Исай Кузнецов

Великий Мусорщик

© Кузнецов И. К., наследники, 2023

© ООО “Издательство АСТ”, 2023

Издательство CORPUS®

Глава первая

Диктатор совершал утреннюю прогулку.

Небо с утра было ослепительно синим, и казалось невероятным, что двое суток бушевал ураган. Только выброшенные на берег причудливые коряги, бурые водоросли да мертвые рыбешки напоминали о недавнем буйстве стихии.

Диктатор шел медленно и испытывал чисто детское удовольствие, печатая на мокром песке следы босых ног. В голубых шортах и белоснежной рубашке он шел вдоль берега, наслаждаясь свежестью сентябрьского утра. Диктатор вставал рано, и прогулка по пустынному пляжу была для него началом нового дня, наполненного государственными заботами. Сорок минут он оставался наедине с самим собой. Даже Парваз, его личный телохранитель, не должен был попадаться ему на глаза в течение твердо установленных сорока минут.

Парваз мог не беспокоиться за безопасность Главы Государства: отрезок берега длиной в три километра, примыкающий к резиденции Диктатора, был огорожен с обеих сторон высокой каменной стеной, уходящей далеко в море.

Вилла Диктатора, скромный двухэтажный дом из розового камня с плоской односкатной крышей, построенный по образцу местных крестьянских домов, стоял невдалеке от берега, среди масличных деревьев, за которыми ухаживал сам Диктатор. Диктатор не признавал роскоши.

Единственная прихоть, которую он себе позволял, состояла в тщательном уходе за пляжем. Берег здесь был усыпан крупной галькой, а Диктатор любил мягкий золотистый песок. Песок доставляли из Шедарских карьеров, шелковистый мельчайший песок, из которого изготовляли знаменитое шедарское стекло, прославленное во всем мире.

Лею Кандару несколько дней назад исполнилось пятьдесят семь лет, но выглядел он самое большее на сорок. Высокая, чуть суховатая фигура, хорошо развитая мускулатура, твердая посадка благородно седеющей головы – всеми этими качествами Лей Кандар был обязан исключительно строгому режиму, разработанному им еще до того, как он сделался Диктатором, режиму, ставшему законом для всех его подданных.

Итак, Диктатор совершал утреннюю прогулку. Считалось, что в течение отведенных для прогулки сорока минут Диктатор предается размышлению о государственных делах. Но Кандар не размышлял о государственных делах. Он вообще ни о чем серьезном не думал. Этого требовала гигиена умственного труда.

Внезапно Кандар остановился. У самого уреза воды песок был слегка примят. Угадывались очертания человеческого тела. С противоположной стороны, оттуда, где стоял дом его дочери Марии, шли следы ее крохотных ножек, а от вмятины полоса взрыхленного песка тянулась к полукруглому зданию купальни.

Кандар поглядел в сторону моря. Но громоздившиеся у берега причудливые скалы, безмятежно отражавшиеся в зеркальной глади, мало что могли объяснить. Кандар постоял в задумчивости и направился к купальне.

Он распахнул дверь и увидел то, что предполагал увидеть. На мраморном полу купальни лежал человек. Судя по мокрой разодранной одежде – иностранец: на нем были джинсы и бежевый синтетический анорак. В Лакуне джинсов никто не носил, а синтетическая одежда запрещалась законом.

Чужестранец выглядел молодо, лет двадцать семь – двадцать восемь, не больше. Длинные светлые волосы свисали слипшимися космами на загорелое лицо, показавшееся Кандару приятным и мужественным.

Рядом с иностранцем на корточках сидела Мария. Увидев отца, она вскочила и испуганно взглянула на него.

Удивительно похожа на мать, подумал Диктатор, такой же была Лиллиана тогда, в Вене, когда он впервые встретился с ней и ему еще не исполнилось двадцати…

Диктатор не знал никаких слабостей, кроме одной – любви к дочери, любви, ставшей его ахиллесовой пятой.

– Кто он? – спросил Диктатор.

– Не знаю, – ответила Мария.

– Он чужестранец. Как он сюда попал?

– Я нашла его на берегу. Он без сознания.

– Сегодня ночью контрабандистская шхуна пыталась подойти к берегу и разбилась о скалы, – сказал Кандар.

– Он не похож на контрабандиста, – возразила Мария.

Диктатор улыбнулся ее наивности.

– Что с ним будет? – спросила Мария с чуть заметным беспокойством.

Кандар пожал плечами – Мария знала: две недели проверки в санитарно-исправительном лагере, затем выдворение за пределы Лакуны. Однако от Кандара не ускользнуло ее беспокойство.

– Ты знаешь, – сухо ответил Диктатор и вышел из купальни.

Как только он ушел, молодой человек открыл глаза. Мария снова присела возле него.

– Ты – Мария? Дочь Диктатора? – спросил он негромко.

– Да, я Мария, – ответила девушка. – А кто ты?

– Меня зовут Ален.

– Ты контрабандист?

– Нет, – улыбнулся Ален. – Я не контрабандист.

Он смотрел на нее не отрываясь.

– Ты очень красива, дочь Диктатора, – сказал он наконец.

Мария, смутившись, быстро встала.

Она действительно была хороша, хотя и не так красива, как показалось Алену. Обыкновенная лакунская девушка, разве что волосы не черные, а светлые, чуть рыжеватые, да и фигура тоньше, изящней, чем у ее соотечественниц, по-крестьянски крепко скроенных. Но было в ней некое очарование, быть может исчезающее очарование возраста, когда девушка незаметно для себя становится женщиной.

– Сейчас за тобой придут, – сказала она, стараясь скрыть непонятное ей самой волнение.

– Знаю, – ответил Ален спокойно. – Я хорошо знаю ваши порядки.

Он привстал и поморщился от боли.

– Тебе больно? – спросила Мария.

– Похоже, что изрядно побило о камни, – он пощупал колени, – нет, ничего, ноги в порядке.

– Беги! – шепнула Мария.

Ален усмехнулся и поднялся на ноги.

– Не бойся, девочка. Со мной ничего плохого не случится. Мы еще увидимся, – сказал он уверенно и шагнул к выходу.

Но в дверях купальни уже стояли двое плечистых парней в форме сакваларов: белые полотняные рубашки, заправленные в такие же белые бриджи, на шее – автоматы, на левом плече – голубой погон. Ален усмехнулся и поднял руки.

Справка

ЛАКУНА – государство на юге Европы, на берегу Шедарского залива.

Территория 27,6 тыс. кв. км. Население 19,8 млн чел. (1959).

Столица – Лакунара (186 тыс. жителей).

Центральная часть побережья – равнина. Остальная территория занята горами (Гонш – 4129 м, Лога – 3476 м, Сурга – 3167 м). Климат субтропический, средиземноморский. Ср. температура: январь 8–9 °C, июль 27–29 °C. Осадки: 1000–2000 мм в год.

Население занято преимущественно в сельском хозяйстве, во многом примитивном. Возделывается главным образом кукуруза, пшеница, рис, хлопчатник, сахарная свекла, оливки.

Горнопастбищное животноводство: овцы – 1,4 млн голов, козы – 0,8 млн. Крупный рогатый скот – 0,4 млн голов.

Промышленность развита слабо: деревообделочная, мыловаренная, керамическая, мелкая металлообрабатывающая. Производство энергии – 0,7 млн квт.

Вся продукция, как сельскохозяйственная, так и промышленная, целиком поступает на внутренний рынок. Исключение – знаменитое шедарское стекло, которое вывозится в Грецию.

Денежная единица – кандар.

Происхождение лакунской народности мало изучено. Есть предположение, что автохтонное население (по некоторым предположениям, этрусского корня) впоследствии смешалось с завоевателями, проникшими через горы двумя последовательными потоками в начале VI и конце IV вв. до Р. Х.

Язык индоевропейский с примесью тюркского и арабского. Отдельные слова, не имеющие аналогов в известных языковых системах, предположительно этрусского происхождения.

В 148 г. до Р. Х. завоевана Римом. До IV в. входит в состав Римской империи, впоследствии – Византии. Во II в. захвачена арабами (Лакунский халифат). С 1794 г. – самостоятельное государство. До 1935 г. – Лакунская империя, с 1935 г. – Лакунская Имперская Республика. В 1949 г. в стране произошел переворот, осуществленный нынешним Диктатором Лакуны Леем Кандаром.

Л. Кандар – ученый-гигиенист с мировым именем, автор известной книги “Через гигиену – к свободе!”. После почти бескровного переворота 19 января 1949 г. оставил науку и целиком посвятил себя делу преобразования страны.

Власть Л. Кандара – ничем не ограниченная диктатура. Совет при Диктаторе в составе 10 человек пользуется правами совещательного органа. Вооруженные силы – полурегулярная Армия сакваларов под командованием генерала Ф. Гельбиша. Границы Лакуны закрыты. Страна не имеет посольств ни в одной стране, кроме Греции, не имеет представителей ни в Организации Объединенных Наций, ни в ЮНЕСКО, ни в других международных организациях.

Она как бы исчезла с политической карты мира.

Meyers Neues Lexikon. Leipzig, 1971. Т. 9. С. 367

Глава вторая

Кандар в голубом спортивном костюме гимнаста принимал у себя в кабинете Фана Гельбиша, которого шутливо называл своим Третьим Плечом – прозвищем, укоренившимся за ним и в народе.

Фан Гельбиш, в прошлом боксер и культурист, был невысок, приземист и обладал столь внушительным торсом, что казался почти квадратным. Небольшая круглая головка росла прямо из массивного туловища без каких бы то ни было признаков шеи. Фан Гельбиш плохо переносил яркий свет и ходил в самозатемняющихся очках.

Когда-то, в дни ранней молодости, Гельбиш, попав на одну из лекций именитого гигиениста, настолько был покорен его идеями, что по-юношески влюбился в этого человека, которого с тех пор называл не иначе как Учителем. С того дня прошло более тридцати лет, но Гельбиш по-прежнему смотрел на Кандара как на личность высшего порядка и, если бы понадобилось, отдал за него жизнь.

Однако, отдавая дань авторитету Учителя в области интеллектуальной, Гельбиш хорошо сознавал свою особую роль в государстве. Второй человек после Диктатора, Министр Порядка и главнокомандующий Армией сакваларов, он почитал своей главной обязанностью и долгом сделать все, чтобы идеи великого Кандара были претворены в жизнь. Ни для кого не было секретом, что переворот, приведший Кандара к власти, был организован и совершен именно Гельбишем с помощью созданных им отрядов сакваларов.

Помнил об этом и сам Диктатор. Помнил и ценил преданность своего самоотверженного друга.

Сейчас Гельбиш стоял перед Кандаром в белом мундире с голубым погоном на левом плече и докладывал о положении в стране.

Положение в стране было прекрасным. В том смысле, что ничего существенного за истекшие сутки не произошло, за исключением крушения шхуны контрабандистов, разбившейся во время шторма, да задержания чужеземца в купальне Диктатора.

По заведенному обычаю Гельбиш сообщил суточную сводку заболеваний. Из сводки следовало, что количество простудных заболеваний в стране за последний год снизилось настолько, что практически можно считать их ликвидированными. За последние два дня дали скачок заболевания сердечно-сосудистые, но, как известно, этими заболеваниями страдают главным образом старики – следствие нездорового образа жизни при прежнем режиме, тяжелое наследие прошлого. Скачок, конечно, связан со штормом, но благодаря своевременно принятым мерам – ни одного летального исхода. Фан Гельбиш отметил четкую работу Центральной службы профилактики.

С видимым удовольствием, даже с некоторой торжественностью Гельбиш положил перед Кандаром голубой листок с грифом “Особо секретно” – анализ морской воды в прибрежной зоне Лакуны. Кандар одобрительно кивнул. По данным анализа, морская вода у берегов Лакуны была едва ли не самой чистой на нашей планете.

Это достижение было особой гордостью Фана Гельбиша. Над этой проблемой в обстановке строжайшей секретности работали “его химики”. Его – потому, что работа велась в одном из санитарно-исправительных лагерей, причем людьми, неоднократно преступавшими законы Лакуны, главным образом в том пункте, который категорически запрещал употребление алкогольных напитков, в частности ракуты – кукурузного самогона.

Секретность в данном случае была бы, конечно, не так уж обязательна, если бы не тот прискорбный факт, что открытие радикального способа очищения морской воды было сделано людьми неблагонадежными, а попросту говоря алкоголиками, что вступало в прямое противоречие с идеями Кандара, и особенно с его основополагающей мыслью, что в здоровом теле – здоровый дух.

Сам Кандар не исключал духовной одаренности у больного человека. Но был убежден, что алкоголики, не страдай они этой отвратительной болезнью, были бы значительно трудоспособнее, а их творческая деятельность интенсивнее.

Но он понимал, что искоренить это наследие прошлого можно только со временем, как, впрочем, и некоторые другие особо стойкие заболевания.

Хуже обстояло дело с Законом о Питании. Сводка за десять дней сообщала об увеличении в последнее время случаев нарушения этого важнейшего закона. Строго установленное меню (в каждом районе особое, с отклонениями для отдельных специальностей) продолжает нарушаться, о чем свидетельствуют до пятисот сигналов, поступивших от населения. Если даже отбросить часть из них, заведомо ложных, то и тогда их количество намного превышает установленную норму (норма – 150). Тем более что, несомненно, есть случаи невыявленные, и, вероятно, не так уж мало. Большинство провинившихся, как правило, объясняют свое преступление приездом гостей, а также временным пребыванием в другом районе. Но параграф 22 Закона о Питании особо оговаривает, что переезд в другой город, даже временный, не освобождает от действия Закона, требующего от граждан Лакуны придерживаться меню, установленного для данного села или города.

Кандар написал на сводке: “Усилить воспитательную работу в организациях «Сана»”. Гельбиш предпочел бы другую резолюцию: “Увеличить число санитарно-исправительных лагерей”. Но промолчал. Их число и так превосходило известное Диктатору. Гельбиш считал, что порядок в стране – его дело.

Что касается инцидента с контрабандистами, то случай этот был делом обычным. Контрабандисты до сих пор оставались одной из главных забот Гельбиша. Морем и даже через неприступные горы в Лакуну просачивались запрещенные товары – сигареты, виски, джин и, что особенно опасно, портативные радиоприемники, магнитофоны и книги. Контрабанду через горы Гельбишу отчасти удалось пресечь. С морскими контрабандистами справиться оказалось труднее. Побережье заминировали магнитными минами, приобретенными через посольство в Греции, но контрабандисты стали пользоваться парусниками, изготовленными целиком из дерева. Однако течение и ветры частенько бросали их на прибрежные скалы, и смельчаки погибали.

Гельбиш перешел к разговору о предстоящем награждении мусорщика Грона Барбука почетным званием Великого Мусорщика. Барбуку исполнялось сегодня шестьдесят лет, из которых пятьдесят он посвятил этой – самой почетной в Лакуне – профессии. Профессия эта сделалась почетной после Революции. Мусорщики стали едва ли не наиболее популярной прослойкой общества – ведь на них лежала ответственность за сохранение в городах и селениях Лакуны чистоты, основы основ Нового Режима, установленного после Революции 19 Января, как принято называть переворот Кандара.

Грон Барбук был самой приметной фигурой среди мусорщиков Лакуны. Его портреты выставлялись на почетных стендах, продавались во всех лавчонках страны. О нем слагали стихи и песни – он был подлинным любимцем простого народа.

Звание Великого Мусорщика было учреждено именно для него на недавнем заседании Совета при Диктаторе. Был изготовлен специальный нагрудный знак Великого Мусорщика, из чистого золота, размером 6,7 на 7,2 см. На фоне восходящего солнца – урна, напоминающая греческую амфору, и две скрещенные метлы. Метла являлась основным инструментом мусорщика и одновременно символом Чистоты высшего порядка и преданности идеям Лея Кандара.

В знак признания особых заслуг Грона Барбука вручение Почетного знака должно было состояться не в официальной резиденции Диктатора, где, как правило, происходят подобные церемонии, а на площади у дома мусорщика. То, что Диктатор лично, пешком, явится к его дому, чтобы вручить награду, должно подчеркнуть как высоту присвоенного звания, так и глубокое уважение власти к деяниям народного героя.

Поговорив о некоторых подробностях церемонии, они расстались. Гельбиш отдал Диктатору честь, приложив ладонь ребром к козырьку непомерно широкой фуражки, и, щелкнув каблуками, удалился.

Он не стал сообщать Диктатору о том, что задержанный иностранец погиб при попытке к бегству. Бросившись со скалистого берега в море, он разбился о скалы. Гельбиш знал, как болезненно переживает Диктатор известия о чьей бы то ни было смерти, а потому и не счел нужным упоминать о таком пустячном инциденте.

Кандар, отпустив Гельбиша, прошелся по кабинету и остановился у широкого, во всю стену, окна, выходившего на море. Диктатор любил, чтобы в помещении, где он работает, было много света. Поэтому в трех стенах его кабинета были огромные окна. Да и потолок, частично застекленный, давал возможность Кандару видеть над собой голубое небо Лакуны. Вдоль четвертой стены, по обеим сторонам двери с резными барельефами, изображавшими эпизоды Революции 19 Января, высилась шведская стенка и стояли спортивные снаряды. Каждые сорок минут Диктатор прерывал свои труды и занимался гимнастикой. Когда-то он был незаурядным спортсменом.

Море, тихое и гладкое, как и утром, сверкало под лучами уже высоко поднявшегося солнца, Мария в купальном костюме шла к воде. За ней бежал Флак, огромный черный ньюфаундленд, ее любимец. Все как обычно. Можно садиться за работу.

Но что-то мешало Кандару, какая-то неясная тревога, связанная с дочерью…

Мария плыла среди скал, а рядом с ее головкой чернела круглая морда ньюфаундленда. К воде вели следы ее маленьких ножек, а рядом разлапистые – Флака. Кандар понял, что его тревожит. И сразу стало легче.

Он подошел к столу. На листке блокнота, помеченном завтрашним днем, записал: “Мэт”.

Глава третья

Церемония проходила на небольшой квадратной площади возле дома Барбука. Дом героя был украшен национальным знаменем Лакуны – на белом полотнище синий навозный жук, символ самоочищения природы. Перед домом, под специально натянутым навесом, стояла невысокая эстрада с трибуной, украшенная транспарантом с латинским текстом: MENS SANA IN CORPORE SANO!

Площадь была заполнена народом. Впереди в две шеренги стояли юноши и девушки в разноцветных спортивных костюмах, позади – празднично разодетые счастливцы, получившие право присутствовать при награждении. Список допущенных на площадь составлялся лично Фаном Гельбишем. Это были самые достойные и надежные граждане Лакуны.

В назначенный час, ровно в полдень, высокий чистый голос трубы возвестил начало церемонии. Под звуки национального гимна на площадь вступил отряд сакваларов. За сакваралами шел сам Диктатор. В двух шагах позади – Третье Плечо, а за ним члены Совета при Диктаторе.

– Сана! Сана! – загремела площадь, и Диктатор сделал приветственный жест рукой.

На эстраду он поднялся вместе с виновником торжества. Грон Барбук заметно волновался. Коренастый, широкоплечий, с густыми мохнатыми бровями, широким лицом, изрытым оспой, он воплощал наиболее распространенный на севере тип крестьянина. От волнения у него на лбу, изъеденном морщинами, проступили капельки пота.

Диктатор дружески протянул ему руку. Барбук неуверенно подал свою. Диктатор крепко пожал ее, и снова площадь огласилась приветственными криками. Все ощущали торжественность и символичность этого рукопожатия Власти и Народа, знак их нерушимого единства.

Кандар взял в руки маленькую коробочку и мельком взглянул на дочь, стоявшую у края эстрады. Выражение ее лица не понравилось Кандару. Оно не соответствовало моменту: на ее лице не было и тени той радостно-умиленной улыбки, которая сияла на лицах присутствующих.

Снова промелькнула тревожная мысль, не оставлявшая его утром. Но Диктатор умел скрывать свои чувства, и никто не заметил некоторой медлительности, с которой он раскрыл коробочку. Блеснул на солнце веселым зайчиком золотой Почетный знак, и площадь замерла.

Лей Кандар прикрепил его к груди Грона Барбука, отныне – Великого Мусорщика Лакуны. На глазах у героя выступили слезы. Восторженно и преданно смотрел он на человека, которому был обязан самоуважением, появившимся у него после Революции, почетом, окружающим его имя, и этой минутой небывалого счастья, когда сам Диктатор, пешком, пришел вручить ему награду.

Фан Гельбиш, стоявший рядом с Диктатором, смотрел на лица зрителей. Он был доволен. Лица выражали именно то, что должны были выражать: радость и даже восторг от сознания своего участия в столь знаменательной, можно сказать, исторической церемонии, своей сопричастности великому событию.

Внезапно взгляд Гельбиша наткнулся на лицо, которое показалось ему незнакомым. Незнакомец улыбался, но в его улыбке было больше иронии, чем восторга, и совсем не было умиления. Гельбиш хотел разглядеть его, но мешали самозатемняющиеся очки. Снять их – значило сделать движение, нарушающее торжественность церемонии. К тому же он неожиданно потерял мелькнувшее лицо и не мог снова найти его.

“Кто бы это мог быть?” – подумал Гельбиш и решил внимательно проглядеть списки допущенных на площадь.

Но тут он услышал голос Диктатора и понял, что пропустил начало торжественной речи.

– Идея, лишенная действия, мертва! – говорил Лей Кандар. – Она мертва, если люди, которым она служит, не служат ей. Идея, священная идея чистоты тела и духа, если мы отдаемся ей честно и беззаветно, возвышает нас. И чем беззаветнее мы ей служим, тем выше и чище становимся сами. Я склоняю голову перед человеком, который воплощает идеал служения Идее, перед Гроном Барбуком, Великим Мусорщиком Лакуны! Менс сана ин корпоре сано!

– Сана! Сана! – грянула площадь.

Заиграл оркестр, и все запели песню “Наш великий Лей Кандар”.

Барбук украдкой взглянул на жену, стоявшую рядом с Гельбишем, – она не решалась вытереть счастливые слезы, стекавшие по ее лицу, – на внучку, улыбавшуюся легкой, почти бессознательной улыбкой, и почувствовал, что счастлив.

Две юные спортсменки подбежали к эстраде и протянули Диктатору и Барбуку огромные букеты белых роз.

– Сана! Сана! Сана! – гремела площадь.

Мария смотрела на ликующую толпу, и вдруг то самое лицо, которое смутило покой Гельбиша, попало в поле ее зрения. Молодой человек в форме саквалара, с голубым погоном на плече, показался ей знакомым. Он улыбался. Но теперь совсем не так, как в тот момент, когда его заметил Третье Плечо. Молодой саквалар улыбался ей, Марии. И она узнала его. Узнала и тоже невольно улыбнулась.

Справка

Слово “саквалар” восходит к имени легендарного героя, сражавшегося против римлян и носившего имя Саквалар, хотя исторические источники не подтверждают его существование.

В середине XVII в. сакваларами называли себя лакунские разбойники, грабившие на дорогах богатых купцов и совершавшие набеги на усадьбы помещиков. Среди сакваларов было заведено правило: третья часть награбленного раздавалась беднякам. Поэтому само слово “саквалар” осталось в памяти народа символом смелости и благородства.

О сакваларах слагались песни и легенды, составляющие значительную часть лакунского фольклора. Среди этих легенд особенной популярностью пользуется сказание о сакваларе Торвазе и крестьянской девушке Лане, об их любви и трагической гибели на виселице.

Популярность сакваларов подсказала Фану Гельбишу мысль использовать это наименование для созданных им отрядов, осуществивших Революцию 19 Января. Впоследствии оно было сохранено для солдат и офицеров Лакунской полурегулярной армии.

Армия сакваларов насчитывает до 15 000 человек в регулярных частях и до 30 000 в так называемых добровольных дружинах. Регулярная армия состоит из пятнадцати отрядов-гардов, по тысяче человек в каждом, во главе которых стоят гарданы. Каждый гард делится на 10 подразделений, или каргов, которыми командуют карганы.

Саквалары являются, по существу, не только армией, но и одновременно полицией и жандармерией. Это обстоятельство делает главнокомандующего Армией сакваларов Фана Гельбиша самым могущественным человеком в стране, первым лицом после Диктатора Лея Кандара.

Ганс-Фридрих Штейнер. Неизвестная Лакуна. Шпигель, 1962, № 4

Глава четвертая

Фан Гельбиш рассматривал снимки, сделанные во время церемонии. Он разглядывал их через большую, очень сильную лупу, но безрезультатно. Того, чья глумливая улыбка мелькнула на какое-то мгновение в толпе, он не находил. Лица он, правда, не запомнил, но не сомневался, что узнает его среди тысячи присутствовавших на площади. Узнает по этой иронической, вызывающей улыбке.

Однако все лица, увеличенные, деформированные по краям лупой, были хорошо ему знакомы. Он мог назвать каждого по имени, о каждом ему было известно все, вплоть до родинок на самых потаенных местах тела.

Гельбиш раздраженно отбрасывал одну фотографию за другой. Неужели ему показалось и лицо, замеченное им, было всего лишь отражением его собственной подозрительности? Нет, Фан Гельбиш не сомневался, что этот тип отнюдь не плод его воображения. Он швырнул лупу на стол и прошелся по кабинету, украшенному портретом Кандара в полный рост.

Кабинет Гельбиша, как и все кабинеты ближайших сотрудников Диктатора, был оборудован шведской стенкой и спортивными снарядами. Гельбиш подошел к столику, на котором лежали боксерские перчатки, надел их, приблизился к тренировочной груше, сделал несколько ударов и задумался.

Он вдруг вспомнил о чужестранце, выброшенном морем возле купальни Кандара. Человек, рискнувший броситься с огромной высоты в море, достаточно смел и наверняка рассчитывал на спасение. Впрочем, ему все равно деваться некуда. Если он не погиб, разбившись о камни, то самое большее через сутки снова окажется в его руках. Такое случалось и прежде.

Но допустить мысль, что бежавший окажется на площади, Гельбиш не мог. Для этого надо обладать сверхъестественной наглостью. Кроме того, пройти на площадь было не только рискованно, но и практически невозможно.

Гельбиш с силой ударил по груше и сбросил перчатки.

Невозможно… И тем не менее на площади присутствовал неизвестный ему человек. Он снова вернулся к столу и взял лупу. И вдруг в задней шеренге сакваларов увидел ЕГО. Гельбиш всматривался, все еще сомневаясь, что лицо – то самое. Оно показалось знакомым. Где-то, когда-то он его видел. Гельбиш обладал феноменальной памятью на лица и не мог ошибиться.

Прежде всего следовало вызвать Анта Маркута, первого заместителя Министра Порядка, отвечавшего за церемонию, выяснить, как среди отборных сакваларов оказался чужой. Но Фан Гельбиш не любил задавать вопросы, на которые у него самого не было ответов. Третье Плечо должен знать все. Вопросы задаются, чтобы проверить честность и искренность подчиненного, его отношение к случившемуся, и меньше всего для того, чтобы узнать истину. Истина должна быть известна только Диктатору и ему, Гельбишу. Он никогда не спрашивал о том, чего сам не знал.

Он нажал кнопку селектора и распорядился, чтобы ему прислали картотеку задержанных за последние пять лет чужестранцев.

Картотека была не слишком обширна, и через каких-нибудь полчаса Гельбиш держал в руках карточку, с которой на него смотрело то самое лицо, которое он увидел среди сакваларов: Жан-Клод Пулло, бельгиец, Брюссель, 27 лет, рост 179 см, вес 70 кг. Профессия неизвестна. Особые приметы – родинка 3×4 мм на левом плече. Владеет лакунским языком вполне свободно.

Фан Гельбиш задумчиво повертел карточку. Как правило, чужеземцы, прошедшие через санитарно-исправительный лагерь, никогда не возвращались в Лакуну. Это второй случай. Первый произошел пятнадцать лет назад, когда работа санитарно-исправительных лагерей не была достаточно хорошо налажена. С тех пор ничего подобного не случалось.

Однако картотека не давала ответа на главный вопрос: как и с какой целью пресловутый Жан-Клод вторично проник в страну и появился на площади, да еще переодетый сакваларом.

Гельбиш опять нажал кнопку селектора и приказал Маркуту немедленно явиться к нему. Снова взглянув на карточку, он заметил в правом нижнем углу пометку, которая указывала на то, что, возможно, имя задержанного не подлинное, так как документов при нем не обнаружено. Но Гельбиша интересовало не имя. Гораздо важнее понять, каким образом среди специально отобранных сакваларов оказался чужестранец. Допустить на церемонию не просто непроверенного, а вообще никому не ведомого молодчика – преступление неслыханное, непостижимое.

Ант Маркут, широкоплечий великан, самый надежный человек Гельбиша, его помощник в создании первых отрядов сакваларов, один из главных участников Революции 19 Января, первым ворвался во дворец и арестовал тогдашнего президента Ларра. За всю свою долгую службу он не имел ни одного нарекания и был награжден шестнадцатью орденами Сана первой степени. Только сам Гельбиш обладал большим количеством – у него их было двадцать восемь.

Когда Маркуту передали приказ Гельбиша, он не удивился. Он ждал вызова. Но если бы Гельбиш, вопреки своему обычаю, стал задавать вопросы, Ант Маркут не смог бы на них ответить.

Появление в рядах сакваларов неизвестного было замечено им, когда удалить его было уже невозможно. Маркут был слишком дисциплинированным служакой, чтобы осмелиться нарушить торжественность церемонии. Мокрый как мышь, он почти терял сознание, ожидая от чужака чего-то ужасного. К счастью, незнакомый саквалар вел себя подобающим образом и выглядел достаточно браво. Решив, что разберется после окончания церемонии, Маркут слегка успокоился.

Но когда Лей Кандар сошел с трибуны под крики “Сана!”, Маркут обнаружил, что подозрительный саквалар исчез. Более того, когда он, выстроив сакваларов, попытался выяснить, откуда тот взялся, оказалось, что его никто не видел. Саквалары строго выполняли устав: в присутствии Диктатора поедать его глазами. Никто не мог сказать, где и рядом с кем он стоял на площади. Ант Маркут снова покрылся холодным потом. Он даже подумал, что стал жертвой галлюцинации.

Маркут предстал перед Гельбишем, большой, слишком большой в сравнении с приземистым главнокомандующим, и хотел только одного: стать как можно меньше, а лучше просто исчезнуть, провалиться сквозь землю.

Третье Плечо молчал. Молчал и Маркут.

– Я жду объяснений, – сказал наконец Гельбиш.

Маркут опустил свою рыжую шевелюру и заговорил, не глядя на главнокомандующего. То, что он говорил, было дико и неправдоподобно, но Гельбиш слишком хорошо знал своего Маркута, чтобы допустить мысль, что тот лжет.

– Галлюцинация? – хмуро усмехнулся Гельбиш. – Нет, Ант, это не галлюцинация… Даю тебе двое суток, чтобы найти этого человека. – Он показал ему фотографию. – Иди, ты свободен.

Маркут ожидал наказания. Наказания не последовало. И это было так неожиданно, что он не сразу понял, что может уйти. Он растерянно отдал честь, повернулся и вышел.

Гельбиш отпустил Маркута, не дав воли своему гневу, – не хотел, чтобы Маркут знал, что он придает слишком большое значение случившемуся. Он снова взглянул на карточку с изображением того, кто называл себя Жан-Клодом Пулло. Взгляд умных, чуть прищуренных глаз вызвал в могущественном Министре Порядка безотчетную тревогу: бельгиец смотрел на Гельбиша с затаенной усмешкой, будто знал что-то, чего не знал сам Гельбиш и чего следовало опасаться.

“Кто он? – подумал Гельбиш. – Что ему нужно здесь? Контрабандист? Нет, тут что-то другое… Но что?”

Глава пятая

Грон Барбук стоял у окна и смотрел, как рабочие разбирают помост, на котором утром ему вручали Почетный знак Великого Мусорщика. На нем все еще был белый парадный мундир, и на лацкане поблескивал золотой знак, прикрепленный рукой Диктатора. Гости, толпившиеся в доме весь день, разошлись, и он слышал, как поскрипывали половицы у него за спиной: жена убирала со стола остатки угощения.

Рабочие погрузили доски от помоста на длинную нескладную телегу и уехали. Младшие мусорщики подметали и без того чистую площадь. Они работали молча, сосредоточенно, быть может догадываясь, что сам Грон Барбук наблюдает за ними.

Только теперь, оставшись один, Барбук задумался о значении сегодняшнего торжества. Он привык к славе и относился к ней спокойно, с достоинством. Слава не сделала его ни заносчивым, ни надменным. И если поначалу она беспокоила его, то теперь песни, портреты в лавках, люди, узнающие его на улице, – все стало привычным.

Конечно, он не мог не гордиться тем, что окружен таким почетом, но первое время со свойственной ему крестьянской трезвостью полагал, что стал объектом громкой славы случайно. Он знал среди своих товарищей по профессии людей не менее достойных. Однако чем больше он думал о своей судьбе, тем чаще находил в себе достоинства, делавшие его особое положение не случайным, а безусловно заслуженным.

По тому, как люди, всеми уважаемые, сосредоточенно слушали его медлительную простонародную речь, как внимали его словам, простым и немудрящим, он все больше убеждался в своей значительности. Очевидно, есть нечто, что отличает его, Грона Барбука, от таких же, как он, – и все-таки не таких.

Сегодня Лей Кандар почтил его высшей наградой, званием, ставившим его в один ряд с самыми именитыми людьми Новой Лакуны. В определенном смысле даже выше их. Он стал – так сказал Диктатор – символом Идеи, ее Живым Воплощением.

Его вдруг охватил страх: выше его теперь только сам Диктатор. Сознание такой немыслимой высоты испугало его, и он, человек неверующий, неожиданно для себя перекрестился.

В этот момент он увидел Лану. Лана вышла из дома и пересекла теперь уже совершенно пустую площадь. Сердце его сжалось: шестнадцатилетняя Лана, его единственная внучка, одна из красивейших девушек столицы, была обречена на безбрачие. Она, конечно, ничего об этом не знает, но ему, Барбуку, известно, что у нее никогда не будет, не должно быть детей. Он старался не думать об этом, но всякий раз, когда лицо внучки освещала доверчивая, почти детская улыбка, старик чувствовал, как сердце его сжимается.

Полтора года назад он сам лично явился в ЕКЛ, чтобы убедиться в том, что произошла ошибка и розовая бумажка с упоминанием параграфа 37 не имеет никакого отношения к его внучке – недосмотр, описка…

Его принял сам генеральный директор, знаменитый доктор Корд. Личность доктора Корда была окружена ореолом таинственности и уважения, смешанных со страхом. После Лея Кандара и Фана Гельбиша доктор Корд был едва ли не самой значительной фигурой в стране. Однако его известность имела особый характер. Его имя произносили, понижая голос и оглядываясь по сторонам, а девушки испуганно вздрагивали. От него зависело, станет ли девушка когда-нибудь матерью или навсегда останется бездетной.

На самом же деле все обстояло не совсем так. От Корда ничего не зависело, и в решениях ЕКЛ – Евгенического комитета Лакуны – не было никакой предвзятости.

Под действие зловещего тридцать седьмого параграфа попадали те, чьи наследственные или приобретенные особенности организма лишали их возможности иметь здоровое, полноценное потомство.

Здесь, в высоком светлом здании ЕКЛ, в просторных, ослепительно чистых кабинетах с новейшей, доставленной из-за границы аппаратурой, судьбу молодых людей решали не чиновники с их симпатиями и антипатиями, а строжайшее, беспристрастное медицинское обследование, анализы и рентгенограммы. Все действия работников ЕКЛ строго регламентировались специальным положением, разработанным лично Кандаром, и нарушение любого из его пунктов, даже малейшее, даже случайное, каралось по всей строгости законов Лакуны.

Ошибки быть не могло, и все-таки Барбук пришел в ЕКЛ и был принят лично доктором Кордом в присутствии его первого заместителя, доктора Мэта Червиша.

Высокий, совершенно лысый, с густыми, сросшимися на переносице бровями, резко выделявшимися на чисто выбритом лице, доктор Корд поднялся из-за стола и сочувственно пожал руку знаменитому мусорщику. Усадив его в кресло, он попросил Мэта принести медицинскую карту Ланы. Он не проронил ни единого слова, пока Мэт не положил на стол результаты медицинского обследования девушки.

В извещениях, отпечатанных на розовых бумажках определенного образца, которые вручались родителям обследованного, не называлась причина, вызвавшая применение параграфа тридцать семь. Объяснения давались в справочном отделе ЕКЛ. Для Барбука делалось исключение: его принял сам доктор Корд. Генеральный директор полистал бумаги и протянул одну из них Барбуку. На ней, в самом низу, подчеркнутое красным карандашом, стояло слово “гемофилия”.

– У вас не было сыновей? – спросил Корд.

– Нет, у меня только дочь, – ответил Барбук.

– Ваше счастье.

И Корд в немногих словах объяснил характер этого заболевания, которым страдают только мужчины, но которое передается исключительно по женской линии.

Мэт сочувственно смотрел на мусорщика. Барбук встал, молча кивнул и вышел.

Сейчас, глядя вслед внучке, перебегавшей площадь, Барбук решил в самое ближайшее время поговорить с ней. Но мысль о таком разговоре, необходимом и неизбежном, пугала его. Как сделать так, чтобы Лана приняла это известие с тем пониманием, к которому он сам пришел только после долгих мучительных раздумий?

Да, ее судьба ужасна. Но разве не ужасней в тысячу раз родить ребенка, зная, что он обречен на пожизненную неизлечимую болезнь, на непрерывные страдания. Конечно, могла родиться девочка – девочка не подвергнется опасности… но это только отсрочка… Ей, Лане, надо понять, что решение ЕКЛ не только разумно, но и гуманно. В таком решении одинаково заинтересовано и государство, ставящее своей задачей здоровье народа, и сама Лана, и он, ее дед, Великий Мусорщик Грон Барбук.

Глава шестая

Великий Мусорщик ошибался. Лана знала о решении ЕКЛ. Однажды ночью Лана проснулась, услышав рыдания матери. Она вскочила с постели и подошла к двери, ведущей в спальню родителей. Дверь была приоткрыта. Отец успокаивал мать, говорил ей какие-то ласковые слова, а мать, не отвечая, продолжала плакать. Лана вслушивалась в отцовский шепот, стоя босиком, в одной рубашке, и его волнение передавалось ей, хотя она никак не могла понять, о чем он говорит. Что-то о гемофилии, о какой-то бумажке. Насторожило ее упоминание доктора Корда, но она так и не догадалась, что речь идет о ней, да и само это странное слово “гемофилия” было ей неизвестно. Она вернулась к себе и долго не могла уснуть. Имя доктора Корда вселяло в нее безотчетный страх.

На другой день она рассказала о подслушанном разговоре своей подруге. Та была старше Ланы на три года. Она слушала Лану с тревогой и сочувствием. Ора тоже не знала, что такое гемофилия, но сочетание имени Корда с разговором о какой-то бумажке не вызывало у нее сомнений.

– Параграф тридцать семь…

Лана побледнела.

– Ты думаешь, они говорили обо мне? – спросила она испуганно.

Ора обняла ее и, прижавшись к ней, задумалась. Высокая, светловолосая, с зелеными, чуть раскосыми, озорными глазами, Ора вызывала у Ланы восхищение. Резкая, насмешливая с другими, Ора никогда не позволяла себе обидеть Лану. В ее отношении к девушке угадывалось нечто материнское, хотя это чувство, пожалуй, и не было ей свойственно.

– Бедная девочка, – тихо произнесла Ора.

Лана высвободилась из ее объятий, опустилась на пол и заплакала.

Ора задернула занавеску, открыла шкатулку, стоявшую на столе, достала пачку сигарет и закурила. Лана от удивления перестала плакать.

– Ты… куришь?

Ора криво усмехнулась:

– Погоди немного, закуришь сама.

Курение запрещалось и строго преследовалось в соответствии с Гигиеническим Уставом. Сигареты доставлялись в Лакуну контрабандистами, и за курение полагалось десять суток санитарно-исправительных лагерей.

– Что же со мной будет? – спросила Лана.

– То же, что и со мной, – усмехнулась Ора.

– Как? И ты… тоже? – изумилась Лана.

Ора засмеялась. Лана не знала того, что известно всем. Не знала потому, что все еще жила в своем почти детском мире. Ора понимала ее состояние, жалела ее, но вовсе не считала случившееся таким уж большим несчастьем.

В сущности, розовая бумажка из ЕКЛ освобождала женщину от множества тяжелых обязанностей, от заранее предначертанного существования – замужества, семьи, детей, хозяйства, кухни… Ора давно поняла, что все это ее ничуть не привлекает. Бумажка из ЕКЛ давала своеобразную свободу, самостоятельность, открывала возможности, недоступные замужним женщинам и составлявшие для Оры важную часть ее жизни.

Для Ланы та жизнь, которую вела Ора, была неизбежна, вернее, именно такая жизнь могла стать для нее единственным выходом. Вопрос заключался в том, сможет ли Лана принять ее так же легко, как в свое время Ора. Легко и даже с радостью.

Женщины, в отличие от мужчин, относились к запрету на супружество особенно болезненно. Многие уходили в специально созданные колонии, чем-то похожие на прежние монастыри, где вели бессмысленную, тоскливую жизнь. Другие оставались в семьях, нянчили чужих детей. Кое-кто находил свой конец в сумасшедшем доме. Случалось – вешались, топились, выбрасывались из окон.

Ора знала только один путь, который мог избавить Лану от чувства неполноценности, от ощущения собственной ненужности, путь, который избрала она сама: Лана должна пойти к Вэллу.

Конечно, не сейчас, не сразу. Лане надо созреть. Она должна прийти к Вэллу без малейших сомнений, готовая на все. Для этого потребуется время.

Когда Грон Барбук увидел из окна Лану, перебегающую через площадь, он не задумался над тем, куда и зачем она направляется. Он и не подозревал, как за полтора года переменилась его внучка. То, что Барбуку по привычке казалось детской шаловливостью, в действительности было уже чисто женским лукавством. Лана старалась не показать близким, особенно деду, открывшееся ей нечто, столь огромное и притягательное, что она подолгу не могла заснуть по ночам, полная неясных предчувствий.

Лана шла к Вэллу.

Это имя Ора произносила редко, но оно неизбежно подразумевалось во всех их разговорах, в которых Ора открывала ей то, чем жила сама и чем, как она была убеждена, предстоит жить Лане.

Вэлл, о котором Ора говорила “Он”, представлялся Лане то высоким статным парнем с черными как уголь глазами, то седым умудренным старцем с длинной белой бородой, с пронзительным взглядом обязательно черных глаз. Однажды он привиделся ей во сне деревом с раскидистой кроной, деревом-человеком. Он обнял ее своими ветвями, бережными, как руки матери, и произнес ласково, даже нежно:

– Все будет хорошо, девочка…

Иногда Лана спрашивала Ору: какой он, Вэлл? Кто он? Но Ора неизменно отвечала одно и то же:

– Увидишь. Придет время, увидишь.

Лана миновала площадь, узенькими улочками, застроенными двухэтажными домишками, выбралась на окраину. Город обрывался сразу – справа почти до самого моря тянулись оливковые рощи, а вдалеке виднелся силуэт крепости. Слева, километрах в двух от города, начинался лес. У самого края леса стоял небольшой хуторок, в котором жил некий Йорг, торговавший самодельными игрушками. Лана знала его в лицо, хотя ни разу с ним не разговаривала. Встречая этого высокого молодого человека, она испытывала какое-то странное смущение. Йорг при встрече с Ланой улыбался, но улыбка быстро сменялась взглядом таким грустным, что Лана невольно отводила глаза. В его взгляде Лане чудилась какая-то тревога, сочувствие, будто он знал о ее беде. Она еще больше смущалась. Поэтому, проходя мимо его хутора, она ускорила шаг, чтобы не встретиться с ним.

И тут она увидела, как с хутора вышел какой-то крестьянский парень в поношенном праздничном наряде. Это был не Йорг. Он шел насвистывая, помахивая прутиком, впереди нее. И вдруг исчез.

Лана от неожиданности остановилась. Исчезновение незнакомца показалось ей столь странным и необыкновенным, что она испугалась: он будто провалился сквозь землю. Возбужденная предстоящей встречей с Вэллом, подготовленная таинственными намеками Оры к самым невероятным чудесам, Лана ощутила нешуточный страх. Ей вдруг показалось, что исчезнувший парень как-то связан с Вэллом, кто знает, может быть, он и есть этот загадочный Вэлл…

Как она умоляла Ору пойти с ней! Ора только качала головой. Она была неумолима: Лана должна пойти одна. Она не говорила почему, но Лана догадывалась: такова воля Вэлла.

Ею овладело желание немедленно вернуться домой, не ходить туда, где ее ждало нечто неведомое, пугающее и притягательное… Она постояла в нерешительности минуту-другую, повернулась, пошла обратно. Неожиданно откуда-то выскочил заяц. Он удивленно поглядел на Лану, подергал губой и, перебежав через дорогу, пустился наутек.

Заяц перебежал дорогу. Плохая примета. Значит, возвращаться нельзя. И она сперва медленно, потом все быстрее зашагала туда, где ждал ее Вэлл.

А с хутора вышел еще один человек, которого она уже не видела. Он проводил ее задумчивым взглядом и, постояв мгновение, медленно пошел за ней. На сей раз это был Йорг.

Справка

АЛЕН РОЗОВСКИЙ. Более известен под именем Ален Колле, родился в Туре (Франция) в 1947 г. Отец – Максим Розовский, сын русского эмигранта, этнограф. Мать – Мадлен Колле, француженка, балерина. Окончив в 1969 г. Сорбонну, Ален отправился путешествовать. Его очерки о быте и верованиях малоизвестных племен Бирмы, Таиланда и Курдистана печатались в журнале National Geographic, перепечатывались другими географическими изданиями, а также вышли отдельной книгой в Англии, США, Франции, Германии и Бельгии. Кинофильм, снятый им в Курдистане, обошел все мировые экраны. Следует отметить как явление едва ли не исключительное, что некоторые из его публикаций в популярных изданиях были перепечатаны в научных журналах.

Сэр Ричард Гревс, всемирно известный специалист по истории религий, отмечал в своих статьях уникальную ценность некоторых наблюдений и выводов Алена Колле, касающихся рудиментарных явлений в современных верованиях отсталых народностей.

В настоящее время местопребывание Алена Колле неизвестно. Имя его уже два года как исчезло со страниц журналов и газет. Все попытки репортеров выяснить что-либо о его судьбе оказались тщетными. Его отец Максим Розовский заявил, что ничего не знает о местонахождении сына. Есть предположение, что он погиб во время попытки проникнуть в глухие районы одной из африканских стран. Не исключено, что он стал жертвой ненависти туземцев к белым.

Журнал “Przekrój”. ПНР. 1976, № 22

Глава седьмая

Ален был авантюристом. Но авантюристом современным, так сказать, идейным. Из тех, что, объявив себя сторонником новой миграционной теории, пускаются в опасный путь через океан на утлой лодчонке, сплетенной из свекольной ботвы, как это делали за пять тысяч лет до нашей эры какие-нибудь аборигены. Ален, как остроумно заметил в свое время сэр Ричард Гревс, был “охотником за дьяволом”. Он разыскивал следы когда-то грозного божества там, где они еще сохранились в верованиях отсталых народов. В Курдистане ему удалось заснять тайные обряды езидов, поклонявшихся дьяволу, что едва не стоило ему жизни. Здесь, в Лакуне, где еще в конце прошлого столетия культ дьявола причудливо переплетался с христианской религией, Ален рассчитывал на самые неожиданные находки. Но за время, проведенное в этой стране, он неоднократно убеждался в том, что реформы Кандара, его атеистическая пропаганда начисто смели всякую веру как в Бога, так и в дьявола. Остались лишь жалкие суеверия и вера в приметы, скорее инстинктивная, чем сознательная, как и в любой цивилизованной стране. Однако Ален не терял надежды, что поиск его увенчается успехом. Задержанный сакваларами и выдворенный из Лакуны полгода назад, он снова вернулся сюда на паруснике контрабандистов, разбившемся о скалы, и, оказавшись в купальне Диктатора, увидел Марию, заставившую его на время забыть о научных изысканиях.

Когда саквалары арестовали его, он меньше всего рассчитывал на скорое освобождение. Но случилось так, что из двух дорог, ведущих к городу, конвоиры выбрали кратчайшую, по берегу моря, мимо полуразрушенной крепости. Тропинка, довольно узкая, шла вдоль крепостной стены, по краю скалистого обрыва, круто спускавшегося к воде.

Ален, уже готовый к двухнедельному пребыванию в санитарно-исправительном лагере со всеми его прелестями, вдруг понял, что перед ним открывается возможность избежать выдворения из Лакуны. Он поглядел вниз. До воды было не меньше тридцати метров. Ему приходилось прыгать с вышки, и тройное сальто при прыжках в воду когда-то, еще в школе, принесло ему недолгую славу. Но одно дело прыгать с вышки, другое – с тридцатиметровой горы в море, загроможденное обломками скал… Однако колебания длились недолго.

Ален резко остановился. Шедший сзади конвоир от неожиданности споткнулся и упал. Выбив ударом ноги автомат из его рук прежде, чем шедший впереди саквалар сообразил, что происходит, Ален прыгнул вниз.

Они падали одновременно – Ален и автомат незадачливого конвоира. Ален достиг поверхности моря раньше автомата и скрылся под водой. Саквалары растерянно переглянулись. Тот, у которого в руках оставалось оружие, бросился к краю скалы и выпустил несколько очередей. Но Ален, вынырнув у самого берега и прижавшись к скале, уже спокойно смотрел на фонтанчики от пуль, взметавшиеся в нескольких метрах от него. Сверху он был невидим.

Растревоженная выстрелами темно-синяя гладь снова стала неподвижной. Прождав несколько минут, саквалары мрачно поглядели друг на друга.

– Разбился о камни и утонул, – сделал вывод тот, что оставался с автоматом. – Ясно?

Второй удрученно кивнул.

Постояв еще некоторое время и убедившись, что дальнейшее ожидание бессмысленно, саквалары отправились докладывать о бегстве и гибели арестованного своему командиру.

Догадавшись по осыпавшимся сверху камням, что конвоиры уходят, Ален передохнул и снова нырнул в воду. Он знал, что невдалеке, на глубине трех-четырех метров, существует подводный коридор, ведущий в подземелья крепости, то ли пробитый строителями, то ли возникший естественным путем, коридор, которым ему уже приходилось пользоваться. Разыскав широкое отверстие в скале, он проплыл под водой метров десять и оказался на дне вертикального колодца, через который выбрался в подземное помещение крепости.

В одной из келий, служившей, по-видимому, когда-то местом заточения, он устроил себе убежище еще до своего изгнания из Лакуны. В келье стояла железная, скользкая от ржавой плесени койка, колченогий табурет и в нише, выбитой в скале, – керосиновый фонарь.

Здесь Ален чувствовал себя в полной безопасности: крепость была окружена колючей проволокой, и проникнуть туда не мог никто. В течение сотен лет жители столицы брали тут камни для своих домов. Башни обрушились, а те, что еще держались, ежеминутно грозили обвалом. Лет десять назад двое ребятишек, забравшихся сюда поиграть, погибли под внезапно упавшим куском стены. С тех пор проход в крепость был запрещен. Ален находился под защитой этого запрета.

Он с трудом стащил с себя мокрые джинсы и рубашку, вытащил из-под койки оцинкованный ящик, достал темно-серые шаровары, холщовую рубашку, козий жилет с потускневшими позументами и короткие мягкие сапожки. Тело было влажным, и переодевание не принесло облегчения. Тем более что он ощущал тупую боль в правом плече – очевидно, ударился о выступавшие из воды камни. Ален повалился на койку и мгновенно уснул. Проснувшись, взглянул на часы и понял, что проспал всего полчаса. Он встал и вышел из кельи. На ощупь двинулся узкими коридорами подземелья.

