется мгновение, чтобы осознать хаос происходящего – глаза впитывают слишком много невероятных вещей одновременно.

В дом слева в переднем юго-восточном углу въехала горящая машина – водительская дверь распахнута, двигатель и сам испускал дым, который смешивался с дымом от дома. Справа от него стоит большой старый сарай, приземистый и меньше фермерского амбара.

На земле перед ним лежит белый мужчина с топором в животе.

Прежде чем Дэйв успевает что-либо сообразить, его хватают сзади и с силой прижимают к земле, а мужчина, лежащий на нем сверху, силен и непробиваем, как бетонная плита.

Паркер торопливо говорит ему на ухо.

– Если вы хотите, чтобы ваш сын жил, сэр, вам нужно успокоиться и позволить моей команде делать свою работу. Вы не помогаете, сэр, вы мешаете. Ваши действия могут убить вашего ребенка прежде, чем я смогу спасти его, и потенциально поставить под угрозу безопасность моих людей.

Дэйв хнычет, но, уткнувшись левой щекой в жесткую траву, продолжает осматривать поляну, хоть и искоса. Он больше никого не видит: ни тел, ни похитителей, ни Генри.

– Я держу его, спокойно,– говорит Сали, и Дэйв чувствует, как давление на его позвоночник немного ослабевает.

Сали ложится рядом, его глаза тоже осматривают поляну перед тем, как повернуться к Дэйву.

– Черт возьми, Дэйв. Вы так убьете своего сына.

Дэйв цепенеет от этих слов, гадает, правда ли это, не совершил ли он нечто ужасное.

– Огонь,– все, что он может сказать в ответ.– Что, если он там?

Сали морщится и поднимает глаза на Паркера.

– Отпустите его.

Вес Паркера исчезает. Дэйв и Сали лежат, наполовину внутри, наполовину снаружи поляны, заметные для любого, кто мог бы посмотреть в ту сторону. Но откуда – Дэйв понятия не имеет. Явно не из дома.

– Дэйв,– начинает Сали, и тут они оба слышат громкое бум.

Двигая только головами, оба поворачиваются посмотреть. На крыше первого этажа, того, что выступает с восточной стороны, стоит высокая черная… штука. Разум Дэйва перебирает слова и целую жизнь ассоциаций с образами, изо всех сил пытаясь определить, как это описать, дать название.

Оно выглядит наполовину человеком, наполовину насекомым. Высокое и тонкое, конечностей слишком много, а тело гибкое и мощное. Но больше всего на свете: пугающее.

Генри неподвижно лежит в его черных объятиях.

– Боже милостивый,– шепчет Паркер.– Агент Эспиноза? – зовет он, будто все это подстроено, будто это дурацкий сюрприз, шутка, и эти чокнутые из местного отделения ФБР в Сан-Диего решили приколоться над спасательным отрядом.

У Сали нет времени ответить, потому что существо делает три длинных шага, затем спрыгивает с края крыши, пролетает почти двадцать футов по воздуху и точно приземляется у сарая. Прямо рядом с человеком с топором в животе.

Все они в немом шоке наблюдают, как существо осторожно опускает Генри на землю, нависает над ним, словно проверяя жизненно важные органы.

Несмотря на странность, Дэйв замечает движение Генри, видит, как он разговаривает с человеком, лежащим рядом с ним, и облегчение наполняет его сердце, как самый божественный, радостный свет, который он когда-либо испытывал. Издалека он слышит, как Паркер говорит в микрофон так тихо, что даже с расстояния в два фута его почти не слышно. Несмотря на это, Дэйв улавливает несколько слов, одно из которых «спокойно», а затем пару фраз, имеющих огромное значение для Дэйва: «Я ни хрена не понимаю» и «Никто не стреляет, пока я не скажу».

Пока мужчины лежат и наблюдают, пытаясь решить, что делать, раздается тихий хрясь, за которым следует оглушительный БАМ, когда дом обрушивается, куски пылающих обломков подхватывает восточный ветер, неся по воздуху тлеющие угольки туда, где лежит Генри, направляясь к ужасному существу и умирающему человеку.

По направлению к сараю.

– Вот черт,– говорит Сали, и когда Дэйв смотрит на него, агент указывает на крышу сарая, которая, к растущему ужасу Дэйва, загорелась.

– Что эта штука делает? – спрашивает Паркер. Они наблюдают, как существо тычет Генри в лоб. Парень рядом с Генри, явно рассерженный, поднимает что-то похожее на пистолет и замахивается им на существо.

– Что, черт возьми, происходит? – молит об ответе Дэйв.– Что это за штука?

Паркер вмешивается, чувствуя серьезную угрозу.

– Агент, у меня двое целятся на эту… на цель. Скажите только слово, сэр, и мы ее уберем.

– Нет,– хрипло шепчет Дэйв.– Там же Генри! Прямо под этим.

Паркер игнорирует Дэйва и просто повторяет то же самое.

– Скажите только слово, сэр. Цель на мушке.