Испещренное сложными ходами и переходами, оно имело, помимо тоннеля, еще два выхода: один в двух километрах от крепости, в нагромождении прибрежных скал, другой – в овраге, невдалеке от дороги, ведущей в город. Этот последний, похожий скорее на лисью нору, чем на подземный ход, Ален обнаружил случайно. Полгода назад он несколько ночей работал киркой и лопатой, расширяя узкий лаз так, чтобы можно было ползком вылезти в глубокий овраг, поросший колючим кустарником.

Теперь, выбравшись наружу, он огляделся и, выпрямившись, пошел к шоссе. В козьем жилете с выцветшими галунами, в круглой шапочке из вяленой шерсти он ничем не отличался от какого-нибудь деревенского паренька, направляющегося в город по своим делам. Пройдя в сторону города метров двести, он свернул к одинокому хутору, стоявшему на краю леса.

Хозяин хутора Йорг, высокий плечистый парень, как и большинство лакунцев – черноволосый, заметил его издалека. Он встретил его в воротах, молча пожал руку и провел в дом. Здесь, прикрыв дверь, Йорг обнял Алена и радостно засмеялся.

– Вернулся! Все-таки вернулся! – произнес он низким певучим голосом. – Я думал, никогда больше тебя не увижу. – Внезапно лицо его стало серьезным. – Ты морем? С ними?

Ален кивнул и снял шапочку.

– Все? До одного? – глухо спросил Йорг.

– Похоже, что кроме меня никто не спасся…

Они помолчали. Йорг перекрестился.

– Да… Может, оно и лучше – лежать на дне, чем… – Йорг не договорил и безнадежно махнул рукой.

Ален поглядел на него с сочувствием: Йорг, которому, в соответствии с параграфом тридцать семь Евгенического кодекса, запрещено было иметь детей, безумно любил их и мечтал о большой семье. У себя на хуторе он устроил мастерскую игрушек. Резал из дерева, лепил из глины и весь с ног до головы вечно был перепачкан краской. Игрушки эти, необычные, странные, вроде собак с шестью ногами или тележки с парусом, почему-то очень любили ребятишки, прибегавшие полюбоваться диковинками, а иногда и покупавшие его безделушки и делавшие собственные заказы. Так, знаменитые кошки с крыльями и коровы с окошечками на боках были сделаны им по рисункам детей.

Взрослые недовольно косились на его уродцев: было в них что-то сомнительное, вызывающее подозрение. Кое-кто, убежденный, что деятельность Йорга плохо согласуется с идеями Кандара, сообщал куда следует о нездоровой любви мастера к уродству. К Йоргу приходили хмурые чиновники и тупо смотрели на игрушки, вызывавшие у них отвращение. Но поскольку в законах Лакуны подобные случаи конкретно не предусматривались, чиновники, выразив на всякий случай свое порицание, удалялись, оставляя мастера в покое.

Вертя в руках лошадку с заячьей головой и двумя хвостами, Ален поведал Йоргу о своей встрече с Марией и, заметив, как бы между прочим, что она необыкновенно красива, сказал, что ему необходимо ее увидеть.

Йорг покачал головой с легкой грустью и чуть насмешливо.

– Влюбился? – спросил он.

Ален невольно улыбнулся: Йорг угадал. “Охотника за дьяволом” интересовала сейчас только дочь Диктатора.

Йорг задумался. У него в голове мелькнул довольно рискованный план.

В соседней комнате спал двоюродный брат Йорга, саквалар из пограничного карга, включенный за какие-то особые заслуги в состав почетного караула на церемонии вручения Почетного знака Грону Барбуку. С вечера он довольно основательно злоупотребил запрещенным в Лакуне напитком и пребывал в состоянии полной прострации. Ален может воспользоваться его мундиром и таким образом не только увидеть Марию, которая, конечно, будет присутствовать на церемонии, но и выручить злополучного братца.

– Прекрасная мысль! – воскликнул Ален, и оба направились в комнату, где прямо на полу, растянувшись во весь рост, храпел бравый саквалар. Раздеть пьяного оказалось делом нелегким, и они изрядно повозились с ним. Бедняга остался в одном белье, и, чтобы ему не было холодно, Йорг прикрыл его ковром.

– Сана! – прохрипел саквалар, и это было единственное слово, которое он произнес за все время.

Мундир пришелся Алену в самый раз, и Йорг одобрительно похлопал его по плечу.

– Кричи погромче “Сана!”, и все будет в лучшем виде, – сказал он, смеясь.

Ален улыбнулся – всякий раз, когда ему случалось идти на предприятие отчаянное, а подчас и совсем безнадежное, ему сопутствовала удача, почти неправдоподобная.

Он увидел Марию. Они обменялись взглядами, не оставлявшими сомнения в том, что встреча на пляже не прошла бесследно для них обоих. Ален вовремя скрылся. Как ему показалось, никто из стоявших с ним в одной шеренге ничего не заподозрил.

Вернувшись после церемонии к Йоргу, он переоделся и в самом лучшем настроении, насвистывая и помахивая прутиком, направился к себе в крепость, не обратив внимания на девушку, которую привел в такое смятение своим таинственным исчезновением, скрывшись в потайном лазе.

Глава восьмая

Солнце уже скрылось из виду, и только верхушки деревьев были освещены золотистым светом. Темные корявые стволы вековых буков сделались почти черными, а нависшая над поляной скала, вся в трещинах и разломах, казалась Лане огромным притаившимся чудовищем, едва ли не самим Вэллом.

Посреди поляны лежал огромный камень, круглый и плоский, как стол. Вокруг камня хороводом стояли деревья, такие старые, что в дупле каждого из них могли бы спрятаться от дождя по меньшей мере человек пять. Это была та самая поляна, о которой говорила Ора. Если бы она подробно и точно не объяснила Лане, как сюда добраться, девушка ни за что бы не нашла это странное и жутковатое место.

Лана и раньше бывала в лесу, но сюда никогда не забредала: к поляне не вела ни одна тропка, и Лана долго продиралась через густые заросли, прежде чем увидела скалу и окруженный буками камень, похожий на стол.

Теперь ей надо подняться на него и сказать не очень громко, но отчетливо: “Я пришла, Вэлл! Я, Лана, пришла к тебе, Вэлл!”

Так велела Ора. Что будет потом, Лана не знала. О том, что за этим последует, Ора молчала.

Лана почувствовала, что дрожит. Все тело вибрировало – дрожали руки, ноги, дрожало что-то внутри… Лане захотелось убежать, прежде чем произойдет нечто неизвестное, быть может непоправимое. Но Ора предупредила, что поначалу ей станет страшно, но это пройдет. Не надо поддаваться страху. Все будет хорошо. “Все будет хорошо”, – прошептала Лана. И звук собственного голоса слегка успокоил ее. Ора прошла через это, и вот – жива, здорова, весела… Ничего плохого с ней не случилось. Лана вспомнила ее широкую, открытую улыбку и почувствовала, что Ора не могла обмануть, все действительно будет хорошо.

Она вскарабкалась на каменный стол и, повернувшись, как учила Ора, лицом к скале, тихо, так тихо, что едва различала собственные слова, произнесла:

– Я пришла, Вэлл!

Кругом стояла такая неправдоподобная тишина, что Лана услышала, как быстро-быстро стучит ее сердце.

– Я пришла, Вэлл! – повторила она громко. – Я, Лана, пришла к тебе, Вэлл!

И снова в напряженной тишине она услышала стук своего сердца. Золото на верхушках деревьев стало совсем тусклым и чуть заметным. Лана ждала.

Вдруг откуда-то сверху донесся легкий, похожий на шелест листьев шепот.

– Зачем ты здесь, Лана? – приветливо спросил кто-то.

– Я пришла к тебе, Вэлл! – снова повторила она, и сердце застучало еще сильней.

– Ты пришла сюда по собственной воле, Лана? – спросил ее тот же голос.

Лана огляделась. Она не могла понять, откуда идет этот ласковый, успокаивающий шепот – вокруг никого не было.

– Я пришла по собственной воле, – проговорила она, обернувшись к скале.

– Я рад, что ты пришла, Лана. Я рад твоему приходу. Подними руку и поклянись, что все увиденное, услышанное тобой, все содеянное здесь навсегда останется тайной.

Лана подняла руку.

– Клянусь, что все, что я увижу и услышу, и все содеянное здесь останется тайной, – пролепетала она срывающимся от страха голосом.

– Тебе страшно, Лана? – спросил голос.

– Да, Вэлл, мне страшно.

– Сейчас твой страх пройдет. Подойди к дереву, стоящему позади себя. Там в дупле стоит чаша. Выпей из нее.

Лана спустилась с камня и нашла в дупле деревянный ковш, наполненный красной маслянистой, похожей на кровь жидкостью, от которой пахло полынью, смолой и еще чем-то резким, неприятным. Лана почувствовала легкую тошноту.

– Пей, Лана! – произнес голос ласково и в то же время повелительно. – Пей!

Лана зажмурилась и с отвращением стала пить тягучий, солоноватый напиток. Когда она опорожнила ковш, раздался громкий, раскатистый звук, похожий на удар грома. Лана подняла голову, но небо было чистым и бледным, чуть подсвеченным заходящим солнцем. Легкое облачко медленно плыло над ее головой.

– Тебе все еще страшно? – спросил голос.

– Нет, Вэлл, мне больше не страшно, – ответила Лана, удивляясь тому, что от ее страха не осталось и следа.

Она по-прежнему ощущала внутреннюю дрожь, но теперь ничего не боялась: теперь все в ней дрожало от веселого, озорного возбуждения, от готовности к чему-то манящему, неясному ей самой. Это ощущение было сродни тому волнующему ожиданию, которое порой не давало ей уснуть, но сильней, нестерпимей, радостней.

– Покажись мне, Лана! – услышала она и растерялась, ведь она стоит перед ним и он, Вэлл, ее видит, что же значит это “покажись”?

Но растерянность длилась лишь мгновение. Она поняла, чего хочет Вэлл, и это показалось ей таким естественным, что она засмеялась и легким движением сбросила с себя платье…

Обнаженная, она стояла на камне, и легкие тени ветвей падали сверху на ее смуглое тело. Она стояла зажмурившись, раскинув руки, и ждала: сейчас он подойдет к ней, этот таинственный Вэлл, она откроет глаза и увидит Его.

– Вэлл, Вэлл… – прошептала Лана, но только легкий, едва ощутимый ветерок коснулся ее разгоряченного тела.

Она открыла глаза. Никого не было.

– Вэлл! Я хочу видеть тебя, Вэлл!

Вокруг царило безмолвие.

И вдруг тихо, так, что она едва расслышала, до нее донесся все тот же почти неуловимый шепот:

– Ты прекрасна, Лана…

Лана вздрогнула и засмеялась. Она прекрасна! Вэлл принял ее! Он сам сказал, что она прекрасна! Теперь все будет так, как обещала Ора, будет лучше, чем даже мечталось! Вэлл сказал, что она прекрасна! И что ей теперь этот проклятый параграф!

Внезапно несколько тяжелых капель упало ей на плечи. Она взглянула вверх: сквозь ветви деревьев розовело безмятежное послезакатное небо. Она дотронулась до капли, упавшей на грудь. Красное пятно расплылось по груди.

– Что это, Вэлл? – воскликнула она испуганно.

– Кровь, Лана, – ответил голос. – Кровь первого посвящения. Живая кровь Вэлла. Ты обрела свободу, Лана! Теперь ты принадлежишь только мне, Вэллу! Никто не властен над твоими желаниями, ни мать, ни отец, ни закон! Ты свободна, свободна, свободна, потому что Вэлл – это свобода! – Голос теперь звучал торжественно и сильно.

Лана радостно ловила падающие откуда-то с высоты слова.

– Что я должна делать, Вэлл? – спросила она, когда голос смолк.

– Иди домой, Лана! Я позову тебя, когда придет День. Прощай, Лана!

Снова раздался удар грома, и все смолкло.

И если бы не кровь на груди, на плечах, на ладонях, если бы она не видела себя обнаженной и платье не валялось у ее ног, она решила бы, что все это был сон. Нет! Вэлл действительно был здесь, говорил с ней, принял ее… Она медленно натянула на себя платье и снова взглянула на скалу, нависавшую над ней темной громадой, чужой и молчаливой. Внезапно скала вдруг осветилась – как-то странно, будто изнутри. Ей показалось, что на нее смотрят чьи-то глаза. Одни глаза – завораживающие, огромные, немигающие глаза великана, заточенного в скале. Лана вскрикнула и упала, потеряв сознание.

Она не видела, как погасло свечение, как потемнело небо и поляна погрузилась во мрак.

Из-за деревьев вышел Йорг. Он бережно поднял девушку и аккуратно, так, чтобы ее не задевали ветви, вынес на лесную тропу. Он нес ее, ощущая грудью слабое биение ее сердца, а щекой – прикосновение мягких, пахнущих мятой волос.

Он вынес ее из леса и опустил на траву возле дороги, ведущей в город. Взошла луна. Йорг сидел, не отрывая взгляда от совсем еще детского личика. Он сидел долго, пока Лана не зашевелилась и не открыла глаза. Тогда Йорг бесшумно вскочил и, прежде чем она пришла в себя окончательно, исчез в зарослях кустарника. Он видел, как Лана поднялась и медленно побрела в город. Йорг незаметно проводил ее до самого дома, и только когда закрылась за ней дверь, отправился к себе.

Глава девятая

Кандару незачем было заглядывать в свой блокнот, чтобы вспомнить о записи, связанной с Марией. Вчерашние события дали новый толчок его давней тревоге о судьбе дочери.

До самой смерти Лиллианы, матери Марии, Кандар мало вникал в вопросы ее воспитания; работа над новыми установлениями, дела по переустройству страны целиком поглощали его, и он лишь изредка с некоторым неудовольствием замечал, что Лиллиана частенько отступает от принятых еще в первые годы после Январской революции “Правил начального воспитания”. Лиллиана, конечно, следовала этим Правилам, но привносила в воспитание дочери некоторые элементы, по мнению Кандара деформирующие его идеи.

Однако любовь к жене, смутное ощущение вины перед ней, оторванной от того мира, в котором она выросла, делали его более снисходительным, чем следовало.

Лей Кандар познакомился с Лиллианой в Вене, где изучал в то время медицину у профессора Лангеманна.

Здесь, в Вене, он провел свое детство. Отец его, Гар Кандар, один из богатейших людей Лакуны, владелец обширнейших поместий на юге страны, жил безвыездно в столице Австрии. Великан почти двухметрового роста, с большой головой и густыми “венгерскими” усами, он был человеком щедрым и общительным. Его огромный дворец на окраине Вены был всегда полон гостей и прихлебателей. Гар Кандар занимал пост Чрезвычайного посла Лакуны в Австрии и был ближайшим другом последнего императора Лакуны Одра Шестого. Предки Одра вели свою родословную от Карла Великого, что, как они полагали, давало им право именовать себя императорами.

Гар Кандар частенько посмеивался над пышным наименованием своей крохотной родины – Лакунская империя – и относился к породившей его стране с нескрываемой иронией. Жить там он не желал, и его сын лишь в девятилетнем возрасте впервые увидел Лакуну.

Грязь, нищета, скудное, примитивное существование народа, открывшиеся ему при первом знакомстве с родиной, произвели на него гнетущее впечатление, едва ли не испугали.

Первое его пребывание в Лакуне длилось неполный месяц, но еще долго после возвращения в Вену он не мог отделаться от чувства брезгливости и тошноты при одном воспоминании о своих соотечественниках. Он попытался заговорить об этом с отцом. Отец расхохотался и сказал, что так оно и есть, что Лакуна, в сущности, не что иное, как огромный хлев, где люди живут как свиньи и недалеко ушли от своих предков-обезьян в умственном развитии. Гар Кандар был человеком просвещенным и до известной степени атеистом.

После внезапной смерти бездетного Одра, отравившегося базарными пирожками во время народного гулянья, страна была объявлена Республикой, а императорский трон был сохранен как символ ее славного прошлого.

В Вену к Гару Кандару прибыла делегация именитых граждан Лакуны с предложением занять пост президента новоиспеченной Республики. Гар Кандар долго и раскатисто хохотал. Хохотал до слез. Отхохотавшись, он сообщил именитым гражданам, что слишком уважает себя, чтобы согласиться на комическую роль президента такого дурацкого государства.

Глава делегации дрожащим от обиды голосом сказал, что в этом “дурацком государстве” Кандарам принадлежит едва ли не треть всех годных для обработки земель. На что Кандар заявил, что земля, годная для обработки, еще не государство и лучшее, что можно сделать для Лакуны, это просить Австрию присоединить Лакуну к себе, если только Австрия согласится на такую глупость.

Лей, присутствовавший при этом разговоре, болезненно переживал оскорбительный тон, которым отец разговаривал с посланцами Лакуны. К тому времени он уже не вполне разделял отношение отца к соотечественникам как к существам, недалеко ушедшим от обезьян.

Может быть, именно тогда, глядя на причудливо одетых именитых граждан Лакуны, за исключением национальных костюмов мало чем отличавшихся от респектабельных посетителей Кандарова дворца, будущий преобразователь Лакуны впервые подумал, что если хорошенько отмыть остальных лакунцев и одеть более или менее прилично, они тоже ничем не будут отличаться от других представителей рода человеческого.

Гар Кандар президентом не стал. Он остался жить в Вене, где Лей окончил школу и поступил в университет.

В отличие от отца, мать Лея любила свою злополучную нищую Лакуну и частенько проводила каникулы вместе с сыном на берегу Шедарского залива. Эти короткие посещения Лакуны, знакомство с людьми меняли отношение Лея к родине, и в голове мальчика рождались самые фантастические планы преобразования своей забытой Богом страны.

Лиллиана была единственной дочерью натурализовавшегося в Австрии Максимилиана фон Вейнероде, владельца небольшого, хотя и очень древнего замка в Гарце. Сам фон Вейнероде, вдохновленный примером великого Гумбольдта, все свое время проводил в путешествиях по Азии и Африке. Болезненная его супруга жила безвыездно где-то под Ниццей, а дочь воспитывалась в частном пансионе в Швейцарии.

Настроенная весьма романтически, девушка была склонна к поступкам экстравагантным. Так, незадолго до своей встречи с Кандаром Лиллиана сбежала из пансиона, и в один прекрасный день, вернувшись с охоты на носорогов, Максимилиан фон Вейнероде обнаружил дочь у себя в палатке, за тысячи километров от пансиона, в африканских джунглях.

Лей Кандар впервые увидел эту высокую порывистую девицу с тонкими, на редкость правильными чертами лица, напоминавшими камею, в тот день, когда она сразу же после возвращения из Африки, в ореоле своего подвига, вместе с отцом появилась в Кандаровом дворце.

Кандар влюбился с первого взгляда. И первые слова, которые он произнес, после того как их представили друг другу и они остались наедине, были предложением выйти за него замуж.

Лиллиана тут же дала согласие.

Поразительно, что поступок этот, самый необдуманный в его жизни, был одновременно единственным, о котором он никогда впоследствии не жалел. Лиллиана оказалась преданным другом и, как ему казалось, полностью разделяла его учение.

Сейчас, через три года после ее смерти, Кандар склонялся к мысли, что Лиллиана, в сущности, не так уж глубоко воспринимала его идеи и восхищалась не столько его замыслами, сколько им самим, его личностью.

Открытие это нисколько, однако, не повлияло на его любовь, которую он целиком перенес на Марию.

Единственной тенью, падавшей на эту ничем не омраченную любовь, была подлая фальшивка, появившаяся после ее смерти и ходившая по рукам под названием “Завещание Лиллианы”, где его Революция, и все его преобразования, и он сам изображались в самом комическом виде.

Лиллиана была не лишена остроумия, но Кандар не сомневался, что “Завещание” – не что иное, как грубая подделка, изготовленная за рубежом, и Лиллиана к ней никакого отношения не имеет. Смущало его лишь то, что в тексте “Завещания” попадались отголоски некоторых мыслей и даже выражений, напоминавших ее высказывания.

В последние годы жизни Лиллиана тосковала и просила отпустить ее с дочерью в Вену, где Мария могла бы завершить образование. Кандар категорически отказал ей. Он сказал, что его дочь должна остаться подлинной лакункой, не испорченной тлетворным влиянием европейской псевдокультуры, развращающей не только тело, но и дух человека.

Лиллиана рассмеялась. Смех ее напомнил ему тот, которым Гар Кандар встретил в свое время предложение стать президентом Лакуны. Лей был оскорблен этим издевательским смехом и в течение трех дней избегал Лиллиану.

Живой он больше ее не видел.

Она умерла. Врачи констатировали отравление. Лиллиана покончила с собой.

Кандар нашел ее поступок жестоким и несправедливым, тем более что накануне ее смерти он подумывал, не отпустить ли все-таки жену и дочь в Вену, если и не для завершения образования Марии, то хотя бы для того, чтобы Лиллиана могла повидаться с престарелым отцом. Он даже советовался по этому поводу с Гельбишем.

– Она не вернется, Учитель. Вы ее больше не увидите. Ни ее, ни дочери, – сказал Гельбиш уверенно.

Кандар подумал и согласился со своим верным другом.

Лиллиана отравилась таблетками, доставленными через контрабандистов – другими путями добыть их она не могла. В народе, правда, поползли слухи, что она была отравлена – если не самим Кандаром, то уж, во всяком случае, Гельбишем. Но до Кандара эти вздорные слухи не доходили.

Лиллиану похоронили в парке резиденции, и Кандар в редкие свободные минуты навещал ее могилу. Статуя из белого мрамора, изображавшая Лиллиану в лакунском национальном костюме, изготовленная известным французским скульптором, получившим заказ через посольство в Греции, была поразительно похожа на живую Лиллиану, хотя скульптор пользовался для работы лишь фотографиями. Лиллиана стояла чуть подавшись вперед, виновато улыбаясь, и протягивала руки, как бы прося у Кандара прощения за свой необдуманный поступок. И Кандар прощал ее…

Мария жила в отдельном домике под присмотром Гуны, его тетки, с которой особенно близка была при жизни Лиллиана. Кроме Гуны в доме жили две девушки, полугорничные-полуподруги, Зея и Вила, с которыми Мария проводила почти все свое время.

Марии исполнилось восемнадцать лет, и по законам Лакуны она в течение года должна была выйти замуж. Однако всякий раз, когда отец заговаривал на эту тему, Мария начинала смеяться, и Кандар прекращал разговор.

Вчерашнее появление выброшенного морем чужестранца, ее поведение в купальне и потом, во время церемонии, обеспокоило Диктатора. Он решил всерьез поговорить с дочерью.

Кандар знал, кого хотел бы видеть своим зятем. Из всех претендентов на руку дочери он предпочел главного помощника генерального директора ЕКЛ доктора Червиша.

Доктор Мэт Червиш, один из наиболее талантливых представителей поколения, воспитанного Революцией, воплощал в себе законченный идеал того нового человека, каким его видел в мечтах Великий Преобразователь Лакуны. Отличный спортсмен с безукоризненной фигурой (длинные ноги, хорошо развитый торс, красиво посаженная, большая, чуть продолговатая голова, трезвый уверенный взгляд), доктор Мэт в свои двадцать шесть лет достиг высокого поста исключительно благодаря таланту и глубочайшей верности идеям Революции 19 Января. Лей Кандар втайне подумывал, что лучшего преемника трудно даже себе представить.

К этому следует добавить, что сам Мэт некоторое время назад обратился к нему с просьбой быть посредником между ним и Марией, к которой, как он сам признался, давно питает самые глубокие чувства. Кандар отнесся к его просьбе благосклонно. Тем более что Мэт тоже достиг предельного возраста, предписанного Законом для вступления в брак.

У Кандара были некоторые основания полагать, что Мария отнесется к его выбору доброжелательно: он часто наблюдал их вместе и замечал, что с лица Марии не сходила улыбка, так похожая на ту, с которой когда-то Лиллиана слушала его самого.

Кандар застал Марию у распахнутого настежь окна. Она рассматривала темнеющий на фоне вечернего неба силуэт крепости.

Кандару ее поза показалась несколько напряженной. Удивило и лицо, раскрасневшееся, возбужденное. Рука, которую она протянула ему, чуть заметно дрожала.

– Добрый вечер, отец! – поздоровалась она тихо, не глядя ему в глаза.

Неужели она догадывается, о чем я собираюсь с ней говорить, подумал Кандар.

– Ты одна? – спросил он. – А где Гуна?

– Гуна спит. А девушек я отпустила погулять. – Теперь Мария выглядела спокойной. Может быть, слегка подчеркнуто спокойной, что не ускользнуло от Кандара.

– Что-нибудь случилось? – спросил Кандар, внимательно вглядываясь в лицо дочери.

– Нет, – улыбнулась Мария, – ничего не случилось. Просто я размечталась и не заметила, как ты вошел… Я… испугалась.

Кандар сел на низенькое сиденье, поджав ноги, в излюбленной позе крестьян юга. Так, покуривая длинные трубки, они любили когда-то сидеть, неторопливо переговариваясь друг с другом. Впрочем, теперь они обходятся без трубок.

– Ты догадываешься, зачем я пришел? – спросил Кандар.

– Нет, – удивленно ответила Мария.

– Тебе уже восемнадцать лет, – сказал Кандар.

– Да, – проговорила Мария. – Я слушаю тебя, отец.

Справка

БРАК. В соответствии со статьей 6 Гигиенического Устава (параграф 1.17), брак является священной обязанностью всех мужчин и женщин Лакуны. Параграф 3 устанавливает предельный возраст, допускаемый при вступлении в брак: для женщин – 19 лет, для мужчин – 27. В случаях, когда девушка до истечения положенного срока не сделала своего выбора, родители не только имеют право, но и обязаны выдать ее за того, кого они сочтут подходящей партией. В случае отсутствия родителей эту функцию осуществляют руководители отделения организации “Сана”, в которой она состоит.

Мужчины, не вступившие в брак до предельного срока, лишаются права занимать ответственные посты в государственных учреждениях, преподавать в школах и высших учебных заведениях, руководить организациями “Сана”, а также выполнять офицерские обязанности в Армии сакваларов.

Для вступления в брак, кроме письменного согласия новобрачных и их родителей (или руководителей организации “Сана”), следует представить справки из ЕКЛ об отсутствии у будущих супругов наследственных и иных заболеваний, опасных для здоровья их будущего потомства.

Браки оформляются в торжественной обстановке, в спортивном зале, к которому приписан жених, в присутствии специального Уполномоченного Санитарного надзора, обязанного перед началом церемонии прочесть жениху и невесте лекцию о гигиене брака. Продолжительность лекции не должна превышать 75 минут.

Во время брачной церемонии жених и невеста, взявшись за руки, произносят обет взаимной верности, согласно установленному тексту. Знание текста предварительно проверяется Уполномоченным.

Затем жених и невеста дают клятву преданности идеям Лея Кандара и Обновленной Родине.

После этого Уполномоченный надевает на шею жениха, а затем невесты стальные цепи установленного образца из тридцати трех звеньев с медалью из мельхиора, на одной стороне которой выгравирован профиль Диктатора, а на другой текст: “Менс сана ин корпоре сано!”

В завершение церемонии все присутствующие поют гимн Лакуны и песню “Наш великий Лей Кандар”.

Новой Лакуне – новые традиции!

Брошюра, изданная организацией “Сана”. Лакунара, 1967. С. 19–20

Глава десятая

Едва ли Кандар мог выбрать менее подходящий момент для объяснения с дочерью.

Еще два дня назад Мария, быть может, безропотно покорилась бы его решению. Два дня назад ей было все равно, кто станет ее мужем. Она хорошо знала законы Лакуны, и уж кому-кому, но не ей, дочери Диктатора, их нарушать.

Когда-то, как ей казалось очень давно, она мечтала о человеке, которого сможет полюбить. Она смутно представляла, каким он будет, но рассказы матери о знаменитом объяснении Кандара на балу, о любви с первого взгляда и свадебном путешествии по России, Польше, Италии и Испании, рассказы, приукрашенные богатой фантазией Лиллианы, будили в ней мечту о встрече необыкновенной, о любви мгновенной и всепоглощающей.

Мать привила ей страсть к чтению, занятию хотя и не запрещенному, но и не поощряемому. Лиллиана обладала великолепной библиотекой, быть может единственным в Лакуне едва ли не полным собранием романов, вышедших в мире за последние два века. Через посольство в Греции ей доставляли все более или менее заметные новинки современной литературы, разумеется художественной, – другой Лиллиана не читала.

Мария с ранних лет имела свободный доступ в огромный двухсветный зал с длинными, доходящими до потолка полками, с мягкими креслами и диваном, на котором можно удобно примоститься с книгой, а порой вздремнуть и видеть сны, похожие на только что прочитанное, удивительное, чудесное, ничем не напоминающее пресную лакунскую действительность.

Кандара, естественно, беспокоило подобное времяпрепровождение дочери, но он надеялся, что здоровое гигиеническое воспитание окажется сильнее болезненного пристрастия ко всякого рода фантазиям.

Но хотя Мария прошла все стадии государственного воспитания, посещала, как положено, детскую организацию “Сана”, занималась спортом и даже преуспела в теннисе и фигурном катании, отец с горечью замечал в ней нездоровые перепады настроения: веселая, озорная, подвижная, она вдруг делалась задумчивой, даже замкнутой и отчужденной.

Кандар принял меры: книги Лиллианы после ее смерти были переданы в хранилище Лакунской библиотеки, а в двухсветном зале появились гимнастические снаряды. Сам Кандар лично три раза в неделю занимался с дочерью гимнастикой. Три раза в неделю по сорок минут. Два раза в неделю, тоже по сорок минут, он объяснял ей свои идеи, делился мечтой о будущем общества, где здоровые, красивые люди будут наслаждаться здоровой, естественной жизнью, где не станет уродующих тело болезней, деформирующих психику и делающих человека несчастным.

Мария покорно занималась с отцом, внимательно слушала его лекции, но тревога не покидала Диктатора. Мария избегала подруг по организации “Сана”, оставалась безразличной к простым радостям непосредственного общения. Кандар опасался, что нездоровая замкнутость и таящаяся в ней неудовлетворенность могут обернуться какой-нибудь болезнью.

Случилось другое. Года два назад Мария внезапно исчезла. Фан Гельбиш поднял на ноги своих сакваларов. Марию нашли в горах, у Шванского перевала, известного своей непроходимостью. Нашли без сознания, обессиленную и израненную. По-видимому, она сорвалась с отвесной скалы.

На вопрос отца, зачем и куда она шла, Мария сказала, что хотела увидеть мир.

Увидеть мир!.. Но именно ради того, чтобы оградить людей Лакуны от тлетворного влияния этого “мира”, Кандар совершил свою Революцию, двадцать с лишним лет строил в стране здоровое общество! Он взял с дочери слово, что она не повторит своего безумного поступка. Мария дала слово.

Она смирилась с тем, что манящий ее “мир”, лежащий за границей Лакуны, недостижим для нее, как луна и звезды, которые, впрочем, можно хотя бы увидеть. Она покорилась судьбе. Необыкновенной встречи не будет. Она станет женой человека с отличной фигурой, коротко, гигиенично постриженного, любящего только то, что предписывается установлениями Диктатора.

Ей стало безразлично, кто будет ее мужем. Все сроки прошли: скоро ей девятнадцать. Она просила отца только об одном – не торопить ее.

И вдруг он появился – необыкновенный человек. И встреча с ним тоже оказалась необыкновенной, как в романе, – его выбросило море к ее ногам… Оставив Алена в купальне в момент его ареста, она уверяла себя, что больше никогда его не увидит. Она пыталась не думать о нем, но безуспешно. Его появление на площади в мундире саквалара оказалось для нее, как ни странно, не таким уж неожиданным: с самого утра она жила ожиданием.

Необыкновенное началось.

И когда за несколько минут до прихода отца Мария вдруг увидела Алена у себя в комнате, она тоже не удивилась – он должен был появиться – и рассмеялась. Рассмеялась, как в детстве, когда мать дарила ей новую игрушку или отец подбрасывал ее высоко-высоко, чтобы поймать и снова подбросить. Рассмеялась и тут же испугалась.

– Я говорил тебе, что мы еще увидимся, – весело сказал Ален и шагнул к ней.

Мария отступила.

– Уходите! – сказала она чуть слышно.

Теперь засмеялся Ален:

– Ты хочешь, чтобы я ушел?

– Нет! – вырвалось у нее.

Ален подошел к ней и взял за руку. Мария не отняла руки. Сейчас он обнимет ее и поцелует… И вдруг она вздрогнула: в парке зашуршал гравий. Кто-то шел по дорожке к дому. Мария подбежала к окну.

– Отец! – прошептала она испуганно.

– Диктатор? – Ален усмехнулся. – Отлично! Я хочу поговорить с ним.

– О чем? – растерянно пролепетала Мария.

– Буду просить у него твоей руки.

Мария вспыхнула. Это было так похоже на рассказы матери о ее первой встрече с отцом. Секунду она колебалась.

– Нет! Не сейчас… Уходите… Пожалуйста…

– Куда? – спросил Ален, улыбаясь.

Мария подтолкнула его к двери в соседнюю комнату, где помещалась ее спальня. Ален на мгновение задержался, обнял ее и поцеловал.

В коридоре послышались шаги.

– Отец не должен вас видеть, – выдохнула она. – Прошу вас…

Ален скрылся в спальне, и Мария притворила дверь. В этот момент вошел отец.

– Тебе уже восемнадцать лет, – сказал Кандар.

– Да. Я слушаю тебя, отец, – ответила она как можно спокойнее.

– Ты просила дать тебе время. Я терпеливо ждал, когда ты сама заговоришь. Ты молчишь.

– Я не хочу замуж, – сказала Мария, смутившись.

– Я должен напомнить тебе Закон, – строго произнес Кандар.

– Не надо. Я знаю его.

– Ты моя дочь. Я не могу допустить, чтобы моя дочь нарушила Закон, который установлен для всех. Ты должна выйти замуж до истечения трех месяцев. Через три месяца кончается предельный срок.

– А что ты сделаешь, если я скажу нет? – спросила Мария.

– Ты не скажешь нет.

– Я никого не люблю, – пробормотала Мария и покраснела.

Кандар помолчал: если он позволит себе малейшее сочувствие к дочери, то уйдет ни с чем.

– У тебя было время подумать. Если ты до сих пор не сделала выбора, я буду вынужден сделать его за тебя.

Мария в замешательстве посмотрела на отца. Так он с ней никогда не разговаривал.

– Ты выдашь меня замуж против моей воли?

Кандар ответил не сразу. Что-то ему пришлось в себе преодолеть.

– Да, – сказал он наконец. – Да! Я воспользуюсь правом отца решать самому, если к установленному сроку дочь не сделала выбора. Прошу тебя, не заставляй меня прибегать к этой крайней мере.

Как ни сложно, даже несколько двусмысленно было положение Марии, женское любопытство не вовсе покинуло ее.

– У тебя кто-то есть на примете? – спросила она.

Кандар помедлил с ответом.

– Да… Человек во всех отношениях достойный.

Мария мельком взглянула на дверь спальни. Там было тихо. Она не сомневалась – Ален внимательно слушает их разговор. Внезапно ее охватил страх, что он откроет дверь и войдет.

– Достойный… – рассеянно повторила она. – Кто же он?

– Мэт! – ответил Диктатор, пристально глядя на Марию. – Мэт Червиш.

– Мэт?! – вскрикнула Мария. – Ты хочешь, чтобы я вышла за Мэта?

– Мне кажется, он тебе нравится, – сказал Кандар. – Во всяком случае, беседы с ним доставляют тебе удовольствие… как я мог заметить…

– Беседы с Мэтом? – рассмеялась Мария. – Отец, это самый скучный человек во всей Лакуне! Он говорит со мной так, будто читает лекцию в детской организации “Сана”!

– Ты охотно играешь с ним в теннис…

– Он неплохой партнер. Во всяком случае, когда мы играем, он молчит…

– Мэт просил у меня твоей руки.

– Вот как? – усмехнулась Мария, но тут же ей показалось, что дверь в спальню чуть скрипнула, и она вздрогнула.

– Что с тобой? – спросил Кандар.

Мария незаметно бросила взгляд на дверь. Нет, она ошиблась. Дверь по-прежнему была плотно закрыта.

– Холодно тут. – Она поежилась и прикрыла окно.

– Ты просто волнуешься, – по-своему объяснил Кандар ее состояние. – Я понимаю, разговор… нелегкий, и я, право, не завел бы его, если бы ты сама…

– А если я скажу нет?

– Я тебе уже ответил, – сухо проговорил Кандар. – Ты не скажешь нет.

– Тогда… тогда… дай мне хотя бы три дня… подумать… собраться с мыслями. Я не могу так… сразу…

Мария боялась сейчас только одного: как бы Ален не ворвался в комнату. Она хотела, чтобы отец как можно скорее ушел.

– Хорошо. Даю тебе три дня. Хотя не понимаю, что может за три дня измениться. – Он обнял Марию. – Я хочу, чтобы ты вышла за Мэта. Я не вижу для тебя более подходящего мужа. Рано или поздно Мэт займет в Лакуне самое высокое положение. Это тебе говорит уже не отец, а Лей Кандар, Глава Государства.

Он не сказал главного – что со временем Мэт займет его место, место Диктатора.

– Как жаль, что мой отец – Глава Государства, – вздохнула Мария.

Кандар ласково улыбнулся и, поцеловав ее в лоб, направился к выходу. В дверях стоял Фан Гельбиш.

– Тысяча извинений, – произнес Министр Порядка.

За ним вошли Ант Маркут и двое сакваларов. Кандар с недоумением уставился на них.

– Мы разыскиваем человека, бежавшего из-под стражи, – пояснил Гельбиш.

– Здесь? В доме моей дочери? – нахмурился Кандар.

– У нас есть подозрение, что он проник в расположение резиденции и скрывается здесь.

Кандар взглянул на Марию.

– Третье Плечо шутит, – удивилась Мария. – Он просто не нашел другого повода, чтобы навестить меня.

– Я не шучу, – поморщился Гельбиш. – Люди видели, как неизвестный человек проник в этот дом.

– Здесь никого нет. Кроме отца, сюда никто не приходил, – сказала Мария.

– Вы разрешите осмотреть дом? – спросил Гельбиш.

Кандар покосился на дочь и заметил, что она побледнела.

– Осматривайте! – распорядился он.

Маркут и саквалары вышли. В комнате повисло молчание.

– Кто этот человек? – спросил Кандар у Гельбиша.

– Контрабандист, задержанный вчера утром в вашей купальне.

– Вот как? – Кандар внимательно поглядел на дочь.

– Значит, он бежал? – засмеялась Мария. – Бежал от ваших бдительных сакваларов! Неужели это возможно, Третье Плечо?

Это была дерзость. Никто не смел так говорить с Фаном Гельбишем. Но Мария – дочь Диктатора, и Гельбиш счел нужным улыбнуться.

– Случается. Но еще никому не удавалось убежать так далеко, чтобы не оказаться снова в наших руках.

Мария знала, что Гельбиш не хвастается, и сердце у нее сжалось. Снова воцарилось молчание. Кандар наблюдал за дочерью. Она держалась внешне спокойно, но Кандар чувствовал, что она напряжена и встревожена.

Послышались шаги сакваларов, поднимавшихся по лестнице.

– В доме никого нет, – доложил Маркут.

– Вы осмотрели нижний этаж? – спросил Гельбиш.

– Да. И подвал тоже, – ответил Маркут.

Гельбиш прищурившись взглянул на Марию. От него тоже не укрылось состояние девушки.

– Разрешите осмотреть эту комнату? – спросил он, кивнув в сторону спальни.

– Это моя спальня! – Мария встала перед дверью. – Туда не заходит даже мой отец!

Гельбиш перевел взгляд на Диктатора.

– Ты должна разрешить, – сказал Кандар.

– Нет, вы не войдете туда! – не сдавалась Мария. – Вы оскорбляете меня, Гельбиш!

– Это не оскорбление, Мария. Человек, которого мы ищем, не просто чужестранец. Он представляет серьезную угрозу для безопасности Лакуны, – настаивал Гельбиш. – Я вовсе не думаю, что вам известно о его присутствии в доме, – добавил он.

– Там никого нет! Вам мало моего слова?

– Боюсь, что твоего слова недостаточно, – неожиданно резко объявил Кандар. – Если ты не хочешь, чтобы туда вошел Фан, твою спальню осмотрю я.

– Отец! – вскрикнула Мария.

– Открой дверь, – приказал Кандар.

Мария покачала головой. Она стояла перед дверью, раскинув руки.

– Твое упорство лишь усиливает подозрение! – Кандар отстранил дочь и распахнул дверь.

В спальне никого не было.

– Прошу прощения! – Гельбиш поклонился Марии, поцеловал ей руку и вышел. За ним последовали Маркут и саквалары. Снова затопали по лестнице их тяжелые сапоги.

– Ты слишком близко принимаешь все к сердцу, – ласково проговорил Кандар и погладил Марию по голове. – Фан Гельбиш выполняет свой долг. Я не хотел, чтобы у него оставались подозрения.

Глава одиннадцатая

Легче было проникнуть в дом Марии, чем его покинуть. Ален лежал на крыше за дымоходной трубой и слушал, как Гельбиш отдает распоряжения Маркуту, а тот сакваларам. Заскрипел песок. Негромко переговариваяь, уходили Гельбиш и Маркут. Саквалары остались.

Вернуться обратно к Марии Ален не мог: саквалары следят за домом. Но и оставаться на крыше было опасно. Ален вспомнил, что перед домом, у самого входа, есть небольшой бассейн с золотыми рыбками. Он отломил кусок шифера и бросил его вниз. Послышался плеск, и сразу – топот бегущих сакваларов. Уловка удалась. Теперь оставалось спрыгнуть с крыши на мягкий газон позади дома. Ален поднялся с газона и направился к высокому забору, через который час назад он пробрался в резиденцию.

Саквалары что-то кричали друг другу, по кустам и деревьям забегали лучи фонарей. Ален прижался к забору. В этот момент хлопнула дверь, зашелестел гравий – по-видимому, уходил Кандар. Ален, воспользовавшись этим, вскарабкался на забор и спрыгнул вниз.

В темноте чуть поблескивала вода – широкая канава отделяла внутренний забор от другого, повыше, внешнего. Ален вошел в воду и медленно, бесшумно переплыл канаву. Перебраться через вторую ограду, сложенную из крепостного камня, не представляло особого труда, но вдоль нее с наружной стороны ходили охранники. Ален знал, что дистанция между ними соблюдается в пределах десяти метров – достаточно, чтобы проскользнуть незамеченным. Он забрался на ограду и лег на широкую каменную кладку. Внизу прошел охранник с висящим на груди фонарем. Навстречу двигался другой фонарь. Когда оба охранника поравнялись, они повернули обратно, и сразу стало темно. Ален спрыгнул, пересек дорожку и залег в траве. Снова стали сближаться охранники, и свет фонаря скользнул по его лицу. Ален приготовился к нападению, но луч не задержался на нем. Снова сомкнулась тьма.

Преодоление редкой рощицы одичавших оливковых деревьев, отделявшей его от шоссе, не потребовало много времени. Шоссе в этот час было пустынно, и Ален направился к дому Йорга, до которого оставалось пройти километров пять.

Несмотря на поздний час, в мастерской Йорга горел свет. Йорг стоял у токарного станка в фартуке, перепачканном краской, и работал. Увидев Алена в мокрой одежде, он остановил станок.

– Откуда ты такой мокрый? – удивился он.

– Дай мне переодеться, – не отвечая на вопрос, сказал Ален.

– Пойдем.

Они прошли в другую комнату, Йорг достал из сундука холщовую рубаху, штаны и телогрейку.

Они сидели в мастерской, попивая ракуту, и молчали.

Ален думал о Марии. Она попросила у отца три дня. У него есть эти три дня, чтобы помешать ее браку с Мэтом. Но как?

В немногих словах он рассказал Йоргу о встрече с Марией. Йорг слушал внимательно, но Ален почувствовал, что его друг чем-то обеспокоен.

– Ты что такой задумчивый? – спросил Ален. – Что-нибудь случилось?

– Не знаю, должен ли я тебе рассказать… Понимаешь, это не моя тайна… – неуверенно проговорил Йорг.

– Смотри сам.

– Да нет… Кому же еще и рассказать… Видишь ли, какое дело… – начал было Йорг и задумался.

Ален выжидающе молчал.

– Помнишь, ты как-то расспрашивал меня о Вэлле? – спросил Йорг после долгого молчания.

– Да… – насторожился Ален.

– Я тогда не придавал разговорам о Вэлле серьезного значения.

– А теперь?

– Я слышал его голос.

– Ты видел Вэлла?

– Нет. Я только слышал его. Слышал его голос.

– Где? Когда?

– В лесу. У Столового камня. Вэлл – не выдумка стариков, не суеверие. Он существует. И я слышал его не один.

Ален внимательно поглядел на Йорга. На лбу у того выступили капельки пота. Йорг был взволнован, глаза его возбужденно блестели.

– Рассказывай, – нетерпеливо произнес Ален.

Йорг поднялся, подошел к шкафчику, где держал готовые игрушки, достал какую-то фигурку и поставил ее на стол перед Аленом.

Ален увидел небольшую статуэтку из воска, изображавшую дьявола, каким его описывали хорошо знакомые Алену лакунские сказки и предания. Красное лицо с черными завораживающими глазами, огромный красный рот с выступающими клыками, короткие рожки в иссиня-черных курчавых волосах. Одет в старинный зеленый камзол, расшитый галунами. Глаза Вэлла смотрели на Алена в упор, и ему стало слегка не по себе.

– Твоя работа? – спросил он Йорга.

– Нет, я нашел его в саду. Сегодня утром.

– В саду?

– Да. Его прислали мне.

– Кто?

– Не знаю. Вила говорит, что это предвещает несчастье.

– Вила? Твоя сестра? Она что-то знает об этом?

– Женщины знают о таких вещах больше нас.

Ален повертел фигурку в руках:

– Ты сказал, что слышал его голос…

Йорг опрокинул в рот рюмку ракуты:

– Ты знаешь Лану?

– Внучку Великого Мусорщика? Видел ее во время вчерашней церемонии. Красивая девочка.

Йорг смущенно отвел глаза.

– Очень красивая, – сказал он тихо. – И очень несчастная…

– Внучка Барбука? – удивился Ален.

– Тридцать седьмой параграф…

Ален сочувственно кивнул. Он понял, что внучка Барбука Йоргу не безразлична.

– Так вот… Вчера вечером…

Поначалу сбивчиво, запинаясь, но постепенно все более оживленно Йорг стал рассказывать о том, как, поддавшись необъяснимой тревоге, он последовал за Ланой, о том, что видел и слышал у Столового камня и как вынес потерявшую сознание Лану из лесу.

Ален подумал, что не зря вернулся в Лакуну.

– Значит, ты слышал голос Вэлла. Как он звучит?

– Нежно… Удивительно нежно и ласково.

– Ты покажешь мне этот Столовый камень, – сказал Ален и, налив себе в рюмку ракуты, выпил ее залпом.

В ту же минуту в мастерскую в длинной ночной рубашке вбежала… Мария. Ален вскочил.

Нет, это была не Мария, перед ним стояла Вила, сестра Йорга, но неуловимо, скорее всего ростом и легкостью фигуры, она удивительно напоминала дочь Кандара.

– Сарай горит! Слышишь, Йорг, горит сарай! – крикнула Вила.

Все трое выбежали во двор. Горело небольшое строение в дальнем углу двора, где Йорг держал материалы для своих изделий. Ален кинулся к сарайчику, но Вила удержала его за руку:

– Нет! Нельзя тушить! Слышите, нельзя!

– Что за глупости?! – рассердился Ален, вырвался и побежал к сараю.

Йорг перехватил его:

– Не надо! Раз Вила говорит нельзя, значит, нельзя!

– Вы что, сошли с ума? Почему нельзя?

– Потому что это Вэлл, – сказала Вила тихо.

Ален был поражен. До него вдруг дошло, что для них Вэлл не просто суеверие. Они стояли и молча, со страхом смотрели, как пламя охватывает сарай, он стал будто прозрачный, а над ним метались искры, уносились вверх и исчезали в темноте.

“Менс сана ин копоре сано, – усмехнувшись, подумал Ален. – Привет тебе, Великий Преобразователь Лакуны…”

– Тебя кто-нибудь видел у Столового камня? – спросил он Йорга.

– Никто. Разве только сам Вэлл…

Вила смотрела на огонь, и в ее взгляде Ален уловил не только страх, но и какую-то языческую радость.

– Почему я никогда не видел твою сестру? – спросил Ален.

– Она живет в резиденции. Служит горничной у дочери Диктатора.

– Вот как? – удивился Ален. – Ты мне об этом не говорил…

Он еще раз взглянул на Вилу: она все больше напоминала ему Марию.

Огонь постепенно затухал. Ален почувствовал, что смертельно устал.

Когда отец ушел, Мария бросилась к окну и долго всматривалась в темноту, прислушиваясь к беготне сакваларов, негромким окрикам и свисткам. Потом все стихло. Ей показалось, что саквалары ушли. Раздались чьи-то шаги. Сердце ее забилось учащенно: она решила, что возвращается Ален. Но шаги, тяжелые, размеренные, то приближались, то удалялись – Гельбиш оставил своих сакваларов для наблюдения за домом. Мария обессиленно опустилась на ковер и закрыла глаза.

Когда она очнулась, в окно светило солнце. Она лежала в своей постели, раздетая, укрытая одеялом. Рядом на низенькой скамеечке сидела Гуна. Из сада доносилось безмятежное посвистывание дрозда. Мария вспомнила все, что случилось вчера, и, вскочив с постели, подбежала к распахнутому окну. Возле дома не было никого. Гельбиш снял наблюдение, значит, Ален все-таки попал в их руки…

– Что за переполох тут был ночью? – спросила Гуна своим низким, чуть хрипловатым голосом.

Мария не выдержала. Она прижалась к ее плечу и заплакала.

– Ну, успокойся, успокойся, девочка, – ласково проговорила Гуна, обнимая Марию.

– Не хочу, не хочу быть женой Мэта! – сквозь слезы сказала Мария.

– Что? – изумилась Гуна. – Твой отец хочет выдать тебя за Мэта?

Мария подняла заплаканное лицо, кивнула и снова уткнулась в плечо старухи.

– Совсем с ума сошел! – пробормотала Гуна.

– Не хочу, не хочу, – повторяла Мария.

– А не хочешь, кто тебя может заставить?!

Мария растерянно поглядела на тетку и чуть слышно прошептала:

– Я дала согласие… Почти… дала…

– Ты? Ты дала согласие? – не поверила Гуна.

Мария кивнула и закрыла лицо руками. Гуна оттолкнула ее.

– Нет, вы все сумасшедшие! Все! – крикнула она.

Она хотела сказать еще что-то, но в этот момент в комнату вошла Вила. Увидев Гуну, она смущенно попятилась к двери.

– Ты что? – спросила Гуна.

– Я… Мне… Нет, ничего, – растерялась Вила и быстро спрятала за спину какую-то бумажку.

– Дай сюда. – Гуна протянула руку.

– Нет-нет… Это барышне… – И Вила быстро передала записку Марии.

Мария взяла ее и, прочитав, радостно засмеялась.

– Ушел! Ушел… Он ушел от них! – вырвалось у нее, она бросилась к Виле и, обняв, крепко поцеловала.

– А ну-ка, покажи, что там такое! – сказала Гуна.

– Нет, нет! – испугалась Мария, но, поколебавшись, отдала ей записку.

На кусочке ватмана, испачканного краской, Ален писал, что им надо немедленно увидеться и что, если она не возражает, Вила приведет Марию к нему.

Гуна прочла записку один раз, потом другой и внимательно поглядела на Марию.

– А теперь рассказывай, – сказала она и закурила.

Мария долго молчала, но Гуна смотрела на нее с таким сочувствием и пониманием, что она решила довериться ей.

Гуна слушала рассказ Марии с какой-то затаенной улыбкой, будто не слушала вовсе, а вспоминала что-то свое, давнее и хорошее. Когда Мария закончила говорить, Гуна тихо засмеялась.

– Ну вот что, – заявила она решительно. – Никуда ты не пойдешь!

– Нет! – воскликнула Мария испуганно. – Нет! Я должна…

– Не пойдешь, – прервала ее Гуна. – Ты что, хочешь привести к нему шпионов? Гельбиш не так глуп, чтобы не проследить, куда ты отправишься.

– Да… Ты права… – согласилась Мария. – Но что же делать?

– Я сама пойду к нему, – сказала Гуна. – Погляжу. Если понравится – помогу вам. Матери у тебя нет, отец – дурак. Кому же о тебе позаботиться, если не мне.

Когда Гуна в сопровождении Вилы явилась к Йоргу, Ален, голый до пояса, умывался во дворе у фонтанчика, вделанного в каменную кладку ограды.

– Этот, что ли? – спросила Гуна у Вилы.

– Да…

– Я Гуна. Меня прислала Мария, – представилась она Алену и, закурив сигарету, принялась его разглядывать.

Разглядывала она его долго и внимательно, как опытная крестьянка, покупающая на базаре корову. Потом последовал допрос, сделавший бы честь самому Гельбишу. Ален покорно отвечал на все ее вопросы. Только под конец не удержался и, засмеявшись, спросил:

– А отпечатки пальцев снимать не будете?

Гуна посмотрела на него с неудовольствием, но ничего не ответила. Она взглянула на Вилу, на Йорга, стоявших в стороне, и сказала:

– А ну-ка, оставьте нас одних!

Йорг и Вила ушли в дом.

– Оденься! – приказала она Алену.

Ален натянул рубашку.

– А теперь поговорим, – сказала она, усаживаясь на скамеечку.

Ален сел рядом. Говорили они долго, затем Гуна кликнула Вилу, и они отправились домой.

В тот же день Мария явилась к отцу и заявила о своем согласии на брак с Мэтом.

Глава двенадцатая

Раскрашенная фигурка Вэлла стояла на столе Фана Гельбиша. Красное безобразное лицо, непропорционально большая голова, глядящие в упор гипнотизирующие глаза и торчащие изо рта клыки внушали неприятное чувство даже несуеверному Гельбишу. Когда-то, в дни его детства, такие фигурки продавались на ярмарках. Считалось, если купить Вэлла, заплатить деньги, он будет охранять семейный очаг: деньги, уплаченные за изображение дьявола, были как бы жертвой ему. Заплатить надо было обязательно. Если Вэлл попадал в дом неоплаченным, то предвещал несчастье, и следовало во что бы то ни стало сбыть его с рук.

Вэлла принес Гельбишу Грон Барбук. Он обнаружил его в мусорном ящике. Вернее, даже не он, а один из его помощников. Барбук счел необходимым передать его Гельбишу – содержимое мусорных ящиков подвергалось строгому контролю. Сам Барбук смутно подозревал, что появление такой фигурки не соответствует каким-то государственным установлениям, но каким именно, ему было неясно. Он не мог бы объяснить, какой вред могла нанести раскрашенная восковая фигурка великим идеям Кандара.

Фан Гельбиш смотрел на Вэлла и с удивлением ощущал, как подымается в нем отвратительный мутный страх, не посещавший его с самого детства. Он с неприязнью поглядел на Великого Мусорщика – ведь это он принес Вэлла в его дом. На мгновение мелькнула мысль заплатить ему хотя бы символическую плату, каких-нибудь пять-шесть кандаров… Но это значило обнаружить перед ним свой нелепый страх, оказаться в его глазах по меньшей мере смешным.

– Ты хорошо сделал, что принес его ко мне, Барбук. Это очень серьезно, – сказал Фан, хотя еще не вполне понимал, почему серьезно и в какой степени. – Никто не должен ничего знать!

Барбук понимающе кивнул и, поклонившись, вышел из кабинета. Гельбиш, преодолевая отвращение, взял со стола фигурку Вэлла. Она оказалась совсем легкой. Он отколупнул краску, обнаружился желтоватый воск.

– Кукла… Восковая кукла, и ничего больше, – пробормотал он, успокаивая себя.

Но неприятное чувство не проходило. Неужели и он, после стольких лет, проведенных с Кандаром, подвержен какому-то дурацкому суеверию?! И вдруг ему показалась слишком явной связь между появлением таинственного чужеземца и этой фигуркой. Через мгновение он уже не сомневался: готовится заговор. И в заговоре какую-то роль играет дочь Лиллианы. Гельбиш не любил Лиллиану. Он ревновал к ней Кандара. Она вносила в душу Диктатора ненужную мягкость, мешала осуществлять мероприятия, которые он, Гельбиш, считал настоятельно необходимыми для блага государства. Лиллианы нет. Но ее место в сердце Кандара теперь занимает Мария. Гельбиш перенес свою неприязнь к Лиллиане на ее дочь.

Он не сомневался и раньше: чужеземец прятался в комнате Марии. Теперь он в этом уверился окончательно. И Кандар, чтобы не скомпрометировать дочь, солгал! Быть может, в первый раз за долгие годы их дружбы солгал – ему, Гельбишу!

Чужеземец и сейчас должен быть там, у Марии, ему не дали бы уйти саквалары Маркута, второй день ведущие наблюдение за домом. Но проникнуть в ее комнату после недавней истории он не решался.

Гельбиш снова взглянул на воскового Вэлла. И опять вернулся тошнотворный страх. Что, если и Барбук участвует в заговоре? А фигурка Вэлла – предупреждение? Он уже видел широкие разветвления предполагаемого заговора, хорошо замаскированную подпольную организацию, связанную с заграницей. Нет, это невероятно: люди Маркута работают слаженно, малейшее подозрение проверяется неукоснительно, если бы заговор носил столь широкий характер, о нем было бы уже известно. Просто кучка негодяев хочет запугать его, Фана Гельбиша.

Но и эту мысль он отбросил. Запугать его какой-то игрушкой? Такое никому не могло прийти в голову. Но что тогда означает фигурка Вэлла, что конкретно за ней стоит? На этот вопрос Гельбиш не мог ответить, и ему стало не по себе.

В этот день Кандар пригласил Мэта к себе.

Мэт явился точно в назначенный час. Кандар с удовольствием оглядел его ладную фигуру с идеально развитым торсом и разве чуть великоватой головой. Он даже подумал, что, вероятно, именно его голова с огромным лбом ученого внушает Марии непонятную, чисто женскую антипатию.

Кандар усадил Мэта и прошелся по кабинету.

– Поздравляю вас, дорогой Мэт! Моя дочь дала согласие.

Мэт поднялся и склонил голову в легком поклоне.

– Я счастлив, Диктатор, – сказал он низким приятным голосом. – Безмерно счастлив. Признаться, я не надеялся, что Мария согласится…

– Не скрою, решение было принято ею не сразу, а по зрелом размышлении, что, пожалуй, не свидетельствует о горячей любви к будущему супругу, но, как мне кажется, говорит о хорошо продуманном выборе. Думаю, что последнее предпочтительней.

– Я бы предпочел, чтобы это сочеталось, – заметил Мэт. – Но тем не менее я рад.

Кандар усадил Мэта.

– Единственное ее условие… Свадьба должна состояться немедленно и… – Кандар запнулся, несколько смущенный, – по старым лакунским обычаям… то есть в церкви… со всеми, так сказать, причудами…

Мэт с недоумением поглядел на Кандара.

– Мария воспитывалась моей женой, – продолжал Кандар. – Лиллиана, вы знаете, была склонна к романтическому образу мышления. Я не одобряю эти обычаи, хотя и не отрицаю их своеобразной красоты. В том обряде бракосочетания, который введен мною, больше чистоты, но, возможно, в нем не хватает известной доли романтики. Я не дал Марии окончательного ответа, решать должны вы.

– Как последователю идей Лея Кандара, мне претят эти обычаи с их напыщенной торжественностью и дешевой таинственностью, – сказал Мэт, – но я готов исполнить просьбу Марии. В сущности, это всего лишь игра.

– Да, да… – обрадованно произнес Диктатор. – Вы правы: игра! Венчание будет происходить в часовне Святого Лея сегодня ночью. Вы не возражаете?

– Но священник? Где вы возьмете священника? – улыбнулся Мэт.

– Насколько я знаю, один из помощников Гельбиша в прошлом был священнослужителем. Все необходимое доставят из Атеистического музея. Венчание состоится при минимальном количестве свидетелей – ровно столько, сколько необходимо для совершения обряда. Поверьте, я бы не пошел на это…

– Если бы решение Марии было вполне добровольным, – закончил Мэт, улыбнувшись.

– Да, отчасти это так, – смутился Кандар. – Но уверен, что вы сумеете заслужить ее любовь.

– Надеюсь, – согласился Мэт.

– Гм… вы, конечно, знаете, что в соответствии с этими дурацкими обычаями вы не можете видеть невесту до момента венчания.

Мэт улыбнулся и кивнул понимающе.

– Мария, в сущности, совсем еще ребенок, – извиняющимся тоном проговорил Кандар.

В кабинет вошел Фан Гельбиш. Он молча поставил на зеркальную поверхность диктаторского стола раскрашенную фигурку Вэлла.

– Что это? – удивился Кандар.

– Изображение дьявола. Грон Барбук нашел его в мусорном ящике.

Мэт без особого интереса взглянул на фигурку:

– Я не застал того времени, когда люди верили в Вэлла. Но, насколько мне известно, не оплаченное деньгами его изображение приносит несчастье.

Гельбиш исподлобья взглянул на него. Ему показалось, что в словах Мэта скрыта ирония. Выходило, что Гельбиш, принеся Вэлла в кабинет Диктатора, накликал на него какую-то беду.

– Чепуха! – возмутился Кандар. – Неужели в Лакуне есть еще люди, которые верят в дьявола?! Что все это значит?

– Очевидно, в Лакуне возрождается одно из бесчисленных суеверий, которыми народ был набит до Революции, – сказал Мэт, и Гельбишу снова почудилось, что Мэт внутренне подсмеивается не то над ним, не то над самим Диктатором.

Он снова взглянул на него, но Мэт был абсолютно серьезен.

– Что вы предприняли? – спросил Кандар.

– Я приказал сделать обыск у всех игрушечных мастеров. Я не был уверен, что это принесет результаты, но они превзошли мои ожидания. Только что мне сообщили, что исчез один из них по имени Йорг, живущий на хуторе недалеко от столицы.

– Йорг? – переспросил Кандар, смутно припоминая странные игрушки, которые он видел когда-то у Марии. – Тот, что делает коров с окошками на боку?

– Да. Он ведет довольно замкнутый образ жизни, а его игрушки неоднократно вызывали недовольство родителей, не желающих, чтобы их дети играли разными чудищами. Исчезновение Йорга, несомненно, связано с появлением этой фигурки.

– Не думаю, что это имеет серьезное значение, – сказал Мэт. – Если это действительно работа Йорга, то не о чем беспокоиться. Просто обычное его чудачество. Человек с тридцать седьмым параграфом может позволить себе такое. А его исчезновение… Мало ли куда он мог уехать – у него, как у любого лакунца, куча родственников.

– Во всяком случае, эта фигурка свидетельствует о том, что просветительная работа среди населения ведется недостаточно хорошо. – Кандар повертел в руках злополучную статуэтку. – За эти годы наш народ прошел большой путь. Лакуну не узнать. Из грязных задворок Европы она превратилась в страну, где чистота тела и духа стала альфой и омегой всей жизни. А эта кукла говорит о том, что есть еще закоулки, где гнездится темное суеверие… Вэлл… Ты говоришь, его нашли в мусоре?

– Да, Учитель, в мусорном ящике.

Кандар вдруг рассмеялся:

– Нет, что ни говори, Гельбиш, а все-таки мы кое-чего достигли! Раньше никто бы не осмелился так бесцеремонно поступить с самим Вэллом!

Гельбиш заставил себя улыбнуться. Он не разделял оптимизма Диктатора. Мысль о заговоре не покидала его.

– Я могу идти? – спросил Мэт.

– Да, да, дорогой Мэт. Вы свободны. Я рад, что Мария дала согласие. – Он вышел из-за стола и обнял его. – Можешь поздравить его, Фан. Мария согласилась стать женой Мэта, – обратился он к Гельбишу.

Если бы вдруг восковая кукла ожила и перед Гельбишем во плоти предстал сам Вэлл, он не был бы потрясен больше, чем известием о браке Мэта с Марией. Тем не менее он изобразил на лице искреннюю радость и крепко обнял Мэта.

– Трудно найти более достойного мужа для вашей дочери, Учитель, – произнес он как можно проникновенней.

Мэт чуть заметно улыбнулся, поклонился Кандару и вышел. Гельбиш проводил его настороженным взглядом. То, о чем сообщил сейчас Кандар, было настолько неожиданным, что Гельбиш забыл и про Вэлла, и про Йорга. Если Мэт станет зятем Кандара, это будет иметь самые серьезные последствия прежде всего для него, Гельбиша. Мэт молод и обладает сильным характером. Его любит Диктатор. И не займет ли он место ближайшего советника Диктатора, то есть его, Гельбиша, место?

– Ты не слушаешь меня, Фан? – донесся до него голос Кандара.

– Нет, нет, – спохватился Гельбиш. – Слушаю.

– Я надеюсь, что ты не откажешься присутствовать на брачной церемонии, дорогой Фан?

– Да, да… да. Конечно… – Гельбиш взял себя в руки и улыбнулся.

Справка

Официальной датой принятия лакунцами христианства считается 469 год, когда святой Лей спустился с гор и стал проповедовать Евангелие язычникам Лакуны. В те времена в стране не было официальной религии. Люди поклонялись солнцу, луне, деревьям, камням. Но большая часть исповедовала древнюю языческую религию, неизвестно откуда и когда занесенную в эту дикую страну. Еще в годы деятельности святого Лея в Лакуне совершались человеческие жертвоприношения Вэллу – так здесь называли древнего Баала. В лесах и на горах происходили чудовищные оргии в честь грозного божества.

Святой Лей погиб, растерзанный поклонниками Вэлла. Но его последователи не прекратили своей деятельности. Постепенно христианство распространилось по всей стране, хотя приняло несколько странные формы. В народе оставалась жить вера в Вэлла. В церкви его проклинали, но народ продолжал считать его божеством. Божеством злым, не простившим людям их измены.

Считалось, что Вэлл не властен над душами, его власть оканчивается со смертью человека в тот момент, когда душа покидает тело и предается во власть Господа.

Но власть его над живыми безгранична. Все несчастья людей – болезни, голод, тюрьма, преждевременная смерть, уродство – все это дела Вэлла. Господь милостив. Бесконечно добры и полны всепрощения Христос и Матерь Божья. Они прощают даже грешников. Но в их власти только добро. Зло творит Вэлл. И перед ним бессилен сам Господь.

Борьба с Вэлловой ересью никогда не прекращалась в Лакуне. И тем не менее ее влияние проникло даже в церковные обряды. Так, например, новорожденного крестили в полной темноте, чтобы Вэлл не обратил на него своего злобного взгляда. Точно так же с момента обручения до самого венчания невеста скрывала свое лицо под черным покрывалом, чтобы взгляд Вэлла не коснулся ее глаз: это грозило неисчислимыми бедствиями. Невеста снимала покрывало лишь в то мгновение, когда обряд венчания заканчивался и жених надевал ей кольцо. Покрывало, как и подвенечное платье, должно было быть черным. Подружка невесты также скрывала лицо под черным покрывалом. Жених, наоборот, являлся к венчанию в белом костюме.

Этот обычай сохранялся едва ли не до самой Революции 19 Января, хотя в столице среди наиболее просвещенных граждан он перестал бытовать задолго до прихода к власти Кандара. Впрочем, после Революции прекратил свое существование и церковный брак, как и другие религиозные обряды.

Из книги сэра Ричарда Гревса “Ваал сегодня”. Лондон, 1959. С. 278–279

Глава тринадцатая

Кандар полагал, что решение дочери венчаться по старому, давно забытому и отмененному обряду – не что иное, как простительная в ее возрасте причуда. Иного мнения держался Гельбиш. Он не мог не связать эту странную затею диктаторской дочери с появлением восковой фигурки Вэлла и с другими не менее загадочными событиями последних дней. Не вполне ясна ему была и роль Мэта. Но в том, что за всем этим кроется заговор, он уже не сомневался.

Желание Марии венчаться ночью в заброшенной часовне казалось ему более чем подозрительным, и он дал распоряжение отрядить десяток надежных сакваларов для наблюдения за прилегающим к часовне районом. Впрочем, подобная мера была вполне естественна: забота о безопасности Диктатора – первейшая обязанность Министра Порядка. Он сам лично следил за приготовлениями к венчанию, за тем, как убирали из часовни мусор, накопившийся за долгие годы. Внимательно простукал стены и осмотрел заросли кустарника вокруг. К ночи приготовления были закончены.

К двенадцати часам к часовне подъехал на своей машине Лей Кандар, высветив фарами нескольких человек, стоявших у входа. Это были Мэт, Гельбиш и один из его помощников в священническом одеянии.

Мэт, в белом костюме, как того требовал обычай, выделялся в темноте, и Кандар подошел к нему легкой, пружинистой походкой. Он пожал ему руку и еще раз поздравил с предстоящим бракосочетанием. Они обменялись улыбками, давая понять друг другу, что смотрят на предстоящую церемонию именно так, как она того заслуживает.

Ночь выдалась безлунной и ветреной, будто специально для того, чтобы обряд был окружен таинственностью. Подъехала машина с невестой. Кандар помог Марии в черном платье, с черным покрывалом, закрывающим лицо, выйти из машины. Вслед за ней вышла еще одна девушка – как и Мария, с закрытым лицом, – подружка невесты.

– А где Гуна? – спросил у нее Кандар.

– Госпожа Гуна нездорова, она не может приехать.

По голосу Кандар узнал Зею, одну из двух горничных Марии. Он слегка удивился, что Мария взяла в подружки ее, а не Вилу, свою любимицу, но гораздо больше его удивило отсутствие Гуны. Он не очень любил старшую сестру своей матери, но ее отсутствие в такой, все-таки торжественный, момент покоробило его. Он ничего не сказал, тем более что Мария, в соответствии с обычаем, не имела права отвечать и вообще разговаривать, пока священник не спросит, по доброй ли воле готовится она связать свою жизнь с будущим супругом.

Все прошли в часовню. Здесь пахло плесенью и ладаном. В круглые окошки с выбитыми витражами задувал ветер. Золотились тускло иконы Христа, Божьей Матери и святого Лея, привезенные из Атеистического музея. Кандар придирчиво оглядел “священника” и нашел его в достаточной мере импозантным. Не хватало, правда, бороды, обязательного атрибута лакунских священнослужителей, но найти человека, помнящего старинный ритуал, да еще с бородой, вообще не представлялось возможным: в соответствии с Гигиеническим Уставом ношение усов и бород в Лакуне было строго-настрого запрещено. Можно было, конечно, приклеить искусственные, но Кандар справедливо опасался, что тогда церемония примет откровенно пародийный характер.

Закрыли дверь, и венчание началось.

Мэт стоял рядом с Марией перед привезенным из музея старинным, двенадцатого века, аналоем. Он держал Марию за руку и чувствовал, что рука ее, неуверенно касаясь его ладони, слегка дрожит.

Гулко звучала молитва под сводом часовни. Помощник Гельбиша хорошо знал свою прежнюю профессию. И обряд совершал с нескрываемым удовольствием, даже можно сказать, с упоением, что и было с досадой отмечено Гельбишем.

С лица Кандара не сходила улыбка, поначалу ироническая, но постепенно приобретавшая совсем иную окраску. Неожиданно для себя он понял, что слушает молитву с умилением, ему вообще несвойственным. Он вспомнил детство, мать, водившую его в церковь, и то смешанное чувство любопытства, страха и скуки, которые он испытывал тогда…

Все совершалось по правилам, и Кандар подумал, что даже слишком серьезно. Но тут же решил, что так и должно быть: Мария будет довольна.

Служба подходила к концу.

– По доброй ли воле ты, Мария, отдаешь руку и сердце Мэту? – спросил “священник”.

Мария кивнула.

– Да… – произнесла она чуть слышно.

– Да! – твердо и четко ответил Мэт на тот же вопрос.

Надевая кольцо, он заметил, что рука Марии дрожит все сильнее и сильнее.

Теперь Марии следовало снять покрывало и поцеловаться со своим супругом.

Мария медлила… Наконец дрожащими руками она откинула покрывало, и Мэт отпрянул: перед ним была не Мария…

– Вила! – воскликнул Кандар. – Это ты, Вила?

– Я… – прошептала девушка.

Мэт стоял ошеломленный и обалдело смотрел на Вилу. Гельбиш кинулся к девушке и, схватив ее за руки, закричал:

– Где Мария?! Как ты посмела?

– Мне приказала госпожа, – испуганно проговорила Вила.

И вдруг, как всем показалось, от резкого порыва ветра дверь в часовню распахнулась, и свечи погасли. В полной тишине Гельбиш почувствовал, как чьи-то сильные руки схватили его и отбросили в сторону. Он упал.

– Свету! – заорал он. – Свету! Скорей!

Кто-то, кинувшись зажигать свечи, наступил ему на руку. Гельбиш завопил от боли. Завизжала Зея, хлопнула дверь.

Прошло немало времени, пока наконец “священнику” удалось зажечь свечу.

Вилы в часовне не было. Она исчезла.

– За мной! – рявкнул Гельбиш, вытаскивая револьвер.

“Священник”, сбросив ризы и оказавшись в мундире гардана, тоже выхватил пистолет и выбежал из часовни вслед за Гельбишем. Послышался рев мотора, и машина, на которой прибыли Вила и Зея, рванулась в темноту. Гельбиш разрядил вдогонку револьвер.

– Задержать машину!

В той стороне, куда ушла машина, раздались автоматные очереди: саквалары обстреливали ее.

Кандар стоял посреди опустевшей часовни, тускло освещенной единственной свечой. Он с трудом приходил в себя после пережитого потрясения. И с гневом думал о дочери: так осрамить его! Разыграть как последнего мальчишку! Но к возмущению чудовищным обманом постепенно стал примешиваться страх за дочь: ее похитили! Но кто? Зачем? И тут же, заметив стоявшего рядом с ним Мэта, Кандар вспомнил, что он Диктатор и не имеет права распускать себя.

– Я прошу прощения, дорогой Мэт! – сказал он как можно спокойнее. – Мы найдем вашу невесту.

– Вилу? – спросил Мэт вежливо.

– Нет, Марию, – слегка опешив, произнес Кандар.

– Я обвенчался с Вилой, – так же вежливо ответил Мэт. – И хотя это всего лишь… игра, я все же надел кольцо на руку Вилы. Извините, Диктатор.

Он поклонился и вышел из часовни.

Как ни был оскорблен Кандар, он понял, что Мэт оскорблен еще больше.

Он вышел из опустевшей часовни следом за Мэтом и почти наткнулся на Гельбиша.

– Это была хорошо продуманная операция, – сказал Министр Порядка. – И ваша дочь не могла не знать…

– Моя дочь здесь ни при чем, Фан! Ее похитили. Тебе ясно? Ее похитили! И похитители должны быть найдены!

Гельбиш поклонился. И хотя у него были все основания подозревать Марию в соучастии, он не возражал Диктатору. Подозрения – всего лишь подозрения. Нужны факты. Ну что ж, они будут!

Глава четырнадцатая

Диктатор отказался от дополнительной охраны, предложенной Гельбишем. Ему надо было побыть одному. Машину вел Парваз, его личный телохранитель. На присутствие Парваза он не обращал внимания. Всегда молчаливый, Парваз воспринимался Кандаром едва ли не как собственная тень. Сидя на заднем сиденье позади своего телохранителя, Кандар, по существу, оставался наедине с собой.

Со дня трагической гибели Лиллианы Диктатор не переживал столь сильного потрясения. Даже когда Мария пыталась бежать, “чтобы увидеть мир”, он был уверен, что дочь найдется. Сейчас такой уверенности не было. И хотя он решительно заявил Гельбишу, что Мария похищена, сам он думал иначе.

Мария сбежала. Сбежала, чтобы не стать женой Мэта. Конечно, ей помогала Вила. Но кто-то еще участвовал в организации побега, кто-то, кому она безусловно доверяла. Все было тщательно продумано: экстравагантное требование венчаться в заброшенной часовне, маскарад Вилы, ее исчезновение… Обойтись без ловких и смелых помощников Мария не могла.

Диктатор сидел, вжавшись в мягкое сиденье, скрестив на груди руки. Такая поза свидетельствовала о крайней степени недовольства. Только Гельбиш позволял себе заговорить с Диктатором, когда тот, скрестив руки, погружался в задумчивость.

Недовольство Диктатора на этот раз было направлено на самого себя. Не следовало соглашаться на подозрительную затею с венчанием. Из любви к дочери он нарушил свои собственные установления, за что и поплатился. Более того – оказался в смешном положении… При мысли, что он станет мишенью для насмешек, Кандар издал долгий протяжный звук, который, не исходи он от Диктатора, следовало бы назвать стоном.

Конечно, Третье Плечо сделает все, чтобы слухи о ночном происшествии не проникли в народ. Но Кандар с детства помнил сказку про царя Мидаса и его ослиные уши. Представив себе, как шепотком, с глумливой улыбочкой люди передают из уст в уста анекдот об одураченном Диктаторе, Кандар почувствовал, что покрывается испариной. Он достал платок и вытер лицо.

Диктатор не имеет права быть осмеянным! Конечно, в стране есть люди, которые его недолюбливают, даже ненавидят. Такое неизбежно: все новое вызывает недовольство у людей отсталых, консервативных. Недовольство, а порой и ненависть – удел всякого преобразователя. Но насмешка!.. Осмеянный Диктатор теряет авторитет. Более того, теряет уважение не только он сам, но и его дело.

И надо же, чтобы именно Мария, его дочь, нанесла ему такой удар! Он уже не думал об опасности, которой она, быть может, подвергается. Его охватило негодование. Нет, он будет последовательным до конца! Как только Мария будет найдена, она отправится в санитарно-исправительный лагерь для женщин не меньше чем на год, во всяком случае, на полгода уж обязательно! Законы Лакуны существуют и для нее!

Придя к такому решению, Диктатор почувствовал некоторое успокоение. Завтра он продиктует приказ. Никакой тайны из случившегося! Правда, правда и только правда! Только гласность может избавить его от насмешек. Мужественно, спокойно, не теряя чувства собственного достоинства, изложить всю историю! Пусть народ знает, что Диктатор ничего от него не скрывает. Кандар стал мысленно формулировать первые строки приказа: “Поддавшись чувству любви к своей дочери… к своей единственной дочери… я, Лей Кандар, допустил нарушение Основных Положений Закона о Браке и стал жертвой…”

Кандар поморщился. Слово “жертва” не годилось. Диктатор не может стать жертвой. Надо как-то иначе.

“Исполненный глубокой любви и доверия к своей единственной дочери, я, Лей Кандар, был жестоко обманут…” “Обманут” тоже не годилось. Диктатор не мог найти подходящих формулировок.

Он вдруг пожалел, что не остался бездетным. Человеку, взявшемуся за преобразование такой страны, как Лакуна, нельзя иметь личные привязанности. У него нет права на любовь, толкающую к поступкам непредвиденным, не оправданным разумом…

Машина, на мгновение задержавшись у въезда в резиденцию, миновала ворота и подъехала к его дому. Но Кандар не пошел к себе. Он зашагал по аллее, ведущей к домику Марии. Парваз неотступно следовал за ним на расстоянии, строго установленном инструкцией. За десять метров перед Диктатором вспыхивало дополнительное освещение – прожекторы, которые гасли, когда Кандар удалялся на те же десять метров. Гасли одни, зажигались другие впереди. Впервые он почувствовал раздражение против этой привычной меры безопасности, на которую прежде не обращал никакого внимания.

В особняке светилось только одно окно – на втором этаже, в комнате Гуны. Диктатор поднялся по деревянной лестнице с поскрипывающими ступенями. Гуна встретила его в прихожей. Они прошли в комнату Марии.

Гуна, высокая, худая, в черной вдовьей одежде, которую она постоянно носила вопреки установлениям племянника, считавшего, что черный цвет отрицательно влияет на психологическое состояние, остановилась в дверях, глядя на него старчески-снисходительным взглядом, напомнившим ему взгляд покойной матери.

Кандару, впрочем, показалось, что за снисходительностью прячется легкая насмешка, но он и так знал, что старуха не только не принимает его идей, но и подсмеивается над ними.

– Что здесь произошло? – спросил Кандар глухим, чуть хрипловатым голосом, так не похожим на его обычный.

Гуна не ответила. Она подошла к столу и, взяв голубой незапечатанный конверт, молча передала Кандару.

Отец! Я не могу стать женой Мэта, – писала Мария. – Я люблю другого человека. Не волнуйся за меня. Прости, что обманула тебя. Мне нелегко было пойти на это, но я не видела иного выхода. Прости! Я люблю тебя, и мне больно, что я причинила тебе огорчение.

Твоя Мария

Ниже, другим почерком, следовала приписка по-французски:

Месье! Ваша дочь находится в полной безопасности. Я тот, кому она доверила свою судьбу. Через несколько дней мы с ней покинем Вашу страну. Если Вы желаете проститься с ней, Вам следует завтра, не позднее двенадцати часов вечера, явиться к 149-й отметке на шоссе, ведущем от столицы к Гарзану. Вас встретят и проводят к дочери. Должен предупредить: если Вы захотите прибегнуть к помощи сакваларов и явитесь не один, Вы никогда не увидите Марию.

Ален Розовский

Итак, существует человек, которого Мария полюбила и которому, как он сам выразился, “доверила свою судьбу”. Иностранец, по-видимому, француз или русский… Может быть, поляк… Кандар вспомнил молодого человека в джинсах, лежащего без сознания на каменном полу купальни, Марию, склонившуюся над ним… Ален Розовский – это, конечно, он.

Как ни странно, Кандар почувствовал облегчение: Мария жива, у нее есть защитник. Кто знает, не лучше ли для всех – и для него самого, и для дочери, – если она покинет Лакуну. Но тут же эту мысль сменила другая: его дочь, дочь основателя Новой Лакуны, предпочла другую жизнь, оскверненную духом разложения! Своим бегством она отреклась не только от родины, но и от него, от Идеи, которой отдана вся его жизнь!

Он не мог этому поверить, и страшная догадка поразила его: Марию силой заставили написать письмо! Обманули, чтобы заманить в ловушку его, Кандара!

Явиться одному, без охраны, к 149-й отметке на дороге к Гарзану? Он смутно представлял себе это место: шоссе, узкой полоской петляя в поросших лесом горах, вьется над глубоким ущельем… Когда-то, в первые годы после Революции, здесь обосновались банды Куна, его двоюродного братца, одного из самых яростных противников Нового Режима. С бандами давно покончено, о Куне много лет ничего не слышно, он бежал за границу. Но тамошнее население, самое отсталое в стране, с трудом поддается перевоспитанию. Именно на эти районы падает наибольшее число нарушений Закона о Питании и других установлений. Еще недавно Гельбиш докладывал, что третья часть направляемых в санитарно-исправительные лагеря – уроженцы Гарзанского округа. Вряд ли можно выбрать место более подходящее, чтобы устроить ему ловушку.

Он протянул руку, чтобы взять трубку и позвонить Гельбишу, но встретил предостерегающий взгляд Гуны.

– Ты собираешься звонить своему Фану? – спросила она.

Кандар отдернул руку:

– Ты читала письмо?

– Да. Мария показала его мне. Не дури! Позвонишь Гельбишу – никогда не увидишь дочери.

– Это ловушка! – крикнул Кандар. – И ты заодно с ними! Почему ты не предупредила меня?

Гуна засмеялась:

– Не обманывай себя, Лей. Это не ловушка. Мария сделала это по своей воле. Она полюбила.

– Полюбила?! Когда? Он появился в Лакуне три дня назад! Ради какого-то проходимца она готова бросить отца… Родину?! – Кандар задохнулся от гнева. И тут же, ощутив прилив жара к голове, сделал несколько дыхательных упражнений и приседаний. Не помогло.

Он снова перечитал письмо, присматриваясь к почерку дочери. Он знал его хорошо и мог по нему угадать ее настроение. Не похоже, чтобы письмо писалось по принуждению: Мария была, по-видимому, возбуждена, но почерк нес на себе печать уверенности и решимости.

Да, Гуна права, подумал Кандар, Гельбиша лучше не впутывать. Надо самому отправиться к 149-й отметке. Одному, без всяких сопровождающих. Но тут же понял, что выполнить это совсем не просто. Ни разу за все двадцать семь лет пребывания у власти он не покидал резиденцию один, без охраны. Ему никогда не приходило в голову, что он и шагу ступить не может без того, чтобы за ним следовал Парваз.

Он опустился на низенькое, едва возвышавшееся над полом сиденье и задумался. До 149-й отметки от столицы по меньшей мере четыре часа езды, а то и все пять – дороги в Лакуне не были асфальтированы: асфальт, по глубокому убеждению Кандара, губителен для здоровья людей. Полтораста километров… Машину водит Парваз. Но Парваз, его верный телохранитель, верен, в сущности, не ему, а Гельбишу. Отъезд Диктатора не может остаться в тайне. При любом его выезде устанавливается точный маршрут, и на всем пути следования машина находится под наблюдением людей Гельбиша.

Внезапно он почувствовал запах сигареты. Он поднял голову: Гуна курила, прислонясь к стене. То, что она закурила в его присутствии контрабандную сигарету, еще больше усилило его растерянность и ощущение собственной беспомощности. Он молча поднялся и, бросив на Гуну укоризненный взгляд, вышел.

Ему не хотелось идти домой. Он направился к морю. Снова зажигались и гасли прожекторы, а позади поскрипывал гравий. Он оглянулся и увидел Парваза.

– Оставь меня одного! – крикнул он раздраженно.

Парваз остановился.

Кандар спустился к пляжу и снова услышал позади осторожные шаги телохранителя. Кандар только вздохнул – Парваз неукоснительно выполнял свои обязанности.

Море было спокойным и тихим. Вдали маячил огонек катера, несшего охрану побережья. Кандар подумал, что давно ему не случалось бывать у моря в такой поздний час. Пожалуй, ни разу с тех пор, как не стало Лиллианы. Иногда она уговаривала его прогуляться по берегу – послушать море, как она говорила.

Кандар прислушался и ничего не услышал, только легкий шорох невидимых волн, лизавших влажный песок.

– Сто сорок девятая отметка… Сто сорок девятая отметка… – повторял он про себя, пытаясь придумать, как избавиться от бдительности Гельбиша и Парваза, каким способом добраться туда одному.

Можно, например, подумал он, обогнуть уходящие в море ограждения – проплыть пять-шесть километров нетрудно. Но даже если бы ему удалось обмануть охрану и беспрепятственно выбраться на берег, что дальше? Он представил себе, как голый, в мокрых трусах добирается до 149-й отметки, и поморщился.

Зашуршал песок. Кандар оглянулся. К нему направлялся Гельбиш.

– Все меры приняты, дорогой Учитель! Я объявил общую тревогу и поднял на ноги все гарды. К утру ваша дочь будет найдена.

Кандар молча кивнул.

– Выяснилась одна подробность. Оказывается, Вила – родная сестра исчезнувшего Йорга. Это уже ниточка.

Но Кандара не интересовали родственные связи служанки. Он снова кивнул и, отвернувшись, пошел вдоль берега. Он не был расположен беседовать с Гельбишем. Но когда до него все же дошло, что на ноги подняты саквалары и по всей стране ищут Марию и ее похитителей, остановился и резко обернулся к следовавшему за ним по пятам Министру Порядка.

– Тревогу отменить! – приказал он. – Всех вернуть в казармы!

– Вернуть в казармы?! – изумился Гельбиш.

– Да! Всех! Не предпринимать ничего, пока я не приму решения!

И Диктатор, заложив руки за спину, быстрым шагом направился к своему дому. Парваз едва успел отскочить и уступить ему дорогу.

Глава пятнадцатая

Гельбиш, растерянный и ошеломленный, долго смотрел, как зажигались и гасли огни на дорожках, ведущих к дому Диктатора, пока сам Диктатор не скрылся за поворотом.

Приказ Кандара показался Гельбишу странным и безумным. Отменить тревогу, прекратить поиски значит потерять драгоценное время. Гельбиш пнул ногой камень, выброшенный морем, и направился к себе.

Войдя в кабинет, он подошел к окну. Отсюда хорошо было видно огромное, ярко освещенное, задернутое легкой занавеской окно Диктатора. На занавеске то появлялась, то исчезала его тень.

Гельбиш подошел к столу и снял трубку. Приказ есть приказ.

– Ант Маркут слушает, – произнес знакомый голос.

– Что слышно, Ант? – спросил Гельбиш.

– Ничего нового, господин Министр Порядка. Машина исчезла, будто ее дьявол проглотил!

– Дьявол тут ни при чем, – раздраженно буркнул Гельбиш. – Дай отбой! Всем сакваларам вернуться в казармы!

– Отбой?! – удивился Маркут.

– Я сказал ясно! – рявкнул Гельбиш. – Дать немедленно отбой! – И швырнул трубку.

Не следовало выполнять этот дурацкий приказ, все равно Кандар не узнает, выполнен он или нет… Но ослушаться Учителя Третье Плечо не мог, хотя и не понимал, что кроется за решением Диктатора. Нежелание огласки? Или что-то другое? Но что?

Гельбиш стукнул кулаком по столу. Слишком много событий, ускользающих от его контроля. В довершение всего Диктатор не находит нужным сообщить ему причину своего нелепого решения.

Конечно, утром на докладе все объяснится. Но до утра похитители вместе с диктаторской доченькой будут далеко, и поиск их неимоверно затруднится.

Он встал, прошелся по кабинету, снова подошел к окну. На занавеске у Диктатора маячили две тени. Кандар был не один.

Гельбиш нажал кнопку селектора.

– Командир седьмого карга Раис слушает! – отчеканил голос дежурного.

– Кто прошел в дом Кандара?

– Старая Гуна, господин Министр Порядка, – ответил дежурный.

Гельбиш выключил селектор.

– Чертова старуха, – пробормотал Гельбиш и, подойдя к шведской стенке, сделал несколько упражнений. Потом тяжело опустился в кресло и задумался.

Гуна застала племянника разглядывающим на карте, висевшей на стене, район Гарзана.

– Гуна? – обернулся Кандар.

– Пришла помочь тебе, бедняжка, – сказала старуха.

– Помочь? Ты? Как?

– Рано утром я отвожу белье в стирку.

Свое белье и белье Марии Гуна не отдавала в прачечную резиденции, где работали саквалары. Она была убеждена, что стирка – дело не мужское, поэтому раз в неделю брала пикап и отправлялась к прачке, обслуживавшей ее едва ли не с дореволюционных времен.

Кандар знал об этом, но не понимал, какое отношение к его заботам имеет стирка.

– Ну и что? – спросил он с недоумением.

– А ты не догадываешься? – Гуна достала откуда-то из складок своего платья портсигар, вынула сигарету. Но, встретив осуждающий взгляд Кандара, усмехнулась и сунула сигарету обратно. – Ладно, ладно, не буду, – успокоила она его.

– Кто доставляет тебе контрабандные сигареты? – хмуро спросил Кандар.

– Тебя именно это интересует больше всего? – засмеялась Гуна.

– Зачем ты пришла? – Кандар с трудом сдерживал раздражение.

– Ты же не можешь выбраться отсюда один, бедняжка.

– Не называй меня бедняжкой! – вспылил Кандар.

– А кто же ты? – пожала плечами Гуна. – Ты хуже арестанта. Тот хоть с риском, а может бежать, ему терять нечего. А ты…

– Что я?

– Ты хочешь увидеть Марию? – Кандар не ответил и отвернулся. – Так вот, я вывезу тебя отсюда.

– Как? – обернулся к ней Кандар.

– Спрячу тебя в белье, – подмигнула Гуна.

– Ты что, смеешься надо мной? – возмутился Кандар. Он, Преобразователь Лакуны, Великий Гигиенист, Диктатор, покидает резиденцию, зарывшись в кучу грязного белья!

– А другого выхода у тебя нет, – сказала Гуна. – Белье никто не осматривает, и ты выберешься из резиденции беспрепятственно. В доме у Жужи переоденешься, а дальше отправишься автобусом. Автобус отходит в девять часов. К двум будешь на месте.

Гуна поглядела на племянника, по-видимому очень довольная своей выдумкой.

Кандар брезгливо поморщился:

– Нет, невозможно!

– Подумай, Лей! Я отправляюсь в шесть утра. Подумай! – Она улыбнулась, как улыбаются детям, предлагая им горькое, но необходимое лекарство. – Ты должен проститься с Марией. Ты себе никогда не простишь, если не повидаешь ее.

Гуна величественно кивнула и вышла.

Кандар заходил по комнате. Предложение Гуны, нелепое, дурацкое, постепенно начинало казаться едва ли не единственной возможностью покинуть резиденцию незаметно. Ничего лучшего придумать он не мог. Тем не менее мысль о том, чтобы подвергнуться подобному унижению, вызывала брезгливое возмущение. Не лучше ли все-таки посвятить в это дело Фана? Потребовать, чтобы он не делал глупостей, которые лишат Кандара возможности повидаться с дочерью.

Он снял трубку, но тут же положил ее. Даже если Гельбиш не станет возражать, он все равно не выпустит его одного. Он примет меры, чтобы жизнь Главы Государства не подвергалась опасности, и тайно пошлет за ним своих людей. Кандар снова издал протяжный звук, который, за неимением более подходящих слов, мы уже назвали стоном.

Утром, в начале восьмого, в кабинет Гельбиша явился насмерть перепуганный Парваз. Он остановился перед Гельбишем, не в силах произнести ни слова.

– Что случилось, Парваз? – насторожился Гельбиш.

– Диктатор не вышел на прогулку… – с трудом выдавил из себя телохранитель.

Гельбишу показалось, что он ослышался.

– Диктатор не вышел… на прогулку? – переспросил он.

– Да, господин Министр Порядка…

– Ты был у него?

– Да, господин Министр Порядка. Его секретарша сказала, что он не появлялся у себя в кабинете.

Такого еще не случалось. Ритуал утренней прогулки никогда не нарушался. Ни разу за все годы с тех пор, как существует Новый Режим, даже в день смерти Лиллианы.

Гельбиш выбежал из кабинета.

Секретарша Кандара встретила Гельбиша на пороге. Всегда спокойная, сдержанная, она глядела на него с неподдельным ужасом.

– Господин Министр… – произнесла она срывающимся шепотом, но Гельбиш прервал ее:

– Ты заходила в кабинет?

– Нет… Без вызова Диктатора я туда не вхожу…

– Когда ты пришла на работу?

– Как всегда, в семь часов…

Гельбиш прошел в кабинет Кандара. Он оказался пуст. Он быстро поднялся в личные апартаменты Диктатора. Там царил полный порядок, но Кандара нигде не было. Гельбиш заглянул в спальню. Постель аккуратно застелена, на столике – стакан с ключевой водой. Кандар, просыпаясь, делал несколько глотков. Стакан оказался полон. Похоже, что Диктатор сегодня ночью не ложился.

Гельбиш вернулся в кабинет Кандара и нажал кнопку селектора.

– Командир седьмого карга Раис слушает, – откликнулся дежурный.

– Диктатор выходил из своего дома? – спросил Гельбиш.

– Около шести утра он прошел в дом дочери, – ответил Раис.

– Он выходил оттуда?

– Нет, господин Министр Порядка.

Гельбиш отключил селектор и, сделав знак Парвазу следовать за ним, вышел из кабинета.

Гуна, одетая, как обычно, в черное платье, встретила его неприветливо, но Гельбиш и не ждал от нее ничего иного.

– Ни свет ни заря в гости явился? – спросила она неприязненно.

– Где Диктатор? – не обращая внимания на ее тон, резко спросил Гельбиш.

– Диктатор? – вскинула брови Гуна. – А где ему быть? У себя.

– Его нет… у себя! – крикнул Гельбиш. – Он приходил утром к тебе! Где он?!

– Верно, приходил. Но мне некогда было с ним разговаривать, я отвозила белье в стирку.

– Я должен осмотреть дом!

– Смотри! – равнодушно пожала плечами Гуна.

Гельбиш прошелся по всем комнатам.

– Когда ты уехала, он оставался?

– Он сидел в комнате Марии. А когда я вернулась, он уже ушел.

– В каком он был состоянии?

– А в каком состоянии был бы ты, если бы у тебя пропала дочь?

– У меня нет дочери… – проворчал Гельбиш. – Диктатор исчез, – сказал он, внимательно поглядев на старуху. – Понимаешь?

– Исчез? – усмехнулась Гуна. – С чего бы?

– Почему ты так спокойна? – подозрительно спросил Гельбиш.

– Когда тебе будет столько лет, сколько мне, ты тоже не станешь волноваться по пустякам, – хладнокровно ответила Гуна.

– По пустякам? – обалдело повторил Гельбиш. – Исчезновение Диктатора – пустяки? А то, что пропала твоя племянница, тебя тоже не волнует?

– Найдутся… – равнодушно кивнула Гуна и, повернувшись к нему спиной, стала подниматься по лестнице к себе в комнату.

Гельбиш в ярости хлопнул дверью и выскочил на улицу. Он шел так быстро, что Парваз еле поспевал за ним.

– Никто ничего не должен знать! – бросил он на ходу Парвазу.

– Да, господин Министр Порядка! – испуганно кивнул ему в спину телохранитель.

Войдя в кабинет, Гельбиш бросился в кресло и некоторое время сидел неподвижно, вцепившись в край стола, будто готовясь к прыжку. Объявить об исчезновении Диктатора невозможно. Но как его искать, если не объяснить, что следует искать именно Диктатора. Внезапно подняв голову, он заметил Парваза, ожидавшего приказаний.

– Обожди в приемной, – приказал он.

Парваз вышел. Гельбиш, прищурясь, поглядел ему вслед и снял трубку. Ответил Маркут.

– Пошли двух сакваларов в приемную Диктатора. Пусть возьмут Парваза и изолируют его. Быстро! – Он повесил трубку.

Теперь об исчезновении Диктатора знает только он один. Он нажал кнопку селектора. Ответил все тот же Раис. Гельбиш приказал ему немедленно явиться.

Командир седьмого карга, рослый широкоплечий детина с маленькой не по росту головой, тупо уставился на Министра Порядка.

– Обыскать всю территорию резиденции, обыскать тщательно, сантиметр за сантиметром! – приказал Гельбиш.

– Но что нам искать, господин Министр? – спросил Раис.

– Это не ваше дело. Вы должны обыскать всю территорию и сообщить обо всем, что обнаружите! Ясно?

– Ясно, господин Министр! Будет исполнено, господин Министр! – молодцевато отбарабанил Раис, решив, что дальнейшие вопросы могут для него плохо кончиться. Он только что видел, как два саквалара уводили куда-то самого Парваза.

– Идите!

Когда Раис покинул кабинет, Гельбиш заставил себя десять минут позаниматься на снарядах. Голова стала свежей, и он с благодарностью подумал о мудрости Кандара, научившего такому превосходному методу восстановления работоспособности. Но мысль об Учителе сразу же уничтожила все плоды, достигнутые упражнениями, он опять почувствовал мучительную тяжесть в голове. Надо что-то решать…

Он снова позвонил по селектору.

– Внешняя охрана слушает, господин Министр!

– Кто покидал резиденцию после трех часов ночи? – Гельбиш назвал тот час, когда он в последний раз видел тень Кандара на занавеске его кабинета.

– В шесть часов выехала госпожа Гуна отвозить белье в стирку, – ответил охранник.

– Кто осматривал машину?

– Машину госпожи Гуны не приказано осматривать.

Гельбиш выключил селектор. Машину не осматривали… Не на этой ли машине вывезен Кандар? Но неужели Лей Кандар по собственной воле забрался в машину с грязным бельем? Не может быть. Значит, его увезли насильно. Усыпили и увезли. Значит, старуха заодно с похитителями…

И вдруг Гельбиш вспомнил вчерашний приказ Кандара – прекратить поиски. Значит, Диктатор знал что-то… Быть может, местонахождение Марии. И уже тогда, ночью, решил покинуть резиденцию тайно, не поставив его в известность, чтобы увидеться с дочерью, которую, разумеется, никто не похищал, просто сама сбежала – не захотела выходить за Мэта. Ну, тут она, конечно, права, не велико удовольствие спать с этим красавчиком, скользким, как ящерица. Гельбиш, несмотря на свою озабоченность, не мог не подумать с удовольствием о конфузе, который постиг этого выскочку.

Гельбиш прошелся по кабинету. Все как будто выстраивалось с четкой логической последовательностью: появление чужеземца в купальне, его свидание с Марией у нее дома, исчезновение Йорга, брата Вилы, бегство Марии, инсценировка свадьбы, необходимая для того, чтобы оттянуть время, и наконец – попытка выманить Кандара, одного, без охраны, с тем чтобы… Вот! Вот где зарыта собака! Не Мария им нужна, а Диктатор! Здесь пахнет заговором! Надо действовать. Прежде всего найти Диктатора. Там, где Диктатор, там и остальные.

Он снова вызвал Маркута.

– Немедленно объявить боевую тревогу! – распорядился он. – Необходимо найти человека, похожего на Диктатора! Он будет утверждать, что он и есть Диктатор. Не обращать внимания! Как только он будет найден – доставить ко мне!

– А как же Мария? – спросил Маркут.

– О ней пока забудьте! Сейчас важнее всего найти двойника Диктатора.

Маркут вскинул руку к козырьку и вышел. Гельбиш был доволен собой. Кандара ищут, хотя никто не знает, что Кандар исчез.

Глава шестнадцатая

Диктатора не покидало странное чувство, будто кто-то другой трясется в полуразбитом автобусе по дороге на Гарзан, а он только наблюдает за ним со стороны. Ему не верилось, что он все-таки поддался на уговоры своей эксцентричной тетки и пустился в неподобающую ему авантюру.

Тем не менее он сидел на жесткой деревянной скамейке в стареньком, пропахшем бензином “лейланде”, выкрашенном в ярко-синий цвет, с непременным “Менс сана ин корпоре сано” красными буквами вдоль кузова, и со скоростью двадцать километров в час ехал к пресловутой 149-й отметке.

Решение воспользоваться советом Гуны пришло неожиданно. Он уже твердо решил, что не пойдет на это, но в какой-то момент, взглянув на часы и увидев, что до отъезда Гуны остается минут десять, почти бегом кинулся к дому Марии. Сказалась бессонная ночь с безуспешными поисками лучшего варианта. Лучшего не было.

Пока Гуна отвлекала водителя разговорами, Диктатор, как нашкодивший мальчишка, трясясь от страха, что водитель может его увидеть, забрался в кузов и зарылся в белье, с трудом сдерживая подступавшую тошноту, вдыхая запах лежалых простыней, еле уловимый аромат духов дочери и каких-то трав и кореньев, которые Гуна держала в шкафу, наверно, от моли.

У Жужи он так же незаметно выбрался из машины и по настоянию Гуны переоделся в костюм прачкиного мужа, хранивший запах чужого пота.

Он никак не мог избавиться от брезгливого чувства и нестерпимого зуда во всем теле. Чесались то бедро, то спина, то зад. Он понимал, что это явление чисто нервное, но, не в силах удержаться, то и дело терся спиной и боком о жесткую спинку сиденья.

Автобус, трясясь и дергаясь, тащился по неширокому разбитому шоссе. Кандар глядел на проплывавшие мимо Тургусские холмы. Когда-то знаменитый тургусский виноград высоко ценился как в самой Лакуне, так и за ее пределами. Но выращивание винограда вскоре после Революции 19 Января было запрещено в целях прекращения производства вин, и теперь холмы, поросшие сорняками, с торчащими кое-где кустиками одичавшего винограда, несли на себе тоску полного запустения.

Автобус, не останавливаясь, проехал мимо безлюдной деревушки с покосившимися домишками без крыш, пустыми глазницами окон, облупленными стенами. Несколько одичавших собак с лаем кидались на автобус, но вскоре отстали.

Кандар смотрел и не верил своим глазам. Он полагал, что здесь, на холмах, разбиты фруктовые сады. Так, по крайней мере, предписывалось указом, запрещавшим разведение винограда: на месте виноградников насадить сады, наладить выращивание лекарственных трав. Он с неудовольствием подумал о Гельбише, ни разу не сообщившем об этой ситуации. Людей следует вернуть обратно и обязать, для пользы оздоровленной Лакуны, возделывать эти земли. Страна не так велика, чтобы плодородные почвы пропадали зря.