– Сали, нет, стойте,– шепчет в панике и страхе Дэйв.– Он слишком близко.

– Дэйв, вам нельзя тут быть,– говорит Сали.– Паркер, стреляйте.

– Что? НЕТ! – отзывается Дэйв, в его голосе слышится отчаяние, и ему насрать на всю эту секретность операции. Он не позволит, чтобы в его мальчика целились!

Кровь стучит в ушах Дэйва, как барабан. Он не может выносить это напряжение.

Сали прав, мне нельзя было приходить, я не должен быть здесь.

Паркер стучит по микрофону.

– Мэйсон. Слышали? Ладно… стойте… господи… подождите.

– Генри! Беги! – кричит кто-то. Дэйв думает, что это тот парень с топором в животе, потому что больше там никого нет. Дэйв сосредотачивается на сцене всего в двадцати ярдах от него и понимает, почему Паркер придержал приказ. Существо – чем бы оно ни было – прыгнуло на умирающего человека, и они, кажется, борются, существо царапает и раздирает его, руки человека каким-то образом обхватывают худое, но мощное тело.

В диком ужасе Дэйв видит, как маленький Генри встает. Он плачет, без рубашки, и убегает от схватки, к деревьям.

К Дэйву.

– Да пошли вы все,– говорит Дэйв. Как будто услышав щелчок стартового пистолета, он вскакивает с живота на ноги, бросаясь вперед со страшной скоростью, крича так громко, как только может:

– Генри! Генри!

Широко раскрытые, испуганные глаза Генри встречаются с его. На мгновение на его лице появляется выражение замешательства, недоверия, но оно быстро исчезает под влиянием безумной, неудержимой РАДОСТИ.

– Дэйв! – вопит он, еще сильнее размахивая руками, пока они бегут друг к другу.

Ближе… ближе…

За спиной Генри Дэйв замечает, как странное существо поднимается на ноги, окровавленное и – по крайней мере, по мнению Дэйва – безумно взбешенное.

Человек на земле неподвижен.

Существо сгибает ноги, готовясь совершить еще один безумный прыжок в сторону Генри, и Дэйв уже собирается выкрикнуть предупреждение, когда раздаются два выстрела – БАМ-БАМ – и существо отбрасывает назад, словно его дергают за невидимую веревку, и оно тяжело приземляется на землю неряшливой кучей черных конечностей с ужасным, визгливым криком – звук, который еще много лет будет преследовать Дэйва в кошмарах.

Три секунды спустя Дэйв заключает Генри в объятия, и они падают на траву, крепко обнимая друг друга, Генри плачет и кричит от облегчения, от счастья, от истерики.

Дэйв крепко обнимает его и укачивает, повторяя одно и то же снова и снова в порыве восторженного облегчения:

– Я держу тебя. Я держу тебя. Я держу тебя. Я держу тебя.

13

Когда мать дотронулась до него, Генри почувствовал, как мир рассыпался, как он сам взлетает в воздух с невероятной скоростью; беспорядочные видения заполняли его разум с такой скоростью, с таким невероятным масштабом и яркими деталями, словно ему показывали целые миры.

И, возможно, так оно и было.

Огромные пещеры, неописуемые, на много миль под тем миром, который он знал. Тысячи существ, похожих на мать, на малыша, их бесчисленные вариации. Генри не знал, видит ли он настоящее, будущее или далекое прошлое. Это пророчество? Временный дар видеть чужими глазами.

Или это воспоминание?

Когда укол ее пальца коснулся его лба, проникая глубоко, что-то в его сознании расстегнулось, поплыло, затем расширилось. Это было непохоже ни на что знакомое – совсем не так, как черный глаз, который показывал ему мысли и цвета, что-то совершенно другое; более первобытное, более мощное.

Она показывала ему нечто большее, чем просто образы или видения. Это был совершенно новый способ видеть. Совершенно новое чувство, эволюция того, на что были способны люди. Или, точнее, то, что им дали.

Мать открылась ему, откатила камень от входа в этот знакомый туннель, чтобы он мог попасть внутрь и пройти по проложенному каналу, соединяющему их. Возможно, навсегда.

Паря над сценами, приближаясь к вихрящимся краскам туннеля, который был разумом матери, Генри заколебался. Отстранился. Он чувствовал ее волнение из-за его нежелания идти дальше, но ему было страшно. Это отличалось от того, что он испытывал раньше,– более физическое, более реальное. Более могущественное.

Прежде чем он успел решить, идти ли ему вперед или вернуться назад, соединение оборвалось, будто через порог была переброшена стальная дверь, источник питания отключили.

Затем он падал назад и вниз – сквозь какое бы сверхъестественное облако он ни поднялся – обратно на землю, в жесткую, холодную реальность. В человечество.

Когда он очнулся, мать сидела уже на нем, а на Лиаме, разрывала его на части, и мужчина кричал ему бежать!

И Генри бежит – так быстро, как только может. К своему потрясению, он видит своего отца, выскакивающего из-за деревьев, словно иллюзия, бежит к нему с широко раскрытыми руками и испуганными глазами.