“А где люди, жившие здесь? – подумал он. – Чем теперь занимаются?” Конечно, они нашли себе место в новой жизни и более достойное дело, нежели изготовление губительного напитка, лишающего людей человеческого облика.

Эта мысль принесла некоторое успокоение, и он украдкой оглядел своих спутников. В большинстве – молодые, веселые, на вид здоровые, такие, какими ему всегда хотелось видеть юных лакунцев, они оживленно переговаривались, заразительно смеялись. Кандару показалось знакомым лицо одной из девушек, сидевших наискосок от него. Он не пытался вспомнить, где мог ее видеть. Ему сейчас было не до девушек, даже очень красивых. Не только, конечно, сейчас, но сейчас особенно.

Какой-то пассажир в поношенном плаще, пожилой, с нечистым лицом, покрытым угрями, что-то непрерывно жуя, то и дело оборачивался и с любопытством поглядывал на него. Кандар догадался, что жует он ндиру. Употребление ндиры подвергалось преследованию и строжайше запрещалось, поскольку ее одурманивающее действие мало чем отличалось от действия других наркотиков и влекло за собой не только серьезные заболевания пищеварительного тракта, но также и расстройство психики.

Никто не обращал внимания на вопиющее нарушение закона. Молодые люди шутили, о чем-то болтали, и никто не счел нужным сделать замечание человеку, совершавшему противозаконное действие. Более того, присмотревшись, Кандар заметил, что еще несколько парней что-то жуют. Сомнения не оставалось: они тоже жевали ндиру. Кандар помрачнел. У него даже появилась мысль на ближайшей остановке вызвать сакваларов и потребовать, чтобы нарушителей отправили в лагерь, но тут же сообразил, что в его положении лучше не привлекать к себе внимания. На первом же докладе Гельбиша он поставит перед ним неотложную задачу покончить с употреблением ндиры.

Внезапно раздался громкий смех. Сидевшие перед Кандаром двое парней слушали какую-то девицу. Перегнувшись через проход, она, хихикая, рассказывала, по-видимому, что-то невероятно забавное. Невольно прислушавшись, Кандар уловил имя своей дочери, а через несколько мгновений слово “Диктатор”. И снова раздался смех.

Сомнений не было. Произошло то, чего он боялся. Но как могло так быстро стать известно про исчезновение Марии и про всю эту ночную историю?! У царя Мидаса ослиные уши… У царя Мидаса… Он заметил, как кто-то обернулся к смеявшимся, прислушался к разговору и тут же пересказал соседу сенсационную новость.

Через несколько минут хохотал весь автобус.

Кандар ощущал смех почти физически. Он еще ниже надвинул кепку и отвернулся к окну. Не хватало только, чтобы его узнали.

Не следовало пускаться в эту дурацкую авантюру! Надо было поговорить с Гельбишем и предотвратить последствия безумной выходки Марии, а уж потом думать, как ее найти.

Автобус остановился посреди дороги. Ехали они уже часа четыре. Холмы вокруг стали выше и кое-где поросли лесом. Приближались горы. Водитель крикнул:

– Бабы – налево, мужики – направо! Только быстро!

Пассажиры со смехом высыпали из автобуса. Кандар тоже вышел. У него все затекло, и он, сделав несколько дыхательных упражнений, заметил, что пассажиры, перепрыгивая через кювет, бежали к зарослям кустарника, росшего вдоль обочины.

– Куда они побежали? – спросил он у водителя.

Водитель удивленно поглядел на него и ухмыльнулся:

– А туда, куда сам Диктатор пешком ходит, – и тоже побежал в кусты, на ходу расстегивая ширинку.

Кандар смутился и покраснел.

– А я узнал тебя, – услышал он за своей спиной хриплый шепот и, обернувшись, увидел пассажира с угреватым лицом. Тот улыбался, обнажая черные, изъеденные ндирой зубы.

Кандар испуганно отвернулся.

– Не бойся, – прошептал пассажир, – я не доносчик. – Он заглянул ему в лицо и подмигнул.

– Вы… Вы ошибаетесь, – пробормотал Кандар. – Вы не можете знать меня. – И тут же подумал, что говорит глупость: его портреты висят на стенах всех присутственных мест, в каждом доме. Его знают все.

– Ничуть я не ошибаюсь! – Назойливый тип приблизил к нему свое лицо, обдав отвратительным запахом ндиры. – Ты Кун Кандар! – произнес он торжественно и снова подмигнул.

У Кандара отлегло от сердца – его приняли за двоюродного брата. Но тут же насторожился. Он был уверен, что его мятежный братец давно забыт.

– Долго ты пропадал, Кун Кандар! Ходили слухи, что ты должен вернуться, да как-то не верилось. Мы давно тебя ждем. Все только и говорят: вернется Кун! Вот тогда…

Кандар с трудом удержался, чтобы не спросить: что тогда?

– Вы ошибаетесь, я не тот, за кого вы меня принимаете, – сказал он раздраженно. – Я не Кун Кандар!

– Ну да, ну да… Небось и имя теперь другое. Только я-то тебя хорошо помню. Да и ты меня не мог забыть. Сколько раз ночевал в моем доме… Ну а коли не меня, так мою старшую дочку Геду небось помнишь? – И снова подмигнув, захихикал.

– Нет, нет! Вы ошибаетесь! – повторил Кандар.

– Понятно. Не доверяешь. И верно, за двадцать лет с человеком всякое случиться может. Многие под Новый Режим подделались, твоему братцу задницу лижут да от удовольствия причмокивают. Только Сургут не таковский! Меня не так легко обратать! – Он вдруг опять захихикал. – А братца твоего знаешь, как доченька обвела? Смех, да и только…

– Я ничего не хочу знать, – крикнул Кандар. – Вы меня путаете с… этим Куном, я не Кун!

– Ну ладно… Коли уж и ты не ты, так и вовсе всему конец! – Сургут насмешливо поглядел на Кандара и сплюнул. – Я-то подумал: Кун вернулся, значит, конец дурачку Диктатору, да заодно всем его глупостям да санлагам. А ты, оказывается, и не ты вовсе. – И он, снова сплюнув, побежал в кусты, неловко перепрыгнув через придорожную канаву.

Водитель автобуса уже сидел на своем месте и методично нажимал на грушу клаксона, пронзительным гудком давая знать, что пора трогаться. Кандар снова уселся у окна, поглядывая, как пассажиры бегут к автобусу.

Кандар сидел подавленный. То, что его приняли за Куна, вообще-то неудивительно. Все-таки братья, фамильное сходство могло обмануть Сургута. Но то, что люди ждут возвращения Куна, оказалось для него новостью самой неожиданной. Значит, не так уж неправ Фан Гельбиш со своей подозрительностью и вечными поисками заговоров. Кандар попытался уверить себя, что Сургут просто отщепенец, один из тех, кто полжизни проводит в санитарно-исправительных лагерях, “санлагах”, как он выразился. Но тут же вспомнил, как смеялись над ним, над своим Вождем и Диктатором, все эти молодые ребята. Не нашлось ни одного, кто бы остановил их, пристыдил…

Гельбиш прав! Тысячу раз прав! Мало усилить пропаганду новых идей! Надо увеличить число лагерей, вот что он сделает в первую очередь, когда вернется. Он слишком мягок, слишком терпим! Прошло почти три десятилетия с тех пор, как начался процесс преобразования, а до сих пор не удалось покончить даже с употреблением ндиры!

Он украдкой оглядел пассажиров. Девушка, показавшаяся ему знакомой, что-то шептала своей рыжей подруге. При этом она повернулась так, что Кандар увидел ее лицо, на редкость привлекательное. Он снова подумал, что где-то видел ее. Из всех пассажиров она одна не смеялась, по-видимому занятая какими-то своими мыслями. Но ее странно взволнованный и какой-то отрешенный взгляд вызвал в нем воспоминание о молодых богомолках в старинном польском городе Ченстохове, куда он попал во время своего свадебного путешествия, в дни праздника Ченстоховской Матки Боски, Черной Мадонны. Он вспомнил улицу, заполненную богомольцами, ползущими к собору – богатыми и нищими, женщинами, стариками, детьми, в жалких отрепьях и в роскошных нарядах. Объединенные общим порывом, они ползли, подымались на колени, крестились, бормотали молитвы и снова ползли, ползли… Кандар всегда вспоминал об этом с ужасом и отвращением.

Откуда у девочки, выросшей в обстановке новой здоровой жизни, такой отрешенно-молитвенный взгляд?!

Кандар почувствовал, что смертельно устал. Сказалась и бессонная ночь с ее тревогами, и многочасовая езда в тряском автобусе, и нахлынувшие в дороге впечатления. Он закрыл глаза и сразу уснул.

…Гар Кандар, широко расставив ноги в высоких охотничьих сапогах, глядя на него в упор, громко хохотал. Хохотал точно так, как тогда в Вене, когда незадачливые посланцы просили его стать президентом Лакунской Имперской Республики.

– Менс сана ин корпоре сано… – с трудом, сквозь смех, повторял он. – Менс сана ин корпоре сано…

Отхохотавшиеь, он вытащил огромный платок и вытер выступившие от смеха слезы.

– Бедняжка! – сказал он. – Бедняжка…

Лей Кандар увидел, что стоят они посреди заброшенной деревушки, мимо которой он проезжал утром. Ветер раскачивал широко распахнутую дверь полуразвалившегося дома, и жалобный скрип проржавевших петель нестерпимо терзал слух.

– Где люди? – спросил отец.

– Не знаю, – пролепетал Диктатор.

– А я знаю! – подмигнул он, совсем как Сургут. – В санлагах!

Отец достал из кармана плитку ндиры, отломил кусок и сунул Кандару в рот. Кандар почувствовал гнилостный вкус, но почему-то покорно начал разжевывать медленно размягчавшуюся массу.

– Лакуна – большой хлев, – сказал Гар Кандар. – Авгиевы конюшни. Ты возомнил себя Гераклом, бедняжка?

И он снова оглушительно захохотал…

Кандар открыл глаза. Авгиевы конюшни… Геракл… Слова из подлой фальшивки, выдаваемой за предсмертное письмо Лиллианы. Отвратительный сон. Почему-то больше всего показалось ему обидным, что он покорно, пусть даже во сне, жевал проклятую ндиру.

Натужно гудел мотор. Автобус карабкался вверх по дороге, петлявшей среди поросших лесом обрывистых скал. Кандар выглянул в окно. Казалось, что сейчас колеса соскользнут с узкой полоски дороги и автобус полетит в пропасть, туда, где далеко внизу зеленеют кроны деревьев.

Мелькнул полосатый столб с полустершейся цифрой 148. Кандар поднялся и, заглянув в кабину, попросил водителя остановиться. Водитель удивленно взглянул на него и как-то странно улыбнулся. Через несколько минут автобус остановился у столба с цифрой 149. Кандар сошел. Оглянувшись, он заметил Сургута, который, подмигивая, помахал рукой.

Автобус, обдав Диктатора облаком вонючего дыма, скрылся за поворотом, мелькнул на новом витке серпантина и снова исчез. Диктатор огляделся. Слева, вдоль дороги над пропастью тянулся невысокий барьер, расписанный белыми и черными полосами. Отсюда хорошо просматривалась линия, за которой обрывалась редкая растительность и начинались голые скалы, казавшиеся голубыми. А еще дальше и выше – двугорбая вершина Гонша, покрытая вечным снегом. По другую сторону дороги, тесня ее к пропасти, нависали черные, изъеденные трещинами, слезящиеся скалы.

Когда-то давно он проезжал тут, направляясь в Гарзан. Впереди шел грузовик с сакваларами, за ним его “бьюик”, две машины с членами Совета при Диктаторе и позади второй грузовик с сакваларами. В те времена здесь еще бесчинствовали банды его братца, и Гельбиш направил с ним усиленную охрану, а на всем его пути были расставлены патрули из гарда особого назначения.

Кандар навсегда запомнил скрытую враждебность нависших над дорогой скал, готовых обрушиться на его машину и сбросить ее в пропасть, ощетинившуюся верхушками вековых деревьев. Тогдашнее ощущение грозной, притаившейся опасности сейчас вернулось к нему. Да, борьба с Лакунской Вандеей закончилась его победой. Однако он никогда не мог побороть в себе глухую неприязнь к этому бессмысленному нагромождению скал. В неприступном величии Гонша и окружающих гор воплотилось для него все искони враждебное его преобразованиям.

Здесь, в горах, добывают серое вонючее вещество, из которого изготовляется гнусная одуряющая отрава, здесь, в горах, укрывались банды Куна, здесь тайными горными тропами контрабандисты переправляют в Лакуну запрещенные товары. А теперь эти горы дают приют его дочери, предавшей своего отца и его идеи!

Именно горы своим первозданным хаосом питают в здешних жителях вздорное своеволие, именуемое ими свободой, стремление к анархии, ничем не ограниченный индивидуализм…

Горы надо обуздать! Уничтожить их неприступность, проложить дороги, внести в этот хаос гармонию и дисциплину. Конечно, такая титаническая задача потребует усилий всего народа. Что ж, быть может, именно такого дела, величественного по замыслу, и не хватает его режиму, чтобы объединить нацию, дать ей высокую, благородную цель.

Его вдруг захватила эта мысль. Он представил себе, как отряды строителей взрывают мрачные надменные скалы, как ложатся широкие прямые дороги, а вдоль дорог вырастают селения, фруктовые сады, плантации, санатории… Он повеселел и сделал несколько упражнений с приседаниями.

Внезапно он услышал шаги, обернулся и увидел граненый ствол допотопного охотничьего ружья, недвусмысленно направленный на него. Перед ним стоял толстенный парень в белой, заляпанной грязью рубахе, с рыхлым оплывшим лицом, лишенным растительности, один из тех, у кого, согласно законам Лакуны, нет права иметь потомство.

– Пошли! – произнес толстяк писклявым голоском.

– Куда? – спросил растерянно Диктатор.

– А туда, куда надо, – пискнул толстяк, ткнув его ружьем в грудь. – Иди, иди! Двигай!

Кандар хотел было назвать себя, но решил, что его имя не произведет впечатления на этого дебила. Однако не мог же Диктатор Лакуны безропотно подчиниться какому-то идиоту с доисторическим, чуть ли не кремневым ружьем!

Быстрым и сильным ударом он повалил толстяка на землю и протянул руку, чтобы схватить упавшее на дорогу ружье. Но в этот момент кто-то сзади ударил его по затылку с такой силой, что Кандар тут же потерял сознание.

Очнулся он в полутемной землянке на грязном сыром тюфяке. Прямо над ним нависал скошенный потолок из полусгнивших бревен. В крохотное незастекленное окошечко бил яркий солнечный луч, отбрасывая на земляной пол узкую полоску света. В землянке никого не было. Преодолевая нестерпимую боль в затылке, Кандар с трудом поднялся с тюфяка и подошел к обитой железом дверце. Попытка открыть ее окончилась неудачей: дверь была заперта снаружи.

– Этого следовало ожидать, – пробормотал он.

Теперь сомнений не оставалось: Мария обманута. Ею воспользовались, чтобы заманить его, Кандара, в ловушку. Но зачем? Чтобы получить богатый выкуп? Или это попытка свергнуть его и вернуть Лакуну к прежним временам бескультурья и варварства? Но если верить Гельбишу, в стране нет оппозиции, достаточно сильной, чтобы всерьез думать о перевороте…

Он сделал несколько шагов и выглянул в окно. На мгновение ему показалось, что он сходит с ума: невдалеке от землянки несколько совершенно голых парней окунали в ведра большие малярные кисти и красили друг друга в ярко-красный цвет…

Кандар почувствовал, что снова теряет сознание. Пошатываясь, он отошел от окна, сделал пару шагов и рухнул на пол.

А через час в кабинет Гельбиша вошел дежурный и протянул Министру Порядка срочную телеграмму из Гарзана:

Кун Кандар прибыл в Лакуну. Его видели в автобусе на линии Лакунара – Гарзан. Сошел на 149-м километре. Жду распоряжений. Командир 5-го гарда гардан Пешген.

Справка

НДИРА – многолетний кустарник из рода Суана Мандрафикус (семейство Sagrinceae). Соцветия в среднем – от двенадцати до двадцати цветков с шестью желтыми лепестками. Плоды черные, мясистые, с серпообразной формы мелкими маслянистыми семенами. Ареал произрастания ограничен горными районами Средиземноморья.

Из сока ндиры местное население изготовляет средство против насекомых – мух, тараканов, блох и т. п. Однако сок ндиры не является для насекомых смертельным и только усыпляет их.

Используется для приготовления наркотического средства, распространенного в Лакуне.

Стебель ндиры измельчается, смешивается с маслом от зерен и пчелиным воском. Полученная масса тщательно перемешивается, высушивается и употребляется как жвачка.

Жвачка из ндиры возбуждает нервную систему и вызывает состояние эйфории. При частом употреблении приводит к различным заболеваниям, в том числе язве желудка. Отмечены случаи психического расстройства, однако нет убедительных доказательств, что они действительно являются следствием употребления ндиры.

Нынешняя администрация Лакуны ведет активную борьбу против употребления ндиры как просветительскими средствами (плакаты, лекции, собеседования), так и принудительными (заключение злостных наркоманов в т. н. санитарно-исправительные лагеря).

В конце 1960-х гг. правительство объявило о полной ликвидации этого “пережитка прежней отсталости”, и просветительные мероприятия с тех пор не проводятся.

Наркомания – от А до Z. Нью-Йорк, Гарднер-пресс, 1972. С. 47–48

Глава семнадцатая

Ален лежал на узком ребристом выступе скалы, нависавшей над дорогой, покусывая горьковатую сухую травинку и разглядывая лениво плывущие, почти прозрачные облака. Возле него на корточках с биноклем в руках сидел Йорг.

Йорг не верил, что Диктатор явится сюда один, собственной персоной. Скорее всего, вышлет сотню сакваларов, которым будет приказано разыскать и доставить в резиденцию непослушную дочь и всех тех, кто так дерзко и непочтительно посмеялся над ним и незадачливым женихом. Вчерашнее похищение Марии, озорная сцена, разыгранная ими в часовне Святого Лея, вызывали у него серьезную тревогу. Как-никак, а его сестра фактически обвенчалась с Мэтом и теперь является его законной супругой. Он долго не давал согласия на участие Вилы в такой рискованной затее, хотя Ален и уверял, что церковный брак в Лакуне законной силы не имеет и Вила фактически не станет супругой Мэта. Да и сам Мэт, высокопоставленный чиновник Режима, не будет настаивать на том, чтобы какая-то безродная служанка вошла в его дом полноправной хозяйкой.

Однако сама Вила с радостью согласилась выступить в роли невесты. Она заявила, что с удовольствием натянет нос этому типу из ЕКЛ. Ну а если он будет настаивать на том, чтобы она исполняла супружеские обязанности, то и против этого она тоже ничего не имеет. Не так уж плохо заделаться знатной дамой.

В конце концов Йорг сдался. Однако он сильно сомневался, что ему и Виле все так просто сойдет с рук. Алену и Марии нечего беспокоиться – ночью они перейдут границу и будут в полной безопасности. А он и Вила останутся расхлебывать эту кашу. Правда, Мария обещала добиться у отца согласия не преследовать Йорга и его сестру. Дочь Диктатора понравилась Йоргу. Она оказалась веселой, безрассудно влюбленной в Алена и на редкость решительной. Пожалуй, самым удивительным во всей вчерашней истории было то, что затею с подменой невесты придумала тетка Диктатора, а его дочь приняла ее с восторгом.

Впрочем, восторг быстро испарился, как только все оказалось позади и они очутились в пещере старого Бурта, охотника и контрабандиста, которого Йорг знал еще с детства. Как только Мария поняла, что ничто более не препятствует ее мечте покинуть Лакуну, из глаз ее полились обильные слезы. Ей стало жаль отца, а опостылевшая Лакуна показалась вдруг необыкновенно милой и родной.

Всхлипывая и топая ножкой, она потребовала, чтобы Ален немедленно вернул ее домой. Но тут же заплакала еще пуще и, уткнувшись в его плечо и заикаясь от судорожных рыданий, проговорила: “Нет, милый, нет… Я хочу с тобой!”

Теперь она сидит в пещере Бурта и ждет прощальной встречи с отцом, который, по глубокому убеждению Йорга, и не подумает явиться.

Йорг взглянул на Алена, безмятежно жевавшего травинку, порадовался за него и с грустью подумал о прекрасной внучке Великого Мусорщика…

Однако “охотник за дьяволом” не был так безмятежно спокоен, как казалось Йоргу. Конечно, он покинет Лакуну с самой прекрасной девушкой в мире. Но в некотором смысле эта победа оборачивалась поражением. Он поторопился. Именно в тот момент, когда наконец удалось нащупать следы Вэлла, приходится отказываться от дальнейших поисков. Вряд ли ему когда-нибудь удастся вновь попасть в страну, где, несмотря на все усилия правителя, магическое имя лакунского дьявола до сих пор вызывает суеверный ужас, а притаившийся, ушедший в подполье дьявол все еще не потерял власти над людьми. “Охотник за дьяволом” потерпел поражение. И нанес это поражение не кто иной, как он сам, влюбившись так неожиданно и не вовремя. С другой стороны, если бы он не поторопился, то Мария стала бы женой Мэта и была бы навсегда потеряна для него. Никакой дьявол не мог бы удержать его в этой стране столь дорогой ценой.

Из-за поворота показался запыленный автобус и, будто споткнувшись, остановился у столба. Из автобуса вышел высокий, худощавый человек в коротком, не по росту, пиджачке и мятых, обтрепанных брюках.

– Это он. – Йорг протянул Алену бинокль.

Ален узнал Кандара, но и ему, как и Йоргу, не верилось, что Диктатор явился без охраны.

– Обождем маленько, – сказал Ален и поглядел в ту сторону, откуда пришел автобус.

Он подозревал, что через короткое время с той стороны может появиться грузовик с сакваларами.

Диктатор растерянно топтался на месте и недоуменно оглядывался. Похоже было, что он и в самом деле явился сюда один. Но когда Ален решил наконец, что можно спуститься, то вдруг увидел, как на Диктатора набросился толстый коротышка в белом балахоне, подвязанном веревкой, а голый по пояс верзила ударил Кандара кулаком по голове.

Неизвестные перекинулись несколькими словами, после чего полуголый легко взвалил бесчувственное тело Диктатора на плечо и быстро побежал по дороге. Толстяк, переваливаясь, засеменил за ним.

– Кто это? – удивленно опросил Ален, взглянув на Йорга.

– Черт их знает! – пробормотал Йорг. – Может быть, контрабандисты?

– Контрабандисты сами не нападают. – Ален вскочил на ноги и стал быстро спускаться. – Скорей! – крикнул он Йоргу.

Через две минуты они уже бежали по дороге в ту сторону, куда похитители унесли Кандара. Дорога была пуста. Пробежав метров двести, Ален заметил тропку, уходившую в узкую щель между скал. Мгновение поколебавшись, он решительно свернул туда. Через несколько шагов он нагнулся и поднял серебряную расческу с инициалами Л. К. и, уже не сомневаясь, что Кандара пронесли именно здесь, побежал дальше.

Он не мог понять, кому понадобилось похищать ничем не примечательного прохожего. Разве что похитители знают, что это Диктатор. Но кто мог об этом знать? Агенты Гельбиша? Не похоже. Скорее всего, эти двое и не подозревают, что человек, которого они захватили, сам Лей Кандар. Но зачем? В любом случае Ален не мог вернуться к Марии без отца.

Тропинка петляла между скалами, карабкалась вверх, терялась на усыпанном мелким щебнем склоне, снова возникала, упираясь в горную речушку, и неожиданно появлялась далеко в стороне. Наконец на широком, залитом солнцем каменистом плато она исчезла окончательно. Ален и Йорг остановились и растерянно переглянулись.

– Все равно что искать иголку в стоге сена, – буркнул Йорг.

Ален вспомнил таиландскую поговорку: у убегающего сто дорог, а у догоняющего – одна.

– Слушай! – прошептал Йорг.

Откуда-то издалека доносились приглушенные расстоянием редкие удары барабана.

– Чатара, – сказал Йорг.

Ален прислушался. Да, это была чатара – старинный лакунский инструмент, похожий на барабан, – узкий деревянный бочонок, у которого одно днище обтянуто бычьей кожей. Когда-то под удары чатары танцевали знаменитую чатарку, исполнявшуюся в день праздника осеннего равноденствия.

– Пошли! – сказал Ален, и они направились в ту сторону, откуда доносились неожиданно смолкнувшие звуки чатары.

Ален с Йоргом пересекли плато и свернули в широкое ущелье, поросшее кустами ндиры, распространявшими сладковато-удушливый запах. Какое-то время они пробирались через густые заросли, пока перед ними не открылась поляна, покрытая редкой, высохшей на солнце травой.

И тут они увидели то, что заставило Диктатора усомниться в своем рассудке.

Ален как завороженный глядел на выкрашенных в ярко-красный цвет парней, на скелеты, один из которых подтягивал кожу на чатаре, а другой негромко бренчал на суре, трехструнном инструменте, таком же забытом, как и чатара.

– Какое число сегодня? – спросил он.

– Двадцать второе сентября, – ответил Йорг.

Впрочем, и без ответа Йорга Ален уже не сомневался, что видит именно то, ради чего дважды всеми правдами и неправдами проникал в эту страну, то, что искал здесь в течение почти двух лет. Он вдруг забыл о Диктаторе, о том, что Мария ждет их: перед ним было фантастическое зрелище – поклонники дьявола готовились к обряду, посвященному великому Вэллу!

Йорг слегка дотронулся до его плеча. Ален вздрогнул и оглянулся. Йорг протягивал ему бинокль и показывал на маленький холмик на краю поляны. Взглянув в бинокль, Ален увидел, что холмик – не что иное, как землянка с крохотным окошечком почти у самой земли. На покатой земляной крыше сидел тот самый толстяк, с которым Кандар сцепился на дороге. Толстяк дремал, не выпуская из рук своего нелепого ружья. Голова его медленно клонилась на грудь, рывком поднималась и снова падала вниз.

Ален и Йорг бесшумно двинулись в обход поляны и подкрались к землянке, не замеченные нерадивым часовым. Дверь, сколоченная из толстых, грубо обтесанных досок, оказалась запертой на огромный, покрытый ржавчиной амбарный замок. Внезапно взгляд Алена упал на обнаженный локоть толстяка, торчавший из-под задравшегося рукава балахона. Его поразила замысловатая татуировка: под перечеркнутым крест-накрест фаллосом стояли три буквы – Ч, А и К.

– Чак! – крикнул Ален.

Толстяк вздрогнул, растерянно огляделся и, увидев Алена и Йорга, сполз с крыши.

– Кто вы? – испуганно пропищал он. – Я вас не знаю!

– Зато я тебя знаю, Чак! – сказал Ален строго. – Открой дверь!

Чак, переваливаясь, подошел ближе и с тупой настороженностью поглядел на Алена.

– Именем великого Вэлла приказываю! – грозно поглядев на Чака, каким-то несвойственным ему голосом произнес Ален. – Открывай!

Имя Вэлла произвело на Чака именно то действие, на которое Ален рассчитывал. Глаза толстяка округлились, он с неподдельным ужасом поглядел на Алена, но, встретив его взгляд, опустил глаза. Вытащив ключи, он засеменил к двери. Руки Чака дрожали, и ему никак не удавалось вставить ключ в замок. Наконец его усилия увенчались успехом, щелкнула щеколда, и дверь распахнулась.

– Входи, Чак! – приказал Ален.

Чак протиснулся в землянку. Вслед за ним вошли Ален и Йорг. Диктатор лежал на полу. Услышав скрип отворяемой двери, он открыл глаза. Ален помог ему подняться и усадил на толстый деревянный обрубок, заменявший в землянке табурет. Диктатор медленно приходил в себя.

– Ты знаешь, кто этот человек, Чак? – строго спросил Ален.

– Это шпион Гельбиша, он выслеживал наших людей, – неуверенно пробормотал Чак. – Вместе с Краком мы привели его сюда.

– Нет, Чак! Этот человек – посланец Вэлла! – сказал Ален.

Чак испуганно захлопал глазами.

– А ты? Кто ты, господин? – спросил он, съежившись от страха.

– Я – правая рука великого Вэлла! – торжественно объявил Ален. – Этот человек пойдет со мной!

Йорг с трудом удерживался от смеха. Кандар смотрел на Алена, все еще сомневаясь, в здравом ли уме он сам, Лей Кандар.

– Воля Вэлла – закон, – прошептал вконец испуганный и сбитый с толку Чак.

– А ты, Чак, за свой поступок останешься здесь, пока не снизойдет на тебя милость нашего повелителя, Великого Вездесущего Вэлла!

Йорг с восхищением смотрел на Алена. Ален чуть заметно подмигнул ему и, подав руку Кандару, вывел его из землянки. Чак растерянно смотрел им вслед – его трясло от страха. Йорг задвинул щеколду, щелкнул замком и протянул ключ Алену.

– Брось его в кусты! – сказал Ален и огляделся.

Поклонники Вэлла, растопырив руки, расставив ноги, сушили на солнце поблескивающие краской тела, а “скелеты”, настроив свои инструменты, мирно покуривали.

– Что все это значит? – спросил окончательно сбитый с толку Кандар.

– Потом! – засмеялся Ален. – Потом все объясню. А сейчас – дёру, милейший Диктатор и дорогой мой тесть! Дёру! И как можно скорей!

Глава восемнадцатая

Ален шел быстро. Кандар едва поспевал за ним, преодолевая все еще дававшую себя знать тупую боль в затылке. За ним, изредка оглядываясь назад – нет ли погони, – шел Йорг.

Миновав плато и свернув в сторону, Ален наконец остановился. Кандар, обессилев, опустился на поросший бурым мхом валун. Солнце скрылось за двугорбой вершиной Гонша, и снег на ней стал розовым, отчего гора показалась Диктатору особенно зловещей.

– Темнеет, – предупредил Йорг. – Мы не успеем вернуться засветло.

Ален промолчал. Он не собирался возвращаться. Зрелище, которое открылось ему на поляне, вид расписанных под скелеты музыкантов и выкрашенные краской тела молодых людей пробудили в нем азарт “охотника за дьяволом”. Он не мог упустить единственный в жизни случай собственными глазами увидеть древний, овеянный легендами обряд обручения Вэлла со своей невестой.

Он, правда, предполагал отправить Кандара с Йоргом вдвоем, а самому остаться, но Йорг был прав – в темноте к пещере Бурта без опытного проводника добраться невозможно. Придется найти пристанище, где Йорг с Диктатором переждут, пока не рассветет.

Тем временем Диктатор постепенно приходил в себя.

– Я жду объяснений, – сказал он после долгого молчания. – Как я понимаю, вы и есть Ален Розовский? Не так ли?

– Да, я Ален Розовский, – подтвердил Ален.

– Где моя дочь? – неожиданно крикнул Кандар. – Где Мария?

– Ваша дочь в полной безопасности, – спокойно ответил Ален. – Она ждет вас.

– Зачем вам понадобилась эта дурацкая игра с моим похищением? И при чем тут Вэлл? – раздраженно спросил Кандар.

– Простите, дорогой Диктатор, но к людям, которые напали на вас, я никакого отношения не имею. Вас похитили поклонники Вэлла.

– А вы его правая рука?! Можете нести эту чушь вашему дебилу. Я еще не сошел с ума! – проворчал Кандар, но, вспомнив людей, красивших друг друга малярными кистями, растерянно умолк.

– Нет, я не правая рука Вэлла, – засмеялся Ален. – Хотя и имею к нему косвенное отношение. Просто я воспользовался его именем, чтобы освободить вас. Как видите – удалось. Бедный дьявол не совсем лишился своего могущества.

– Поклонники Вэлла… поклонники Вэлла… – пробормотал Кандар. – Нет, это невозможно! Это какой-то бред! – выкрикнул он.

– Я понимаю вас, дорогой Диктатор, – сочувственно, хотя и не без легкой иронии, произнес Ален. – Столько лет потратить на борьбу за чистоту тела и ясность духа, и вдруг… поклонники Вэлла!.. Да… Вам до какой-то степени удалось поколебать веру в Бога, но Вэлл, похоже, оказался посильней.

– Ерунда! – разозлился Кандар. – Ни в каких поклонников Вэлла я не верю! В Лакуне нет почвы для возрождения этого дикого суеверия! Кучка слабоумных… Две недели лечения, и эти поклонники Вэлла забудут даже имя его!

Ален задумчиво смотрел на Диктатора. Он собирался один отправиться туда, где должно было состояться празднество, оставив Кандара на попечение Йорга. Однако, глядя на раздраженного, растерянного Кандара, Ален решил, что ему будет небесполезно полюбоваться на это зрелище.

– Ну что ж, – сказал он, – я с удовольствием предоставлю вам возможность взглянуть на обряд, посвященный выбору Вэллом новой невесты.

Кандар вскочил:

– Вы смеетесь надо мной?! Если вы сами не один из этих безумцев, откуда вам известно, где и когда произойдет этот обряд? Вы морочите мне голову!

– Наблюдательность, дорогой Диктатор, наблюдательность, – усмехнулся Ален. – И еще некоторые знания старинных обрядов, посвященных дьяволу. Дело в том, что этот персонаж является объектом моего научного интереса.

– Вы ученый? – недоверчиво спросил Кандар.

– Я – охотник за дьяволом, – с легкой усмешкой сообщил Ален.

Кандар не понял, что это, собственно, должно означать – “охотник за дьяволом”, но переспрашивать не стал. Его взволновало нечто более для него важное. Он снова присел на камень.

– Я хочу знать: Мария добровольно покидает Лакуну? – спросил он после недолгого молчания.

– Вы сомневаетесь? – улыбнулся Ален.

Кандар взглянул на него. Несмотря на раздражение, которое вызывал в нем этот человек, укравший его дочь и заставивший его самого явиться в эти проклятые горы безо всякой охраны, он не мог противиться его обаянию. Что уж говорить о взбалмошной девчонке, начитавшейся дурацких романов о любви! Высокий, хорошо сложенный, с открытым привлекательным лицом и, как удалось убедиться самому Кандару, до отчаяния смелый. Какие уж тут сомнения! Конечно, Мария без ума от него.

– Пусть так! – неожиданно для себя решил Кандар. – Мария вас любит. Но зачем вам покидать Лакуну? Мое правительство могло бы сделать исключение для дочери Лея Кандара и дать разрешение на брак с иностранцем. Если, конечно, этот иностранец согласится подчиняться законам Лакуны.

– И пройти обследование ЕКЛ? – засмеялся Ален.

Кандар неуверенно пожал плечами.

– Благодарю вас, – сказал Ален. – Обследование меня не пугает. Но я не могу принять ваше предложение.

– Почему?

– Я не сочувствую вашим идеям, доктор Кандар. Видите ли, для меня гармония заключена в движении, а не в покое. Меня никогда не вдохновляло желание Фауста остановить мгновение, как бы оно ни было прекрасно. Остановившееся мгновение – это смерть.

– Что вы хотите этим сказать? – нахмурился Кандар.

– Вы устали, дорогой Диктатор, – мягко проговорил Ален. – У нас еще будет время поговорить на эту тему. А сейчас мы поищем удобное местечко и немного отдохнем. Ночь предстоит беспокойная.

Местечко для отдыха они нашли довольно быстро. Оно оказалось просторной пещерой, куда Ален и Йорг натаскали хвои, на которой и расположился Кандар.

После разговора с Аленом он не проронил ни слова. Лежа на колючих ветках, он пытался связать воедино все происшедшее за эти сутки, но мысли его разбегались, и он незаметно для себя задремал.

Ален не сомневался, что обряд, посвященный Вэллу, должен происходить где-то поблизости, но найти это место ночью, в темноте, – дело почти немыслимое. Горы – это все-таки горы, и даже если ориентироваться на звуки чатары, какие-нибудь пятьсот метров могут превратиться в несколько километров, на преодоление которых уйдет вся ночь. Пользуясь тем, что еще не совсем стемнело, он ушел на разведку. Диктатор остался наедине с Йоргом.

Когда Кандар открыл глаза и увидел возле себя смуглого черноволосого парня, разжигавшего костер, он не сразу сообразил, где находится.

– Кто ты? Как тебя зовут? – спросил он.

– Меня зовут Йорг, господин Диктатор, – ответил тот.

– Игрушечный мастер… – вспомнил Кандар. – Это ты изготовляешь фигурки Вэлла?

– Нет! – испугался Йорг. – Я делаю игрушки для детей. Вэлл – не игрушка.

– Ты тоже участвовал в нападении на часовню Святого Лея?

– Да, господин Диктатор…

– Что тебя заставило пойти на это?

– Ален – мой друг, господин Диктатор.

– И ты тоже собираешься покинуть Лакуну?

– Нет, господин Диктатор.

– У тебя семья, дети? – спросил Диктатор.

– Нет. Я не имею права иметь детей, – ответил Йорг. – Параграф тридцать семь…

Кандар вспомнил долгие бессонные ночи, предшествовавшие решению ввести закон о браке, этот суровый, даже жестокий закон. Он боялся возможных злоупотреблений, особенно опасных, когда речь идет о людях и без того обделенных судьбой. Вместе с тем он считал кардинальное оздоровление нации краеугольным камнем своего учения. Лиллиана назвала этот закон чудовищным… И только Гельбиш, его верный Гельбиш, помог преодолеть мучившие его сомнения. Он предложил установить жесткий контроль над применением Закона о Браке, и Кандар наконец решился. Результаты не замедлили сказаться. За последние годы на свет не появилось ни одного младенца с наследственными заболеваниями.

Однако сейчас, при взгляде на широкоплечего, на вид совершенно здорового Йорга ему стало не по себе. Он хотел было спросить, по какому пункту (их было 179) Йорг лишен права иметь детей, но вспомнил, что далеко не все, подвергнутые действию тридцать седьмого параграфа, знают, в чем состоит их неполноценность. В ряде случаев это остается тайной ЕКЛ. Кандар попытался вспомнить число осужденных ЕКЛ на безбрачие. Что-то около тридцати тысяч… Нет, это данные трехлетней давности. Много. Очень много… Но все это результат отсталости, вопиющего бескультурья, злоупотребления ракутой и ндирой – наследие прошлого. Пройдет время – исчезнут причины, вызвавшие эту жестокую меру, и люди поймут его правоту. Поймут и простят.

Йорг наконец разжег костер. Огонь охватил сухой валежник, и в мерцающем свете пламени Кандар увидел на стене пещеры надпись. Он вздрогнул и закрыл глаза. Снова открыл их. Огромными белыми, уже пожухшими от времени буквами были выведены три слова: “Смерть Лею Кандару!”

Все эти годы Кандар знал только любовь и преданность. Порой чрезмерное поклонение и слишком громкие славословия коробили его, но он чувствовал, что они искренни: люди воочию убедились в правоте его учения, они видели, чувствовали, как их жизнь становится чище, здоровей, разумней. Даже те, кто нарушал установления Нового Режима, встречали его восторженными овациями, когда он время от времени посещал санитарно-исправительные лагеря. Все понимали: то, что делается, – делается для их счастья и благополучия.

А здесь все эти годы в темноте пещеры поблескивали зловещие, полные ненависти слова: “Смерть Лею Кандару!”

Кандар не мог оторвать взгляда от надписи. Она ждала, притаившись, столько лет! Ждала момента, когда он сам, своими глазами увидит ее…

Кто он, тот человек, который вывел эту надпись? Жив ли он? Ему вспомнился грязный, неряшливый субъект, принявший его за Куна. Есть еще люди, которые ждут возвращения Куна Кандара. Ненависть, породившая эти слова, не выдохлась. Она жива. Она тлеет, тлеет… Неужели она может вспыхнуть вновь?!

Он подозрительно взглянул на Йорга, сидевшего на корточках перед костром.

– Ты хотел бы моей смерти? – спросил он глухо.

Йорг даже вскочил от неожиданности.

– Нет! – быстро ответил он и добавил: – Я никому не желаю смерти, господин Диктатор.

Кандару не понравился его ответ. Слова Йорга означали, что он вообще никому смерти не желает, даже тем, кого ненавидит. А те, кто задержал его на дороге, поклонники Вэлла, если бы они знали, что перед ними Лей Кандар?

– Потуши костер! – приказал он Йоргу. – Его могут заметить.

– Если потушить, Ален нас не найдет в темноте, – засомневался Йорг, но все же поубавил пламя.

Кандар закрыл глаза, но надпись так и стояла перед ним. Он даже различал подтеки краски под буквами… Он погрузился в тяжелую дурманную дремоту, помня, что лежит в пещере, а рядом какой-то человек сидит на корточках перед костром… Он пытался вспомнить, кто же это, но не мог. Но вот человек повернул к нему свое лицо, и Кандар с ужасом узнал самого себя. Но тут же догадался, что перед ним его брат. Кун с насмешкой глядел на него.

– Ну вот ты и попался! – сказал Кун и поднялся. – Пошли!

Кандар открыл глаза. Перед ним стоял Ален.

– Пошли! – сказал Ален.

Глава девятнадцатая

С пяти лет Лана исправно посещала детскую организацию “Сана”. На торжественных сборах ее отмечали как примерную “внучку Диктатора” и награждали книжками, в которых рассказывалось о детстве маленького Лея, о любви дедушки Лея к детям и о том, какой счастливой станет родина, когда полностью осуществятся идеи дедушки Диктатора.

Лана занималась художественной гимнастикой, пела в хоре песни о Прекрасной Лакуне, о маме Диктатора, о его верном друге и рыцаре Фане Гельбише и о том, что только в здоровом теле здоровый дух. Но больше всего она любила вечера, когда бабушка (настоящая, а не мама Диктатора) укладывала ее спать и рассказывала про прежнюю жизнь. Почему-то в ее рассказах прежняя жизнь оказывалась совсем не такой, какой она описывалась в детских книжках с картинками. Бабушка рассказывала о праздниках, где танцевали танцы, которые теперь уже не танцуют, а ряженые ходили от дома к дому и пели песни, которые больше не поют.

Еще она рассказывала сказки о добрых и злых волшебниках, о прекрасных принцах и юных принцессах, о ведьмах и оборотнях. И хотя девочке делалось страшно, но страх был какой-то особенный – приятный и сладкий, обещающий что-то радостное и непонятное… Особенно любила Лана сказку про несчастную Гугушу, которую полюбил Вэлл и сделал ее такой прекрасной, что люди, завидуя ее красоте, хотели сжечь девушку на костре. Но дьявол одним дуновением загасил костер и перенес ее далеко-далеко, в край, где царит вечная весна. Там Гугушу полюбил прекрасный принц, и она стала принцессой.

Бабушкины рассказы и сказки прекратились, когда Лане исполнилось десять лет и отец строго-настрого приказал теще не забивать девчонке голову разной чепухой.

Но после того, как Лана услышала голос Вэлла, она все чаще и чаще вспоминала сказку про Гугушу и с нетерпением ждала того дня, когда Вэлл призовет ее.

Однажды, проснувшись, она увидела на подоконнике раскрашенную восковую фигурку. И сразу догадалась: это знак, о котором ее предупреждала Ора. Она бросилась к подруге, и та подтвердила – да, тот самый знак. Ора тоже получила такую фигурку. Вэлл призывал и ее. Завтра утром они отправятся к 150-му километру по дороге в Гарзан. О том, что там ждет Лану, Ора говорить не захотела. Она только сказала, что Лана на этот раз не только услышит, но и увидит Его.

Весь день Лана не находила себе места, а ночью долго не могла уснуть. Она ощущала чье-то присутствие, ей слышался тихий ласковый шепот: “Ты прекрасна, Лана…”

Она сжимала в руках восковую фигурку Вэлла и до боли в глазах вглядывалась в темноту, пытаясь уловить хотя бы смутные очертания того, кто нашептывал нежно, почти беззвучно, будто это не человеческий голос, а шелест листьев за окном: “Ты прекрасна, Лана…”

В ее воображении возникал образ статного, широкоплечего парня, с черными как уголь глазами, могучего и нежного, ничуть не похожего на раскрашенного уродца, которого она держала в руках. Лана знала: изображение Вэлла с красным лицом, рогами и клыками, уродливо выступающими из кроваво-красного рта, выдумка тех, кто никогда не видел живого Вэлла. А может быть, это маска, которую он принял, чтобы люди не знали, какой он на самом деле. Тот, кто обладает таким необыкновенным голосом, не может быть воплощением зла.

Автобус на Гарзан уходил рано утром. На остановке толпилось десятка полтора юношей и девушек, но Лана обратила внимание только на худого, уже немолодого человека в старой потрепанной кепке, надвинутой на глаза, и с поднятым воротником, несмотря на солнечный день. Человек показался ей знакомым, и она испугалась, что он ее узнает, хотя и не могла вспомнить, когда и где его видела. Она боялась, что родители проведают, что она уехала вовсе не к тетке, как она им объявила, а совсем в другую сторону. Войдя в автобус, Лана уселась у окна и отвернулась, так чтобы не видеть показавшегося ей знакомым пассажира.

Она не слышала болтовни соседей. Будто сквозь сон доносились до нее их шутки и смех. На мгновение ее привлек разговор о ночной свадьбе в часовне Святого Лея, но она так и не поняла, о ком шла речь и почему все смеялись. Однако упоминание ночной свадьбы вызвало в памяти рассказы бабушки о том, как она когда-то, вот так же ночью, венчалась с дедушкой Гроном… А потом перед глазами возник костер и охваченная пламенем Гугуша. Ей вдруг стало страшно. Она судорожно вцепилась в Ору:

– Я сойду. Мне страшно…

Но Ора обняла ее и засмеялась:

– Не бойся, дурочка.

Лана, прижавшись к ее плечу, успокоилась и задремала. Ей показалось, что она едва успела закрыть глаза, когда Ора разбудила ее:

– Приехали.

Лана вышла из автобуса. Молодежь, ехавшая с ними, тоже вышла и направилась к узкой дорожке, почти тропинке, уходившей в горы.

– Нам тоже туда, – сказала Ора.

Они шли долго, очень долго, петляя между скалами, шли едва заметными тропками, терявшимися на осыпях и вновь появлявшимися среди колючих кустарников. Потом парни куда-то свернули, и девушки остались одни. Они шли молча, только изредка переговаривались о том, куда идти дальше. И вдруг шедшие впереди остановились перед широким отверстием в скале. Одна за другой скрывались они в темноте.

Лана застыла в испуге, но Ора ласково подтолкнула ее, и она нерешительно вступила в сумерки пещеры. Пройдя несколько шагов, она почувствовала под ногами выбитые в скале неровные узкие ступени, скользкие от капавшей сверху воды. Лана вцепилась в Ору. Ей опять стало страшно.

– Куда мы идем? – спросила она испуганно.

– Не бойся, – сказала Ора.

Стало совсем темно, и Лана судорожно нащупывала ускользающие из-под ног ступени. Но вот где-то далеко внизу показались огоньки, постепенно превратившиеся в красноватые чадящие факелы. Нависавший над ними каменный свод исчез высоко во тьме, и перед Ланой открылся просторный зал, освещенный множеством факелов, отражавшихся в воде подземного озера. В багровом мерцающем свете множество женщин, молодых, старых и совсем почти девочек, плавали или просто стояли в черной воде, от которой шел странный резковатый запах.

– Раздевайся! – велела Ора и сама быстро скинула платье.

Лана медлила, и Ора помогла ей раздеться, взяла за руку, и они вместе вошли в воду. Вода оказалась, к удивлению Ланы, необычайно теплой. Тело ее сразу покрылось мелкими, медленно исчезавшими пузырьками. Она не умела плавать и, зайдя поглубже, присела так, что над водой осталась только голова. Через несколько минут она почувствовала, что тело ее становится легким и упругим, исчезает усталость после шестичасовой тряски в автобусе и утомительного похода через горы. Она вспомнила сказку о живой воде.

– Хорошо? – спросила Ора.

– Хорошо, – радостно засмеялась Лана и с головой погрузилась в воду.

Когда подруги вышли на скользкий каменный берег, Ора снова взяла Лану за руку и подвела ее к старухе, сидевшей на камне возле бочки, наполненной чем-то, напоминающим растопленный жир, но почему-то голубого цвета.

Старуха, голая, с узкими, свисающими грудями и распущенными седыми космами, улыбнулась Лане беззубым ртом.

– Иди, иди ко мне, девочка, – прошепелявила она.

Лана со страхом приблизилась к старухе. Та оценивающе оглядела ее, провела костлявой рукой по бедрам и ягодицам.

– У тебя прекрасная кожа, девочка. Когда-то и у меня была такая же, не хуже. Давно… – И она засмеялась.

Запустив руку в бочку, старуха зачерпнула голубоватой массы и шлепнула на спину Лане. Быстрыми, ловкими движениями она стала размазывать голубую мазь по всему телу. Лана испуганно оглянулась на Ору, но та ободряюще кивнула. И Лана, преодолевая отвращение, покорно поддалась манипуляциям старухи. Старуха долго массировала ее, втирая мазь в кожу, пока кожа не стала сухой и чуть-чуть матовой.

Старуха в последний раз мягко провела ладонью по телу Ланы и ласково шлепнула по заду.

– Забирай ее! – сказала она. – Он останется доволен!

Только теперь Лана заметила, что, пока старуха колдовала над ней – а в том, что она именно колдовала, Лана не сомневалась, – Ора тоже натерлась мазью из бочки и стала еще красивей.

Значит, я тоже стала красивей, подумала Лана. И не только она. Рядом с ней множество девушек и женщин натирали друг друга этим голубоватым, блестящим в свете факелов снадобьем и становились моложе и прекрасней.

Лане показалось, что все это однажды уже было и она знает даже, что произойдет дальше, все, что будет и что уже было, было… Исчезло отвращение к старухе-ведьме, стало весело, и захотелось, чтобы все, все, все, не здесь в темноте, а при ярком солнечном свете, увидели, как она хороша, чтобы скорей, скорей, сию минуту явился тот, о ком она грезила ночами, и снова, как тогда в лесу, сказал своим тихим, ласковым голосом: “Ты прекрасна, Лана!”

– Где он? – задохнувшись, шепнула она.

– Потерпи, Лана, – засмеялась Ора. – Он придет. Ночью. Там, наверху.

Ора развязала узелок, который привезла с собой. В руках у нее оказалось черное платье. У Ланы перехватило дыхание.

– Что это? – прошептала она.

– Свадебное платье. Твое свадебное платье. Потому что ты – невеста!

– Невеста? Чья… невеста? – еле слышно произнесла Лана.

– Его… – объявила Ора торжественно.

И тогда Лана поняла, почему ей все кажется знакомым. Это бабушка давным-давно, когда она была такой маленькой, что ничего еще толком не понимала, рассказывала ей о таинственном обряде в горах, где собираются ведьмы и ведуны, и к ним является сам Вэлл, чтобы отпраздновать день осеннего равноденствия и выбрать себе невесту.

Справка

ВОЛОВА НЕВЕСТА. В день осеннего равноденствия все село собирается за околицей, где и происходят выборы Воловой невесты. Леснель Шмитц высказал мнение, что в основе обряда лежит жертвоприношение некоему древнему божеству, изображавшемуся в образе быка. Замена быка волом, по мнению Шмитца, произошла в позднейшие времена, под влиянием смягчения нравов. Шмитц полагает, что вол, лишенный полового начала, меньше компрометирует “невесту”. Соображение это не выдерживает элементарной критики. В народе бесплодие всегда было поводом для насмешек и издевательств. Стать невестой существа, не способного исполнять супружеские обязанности, не только не почетно, но и позорно. Однако хорошо известно, что Волова невеста как в процессе совершения обряда, так и в течение последующего года окружена почетом и уважением.

Более того, взять ее в жены считается большой удачей для жениха. Она приносит в дом своего супруга счастье и богатство. Все это навело Стивенса и Кроуеля на мысль, что слово “вол” заменило не быка, а древнее лакунское божество, именовавшееся Вэллом. Предположение тем более основательное, что именно в день осеннего равноденствия поклонники Вэлла еще в период раннего христианства совершали человеческие жертвоприношения.