А потом облако дыма рассеивается от Джека Торна, и его отец сдувается и исчезает.

Но другой мужчина занимает его место и бежит так же быстро, как и его папа.

– Дэйв! – радостно вскрикивает Генри, и когда он прыгает, этот мужчина подхватывает его на руки и крепко прижимает к себе. И снова и снова повторяет: «Я держу тебя».

14

– Дэйв! Лежать! Не вставайте оба! – кричит Сали, а потом поворачивается к Паркеру.– Убейте эту срань!

Паркер спокойно щелкает по микрофону.

– Стреляйте по готовности.

Из ближайшего укрытия раздаются два резких кашля, и существо отбрасывает назад на землю. Сали вскакивает на ноги, когда существо начинает ползти, очевидно раненое, но все еще двигающееся достаточно быстро к открытым дверям горящего сарая.

И он правда горит. Огонь перебрался на крышу. Клубящийся дым от дома уносится порывом ветра на восток, неся горящие обломки к маленькому строению в яростном порыве сажи и огня.

Сквозь плотную завесу дыма Сали видит, как закрываются обе двери сарая, как отступающие черные пальцы исчезают внутри.

Он снова поворачивается к Паркеру.

– Этот сарай держит много ребят, да? Без риска попасть под перекрестный огонь?

– Да, сэр,– отвечает Паркер, слегка нахмурившись от предположения, что его люди или команда спецназа поставят себя в такое идиотское положение, что рискнут перестрелять друг друга. Но он знает, что сейчас произойдет, и ждет приказа.

Сали проверяет, не сдвинулись ли Дэйв и Генри с места, шумно выдыхает, затем кивает Паркеру.

– Стреляйте по готовности.

– Бейте в сарай, ребята,– спокойно командует Паркер.

Сверху и снизу от линии деревьев раздаются выстрелы – беспорядочная, какофоническая симфония пуль и смерти. Куски сарая разлетаются во все стороны с каждым взрывом, и пылающая хижина быстро покрывается дырами размером с кулак. Раздается пронзительное ИИИ! изнутри. Сали следит за Дэйвом и Генри, убеждается, что они не настолько глупы, чтобы пошевелиться, затем снова смотрит на сарай. Агент встает, позволяет примерно сотне патронов разорвать на части умирающее сооружение и все внутри него, затем хлопает Паркера по плечу.

– Хватит.

– Не стрелять, не стрелять,– командует Паркер, и выстрелы прекращаются.

Тишина прокатывается по поляне, как эхо затихающего грома, пепельный ветер уносит прочь последние звуки штурма.

Сали осторожно подбегает к Дэйву и Генри, держа пистолет наготове и выискивая цели, наметанным глазом высматривая возможные места, где все еще могут прятаться люди с оружием, надеясь всадить пулю сквозь нашивку ФБР на его бейсболке.

Он подходит к Дэйву и опускается на колени. Он немедленно проверяет его на наличие травм, но тот, похоже, невредим. У маленького мальчика без рубашки рядом с ним покрасневшие глаза, пепельный цвет лица, он сильно обгорел и прерывисто дышит. По всему его маленькому телу порезы, включая рану на лбу, там, куда его тыкало странное существо. Бедному ребенку надо в больницу, и срочно.

– Значит, ты Генри,– говорит он, пытаясь улыбнуться маленькому мальчику, сохранить свой накачанный адреналином голос ровным, как можно увереннее заверить парня в том, что он в безопасности. Что все кончено.

Генри начинает отвечать, когда менее чем в десяти ярдах от него обрушивается правая стена сарая, за которой немедленно следует БА-БАМ! от сотрясающего воздух взрыва, большая волна подбрасывает пылающие куски дерева на пятьдесят футов в воздух.

– ЧЕРТ! – кричит Сали и наваливается всем телом на Дэйва и Генри, скрещивая руки на затылке.

Пыхтя, Паркер сползает на землю рядом с ним, поднимает винтовку и целится в то, что осталось от сарая. Двое других членов команды окружают их, стоя на коленях с пистолетами, нацеленными на уничтожение всего и вся, что может захотеть причинить агенту ФБР или двум гражданским лицам какой-либо вред.

– Паркер,– говорит Сали, тяжело дыша.– Нам нужна медицинская эвакуация. Ваш парень сможет посадить здесь вертолет?

Паркер не утруждает себя ответом на вопрос, но быстро говорит себе под нос в микрофон, не отрывая взгляда от сарая.

– Видимо, там была еще одна машина? – спрашивает Сали Генри, и тот кивает. Сали улыбается.– Надеюсь, это был последний сюрприз на сегодня.

Генри слабо улыбается, затем его губы дрожат и морщатся.

Он утыкается лицом в грудь Дэйва и плачет.

Пять минут спустя вдалеке завывают сирены. Сали рассеянно гадает, как сюда доберутся пожарные машины, но потом осознает, что пожарная служба и сама способна справиться с пламенем, переходящим на деревья и сотни тысяч акров окружающего леса.

Сверху доносится тяжелое вжух-вжух-вжух вертолета, вращающиеся винты закручивают дым в серые спирали, когда махина опускается на безопасную часть поляны, подальше от все еще горящего дома и пепельных обломков взорванного сарая. Два медика с красными крестами на груди выпрыгивают из стального брюха прежде, чем вертолет полностью касается земли.

Следующие несколько минут наполнены смятением людей, кричащих и беспокоящихся о ребенке. Сали отходит в сторону, чтобы позволить медикам сделать свою работу, но Дэйв остается рядом с мальчиком; хотя и недостаточно близко, чтобы помешать, но все же ни на секунду не отпускает руку Генри. Наверное, любой, кто попытается оторвать этого человека от его ребенка, окажется на земле. И меня это тоже касается.

Вскоре Торны оказываются в вертолете, их поднимают и уносят прочь. Через пятнадцать минут Генри получит первоклассную медицинскую помощь в медицинском центре Военно-морских сил США, а Дэйв сможет позвонить жене и сообщить ей хорошую новость: Генри жив. Генри в безопасности.

Команда по спасению продолжает прочесывать территорию в поисках живых преступников, в первую очередь сосредоточившись на сарае и том, что скрывалось внутри него, когда его разносили.

За то короткое время, что они провели вместе, Сали смог задать несколько вопросов мальчику, который заверил его, что все, кто был причастен к похищению, абсолютно точно мертвы. Он не вдавался в подробности, был слишком уставшим и израненным, но все же дал понять, что всем похитителям пришел жестокий, ужасный конец.

И это включало Джима Кэди.

Сали понимает, что найдет останки Кэди внутри горящего дома – ну, как только они смогут туда попасть.

Так что с этим придется подождать, и это ничего.

У него есть время. Теперь у него много времени.

Паркер и еще четверо мужчин обходят остатки сарая, стоя на приличном расстоянии от догорающих углей, но держа оружие наготове на тот случай, если оно – что бы это, черт возьми, ни было – высунет голову в последний раз. Даже издалека Сали видит обугленную кучу того, что, по-видимому, когда-то было зеленым фургоном «пинто», который заправляли Лэниганы.

Остальная часть сарая, хотя и покрыта почерневшими досками обрушившегося потолка и стен, кажется пустой.

По крайней мере, ничего не движется.

И это тоже хорошо.

Часть одиннадцатая: После

1

Во второй раз в его юной, но непростой жизни Генри просыпается на больничной кровати. Из руки торчит трубка от капельницы, и это ему жутко не нравится, но в остальном он чувствует себя на удивление хорошо. А что еще лучше: он не может не заметить на себе и на кровати запах чистоты и свежести – даже хлорки (но разве это не прекрасно?).

«Видимо, меня помыли, пока я спал»,– думает он и проверяет свою силу, сжав пальцы на руках и ногах. Все конечности работают прекрасно, но когда он поворачивает голову на мягкой подушке, что-то кажется иным. Он подносит кончики пальцев к голове и понимает, что там больше нет волос. Их сбрили. Не удержавшись, он хихикает, потому что ситуация кажется ему до странного смешной.

Генри считает, раз он смеется над лысой головой, наверное, с ним все в порядке. Не как в прошлый раз, пожалуйста, Господи, не так.

Двери в палату раскрываются, и входит дядя Дэйв. Он выглядит более уставшим и худым, чем Генри его помнит, но счастливым. Его улыбка ясная и радостная.

За ним идет тетя Мэри, которая буквально отпихивает Дэйва, чтобы подбежать к Генри. Она прижимает голову мальчика к своей груди и начинает укачивать. Генри это нравится. Она приятно пахнет и мягкая, а еще ее блузка нежная и теплая. Внезапно на него накатывает усталость, и ему хочется снова заснуть, но на этот раз в сильных, заботливых руках тети.

– Привет, Мэри,– говорит он, его голос заглушен объятием.

Он слышит, как она плачет и шмыгает носом, пока снова и снова повторяет его имя.

– О, Генри. Мой милый Генри. Генри, я люблю тебя.

Сильная рука обхватывает его с противоположной стороны кровати. Генри мягко отстраняется от Мэри, и она неохотно опускает его голову на подушку.

– Только без плохих новостей, ладно? – просит Генри Дэйва, который смотрит на него сверху вниз с абсолютной безмятежностью человека, обретшего покой после мучительных испытаний.

– Никаких плохих новостей, сынок,– говорит он.– У тебя небольшое недоедание, парочка крошечных порезов и ушибов, несколько незначительных ожогов. Еще растяжение плеча, но врач говорит, все не так плохо. Тебя хорошенько вымыли, и, когда захочешь, тебе надо поесть твердой пищи. Совсем чуть-чуть. Пока что питание проходит вот так,– постукивает Дэйв по прозрачной трубке капельницы.

– Я и сейчас могу поесть,– говорит Генри, и это правда. При одной мысли у него сжимается и булькает в животе, а рот наполняется слюной.