Убежденность в могуществе Вэлла не исчезла в народе и в более поздние времена. Она сохранялась до конца прошлого столетия, а в отдельных местах и значительно дольше (в частности, празднества в честь Вэлла зафиксированы авторитетными свидетелями в районе Гарзана еще в тридцатых годах нынешнего столетия).

Догадка Кроуеля и Стивенса объясняет целый ряд обстоятельств, сопутствующих обряду, и прежде всего – предпочтение, оказываемое женихами невесте, посвященной Вэллу: предполагается, что она принесет в дом часть могущества своего первого, чисто символического супруга.

Подтверждает подобную догадку и начальный момент обряда, а именно сжигание на костре чучела в длинном балахоне, отдаленно напоминающем священническую ризу. Трудно сказать, кого изображало чучело в древние времена, но несомненно, что с введением христианства оно стало символом главного врага Вэлла – христианского священника, проклинавшего с церковного амвона языческое божество и его поклонников.

Сжигание чучела завершалось прыжками через костер и плясками под чатару. Затем появлялись девушки, впервые принимающие участие в обряде, одна из которых должна была стать “невестой”. Одетые в белые праздничные одежды, они держали в правой руке по голубю и по сигналу распорядителя празднества выпускали их. Одновременно юноши выпускали такое же количество коршунов. Та, чей голубь окажется жертвой коршуна, становится невестой. Ее переодевали в черное “свадебное” платье, надевали венок из крапивы и с песнями провожали в поле, где она должна была провести ночь совершенно одна. Предполагалось, что к ней ночью является Вэлл. Впечатлительность некоторых девушек была столь велика, что они не сомневались, что Вэлл действительно их посещал во время сна.

Рано утром “невеста” возвращалась домой. Двери всех домов стояли распахнутыми, а у дверей ее ожидали девушки, которые по возрасту не допускались к участию в обряде. Они должны были прикоснуться к ней. Считалось, что это приносит счастье.

Макс Вассерман. Осенние обряды в странах Европы.

Мюнхен, “Кронинферлаг”, 1956. С. 276–278

Глава двадцатая

С той минуты, как Гельбиш пришел к выводу, что Учитель стал жертвой своей безрассудной любви к дочери, он не находил для него иных слов, кроме как “сентиментальный идиот” и “старый безмозглый дурак”. Впрочем, к этим столь непочтительным характеристикам присовокуплялся целый набор отборнейших, чисто лакунских ругательств, трудно переводимых даже на наш богатый русский язык.

Однако возмущение Гельбиша безрассудством “сентиментального идиота” не мешало ему принимать все меры для розыска и, как он был уверен, спасения этого “старого дурака”.

Телефонограмма о появлении Куна Кандара в районе Гарзана пришла в тот момент, когда Министр Порядка размышлял над тем, как заставить старую Гуну развязать язык. Она-то, безусловно, знает, что произошло с Диктатором. Следовало подвергнуть ее специальному допросу по методу, им лично разработанному. Но старая ведьма не станет, конечно, утаивать от Диктатора особые приемы допроса, что никак не устраивало Министра.

Учитель твердо верил, что порядок в стране зиждется на силе его учения. А сила его учения – в его правильности. Нисколько не сомневаясь ни в силе, ни в правильности идей Учителя, Гельбиш как человек практический принимал, однако, свои меры, чтобы как сила их, так и правильность ни в ком не вызывали сомнения. И разумеется, эти меры ни в коем случае не должны были стать известны самому Учителю.

Не исключал Гельбиш и того, что старая ведьма во время допроса может вообще, что называется, “откинуть копыта”.

С самого утра все шло кувырком. Саквалары Раиса тщательно обследовали территорию резиденции, обшарив каждый уголок. Но поскольку Раис не имел никакого представления, что именно следует искать, то, во избежание упрека в нерадивости, все найденное было сложено в брезентовый мешок и доставлено в кабинет Гельбиша.

Содержимое мешка оказалось весьма разнообразным. Перед ошеломленным взором Министра Порядка предстали самые неожиданные предметы: рваный башмак невероятной величины, полусгоревшие штаны, велосипедная цепь, разбитый градусник, смятая пачка от контрабандных сигарет “Голуаз”, орден Сана второй степени, разбитая бутылка с запахом ракуты, собачий ошейник, дамские трусики, дохлая кошка, резная коробочка, в которой любители ндиры держат свою отраву, и множество других столь же несуразных предметов.

Фан Гельбиш пришел в ярость. Мало того что эти предметы не имели и не могли иметь никакого отношения к исчезновению Диктатора, весь этот сор оказался найденным на территории резиденции, где, как известно, царит чистота самой высшей пробы. К тому же еще и контрабандные сигареты! И где?! В святая святых – резиденции Лея Кандара! В двух шагах от дома Учителя!

Он крикнул Раису, чтобы тот немедленно собрал весь этот мусор и сжег. Однако, спохватившись, приказал не жечь, а, наоборот, опечатать этот мешок и хранить его в специальном сейфе до особого распоряжения. Он решил, что как только теперешние неприятности останутся позади, он сам займется расследованием и выведет на чистую воду нарушителей Санитарного Устава, пробравшихся в резиденцию.

Пока Раис укладывал в мешок свою добычу, явился Маркут и доложил, что двойники Диктатора в количестве семнадцати человек доставлены в резиденцию.

Двойники, ожидавшие в караульном помещении, произвели на Гельбиша не меньшее впечатление, чем содержимое брезентового мешка, доставленного Раисом. При первом же взгляде на этих людей Министр Порядка едва не потерял дар речи. Может быть, и впрямь потерял. Во всяком случае, не говоря ни слова, он в ярости ударил беднягу Маркута по лицу так, что у того из носа потекли две аккуратные розовые струйки.

Двойники смотрели на Гельбиша со страхом: после такого обращения с могущественным Маркутом они не могли ждать для себя ничего хорошего.

Однако для них все закончилось вполне благополучно. Все они, в том числе полуслепой карлик, действительно похожий лицом на Диктатора, и двухметровый великан, задержанный потому, что носил фамилию Карандар, были отпущены, причем в качестве компенсации за доставленное беспокойство одарены брошюрами с избранными речами Великого Гигиениста.

Вернувшись к себе в кабинет, Гельбиш застал в приемной Грона Барбука: тот принес еще семь фигурок, извлеченных мусорщиками из гипсовых амфор, служивших урнами. К каждой фигурке была аккуратно приколота записка с обозначением места, где она была обнаружена.

Семь Вэллов, выставив клыки, стояли перед Гельбишем и сверлили его своим дьявольским взглядом. Гельбиш достал карту столицы и пометил кружками места, где были найдены эти фигурки. Он попытался обнаружить некую систему, чтобы облегчить поиски тех, кто причастен к их изготовлению и распространению. Но никакой системы не получалось. К тому же не поддавалось разумному объяснению, как и почему они оказались в мусорных урнах, отчего появление фигурок делалось еще более загадочным.

Гельбиш отослал одну из фигурок в лабораторию, надеясь, что химический анализ поможет выяснить хотя бы место их изготовления. Но анализ показал, что сделаны они из обыкновенного стеарина, употребляемого для свечей, которые продаются в любом магазине.

Гельбиш в ярости порвал карту с кружочками и вместе с анализом бросил обрывки в мусорную корзину. Потом сделал несколько упражнений из седьмого комплекса, так называемого успокоительного. Упражнения оказали самое благотворное действие. Мысли Гельбиша снова обрели четкость и последовательность. Он взглянул на календарь и вспомнил, что сегодня День медицинской сестры, сознательно приуроченный к двадцать второму сентября, чтобы отвлечь население от воспоминаний о празднике в честь осеннего равноденствия. В этот день во Дворце Санитарного просвещения из года в год выступал сам Диктатор. Гельбиш схватился за голову. За все эти двадцать пять лет, с момента утверждения праздника, не было случая, чтобы Диктатор лично не приветствовал Героических Дочерей Эскулапа, как ласково называли в народе медицинских сестер.

Отсутствие Диктатора на торжественном вечере создаст повод для нежелательных слухов, подозрений и разброда в головах лакунцев, что сейчас крайне нежелательно. Можно, конечно, оповестить всех, что Диктатор болен, выпустить бюллетень о состоянии его здоровья, экстренное сообщение… Но за двадцать семь лет Нового Режима Лей Кандар ни разу не болел. Великий Гигиенист не имел права болеть!

И вдруг он нашел выход: объявить, что в связи с повышением атмосферного давления вечер переносится… ну, скажем, на первое ноября. Но тут он засомневался: а вдруг давление, наоборот, пониженное? Ну что ж, значит, в связи с пониженным! А если нормальное? Он на секунду задумался, но решил, что давление будет таким, каким надо, чтобы оправдать отмену праздника.

Он быстро набросал текст указа о перенесении Дня медицинской сестры на первое ноября в связи с неблагоприятными погодными условиями и передал секретарю для немедленного его оглашения.

В тот же миг он вспомнил, что розыски Диктатора до сих пор не сдвинулись с места, и наконец решился вызвать Гуну. Другого выхода не было. Он уже протянул руку, чтобы нажать кнопку селектора, как вдруг раздался щелчок телетайпа. Аппарат букву за буквой отстукивал телеграмму о появлении в пределах Лакуны Куна Кандара.

– Так!.. – произнес Гельбиш едва ли не с радостью и потер руки: дело начинало проясняться.

Он никогда не верил, что двоюродный братец Диктатора, злейший враг Нового Режима, погиб в какой-то дурацкой автомобильной катастрофе. Он не сомневался, что сообщение о гибели – просто ловкий ход, маскировка, попытка усыпить его бдительность, и оказался прав!

Сто сорок девятый километр… Главнокомандующий Армией сакваларов хорошо знал предгорья Гонша. Он лично руководил в свое время борьбой с остатками куновских банд. Там до сих пор сохранились землянки и подземные убежища в карстовых пещерах, где скрывались последние бандиты, – сохранились, вероятно, и необнаруженные склады оружия.

Похищение Марии организовано людьми Куна, это несомненно! А если так, то именно там, в предгорьях Гонша, надо искать и Диктатора.

Он нажал кнопку селектора.

– Гарзанские гарды привести в боевую готовность! – приказал он твердым, спокойным голосом. – Подготовить к вылету мой вертолет!

– Есть привести Гарзанские гарды в боевую готовность! – четко, хотя и с некоторым удивлением отрапортовал верный Маркут.

Гельбиш взглянул на часы. В Гарзане он будет только к вечеру. Ну что ж! Ночь не помеха. Именно ночные операции довершили в те давние годы полный разгром повстанцев.

Справка

КУН КАНДАР. Двоюродный брат Лея Кандара родился в Гарзане в 1919 году. Отец его, Дан Кандар, жил безвыездно в Лакуне, в своем поместье близ Гарзана, и умер незадолго до Революции 19 Января.

Кун учился в Сорбонне, когда германские войска вступили в Париж. В 1940 году он на лодке переплыл через Ла-Манш и поступил в Англии в школу военных летчиков. В течение двух лет принимал участие в операциях Королевских военно-воздушных сил. Летом 1942 года его самолет был сбит над Францией, однако ему удалось спастись. Вплоть до освобождения Парижа он участвовал в движении Сопротивления и награжден офицерским орденом Почетного легиона.

Я познакомилась с ним в Вене в 1947 году и поразилась его удивительному сходству с моим мужем. Впрочем, сходство было только внешним. Во всем остальном они были полной противоположностью друг другу.

Кун Кандар обладал характером живым, легким и веселым. Великолепным чувством юмора и остроумием он больше походил на Гара Кандара, отца Лея, чем сам Лей, до которого юмор доходил с трудом.

Я едва удерживалась, чтобы не расхохотаться, присутствуя при спорах Лея со своим братом, осмеивавшим его теории с поразительным блеском, хотя в ту пору еще была увлечена идеями своего супруга, восхищалась его страстной убежденностью и верила в его правоту.

Сейчас, оглядываясь назад, я сама удивляюсь себе: как я могла полюбить человека, не понимающего шуток, не умеющего ценить острое слово, не чувствующего иронии.

Впрочем, не исключено, что именно это обстоятельство помогло ему одержать победу.

Иногда я думаю, что влюблена я была вовсе не в Лея, а в его отца, поразившего меня при первой встрече широтой характера, обаянием ума, остроумием и… не в последнюю очередь пышными усами. Быть может, именно это сыграло свою роль в моем согласии на брак с Леем.

Нет, нет… не только это. Сам Лей покорил меня своей страстной мечтой о перестройке своей родины. Да и что говорить, он был просто красив…

Однако возвращаюсь к Куну. Высмеивая идеи брата, Кун, конечно, не верил в возможность их осуществления. Когда же это все-таки произошло, Кун, убежденный республиканец, потерял свое чувство юмора и возглавил сопротивление Новому Режиму. В течение трех лет он вел борьбу против диктатуры Кандара в предгорьях Гонша. Дважды на короткие сроки его отряды захватывали Гарзан и близлежащие поселки. Однако армия Гельбиша, вооруженная новейшим оружием, доставленным через Грецию, стала серьезной силой и наносила Куну поражение за поражением. К тому же давала о себе знать усталость его соратников, инертность и склонность к спокойной жизни, свойственные лакунцам. Число сторонников Куна непрерывно сокращалось, и в 1953 году Кун, прекратив борьбу, бежал в Австрию.

В Австрии он стал автомобильным гонщиком и погиб при взрыве своей машины.

Из так называемого “Завещания Лиллианы”. Место и год издания неизвестны

Глава двадцать первая

Гельбиш прибыл в Гарзан ровно в восемь часов вечера. Через шесть минут после прибытия перед ним в кабинете командира 9-го Гарзанского гарда стоял Сургут – человек, лично видевший Куна Кандара.

– Ты знаешь Куна? – спросил Гельбиш, брезгливо разглядывая угреватое лицо доносчика.

– Как же не знать, господин Министр, – угодливо осклабился Сургут. – Этот проклятый Кун со своим штабом стоял в моем доме целых три месяца!

– Ты пустил в свой дом врагов Диктатора?! – стукнув кулаком по столу, крикнул Гельбиш.

– Да разве они спрашивали, господин Министр? – все так же скаля черные, изъеденные ндирой зубы, сказал Сургут. – Входили в дом и располагались как у себя. Я не бунтовщик, господин Министр!

Гельбиш пристально поглядел на него. Сургут отвел глаза. Гельбиш усмехнулся. Он хорошо знал таких людей. Конечно, Сургут был активным сторонником Куна. Да и сейчас сообщил о встрече с Куном, скорее всего, из страха. А может быть – специально подослан Куном…

– Ты говорил с ним? – спросил Гельбиш.

– А как же! Я прямо ему сказал: ты Кун! Да и он узнал меня, я по лицу заметил. Только почему-то стал отпираться, дескать, я его с кем-то путаю, только неуклюже как-то, торопливо. Видно, испугался.

– Он был один?

– А кто его знает! В автобусе народу полно было. А с ним или сами по себе – кто их знает.

– Он сошел у сто сорок девятой отметки?

– Ага.

– А остальные?

– Да все почти у сто пятидесятой вышли.

– Карту! – потребовал Гельбиш.

Маркут, стоявший за его спиной, быстро достал из планшета карту и разложил ее перед Министром Порядка. Гельбиш хорошо помнил эти места. 149-я отметка. Чуть севернее – грот, ведущий к подземному озеру. Правее – труднодоступное Вэллово урочище, плоская терраса, обрывающаяся в пропасть.

– Черт, – пробормотал Гельбиш. – Опять этот Вэлл… – И вдруг все понял. Сегодня 22 сентября! День осеннего равноденствия – день выбора невесты этим проклятым Вэллом! Как же он сразу не вспомнил?!

Он положил на стол свои огромные пухлые кулаки и задумался. Вэллово урочище находится в четырех-пяти километрах от дороги. Чтобы попасть туда, надо сойти на 149-м или 150-м километре, все равно, – расстояние до урочища одинаковое. Когда-то в этом угрюмом и даже устрашающем месте совершалось главное таинство, посвященное дьяволу. Об этом он слышал еще в детстве. Чудовищные оргии происходили 22 сентября. И конечно, появление фигурок связано именно с этим дьявольским обрядом. Во время борьбы с бандами Куна саквалары находили в Вэлловом урочище и близ него точно такие же фигурки, украшенные лентами и бусами из монет и бисера. Изображения дьявола заранее рассылались участникам оргии. Очевидно, кое-кто из поклонников Вэлла, получив фигурку, испугался и выбросил ее в мусорный ящик, где их и обнаружили люди Барбука. Но какая все-таки связь между Вэллом и похищением Диктатора?.. И вдруг Гельбишу эта связь открылась!

– Уведите этого! – приказал он Маркуту. – Тридцать суток лагеря!

– За что?! – успел выкрикнуть Сургут, прежде чем двое дюжих сакваларов подхватили его под руки и вывели из кабинета.

Связь между Вэллом и похищением Кандара просматривалась с удивительной четкостью. Чужеземцу была поставлена задача соблазнить Марию и с ее помощью заманить Кандара в логово самого Куна. А этот негодяй, тайно пробравшийся в Лакуну, опираясь на своих притаившихся на время соратников и на самых отсталых граждан, каких с избытком хватает в этих местах, поднимет восстание. Вэлл – только прикрытие. Под видом празднества к Вэллову урочищу соберутся злейшие враги Нового Режима. А оружие… Гельбиш не сомневался, что акция эта готовилась давно и помимо того оружия, которое не было в свое время обнаружено, через границу доставлено немалое количество нового.

Гельбиш вышел из-за стола и, подойдя к шведской стенке – непременному атрибуту любого кабинета начальствующего лица, – сделал несколько простейших упражнений. Он был доволен собой: ему удалось разгадать мучившую его загадку. Более того, он проник в замыслы противников Режима и сегодня ночью нанесет им сокрушающий удар. Он подошел к столу и, не присаживаясь, обвел красным карандашом район Вэллова урочища.

– Ты помнишь эти места? – спросил он Маркута.

Маркут нагнулся над картой.

– Вэллово урочище… Как не помнить! – проговорил верный Маркут.

– Приказываю! – Гельбиш выпрямился, и голос его зазвучал с особенной силой. – Девятый гард скрытно подвести к дороге в районе 149-го и 150-го километров. Четвертому гарду прочесать весь район урочища. Седьмому – окружить урочище, и чтобы ни одна живая душа не выскользнула оттуда! По моему сигналу седьмой гард проникает через щель – помнишь ее? – и начинает операцию по уничтожению банды. Ясно?

Маркут слово в слово повторил приказ, не выказав ни капли удивления.

– Сегодня Кун Кандар будет в наших руках! Живой или мертвый! – торжественно провозгласил Гельбиш.

Сейчас даже судьба самого Диктатора отошла для Гельбиша на второй план. На мгновение мелькнула мысль, что предстоящая операция может оказаться опасной, а возможно, и гибельной для Лея Кандара, если он действительно в руках Куна, но он тут же успокоил себя тем, что, скорее всего, Кун держит своего брата где-нибудь неподалеку, под надежной охраной, и саквалары, прочесывающие район вокруг урочища, обнаружат его.

– Вертолет подготовить к вылету. Установить на нем репродуктор и мощный прожектор. Начало атаки – появление вертолета над Вэлловым урочищем. Все ясно? – еще раз спросил Гельбиш.

– Так точно! – Маркут опять повторил приказ и вышел из кабинета.

Глава двадцать вторая

Звезды постепенно теряли свою яркость – всходила луна. Но в ущелье, по которому Ален вел своих спутников, было темно. Где-то внизу шумел горный поток, и, чтобы не свалиться с неширокого карниза, по которому они пробирались, приходилось прижиматься к мокрой шершавой поверхности скалы. Пройдя с километр, они свернули в узкую расщелину, такую узкую, что, раскинув руки, можно было коснуться обеих ее стен. Под ногами перекатывались мелкие острые камни. Кандар несколько раз спотыкался и чуть не упал.

Наконец Ален остановился. В просвете открылась широкая терраса, обрывающаяся в пропасть, из которой, будто головы допотопных чудовищ, высовывались черные силуэты скал. С трех сторон террасу замыкали высокие, поросшие лесом горные склоны. Кое-где валялись огромные бесформенные глыбы, а посреди террасы торчало нечто, похожее на огородное пугало с широко раскинутыми руками. Кандар подивился странной игре природы, изваявшей из камня такую странную фигуру.

– Здесь! – шепнул Ален.

Кандар недоуменно хмыкнул.

– Глупости, – буркнул он. – Здесь никого нет. Да и никто сюда не доберется в такой темноте.

– Мы-то добрались? – усмехнулся Ален.

Кандар не стал спорить. Не все ли равно, где коротать ночь. Стояла гнетущая тишина. Ни звука… И вдруг откуда-то издалека донесся какой-то странный свист.

И сразу, одновременно по всей террасе вспыхнули огоньки. Они быстро разгорались и превращались в яркие костры, вздымавшие к небу длинные языки пламени. Взорвались снопы искр, и тоненькие желтые змейки, приплясывая, устремились вверх. Как только костры набрали полную силу, раздались звуки чатары, и Кандар с удивлением обнаружил, что в чатары бьют белые, светящиеся в темноте скелеты с оскаленными черепами.

– Что это?! – вырвалось у него.

– Тише, – прошептал Ален и быстро увлек своих спутников в глубокую нишу.

Тут же послышался звук осыпающихся камней. Шум приближался, делался оглушительным. Мимо них с хохотом и гиканьем бежали какие-то диковинные фигуры с огромными нечеловеческими головами. Запахло овечьими шкурами, человеческим потом…

Хохот, нечленораздельные выкрики, грохот камней под ногами бегущих, многократно усиленные эхом, оглушили Кандара. Он испуганно вжался в скалу, и острый выступ впился ему в спину. Казалось, прошла вечность, прежде чем поток бегущих, скатывавшихся по осыпи, наконец иссяк.

Выбравшись вслед за Аленом из ниши, Кандар увидел, что все пространство заполнено какой-то фантастической толпой. В свете полыхавших костров мелькали петушиные и жабьи головы, ослиные и свиные морды, множество женских лиц, нелепо раскрашенных, с беспорядочно распущенными волосами. Кто в вывернутых мехом наружу козьих и волчьих шкурах, кто в длинных, похожих на рясы балахонах с большими колокольцами, подвешенными к поясу. Многие, в том числе женщины, – голые по пояс.

Раздался резкий, пронзительный звук трубы. Толпа расступилась, и открылся проход, по которому верхом на осле с факелом в руке ехала голая старуха со свисающими до пояса седыми космами. Старуху встретили ликующими криками. Крики не смолкали, пока старуха не подъехала к темной фигуре с раскинутыми руками и не швырнула факел к ее подножию, в кучу хвороста. Вспыхнуло пламя, осветившее фигуру, и ошеломленный Диктатор узнал в ней себя.

Во много раз увеличенная копия Диктатора, охваченная пламенем, возвышалась над ревущей толпой.

Ален с тревогой оглянулся на Кандара.

– Кажется, я напрасно взял вас с собой, – проговорил он тихо.

Кандар не ответил. Он не отрываясь глядел на костер, в котором горело его изображение, слушал крики толпы, и снова, как в автобусе, ему показалось, что не он стоит здесь, а кто-то другой. Им овладела какая-то душевная пустота, будто огонь, пожиравший его подобие, выжег в нем все чувства и мысли.

– Смерть Лею Кандару! Смерть Диктатору! – скандировала толпа, и эхо уносило эти выкрики в темную пропасть, из которой в багряных отблесках вздымались черные угрожающие скалы.

Толпа неистовствовала. Люди со звериными головами и полуобнаженные женщины плевали в костер, выкрикивали непристойности, кто-то мочился прямо в огонь. Стремление оплевать, унизить того, кто был предметом их неукротимой ненависти, охватило людей, доводя их почти до бешенства.

Но вот чучело Диктатора рухнуло, и пламя взвилось вверх еще ярче, будто радуясь своей победе. И в этот момент снова прозвучал пронзительный призыв труб. Пламя стало опускаться, успокаиваться, и Кандар увидел, как из костра возникла новая фигура. Обнаженная, блистающая золотом, она шагнула из огня, и толпа благоговейно смолкла.

Кандар увидел черное лицо, сверкающие глаза, красный безобразный рот с торчащими клыками, светящиеся рожки в черных как смоль волосах…

– Вэлл! Вэлл! Вэлл! – заорала толпа, приветствуя своего повелителя, возникшего из пепла сгоревшего Диктатора. – Да здравствует Вэлл! Слава Великому Вэллу!

Все повалились на колени, и Вэлл медленно двинулся сквозь толпу. Женщины тянулись к нему, стараясь коснуться его тела, целовали ему ноги. Он шел торжественно и невозмутимо, направляясь к большому плоскому камню, на котором стояло позолоченное кресло-трон Великого Вэлла. По обеим сторонам кресла с длинными вилами в руках стояли рослые парни с ярко-красной кожей и такими же светящимися рожками, как у Вэлла.

– Цирк… – поморщился Ален.

Он был разочарован. Все происходящее напоминало скорее хорошо отрепетированное представление, чем подлинный старинный обряд. Особенно удручающим показалось ему кресло, столь нелепое здесь, среди дикой природы, рядом с нагромождением причудливых камней и уходящими высоко к небу скалами. Да и сожжение чучела Диктатора, хотя и повторяло известный момент обряда, тем не менее носило уж слишком злободневный характер. И все же было в этом зрелище нечто завораживающее…

Толпа все еще выкрикивала приветствия своему повелителю, когда раздались удары чатар и из незаметной прежде расселины в скалах появилась процессия: тринадцать полуобнаженных девушек сопровождали невесту Вэлла, которую нетрудно было узнать по черному свадебному платью.

Толпа расступилась, и девушки подошли к трону Великого Вэлла. Вэлл поднялся с кресла и протянул обе руки невесте. Та нерешительно поднялась на камень.

Йорг судорожно схватил Алена за руку.

– Лана, – выдохнул он. – Это Лана!

– Тише… – шепнул Ален.

Это действительно была Лана. Она приблизилась к Вэллу, с трудом сдерживая дрожь. Вэлл… Вэлл, о котором она столько слышала, о котором мечтала, который снился ей по ночам, стоял перед ней! Но ничего, кроме отвращения и страха, она не чувствовала. Когда он взял ее за руки, она рванулась, но дьявол крепко держал ее.

– Не бойся, Лана! – услышала она знакомый ласковый голос. – Все будет хорошо! – И страх мгновенно исчез.

Теперь к будоражащим ударам чатар присоединился пронзительный звук суры. Над террасой поплыла завораживающая мелодия старинного танца. В ее медленных однообразных звуках Кандар узнал забытый мотив, который часто напевала мать. Он вспомнил детство, когда впервые приехал в Лакуну. Вспомнил сельский праздник – странные, пугающие фигуры в звериных масках, кружащиеся в пляске, и детский страх, с которым он просыпался, когда они проникали в его сон.

– Слава Вэллу! Слава невесте Вэлла! – кричала толпа.

Вэлл обнял Лану и плавно закружился с ней в танце. Краснокожие телохранители отбросили вилы и, подхватив спутниц невесты, тоже завертелись в хороводе. Танец в одно мгновение, как пламя, охватил толпу. Держась за руки, поклонники Вэлла плясали вокруг костров. Сначала медленно, потом все быстрей и быстрей, под учащающиеся удары чатар. Все громче и чаще звучали удары, все стремительней становилась пляска, нарастающий ритм чатарки. И вот уже, разрывая круг, танцующие отдавались какому-то безумному, ничем не сдерживаемому неистовству.

Они плясали по двое, по трое, подбадривая себя бессвязными исступленными выкриками. Какая-то женщина, разорвав на себе одежду, нагая бросилась в объятия чудовищу с ослиной мордой.

Чудовище подхватило ее на руки и увлекло в темноту, туда, куда не проникали отблески костров. И сразу же остальные женщины стали срывать с себя одежды и бросались в объятия своих кавалеров в звериных шкурах с бараньими, свиными и волчьими мордами.

Кандар с трудом сопротивлялся властному ритму, заполнившему, казалось, все окружающее пространство. Его обдало жаркой волной давно не испытанного возбуждения, вытеснившего отвращение от омерзительного зрелища. Он с ужасом почувствовал, что и его тянет туда, к этим полулюдям-полузверям, туда, где бушует пляска, развязывающая в нем самые низменные человеческие инстинкты… Ему тоже вдруг захотелось забыть все и отдаться этому пьянящему разгулу, этой неслыханной свободе!

Но Кандар не был бы Кандаром, если бы не смог противостоять этому стихийному чувству. Однако ему понадобилось собрать всю свою волю, чтобы подавить в себе нездоровое возбуждение.

И вдруг Йорг, оттолкнув Кандара, скатился с насыпи и кинулся туда, где Вэлл отплясывал со своей невестой.

– Йорг! – крикнул Ален. – Ты с ума сошел! Вернись!

Но Йорг даже не оглянулся. Он растолкал ничего уже не соображавших краснокожих парней, увлеченных своими девицами, и вскарабкался на камень, где возвышался “трон” Вэлла. Ален бросился за ним.

Лана плясала в объятиях Вэлла. Она не видела, что происходит вокруг, – она смотрела на уродливое лицо своего жениха и слушала нежный голос, говоривший о ее красоте. Но вот рука Вэлла в красной перчатке коснулась ее груди и резко рванула черную ткань платья. Лана испуганно вздрогнула, и прежний страх перед этим таинственным существом овладел ею. Она отпрянула и, прикрывая руками обнаженную грудь, громко закричала:

– Нет! Нет!

Неподвижная маска с горящими глазами надвигалась на нее.

И вдруг, будто споткнувшись, Вэлл резко обернулся. Кто-то сзади набросился на него и сбил с ног. Лана услышала крик Вэлла, звавшего на помощь. Но больше его не услышал никто – стражникам было не до него.

Вэлл, однако, быстро вскочил и швырнул нападавшего на камень. В воздухе что-то блеснуло – кинжал или нож, Лана не разобрала. Но чья-то рука перехватила его, и Лана увидела, как Вэлл опрокинулся навничь, с трудом отбиваясь от нового противника.

Ален, тяжело навалившись на Вэлла, прижимал его к камню.

– Бери девчонку и беги! – крикнул он Йоргу.

Теряя сознание, Лана почувствовала, как кто-то подхватывает ее и, бережно прижимая к груди, куда-то уносит.

Тем временем Ален сорвал с Вэлла маску и обнаружил искаженное страхом и злобой лицо с непомерно большим лбом. Лицо это показалось Алену знакомым, но он не мог вспомнить, где видел его раньше.

– Кто это? – спросил Кандар, когда Йорг добежал до укрытия и положил Лану на землю.

– Внучка Барбука, – с трудом переводя дыхание, проговорил Йорг.

– Внучка Барбука… – повторил Кандар и вспомнил девушку в автобусе.

Внучка Великого Мусорщика… Ну что ж, если дочь Диктатора бежит из Лакуны с иностранцем, почему бы внучке Барбука не принимать участия в этой чудовищной оргии…

Появился Ален.

– Ходу, друзья! Скорей! – крикнул он весело, потом нагнулся, чтобы помочь Йоргу поднять бесчувственное тело девушки, и вдруг застыл. Сквозь вопли и крики беснующихся поклонников дьявола он расслышал какие-то новые звуки.

– В нишу! Быстро! – шепнул он.

Едва они успели спрятаться, как с грохотом посыпались камни и замелькали какие-то темные фигуры.

– Саквалары! – шепнул Йорг.

Солдаты шагали молча, держа автоматы в руках. Они окружали террасу, выстраиваясь в цепь со стороны скал. Но вот откуда-то сверху донесся рокот мотора и раздался хорошо знакомый Кандару голос, усиленный репродуктором:

– Вы окружены! Всякое сопротивление бесполезно! Командир седьмого гарда! Приказываю начать атаку!

Кандар узнал голос Гельбиша.

Цепь сакваларов медленно пошла на толпу. На мгновение стало совсем тихо, слышался только стук сапог о камень. Вдруг тишина оборвалась истошным нечеловеческим воплем. Безоружная толпа бросилась на солдат. Полетели камни, горящие головешки, но цепь неуклонно приближалась. Саквалары на ходу стреляли из автоматов. Толпа ринулась вперед, пытаясь прорваться. Но саквалары упорно теснили людей к пропасти.

Кандар с ужасом смотрел на происходящее.

Толпа разделилась: одни еще пытались пробиться сквозь оцепление, но, сраженные выстрелами, падали на камни, другие в панике бежали к пропасти. А цепь надвигалась неумолимо. Позади нее оставались лежать раненые и убитые. А те, кто бежал от сакваларов, срывались в пропасть. Кандар закрыл глаза.

– Уходим! Скорее! – крикнул Ален.

Он помог Йоргу поднять все еще не пришедшую в сознание Лану. Кандар покорно последовал за ними. Но, пройдя несколько шагов, остановился. Ни Ален, ни Йорг не заметили, как он повернул обратно.

При выходе из расселины Ален споткнулся о чье-то неподвижное тело. Нагнувшись, он увидел освещенное лунным светом отечное лицо Чака. Тот лежал, сжимая свое нелепое ружье. На белом балахоне расползлось черное разлапистое пятно.

– Бедный Чак, – прошептал Ален.

Оглянувшись, он обнаружил, что Кандара нет.

Глава двадцать третья

Ален догнал Йорга и тихонько окликнул его.

– Кандар отстал, – шепнул он. – Я вернусь за ним, жди меня в пещере.

Но едва он успел сделать несколько шагов, как яркий свет фонаря ударил ему в лицо.

– Беги! – крикнул он Йоргу, а сам бросился на землю и быстро отполз в сторону. Но луч снова нащупал его.

– А ну, вставай! – раздался над ним грубый повелительный окрик.

Прямо над его головой чернел ствол автомата. Ален схватился за него и резко дернул в сторону. Раздался выстрел. Однако человек, державший автомат, не выпустил оружия. Ален вскочил и, щурясь от бьющего в глаза света, кинулся на невидимого противника. От неожиданности тот упал, выронив автомат.

Ален всем телом навалился на него и прижал к земле. Но тут же почувствовал, как сильные цепкие руки сжимают ему гордо. Ален с трудом разорвал хватку, но нападавший ловко выскользнул из-под него и оказался сверху. Ален почувствовал, как острые камни врезаются ему в спину. На мгновение Алену показалось, что ему не осилить хорошо тренированного врага. Он подался вбок и вдруг вместе со своим противником покатился по усыпанному камнями крутому склону. Падение продолжалось довольно долго. Скатившись вниз, Ален услышал шум воды и легкий стук перекатывающихся камней. Он понял, что падение произошло в том месте, где тропинка вплотную подходила к самому краю глубокого оврага, на дне которого протекает горная речка.

А по склону, то исчезая, то появляясь вновь, прыгал луч света – падал вниз электрический фонарик.

Ален попытался встать. Это далось ему с трудом – все тело ныло и саднило. Однако он все-таки добрался до лежавшего невдалеке фонарика и поднял его. Посветив вокруг, он обнаружил в нескольких шагах от себя тело своего врага, оказавшегося сакваларом. Саквалар открыл глаза и тут же зажмурился от яркого света. Лицо его было все в ссадинах и кровоподтеках. Ален подумал, что и он выглядит не лучше.

– Где мой автомат? – прохрипел саквалар.

Ален засмеялся:

– Зачем тебе автомат, парень? Он может только помешать дружеской беседе. Пойди лучше умойся.

Саквалар выругался и сделал движение, чтобы встать. Но тут же со стоном повалился на землю.

– Нога, черт! Сломал я ее, что ли? – проговорил он и снова выругался.

– Не надо в темноте нападать на незнакомых людей, – наставительно произнес Ален.

– Иди к черту! – обозлился саквалар.

– Зачем? Я только что побывал у него, – серьезно ответил Ален.

Саквалар хмуро поглядел на Алена и, кряхтя, пополз к воде.

– Сволочи! – ругался он вполголоса, промывая ссадины на лице. – Погнали в горы на ночь глядя! Дня им мало! А зачем?! Приказ – задерживать всех, кто попадется… А кого? Никто не знает… – Он присел на камень и взглянул на Алена. – Вот ты кто?

– Зачем тебе знать, дружище? – усмехнулся Ален. – Раз тебе не сказали, кого задерживать, значит, тебе этого знать не положено.

– Дернуло меня с тобой связаться… – вздохнул саквалар. – Как мне теперь без автомата явиться в казарму?

– Да, положение у тебя незавидное.

– Слушай, а у тебя курить не найдется? – спросил вдруг саквалар почему-то шепотом.

– Ай-ай-ай, – покачал головой Ален. – Бравый саквалар нарушает установления великого Кандара? Нехорошо…

– Да нет, это я так… я вообще-то… – забормотал саквалар, искоса, с испугом поглядывая на Алена.

Ален нагнулся, зачерпнул воды, смочил горевшее от ссадин лицо и задумался. Он не мог понять, почему Кандар отстал. Если бы его схватили саквалары, Ален услышал бы шум борьбы, окрик… Вернулся сам? Зачем? Неужели наивно полагал, что может остановить избиение?! В любом случае следует отыскать его. Или хотя бы выяснить, что с ним произошло. Но урочище оцеплено солдатами – пробраться туда невозможно.

Внезапно он услышал храп. Посветив фонариком, он обнаружил, что саквалар мирно спит. Ален рассмеялся и слегка позавидовал ему: вряд ли бы он смог уснуть в подобной ситуации.

Можно было попытаться выбраться наверх. Но у него не было желания снова рисковать и столкнуться в темноте с еще одним таким же типом. Ален решил подождать рассвета.

Саквалар очнулся, когда стало светать. Он сел и окликнул Алена:

– Слушай… я тебя отпущу. Только помоги мне отыскать автомат. Я, понимаешь, еле двигаюсь. Нога…

– Ты мне нравишься, – засмеялся Ален. – В другой ситуации я бы непременно помог тебе. Но на этот раз будет наоборот. Не я тебе, а ты мне поможешь.

– Я – тебе? Как это? – растерялся саквалар.

– Видишь ли, мне очень нравится твоя форма. Не согласишься ли ты подарить ее мне?

– Ты что, о…? – Саквалар произнес некий глагол, который в данном случае заменял слово “обалдел”, но был крайне непристоен.

– У тебя нет другого выхода, дружище, – пожал плечами Ален. – Без автомата являться тебе в часть никак нельзя. Саквалар, потерявший оружие, подлежит военному суду. Не так ли? Лучше тебе вовсе не являться.

– Нет, это мне не подходит, – подумав, сказал бедняга. – Сам найду! Поднимусь и найду!

– Возможно, – согласился Ален. – Но мне действительно нужна твоя форма. Так что, если ты не хочешь мне подарить ее, я буду вынужден отнять.

– Попробуй, – угрожающе проворчал саквалар и, собрав все свои силы, бросился на Алена.

Тот слегка отступил, и саквалар с воплем рухнул на землю.

– Черт! – крикнул он. – Проклятая нога!

– Раздевайся, парень! Мы с тобой одной комплекции, ты можешь воспользоваться моей одеждой. Будем считать, что мы совершили взаимовыгодный обмен.

Саквалар сделал еще одну попытку подняться, но опять со стоном упал на камни.

– Нога не сломана, – заметил Ален, – только вывихнута.

Он не был зол на этого невезучего парня. В сущности, тот выполнял приказ. Но форму ему отдать придется. Как это ни печально для бедняги.

– Вот что, – сказал Ален, – я помогу тебе выбраться из оврага, но только после того, как мы обменяемся одеждой. Здесь ты просто пропадешь со своей ногой.

Саквалар, ругаясь и чуть не плача, расстегнул ремень и стал стаскивать с себя мундир.

Взобраться обратно по склону, оказавшемуся гораздо круче, чем полагал Ален ночью, было бы не так трудно – одному. Но тащить вверх по осыпи хромого парня было просто невозможно. Они двинулись вверх по течению реки. А когда кое-как добрались наконец до тропы, Ален усадил саквалара возле камня и, пообещав вернуться за ним, направился к Вэллову урочищу. Не доходя метров пятидесяти до расселины, он тщательно осмотрел место, где, по его расчетам, на него было совершено нападение.

Действительно, над самым обрывом, в кустах ежевики, он обнаружил автомат, застрявший там при падении. Подобрав его, Ален направился дальше к расселине.

И тут увидел Кандара.

Диктатор шел последним в цепочке арестованных, в наручниках. Шел под конвоем, опустив голову. Ален негромко окликнул его. Но Кандар даже головы не поднял. Когда последний из конвойных миновал Алена, тот пошел за ним.

– Куда их? – спросил он.

– Приказано доставить в Гарзан, в санлаг, – равнодушно ответил конвойный.

Ален проводил взглядом цепочку арестованных.

Пытаться освободить Кандара нечего было и думать. Конечно, можно спуститься пониже, залечь в кустах и перестрелять конвой. Но мысль об убийстве в общем-то ни в чем не повинных людей претила Алену. К тому же перестрелка, когда кругом полно солдат, может закончиться довольно скверно.

Ален хорошо знал Гарзанский санлаг – именно там он отбывал положенные пятнадцать суток перед тем, как его выдворили из Лакуны полгода назад. Кое с кем из надзирателей он завел знакомства, они могут теперь пригодиться… И вдруг его посетила простая и логичная мысль: достаточно Кандару открыть свое имя, чтобы разом покончить с дурацким положением, в котором он оказался.

Придя к столь утешительному заключению, Ален слегка повеселел и двинулся в сторону пещеры, где должен был дожидаться Йорг со спасенной им девицей.

Он шел, размышляя о человеке, скрывавшемся под маской Вэлла, чье лицо показалось ему знакомым. Он напрягал память, но так и не мог вспомнить, кто это.

Ален подумал, что было бы неплохо побеседовать с этим человеком, но вряд ли получится. Да и неизвестно, удалось ли тому выбраться из переделки живым…

Дойдя до места, где он оставил раздетого им саквалара, Ален в недоумении остановился. Саквалара на месте не оказалось. Лишь немного погодя он обнаружил в сторонке, среди нагромождения камней, прижавшуюся к земле фигуру в черном плаще. Осторожно подкравшись, держа наготове автомат, Ален дернул плащ и отпрянул: перед ним лежал Вэлл! Невозможно было не узнать огненно-красное трико лакунского дьявола. Но когда Вэлл поднял голову, Ален расхохотался – на него смотрел знакомый саквалар.

– Что за маскарад, дружище? – сквозь смех спросил Ален.

Впрочем, вопрос был излишним. Ясно, что беднягу раздели вторично. На сей раз это сделал тот, кто скрывался под маской Вэлла.

– Дьявол… Сам дьявол… – икая от пережитого страха, лепетал саквалар. – Он снял с меня твою одежду и напялил эту мерзость… Вэлл! Живой Вэлл!

Ален наконец справился с приступом смеха и вытер выступившие слезы.

– Успокойся, парень! – Он похлопал саквалара по плечу. – Это такой же дьявол, как и ты.

– Молчи! – прошептал саквалар, оглядываясь с испугом. – Над Вэллом нельзя смеяться! От него так легко не уйдешь, как от меня!

– Дьявол обошелся бы без переодевания, – улыбнулся Ален. – Не правда ли? Ведь он всемогущ!

Саквалар задумался.

– Так-то оно так, – сказал он с сомнением. – Да ведь ему ничего не стоит посмеяться над человеком… Пропал я совсем… Куда я пойду в этаком наряде?!

Вера в дьявола неистребима, подумал Ален.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Лорк… Лорк мое имя.

– Ну вот что, Лорк, – сказал Ален. – Поскольку я отчасти повинен в твоих злоключениях, придется помочь тебе.

Он снял висевший на поясе кинжал и, срезав толстую суковатую палку, протянул ее Лорку:

– Пойдешь впереди. А я позади, с автоматом. Ясно?

– Ясно, – осклабился Лорк и тут же недоверчиво взглянул на Алена. – А ты меня не пристрелишь?

– Дурак! – рассердился Ален.

– А ты неплохой парень! – Лицо Лорка озарила добродушная улыбка.

– Иди, иди! – подтолкнул его Ален.

Лорк, опираясь на палку, с трудом зашагал к тропинке.

Глава двадцать четвертая

Ничто не могло бы заставить Йорга бросить друга в момент, когда тому угрожает опасность.

Но на руках у него лежала Лана.

И когда Ален крикнул “Беги!” – он побежал. Звук выстрела заставил его остановиться. Оглянувшись, он заметил прыгающий огонек фонарика, услышал шум борьбы и, почему-то успокоившись, побежал дальше.

Та, чье бесчувственное тело он нес, не ощущая тяжести, вселяла в его душу такое смятение чувств, что все, не связанное с желанием унести ее подальше от угрожавшей опасности, спасти ее, отступало куда-то далеко, исчезало, не существовало вовсе.

Он бежал, спотыкаясь о камни, чуть не падая, чудом удерживаясь на ногах, не смея уронить драгоценную ношу.

В смутном, неверном свете луны, то прятавшейся в облаках, то появлявшейся вновь, он почти не разбирал дороги и не сразу нашел пещеру, в которой они сидели вместе с Диктатором несколько часов назад.

Опустив Лану на ворох хвои, Йорг приложил ухо к ее полуобнаженной груди, волнуясь и смущаясь. Но кроме громкого стука собственного сердца ничего не услышал. На мгновение он с ужасом подумал, что Лана умерла. Йорг прижался теснее к ее груди и вдруг уловил еле различимый звук. Затаив дыханье, он слушал не отрываясь, как тихо, но ровно бьется ее сердце. Горячая волна еще никогда не изведанного чувства окатила его. Он мог бы, кажется, всю свою жизнь провести вот так – прижимаясь к этому прохладному телу.

Внезапно Лана чуть слышно застонала, и Йорг испуганно отпрянул. Но Лана по-прежнему лежала не двигаясь. Йорг скинул с себя куртку и осторожно прикрыл ее.

И сразу вспомнил: Ален! Как же он мог оставить его одного, оставить, пусть даже подчиняясь его приказу?! Он вскочил и бросился к выходу из пещеры. Но тут же прижался к холодному выступу скалы: неподалеку раздались шаги. Где-то совсем рядом прошли саквалары.

Нечего и пытаться покинуть пещеру, когда горы кишат солдатами, – его схватят в ту же минуту. Да и нельзя оставлять Лану одну! Он должен быть здесь, с ней, в этом пусть ненадежном, но все же хоть каком-то укрытии.

Йорг опустился на землю около девушки.

Он сидел, не различая в темноте лежавшую рядом хрупкую фигуру, но чувствовал ее присутствие каждой частицей своего тела, вдыхал странноватый запах, шедший от нее, прислушивался к биению ее сердца.

Он знал, что никогда Лана не будет принадлежать ему, что и сам он, осужденный ЕКЛ на безбрачие, если только он честный человек, никогда не посмеет к ней прикоснуться. Но не думать об этом Йорг не мог.

Лана пришла в себя, когда уже начинало светать. Открыв глаза, она увидела склоненное над ней лицо – то самое лицо, с которым к ней по ночам являлся Вэлл, когда не представлялся ей в ином, фантастическом виде. Она вскочила и бросилась вон из пещеры.

Йорг с трудом удержал ее за руку:

– Что с тобой, Лана?

Услышав его голос, она остановилась. Голос был другой, незнакомый, тоже добрый и ласковый, но не того, страшного…

– Кто ты? – прошептала Лана.

– Я Йорг, игрушечный мастер.

– Йорг, – облегченно повторила она, вспомнив парня, который провожал ее внимательным взглядом, когда она шла на свое первое свидание с Вэллом.

Она опустилась на груду хвои.

– Что со мной было? – спросила она, но, прежде чем Йорг успел ответить, вспомнила все: купание в подземном озере, старуху, натиравшую ее колдовской мазью, и самого Вэлла, и тот ужас, который обуял ее, когда он пытался сорвать с нее черное свадебное платье. На мгновение ей показалось, что ничего этого на самом деле не было, что ей снился страшный сон. Но платье, то самое, было на ней – порванное на груди – порванное Вэллом.

Она зарыдала.

– Не плачь, Лана! – попытался утешить ее Йорг. – Все теперь позади. Тебе нечего бояться, все позади.

Но Лана, не переставая плакать, только покачала головой.

– Нет, нет, он не оставит меня, – проговорила она прерывающимся от плача голосом. – Он найдет меня, куда бы я ни убежала!

– Он никогда больше не посмеет коснуться тебя! – сказал Йорг с такой убежденностью, что Лана вдруг поверила ему, хотя сам Йорг не был уж так уверен, что всемогущий Вэлл смирится со своим поражением.

Но тут снаружи послышался звук шагов, и в пещеру заглянул молоденький солдатик, почти совсем мальчик. Увидев, что в пещере люди, он испуганно отпрянул назад.

– А ну, выходите! – крикнул он, с трудом скрывая собственный страх.

Йорг заслонил собой Лану и притаился.

Но юный сакваларчик обладал бесспорным преимуществом – в руках у него был автомат. И, преодолев страх, он осторожно вошел в пещеру, держа свое преимущество перед собой.

– Выходите! – уже уверенней скомандовал он.

Лана прижалась к Йоргу. Теперь, перед новой опасностью, он оказался ее единственной защитой. Йорг, осторожно обняв девушку, вышел с ней из пещеры.

Сияя от собственной смелости и гордый тем, что задержал, по-видимому, опасных преступников, предвкушая похвалу начальства, а может быть, и повышение, саквалар, выпятив грудь и придав лицу надлежащую суровость, вел Йорга и Лану по узкой тропе, вдоль скалистого кряжа, когда навстречу ему попался другой саквалар, тоже сопровождавший задержанного, правда, всего одного, тогда как ему удалось поймать сразу двоих.

И тут произошло нечто необъяснимое. Лана вдруг увидела перед собой человека, одетого в красное трико, в черном плаще с золотыми блестками. Она пронзительно закричала и отшатнулась, прижимаясь к Йоргу. Глазами полными ужаса она смотрела на несчастного Лорка.

– Стойте! – приказал Ален, подойдя ближе, хотя они и без того не двигались. – Кто такие? Где ты их задержал? – спросил он строго у саквалара.

– В пещере прятались, господин старший саквалар! – молодцевато отрапортовал просиявший юнец – он заметил на рукаве Алена нашивку, на которую сам Ален не обратил внимания.

То, что он оказался старшим сакваларом, было как нельзя кстати, и Ален немедленно воспользовался этим.

– Арестованных поведу я! – сказал он не допускавшим возражения тоном. – Отправляйся на свой пост. Я доложу о тебе. Как зовут?

– Младший саквалар Кварк! – сияя от счастья, гаркнул тот.

– Молодец! Иди! – приказал Ален.

Кварк сделал поворот по всем правилам строевой подготовки, но предательский камешек подвернулся некстати, и он чуть не упал. Виновато улыбнувшись, он повторил поворот и пошел, стараясь показать свою бравую выправку.

– Вовремя, – пробормотал Йорг, когда Кварк скрылся из виду.

– Знакомьтесь: мой спаситель, старший саквалар Лорк! – улыбнувшись Лане, сказал Ален. – Не бойся, девочка, он вовсе не тот, за кого ты его принимаешь. Он добрый малый, подарил мне свою форму.

Лорк только неопределенно хмыкнул.

– Однако выбраться отсюда не так-то просто, – озабоченно проговорил Ален. – Горы забиты сакваларами. Могут попасться и не с одной нашивкой, как у меня.

Йорг, однако, успел увидеть вдали цепочку сакваларов, направлявшихся, по-видимому, в сторону шоссе.

– Уходят.

Теперь и Ален заметил движение на тропах, спускавшихся к дороге. Чуть ниже и дальше тянулась еще одна цепочка. Саквалары сделали свое дело и уходили.

Справка

Ален облегченно вздохнул.

Санитарно-исправительные лагеря создаются в рамках Программы Оздоровления Народного Быта и являются по своему назначению и статусу школами-интернатами для лиц старше восемнадцати лет, с минимальным сроком пребывания 15 дней.

На первых порах они предназначаются для лиц, которым привыкнуть к Новому Санитарно-Гигиеническому Режиму по тем или иным причинам оказалось затруднительно, а в дальнейшем – для тех, кто нарушает Санитарно-Гигиенические Установления Правительства.

В санитарно-исправительных лагерях проводится принудительное обучение основным Правилам и Установлениям, введенным после Революции 19 Января. Прошедшие программу обучения должны усвоить мысль, что все гигиенические меры Нового Режима направлены исключительно на благо и здоровье населения Лакуны.

Особые (принудительные) условия обучения в санитарно-исправительных лагерях не следует рассматривать как наказание. Пребывание в СИЛ не засчитывается как тюремное заключение и ни в коем случае не дает основания для какой-либо последующей дискриминации.

Прошедшие курс обучения в СИЛ по прошествии срока пребывания в лагере возвращаются на место своей работы, с оплатой за период их вынужденного отсутствия, без понижения в должности.

В течение своего пребывания в СИЛ направленные туда граждане должны усвоить в полном объеме СГУ (Санитарно-Гигиенический Устав), УРП (Установление о Режиме Питания), а также ПГПП (Правила Гигиенического Приготовления Пищи) и ГФК (Гигиенический Физкультурный Комплекс) для соответствующего возраста.

В факультативном порядке изучаются биография Вождя Лакунской Революции Лея Кандара и Гигиеническая история Лакуны в кратком изложении президента Лакунской Академии наук профессора Мура Шабаша.

Предусматривается создание в СИЛ просторных классов с принудительной вентиляцией, физкультурных залов и спортивных площадок на вольном воздухе, а также дортуаров из расчета 16 кубических метров на каждого воспитуемого.

Применение каких бы то ни было наказаний, кроме чисто дисциплинарных, в СИЛ категорически запрещается. В тех случаях, когда гуманное воздействие не дает необходимых результатов, воспитуемые переводятся на строгий режим, условия которого оговариваются в специальном приложении. О каждом подобном случае начальник СИЛ сообщает специальным рапортом лично Министру Порядка, главнокомандующему Армией сакваларов Фану Гельбишу, ведению которого поручается система СИЛ.

Из Постановления об учреждении санитарно-исправительных лагерей

Глава двадцать пятая

Порыв как чисто стихийное движение души был, безусловно, чужд уравновешенному, дисциплинированному характеру Кандара. Он, разумеется, не был застрахован от поступков неверных, ошибочных, о чем, в частности, свидетельствовало его опрометчивое согласие на ночную свадьбу дочери. Но, как правило, он принимал свои решения только после тщательного и всестороннего обдумывания.

То, что произошло в ту ночь, следует объяснить тяжелыми переживаниями, связанными с бегством Марии, потрясением от варварской оргии и не менее варварской расправы с ее участниками. И конечно же – коварным воздействием чуждой ему горной стихии. Во всяком случае, так думал сам Кандар.

Так или иначе, этот порыв, заставивший его кинуться туда, где саквалары Гельбиша расстреливали и сбрасывали в пропасть несчастных участников празднества, закончился для него самым печальным и унизительным образом: избитый сакваларами, он был вынужден пройти в наручниках трудный путь до шоссе, где его вместе с другими задержанными бросили в грузовик, в котором они все и прибыли в санитарно-исправительный лагерь в Гарзане.

Когда за ним закрылись железные ворота с надписью Mens sana in corpore sano! через которые Диктатор когда-то проходил в сопровождении Гельбиша и целой свиты сопровождающих лиц, с него наконец сняли наручники (о существовании коих в арсенале дисциплинарных средств он и не подозревал) и ввели в комнату без окон, где человек с крохотными поросячьими глазками под густыми кустистыми бровями спросил его имя.

– Я Лей Кандар! – сказал Диктатор.

И тут же из глаз его посыпались искры. Человек с поросячьими глазками нанес ему сокрушительный удар в переносицу. Кандар не удержался и свалился на цементный пол.

– Встать! – услышал он над собой резкий гортанный голос.

Кандар с трудом поднялся.

– Имя! – повторил голос.

– Я Лей Кандар! – повторил Диктатор.

Новый, еще более мощный удар снова опрокинул его навзничь. И тут же тип с поросячьими глазками потерял к нему всякий интерес. Он сделал знак, и двое сакваларов, подхватив Диктатора под мышки, поволокли его по длинному коридору и втолкнули в сырое помещение, облицованное кафелем и пахнущее карболкой. Кандар очутился перед здоровенным парнем в мокром халате, надетом прямо на голое тело.

– Раздевайся! – приказал парень и засучил рукава.

Сопротивляться и спорить было бессмысленно. Кандар покорно разделся. Парень открыл круглую заслонку в стене и, подцепив длинными щипцами его одежду, запихал ее в зияющее отверстие, из которого полыхнуло жаром, и закрыл заслонку.

– Становись к стене! – приказал он Кандару.

Тот покорно встал к стене, прислонившись спиной к скользкому кафелю. Парень поднял с пола медный наконечник брандспойта, и через мгновение в лицо Диктатора ударила мощная струя мутной, пахнущей карболкой жидкости. Кандар инстинктивно зажмурился и закрыл лицо руками. Струя ударила в пах, Кандар попытался прикрыть пах, тогда струя снова ударила в лицо. Кандар хотел было повернуться спиной, но услышал резкий окрик:

– Не поворачиваться без приказа!

Кандар вобрал голову в плечи…

До Революции 19 Января Гон Вурмиш, начальник Гарзанского СИЛ, служил младшим надзирателем Гарзанской тюрьмы. Он хорошо знал, что порядок и послушание достигаются не уговорами, а хорошим ударом кулака и карцером, достаточно холодным и неуютным. Получив неожиданно для себя должность начальника Гарзанского санитарно-исправительного лагеря, он тщательно изучил инструкцию, определяющую назначение и цели этого, на его взгляд, совершенно бессмысленного учреждения, и сильно затосковал. Даже начал подумывать, не повеситься ли на крюке, торчавшем в его комнате посреди потолка, – когда-то в припадке беспричинной ярости он вдребезги разбил висевшую на этом крюке люстру, а новую вешать не стал, полагая, что и ее постигнет та же участь.

Однако в момент его глубочайшего разочарования пришло дополнение к инструкции, подписанное самим Гельбишем и помеченное грифом ССС, что означало, по-видимому, самую крайнюю степень секретности. Чтение дополнения вернуло Гону веру в жизнь.

Смысл этой бумаги заключался в том, что люди, прошедшие обучение в лагере, обязаны вынести из своего пребывания в нем твердое решение никогда и ни при каких обстоятельствах туда вновь не возвращаться. Что касается средств, при помощи которых следует добиваться подобного результата, то, хотя об этом ничего сказано не было, Гону стало ясно, что в выборе их он абсолютно свободен.

С тех пор Гарзанский лагерь считался образцовым. Из тех, кто побывал в нем однажды, всего 0,7 % вновь попадали в санлаги.

В дортуарах и классах у Гона царила такая чистота, что можно было лизать полы, не рискуя занозить язык или слизнуть хоть малейшую пылинку. В этом убеждался лично каждый вновь прибывший.

В идеально чистых классах велась учебная и воспитательная работа в соответствии с инструкцией. Но главные воспитательные средства, дававшие столь блистательные результаты, не имели к инструкции никакого отношения, хотя, не соответствуя ее букве, они придерживались ее духа.

Каждый вновь прибывший проходил так называемое омовение. Его раздевали донага и в течение пяти минут поливали десятипроцентным раствором карболки из мощного брандспойта. Помимо чисто гигиенической стороны, эта процедура служила и целям дисциплинарным: если нарушитель пытался протестовать, скандалить и возмущаться, его подвергали повторному “омовению”. Охотников испытать действие брандспойта в третий раз, как правило, не находилось.

Вслед за “омовением” следовало “промывание” касторовой клизмой для очищения желудка и кишечного тракта от засорения и возможной инфекции. В процессе дальнейшего обучения подобные “промывания” весьма действенно использовались как стимул к успешному усвоению учебной программы.

Впрочем, обе эти процедуры использовались и в других санлагах. Личным изобретением Гона был так называемый полигон – им самим разработанный способ приучить нарушителей к чистоте.

К деревянному бараку подъезжала ассенизационная цистерна, и через отверстие в стене все ее содержимое опорожнялось в помещение, которое и следовало воспитанникам санлага вычистить и вымыть до полной стерильности. Таким образом им удавалось на практике изучить само понятие стерильности. Разумеется, стерильность подразумевала и полное отсутствие запаха. На этот счет Гон не делал никаких скидок.

После работы на “полигоне” следовало, разумеется, новое “омовение”, так как чистота – залог здоровья.

В итоге за срок своего пребывания в СИЛ нарушители Законов и Установлений Нового Режима по части гигиены получали наглядный и впечатляющий урок.

Прибытие в лагерь грузовика с двумя десятками участников оргии было событием чрезвычайным. Как правило, нарушители доставлялись по одному, редко по два, по три, причем вместе с ними приходила сопроводительная бумага с пояснением характера допущенного ими нарушения.

Эти прибыли безо всяких сопроводительных документов. Вина их оставалась неизвестной, но сопровождавший их карган передал Гону распоряжение держать всех на самом строгом режиме.

А потому сразу же после “промывания” Гон направил их не в классы, а к деревянному бараку, возле которого уже стояла ассенизационная бочка. Гон, любивший лично наблюдать за работой на “полигоне”, собирался отправиться к бараку, когда ему передали телеграмму от Гельбиша с требованием немедленно доставить пятерых из вновь прибывших в его личное распоряжение.

Предстояло отобрать наиболее подходящих, то есть таких, кто еще мог сносно держаться на ногах после всех процедур.

По дороге к бараку Вурмиш вспомнил человека, назвавшего себя Кандаром, и решил заодно привести его в чувство.

Отобрав пятерых, он отыскал наглого самозванца.

– Имя! – рявкнул он, прищурив свои и без того крохотные глаза.

– Я Лей Кандар! – ответил Диктатор. – Я уже дважды назвал вам свое имя. То, что происходит в лагере, – преступление, и я… Я заставлю вас за все это ответить!

Пораженный беспримерной дерзостью этого типа, Гон медленно засучил рукава и уже занес руку для удара… Но не ударил.

Перед ним стоял человек, столь разительно похожий на Диктатора, которого он еще недавно принимал в лагере, что ударить его он так и не решился, хотя не сомневался, что этот негодяй просто дурачит его.

– В карцер! – приказал он, но как-то неуверенно, так что стоявший рядом надзиратель не расслышал его. – В карцер! – повторил он уже громче, и несчастного Диктатора тут же схватили и поволокли из барака.

Карцер представлял собой узкий колодец, в котором можно было только стоять. Правда, стенки его были выложены кафелем и ежедневно промывались дезинфицирующим раствором. Кандара опустили в колодец и накрыли стеклянным колпаком с отверстиями для воздуха. Над колпаком висела мощная электрическая лампа, так что и сквозь закрытые веки свет ее беспощадно резал глаза.

Пытка, подумал Кандар. Пытка, самая изощренная. В моей стране, которой я обещал самое прекрасное будущее… Однако пытка продолжалась не так уж долго. Гон Вурмиш, пораженный необычайным сходством, пришел к выводу, что от этого подозрительного типа следует любым способом избавиться. Надежнее всего просто ликвидировать его, тем более что прибыл он сюда безо всяких документов. Неизвестно только, как такая ликвидация может обернуться в дальнейшем для самого Вурмиша.

Существовал еще один способ избавиться от нежелательного субъекта. Среди поступавших в его лагерь порой оказывались психические больные. Таких в сопровождении двух надзирателей отправляли в бывшее императорское имение, где помещался сумасшедший дом.

Никто не посмеет обвинить его в нераспорядительности и нарушении законности, если он отправит туда человека, называющего себя Леем Кандаром.

Так он и сделал.

Глава двадцать шестая

Доктор Сум Гарбек окончил медицинский факультет в Болонье по кафедре психиатрии еще во времена Имперской Республики. В университете он подружился с одним польским евреем, который безуспешно пытался убедить его в том, что психиатрия не наука, а блеф и что человеку не столько важна психика, сколько скелет. Гарбек и сам догадывался, что психиатрия – дело темное, но это его вполне устраивало. Он стал психиатром, а польский еврей вернулся в Польшу и в результате известных событий оказался в России, где и запропал окончательно.

Гарбек считал его ненормальным, как и его друга, итальянца Луиджи, мечтавшего превратить Италию в коммунистический рай. Гарбек был убежден, что нормальных людей вообще не существует, поскольку нельзя считать нормальными ни тех, кто мирится с существующим положением вещей, ни тем более тех, кто пытается его изменить.

В отношении самого себя Гарбек терзался сомнениями. Понимание того, что все люди ненормальные, хотя и выделяло его из числа “всех”, но отнюдь не вселяло уверенности в собственной нормальности: если все – сумасшедшие, то и он, естественно, не может быть исключением… Словом, он уподоблялся некоему критянину, утверждавшему, что все критяне – лжецы. Выпутаться из этого силлогизма ему никак не удавалось.

Однако сомнения в собственном психическом статусе ничуть не помешали Гарбеку стать выдающимся психиатром, то есть он научился проводить различие между сумасшедшими, которых можно держать на свободе, и сумасшедшими, требующими не столько лечения (в излечение душевнобольных доктор Гарбек не верил), сколько изоляции.

Вскоре после Революции 19 Января его вызвал Фан Гельбиш и предложил возглавить Психиатрическую службу Лакуны. Гарбек с присущей ему осторожностью дал понять всемогущему Министру Порядка (несомненно, человеку ненормальному), что в силу особых свойств характера предпочитает практическую деятельность и к руководящей работе не способен. Он порекомендовал на этот пост своего друга, достаточно сумасшедшего, чтобы не только согласиться, но и порадоваться столь высокому доверию.

Со своей стороны, Фан Гельбиш, убежденный, что отказываться от такого предложения может только человек умственно неполноценный, не стал настаивать, и в конечном счете доктор Гарбек оказался в Гарзане в должности руководителя Психиатрической клиники имени Лея Кандара.

Имя Диктатора было присвоено клинике по просьбе самого Гарбека, надеявшегося своим ходатайством подчеркнуть преданность Новому Режиму. Однако существовало еще и тайное соображение: доктор Гарбек считал Диктатора самым законченным сумасшедшим из всех сумасшедших Лакуны. И естественно, полагал, что его имя, как никакое другое, подходит подобному заведению.

Просьбу удовлетворили, и всякий раз при взгляде на желтую вывеску с именем Лея Кандара Гарбек незаметно подмигивал кому-то, кто был бы способен понять ее скрытый подтекст, быть может, своему университетскому другу, польскому еврею, затерявшемуся в далекой России.

В тех же целях подтверждения собственной лояльности доктор Гарбек сочинил проект, в котором предлагал содержать противников Нового Режима в специальных психиатрических клиниках, поскольку всякий протест против существующих условий жизни есть первейший признак нарушения нормальной психики. О своей уверенности, что те, кто мирится с идиотскими установлениями Нового Режима, столь же безумны, он, разумеется, умолчал.

Фан Гельбиш ознакомился с проектом Гарбека и одобрил его. Однако Диктатор нашел, что проект противоречит его идеям, и написал на полях резолюцию: “Будет здоровым тело, будет здоров и дух!”

Тем не менее этим Гарбек добился своей цели: преданность была должным образом оценена, и его наградили орденом Сана первой степени.

Когда в кабинет доктора Гарбека с решетками на окнах и портретом Лея Кандара, облаченного в белый халат, ввели несчастного Диктатора, Гарбек сразу же уловил сходство больного с тем, кто был изображен на портрете. Не вызывало сомнения, что именно это невероятное сходство послужило источником душевного заболевания.

Гарбеку нередко приходилось иметь дело с “великими людьми”, попадавшими в его клинику, и он хорошо знал, как следует себя вести с ними. Погладив широкой ладонью от затылка ко лбу свою лысину, он поднялся, вышел из-за стола и почтительно улыбнулся больному.

– Вы – Лей Кандар, наш дорогой Диктатор? – спросил он, с подобающей почтительностью склонив голову.

– Да, я Лей Кандар, – устало проговорил больной.

– Садитесь, ваше превосходительство, прошу вас! – Гарбек подвинул кресло, и Кандар сел.

– Что заставило вас покинуть резиденцию? – вежливо поинтересовался Гарбек. – Вы, вероятно, узнали о готовящемся покушении? – спросил он, понизив голос.

Покушения, заговоры и тайные преследования больше всего волновали “великих людей”, садившихся в это кресло.

– Покушение? – пожал плечами Кандар. – Нет, у меня были другие причины.

– Понятно, понятно, – закивал головой Гарбек. – Причины, разумеется, государственные, не подлежащие разглашению…

– Нет, не государственные, – вяло возразил Кандар и, взглянув на Гарбека, спросил: – Кто вы?

– Простите, я не представился, – изобразив смущение, проговорил Гарбек. – Я доктор Сум Гарбек.

Кандар вспомнил пресловутый проект, так понравившийся Гельбишу.

– Доктор Гарбек? Психиатр! Я в сумасшедшем доме?

– Ну зачем же так? – развел руками Гарбек. – Вы находитесь в психиатрической клинике вашего имени, только и всего.

– Они не верят, что я Лей Кандар, – усмехнувшись, проговорил Диктатор и, не повышая голоса, сказал: – Соедините меня с Гельбишем. Срочно!

Гарбека поразил его тон, слишком спокойный для маньяка в подобной ситуации. Он перевел взгляд с больного на портрет и снова поразился удивительному сходству. На мгновение ему показалось, что перед ним действительно сидит Лей Кандар. Но он тут же справился с этим наваждением. Человек, доставленный из санлага в драном поношенном пиджаке, даже при поразительном сходстве с портретом не мог быть Диктатором. Однако он сделал вид, что пытается связаться с резиденцией. Кандар ждал, закрыв от усталости глаза.

– Что? Что? – переспрашивал Гарбек, держа трубку телефона. – Да, хорошо, благодарю. Буду ждать. – Он повесил трубку.

– Связи со столицей нет, – извиняющимся голосом сказал Гарбек. – Обещали соединить после восьми вечера.

Кандар сидел с закрытыми глазами и молчал. Доктор Гарбек слегка растерялся. Он привык, что “великие люди”, оказавшиеся впервые в его кабинете, кричат, требуют, порой даже кидаются на него или на окна, забранные решетками. Этот пациент вел себя необычно. Гарбек снова засомневался: действительно ли перед ним человек, возомнивший себя Диктатором, а не подлинный Лей Кандар? Но с чего бы вдруг Диктатору оказаться в санлаге?

– Пусть мне дадут комнату. Мне надо отдохнуть, – сказал наконец Диктатор.

– Да, да… Конечно, – засуетился Гарбек. – Только, простите, в настоящее время в клинике нет ни одной отдельной комнаты. Так что…

– Мне все равно, – устало проговорил Кандар.

– Ну что ж, отлично, – потирая руки, ответил Гарбек. – Только сначала вам следует переодеться и, если не возражаете, принять душ.

– Душ? Да, да… это хорошо, – согласился Кандар.

Гарбек достал из шкафа пакет и, сорвав пломбу, протянул ему белье и голубую пижаму с инициалами ПКИЛК.

– Когда за вами приедут из резиденции, мы вернем вашу одежду. Вы понимаете, конечно, – требование стерильности… Одна из ваших заповедей.

– Проводите меня в душ, – оборвал его Кандар.

Чуть заметно улыбнувшись его повелительному тону, Гарбек почтительно распахнул дверь и повел Диктатора в душевую. Полагалось, чтобы при этой процедуре присутствовал санитар. Но директор клиники на этот раз нарушил правило. Сам он остался стоять за дверью.

Только с чистыми руками,

Только с чистыми ногами

Патриотом можно быть,

Верно родине служить, —

совершенно некстати вспомнил он детские стишки.

Черт его знает, кто он такой, опасливо подумал Гарбек, поглядывая на стеклянную стену, на которой смутно вырисовывался силуэт пациента. Одно дело сумасшедший, вообразивший себя Кандаром, другое – сам Диктатор, не подозревающий, что он на самом-то деле сумасшедший.

На всякий случай он решил соблюдать осторожность.

Дверь душевой раскрылась, и на пороге появился Кандар. И снова Гарбек поразился удивительному сходству этого человека с тем, чье имя носила клиника.

В нарушение всех правил главный врач Психиатрической клиники имени Лея Кандара лично проводил человека, возомнившего себя Диктатором, в помещение, как раз для подобного случая предназначенное.

В другое время и в иных обстоятельствах Диктатор с удовольствием отметил бы идеальную чистоту, царившую в клинике его имени, белоснежные халаты и шапочки медицинского персонала, обходительное поведение главного врача с пациентами и удивительно свежий воздух во всех помещениях. Но он не обратил на все это ни малейшего внимания. Ему хотелось только одного – лечь и уснуть…

Из школьной программы

Однажды, очень давно, наш любимый Диктатор гулял по лесу и думал о том, как сделать всех детей, живущих в Лакуне, еще счастливее. Диктатор днем и ночью думает о счастье всех ребят, потому что любит их всю свою жизнь и хочет, чтобы они никогда не болели и были хорошими патриотами своей родины.

Он шел задумавшись по лесу и оказался на берегу озера, поросшего камышом и лилиями. По берегу, у самого края воды, шла утка с целым выводком маленьких утят. Утка вошла в воду, и вслед за ней вошли в воду ее утята. Они так весело плескались и кувыркались в воде, что Диктатор невольно заулыбался.

Утка заметила, что Диктатор улыбается, и сказала:

– Здравствуй, дорогой Диктатор!

– Здравствуй, почтенная утка, – приветливо отозвался Диктатор. – Как хорошо и весело играют в воде твои детки! Наверно, они очень любят плескаться в воде?

– Еще бы! – засмеялась утка. – Если бы они не любили воду, они никогда не стали бы взрослыми – без воды они болеют всякими болезнями и даже иногда помирают.

– Сколько же раз в день ты водишь их на озеро? – спросил Диктатор, заинтересовавшись.

– Семь раз, – ответила утка, – рано утром, на рассвете, перед едой и после еды. А едим мы три раза в день. Потому они у меня все такие здоровые и веселые.

И утка стала вместе со своими утятами играть и кувыркаться.

“Какая умная утка, – подумал Диктатор. – Ведь именно семь раз надо умываться не только уткам, но и людям, в особенности детям”.

И вот когда он после Революции 19 Января стал Диктатором, то научил всех нас умываться семь раз в день – не только утром, но и перед едой и после еды. А вечером еще и мыть ноги.

Наш Диктатор учит, дети,

Умываться на рассвете,

Руки мыть перед едой

Щеткой, мылом и водой.

А поев, опять мыть руки,

Не испытывая скуки.

А придя домой, с дороги,

Обязательно мыть ноги.

Только с чистыми руками,

Только с чистыми ногами

Патриотом можно быть,

Верно родине служить!

У. Шкроб. Хрестоматия для учеников 3 класса. Лакунара, 1957

Глава двадцать седьмая

Палата, куда Гарбек привел Диктатора, оказалась просторной полукруглой комнатой с высокими зарешеченными окнами, за которыми открывались скалистые берега речки Гарзы. Четыре койки, привинченные к полу, располагались у стен на расстоянии полутора метров друг от друга. Посреди палаты, ближе к окну, стоял круглый, тоже привинченный к полу стол, за которым сидел очень худой человек в пижаме и что-то писал. Когда он поднял голову, Кандару показалось, что на него смотрит череп, туго обтянутый тонкой желтой кожей.

– Кого это ты привел, Гарбек? – строго спросил Череп, не вставая.

– Перед вами наш Великий Вождь и Учитель Лей Кандар, – ответил Гарбек, и по лицу его пробежала легкая улыбка.

– Ты шутишь, Гарбек, – сказал, презрительно скривив губы, Череп. – Тебе хорошо известно, что Лей Кандар – я! И других нет и быть не может!

– Ты самозванец! – крикнул Черепу невысокий плотный человек с заячьей губой, стоявший у окна. – Лей Кандар – я! Гарбек это отлично знает!

Кандар удивленно взглянул на Гарбека, но тот только пожал плечами и развел руками.

– Отдыхайте, – приветливо проговорил он и указал на стоявшую в углу койку. – Я сделаю все, чтобы связаться с резиденцией.

Он помахал рукой претендентам на титул Диктатора и вышел, напоследок бросив еще один внимательный взгляд на нового пациента.

– Не слишком ли много Кандаров? – насмешливо проскрипел Череп. – Целых три, не считая того негодяя, который сидит в моей резиденции…

– А подлинный Кандар именно вы? – сдержанно поинтересовался Диктатор.

– Да, подлинный Кандар – я! – Череп поднялся из-за стола и оказался высоким и таким тощим, что Кандар решил, что под пижамой скрывается один скелет, без мускулов, обтянутый такой же пергаментной кожей, как и лицо.

Крепыш с заячьей губой демонстративно расхохотался. Череп презрительно покосился на него.

– Этот идиот возомнил себя Леем Кандаром на том основании, что его будто бы подменили в родильном доме, – с уничтожающей иронией процедил Череп.

– Да! – крикнул Заячья Губа с дрожью в голосе. – Меня подменили потому, что моей матери не понравилась моя губа. И она потребовала, чтобы ей дали другого ребенка, покрасивей. За известную плату, конечно!

– Какая чушь! – вырвалось у Кандара.

– Чушь, чушь! – подхватил Череп. – Моя мать была благороднейшей женщиной и никогда не пошла бы на подобную гнусность! Ты оскорбляешь память моей матери! Свинья! Грязная свинья!

– Чушь?! – завизжал Заячья Губа. – А утверждать, что в тебя вселился дух Кандара, – это не чушь?

– Да! – высокомерно взглянув на соперника, произнес Череп. – В меня переселился дух Кандара. Когда этот негодяй Гельбиш отравил Лиллиану и Кандар разоблачил его, Гельбиш подослал к нему своего палача Маркута, и тот прирезал Диктатора ночью, как теленка. В ту ночь я не спал, страдая бессонницей. И почувствовал буквально в тот же миг, что мятежный дух Диктатора входит в меня и заполняет меня целиком.

– А куда девался твой собственный дух? Вышел через задницу? – со смехом спросил Заячья Губа и обернулся к Кандару. – Нет, ты только послушай его, послушай!

– Мой дух слился с духом Кандара! – сказал Череп, пристально глядя на Диктатора, будто именно он задал этот вопрос.

– Гельбиш… отравил Лиллиану? – растерянно спросил Кандар. – С чего это вы взяли?

– Ну, это знает в Лакуне каждый мальчишка, – пожал плечами Череп. – Лиллиана ненавидела Фана, это известно всем. И Фан решил избавиться от нее. Ты что, никогда не слыхал об этом?

Кандар не ответил. Мысль, что Гельбиш мог отравить Лиллиану, была столь дикой, что он только пожал плечами.

– Ты не знаешь, что Гельбиш отправил на тот свет Лиллиану, и смеешь утверждать, что ты Кандар! Может быть, тот, с перерезанным горлом, ты и есть? Встал из гроба?

Череп издал какие-то гортанные звуки, похожие на воронье карканье. Он смеялся.

– Никто мне горла не перерезал, – сказал Кандар.

– Не сомневаюсь, – проскрипел Череп, – потому что ты не Кандар.

– Нет, я Кандар! – неожиданно вырвалось у Диктатора. Он даже гордо вскинул голову, но тут же почувствовал, до какой степени глупо доказывать этим сумасшедшим, что он и есть подлинный Кандар.

– Он такой же псих, как и ты! – хихикнул Заячья Губа.

Череп схватил со стола стакан с простоквашей и запустил им в своего соседа. Стакан пролетел над головой Кандара, причем простокваша пролилась ему на голову. Заячья Губа, взбешенный, кинулся на своего противника, но в то же мгновение дверь распахнулась, и два дюжих санитара накинулись на Черепа, надели на него смирительную рубашку и, швырнув на койку, удалились. Заячья Губа испуганно прижался к стене. Череп заплакал.

– Пока эти палачи издеваются надо мной, моя Идея гибнет в руках негодяев и обманщиков, захвативших мою власть.

– Твоя Идея?! – презрительно огрызнулся Заячья Губа. – Это моя Идея гибнет! Моя!

Кандару надоел их идиотский спор. Он скинул туфли и прилег на койку. У него не хватало сил сделать хотя бы пару самых простых упражнений. Он только подумал, что с той минуты, когда Гуна затолкала его в пикап с грязным бельем, он ведет жизнь странную и нездоровую.

Уснуть ему не удалось. Подошел Заячья Губа и присел рядом.

– Ты не знаешь самого главного! – заговорил он шепотом. – Перед смертью мать разыскала меня и завещала занять место того, кто незаконно считается ее сыном. Это завещание составлено в двух экземплярах. Одно лежало в шкатулке у нее в будуаре, и Гельбиш его уничтожил, другое хранится в сейфе одного из швейцарских банков. Мать забыла сказать мне, в каком именно. И я не могу теперь доказать свои права! Не правда ли, трагедия?

Кандар молчал.

– А может быть, он прав, – Заячья Губа кивнул в сторону своего сожителя, – и тот, незаконный, действительно зарезан Маркутом, а вместо него в резиденции сидит вообще неизвестно кто? А меня, подлинного Кандара, держат здесь взаперти. Разве это не преступление?

Кандар не отвечал. Он лежал с закрытыми глазами, безуспешно пытаясь заснуть.

– Вот вы, – продолжал Заячья Губа, – утверждаете, что вы и есть настоящий Диктатор. Допустим как предположение. Скажите, с какой целью совершена Революция Девятнадцатого Января? Для чего введен Новый Режим?

Уснуть все равно не удастся, подумал Кандар.

– С целью сделать жизнь граждан Лакуны более достойной и чистой и через это – счастливой, – неохотно ответил он, не открывая глаз.

– И только? – В голосе Заячьей Губы прозвучала насмешка.

– Разве мало?

– И после этого вы еще осмеливаетесь утверждать, что вы Лей Кандар, Великий Гигиенист и Преобразователь Лакуны?! – В голосе Заячьей Губы звучало гордое презрение. – Я открою вам подлинный смысл и высшую цель Революции.

– Вам она, конечно, известна, – усмехнулся Кандар.

– Да, известна! Революция Девятнадцатого Января ставила своей целью превратить Лакуну в новую Спарту! Путем оздоровления и продуманной селекции создать нацию здоровых мужественных воинов, способных подчинить себе весь мир!

– Не слушайте его! – крикнул со своей койки Череп. – Он не может знать подлинной цели моей Революции! – Череп так дергался, скрученный рукавами смирительной рубашки, что с шумом свалился на пол.

Но падение все же не помешало ему продолжить свою речь:

– Да, Революция ставила грандиозную цель, но цель в высшей степени гуманную. Великий дух Лея Кандара открыл ее мне!

– Послушайте, послушайте этого сумасшедшего! – захихикал Заячья Губа. – Он возомнил себя самим Господом Богом! Послушайте эту галиматью!

– Галиматья? – возмутился Череп. – Нет, это не галиматья, а единственный способ спасти человечество!

– Вы слышите?! Ни больше ни меньше как спасти все человечество! – издевался коротышка.

– Люди погрязли в пороках, в телесной и душевной грязи! – выкрикивал Череп, корчась и извиваясь на полу. – Для того чтобы вернуть им то подобие, по которому они были созданы Всевышним, надо все начать сначала!

– Сначала? – вырвалось у Кандара.

– Да! С Адама и Евы! Работа, которую я задал ЕКЛ, ставила своей задачей создание совершенно новой породы людей. На первом этапе должны быть сформированы так называемые СО, то есть Совершенные Особи. Когда будет решена эта задача, необходимо отобрать среди СО несколько СП, то есть Совершенных Пар – совершенных во всех отношениях. Эти пары и откроют новую эру!

– Несколько пар? – переспросил Кандар. – А остальные?

– Остальные будут кастрированы, с тем чтобы Землю заселило только потомство этих Совершенных! – твердо заявил Череп.

– Но это безумие! – крикнул Кандар, напрочь забыв, что перед ним сумасшедший.

– Все гениальное поначалу кажется безумным, – вздохнул Череп, лежа на полу. – Но со временем, когда люди поймут, что все это сделано для их же блага, они простят мне эту жестокость.

Что-то вдруг кольнуло Кандара. Он вспомнил свои собственные рассуждения. Но тут же подумал: нет, до такого безумия он все же не доходил… Его мероприятия лежали в рамках разумного. Однако ему стало не по себе.

– Вы видите, он сумасшедший, – снова засмеялся коротышка. – Да, мир нуждается в исправлении и улучшении. Но путь к совершенству ведет через огонь, который зажжет наша Лакуна! Великий, очищающий огонь! – Последние слова он произнес неожиданно сильно, с пафосом, будто говорил перед многочисленной аудиторией.

Череп бессильно заскрежетал зубами.

Кандар закрыл глаза. На сегодня с него было довольно.

Глава двадцать восьмая

Впервые за долгие годы врачебной практики Сум Гарбек испытывал неприятное чувство неуверенности. Многолетний опыт подсказывал ему, что пациент, доставленный из санлага, относится к той категории сумасшедших, которые, как правило, не подлежат изоляции. С другой стороны, здравый смысл протестовал против предположения, что это действительно сам Диктатор.

Гарбека при этом отнюдь не беспокоил медицинский аспект подобной ошибки: одним пациентом в клинике больше, одним меньше – это его не волновало. Гарбек смутно чувствовал, что ошибка в данном случае может стать для него роковой.

Он стоял, покачиваясь на каблуках, перед портретом Диктатора и пощипывал правое ухо – жест, означавший глубокое раздумье. Гарбек решал – звонить в резиденцию или не звонить. Высказать вслух предположение, что в его клинике находится на положении сумасшедшего не кто иной, как Лей Кандар, грозило опасностью по меньшей мере стать пациентом собственной клиники. Однако держать в ней Диктатора, если все-таки окажется, что это он, пожалуй, еще опасней.

Внезапно у него возникла твердая уверенность, что он посадил к двум маньякам не сумасшедшего, а именно самого Кандара. Эта уверенность пришла к нему в виде охватившего все его существо животного страха.

Он вызвал дежурного врача и приказал срывающимся голосом немедленно перевести нового пациента в отдельную палату на первом этаже, предназначенную для сумасшедших самого высокого ранга и значившуюся под литерой X.

Когда дежурный врач, широкоплечий здоровяк с квадратной челюстью и постоянно подергивающимся веком, вышел из кабинета, Гарбек обессиленно опустился в кресло, вытащил из ящика стола фарфоровую коробочку с портретом Лея Кандара и достал из нее щепотку ндиры.

Он жевал медленно, с удовольствием, чувствуя, как нервы успокаиваются и как постепенно возвращается его обычная невозмутимость.

Он решительно пододвинул полосатый телефон, предназначенный для прямой связи с резиденцией, которым он вообще-то никогда не пользовался, снял трубку и нажал кнопку.

Чей-то грубый голос ответил: “Резиденция Диктатора!”

И тут же благотворное действие ндиры мгновенно улетучилось. Севшим от волнения голосом Гарбек назвал себя и попросил срочно соединить его с Министром Порядка. Голос потребовал повторить имя и занимаемую должность, что Гарбек и сделал. Затем наступила долгая пауза, и наконец он услышал хорошо знакомый по выступлениям лающий голос.

– Слушаю вас, Сум Гарбек! – сказал Гельбиш.

И тут Гарбек проделал нечто совершенно невероятное: свободной рукой он перекрестился.

– Я слушаю вас! – повторил Гельбиш.

В горле у Гарбека пересохло, и он с тоской пожалел, что заранее не записал все, что надлежало сказать. Тем не менее ему удалось, хотя и с некоторыми запинками, изложить историю появления в клинике “самозванца”, как он недостаточно осторожно назвал Кандара.

Гельбиш слушал молча, и Гарбек уже не сомневался, что молчание Министра Порядка может означать только одно. Он отчетливо представил себя в голубой пижаме, одним из клиентов Клиники имени Лея Кандара.

– Опишите его! – сказал Гельбиш.

Гарбек, глядя на портрет Диктатора, описал приметы пациента, полагая, что это лучший способ дать о нем представление.

– Я буду у вас завтра утром. – Гельбиш повесил трубку.

Гарбек ожидал всего чего угодно, только не этого. Значит, его пациент действительно Кандар?! Или по каким-то непонятным причинам Гельбиш хочет сам удостовериться в личности самозванца… Но по каким? Какой интерес может вызывать у Министра Порядка обыкновенный сумасшедший? Значит, не обыкновенный, заключил Гарбек и покрылся холодным потом.

Когда Гельбишу доложили, что с ним хочет говорить директор психиатрической клиники, он сначала приказал послать его ко всем чертям, но тут же подумал, что вряд ли этот зануда станет звонить по пустякам в одиннадцать часов вечера, и велел соединить его с Гарзаном.

Допрос присланных из Гарзана участников оргии не подтвердил связи между сборищем в Вэлловом урочище с предполагаемым заговором, хотя и выявил наличие в стране тайной организации. И хотя цели этой организации не имели отношения к свержению существующего режима – она оказалась всего-навсего сектой поклонников Вэлла, – однако Гельбиш не исключал, что рядовые члены секты могут и не знать подлинных ее целей. Фанатичные поклонники дьявола могли в любой момент стать активными противниками Режима. Все зависело от того, кто скрывается под маской Вэлла – маньяк, вообразивший себя воплощением дьявола, или умный и ловкий авантюрист, ставящий далеко идущие цели. В любом случае акция, предпринятая Гельбишем, вполне себя оправдала.

В общем, связь между сборищем в горах и исчезновением Диктатора никак не прослеживалась, хотя следы Кандара терялись именно у 149-го километра…

Можно, конечно, предположить, что под видом Вэлла скрывается сам Кун, но описание, сделанное задержанными – фигура, голос, – не совпадало с приметами этого негодяя. Не исключено, конечно, что это не сам Кун, а один из его ближайших помощников.

Так или иначе, человек, создавший под носом у него, Гельбиша, тайную организацию, должен быть обнаружен и обезврежен в самое ближайшее время.

Мысли Гельбиша двигались по замкнутому кругу: Вэлл – Кун – Лей Кандар, и снова: Вэлл – Кун – Лей Кандар… Он почувствовал смертельную усталость и решил, что имеет право поспать двадцать минут. Двадцати минут ему, как правило, хватало, чтобы полностью восстановить свои силы. А через двадцать минут он все-таки вызовет проклятую старуху и заставит ее заговорить.

И в этот момент раздался звонок Гарбека.

Сообщение, что в гарзанском сумасшедшем доме объявился еще один маньяк, возомнивший себя Диктатором, в другое время не вызвало бы у Гельбиша ни малейшего интереса. Но вдруг это подлинный Лей Кандар? Ничего удивительного в том, что его приняли за сумасшедшего, нет. Тем более что описание, данное Гарбеком, подтверждало подобную возможность.

Да он и в самом деле сумасшедший, с досадой подумал Гельбиш. Надо начисто лишиться разума, чтобы покинуть резиденцию без охраны! Гельбиш даже почувствовал легкое злорадство от мысли, что на Диктатора надели смирительную рубашку. Впрочем, Гарбек мог с перепугу напутать и его очередной Кандар так же похож на Диктатора, как и те двойники, которых ему демонстрировал Маркут.

В любом случае проверить подлинность Кандара должен он лично. Гельбиш нажал кнопку селектора и приказал подготовить вертолет к восьми часам утра.

Глава двадцать девятая

Сум Гарбек увидел Гельбиша впервые после того, как отказался возглавить Психиатрическую службу Лакуны. Как показалось Гарбеку, Третье Плечо с тех пор сильно раздался вширь, шея стала еще короче и едва ли не исчезла вовсе, а глаза стали еще безумней.

– Что вы думаете об этом человеке? – спросил Гельбиш. – Он сумасшедший?

В том, что в любом случае его новый пациент ненормален, Гарбек, как известно, не сомневался, но откровенничать с Гельбишем не рискнул.

– Затрудняюсь ответить однозначно, господин Министр. – Гарбек постарался придать своему лицу глубокомысленное выражение. – В подобных случаях маньяки, за исключением определенного пункта, связанного с их манией, ведут себя как люди… э… вполне нормальные.

– Проводите меня к нему, – сказал Гельбиш.

Гарбек распахнул двери кабинета и, пропустив Гельбиша вперед, повел его по коридору к палате X.

– Хотите взглянуть? – спросил Гарбек, приподняв щиток над смотровым глазком в двери.

Гальбиш нагнулся и заглянул в палату. Пациент делал утреннюю гимнастику. Ему не нужно было видеть его лица – он узнал Диктатора сразу. Когда же больной повернулся к нему лицом, последние сомнения исчезли. Перед ним был Лей Кандар.

Гельбиш выпрямился. С минуту постояв в глубоком раздумье, он обернулся к Гарбеку, и тому вдруг показалось, что в глазах Министра Порядка блеснули слезы.

– Откройте! – приказал Гельбиш.

Гарбек отодвинул массивную задвижку, и дверь в палату отворилась.

Кандар оглянулся и увидел своего верного друга и ученика. Тяжелая квадратная фигура Гельбиша неподвижно застыла на пороге. Диктатор и его Третье Плечо молча смотрели друг на друга.

– Оставьте нас одних, – велел Гельбиш Гарбеку и шагнул в палату.

Гарбек прикрыл за ним дверь. Войдя к себе в кабинет, он повернул ключ в замке и, поборов леденящий душу страх, подошел к селектору и нажал кнопку с литерой X.

– …И так внезапно покинули резиденцию, – с почтительной укоризной произнес голос Гельбиша.

– Я не мог поступить иначе, Фан.

Гарбек услышал легкое поскрипывание пружин – Кандар, по-видимому, присел на кровать.

– Ваше исчезновение, признаюсь, потрясло меня. – Это был опять голос Гельбиша. – Всей своей жизнью, верностью вашим идеям и вам лично я не заслужил такого недоверия.

– Да. Да… это так… Но я должен был явиться без охраны… Иначе я бы не увидел Марию… Таково было условие…

– Я так и предполагал. Вы видели ее? – спросил Фан.

– Нет… – чуть слышно отозвался Кандар.

– Мой вертолет в вашем распоряжении, Учитель, – сказал наконец Гельбиш после долгой паузы.

– Да, да… – рассеянно пробормотал Кандар. – Да, конечно… Кому-нибудь известно о том, что я… что меня нет в резиденции?

– Только мне и Гуне.

– Это хорошо… Да, да… очень хорошо, – все так же рассеянно, явно думая о чем-то другом, проговорил Кандар. Неожиданно раздался его смех. – Признайся, Фан, ты никак не ожидал, что я окажусь в сумасшедшем доме?!

– Ваш безрассудный поступок, Учитель, мог закончиться и более трагично, – ответил Гельбиш.

Гарбек незримо присутствовал при разговоре двух могущественнейших людей Лакуны, не подозревавших, что их подслушивают. От сознания преступности своего поведения на лбу у него выступил пот. Он не имел права включать подслушивающее устройство, предназначенное для чисто медицинских целей. Он протянул руку, чтобы выключить аппарат, но любопытство оказалось сильней страха.

Вновь послышался скрип пружин, а затем легкие шаги. Очевидно, Кандар встал с койки и некоторое время прохаживался по комнате.

– Скажи, Фан, – снова услышал Гарбек голос Кандара. – Как по-твоему, ради чего мы совершили Революцию?

– Вы спрашиваете об этом меня, Учитель? – с недоумением отвечал Гельбиш.

– Да. Я спрашиваю тебя. Ради чего мы совершили Революцию? – повторил свой вопрос Кандар.

Гарбеку показалось, что он видит, как Диктатор подходит к Министру Порядка вплотную и испытующе вглядывается в его лицо.

– Революция Девятнадцатого Января свершилась для того, чтобы жизнь граждан Лакуны стала достойной и гигиеничной и чтобы народ Лакуны пришел к счастью и благоденствию.

Гарбек невольно усмехнулся: всемогущий Министр Порядка отвечал теми же заученными словами, какими отвечают на этот вопрос дети из организации “Сана”.

– И чего же мы достигли за эти двадцать семь лет? – неожиданно резко спросил Кандар.

Снова наступило молчание. По-видимому, Гельбиш растерялся, потому что так и не ответил на вопрос Диктатора.

– Вертолет ждет нас, Учитель, – сказал он после паузы.

– Ты не ответил мне, Фан!

– Ваши идеи, воплощенные в жизнь, сделали Лакуну единственным островком подлинной чистоты и благополучия в океане насилия и разврата, охвативших весь мир.

– Насилия? – переспросил Кандар. – Я видел, как твои люди расправлялись с этими несчастными – там, в Вэлловом урочище!

– Вы… были… там?!

– Благополучие? – не слушая его, продолжал Кандар. – Я провел сутки в санитарно-исправительном лагере, Фан! Чем они отличаются от гитлеровских концлагерей?

Наступило долгое молчание. Гарбек слышал, как бьется его сердце. Наконец Гельбиш заговорил:

– Неужели, Учитель, вы полагаете, что великая идея может победить неверие и сопротивление сама собой? Для того чтобы идея стала реальностью, необходимо то, что вы называете насилием. – Голос Гельбиша звучал сухо и жестко. – Все эти годы я брал на себя всю черную, неблагодарную работу, без которой ваши идеи остались бы только прекрасными мечтами. Откажитесь от лагерей – и страну охватит анархия, грязные суеверия… все то, что вы так ненавидите!

– Да… Я думал об этом. Думал… Но почему, скажи мне, почему после почти трех десятилетий Нового Режима древние, дикие, давно угасшие суеверия, такие как вера в этого Вэлла, вернулись и расцвели пышным цветом? Ты не задумывался над этим?

Гельбиш молчал.

– Я скажу тебе почему, – подавленно произнес Кандар. – Это мы… Мы всей своей деятельностью возродили в людях это суеверие, оживили давно уже мертвого дьявола!

– Мы? – чуть ли не крикнул Гельбиш.

– Да, мы! Это протест, Фан. Протест против нашего Режима, против насильственного, принудительного регламентирования всей жизни, – с горечью сказал Кандар. – Я… мы потерпели поражение, Фан…

Гарбек слушал откровения Кандара со страхом и изумлением. Диктатор оказался совсем не таким сумасшедшим, как ему представлялось. Он подумал, что не следует слушать дальше. Он снова потянулся к кнопке и все же не нажал ее.

– Учитель, я хорошо понимаю ваше состояние, – отвечал Гельбиш. – Вы столько пережили за эти дни… Но то, что вы сейчас сказали, это… это… Я этого не слышал! Вы вернетесь в резиденцию, отдохнете и поймете, насколько вы неправы в своих… я бы сказал, опрометчивых суждениях. Тем более что спокойствию Лакуны угрожают ее давние враги. В страну вернулся Кун.

– Кун?! Никакого Куна нет! – засмеялся Кандар.

– У меня есть свидетели, видевшие его на пути в Гарзан! – воскликнул Гельбиш.

– Ерунда! Это я – Кун! Какой-то болван принял меня за моего братца! – Кандар снова рассмеялся.

Гельбиш молчал – очевидно, он по-настоящему растерялся.

Такое обилие государственных тайн и чересчур откровенных высказываний Диктатора показалось Гарбеку обременительным. Есть вещи, которых лучше не знать. И вдруг его охватил страх: а если Гельбиш знает, что все палаты прослушиваются?! Одного подозрения, что он мог слышать их разговор, достаточно, чтобы… Гарбек быстро выключил аппарат и отпер дверь. Некоторое время он стоял, прислонившись к притолоке, с трудом сдерживая дрожь. Послышались шаги. Гарбек бросился к окну, стараясь придать себе самый непринужденный вид. За окном, на песочной дорожке, стояла машина Гельбиша, и два дюжих саквалара прохаживались вокруг нее.

В кабинет вошел Гельбиш. Он тяжело опустился в кресло для пациентов и пристально поглядел на Гарбека.

– Я испытываю неловкость, Господин Министр, что обеспокоил вас, – нерешительно произнес Гарбек, но Гельбиш прервал его:

– Вы поступили правильно, доктор Гарбек. Человек этот, конечно, не Лей Кандар. Однако сходство столь велико, что при известных обстоятельствах может стать опасным. Особенно опасным, если он окажется… на свободе.

– Да… да… я в этом… не сомневался, – с трудом выдавил из себя Гарбек, с отвращением понимая, куда клонит Гельбиш.

– Пока он останется здесь, – сказал Гельбиш. – Завтра за ним приедут. А пока никто не должен вступать с ним в контакт. Вы меня поняли?

– Понял, господин Министр Порядка…

– Что касается вас… – Гельбиш сделал паузу, и у Гарбека упало сердце. – Вы награждаетесь орденом Сана высшей степени и Золотой медалью Кандара.

Сердце Гарбека вернулось на место. Золотая медаль с изображением профиля Диктатора в лавровом венке выдавалась за самые высокие заслуги.

Гельбиш встал и протянул руку, которую Гарбек пожал с подчеркнутой признательностью.

– Негодяй, – прошептал Гарбек, когда Министр Порядка сел в машину и выехал за ворота клиники.

И тут же оглянулся – не услышал ли кто-нибудь. Никто его не слышал.

Справка

Совет при Диктаторе является совещательным органом, не имеющим ни законодательной, ни исполнительной власти, и призван олицетворять собой живую связь Власти и Народа.

Совет при Диктаторе состоит из председателя и десяти членов. Председателем Совета является сам Диктатор. Никто из представителей администрации в число членов Совета не входит.

Все десять членов Совета – люди, широко известные и пользующиеся всенародным почетом.

Достаточно назвать Грона Барбука, Великого Мусорщика Лакуны, а также композитора Вуда Йораха, автора национального гимна и песни для детей, воспевающей Отца всех детей Лакуны, “Наш великий Лей Кандар”.

В число членов Совета входят и такие знаменитые люди, как величайший поэт Лакуны Уйва Чобаш, чьи гекзаметры, воспевающие подвиги Диктатора и его ближайших соратников, стали хрестоматийными и изучаются во всех школах.

Типичными представителями народа являются молотобоец Тург Муреш, руководитель Всеобщего союза тружеников Лакуны, доказавший на деле, что соблюдение Санитарно-Гигиенического Устава не только способствует здоровью, но и содействует производительности труда, а также крестьянин Гурк Охум, сделавший открытие, что ежедневное обтирание скота пятипроцентным раствором борной кислоты предохраняет их от всех болезней, а у коров повышает удойность в шесть раз.

Ярким представителем творческой интеллигенции является любимый народом замечательный артист Лакунского драматического театра, лучший исполнитель роли Кандара в пьесе “Заря над Лакуной” Гус Выпруй, заслуженно гордящийся тем, что при его появлении в роли Диктатора все зрители встают и кричат “Сана!”.

От военных в Совете заседает девяностопятилетний генерал Брон Югурт, бывший военный министр Имперской Республики, в первые же минуты Революции присягнувший Новому Режиму.

Совет при Диктаторе собирается три раза в год, и его заседания проходят в торжественной и парадной обстановке.

Справка составлена по газетным публикациям

Глава тридцатая

Вернувшись из Гарзана, Гельбиш заперся у себя в кабинете и выключил все телефоны. Он сидел, глубоко вжавшись в кресло, и разглядывал стоявшую на столе фотографию Кандара в рамке из красного дерева. Внизу стояла надпись: “Любимому ученику и другу, моему третьему плечу, в день Победы”.

Внезапно резкий порыв ветра распахнул окно. Гельбиш встал, чтобы закрыть его. По небу стремительно неслись темные клочья облаков. Волны вздыбливались у прибрежных скал, обдавая их белой пеной. Точно в такую погоду двадцать восемь лет назад они с Кандаром прибыли сюда, в Лакуну, на крохотном рыбачьем баркасике и высадились на пустынном, неприютном берегу, чтобы начать то дело, которое завершилось победой солнечным днем 19 января…

А теперь тот, кто дал ему цель жизни, чьи идеи стали смыслом его существования, хочет, чтобы он признал, что все эти годы прожиты напрасно, впустую…

Гельбиш прикрыл окно, но продолжал смотреть на море.