– Пойду поищу медсестру,– говорит Мэри, шмыгая носом.– Принесу тебе еды, малыш.

Мэри поспешно уходит, а Дэйв отпускает руку Генри, подтаскивает к кровати пластиковый стул и садится.

– Через некоторое время, может, сегодня или завтра, с тобой захочет поговорить полиция. Они будут спрашивать о… ну, о многих вещах. Ничего? Я все это время буду здесь, и Сали тоже.

Генри морщит лоб.

– Кто такой Сали?

Брови Дэйва удивленно приподнимаются, затем до него доходит. Он смеется и качает головой.

– Боже, конечно, ты не знаешь. Видимо, я еще плохо соображаю. Он помог нам найти тебя, сынок. Работает в ФБР. Он хороший человек.

– А, хорошо,– отвечает Генри, не зная, что еще сказать или подумать. С каждой секундой он устает все больше, что расстраивает, ведь он только проснулся и очень ждет, что там ему принесет Мэри. Но он не может держать глаза открытыми, поэтому снова откидывается на подушку и позволяет себе забыться.

– Отдохни, Генри,– говорит Дэйв, и в полусонном состоянии Генри кажется, что это его отец говорит с ним у кровати, а не дядя Дэйв. Часть его знает, что это неправда, что его отца больше нет – теперь он ушел навсегда,– но он позволяет этой мысли задержаться еще на мгновение, ведь так приятно думать, что папа все еще рядом, даже если это ложь самому себе.

«С другой стороны,– думает он, прежде чем впасть в беспамятство целебного сна, о котором отчаянно просит тело,– думаю, неважно, папа это или дядя Дэйв, ведь там тот, кто меня любит, и этого достаточно».

При этой мысли Генри улыбается и засыпает, даже не почувствовав запаха порции риса с курицей, которую Мэри приносит и ставит на ближайший стол, где еда остается остывать.

2

Сали картинно сидит за своим столом, высоко задрав молчаливые ботинки на угол, стул откинут так далеко, что упирается в окна, протянувшиеся от пола до потолка его маленького кабинета. Как и всегда после завершения дела, агент прокручивает в уме все от начала до конца. После отчета, официального отчета, он любит несколько дней размышлять о том, что мог сделать иначе; может, даже лучше. А еще ему нравится перепроверять все выводы, чувствовать уверенность в их точности.

«Всегда можно сделать лучше» – вот его девиз в конце каждого дела, когда он передает данные офисным сотрудникам, иногда в серьезном тоне, когда дело прошло плохо, а иногда, когда все хорошо, сардонически и легкомысленно, противореча правде высказывания. Именно последним тоном он говорит эту фразу после дела Генри Торна. Легкомысленно, но все же правдиво.

Как только пожар в доме потушили, а окружающий лес спасли, команды агентов из разных отделений ФБР и местных органов приступили к методичному выяснению того, что именно произошло за дни плена Генри Торна. Некоторые выводы были безумными, без этого никуда.

Как бы то ни было, тела нашли и опознали.

Пит Скалера. Дженни Лэниган. Грег Лэниган. Лиам Джонс. Джим Кэди. Все мертвы и, за исключением Джонса, сожжены дотла, от преступников остались лишь разбросанные кости и обугленные черепа с почерневшими, вечно оскаленными зубами. Причину смерти определить было сложно, учитывая такое состояние. Никого не застрелили, не избили тупыми предметами и ничего из того, что можно было бы найти на оставшихся костях.

Все остальные скелеты, найденные в сгоревшем доме, отнесли к останкам животных и изъяли из рапорта.

Разумеется, все это было на бумаге. Главной темой – в том числе и сплетен в коридорах и кафетериях,– были теории о том, что, черт возьми, случилось с тем существом.

Обломки сарая тщательно расчистили, подготовили много оружия на тот случай, если эта тварь – предположительно мертвая,– решила вылезти на последнем издыхании, как в фильмах ужасов, именно в тот момент, когда окружающие ожидали этого меньше всего. Когда уже убедились, что она мертва.

Но в итоге – сюрприз – никакого существа. И это послужило поводом для интересной дискуссии. Совместно с членами спасательной команды была придумана история – история, в которой ничего не говорилось о странном семифутовом существе, не поддающемся классификации, которое выпрыгнуло из горящего дома с ребенком на руках, разорвало когтями тело Лиама Джонса в клочья, получило две пули из мощной снайперской винтовки и все равно сбежало (на восьми конечностях, вообще-то!) в сарай, чтобы спрятаться и, предположительно, умереть.

Никакого упоминания о том, почему все открыли огонь, выпустив более сотни пуль по тому, что, по отчету, было лишь пустым горящим сараем.

Никакого упоминания о свежевырытой яме почти двух футов в диаметре. О яме, которая вела вниз, глубже и глубже, а потом слегка изогнулась в сторону леса и резко заканчивалась непроходимым завалом из плотно утрамбованной грязи.

Все это не входило в официальные отчеты, включая тот, что писал Сали. Если их спросят, ребята из отряда скажут, что вели огонь на поражение, пока парень бежал к своему дяде, и все это ради того, чтобы та сволочь с топором в животе внезапно не вскочила и не побежала следом.

Если бы.

По совету адвоката Сали подал отчет в таком виде, без всяких «неоднозначных предположений» о том, что он, отряд по спасению, ФБР и сам Генри Торн могли видеть, а могли и не видеть, учитывая хаос нападения.

Поэтому Сали решил забыть, и если честно? Его это устраивало. Он был не из тех, кто выкладывал всю правду, главное, чтобы жили те, кто должен жить, а те, кто справедливо заслуживал смерти, получали по заслугам.

Тут все как надо.

Нет, что беспокоило Сали и давило на носки его блестящих черных ботинок – так это Генри.

Сали был уверен, что малыш только так будет болтать о странном женоподобном чудовище с шестью конечностями, истерично описывать детали того, что легко можно было бы списать на плод воображения травмированного ребенка.

Но он этого не делал.

Когда он давал показания, то ни словом не упомянул о гуманоиде, который, судя по увиденному Сали, спас парню жизнь.

Вместо этого Генри описывал детали своего плена расплывчато, почти скучающе. Большую часть времени он был заперт в своей комнате. Нет, он не знал, как все умерли, за исключением Лиама, которого – как ни иронично – Кэди зарубил топором. Парень сказал, что многое стерлось.

Сали все это время сидел рядом с ребенком и ни на секунду ему не поверил. Тем не менее, это все упрощало. Никаких показаний, которые надо было опровергать. Никаких противоречий, которые вылились бы в бумажную волокиту. Все четко и гладко.

Дело закрыто.

И вот Сали сидит и размышляет о произошедшем. В целом, он не против оставить все эти слепые зоны. Ведь правосудие свершилось.

Но, разумеется, была одна проблема. Одна важная деталь, которая не даст ему спать много ночей в обозримом будущем и в конечном итоге приведет к кошмарам, от которых он будет просыпаться с криками и в поту:

Что он видел?

В конце концов к делу подключится психолог, и через пару лет Сали почти на год возьмет отпуск, чтобы наладить психическое здоровье, ему придется заниматься бумажной работой и проверкой фактов, до дел его не допустят. Ему скажут, что это наилучшее решение для «всех вовлеченных».

И Сали будет разговаривать со своими ботинками гораздо чаще, чем когда-либо, хоть и держать этот факт при себе. Этой причудой он уж точно не испортит свое положение, ведь в итоге это выльется в натянутые отношения с начальством Федерального бюро расследований.

Но все эти дни наступят еще не скоро. Они далеко от того, что происходит здесь и сейчас.

То, что станет с агентом Сальвадором Эспинозой в конце этого далекого пути, не стоит обсуждать и уж точно не стоит об этом думать.

Не сейчас.

Сейчас он просто рад, что добро победило.

Что Генри в безопасности.

Дело закрыто.

3

Дэйв снова уснул на диване. За последние недели это случается все чаще и чаще – с тех пор, как они привезли Генри из больницы; с тех пор, как все вернулось в норму.

Ну, почти в норму.

Дэйв не мог до конца оправиться от изнурения той недели, когда забрали Генри. Сколько бы он ни спал, сколько таблеток бы ни пил, сколько бы не занимался спортом, ел или гулял под луной в холодные зимние ночи, он все еще был уставшим.

Не сонным, а именно… уставшим.

Веки казались тяжелыми, а тело – слабым. Он пошел к врачу на полное обследование, чтобы убедиться, что все, как говорится, тип-топ. Что у него нет, например, рака, диабета или любого другого заболевания, что мучают тех, кто проезжает мимо знака на шоссе «СРЕДНИЙ ВОЗРАСТ». Ведь Дэйв миновал его и ехал уже к следующему знаку, потом – к следующему.

Врач не нашел ничего плохого. Идеальное здоровье.

– Дай себе время, Дэвид,– сказал он. Мэри сказала то же самое, как и все его коллеги.

Дать время.

Дэйв решил так и поступить. Он пока останется дома, позаботится о Мэри, будет играть с Генри, который вернулся домой в целости и сохранности.

А пока он давал себе это самое необходимое время, внес еще несколько незначительных изменений.

Например, купил новую систему безопасности. Датчики движения снаружи и внутри дома включались ночью, когда все спали и были беспомощны.

А еще купил пистолет, о чем раньше никогда даже не думал. Ни за что на свете. Он позвонил Сали где-то через неделю после того, как вернулся Генри, и спросил, не поможет ли тот ему приобрести подходящее оружие, сообщить об основах безопасности, научить стрелять из этой чертовой штуковины, и желательно не по собственным ногам.

Сали согласился. Без вопросов и осуждения.

С тех пор они вдвоем пару раз ходили выпить пива. Сначала Дэйв думал, что они будут вовсю обсуждать то, что видели там, в лесу, на поляне возле старого заброшенного дома. К его удивлению, они говорили обо всем, кроме этого. О спорте. Как дела у Генри. О всякой чепухе.

После второго или третьего похода Дэйв понял, что ни один из них не хотел озвучивать то, что видел. Будто так эта штука станет реальной, и, соответственно, тогда они оба станут местными сумасшедшими – не самое приятное чувство, но Дэйв понял, что никогда не исчезнет. С этим им просто придется жить.

И на этом… все.

И вот Дэйв медленно встает, берет с кофейного столика пустую бутылку пива, выключает на белом шуме телевизор, в котором на сегодня закончились сюжеты и плохие новости.

Он выключает свет на кухне и медленно направляется по коридору в сторону спальни. Как и всегда, или, по крайней мере, в большинство ночей, он останавливается рядом с закрытой дверью Генри. Дэйву кажется странным, что Генри попросил закрывать дверь на ночь. Раньше мальчику нравилось оставлять ее открытой, нравился свет маленького ночника в коридоре, а после случившегося, после того как его запирали…

Но если парень этого хотел, это он и получил. Что бы ни помогало ему чувствовать себя в безопасности и комфорте – они делали все. Без вопросов.

Как Дэйв и подозревал, Генри снова разговаривает сам с собой. Скорее всего, во сне. Несмотря ни на что, это не изменилось.

Нет… нет, они мне нравятся… ага… я не хочу уходить… ты не понимаешь, они не такие… это ты про Мэри?

Дэйв хватается за ручку, на секунду мешкает, а потом на щелку открывает дверь.

В комнате темно, если не считать обычного прямоугольника лунного света, проникающего через единственное окно в изножье кровати Генри.

Дэйв чувствует холодный ветерок и дрожит. По его обнаженным рукам пробегают мурашки.

Окно открыто. Широко.

– Генри? – шепчет Дэйв. Но Генри – темный комок под одеялом, он ровно дышит и явно спит.

Дэйв подходит к окну, слегка высовывает голову из рамы, чтобы закрыть, и делает паузу.

«Тут нет сетки,– недоуменно думает он.– Надо исправить это за выходные. Мальчик, наверное…»

– А можешь оставить?

Дэйв замирает и поворачивается. Генри сидит. Маленькое тельце в темноте.

– Холодно, сынок.

– Я знаю,– отвечает он.– Но лучше пусть будет открыто. Я люблю свежий воздух.

Дэйву нечего на это сказать. Он оставляет окно, подходит к кровати и садится рядом с Генри, который снова ложится, устраиваясь поудобнее на подушке. Дэйв кладет руку мальчику на плечо, рассеянно думая о том, что в комнате странно пахнет. Как сгоревшие листья.

«Видимо, чем-то тянет снаружи»,– думает он и гладит Генри по плечу и голове. У него снова отрастают волосы, и он набрал парочку фунтов. Мэри думает, что он даже подрос на дюйм, но, возможно, всего лишь придумывает. И все же мальчик выглядит хорошо. Здорово.

– Я люблю тебя, Генри,– говорит Дэйв, и в мягком свете видит, что Генри улыбается.

– И я тебя,– отвечает мальчик, а потом зевает.

– Ты разговариваешь со своим папой?

– Нет, папа ушел,– устало говорит Генри, погружаясь в сон.– Дядя Дэйв?

– Да?

– Мэри ведь не заболеет, да? Как моя мама?

По спине Дэйва пробегает холодок от этих слов, и совсем не от ночного воздуха из открытого окна. Мужчина целует Генри в макушку.

– Нет, Генри. Мы с Мэри никуда не денемся. Обещаю.

По-видимому, удовлетворенный, Генри кивает.

Дэйв больше не задает вопросов, но ждет несколько мгновений, пока Генри не задышит легко и ровно, затем встает и пересекает комнату. У двери он в последний раз оглядывается на детскую кроватку, на открытое окно.

Его охватывает сильное чувство. Будто ему срочно надо пробежать через всю комнату и захлопнуть окно. Закрыть на замок и включить сигнализацию.

«Нервы»,– думает он.

Он боится за мальчика, боится, что его что-то схватит в ночи. Нельзя так волноваться, надо рассуждать здраво. Пусть мальчик теперь живет нормальной жизнью. Очень важно, чтобы он чувствовал себя нормальным, в безопасности.

Пусть он хоть теперь забудет о монстрах.

Игнорируя свой нервный порыв, Дэйв закрывает дверь спальни и ждет несколько секунд, склонив голову набок, ожидая снова услышать бормотание Генри.

Но там тишина.

Генри ждет, пока не почувствует, что Дэйв ушел, вернулся в свою спальню, лег рядом с Мэри, завернулся в молочно-серое одеяло, беспокоясь о всяком, как и всегда.

Затем мальчик снова садится и сонно смотрит на темный призрак, притаившийся в изножье его кровати. Глаза блестят в темноте, как звезды.

– Я знаю,– тихо говорит он.– Я тоже.

Генри не может слишком долго смотреть на тень.

Цвета его ослепляют.

Благодарности

У меня есть друг, который называет «Дитя среди чужих» моей «проклятой книгой». А все потому, что за те два-три года (где-то с 2016 по 2019), пока я писал и продавал роман, который вы сейчас держите в руках, в моей писательской жизни произошло много ужасного. У меня сменилась вереница агентов, сама книга стала «горячей точкой», где бились больше редакторов и издателей, чем я смогу назвать, а другие мои книги тогда были замешаны во всевозможных беспорядочных, стрессовых издательских перипетиях. Мягко говоря, было тяжеловато.

Поэтому должен сказать, что испытываю огромную радость (и облегчение) от того, что роман наконец дошел до ваших рук в целости и сохранности; он свободен от бурных, ненастных ветров начала моей карьеры, а также дошел до того состояния, когда им можно наслаждаться.

Уверен, проклятие снято.

Многие люди были частью путешествия этой книги, и, если вы не против, я быстро поблагодарю их за поддержку, преданность делу и профессионализм.

Прежде всего я хочу сказать «спасибо» моим первым читателям (поскольку это мой первый жанровый роман, их было много, и все они дали отличные комментарии, которые сделали книгу лучше): Томасу Джойсу, Келли Янг, Алану Бакстеру, Энтони Центофанти, Эйлин Симард, Джордану Смиту и Джейку Марли. Простите, если кого-то пропустил (все же это было не вчера, ребят), и, пожалуйста, дайте знать, чтобы я поблагодарил вас в следующий раз.

Особую благодарность хочу выразить Джону Осе за то, что он терпеливо отвечал на все мои (многочисленные) вопросы по электронной почте и по телефону относительно тактики полиции и ФБР. Джон – специальный агент ФБР в отставке, который более двадцати пяти лет прослужил в местных отделениях Сан-Антонио, Майами и Чикаго и курировал множество национальных и международных уголовных дел. А еще он был невероятно добр и щедр, согласившись уделить время еще не публиковавшемуся (в то время) романисту. Как и большинство писателей в подобной ситуации, я должен от всего сердца выразить свое «спасибо» и предупредить, что любые ошибки или допущенные вольности лежат полностью на моей совести.

Также я хочу быстро поблагодарить Донну Фракасси за то, что помогла мне с некоторыми медицинскими деталями, и Рода Фракасси за ответы на мои вопросы о юридических тонкостях.

Хочу поблагодарить Орена Идза, редактора, который купил эту книгу для Skyhorse/Talos Press, и редактора Джейсона Кацмана, которому передали руль и который помог нам пересечь финишную черту.

Этот роман особенный для меня по многим причинам, одна из которых заключается в том, что именно благодаря этой книге я познакомился с моим замечательным литературным агентом Элизабет Коппс. Спасибо, что поверила в эту книгу и в меня. Ты самая лучшая, Э.

Наконец, и это самое главное, бесконечная благодарность моей удивительной семье, которая поддерживала меня в самый бурный профессиональный период моей жизни, и чьи неизменные любовь и терпение сняли все проклятия, которые только можно представить. Мама и папа, я люблю вас. Доминик, спасибо за то, что ты такой удивительный юноша, и за то, что выслушал все безумные идеи своего отца за обеденным столом.

И моей жене Стефани, спасибо тебе за… ну, за все, но особенно за бесконечное терпение и любовь, и за то, что помогаешь мне жить. Я так сильно тебя люблю.

И тебе – да, тебе, дорогой читатель,– спасибо за чтение. Надеюсь, еще увидимся.

Не бойся.

Лос-Анджелес, Калифорния

Апрель 2022

Примечания

1

В ориг. Trailer Trash. На севере Америки – обидное обозначение белых людей с низким доходом, обычно живущих в трейлер-парках.– Прим. ред.

2

Леонард Альфред Шнайдер (1925—1966), носивший сценическое имя Ленни Брюс,– американский комик, известный своим резким, порой даже оскорбительным юмором.– Прим. ред.

3

Ронни ван Зант – американский музыкант, один из основателей рок-группы Lynyrd Skynyrd. Грег слушает одну из самых известных песен группы – Free bird.

4

The Rolling Stones – Paint it Black.

5

Клонопин, или клонозепам,– лекарство от судорог.

6

Иван Боески – американский финансист, разбогатевший и ставший знаменитым в 80-е благодаря махинациям на основе внутренней информации по рынку.

7

Месть – божественное удовольствие (исп.).

8

Имеется в виду песня Mr. Blue Sky группы Electric Light Orchestra.

Content

Филип Фракасси
Дитя среди чужих

Пролог: Мертвец

Часть первая: Джек успевает на автобус

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть вторая: Ночные посетители

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть третья: Уборщик

1

2

3

4

5

6

7

Часть четвертая: Дом в лесу

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть пятая: Игры разума

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть шестая: Тело в погребе

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть седьмая: Зараза

1

2

3

6

5

6

7

8

9

10

11

Часть восьмая: Самое худшее

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Честь девятая: Малыш

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть десятая: Генри жмет на газ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть одиннадцатая: После

1

2

3

Благодарности

Примечания