– Знаешь, Фан, – сказал ему Кандар в клинике каким-то дрогнувшим, неуверенным голосом – голосом, какого Гельбиш еще ни разу не слышал, – там, в Вэлловом урочище, когда заиграли суры и все эти люди стали плясать… дико, самозабвенно, чудовищно непристойно… я вдруг почувствовал, что и меня тянет туда… к ним… Значит, и я мог бы? Значит, и во мне есть… это…

В ту минуту Гельбиш почувствовал, что тот, кто стоит перед ним, не Кандар. Кандар не мог сказать такого… Учитель превращается… нет, уже превратился в слабого, раздираемого сомнениями человека, неспособного больше руководить государством.

Он попятился к двери и, нащупав ручку, выскользнул из палаты. Задвинул защелку, заглянул в глазок: Кандар стоял посреди палаты и удивленно смотрел на дверь. Гельбиш отвернулся и медленно пошел по коридору…

Он не сомневался, что решение, принятое им в тот момент – оставить Кандара в клинике Гарбека, – единственно правильное. И вовсе не потому, что, вернувшись в резиденцию, Диктатор может отстранить его, Гельбиша. Он примирился бы с отставкой, если это необходимо для дела Нового Режима, дела, которое ему дороже высокого положения и даже самой жизни.

Но Учитель изменил Идее. Человек там, в клинике Гарбека, не Кандар, Преобразователь Лакуны. Того Кандара больше не существует. Он мертв…

Да, мертв… И как всякий мертвец, должен быть похоронен, потому что Идея важней, выше отдельной личности, даже личности ее создателя!

Он быстро подошел к столу и записал на бумажке имена тех, кто знал, что Кандар покинул резиденцию. Последним он написал имя Гуны. Подумав, приписал: “Гарбек”.

Он позвонил Гуне и попросил немедленно прийти к нему. Гуна ответила, что если ему так уж необходимо ее видеть, то может прийти к ней сам. Сдерживая раздражение, Гельбиш сказал, что речь идет о деле чрезвычайной важности и он просит ее прийти, причем как можно скорее.

Гуна вошла в кабинет, как всегда величественная и надменная. Гельбиш подошел к ней и хотел поцеловать руку, но Гуна отдернула ее.

– Что ты хотел мне сказать, Фан? – спросила она тем полупрезрительным тоном, каким обычно с ним говорила.

Гельбиш не переносил ни этого тона, ни ее манеры говорить ему “ты”. Однако он сдержался.

– Соберите все свои душевные силы, все свое мужество, дорогая Гуна, – опустив голову, сказал Гельбиш.

– Что случилось? – В голосе Гуны прозвучала тревога.

– Ваш племянник… – Гельбиш не договорил и отвернулся.

– Что мой племянник? Ну что ты молчишь?!

– Мой Учитель… убит… – тихо договорил Гельбиш.

Гуна побледнела. Она сделала несколько шагов и тяжело опустилась в подставленное Гельбишем кресло.

– Ты врешь… – выдохнула она и закрыла глаза.

Гельбиш нажал кнопку селектора.

– Врача! Срочно! – крикнул он в микрофон.

– Ты врешь, Фан! – повторила Гуна и подняла на него свои черные, не потускневшие от старости глаза.

– Имя моего Учителя для меня священно! Как вы могли так подумать? Подумать, что я могу солгать?! Он погиб невдалеке от Гарзана, в горах. Один, без охраны! Какое безумие! Отправиться туда одному, тайно…

– В горах… – повторила Гуна и прикрыла глаза.

Значит, она знала, подумал Гельбиш.

– Через час его тело привезут сюда, – сообщил он.

Гуна не ответила. В кабинет вошел врач – маленький человечек с пухлым личиком. Держа перед собой кожаный саквояжик, он испуганно остановился в дверях.

– Укол, быстро! – приказал Гельбиш. – Успокаивающий укол госпоже Гуне! – И, взяв из белого шкафчика на стене маленькую ампулу, протянул ее врачу.

Врач дрожащими руками надломил ампулу и приготовил шприц.

– Что это у тебя руки трясутся? – спросила Гуна, засучивая рукав.

Врач не ответил, лишь со страхом оглянулся на Гельбиша. Тот смотрел выжидающе. Затаив дыхание, чудовищным усилием сдерживая дрожь, врач сделал укол.

Гуна опустила рукав и попыталась встать, но не смогла. Внезапно вскрикнув, она закинула голову и рухнула на пол. Врач бросился к ней и стал щупать пульс. Гельбиш смотрел на него все так же выжидающе.

– Пульса нет, – подняв глаза на Гельбиша, проговорил врач.

– Не выдержало сердце, – покачал головой Гельбиш. – Подумать только, такая крепкая старуха! Идите!

Врач, пятясь и не отрывая взгляда от распростертого на полу тела, покинул кабинет. Гельбиш позвонил и приказал вынести тело скоропостижно скончавшейся Гуны.

Гельбиш стоял молча, со скорбно опущенной головой, пока двое сакваларов укладывали на носилки тело старухи. Когда наконец за ними закрылась дверь, Гельбиш поднял голову. В глазах у него стояли слезы.

– Прости меня, Учитель, – прошептал он еле слышно. – Прости…

Что именно должен простить Учитель – этого не смог бы сказать и сам Гельбиш. Может быть, смерть Гуны, а может быть, то, что предстояло совершить по отношению к самому Учителю. Скорее всего – последнее. А возможно, и то и другое… И многое еще…

Впрочем, мимолетная расслабленность, столь несвойственная Министру Порядка, прошла быстро. Нельзя было поддаваться сентиментальности: судьба Лакуны, ее будущее зависели сейчас от того, как быстро и решительно будет действовать он, единственный человек, знающий, какая опасность нависла над страной.

Гельбиш нажал кнопку селектора и приказал немедленно собрать Совет при Диктаторе. Затем он распорядился доставить из Гарзана задержанного бандита по имени Сургут, причем сделать это сегодня же.

Оставалось еще одно дело, самое важное: послать в клинику Гарбека людей, которые должны… Но именно в этом, действительно важнейшем деле Гельбиш ощущал наибольшую неуверенность.

Он все еще не мог решиться на то, чтобы физически уничтожить Учителя… Он знал: это самое правильное, быть может единственно верное решение. И все же не мог. Можно, конечно, отправить его в Доманганский замок, где когда-то лакунские императоры содержали особо важных государственных преступников. Но замок заброшен и полуразрушен, его надо восстанавливать. Да и не так просто сохранить тайну, скрыть подлинную личность заключенного.

Он долго сидел, прикрыв рукой глаза, и думал, думал, думал.

И наконец решился.

Он пошлет в клинику Гарбека Раиса и двух сакваларов с тем, чтобы они немедленно доставили опасного маньяка, вообразившего себя Диктатором, в резиденцию. Кстати, доктору Гарбеку тоже придется сопровождать своего пациента. Он снял трубку селектора и, услышав голос Раиса, приказал ему немедленно явиться.

Что касается Парваза, секретарши Диктатора, а также других, возможно подозревавших об исчезновении Кандара, то тут Гельбиш не видел особой проблемы, так же как и в том, чтобы заставить Сургута признаться в убийстве Диктатора по поручению Куна Кандара.

Все десять членов Совета собрались в Зале заседаний и восседали за огромным круглым столом, в массивных креслах, спинки которых украшал герб Лакуны. Слегка встревоженные экстренным вызовом, они молча ожидали появления Диктатора.

Но вместо Диктатора в зал вошел Министр Порядка и сел на место председателя, в кресло, отличавшееся от остальных десяти большей массивностью и величиной герба.

Удивленные этим обстоятельством – Гельбиш редко являлся на заседания Совета, – присутствующие растерянно переглянулись.

Некоторое время Гельбиш сидел молча, опустив голову. Наконец он выпрямился и обвел присутствующих тяжелым взглядом. С подобающей медлительностью и сдержанной скорбью он сообщил о злодейском убийстве Великого Преобразователя Лакуны. Убийца тайно проник на территорию резиденции и, пробравшись в спальню Диктатора, двумя выстрелами в сердце оборвал его жизнь. Убийца схвачен, личность его установлена. Это некий Сургут, активный участник Гарзанского восстания, личный друг Куна Кандара.

Члены Совета подавленно молчали. Раздались рыдания – это не совладал со своими чувствами престарелый генерал.

– Господа члены Совета, – продолжал Гельбиш. – Гроб с телом Диктатора будет выставлен во Дворце Нации, чтобы народ Лакуны мог отдать последний долг своему Вождю и Учителю. Но образ великого Лея Кандара должен остаться в памяти народа вечно живым, ничем не омраченным. Вид убитого не должен оскорблять веру и любовь тех, кто знал его живым, кто верил ему – живому, кто любил его – живого. Поэтому гроб должен быть выставлен закрытым.

Члены Совета дружно закивали в знак одобрения. Престарелый генерал даже зааплодировал, но, встретив удивленные взгляды остальных, тут же оборвал свои аплодисменты.

Поднялся Уйва Чобаш. Срывающимся голосом, но достаточно выразительно поэт продекламировал тут же сочиненное гекзаметром четверостишие – как он пояснил, начало траурной песни, звучавшее весьма трогательно и даже величественно. В заключение он выразил восхищение мудрым и дальновидным решением Министра Порядка.

Один за другим члены Совета вставали и выражали глубокую скорбь по поводу безвременной гибели Отца Лакунского Народа. Все, дрожа от негодования, проклинали гнусного и подлого убийцу и требовали его публичной казни по древним законам Лакуны, а именно колесования.

Слезы стояли в глазах Великого Мусорщика. Даже великан-молотобоец тихо всхлипывал, утирая рукавом нос.

Когда все десять произнесли приличествующие случаю речи, поднялся Гельбиш. Он сказал, что в соответствии с давними пожеланиями Диктатора предлагает на пост Главы Государства самого популярного человека Лакуны, верного последователя Лея Кандара, Великого Мусорщика Грона Барбука.

От испуга Великий Мусорщик издал непристойный звук. И хотя звук был достаточно громок, его не услышали: все, вскочив с мест, бурными аплодисментами приветствовали нового Диктатора.

Правительственное сообщение

Совет при Диктаторе с глубочайшим прискорбием сообщает, что вчера в 11 часов вечера трагически погиб от руки наемного убийцы Великий Преобразователь Лакуны, гениальный ученый-гигиенист, почетный член Лондонского королевского общества, а также академий наук Франции, Испании, Италии, Голландии, Японии, Монако, Греции, Колумбии, Диорисии, Сарданелы и Мойвы, лауреат премий Гельмгольца, Пастера, Гешонека, Коха, Менделеева, Гвадеамуса и Шамрая, кавалер двадцати девяти орденов Сана высшей степени с двумя золотыми метлами, Вождь и Отец Новой Лакуны, Лей Кандар.

Подлый убийца, подкупленный презренными врагами Лакуны, мечтающими вернуть нашу страну к прежним временам нищеты и бесправия, двумя выстрелами в сердце оборвал доблестную жизнь нашего любимого Вождя и Учителя.

Во время покушения погиб, защищая Диктатора, его верный телохранитель Кош Парваз.

Убийца, некий Сургут, участник Гарзанского восстания, на первом же допросе признался, что действовал по поручению Куна Кандара, злейшего врага Новой Лакуны.

Совет при Диктаторе

Глава тридцать первая

Обедать к себе домой Сум Гарбек отправился в том состоянии духа, которое принято называть смятением.

Конечно, его не могло не радовать предстоящее награждение орденом Сана с Золотой медалью Кандара – награде сопутствовала весьма солидная пенсия и, соответственно, обеспеченная старость. Однако поведение Гельбиша, не признавшего нового пациента Леем Кандаром, вселяло в Гарбека сильнейшее беспокойство. Он-то слышал их разговор!

Каким образом Диктатор оказался в санлаге, а затем у него в клинике, Гарбек понимать отказывался. Однако он хорошо знал, что в этом безумном мире может произойти все что угодно, и чем фантастичней событие, тем, как ни странно, естественней.

Он понимал: Гельбиш решил избавиться от своего Учителя. А он, Гарбек, вынужден принимать участие в этом грязном деле. Однако подслушанный разговор внушил ему некоторую симпатию к Кандару, и он испытывал совершенно необычное для себя чувство, известное под названием “муки совести”. Вместе с тем он ощущал тягостное сосущее неудобство где-то под ложечкой, что было чисто физическим проявлением самого обыкновенного страха. Чтение исторических сочинений, к которым он прибегал для того, чтобы еще раз убедиться, что мир не сегодня и не вчера сошел с ума, подсказывало ему, что причастность к подобным делам – штука небезопасная.

Гарбек жил в двухэтажном флигеле, где когда-то размещались императорские конюхи. Убежденный холостяк, он жил один, пользуясь услугами бывшей санитарки, сравнительно молодой особы, крепкой широколицей бабенки, в обязанности которой входило приготовление пищи, поддержание чистоты в доме и избавление хозяина от чувства одиночества, посещавшего его по меньшей мере два раза в сутки, особенно по вечерам. Именно в этой услуге он нуждался сейчас, после всего пережитого. Но встретила она его испуганно и, даже не дав себя обнять, скрылась в кухне.

Гарбек был слегка озадачен, но, решив, что выяснит причины ее странного поведения во время обеда, стал подниматься по винтовой лестнице к себе в кабинет.

Здесь Гарбек с изумлением обнаружил незнакомого молодого человека, сидевшего за его письменным столом и погруженного в чтение объемистой рукописи. У окна стоял саквалар с автоматом на плече. При появлении Гарбека молодой человек поднялся, вышел из-за стола и протянул хозяину руку.

– Ален Розовский, – представился он. – Вы Сум Гарбек?

– Да… – Гарбек бросил испуганный взгляд на рукопись, лежавшую на столе.

Эта рукопись хранилась в особом, тщательно скрытом тайнике. Вчера вечером он извлек ее, дабы сделать кое-какие исправления, а утром забыл спрятать. Ален заметил его взгляд и улыбнулся:

– Не волнуйтесь, доктор Гарбек, вам ничто не угрожает. Во всяком случае – пока. Садитесь.

И Гарбек, подчиняясь, сел в высокое кресло, служившее когда-то главному императорскому конюху.

– Жаль, что мне не удастся дочитать вашу рукопись, – снова улыбнулся Ален. – Здесь семьсот страниц, я успел одолеть всего двести. Должен признаться, давно не читал ничего более любопытного!

Гарбек почувствовал себя оскорбленным. Слово “любопытное” показалось ему слишком слабым и даже пренебрежительным для оценки труда, которому он отдал последние десять лет жизни.

– Что же вы нашли… любопытного? – спросил он мрачно.

– Ну, хотя бы то, что затронутые вами проблемы в некотором отношении занимают и меня.

Гарбек взглянул на него подозрительно: человека, явившегося в его дом в сопровождении саквалара, “История психических заболеваний” могла интересовать только как доказательство нелояльности ее автора.

– Любопытно и то, что в Лакуне нашелся человек, попытавшийся опровергнуть доктрину Лея Кандара, – продолжал Ален.

То, чего Гарбек опасался с первых дней Нового Режима, произошло. Лучшее, на что он может рассчитывать, – палата в его же собственной клинике. И вдруг с удивлением понял, что страх, мучивший его все эти годы, куда-то пропал. Рукопись будет уничтожена. Не все ли равно, что будет с ним…

– Я не ставил себе задачи опровергать учение Кандара, – проговорил он тусклым голосом, так, на всякий случай. – Это чисто научное сочинение. Я врач. Политика меня не интересует.

Действительно, в сочинении Гарбека не упоминалось имя Кандара. В нем исследовались причины и история психических заболеваний. Но уже эпиграф, открывающий рукопись, не оставлял сомнений в позиции автора. Знаменитое изречение “Менс сана ин корпоре сано” заканчивалось вопросительным знаком.

В своем труде автор исходил из предположения, на взгляд Алена, не лишенного остроумия, что психические заболевания получили широкое распространение именно в Новое время, которое Гарбек датирует победой монотеистических религий. По убеждению Гарбека, оргии и вакханалии, свойственные язычеству, способствовали психическому равновесию человека. Они давали выход инстинктам, называемым теперь низменными. Не случайно древние иудеи так долго и активно сопротивлялись воле Иеговы, снова и снова впадая в язычество, предаваясь поклонению Ваалу и Астарте. Христианству пришлось прибегать к огню и мечу, чтобы покорить Европу. Однако запрещение и преследования оргиастических ритуалов не могли уничтожить их первопричины – инстинктов, связанных с агрессивными и сексуальными началами, свойственными природе человека. Подавленные, загнанные внутрь, не имеющие законного выхода, они мстят человечеству широким распространением неврозов и психических заболеваний. Чем дальше шло развитие современной цивилизации, тем шире распространялись психические заболевания. И чем сильнее пресс так называемой законности и регламентации, тем активней подавленные инстинкты рвутся наружу, проявляясь в самых неожиданных, подчас поистине чудовищных формах.

– Вы уничтожите мою рукопись? – спросил Гарбек удрученно.

– Вы принимаете меня за агента Гельбиша? – засмеялся Ален. – Вы ошибаетесь. И хотя вы видите меня впервые, но имя мое вам небезызвестно.

– Ваше имя?..

– Да. В шестой главе вы цитируете мои статьи, посвященные атавистическим верованиям. Кстати, откуда вы их раздобыли? – усмехнулся Ален. – Пользуетесь контрабандой?

– Вы Ален Колле? – изумился Гарбек.

– Да. Так я подписываю свои статьи.

Гарбек перевел недоуменный взгляд на саквалара, смотревшего на него с добродушной, чуть насмешливой улыбкой.

– Мой друг, мастер Йорг, – представил его Ален. – Мундир слегка тесноват ему, но ничего не поделаешь – тот, у кого он позаимствован, на голову ниже Йорга.

– Простите, – окончательно растерялся Гарбек. – Но чем я обязан?..

– Тем, что вы директор Клиники имени Лея Кандара, – сказал Ален. – Я бы с удовольствием продолжил беседу о вашем сочинении, но, к сожалению, есть дело более неотложное.

– Неотложное? У вас – ко мне?

– Да. Вчера вечером в вашу клинику доставлен из Гарзанского санлага пациент. У меня есть основания полагать, что он назвал себя Леем Кандаром.

Гарбек привычным жестом схватился за мочку уха, но это не помогло понять, откуда Алену стало известно то, о чем знали только он и Гельбиш.

– О пациентах клиники я не имею права говорить ни с кем, кроме ближайших родственников, – отвечал он осторожно.

– И тем не менее вы сообщили о нем Гельбишу? И он, как любящий родственник, немедленно прилетел, чтобы его повидать?

Значит, он все же человек Гельбиша, подумал Гарбек с тоской. Иначе откуда ему знать о звонке в резиденцию.

Ален рассмеялся, глядя на потерянное лицо хозяина:

– Все очень просто, дорогой Гарбек. Поразительное сходство вновь прибывшего пациента с Диктатором не могло не обеспокоить вас. А появление Гельбиша нельзя объяснить иначе как тем, что вы дали ему знать о вашем беспокойстве.

Сообщать, как он с помощью Йорга, переодетого в форму злополучного Лорка, узнал в санлаге об отправке Кандара в клинику Гарбека, Ален не счел нужным, так же как и то, что со вчерашнего дня вместе с Йоргом вел наблюдение за всем, что происходило в бывшем императорском имении.

– Да, – вырвалось у Гарбека. – Он действительно необычайно похож на нашего Диктатора…

– Похож? – снова засмеялся Ален. – Бросьте, Гарбек! Вы отлично знаете, что он в самом деле не кто иной, как Диктатор.

– Если бы это было так, – промямлил Гарбек, – Гельбиш не оставил бы его в клинике.

– И тем не менее вчера из санлага к вам доставили именно Кандара. И вы это знаете. Так же как и Фан Гельбиш.

Ален смутно догадывался, что между Гельбишем и Кандаром произошел какой-то разговор, побудивший Фана оставить Диктатора в клинике. Не исключено, что Кандар высказал ему все, что думает по поводу увиденного в Вэлловом урочище и в Гарзанском санлаге.

– Да. У меня в клинике находится Лей Кандар, – опустив голову, признался Гарбек.

– Так вот, Гарбек. – Ален поднялся из-за стола. – Вы проводите меня к вашему пациенту и дадите машину для перевозки больных. Есть вопросы?

– Я… Я не имею права… – пробормотал Гарбек и, подняв голову, робко взглянул на Алена.

И вдруг понял, что сделает то, что требует этот человек.

– Хорошо! – ответил он. – Я сделаю это. Только не думайте, что я соглашаюсь из страха! Да, я ненавижу установленный ими порядок, смеюсь над их идеями… Но я слышал их разговор… Завтра рано утром…

– Сейчас! – сказал Ален. – Немедленно!

– Хорошо… – согласился Гарбек. – Но вы возьмете меня с собой. И эту рукопись.

Ален пожал ему руку.

Они нашли Кандара сидящим на койке и внимательно рассматривающим желтоватый подтек на стене, напоминавший не то меч, не то опрокинутый крест.

– Вы? – спросил он, увидев Алена. – Вас тоже признали сумасшедшим?

– Нет, дорогой Диктатор, – улыбнулся Ален, – меня пока сумасшедшим не признали, хотя я заслуживаю этого больше, чем вы.

– А я постепенно прихожу к выводу, что эта клиника – самое подходящее для меня место. Не правда ли, доктор Гарбек?

– Все мы имеем большее или меньшее право на место в этой клинике. Но я предпочел бы видеть на вашем месте Гельбиша.

– Да, да… Гельбиш… Он-то не сомневается, что я сошел с ума.

Диктатор снова уставился на подтек на стене. Ален и Гарбек переглянулись.

– Господин Диктатор, – сказал Гарбек, – смею вас заверить, что у меня как у специалиста нет никаких оснований считать вас больным, требующим изоляции.

– Благодарю вас! – с насмешкой ответил Кандар. – А зачем с вами мой будущий зять?

Гарбек удивленно взглянул на Алена.

– Затем, чтобы увезти вас отсюда. Мария ждет вас.

– Мария? Да, да… Моя дочь Мария… Ну что ж, едем к Марии.

Кандар поднялся с койки и еще раз оглянулся на стену.

– Скажите, на что похож этот подтек? – спросил он и, не дожидаясь ответа, шепнул: – На меч. Когда-то таким мечом, похожим на крест, пользовался палач… Если долго смотреть… Идемте!

Больничная машина выехала из ворот и едва успела добраться до шоссе, как возле клиники опустился вертолет.

Из вертолета вышли двое сакваларов и Раис. Раис широким шагом направился к клинике. У входа его встретил долговязый старик с детским выражением голубых, чуть удивленных глаз.

– Дежурный врач Мор Кадич, – представился он.

– Проведи меня к Гарбеку, – приказал Раис.

– Доктор Гарбек только что уехал, – растерянно моргая, сообщил Кадич.

Раису было приказано доставить в резиденцию Гарбека и какого-то сумасшедшего, вообразившего себя Кандаром. Отсутствие Гарбека поставило его в тупик.

– Где тут телефон? – прохрипел он.

Кадич провел его в кабинет Гарбека. С резиденцией его соединили тотчас же, однако Гельбиша на месте не оказалось, и Раис с неудовольствием понял, что придется думать самому.

Он стал мучительно вспоминать приказ Гельбиша. Но кроме слов “срочно” и “не теряя ни минуты”, вспомнил только трижды повторенное “сумасшедший, вообразивший себя Диктатором”. Имя Гарбека Гельбиш произнес всего один раз. “Кстати, захвати и директора клиники”, – вставил Гельбиш как бы между прочим. И Раис сделал вывод: важнее всего доставить сумасшедшего, причем – не теряя ни минуты!

– Где тут псих, вообразивший себя Диктатором? – спросил он Кадича.

Кадич не имел никакого представления о событиях, связанных с Кандаром, поскольку заступил на дежурство всего полчаса назад.

– Их у нас два, – сказал он, улыбаясь своей детской улыбкой.

– Два?!

Снова Раису пришлось напрячь свой крохотный мозг. Однако на этот раз решение пришло быстро. Два так два! Гельбиш сам разберется, который из них ему нужен.

– Давай обоих!

Садясь в вертолет, Заячья Губа насмешливо поглядывал на своего соперника. Он не сомневался, что завещание матери Кандара обнаружено и его везут в резиденцию, чтобы вручить принадлежащую ему по праву власть. Череп пребывал в некоторой тревоге: не так легко доказать, что именно в нем ожил бессмертный дух Кандара.

В последний момент, решив, что Гарбека вполне может заменить долговязый Кадич, Раис сунул в вертолет и его. После чего, вздохнув с облегчением, отдал приказ подниматься в воздух.

Больничная машина с Кандаром миновала Гарзан и преодолевала крутой подъем, когда Ален заметил вертолет. Вертолет летел вдоль шоссе. Внезапно он исчез. Вместо него в небе появилась огненная вспышка, тут же превратившаяся в черное облако. А через мгновение они услышали приглушенный расстоянием взрыв.

Глава тридцать вторая

Фан Гельбиш в парадном мундире, при всех регалиях стоял среди членов Совета при Диктаторе перед высоким, усыпанным цветами постаментом, на котором возвышался белый с золотыми кистями гроб.

Нескончаемым потоком в торжественно скорбном молчании проходили мимо постамента жители столицы и специально назначенные представители всех городов и поселков Лакуны. Правда, для того чтобы увидеть гроб, им приходилось слегка задирать голову, поскольку постамент был очень высок, а это отчасти нарушало картину всеобщей скорби. Впрочем, не исключено, что высоко поднятые головы скорбящих следовало воспринимать как уверенность в том, что смерть Диктатора не сломила веру народа в его дело.

Сводный оркестр Армии сакваларов играл попеременно траурные и победные марши.

Впереди, у самых ступенек постамента, стоял опустив голову новый Диктатор Лакуны, Великий Мусорщик Грон Барбук. На нем был парадный мундир Кандара, сидевший несколько мешковато, поскольку в спешке забыли сшить новый, специально для него. В глазах старика блестели неподдельные слезы.

Гельбиш хранил торжественно-скорбное выражение лица, подобающее верному другу и ученику покойного. Вряд ли можно было упрекнуть его в лицемерии: он искренне и по-настоящему глубоко переживал “уход” Учителя, как он называл про себя это огорчительное событие. Для него не имело значения, что в белом гробу с золотыми кистями лежит не Учитель, а всего лишь его верный телохранитель Парваз. Он прощался с самым дорогим человеком на свете – с Учителем и Другом Леем Кандаром.

Впрочем, искренняя и глубокая скорбь не мешала ему снова и снова мысленно проверять, все ли он предусмотрел в своих действиях. В их правильности, а главное – необходимости он не сомневался.

Накануне, получив сообщение о гибели вертолета, он лично прибыл на место происшествия. Обломки раскидало на довольно большой площади, а останки тех, кто летел в нем, оказались изуродованными настолько, что опознать кого-либо не представлялось возможным. Однако по обнаруженным обрывкам больничной одежды Гельбиш заключил, что бедняга Раис точно выполнил его приказ.

Вернувшись в резиденцию, Гельбиш отдал распоряжение открыть доступ к телу с утра. На 12 часов следующего дня назначалось торжественное сожжение тела покойного.

В соответствии с Гигиеническим Уставом захоронение умерших граждан Лакуны в землю категорически запрещалось. Покойников надлежало сжигать в крематориях, существовавших в каждом городе. После сожжения прах в присутствии родственников покойного развеивался в специально отведенном месте. Развеивание происходило при помощи РПП – так называемой рассеивающей пневматической пушки.

Случалось, что близкие покойного, вопреки Уставу, хоронили его тайно где-нибудь в горах или другом потаенном месте. Однако подобное нарушение считалось одним из тягчайших и каралось уже не пребыванием в санлаге, а годом тюремного заключения.

Само собой разумеется, что создатель Гигиенического Устава не мог, да и не должен был избежать обязательного сожжения и развеивания праха.

Робкое предложение Барбука сохранить набальзамированные останки Диктатора в специально построенном из шедарского стекла мавзолее вызвало вполне разумное возражение Гельбиша, напомнившего, что сам Кандар никогда не делал для себя исключения, строго следуя установлениям, им же изданным, и что Совет уже принял решение, чтобы образ Великого Преобразователя Лакуны навсегда остался в памяти народа вечно живым.

Однако будничное сожжение тела в крематории и развеивание праха при помощи РПП все же не соответствовало высокому значению личности Диктатора. Поэтому, по предложению Гельбиша, восторженно встреченному всеми членами Совета, было решено сжечь гроб с телом покойного на костре из сандаловых бревен в присутствии самых достойных граждан Лакуны.

Об этих сандаловых бревнах в количестве тридцати штук вспомнил престарелый генерал. В свое время он лично доставил их из Индии для какой-то прихоти последнего императора, так и не успевшего воспользоваться ими из-за своей скоропостижной кончины. Генерал выразил уверенность, что за прошедшие годы бревна хорошо высохли и будут отлично гореть.

Местом сожжения выбрали высокую скалу невдалеке от столицы, носившую название Скала плача. Легенда связывала название с матерью той самой Ланы, которая полюбила благородного разбойника, саквалара Торваза, и была повешена вместе с ним. Будто бы именно на этой скале мать оплакивала свою дочь и, убитая горем, бросилась с нее в бушующие волны моря.

Скала плача представляла собой небольшое плато, весьма удобное для задуманной Гельбишем церемонии. И пока во Дворце Нации мимо гроба Диктатора проходили скорбящие граждане, здесь сооружалась поленница из сандаловых бревен, а вокруг строились трибуны для тех, кто будет удостоен чести присутствовать при торжественной церемонии сожжения гроба Диктатора.

Люди шли и шли мимо Гельбиша, и вдруг он подумал, что они как-то странно смотрят на гроб. Эта странность не давала ему покоя, пока он не понял, что она есть не что иное, как едва скрываемое недоумение. Гельбиш неожиданно разозлился: им мало того, что они видят гроб! Им надо собственными глазами увидеть покойника, убедиться, что он действительно мертв! Гельбиш почувствовал глубокое отвращение к этим людям, ради которых он пошел на то, чтобы уничтожить самого дорогого, единственного любимого им человека.

Поздно вечером, после того как последние граждане продефилировали перед гробом и огромный зал опустел, усталый от долгого пребывания в неподвижности Гельбиш отправился домой.

У гроба остался только почетный караул под командой Маркута.

В кабинете Гельбиш скинул тяжелый, звякающий медалями и орденами мундир и швырнул его на пол. Опустившись в кресло, он закрыл лицо руками – и снова бесконечной лентой потянулись люди с задранными кверху головами, с выражением растерянного недоумения на лицах.

Неожиданно он услышал негромкий смех. Гельбиш открыл глаза и увидел стоящего в дверях Диктатора. На нем была голубая пижама с инициалами Психиатрической клиники имени Лея Кандара. Он смотрел на Гельбиша и тихо смеялся.

– Устал, Фан? – спросил он и, подойдя ближе, присел на стол.

Почему-то не его появление, а то, как небрежно, по-мальчишески, уселся он на стол, больше всего поразило Гельбиша. Всегда корректный, можно сказать даже церемонный, Кандар никогда себе такого мальчишества не позволял.

– Устал, Учитель, – произнес он растерянно. – Весь день на ногах…

Непостижимо, как мог уцелеть Кандар при взрыве вертолета и как – в таком виде – проник незамеченным в его кабинет! Тем не менее он здесь. Он, чей белый с золотыми кистями гроб стоит во Дворце Нации, чье тело должно быть сожжено на костре из сандаловых бревен завтра в двенадцать часов дня. Но для народа Лакуны Кандар мертв. Как сказано в правительственном сообщении, убит двумя выстрелами в сердце… Что ж… Значит, так и будет. Именно двумя.

Гельбиш протянул руку к ящику стола, где лежал револьвер.

– Не спеши, Фан, – снова засмеялся Кандар. – Еще успеешь. Давай поговорим на прощание.

Гельбиш отдернул руку. Он не мог противостоять власти Учителя.

– Я понимаю тебя, Фан. Очень хорошо понимаю. Ты прав: идея важней человека. Ты действительно преданный и верный друг. И я пришел, чтобы помочь тебе.

– Помочь? – не понял Гельбиш.

– Нехорошо, что вместо меня в гробу лежит Парваз. В этом есть что-то от черного юмора. А я, знаешь, не очень понимаю юмор. Не люблю! Особенно черный. Уж если кого-нибудь сжигать – костер из сандалового дерева, подумать только! – то, уж конечно, не Парваза. Так торжественно сжигать можно только меня!

Гельбиш слушал Кандара с возрастающим недоумением. В его словах, вполне справедливых, все же чувствовалась насмешка… Да и голос чем-то похож на голос Гуны. А Кандар смотрел на него с улыбкой, будто ожидая ответа.

– У меня… э… не было иного выхода, – пробормотал Гельбиш.

– Кстати, Гуна… – будто угадал его мысли Кандар. – Зачем понадобилось убивать старую женщину? Нехорошо… Ох, нехорошо… Впрочем, понимаю: в таком деле надо обезопасить себя со всех сторон. Ты всегда был чертовски предусмотрителен! Взрыв вертолета! Недурно придумано.

– У меня не было другого выхода, – снова повторил Гельбиш.

– Гекатомба! Настоящая гекатомба! – почти с восхищением воскликнул Кандар. – Я ухожу из жизни как какой-нибудь древний вождь. Со мной уходят все мои близкие, даже телохранитель! А может, и тогда, в древности, их всех убивали, чтобы не мозолили глаза новому властителю? Кстати, ты назначил Диктатором Барбука. Ты не находишь, что мусорщик, пусть даже и великий, в роли Диктатора, ну, скажем… чуть-чуть смешон?

Гельбиш снова потянулся к ящику.

– Спешишь, Фан, спешишь… – покачал головой Кандар. – Не бойся, я не уйду. Я же понимаю, что после того, как я разуверился в своей собственной идее, мне не остается ничего иного, кроме как умереть. Да… Значит, Грон Барбук. Но почему именно он?

– Барбук – самый популярный человек в Лакуне, – неуверенно ответил Гельбиш.

– И ни в чем тебе прекословить не станет, – усмехнулся Кандар. – А когда он тебе надоест, ты сожжешь его на костре. Ты позаботился оставить для него немного сандаловых бревен?

И снова Гельбишу почудилось, что с ним говорит не Кандар, а Гуна. Треклятая старуха! Ее голос, ее манера издеваться.

– Не сердись, Фан, – примирительно проговорил Кандар уже своим голосом. – Просто я думал, что ты выглядел бы на месте Диктатора более импозантно, чем бедняга Барбук.

– Вы должны знать, Учитель, – мрачно произнес Гельбиш, – то, что я сделал… Я сделал не затем, чтобы самому стать Диктатором! Власть не прельщает меня.

– Врешь, Фан! – строго сказал Кандар. – Власть – единственное, что тебе по-настоящему нужно! Еще с тех пор, когда ты был культуристом и наращивал мускулы. Да и при мне… Кто обладал не номинальной, а подлинной властью? Не ты ли?

Гельбиш неожиданно кивнул в знак согласия. И тут же отрицательно покачал головой.

– Я любил вас, Учитель, – забормотал он. – Всегда любил. И сейчас… люблю… предан вам и вашим идеям… до…

– До последней капли моей крови, – сказал Кандар.

Гельбиш резким движением распахнул ящик и взял револьвер. Кандар только ухмыльнулся.

– Скажи, Фан, а что потом? – спросил он тихо, уже безо всякой насмешки.

– О чем вы, Учитель?

– Что будет с Лакуной? Когда ты станешь ее… хозяином? Куда ты поведешь ее?

– По пути, начертанному вами! – ответил Гельбиш, перезаряжая револьвер.

– Нет, Фан. Мой путь кончается тупиком. Если ты еще не понял, то скоро поймешь. Чтобы вести народ, надо дать ему цель. Я знаю, какую цель ты ему дашь. Ты засадишь в санлаги всех, кто только посмеет противоречить твоей цели, всех, кто мог бы посметь… противоречить…

– Моя цель? – нахмурился Гельбиш. – Вы знаете мою цель?

– У тебя одна цель – власть! Ты ее получил. Но ты не удовлетворишься властью над крохотной Лакуной. Ты захочешь большей власти! И ты научишь людей считать себя выше других, научишь презирать других. Ты призовешь их заставить этих – других – стать такими же, как они, силой! Ты превратишь народ Лакуны в свое послушное орудие в борьбе за Большую Власть!

Гельбиш поднял револьвер.

– Но ты не Наполеон, Гельбиш! Не Александр Македонский! А Лакуна всего лишь маленькая Лакуна. Несчастная, богом обиженная страна.

– Замолчи! – крикнул Гельбиш.

Он выстрелил. Два раза. Выстрелил точно в сердце. Но Кандар не упал. Он стоял и смеялся.

– Ты погиб, Гельбиш! Во Дворец Нации ворвалась толпа и, смяв караул, вскрыла гроб! – Последние слова Кандар произнес хриплым голосом Маркута.

Гельбиш очнулся и открыл глаза. Перед ним стоял Маркут.

– Что ты сказал?!

– Во Дворец ворвалась толпа и вскрыла гроб Диктатора. – Лицо Маркута было белым как полотно. – С ними… Вэлл, – прошептал он чуть слышно.

– Что?! Вэлл?!

– Да… Вэлл…

Глава тридцать третья

Большинство контрабандистов, промышлявших вдоль южной границы, проживали в горных деревушках близ Гарзана и в обычное время вели жизнь примерных граждан. Старик Бурт, не склонный подчиняться Гигиеническому Уставу и прочим установлениям Нового Режима и, как утверждали его друзья, не желая расставаться со своей когда-то ярко-рыжей бородой, вел жизнь почти отшельническую. Он устроил себе жилище в труднодоступном уголке, на северном склоне Гонша, в пещере, обнаруженной им под небольшим водопадом.

Старик – впрочем, в те времена он был не так уж стар – соорудил наверху небольшую плотину и нечто вроде шлюза, с тем чтобы иметь возможность отводить водопад и таким образом открывать и закрывать вход в пещеру.

Здесь он не только жил, но и держал переправленную через границу контрабанду. В куче вещей, сваленных в углу, можно было обнаружить и ящик с джином, и бутылки виски, и блоки американских сигарет, и транзисторные приемники, и еще множество не дозволенных к употреблению предметов.

Невысокий, коренастый, заросший до самых глаз рыжей с обильной проседью бородой, с неправдоподобно густыми бровями, из-под которых выглядывали острые, внимательные глазки, в мохнатом козьем жилете, он казался Марии каким-то лесным чудищем.

В первое мгновение, увидев его, она вскрикнула от испуга, но вскоре прониклась к нему полным доверием, привыкнув к его устрашающему облику.

Оказавшись в столь романтическом и необыкновенно красивом месте, Мария вдруг воспылала горячей любовью к своей родине и, расплакавшись, заявила, что ее сердце не выдержит разлуки с Лакуной. Но тут же испугалась, что Ален оставит ее, и объявила, что во всяком случае не перешагнет границы, не попрощавшись с отцом.

И вот отец стоял перед ней. Небритый, в каком-то пегом костюме, взятом из гардероба Гарбека, он показался ей таким жалким, что она с трудом удержала слезы.

Кандар слабо улыбнулся и обнял ее.

– Отец, – прошептала она, – прости меня…

За шумом водопада Кандар не расслышал ее слова. Скорее догадался по ее лицу, что она просит прощения.

– Да, да… – проговорил он все с той же слабой улыбкой. – Все хорошо… хорошо…

– Вам надо отдохнуть, дорогой Диктатор, – сказал Ален.

– Диктатор… – с усмешкой повторил Кандар. – Да, да… отдохнуть, если можно.

Мария повела отца в жилище Бурта. Возле костра он заметил рослого саквалара, мирно обсуждавшего что-то с бородачом в грязном меховом жилете, по-видимому, с тем самым контрабандистом, о котором говорил по дороге Ален. Конечно, саквалар, дружески болтающий с закоренелым контрабандистом, – зрелище необычное, но за эти дни Кандару довелось быть свидетелем стольких событий, гораздо более впечатляющих, что он перестал чему-либо удивляться.

Мария уложила отца на деревянные нары, покрытые тощим тюфячком. Кандар не нашел в себе силы раздеться, да и мысль такая не пришла ему в голову. Мария укрыла его грубым одеялом, и он тут же уснул. Мария прикрутила огонек карбидной лампы и вышла.

Она нашла Алена беседующим с Гарбеком возле поваленного дерева с вывороченными корнями.

– Это из-за меня, – сказала она, стараясь не заплакать. – Но я должна была с ним проститься… Я не могла…

– Нет, Мария, – покачал головой Ален. – Это моя вина. Я не должен был тащить его смотреть эту оргию…

– Ему нельзя возвращаться, – сказал Гарбек.

– Да. Ему придется покинуть Лакуну, – согласился Ален.

– С нами! – обрадовалась Мария, но тут же сникла. – Нет… Отец не пойдет на это!

– Ему нельзя оставаться, – повторил Гарбек. – Гельбиш, несомненно, уже сообщил о его гибели.

– И воскреснуть ему не позволит, – прибавил Ален.

– Боже мой! – воскликнула Мария. – Что мы наделали?!

Ален и Гарбек промолчали.

Кандар проснулся среди ночи. При тусклом свете карбидной лампы он увидел Марию, дремавшую возле него на табурете. С верхних нар на него обрушивался могучий храп двух отменно здоровых мужиков, своеобразный дуэт, в котором каждый из участников пытался перещеголять другого неожиданными фиоритурами.

Кандар закрыл глаза, но сон долго не возвращался.

Он, всемогущий Диктатор Лакуны, лежал в пещере контрабандиста, среди людей, враждебных его делу. Но самое удивительное – это было единственное место, где он мог не опасаться за свою жизнь.

Жизнь… Но ведь его, в сущности, уже нет! Он погиб при взрыве вертолета. Гельбиш пожертвовал им, чтобы спасти от него самого его же собственную идею… Кандар вспомнил, как тот, пятясь, покидал его палату, вспомнил его прищуренный, жесткий и решительный взгляд, как хлопнула дверь…

и вдруг затрещали выстрелы…

обезумевшие люди кидались под автоматы, падали в пропасть…

полуголый детина направлял воняющую карболкой струю прямо ему в лицо…

бился в судорогах связанный смирительной рубашкой человек, похожий на скелет, обтянутый кожей…

смеялся коротыш с заячьей губой…

ты не знаешь, что Гельбиш отправил на тот свет Лиллиану…

Кандар застонал и снова открыл глаза.

Нет! Он не хотел этого! Он мечтал сделать свой народ счастливым. Если бы не Гельбиш…

Но без Гельбиша не было бы Революции 19 Января. Гельбиш дал ему власть. Незачем себя обманывать: Новая Лакуна – это не только Кандар, но и Гельбиш. Они одно целое. Он и Гельбиш… Гельбиш и он…

“Я часть той силы, которая, стремясь ко злу, творит добро…” Так, кажется, говорит Мефистофель. А он кто? Фауст? Но что такое Фауст без Мефистофеля? Я часть той силы, которая, стремясь к добру, творит лишь зло… Да, да – это о нем.

И вдруг он пожалел, что там, в вертолете, его не было…

Утром, умывшись под водопадом и проделав комплекс утренних упражнений, Кандар подошел к костру, где собралась вся пестрая компания, в которой он оказался. Вила, робея, протянула ему жестяную миску с похлебкой из дичи, приготовленной отнюдь не в соответствии с Законом о Питании.

Он ел молча, отрешенно глядя на сверкающую непереносимой белизной двуглавую вершину Гонша, ел, по привычке тщательно прожевывая пищу, но безо всякого аппетита. Поев, он так же молча кивнул Виле, выразив этим свою благодарность, и зашагал мимо водопада к небольшой поляне, усыпанной белыми, покрытыми ржавым лишайником камнями.

Мария последовала за ним, но он, не оборачиваясь, сделал рукой жест, означавший, что хочет побыть один.

– Не спускайте с него глаз, – сказал Гарбек. – В таком состоянии человек легко может наложить на себя руки.

Ален понимающе кивнул – оснований для этого у Кандара вполне хватало. Решили, что Мария будет издали следить за отцом.

Кандар спустился по узкой каменистой тропке к ручью. Он присел на камень и вдруг, совсем рядом, услышал чьи-то голоса.

– А потом кто-то вынес меня из леса. – Голос был женский. – Я потеряла сознание у Столового камня, а очнулась у самой дороги.

– Это был я, Лана, – ответил мужской голос, в котором Кандар узнал Йорга.

– Ты?.. Как странно, – проговорила Лана. – Знаешь, тот… Я часто видела его во сне по-разному… До того как… ну, до той ночи… Иногда у него было твое лицо…

– Забудь о нем, Лана, – ласково сказал Йорг.

– Забыть… Разве можно такое забыть?

– Все позади, Лана. Мы будем теперь всегда вместе, у нас будут дети… много детей…

– Нет! Нам нельзя… Ни тебе, ни мне.

– К черту! – крикнул Йорг. – К черту этот проклятый параграф!

– Тише! – шепнула Лана.

По-видимому, она заметила Кандара. Он услышал шорох удаляющихся шагов, шуршанье осыпающихся камней.

– К черту проклятый параграф… – повторил Кандар тихо.

Он сидел, глядя, как немыслимой прозрачности вода бежала, образуя на мелких уступах крохотные водопады, вспенивалась, прежде чем бежать дальше, и снова становилась такой же прозрачной. Так он просидел до самого вечера. Мария приходила звать его обедать, но он только покачал головой.

Вечером вернулся Бурт, еще затемно отправившийся в ближайшее селение за новостями. Он пересказал правительственное сообщение об убийстве Кандара, дополнив его слухами о торжественном прощании во Дворце Нации и предстоящем сожжении тела Диктатора на костре из сандалового дерева.

– Любопытно, кого же там сожгут? – усмехнулся Гарбек.

Ален отправился к Кандару. Тот выслушал полученные сообщения со странным спокойствием.

– Боюсь, что у вас остается единственный выход, – сказал Ален.

– Какой же? – спросил Кандар.

– Покинуть Лакуну. Вместе с нами. Со мной и Марией. Бурт переправит нас через границу.

– А что я там буду делать? – спросил Кандар, усмехнувшись. – Писать мемуары? Мемуары под броским названием: “Меня сожгли на сандаловом костре”. Бестселлер, как говорят американцы.

– Думаю, что ваш опыт может оказаться полезным для тех, кто вздумает последовать вашему примеру, – не без иронии заметил Ален.

– Нет. Я не имею права оставить мой народ на произвол Гельбиша. Я должен быть там!

– Вы говорите это серьезно?!

– Я доверял Гельбишу. И отвечаю за все, что им сделано. Я обязан вернуть моим идеям их чистоту! Освобожденные от духа насилия и принуждения, они – я верю – принесут Лакуне подлинное процветание.

– Да что вы можете?! Один?! – вскричал Ален.

– Нас было двое, всего двое, когда мы начали нашу Революцию, – сказал Кандар, вскинув голову.

– Опомнитесь, Кандар! – возмутился Ален. – У Гельбиша в руках такие силы, каких не было в Лакуне, когда вы затеяли свою дурацкую Революцию! На что вы рассчитываете?!

– Со мной будет еще один человек, – улыбнулся Кандар. – Нас снова будет двое. Человек, который заменит Гельбиша.

– Новый Гельбиш?

– Нет, он не станет вторым Гельбишем, – все так же улыбаясь, возразил Кандар.

– Вы знаете такого… святого?

– Ну, насчет его святости я бы не стал распространяться, – засмеялся Кандар. – Но он именно тот человек, который мне нужен.

– Кто же он, если не секрет?

– Вы, Ален. Вы!

– Я?!

– Да, вы. Если вы согласитесь, мы дадим Лакуне лучшее государственное устройство, какое только мыслимо на нашей планете! Мы уничтожим санлаги, откажемся от ЕКЛ или перестроим его на основах подлинной гуманности.

– ЕКЛ и гуманность! – взорвался Ален. – О чем вы говорите?

– Мы вернем людям чувство собственного достоинства. Мы сделаем их счастливыми!

– Вы с ума сошли, – устало проговорил Ален.

– Позовите Гарбека, и пусть он проверит мои умственные способности, – сухо сказал Кандар.

– Да поймите вы наконец, – Ален старался говорить как можно спокойней, – нельзя заставить людей быть счастливыми! Каждый понимает счастье по-своему. Оставьте их в покое. Единственная задача государства – ограждать людей от насилия, от кого бы оно ни исходило – от обыкновенного негодяя, от преступника, от иноземных завоевателей или от собственных властей!

– Люди не знают пути к подлинному счастью, Ален. Им надо показать этот путь.

– А вы? Знаете? Да кто вы такой? Кто дал вам право решать, как им надо жить?! Что думать, что есть, с кем спать? Кто? Вы приходите из ваших кабинетов и казарм и решаете за людей, что им хорошо, что плохо.

– Мне кажется, вы думаете, что я просто цепляюсь за власть, – тихо, с неожиданной грустью вздохнул Кандар. – Хочу вернуть ее ради нее самой… Вы ошибаетесь, Ален. Поймите, я не могу отдать Гельбишу мой народ. Вы же знаете, что его ждет… Помогите мне, Ален!

– Нет, – твердо ответил Ален. – На меня не рассчитывайте. Я не политик. В государственные деятели не гожусь.

– Жаль, – с горечью отозвался Кандар. – В таком случае дайте мне провожатого. Я отправлюсь один.

Ален в отчаянии выругался.

– Я говорила, – услышал он за спиной голос Марии, – он не оставит Лакуну.

Ален обернулся.

– Его нельзя отпускать к Гельбишу! – крикнул он.

– Он мой отец, Ален. Я знаю его достаточно хорошо. Он сделает так, как решил.

Кандар с благодарностью поглядел на дочь.

– Узнаю в тебе Лиллиану, – сказал он ласково.

– Какое-то безумие! – пробормотал Ален. – И ты веришь, что он одолеет Гельбиша?

– Не знаю… Но если он не попытается… он не сможет жить…

Глава тридцать четвертая

Они отправились ночью. Бурт проводил их вниз, к заброшенной кошаре, где Ален оставил санитарную машину, на которой они увезли Кандара из клиники. Ален вывел машину на еле заметную проселочную дорогу. Бурт пожелал им удачи и пошел обратно.

Кандар сел рядом с Аленом, а Лорк забрался в кузов и растянулся на носилках, предназначенных для перевозки больных. Он лежал, закинув руки за голову, и предавался самым приятным размышлениям о непостижимой цепи случайностей, приведших его в объятия несравненной Вилы. Девушка помогала старому черту в козьей жилетке вправлять ему ногу, и прикосновение ее руки заглушало нестерпимую боль от бесцеремонных манипуляций доморощенного хирурга. Началось с легких, ласковых прикосновений, а кончилось…

Впрочем, ничего не кончилось. Уж об этом он позаботится. Глупо отказываться от такой замечательной бабы.

Его мало интересовало, куда и зачем его везут. Он привык повиноваться. А подчиняться Алену гораздо приятней, чем дураку каргану. Тем более что с ними сам Диктатор. А уж выше его начальства и не бывает.

В приятных воспоминаниях о прелестях Вилы и мечтах о скором возвращении к ней Лорк сладко уснул, несмотря на то что машину изрядно трясло.

Из всех авантюр, в которых ему пришлось побывать, эта казалась Алену самой нелепой. Идиотская затея – восстанавливать власть человека, чьи идеи ему глубоко чужды и даже враждебны. Но отпустить его одного значило обречь на верную гибель. Этого Мария ему никогда не простила бы. Что ж, он сделает все, что в его силах. Тем более что Кандар оказался в столь идиотской ситуации целиком по его вине.

Да и не такая уж сложная штука проникнуть в резиденцию. А там будет видно, как действовать дальше.

Он искоса поглядел на Кандара и поразился перемене, происшедшей в его будущем тесте, – рядом с ним сидел уже не вчерашний, растерянный, потерявший почву под ногами пациент Гарбека, а прежний – собранный, уверенный в себе повелитель Лакуны.

Ален усмехнулся: конечно, он сейчас думает вовсе не о том, как снова обретет утерянную власть. Он размышляет о тех великих переменах, которые свершит, отстранив Гельбиша и окружив себя новыми людьми, с которыми он придаст Новому Режиму гуманный характер.

Кончился проселок. Перед тем как выехать на шоссе, Ален приоткрыл боковое стекло и прислушался, остановив машину. Со стороны Гарзана приближался какой-то невнятный шум. Он нарастал, пока не превратился в грохот.

Из-за поворота показалась колонна сакваларов. Солдаты шли форсированным маршем, оглушая притихшие горы топотом сотен кованых сапог.

– Что это? – шепотом спросил Кандар.

Ален не ответил. Саквалары все шли и шли, казалось, колонне не будет конца. Наконец показался хвост колонны, и топот постепенно превращался в уже удаляющийся шум.

– По меньшей мере два гарда, – сказал Ален.

– Куда они идут? – спросил Кандар.

– Надо думать, на торжественную церемонию сожжения вашего тела, – усмехнулся Ален и добавил: – Лучше будет, если вы переберетесь в кузов.

Кандар неохотно подчинился.

Ален выехал на шоссе. Обгоняя бесконечную колонну, он обратил внимание, что саквалары следуют с полной боевой выкладкой. Мало похоже на почетный эскорт для проводов Диктатора на тот свет. Впрочем, в Лакуне возможно и такое – залп из двух тысяч автоматов – прощальный салют великому Кандару.

Проехав километров сорок, Ален заметил на дороге большое белое пятно, резко выделявшееся в темноте. Приблизившись, он понял, что это человек. Остановив машину, он вышел и, посветив фонариком, увидел красное пятно на белом халате. Он нагнулся над трупом и поднял валявшийся рядом стетоскоп.

– Врач! – возмущенно воскликнул вылезший из кузова Кандар. – Убить врача! Это неслыханно! Его нельзя оставлять здесь!

– Залезайте в машину, быстро! – бросил ему Ален.

Кандар недоуменно взглянул на него, хотел было что-то сказать, но, встретив твердый взгляд Алена, неохотно полез в кузов. Лорк не просыпался и мирно похрапывал.

Проехав еще немного, Ален обогнал небольшую, по-видимому подвыпившую компанию. Впереди, приплясывая, шли три женщины, за ними несколько мужчин, горланивших непристойную разухабистую песенку. Один из них размахивал охотничьим ружьем, наверное тем самым, из которого прикончили доктора.

Чуть дальше, справа от шоссе, в конце короткой аллеи, замыкавшейся старинными чугунными воротами, полыхало двухэтажное здание с колоннами. В свете вырывавшихся из окон языков пламени мелькали фигуры в голубых больничных пижамах. Вероятно, больница или санаторий, догадался Ален. А тот, на дороге, здешний врач.

В спинку кабины посыпались удары. Кандар требовал остановить машину. Но Ален вместо этого увеличил скорость и снова оказался в темноте, на совершенно пустынной дороге.

Пожары в Лакуне не редкость, поскольку электрическое освещение существует только в городах, а пользование свечами и керосиновыми лампами – вещь небезопасная, убеждал себя Ален. Однако убитый врач на дороге, веселая компания, распевавшая скабрезную песенку, не выходили у него из головы.

Миновав небольшой поселок, удививший его множеством освещенных окон – с чего бы, среди ночи? – Ален заметил парня, шагавшего по обочине шоссе. Заслышав машину, парень выскочил на дорогу и поднял кулак с оттопыренным большим пальцем – так в Лакуне останавливают попутную телегу или машину.

Ален притормозил и приоткрыл дверцу. Парень влез в кабину. Типичный лакунец, черноволосый, поджарый, какой-нибудь мастеровой, слесарь или столяр, городской житель, на вид не старше двадцати трех лет. Парень толкнул Алена в бок и подмигнул.

– Все! Кончилось их времечко, – сказал он радостно.

– Куда тебе? – спросил Ален.

– Недалеко. До поворота на Курош, – ответил тот. – У меня там сестренка в Куроше. Живет одна… Как бы с ней чего не случилось…

– А что с ней может случиться? – поинтересовался Ален.

– Я ж говорю – кончилось их времечко! Дура она у меня. Говорил ей: не высовывайся! Черта с два! Кончила курсы, стала руководить детской “Саной”. Оно конечно… Жалованье хорошее, почет… всякое такое… Да только кролику ясно – не может такое долго держаться… А она свое: гигиена – путь к свободе, чистота – залог здоровья… А какая свобода, коли и пожрать по-человечески – преступление?! Лопай, что приказано!

– А почему ты думаешь, что кончилось… их времечко? – спросил Ален.

– Кролику ясно! – засмеялся парень. – Кандара-то нет! Тю-тю! Не то Гельбиш его ухлопал, не то сам сбежал…

– Сбежал?

– А черт его знает, что с ним. Только в гробу его нет вовсе. Вместо Кандара – телохранитель его, Парваз… Ну этот, охранник. А Кандара нет! – Парень весело расхохотался.

То, что в гробу Кандара быть не могло, Ален знал и без него. Но откуда это известно его попутчику, было не очень понятно.

– Откуда ты знаешь, что в гробу не Кандар? – спросил он.

– Да кто ж не знает? – удивился словоохотливый парень. – Взломали гроб, а там вместо Лея – здоровенный амбал. Парваз этот.

– Взломали гроб? Кто же его взломал?

– Думаешь, народ вовсе дурак? Все проглотит? Не-ет… Выставили гроб, а покойника не кажут. Тут и кролик поймет, что дело нечисто! – Он вздохнул и покачал головой. – Ну и ну!.. Надо вызволять мою дуру. Увезу в деревню к матери, пока народ не успокоится. А то под горячую руку не поглядят, что девчонка. Она у меня красавица! – сказал он не то с гордостью, не то с сожалением. – Народ будто с цепи сорвался! У нас в Шурге девок, которые при гигиене состояли, всех употребили, скопом!

– Когда же успели?

– Долго ли умеючи, – хихикнул парень, и Алену показалось, что без него дело не обошлось. – Да это что? Мелочь! Двоих – начальника Саннадзора и его помощника в кровь избили да с пожарной каланчи скинули. – Он вдруг замолчал и задумался. – Понять, конечно, можно. Очень уж измывались над народом. Да только тоже ведь… какие ни есть, а люди. Они ж не сами – что приказано, то и делали. Не люблю я, когда людей убивают… Эх, боюсь, как бы не опоздать…

Он снова замолчал, сокрушенно покачивая головой.

– Старики рассказывают, – снова заговорил парень, – раньше все по-другому было, никто тебе в душу не заглядывал. Налоги платишь, ну и живи, как хочешь, с кем хочешь, хоть с собственной бабкой, никого не колышет… – И вдруг зашептал: – Слух такой прошел, будто всем делом, ну, с гробом… Вэлл заворачивал… – Он с испугом взглянул на Алена. – Может такое быть? А?

– Что? Вэлл?! – насторожился Ален.

– Ну да… Только не верится что-то. Зачем самому Вэллу в такие дела мешаться? – неуверенно проговорил парень и вдруг дернул Алена за руку. – Стой! Останови!

Впереди показался столб с указателем “На Курош”. Ален притормозил, парень спрыгнул на дорогу, помахал рукой и скрылся в темноте.

Ален опустил руки на руль и задумался. Опять Вэлл… Что за чертовщина! Но, вспомнив лицо, показавшееся ему знакомым там, в Вэлловом урочище, подумал: а почему бы и нет?

Если бы он был один, ничто бы его не остановило. Но Кандар! Не тащить же его в самое пекло – ну да, именно пекло, если сам Вэлл, собственной персоной…

Выйдя из кабины, он открыл дверцу кузова и кивнул Кандару, чтобы тот вышел. Он пересказал ему во всех подробностях разговор с парнем, не смягчая малоприятных для Кандара пассажей.

– Почему мы стоим? – выслушав его, спросил Кандар.

– Вы полагаете, надо ехать?

– Вы испугались? – с презрением спросил Кандар.

– Я?! – засмеялся Ален. – Впрочем, да. Я боюсь за вас…

– Напрасно! – сухо оборвал его Кандар. – Имейте в виду: я должен быть там! И как можно быстрей. Потому что только я могу остановить это безумие!

Сказано было столь твердо и уверенно, что на мгновение Ален заколебался. Но только на мгновение. Однако спорить не стал и направился в кабину.

Тем временем еще недавно пустынное шоссе оживало: проехала телега, доверху груженная сундуками и чемоданами, на которых в самых неудобных позах примостились две женщины и трое ребятишек. На козлах мужчина в фуражке чиновника неумело размахивал кнутом. За телегой показалось несколько велосипедистов с тюками, громоздившимися на багажниках. С каждым новым километром количество повозок и велосипедистов все увеличивалось. Фыркая и воняя, протарахтел допотопный фордик, забитый людьми и чемоданами.

Как сказал бы тот парень, и кролику ясно, что ехать в город на машине с синим крестом, знаком Санитарной службы, да и просто в обществе ненавистного всем Диктатора, равносильно групповому самоубийству. Впрочем, по тем же причинам небезопасно и возвращаться.

Не доезжая до города, Ален свернул к хутору Йорга.

– Куда вы меня привезли? – спросил Кандар, вылезая из кузова.

Вопрос был задан таким тоном, будто перед Диктатором стоял нерасторопный чиновник, позволивший себе ослушаться его приказа.

– Я привез вас, дорогой Диктатор, – сдерживая раздражение, произнес Ален, – в относительно безопасное место, где вы будете до тех пор, пока я не сочту возможным вернуть вас обратно к вашей дочери.

– Вы обещали доставить меня в резиденцию! – возмутился Кандар.

– Вы что, в самом деле не понимаете, что происходит?! – в свою очередь рассердился Ален. – В стране бунт! Революция! И любой, кто пристрелит вас как собаку, будет считаться национальным героем!

Кандар, кажется, начал понимать. Во всяком случае, он подавленно замолчал. Из кузова вылез заспанный Лорк и с недоумением оглядывался.

– Я отправляюсь в город, – сказал Ален. – Один. Попробую встретиться с Гельбишем. Не исключено, что в создавшейся ситуации он даже заинтересован в вашем воскрешении. Вы останетесь здесь до моего возвращения под охраной Лорка.

– Хорошо, – согласился Кандар. – Даю вам три часа. Если к этому времени вы не вернетесь…

– Лорк! – окликнул Ален саквалара. – Если он попытается покинуть хутор… свяжешь его.

– Но… – Лорк испуганно покосился на Кандара. – Я не осмелюсь…

– Ерунда, Лорк! – оборвал его Ален. – Перед тобой не великий Диктатор, а человек, который юридически вообще не существует. Ты не выпустишь его отсюда!

– Приказано не выпускать с хутора, – начал было Лорк и запнулся, – э… господина… э…

– Которого юридически не существует, – подсказал Ален.

Такое Лорк повторить не решился.

– Будет исполнено! – Он отдал Алену честь.

Кандар от возмущения и гнева не находил слов. Ален помахал ему рукой и направился к воротам.

Глава тридцать пятая

Винтовая лестница за дверью, обитой кожей, вела из кабинета Гельбиша в круглую застекленную башню, венчавшую дом Министра Порядка. Наверху, в просторном, похожем на аквариум помещении Гельбиш отдыхал от государственных дел. Сидя в удобном вращающемся кресле, он поочередно вел наблюдение в подзорные трубы, расположенные по четырем сторонам света – на север, юг, восток и запад. Мощная, доставленная через Грецию из Германии оптика давала возможность Министру наблюдать за жизнью города, а в районах, непосредственно прилегающих к резиденции, даже подмечать мелкие подробности поведения людей.

Хотя кое-кому подобное занятие и могло показаться чистой забавой, сам Гельбиш относился к нему достаточно серьезно. Часы, проводимые им в “аквариуме”, давали ему ценнейшие сведения о жизни и настроениях обитателей столицы.

Но на этот раз совсем другие причины заставили Гельбиша подняться в “аквариум”. Гельбиш наблюдал за боем. Бой происходил так близко, что подзорную трубу пришлось установить почти в вертикальном положении. Бой шел у ворот резиденции.

Накануне вечером, когда Маркут сообщил о вскрытии гроба и произнес имя Вэлла, Гельбишу показалось, что у него зашевелились волосы на голове. Как и тогда при виде безобразных фигурок, он ощутил постыдный, неконтролируемый, первобытный страх, но постарался, как мог, скрыть от подчиненного, что смертельно напуган.

– Кто эти люди? Сколько их? – спросил он сдавленным голосом.

Из сбивчивого рассказа Маркута выяснилось, что в нападении участвовало около двухсот человек, причем среди них с полсотни вооруженных сакваларов, по-видимому из второго гарда, расквартированного в столице.

– Ты видел своими глазами… ну… этого… – стараясь не глядеть на Маркута, спросил Гельбиш.

– Да, господин Министр. Он был весь в красном с головы до ног. С автоматом. Бежал впереди всех. Мои люди в испуге побросали оружие.

– Дьявол… с автоматом… – пробормотал Гельбиш.

Как ни странно, такая подробность слегка успокоила его. Если дьяволу понадобился автомат, значит, он не так уж уверен в своем всемогуществе…

Раздалось прерывистое гудение селектора. Гельбиш снял трубку. Карган Арро сообщал, что толпа смела охрану и ворвалась в арсенал. Внезапно в трубке раздались беспорядочные выстрелы, и Арро смолк.

К Гельбишу вернулось его обычное самообладание.

– Вызвать в столицу шесть гардов из Куроша, Гарзана и Мелеха! – приказал он. – Немедленно! Гард особого назначения поднять по боевой тревоге и бросить на охрану резиденции!

Пока Маркут через селектор передавал приказ Гельбиша, Министр, заложив руки за спину, быстрыми шагами ходил по кабинету.

Ошибка… Он допустил ошибку, выставив гроб с телом Парваза. Поторопился. Следовало списать гибель Кандара на счет аварии с вертолетом. Конечно, версия с убийством давала возможность мобилизовать народ на борьбу с Куном, без которого, конечно, дело не обошлось. И все же – просчет! Однако что сделано – сделано. Сейчас главное подавить бунт в самом зародыше.

Последовал новый приказ:

– Объявить в стране военное положение! Из домов никому не выходить. В тех, кто ослушается, – стрелять без предупреждения! Обеспечить круглосуточное патрулирование во всех городах и поселках! Все частные телефоны отключить.

Маркут послушно кивал, повторяя по селектору распоряжения Гельбиша.

Всю ночь Гельбиш провел у селектора, отдавая приказания и выслушивая донесения и сообщения с мест. Сообщения, надо сказать, самые удручающие.

Непостижимым образом весть о вскрытии гроба распространилась по стране с быстротой молнии. К двум часам ночи стали поступать сведения о беспорядках в отдельных городах и селениях. В Гарзане и Ларге толпы освободили содержавшихся в санлагах. В ряде мест происходили расправы с правительственными чиновниками, врачами, деятелями организации “Сана” и Санитарного надзора. Начались пожары.

И уже совсем неожиданной и пугающей была новость об отказе Курошского и Мелехского гардов подчиниться приказу и прибыть в столицу.

К пяти часам пришло сообщение, что два Гарзанских гарда, следовавшие в столицу, задержаны в сорока километрах от Гарзана. Кем задержаны, выяснить не удалось. Селектор отключился. Внутренние телефоны резиденции бездействовали.

Гельбиш поднялся наверх, в “аквариум”. Было уже светло. Над городом стояло черное дымное облако – горели дома в центре, где жили члены Совета при Диктаторе и высокопоставленные чиновники.

Гард особого назначения занимал оборону на площади перед входом в резиденцию. Гельбиш хорошо видел Маркута, объезжавшего на лошади ряды защитников. Улица, выходящая на площадь, чернела от заполнившей ее толпы, готовился штурм. Гельбиш ощутил напряженную тишину, нависшую над городом. Но вот толпа зашевелилась и стала медленно выдвигаться на площадь. Гельбиш увидел в толпе вооруженных автоматами сакваларов. Остальные тоже были вооружены, кто охотничьими ружьями, кто автоматами, а кое-кто просто топорами и дубинками.

– Огонь! – крикнул Гельбиш, хотя понимал, что там, на площади, его никто услышать не мог.

И тем не менее именно в этот миг раздался первый залп – Маркут как будто угадал приказ своего главнокомандующего. Гельбиш не слышал выстрелов, он только видел, как падали те, кто двигался в первых рядах нападающих. В ту же минуту толпа ринулась вперед.

И тут Гельбиш заметил ЕГО. Он бежал впереди, стреляя из автомата, – огненно-красная фигура с черными, развевающимися на ветру волосами. Он бежал, стреляя на ходу, и Гельбиш увидел, как взметнулась лошадь Маркута и как тот, схватившись за живот, рухнул на землю. Он понял: саквалары не смогут сдержать натиск толпы.

Гельбиш встал, спустился по винтовой лестнице к себе в кабинет. Была возможность спастись – у причала моторные лодки… Но Гельбиш и не помышлял о бегстве. Бежать бессмысленно. Бессмысленно начинать все сначала, одному, без Учителя…

Он открыл белый шкафчик, висевший на стене, и достал ампулу. Одну из тех, с помощью которых он избавлялся от неугодных ему людей.

Взяв шприц, он надломил ампулу, наполнил его розоватой жидкостью и, засучив рукав мундира, вонзил иглу в твердый, упругий мускул левой руки.

За дверью послышались шаги.

– Опоздали, – с улыбкой прошептал Гельбиш и рухнул на ковер.

Дверь отворилась. На пороге стоял Ален. Он бросился к Гельбишу, приподнял его голову. Министр Порядка, главнокомандующий Армией сакваларов, кавалер двадцати восьми орденов Сана улыбался, глядя на него остановившимся взглядом.

– Опоздал, – пробормотал Ален.

Проникнуть в резиденцию, как он и предполагал, оказалось довольно просто – при помощи веревки, заброшенной на крюк, забитый им еще в тот день, когда он неожиданно оказался в комнате Марии.

Восставшие почему-то штурмовали резиденцию только со стороны главного входа – прямолинейная логика стихийного бунта. Алена это вполне устраивало. Спрыгнув со стены на затвердевший от морской соли песок, он направился прямо к дому Гельбиша, не встретив ни души. По дороге он заметил, что у причала не оказалось ни одной лодки – все, кто только мог, покинули резиденцию. Ален беспрепятственно проник в кабинет Гельбиша.

И опоздал.

Надо было как можно скорей убираться отсюда. Но за окном уже слышался топот бегущих людей, редкие автоматные очереди. Ален вытащил из кармана револьвер и спрятался за тяжелую портьеру, прикрывавшую часть окна.

Распахнулась дверь, и на пороге появился высокий молодой человек в странной ярко-красной, обтягивающей стройную спортивную фигуру одежде. На шее у него болтался автомат.

Вслед за ним вошли еще трое – таких же молодых людей и тоже с автоматами.

Высокий дотронулся ногой до тела Гельбиша, и на его красивом, чуть жестковатом лице появилась брезгливая улыбка.

– Уберите! – сказал он мягким, приятным голосом. – А ты, Дор, останься.

Ален услышал, как подняли труп, как хлопнула дверь.

– Пиши, Дор! – произнес все тот же приятный мягкий голос. Он сделал паузу и стал диктовать: – Именем моего Отца и Повелителя, Вечного и Вездесущего Вэлла, объявляю диктатуру Кандара низложенной. Тысячу лет терпеливо ждал своего часа Грозный Властелин Жизни, Отец Всего Сущего. Этот час настал. Великий Вэлл вернулся. Вернулся, чтобы покарать своих врагов и восстановить свое царство на любимой им земле Лакуны. Велик и неумолим в своем гневе Всемогущий Хозяин Жизни! Но еще величественней Он в своей Любви к тем, кто остался Ему верен, не предал Его Имени. Не будет пощады его гонителям. Но ни один волос не упадет с головы тех, кто, осознав свои заблуждения, вернутся к Нему. Повелением Великого Вэлла, Отца моего, осененный его доверием, беру власть над Лакуной в свои руки как покорный исполнитель Его Воли. Верховный жрец Вэлла, Император Лакуны Мэт Первый.

Мэт… несостоявшийся супруг его Марии, высокопоставленный чиновник Лакуны, фактический руководитель ЕКЛ, любимец Кандара. Вот чье лицо скрывала маска дьявола той ночью. “Повелением Великого Вэлла, Отца моего…” Напыщенная чушь. И тем не менее эта чушь – манифест нового императора Лакуны… Значит, не просто рискованная забава, игра в дьявола, а обдуманное использование древнего суеверия ради захвата власти. Тысячу лет ждал своего часа… Ну не тысячу, но ждал, ждал подходящего момента…

– Напечатать в сотне тысяч экземпляров, – приказал Мэт. – Текст сообщить во все города и поселки. Иди! И не пускать сюда никого, пока я не прикажу.

За Дором закрылась дверь.

– А теперь выходите! – скомандовал Мэт.

Это уже явно относилось к затаившемуся Алену. Тот отдернул портьеру и вышел, держа перед собой револьвер. Мэт взглянул на него и нахмурился.

– Вы?! – Ален понял, что Мэт узнал его. – Кто вы такой? Впрочем, догадываюсь, вы иностранец, которого разыскивал Гельбиш… погодите… ваше лицо мне знакомо… Вы… постойте, не отвечайте… Вы – Ален Колле, “охотник за дьяволом”! – Мэт тихо засмеялся, заметив изумленный взгляд Алена. – Удивлены? Но, право же, было бы странно, если бы дьявол не знал своих поклонников! Я видел вашу фотографию в “Нэшнл Джеографик”. Признаться, я тогда, ночью, подумал, что вы подосланы Гельбишем… Почему вы не стреляли, – неожиданно спросил он, – сразу, как только я вошел сюда?

Ален и сам не знал почему.

– Могу сказать. Не стреляли потому, что я не позволил вам. Хоть я и не дьявол, – глаза Мэта чуть сузились, – но на такую мелочь, как внушение, моих способностей хватает. Я сразу почувствовал, что кто-то прячется за портьерой.

В его голосе звучало легкое самодовольство.

– Как вам мой манифест? – спросил Мэт. – Мне кажется, он должен произвести впечатление. Вы не находите?

– Почему вы называете себя сыном Вэлла? – спросил Ален.

– Потому что он действительно мой отец.

– Так сказать, в высшем смысле, – усмехнулся Ален.

– В прямом! – сказал Мэт. – Моя мать зачала меня от Вэлла. Не верите? – Он распахнул свою красную блузу – на груди у него, под левым соском, виднелось родимое пятно, напоминавшее летучую мышь.

Ален знал, что, по лакунским поверьям, этим знаком Вэлл метит своих детей, рожденных от смертных женщин.

– И вы верите в это? – пожал плечами Ален.

– Почему бы мне не верить, если мой народ верит? – с усмешкой переспросил Мэт.

Мэт Первый. Император. Его народ…

– В моей власти уничтожить вас, Колле, – тихо проговорил Мэт. – Но вы – человек, который помог мне понять свое предназначение. И кроме всего прочего, вы свидетель того, что Великий Вэлл победил.

– В крохотной Лакуне… – вставил Ален.

– Сегодня в крохотной Лакуне. Завтра – во всем мире. Под именем Вэлла или под другим… У него много имен.

Ален все еще держал револьвер. Стоило нажать курок и… но рука, будто налитая свинцом, не поднималась.

– Вы не можете выстрелить, Колле, – улыбнулся Мэт. – Вы не выстрелите. Идите. Если вам удастся живым покинуть Лакуну… Нет, не думайте, я вовсе не желаю вашей смерти. Пусть весь мир узнает: Вэлл победил! Но я не могу ни за что ручаться – вы знаете, что творится в стране. Идите. Вы свободны.

Ален покорно направился к двери.

– Желаю вам счастья с прекрасной дочерью Кандара, – проговорил Мэт ему вдогонку.

Ален обернулся. Мэт смеялся:

– Было бы странно, если бы сын Вэлла не знал, кто его обошел.

– Почему же сын Вэлла позволил себя обойти?

– Потому что он все же только человек, – ответил Мэт и протянул ему медный жетон с изображением летучей мыши. – Возьмите. Это не гарантирует вам полной безопасности, но поможет по крайней мере спокойно покинуть резиденцию.

Ален взял жетон, еще раз взглянул на Мэта, кивнул ему и молча вышел из кабинета.

Глава тридцать шестая

Только оставшись наедине с Лорком, Кандар, потрясенный бесцеремонностью Алена, дал волю своему негодованию и разразился потоком самых отборных лакунских ругательств, о существовании которых он, как ему казалось до этой минуты, и не подозревал.

Пораженный Лорк внимал, приоткрыв рот, – таких конструкций ему не доводилось слышать даже от своего каргана.

Исчерпав все запасы, дремавшие в таинственных кладовых подсознания, Кандар запнулся и виновато взглянул на саквалара, подавленный столь несвойственным для него выражением эмоций.

Лорк смотрел на Кандара с таким неподдельным восхищением, какого тому не приходилось видеть даже на лицах господ членов Совета после самых блистательных своих выступлений. Кандар решил воспользоваться впечатлением, произведенным на саквалара.

– Ну вот что, – сказал он тоном, не допускающим возражений. – Все, что тут говорил этот… мальчишка – забыть!

– Есть, забыть! – лихо отчеканил Лорк.

– Найди, во что переодеться. Поедешь со мной! – приказал Кандар.

– Не имею права, господин Диктатор! Приказано вас отсюда не выпускать! – четко, по-солдатски отвечал саквалар.

– Ты осмеливаешься возражать… мне?! – возмутился Кандар.

– Так точно, господин Диктатор, поскольку нахожусь на посту, – стоя по стойке смирно, сказал Лорк. – Саквалар во время несения караульной службы подчиняется только начальнику караула. Снять его с поста не имеет права даже главнокомандующий! Согласно воинскому уставу, глава IV, раздел III, параграф 13.

– Но этот… Кто он?! Он – никто… – с раздражением выкрикнул Кандар. – Он не имеет права давать тебе приказания!

Безусловно справедливый довод Кандара не произвел, однако, на Лорка ни малейшего впечатления. Признав Алена своим начальником, он, естественно, должен ему подчиняться по всей строгости устава.

– Приказ есть приказ! – проговорил он твердо.

– Идиот, – сквозь зубы процедил Кандар.

Спорить с этим тупицей не имело смысла – в силу странного понимания им великого принципа субординации приказ Алена может отменить только сам Ален. А он, Кандар, к тому же – “человек, который юридически вообще не существует”.

Кандар вынужден был смириться со своей участью.

Но пребывать в бездействии в то время, когда его страна, охваченная безумием, летит в пропасть, увлекаемая каким-то негодяем, надевшим на себя личину дьявола, было просто невозможно!

– Надо что-то придумать, – повторял он, бродя по выложенному булыжником двору. – Надо что-то придумать…

Не получалось ничего придумать. В голову лезла какая-то чепуха. Почему-то он стал вспоминать, как в Средние века чернокнижники вызывали дьявола. Но ничего вспомнить не удавалось. Только слово “пентаграмма” выползло откуда-то. Он не представлял себе, как она выглядит. Кажется, ее рисовали на полу. И еще существовали какие-то заклинания, если память не изменяет – латинские. Почему-то дьявол охотно откликался на латынь… Менс сана ин корпоре сано… Тоже латынь. Может, это и есть то самое заклинание? Ведь удалось ему вызвать Вэлла.

Он чувствовал спиной присутствие неотступно следовавшего за ним саквалара и, чтобы избавиться от его назойливости, вошел в дом и оказался в мастерской Йорга. Пахло краской и сухим деревом – можжевельником или самшитом, Кандар плохо разбирался в запахах. На полу стружки. В углу – чурбаки, куски фанеры, обрывки кожи, войлок, стекло… Над большим верстаком – шкафчик с инструментами, а на одной из стен – полка, заставленная игрушками: пестро раскрашенные, диковинные, отдаленно напоминающие те, что доводилось видеть в детстве на ярмарке.

Кандар снял с полки синего в красную полоску кита. Сквозь крохотное окошечко в боку, через вставленное в него увеличительное стекло, можно было разглядеть в чреве четырех матросов, играющих в карты. Идиотская фантазия… Почему людям приходит в голову заниматься такой ерундой, задумался Кандар. Зачем тратить время на глупости?

– А на что его тратить? – спросил он себя.

Работать, чтобы прокормить семью… Плодить и воспитывать детей, ходить на собрания “Саны”, заниматься спортом… Впрочем, Йоргу иметь детей не полагалось. А тем, кому полагалось? Что делали они, когда не работали, не плодили детей, не сидели на собраниях?

Об этом Кандар не имел никакого представления. Он привык мыслить большими категориями, такими как народ, в котором места для отдельной личности быть не могло… Народ хочет… Народ верит… Народ благодарен… “Вы приходите из своих кабинетов и казарм и решаете за людей, что им делать, как жить, с кем спать…” – вспомнил он слова Алена.

Пусть так… Пусть прав этот самоуверенный мальчишка, но он, Кандар, принял на себя ответственность за судьбу страны. И если ему не удалось дать ей счастье, то, во всяком случае, он обязан спасти ее от гибели!

И тут он обратил внимание на Лорка.

Лорк, верный приказу Алена и не спускавший с него глаз, неожиданно заинтересовался фигуркой обнаженной девицы, стоявшей отдельно, на треугольной полочке в углу. Приглядевшись, он с удивлением узнал в ней Вилу. Бесстыдно обнаженная Вила, выставив вперед маленькие острые грудки, выглядела призывно и многообещающе. Он снял ее с полки и, поглаживая нежное, до блеска отполированное дерево, огляделся и увидел над дверью женский портрет – на него сверху вниз смотрела, лукаво улыбаясь, а лучше сказать подсмеиваясь, все та же Вила!

Откуда она тут? И действительно ли это она?

Он поискал Кандара глазами, надеясь, что тот разрешит его сомнения. Но Кандара в мастерской не было. Не выпуская из рук Вилу, он бросился во двор. Но и там Кандара не оказалось. Лорк носился как угорелый по хутору, забегал в дом, выскакивал оттуда и снова возвращался, заглядывал в горелый сарай… Кандар как сквозь землю провалился!..

Ален застал Лорка, дремавшего на крылечке с деревянной фигуркой в руках. Заслышав шаги, саквалар вскочил и, увидев Алена, покаянно опустил голову.

Ален все понял без слов.

– Когда? – спросил он.

– Да почти сразу, как вы ушли…

Ален произнес длинную фразу на неизвестном Лорку языке. Если бы он мог понять ее, то восхитился бы не меньше, чем давешней тирадой Кандара, – она не уступала ей ни красочностью, ни замысловатостью. Впрочем, исходя из ситуации, Лорк догадывался, что она означает.

Он ждал, что за словами последуют и соответствующие действия, вполне им заслуженные, и заранее расслабился, зная по опыту, что удар по расслабленному телу не так болезнен, как по напряженному.

Однако удара не последовало. Ален, отстранив Лорка, опустился на крыльцо и, обняв руками колени, задумался. Возвращаться в город и разыскивать там Кандара не было никакого желания, да и где его искать? И все же придется…

– Иди, переоденься в одежду Йорга, – сказал он почти теми же словами, что и Кандар. – Пойдешь со мной в город.

Лорк отправился выполнять приказ. Ален прислонился к резным перилам крыльца и устало прикрыл глаза, но в ту же минуту открыл их.

Перед ним стоял Дор в красной кожаной куртке с грубо намалеванной на груди летучей мышью – адъютант Императора и Верховного Жреца Мэта Первого. За ним, точно в таких же куртках с летучей мышью, еще четверо с автоматами.

– Где Кандар? – спросил Дор.

Выходит, Мэт отпустил его не без задней мысли с его помощью найти Кандара, в смерти которого вполне обоснованно сомневался. В проницательности ему отказать нельзя. Конечно – сын самого Вэлла!

– Передайте Мэту… – начал было Ален, но Дор прервал его.

– Императору Мэту, – сказал он подчеркнуто.

– Ладно, черт с ним, пусть императору, – согласился Ален, – передайте ему, что Кандара здесь нет и я понятия не имею, где он. С чего он взял, что я должен знать, где ваш бывший Диктатор?

– Обыщите дом! – приказал Дор своим подчиненным.

Все четверо, топая сапогами, вошли в дом.

Ален, по-прежнему не вставая с крыльца, бесцеремонно разглядывал Дора. Адъютант был строен, хорош собой, может быть, чуть женственен, хотя бледно-голубые глаза, почти прозрачные на смуглом лице, смотрели холодно и жестко.

– Вы верите в Вэлла? – спросил Ален.

– Великий Вэлл – Повелитель Всего Сущего, – отвечал Дор, и в глазах его мелькнуло нечто похожее на восторг.

– Дураки… Проклятые дураки… – произнес Ален по-французски.

Дор не понял, но нахмурился.

– Мэт…

– Император Мэт, – снова поправил его Дор.

– Император так император, – криво улыбнулся Ален. – Так вот, ваш император обещал, что меня не станут преследовать.

– Вы нам не нужны, – объявил Дор. – Нам нужен Кандар.

– Повторяю, Кандара здесь нет, и я не знаю, где он.

Дор промолчал. Он ждал результатов обыска.

На пороге появился Лорк, переодетый в грубошерстную куртку и заляпанные краской штаны. За ним следовали двое молодчиков Дора. Один из них нес мундир саквалара.

– Кто это? – спросил Дор.

– Мой друг, бывший саквалар.

– Повесить! – сказал Дор.

– За что? – завопил Лорк.

– Послушайте, Дор! – Ален наконец встал и постарался придать своему голосу максимум почтительности. – Ваш… император обошелся со мной с большим уважением. Я уверен, что его милость не может не распространяться и на моего друга, тем более, как вы видите, он сбросил с себя мундир саквалара.

Дор пристально поглядел на Лорка.

– Признаешь ли ты власть Великого Вэлла? – спросил он каким-то утробным голосом.

– Да, конечно… признаю… – пролепетал Лорк, с перепугу готовый на все.

– Отпустите его, – сказал Дор.

Лорк вздохнул с облегчением. Из дома вышли остальные двое.

– Больше никого нет, – доложил один из них.

– Император приказал, если мы не обнаружим Кандара, принести вам извинения, – сказал Дор и, кивнув своим молодцам, направился к воротам.

Те последовали за ним.

Ален не сомневался, что Дор оставит парочку “летучих мышей”, чтобы они не спускали глаз с человека, который – как он, безусловно, убежден – рано или поздно приведет их туда, где скрывается бывший Диктатор.

Надо найти Кандара так, чтобы не привести за собой людей Мэта. Он сделал знак Лорку и пошел в дом. Лорк послушно последовал за нам.

Через несколько минут мимо прохаживающихся невдалеке от хутора парней в красных куртках прошел бывший саквалар. Они переглянулись. Но поскольку им было приказано следить не за сакваларами, а за Аленом, они не последовали за ним. Тем более что тот, кто им был поручен, мирно сидел на крылечке, вертя в руках какую-то деревяшку.

Ален оглянулся на ничего не подозревающих стражей и усмехнулся. Провести-то он их провел, но уверенности, что найдет Кандара, у него не было ни на грош.

Интервью Алена Колле (Розовского) газете “Фигаро”

ВОПРОС: Как вы расцениваете переворот Мэта Червиша? Насколько, на ваш взгляд, окажется устойчивым правление, опирающееся на веру в дьявола?

ОТВЕТ: Вера в дьявола ничем не отличается от любой другой веры. Как всякое правление, построенное на религиозной основе, а в данном случае это именно так, правление Мэта носит теократический характер. В стране не существует никаких мало-мальски организованных сил, чтобы противостоять режиму Мэта. Полагаю, что ему удастся сделать свою власть достаточно устойчивой. После неизбежного при любом перевороте хаоса и истребления сторонников Кандара наступит период становления и оформления нового государственного порядка. Мэт обуздает им же развязанную стихию, и жизнь войдет в некое упорядоченное русло. Естественно, что всякая попытка противостоять власти Мэта будет подавляться с беспримерной жестокостью.

ВОПРОС: Не находите ли вы, что такой феномен, как переворот Мэта Червиша, возможен только в очень отсталой стране вроде Лакуны?

ОТВЕТ: Нет, не нахожу. Разочарованность человечества в существующих государственных устройствах, в том числе и демократических, бесспорна. Эта разочарованность заставляет людей искать иные формы государственности. И неизбежно их взгляды обращаются к прошлому, подчас весьма далекому. Так, например, в России есть люди, полагающие, что все ее беды начались с так называемого Крещения Руси. Существует серьезное убеждение, что язычество едва ли не самый счастливый период в жизни человечества. Вообще романтическое обращение к прошлому и мысль, что вне современной цивилизации человек был счастливей и свободней, – явление весьма распространенное.

ВОПРОС: Что представляет из себя Мэт Червиш как личность? Действительно ли он верит в то, что он сын Вэлла? Вполне ли он психически нормален?

ОТВЕТ: Мой друг, психиатр Сум Гарбек, полагает, что психически нормальных людей вообще не существует. Вопрос в том, кого следует подвергать изоляции, а кого можно считать условно нормальным. Гипертрофированное стремление к власти – явление не такое уж редкое. Мэт Червиш не производит впечатление человека, которого по классификации Гарбека следует изолировать.

Верит ли он, что его отец – Вэлл? Не знаю. Сомневаюсь.

По словам некоего Бурта, контрабандиста, знавшего его мать, это была высокая привлекательная девица, промышлявшая своими женскими прелестями, которые, по словам того же Бурта, отличались высокими достоинствами. В праздничные дни Ружа – так ее звали – отправлялась из своей деревушки в ближайший городок, откуда возвращалась с мешочком, в котором позванивали монеты.

Говорят, что повитуха, принимавшая у нее роды, увидев на груди младенца “Вэллово клеймо”, в ужасе уронила ребенка в корыто и с воплем бросилась бежать.

В деревне не сомневались, что Ружа понесла именно от Вэлла. Не исключено, что и сама Ружа перебирала в памяти всех, кто мог быть причастен к появлению на свет Мэта, пытаясь угадать, в чьем обличии явился к ней Вэлл.

Когда Мэту исполнилось пять лет, Ружа перебралась в город и нанялась прислугой к бывшему министру Имперской Республики Гуру Червишу. Тот не остался равнодушным к ее прославленным прелестям и, женившись на ней, усыновил Мэта.

Человек образованный – Червиш окончил Кембриджский университет, – он сам занялся образованием приемного сына и был потрясен его исключительными способностями. Червиш подготовил его к поступлению в Лакунскую Медицинскую академию, которую тот окончил блестяще. Через два года после окончания он был назначен заместителем директора ЕКЛ, а через некоторое время стал фактически первым лицом в ее администрации.

Должен признать, что Мэт производит впечатление человека умного и, безусловно, обладающего незаурядной силой воли. Мне лично пришлось убедиться в его способности к гипнотическому внушению. Вот, пожалуй, и все, что я могу сказать о личности нынешнего императора Лакуны.

ВОПРОС: Что вам известно о судьбе Лея Кандара?

ОТВЕТ: На этот вопрос я не могу ответить.

ВОПРОС: Значит ли это, что вам известно что-то, о чем вы не желаете говорить?

ОТВЕТ: Мне ничего не известно.

Глава тридцать седьмая

Остатки здравого смысла, не до конца утерянного Кандаром, подсказывали, что, сбежав с хутора, не дождавшись Алена, он поступил неразумно и только чудом сможет вернуть утраченную власть и “остановить безумие”. Впрочем, что удивительного в том, что здравый смысл изменил бывшему Диктатору, если все происходящее вокруг никак не укладывалось в это понятие?

Быть может, именно надежда на чудо помогала Кандару скрывать от себя, что, направляясь в охваченный бунтом город, он устремляется к собственной гибели.

Однако, поскольку здравый смысл покинул его все-таки не полностью, Кандар избегал людных мест и вошел в город не со стороны шоссе, а через полуразрушенную, заросшую травой триумфальную арку, воздвигнутую в честь необычайно удачной охоты какого-то давно забытого властителя.

За аркой начинался квартал городской бедноты – неказистые, покосившиеся домишки с крохотными, неухоженными двориками. Он шел по тихой, немощеной, совершенно пустынной улочке, как вдруг откуда-то выскочил взъерошенный толстяк с выпученными глазами и с радостным воплем поволок его в распахнутые ворота.

Посреди поросшего редкой травой двора стояли ведра, а вокруг толпилось несколько человек с раскрасневшимися лицами.

Две дебелые девицы, похожие друг на друга, по-видимому близнецы, босые, голые по пояс, поили всех из черпаков какой-то мутноватой жидкостью.

На каменных ступеньках крыльца сидел старичок, похожий на сморщенный гриб, и отбивал на чатаре знакомый Кандару танец – чатарку. Несколько ребятишек прыгали возле него и весело смеялись.

– Угощай, Куца! – крикнул толстяк, таща за собой растерявшегося Кандара.

Одна из девиц расплылась в широченной улыбке и протянула Кандару полный черпак. В нос ударил сивушный запах ракуты.

– Пей, старик! – крикнула Куца, держа черпак перед самым носом Кандара. – Пей во славу Великого Вэлла!

Кандар откинул голову, спасаясь от нестерпимого запаха, и тут же почувствовал всеобщее неодобрение.

– Не хочешь пить во славу Вэлла? – угрожающе приблизился к нему толстяк и стал медленно засучивать рукава.

Остальные смотрели недобро и выжидающе. Тут взгляд Кандара упал на валявшегося возле забора человека в разодранной одежде, с запекшейся на губах кровью. Кандар понял: этот не захотел пить во славу Великого Вэлла.

– Братцы, – неожиданно крикнул кто-то, – старик-то – вылитый Диктатор!

Наступила тишина. Все разглядывали давно не бритое, заросшее седоватой щетиной лицо Кандара.

– Не-ет… – с сомнением протянул толстяк. – Откуда Кандару взяться… С того света, что ли? Разве не знаешь, Гельбиш его самолично прикончил…

– А вот увидим! Выпьет с нами – значит, не Диктатор. Тот на дух не переносил ракуты, – рассудила Куца.

Дальнейшее колебание могло его погубить. Кандар взял черпак из рук Куцы и большими глотками выпил до дна. Внутри у него заполыхало, глаза чуть не выскочили из орбит, дыхание оборвалось. И все же, собрав всю свою волю, он преодолел мгновенное потрясение и даже нашел в себе силы улыбнуться Куце.

– Молодец, старик! – захохотала Куца. – Дай я тебя поцелую!

Прижавшись к нему голой грудью, она обхватила его своими мясистыми руками и залепила ему рот толстыми, необъятными губами. От нее несло ракутой. Кандара едва не вырвало. Он слегка пошатнулся, что вызвало всеобщий смех – Куца была на голову выше Кандара и раза в два шире. Казалось, она его просто раздавит.

– Твой черед, Мица! – крикнула она, отпуская свою жертву.

Кандар еще не опомнился от могучих объятий Куцы, как с ужасом увидел перед собой еще один черпак, поднесенный второй девицей. Он зажмурился и выпил содержимое с закрытыми глазами.

Раздался радостный вопль, и он снова оказался в богатырских объятиях, на этот раз Мицы.

– Свой! – решительно сказала не то Куца, не то Мица. – Никакой он не Диктатор!

Кандар почувствовал сильные толчки в плечо и спину и решил, что начинается избиение, но тут же догадался, что выдержал испытание и удары, сыпавшиеся на него, не что иное, как проявление дружественных чувств. Ему стало необыкновенно весело, и все эти люди показались милыми, симпатичными, даже девицы. Они по-своему даже красивы, решил он.

Кандар чуть не объявил, что награждает их всех орденом Сана третьей степени, но вовремя спохватился, вспомнив, что для них он вовсе не Кандар. Некоторое время он мучительно соображал, что он тут, собственно, делает. Может быть, так ничего бы и не вспомнил, если бы не увидел снова валявшегося у забора человека с окровавленным лицом.

Он вдруг понял, что свободен и может продолжать свой путь. Он повернулся к девицам и хотел их, на всякий случай, поблагодарить, но неожиданно девицы, а с ними и ведра, и старичок с чатарой, и все вокруг сделало поворот на сто восемьдесят градусов и повисло вверх ногами. Небо почему-то оказалось внизу. На мгновение все застыло в таком неестественном положении и вдруг исчезло.

Кандар, потеряв сознание, рухнул на землю.

– Смотри-ка, – удивилась Куца. – Видать, непривычен к ракуте.

Мица, отбросив черпак, нагнулась над Кандаром. Она расстегнула рубашку и увидела на его груди золотой медальон. В медальон была вделана миниатюра на эмали – портрет молодой женщины.

– Какая красивая! – проговорила Мица.

– Покажи-ка, – взяла у нее медальон Куца.

Приглядевшись к лицу, показавшемуся ей знакомым, она протянула медальон старичку:

– Похоже, Лиллиана…

Старичок отложил чатару и поднес миниатюру к близоруким глазам.

– Лиллиана. Она! – сказал он уверенно. – Выходит, и вправду – Кандар!

Сомнений не оставалось. На земле, возле ведер, опьяневший от двух черпаков ракуты, лежал их бывший Диктатор.

То, что он должен быть предан смерти, тоже сомнений не вызывало. Однако возникли некоторые разногласия. Наиболее решительные рвались повесить его тут же, немедленно, на единственном каштане, стоявшем во дворе, причем обязательно вниз головой. Более разумные возражали, полагая, что такое редкое зрелище, как повешение самого Диктатора, должны видеть все. И нельзя лишать этого удовольствия остальных жителей столицы. К тому же надо дать ему слегка очухаться – что за удовольствие вешать вдребезги пьяного! Он даже не почувствует, что его вешают.

Старичок своим авторитетом окончательно решил судьбу Кандара, присоединившись к тем, кто настаивал на публичной казни. Доставить Диктатора на площадь перед резиденцией решили на осле, которого Куца вывела из стойла. Осел грустно поглядел на лежащего на земле Кандара, вздохнул и подергал ушами. Ему, как принято говорить в России, все было до лампочки.

Однако усадить пьяного Кандара на осла оказалось делом почти неосуществимым. Он заваливался то на один бок, то на другой. Наконец Мица догадалась притащить из дома стул, водрузила его на ослика и привязала Диктатора к спинке. Кто-то из ребятишек принес ржавую кастрюлю и нацепил ее на голову всадника.

Шествие двинулось со двора. Впереди шел старичок с чатарой, за ним, вопя и приплясывая, двигались ребятишки, за ними – Куца и Мица вели осла, придерживая бесчувственное тело Кандара. За ослом следовали остальные.

По мере того как шествие приближалось к центру города, оно делалось все многолюдней. Узнав, кто восседает на осле, прохожие забрасывали Кандара гнилыми апельсинами, каштанами, комками грязи. Кто-то выплеснул на него ведро с помоями, что вызвало неудовольствие со стороны девиц, поскольку часть помоев попала на их обнаженные торсы.

Кандар ничего этого не видел…

…Он качался на качелях в залитом весенним солнцем саду и мать молодая в розовом почти воздушном платье шла к нему с протянутыми для объятия руками он соскакивал с качелей и бежал к ней навстречу а она поворачивалась и смеясь убегала но он догонял ее потому что она только делала вид что убегает а на самом деле хотела чтоб он догнал ее и он догонял а мать опускалась на землю смеялась он тоже смеялся уткнувшись в ее теплые нежные колени а откуда-то с той стороны где стоял похожий на сказочный замок дом с башенками и разноцветными стеклами шел отец – высокий статный красавец с длинными пушистыми усами и вел за собой маленькую лошадку пони подарок о котором он давно мечтал отец сажал его на лошадку и вот он уже ехал по утопающей в желтых красных оранжевых листьях широкой аллее обсаженной кленами а рядом на серой в яблоках лошади со звучным именем Роксана ехала мать с кленов падали сосновые шишки это было немного больно смешно и непонятно потому что шишки растут на соснах а сосен в аллее не было но самое удивительное то что он видел себя маленького в белой матроске с синим в полоску воротником веселого и счастливого оттого что рядом мама и у него есть живая лошадка такая маленькая и красивая и ему хотелось чтобы он всегда оставался таким маленьким и чтобы рядом с ним была его мать молодая ласковая почему-то чуть-чуть грустная и ее запах неуловимый нежный неповторимый…

Внезапно осел остановился, шумно вздохнул и, опустив голову, закрыл глаза. Куца и Мица тянули его за морду, сзади его подталкивали мужчины, но осел будто врос в землю – сдвинуть с места упрямое животное не могли никакие усилия. Его били палками, осыпали бранью, но осел ни на что не реагировал.

Можно было подумать, будто осел остановился специально для того, чтобы седок мог полюбоваться на огромный костер, полыхавший на площади перед монументальным зданием ЕКЛ.

Какие-то люди таскали из широко распахнутых дверей связки бумаг и швыряли их в огонь – жгли документы ненавистного Евгенического комитета, карточки с черной цифрой 37 в правом верхнем углу. Из окон верхних этажей летели вниз на камни какие-то медицинские приборы – те самые, с помощью которых решалась судьба молодежи Лакуны.

Чуть в стороне стояла кучка людей в форме сотрудников ЕКЛ, с ужасом смотревших, как из дверей выносят белый операционный стол, а вслед за столом идет слегка подвыпивший человек в распахнутом белом халате – такой же сотрудник ЕКЛ, но почему-то не оказавшийся среди них. Он шел, переговариваясь с каким-то похожим на мясника парнем. В руках он нес ящик с хирургическими инструментами.

Вдоль тротуаров плотной толпой стояли любопытные. На фонарях гроздьями висели мальчишки.

Внезапно, так же неожиданно, как и остановился, осел стронулся с места, очевидно потеряв надежду, что седок заинтересуется тем, что происходит на площади.

…А Кандар стоял на палубе парусника и волны раскачивали палубу и брызги летели прямо в лицо но почему-то они были твердыми и причиняли боль казалось что все лицо в ссадинах от брызг морской воды палубу качало он пытался ухватиться за мачту но мачта все время ускользала от него и палуба уходила из-под ног его подташнивало и хотелось только одного вернуться назад в ту аллею к маленькой лошадке чтобы рядом была мама а не этот квадратный внушающий ему страх глядящий на приближающийся берег через огромный бинокль но вместо берега на них надвигались черные уродливые скалы парусник летел прямо на них и Кандар хотел крикнуть квадратному чтобы тот повернул парусник что ему ничего этого не надо он же маленький он не может без мамы не может не хочет но крик застревал у него в горле а может быть шум моря заглушал его голос только квадратный его не слышал и парусник мчался к скалам и море уже не шумело а кричало человеческими голосами – Кандар Кандар Кандар…

Он открыл глаза и увидел ворота резиденции, площадь имени 19 Января, заполненную морем людей, вкопанные в землю опрокинутые кресты и распластанные на них тела членов Совета при Диктаторе, с раскинутыми руками и поднятыми вверх ногами, с головами, болтающимися где-то внизу. Он не узнавал этих людей, не понимал, что тут происходит. Он только слышал, как толпа кричит его имя:

– Кандар! Кандар! Кандар! Кандар!..

И вдруг все смолкло. Ворота резиденции распахнулись, и на площадь выехал всадник на ослепительно-белом коне, одетый во все красное.

Кандар увидел его и понял – это смерть…

Всадник подъехал ближе. Он смотрел на Кандара без сочувствия, но и без ненависти. Быть может, он думал о том, что придет день, когда вся эта толпа, радостно приветствующая его сегодня, привезет его когда-нибудь сюда на таком вот осле, чтобы будущий властелин лишил его жизни.

Кандар не видел его лица. Он уже ничего не видел. Всадник что-то говорил, но Кандар его не услышал. Он уже ничего не слышал.

– Он был человеком больше, чем это нужно, чтобы быть Диктатором, – сказал Мэт Первый, Верховный жрец Вэлла.

Слова эти вряд ли кто-нибудь расслышал, кроме Алена, стоявшего достаточно близко. Но даже если кто и расслышал, то не придал им значения.

Больше здесь делать было нечего. Ален стал пробираться сквозь толпу.

Никогда… Никому… Никогда и никому на свете не расскажет он о жалком конце Кандара. Пусть Мария никогда не узнает об этом. Никогда. Он увезет ее отсюда. Увезет далеко и навсегда. Увезет ее и Йорга с Ланой. Увезет Гарбека. И возьмет с собой Лорка и Вилу, если они захотят.

Только будут ли они счастливы в чужой стране, без своей нелепой Лакуны?

КОНЕЦ

1978–1982

Content

Исай Кузнецов
Великий Мусорщик

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая