Сергей Иванович Бортников

Агент вождя

Роман

Ближайшему другу, единомышленнику,

выдающемуся учёному-археологу,

доктору исторических наук

Сергею Евгеньевичу Рассадину

и в его лице всему братскому

белорусскому народу — самому искреннему

и душевному на нашей Земле —

посвящается сей скромный труд.

С. Б.

* * *

«Военные приключения»® является зарегистрированным товарным знаком, владельцем которого выступает ООО «Издательство „Вече“».

Согласно действующему законодательству без согласования с издательством использование данного товарного знака третьими лицами категорически запрещается.

© Бортников С. И., 2017

© ООО «Издательство „Вече“», 2017

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2019

* * *

23 сентября 1938 года по решению всемогущего Политбюро ВКП(б) в структуре НКВД было воссоздано Главное управление государственной безопасности, которое возглавил Лаврентий Павлович Берия — старый большевик, давно снискавший среди соратников славу одного из наиболее жёстких и последовательных руководителей, способных в кратчайшие сроки решать самые сложные и ответственные задачи. В тот же день секретно-шифровальный отдел вернулся в «альма-матер» — теперь под номером «7». А уже через два месяца Берию и вовсе назначили Наркомом внутренних дел. После этого по органам понеслась очередная волна реорганизаций, о которой в советской прессе конечно же ничего не сообщалось. Правда, в интересующем нас подразделении сменился только один начальник. Пока…

Вместо, как оказалось (согласно выводам неназванной комиссии), «не справившегося с работой» Александра Дмитриевича Баламутова был назначен Алексей Иванович Копытцев[1].

В целом же в Стране Советов жизнь шла по ранее намеченным планам. Международное положение неустанно улучшалось, промышленность осваивала новые горизонты, благосостояние населения росло.

Короче, как сказал сам товарищ Сталин, выступивший на «Первом Всесоюзном совещании рабочих и работниц — стахановцев»: «Жить стало лучше. Жить стало веселее! А когда весело живётся, работа спорится!»

О том, что наверху не всё так гладко, народ только догадывался.

Но вслух свои сомнения озвучивать не спешил.

Чревато…

Да и некогда ему по большому счёту без пользы ворочать языком — надо выполнять планы третьей пятилетки, чтобы в скором времени «догнать и перегнать по уровню производства продукции на душу населения развитые капиталистические страны»[2].

Советская Белоруссия старалась ни в чём не отставать от других братских республик.

И ей это успешно удавалось.

Многочисленные трудовые коллективы и их отдельные передовые члены постоянно побеждали во Всесоюзном социалистическом соревновании, а значит, регулярно получали переходящие знамёна, ордена-медали и денежные премии.

Особенно отличились при этом пролетарии из Бобруйска Станкевич и Парфимчик, токарь витебского завода имени Кирова товарищ Лин, представительница той же славной рабочей профессии Галля (да-да, именно с двумя «л»!) Нехайчик с минского завода цепей, фрезеровщик Шибко, работники минского завода имени Октябрьской революции Драгун и Ивашко, о которых тогда трубили все местные (республиканские) и центральные (общесоюзные) средства массовой информации.

А что в то время включало в себя ныне распространённое понятие СМИ?

Конечно же речь шла главным образом, о газетах, коих расплодилось невероятное множество — доступных, массовых с многомиллионными тиражами — и журналах: «Колхозник», «Огонёк», «Крокодил»…

Некоторые из этих названий и ныне на слуху!

Неуклонно возрастал и научно-культурный уровень трудящихся, о повышении которого теперь наряду с белорусскими товарищами заботились и наши главные герои — профессор Фролушкин и его аспирант Ярослав Плечов.

В конце августа 1939 года Фёдор Алексеевич, отгуляв очередной законный отпуск, вернулся из Москвы в Минск и с новыми силами взялся за многогранную просветительскую деятельность, которую профессор проводил и в ставшем родным университете, и в различных подразделениях НКВД, и в различных трудовых коллективах по всем городам и весям советской Белоруссии, где он часто выступал в составах различных лекторско-пропагандистских групп.

География таких поездок значительно расширились после 17 сентября 1939 года, но мы, кажется, немного опередили время…

Глава первая. Минск

Ярослав встретил Фролушкина на Центральном железнодорожном вокзале, недавно гостеприимно распахнувшем все свои двери и ворота после длительной реконструкции.

Плотно прижался к учителю своим, казалось бы, не самым выдающимся (но только с виду!) торсом, и в такой позе несколько минут, ни слова не говоря, они постояли на продуваемом всеми ветрами перроне.

После чего, всё так же молча, Плечов подхватил тяжёлый кожаный чемодан, под завязку набитый личными вещами профессора да гостинцами от Натальи свет Ефимовны (в числе которых главным образом её же домашние снадобья), и под мелким, моросящим, но таким долгожданным дождём, впереди Фёдора Алексеевича вышел на привокзальную площадь, где их поджидал новенький автомобиль-такси необычной и невероятно весёлой жёлто-сине-голубой раскраски (один из трёх, недавно поставленных в Минск прямо с завода) под управлением знакомого водителя по имени Анатолий, ранее уже не раз обслуживавшего Яру в многочисленных поездках по белорусской столице.

Тот издали заметил постоянного клиента и заранее услужливо поднял кверху заднюю — пятую — дверь своей роскошной «тачки».

Плечов высоко занёс поклажу, чтобы опустить её в просторный багажник, и в этот момент на его плечо легла чья-то крепкая рука.

Как выяснилось спустя мгновение — старшего майора Цанавы.

А кто бы ещё позволил себе такое?

— Вы свободны, товарищ таксист! — жёстко рубанул Лаврентий Фомич, обращаясь к опешившему водителю.

Был он в штатском, но речь — отрывистая, чёткая, приказная — не оставляла сомнений в том, что этот человек носит погоны и занимает достаточно высокое положение в обществе.

— Но как же… — неуверенно стал протестовать Анатолий, одновременно надувая густо покрасневшие щёки, однако улыбчивая физиономия Ярослава Ивановича и — особенно — крупная купюра, оказавшаяся в его руке, мгновенно уладили наметившееся недоразумение.

— А вы, товарищи, пройдите со мной, — в своей излюбленной шутливо-ироничной манере продолжал распоряжаться Цанава.

— С огромным удовольствием.

— Да, кстати, оцените и моё новое «корыто»… На прошлой неделе получил. Выходит, ценят в Москве наш нелёгкий труд?

— Шарман! — припомнил некогда любимое изречение, изрядно подзабытое в последнее время, Фёдор Алексеевич, усаживаясь рядом с Ярой на удобное заднее сиденье семиместного советского лимузина ЗИС-101. Кстати, марка машины оказалась точно такой же, как и у ранее поданного таксомотора, но вот её эксклюзивная чёрная окраска свидетельствовала о том, что авто находится в распоряжении «большого человека», скорее всего, — члена правительства.

А это вам не хухры-мухры!

Бодро рванув с места, новорожденное детище славного отечественного автопрома сначала направилось в сторону центра города, но вскоре круто изменило маршрут, свернув на одну из узких второстепенных улиц.

— Куда едем? — заподозрив подвох, нервно поинтересовался Фёдор Алексеевич.

— Как куда? Домой. К Ярославу Ивановичу.

— Сынок, родной, ты наконец-то получил собственную жилплощадь? — наконец догадался профессор.

— Так точно! Хватит мыкаться по чужим квартирам, теперь у нас с Ольгой есть своя. Двухкомнатная.

— А как же я?

— Поживёте пока у нас. Потом посмотрим.

— Как-то некрасиво получается… У меня дома места всё-таки больше. Просторней, уютней, да и к университету наверняка ближе.

— Напрямик отсюда до вашей работы тоже недалеко будет, — успокоил его нарком. — Опять же парк рядом, — он ткнул пальцем в боковое окно, за которым росли несколько длинных рядов молодых тополей и клёнов, разбавленных невысокими хвойными деревцами: то ли ёлочками, то ли сосенками. — Река. Одним словом — есть, где развернуться по полной программе… Или вы того… Прекратили заниматься спортом?

— Нет-нет, что вы? В Москве каждый день бегал. По Садовому Кольцу.

— Сразу за вон той аллейкой — направо, — на всякий случай подсказал Плечов, заметив, что водитель не сбавляет скорости. А пора! Иначе можно не вписаться в крутой поворот…

— Не волнуйся, он знает, — спокойно отреагировал на его опасения Цанава.

ЗИС плавно съехал с шоссе на основательно разбитую грунтовую дорогу, ведущую к одинокой пятиэтажке (подъездные пути всегда были бичом советских новостроек!) и вскоре остановился напротив последнего подъезда.

— Зайдёте, Лаврентий Фомич? — забирая багаж, подмигнул наркому Фролушкин.

— Непременно. Если предложите, конечно, бокал-другой хорошего вина.

— Вина не обещаю. А вот хорошего коньяка — сколько душе угодно!

— Нашего, кавказского?

— Нет. Ихнего. Буржуйского.

— У меня уже слюнки текут…

* * *

Малыш крепко спал, и Ольга, не скрывая удовольствия, присоединилась к расположившимся на кухне мужчинам. Там впритык хватало места только для четырёх (и то не самых крупных) особей, но водитель остался в наркомовской машине, и особых неудобств наши герои не ощутили.

Недаром же в русском народе говорят: «В тесноте, да не в обиде!»

А вот остальные помещения оказались достаточно вместительными, просторными, метров по двадцать — двадцать пять, и — что немаловажно — раздельными (большая, между прочим, редкость для тех спартанских времён).

— Одна комната — наша, одна — твоя, отец! Выбирай любую, какая больше нравится! — не теряя времени, предложил Ярослав, проводивший для «дорогих гостей» краткосрочную экскурсию по своим апартаментам, в то время как его супруга крошила на кухне винегрет (на «ты» с Фёдором Алексеевичем он по-прежнему переходил лишь в самых исключительных случаях — сейчас, видимо, таковой настал). — И так будет всегда: мой дом — твой дом!

— Спасибо! Ты самый лучший сын на свете… — Фролушкин поставил свой чемодан у спинки широченной железной кровати, стоявшей посреди комнаты, и начал шарить в нём, пытаясь найти обещанный Цанаве напиток. Наконец нащупал узкое горлышко и, спустя мгновение, вытащил на свет красивую фигурную бутылку. Заодно прихватил и попавшийся под руку бумажный пакет с пирогами.

— Готово! — тем временем донеслось из кухни.

Мужчины выстроились в шеренгу и гуськом потянулись на женский зов по свежевыкрашенному коридору.

— Выпьешь с нами, доченька? — решил не тянуть резину Фёдор Алексеевич.

— Нет, что вы? Я ведь ещё кормлю, — зарделась-засмущалась Фигина.

— Второй год парню… Ты что же, до совершеннолетия его сиськой баловать собралась?

— Время покажет… Ну да ладно, пойду к Шурику, вы и без меня управитесь.

На столе уже стояли три тщательно протёртых абсолютно одинаковых стакана из какого-то подарочного сервиза, купленного молодожёнами сразу по прибытии в Минск. Профессор, не медля, наполнил их практически до краёв и предложил «собутыльникам» выпить за свой долгожданный приезд.

Лаврентий Фомич тщательно отрепетированным движением опрокинул посудину и, ещё не допив до конца, восхищённо взвёл вверх большой палец правой руки, демонстрируя своё отношение к дегустируемому напитку, после чего, игнорируя стоящий возле него в огромной миске овощной салат, накинулся на мясные деликатесы, которых Ольга накромсала целый медный поднос.

Славка напротив — лишь слегка пригубил напиток и принялся паковать за обе щёки винегрет, по которому успел основательно соскучиться.

Фёдор Алексеевич, всегда и во всём предпочитавший золотую середину, решил действовать по-иному. Он выплеснул внутрь себя ровно полстакана и теперь степенно, без лишнего, по его же собственному выражению, ажиотажа, начал поглощать разнообразную закуску, отдавая поочерёдно предпочтение то «пальцем напханной колбасе», то палендвице[3] — и всё это вперемешку с овощами (картошкой, свеклой, фасолью, кислыми огурцами и капустой), входящими в состав популярного русского блюда под французским названием винегрет, а также привезёнными из Москвы домашними пирогами, которые профессор использовал вместо хлеба.

Как вдруг… За стенкой раздался звонкий крик. Недолгий, но требовательный.

— Санька! — улыбнулся счастливый Плечов, ставя на стол недопитый стакан. — Выпейте, товарищи… За его здоровье!

— А ты?

— Я, пожалуй, воздержусь.

— Если так обмывать собственного первенца, — возмущённо пробубнил Цанава, исподтишка наблюдавший за тем, как профессор откупоривает следующую бутылку с броской оригинальной этикеткой, — то он непременно вырастет немощным и хилым… За наследника надо до последней капли!

— Не могу. Давно не тренировался.

— Тот, кто называет себя мужчиной, без предварительной подготовки в любое время дня и ночи обязан дать отпор любому — даже более сильному противнику, выпить грамм сто пятьдесят-двести горячительного напитка, — и удовлетворить самую знойную женщину. Согласен?

— Так точно, товарищ старший майор!

— Что ж, гордись: принимаю тебя в кавказцы.

— Спасибо за доверие…

— За это и выпьем!

— Охотно.

— Только до дна!

В этот момент дверь скрипнула, и на пороге кухни выросла щуплая фигурка Фигиной с крепким белобрысым бутузом на руках, плотно прижимающимся к маминому телу.

— Теперь моя очередь! — не терпящим возражений тоном заявил Лаврентий Фомич, одновременно жестом наказывая профессору очередной раз наполнить тару. — Тост! Ещё в глубокой древности философы всех мастей пытались выяснить, в чем же заключается смысл нашей земной жизни. Причём некоторые из них не без оснований утверждали, что истина в вине. Если выражаться на латыни: «Ин вино веритас!»

— Не забывайте, дражайший Лаврентий Фомич, у этой фразы есть малоизвестное продолжение…

— Да? И какое?

— «А здоровье — в воде!» — уточнил профессор.

— Возможно, — ничуть не стушевался нарком, продолжая и дальше гнуть свою линию. — Кто из нас не любит собраться с друзьями, чтобы поболтать по душам под рюмочку-другую превосходного грузинского вина? Да и все лучшие идеи зарождаются именно в дружеской беседе под воздействием этого чудотворного напитка! Но есть вещи, которые пьянят больше вина. Женщины… Именно они делают нас настоящими мужчинами. За прекрасных дам, за барышень, за советских тружениц и самую достойную из них, твою, Ярослав Иванович, супругу Ольгу Александровну!

— С удовольствием! — откликнулся Ярослав.

— Прекрасно! Или, как любит выражаться товарищ профессор — шарман, что в переводе с французского означает прелестно, великолепно, если мне, конечно, не изменяет память.

— Разве такому красавцу кто-то может изменить? — подыграла разошедшемуся наркому Фигина. — Тем более, какая-то взбалмошная память.

— Правильно мыслите. Эх, хороша всё-таки зараза!.. Правда, немного отдаёт клопами — однако, терпимо… Может, ещё по единой, как смотрите на такое предложение?

— Не возражаю, — вошёл в раж Фролушкин.

— «Хенесси»… Где вы его берёте?

— Раньше я частенько ездил по заграницам и регулярно контактировал с людьми, знающими толк в добротной выпивке.

— Замечательно… И как много у вас такого добра?

— К сожалению, почти ничего не осталось. Одна-две, может, три бутылки из некогда огромной коллекции.

— Злоупотребляете?

— Нет. Изредка наслаждаюсь. Причём делаю это с огромным удовольствием. Совсем не так, как мой любимый ученик — я имею в виду Ярослава Ивановича.

— И правильно! Выпивка ведь не самоцель, а средство для поднятия тонуса. Питьё должно быть в радость, в кайф — как говорит наша сегодняшняя молодёжь!

— Логично.

— Водка для таких целей абсолютно не подходит. Это напиток для тех, кто хочет напиться — и забыться. Потому и потребляют её залпом, кривясь, морщась, занюхивая рукавом.

— Правильно!

— Я вот что задумал… Чтобы пополнить иссякающие запасы, мы вам непременно выпишем внеочередную долгосрочную командировку за рубеж — во Францию, к примеру, уважаемый Фёдор Алексеевич.

— Двумя руками — «за»!

— Завтра же позвоню своему влиятельному другу, кстати, земляку и тёзке…

— Лаврентию Павловичу? — мгновенно догадался Фролушкин.

— А то кому же… Пусть он поможет определить вас на какой-нибудь международный философский конгресс, а?

— Не возражаю. Только не сейчас. Работы много — как-никак на носу новый учебный год. Вот в январе, на зимних каникулах, в самый раз будет.

— Что ж. Договорились. В январе — так в январе. Давайте ещё по рюмашке — на коня, и я поскакал.

Выпили.

Закусили.

— Спасибо, Лаврентий Фомич, что не побрезговали, проведали нашу дружную семейку, — промокнув салфеткой губы, отвесил вежливый поклон Ярослав. — Заходите в любое время дня и ночи, товарищ старший майор, мы с Оленькой всегда будем искренне вам рады.

— Зайду непременно… А сейчас — пора. «Бывайце здаровы, жывице багата». Так, кажется, утверждается в популярной белорусской песне?

— Ну, почти… — снисходительно согласился Плечов, знавший толк в современной советской музыке.

— Что-то я не могу припомнить такого произведения, — сделала недоумённое лицо его благоверная. — Кто его исполняет?

— Лариса Александровская[4]… Впрочем, недавно эту песню спел твой любимый Утёсов. В переводе Михаила Исаковского…

— А в оригинале, кто автор сих прекрасных слов?

— Белорусский поэт Адам Русак! — с гордым видом сообщил Цанава, и в компании всезнающих философов старавшийся не терять своё лицо.

— А по отчеству? — продолжала допытываться любознательная Ольга.

— Герасимович… Впрочем, рановато ещё его по батюшке величать. Только-только тридцать пять мужику исполнилось.

— А вам сколько лет, если не секрет? — не замедлил поддеть его Плечов. Как это у него не раз уже получалось — в стихотворной форме.

— Нет конечно, — не стал напускать туман нарком. — Какие тут могут быть секреты? Сороковой пошёл.

— Четыре года разницы. Всего-то навсего? А говорите — рановато…

— Тебя забыл спросить, — улыбнулся Цанава.

— Нет, три-четыре десятка лет — это уже не мало, как ни крути, как ни верти, — большая и лучшая половина жизни позади! — не сдавался Ярослав.

— Я погляжу, ты, как Пушкин, уже стихами говорить начал, — пробурчал Лаврентий Второй, как его за глаза называли подчинённые. — Нарком сказал рановато, значит, рановато!

— Уймитесь, детки! Прекратите бессмысленные прения. Вот доживёте до моих седин, тогда и будете дискутировать на столь щепетильную тему! — быстро поставил их обоих на место Фёдор Алексеевич.

Упрямый Яра всё равно раскрыл рот, собираясь «продолжить прения», но его благоверная, не любившая псевдонаучные споры, решила повернуть разговор в совсем другое русло:

— Видишь, родной, как мы с тобой отстали от новаций культурной жизни?

— Нет, не вижу…

— Не ходим ни в театр, ни на концерты, ни в кино. Куда такое годится?

— Так ведь ребёнок у нас, Оленька… Махонький… Потерпи немного.

— Дети ни в коем случае не должны мешать неустанному повышению культурного уровня родителей.

— Совершенно верно! — поспешно принял сторону хозяйки Цанава. — Скоро в Минске состоится очередной отчётный концерт народных исполнителей и творческих коллективов советской Белоруссии, у меня, к счастью, осталось несколько лишних пригласительных билетов. Не побрезгуете?

— Что вы такое говорите, уважаемый Лаврентий Фомич? Всей семьёй непременно посетим это уникальное мероприятие!

— Старика уважить не забудьте! — напомнил о себе Фёдор Алексеевич, вытирая руки небольшим вафельным полотенцем.

— А с Шуриком кто останется? — строго спросила Фигина.

— Понял, всё понял… Вот, значит, ради чего вы меня к себе заманили, — шутливо запричитал профессор. — Нянька бесплатная понадобилась!

— Я дам три пропуска — на всех, а кто кого глядеть будет — вы и сами разберётесь. Пошли, Ярослав Иванович, проведёшь меня к машине…

* * *

Пригласительные оказались во внутреннем кармане наркомовского френча. Так что по большому счёту сходить вниз было вовсе не обязательно.

Впрочем, Цанава ещё на лестничной клети отдал билеты своему спутнику и завязал странный, совершенно неожиданный для Плечова, разговор:

— Признавайся, Ярослав Иванович, кто подвозил тебя в «Серебряном призраке»?

— В чём?

— Не делай глупое лицо — оно тебе совершенно не идёт. Отвечай! Быстро! Честно!

Его чёрные глаза не излучали лютой злобы или чрезмерной ненависти, но голос — даже больше, чем обычно — властный, требовательный, зычный, не оставлял сомнений в том, что шуточками на сей раз отделаться не удастся, что, если на самом деле собираешься выйти сухим из воды, следует говорить «правду и только правду».

А делать этого никак нельзя!

Следовательно, придётся снова врать… Причём так, чтобы ложь выглядела, как можно убедительнее.

— Честно говоря, я не могу понять, чего вы хотите от меня добиться, товарищ старший майор? — начал тянуть время Ярослав, лихорадочно пытаясь сформулировать (и обосновать — то есть подкрепить соответствующими аргументами!) хоть какую-то более-менее правдоподобную версию.

— Что за люди подвозили вас в автомобиле иностранного производства?

— Когда?

— Чуть более месяца тому назад?

— Ах, да! Точно. Я приехал на вокзал, чтобы узнать, не изменилось ли расписание движения поездов — Фёдор Алексеевич как раз собирался в отпуск в Москву, а билеты, сами знаете, лучше заказывать заранее…

— Не знаю. У нас с этим никаких проблем нет. Так что обращайся при случае — поможем.

— Да как-то неудобно всякий раз использовать ваше высокое служебное положение.

— Неудобно спать на потолке — одеяло спадает. Что ещё расскажешь?

— Значит, я уже надумал возвращаться обратно, когда меня окликнул водитель этого самого, как вы говорите, «Серебряного призрака»…

— С какой целью?

— Спросил, как проехать на площадь Свободы… Пардон, уточняю, он сказал «пляц Воли»[5]…

— Поляк?

— Не думаю… Скорее — наш человек. Белорусских, если можно так сказать, кровей. Но, как мне кажется, он давно не был на родине.

— Продолжай!

— Слушаюсь!.. Второй, тот, что сидел сзади, держал в руках подробную карту города, на которой хорошо был виден интересующий их объект.

— То есть они намеревались попасть в правительственный квартал?

— Я бы не ставил вопрос таким образом…

— Почему?

— Как ни странно, наше правительство их совершенно не волновало.

— Интересно, как ты пришёл к такому выводу?

— Так ведь они сами сказали, что приехали из Москвы, чтобы собственными глазами увидеть легендарный костёл иезуитов.

— Это что ещё за хрень?

— Архикафедральный собор Святого Имени Пресвятой Девы Марии…

— У нас даже таковой имеется?

— Да. Причём — в самом центре Минска.

— И зачем он им дался?

— Для изучения и дальнейшего научного описания. С целью включения этого шедевра архитектуры в списки некоего культурного наследия — так, во всяком случае, они объяснили мне свой интерес к нашему собору.

— А… Выходит, эти двое — ваши коллеги-учёные?

— Так точно. Религиоведы.

— Они и вправду на них похожи?

— Как вам сказать…

— Честно!

— Вам должно быть известно, что сегодня потомственных интеллигентов даже в нашей научной среде днём с огнём не найти. Сплошь и рядом — лица исключительно пролетарского происхождения. Или потомственные землепашцы.

— Разве это плохо?

— Хорошо. Только и ошибиться нынче немудрено.

— Ясно. Описать их можешь?

— Да. Тот, что за рулём, — приблизительно одного возраста со мной, — скуластый, с умными проницательными глазами. Второй — постарше и попроще будет… Лоб уже, плечи шире. Вот если б их поменять местами — вышла б картина маслом.

— Поясни.

— Водитель, хоть и моложе выглядит, с виду больше напоминает научного руководителя какого-то ответственного и важного научного проекта… А его товарищ, напротив, — вылитый трудяга с агитационного плаката первых пятилеток.

— Дальше что?

— Дальше? Я напросился в попутчики, мол, мне тоже в ту сторону… Они не возражали.

— Ты ничего не упустил?

— Нет. Да, кстати, я даже запомнил номер машины.

— Диктуй!

— Семьдесят три ноль два…

— А буквы?

— Буквы? Кажись, «АА»…

— Кажись или точно?

— Точно — две «а». Семьдесят три ноль два. На чёрном фоне.

— Такого номера не существует в природе — мы проверили. Как ты объяснишь такой феномен?

— Не знаю, — удивлённо пожал плечами Ярослав. — Я в этом не смыслю…

— Ладно… Считай, что нарком тебе поверил. Если вдруг встретишь случайно кого-нибудь из этих ребят, сразу звони мне в наркомат по прямому телефону.

— Договорились, Лаврентий Фомич.

— Номер помнишь?

— Естественно.

— Сам задержать злоумышленников лучше не пытайся — они могут быть вооружены.

— Понял…

— И на концерт не забудь прийти. С милейшей Ольгой Александровной.

— Спасибо. Постараюсь. Если не заставят остаться с Шуриком.

— А у тебя что, голоса в семье совсем нет?

— Почти.

— Плохо! Мужик должен быть главным в доме. Сказал — как отрезал. Остальные должны взять под козырёк и приступить к немедленному выполнению.

— Ваши б слова да моей Фигиной в уши…

— Кстати, почему она не стала менять фамилию?

— А зачем ей лишняя морока?

— Что ты имеешь в виду?

— Вот защищусь — и отпущу супругу на дальнейшую учебу — повышать, так сказать, квалификацию. А в уже имеющемся дипломе — другие данные. Придётся менять, а это целая проблема.

— Чудишь… Жена должна носить фамилию мужа. И на этом точка! Как я погляжу, ты только руками горазд махать, а как твёрдость характера проявить-продемонстрировать надо — так сразу в кусты. Не орёл, как говорят у нас на Кавказе, не мужик, а самый настоящий подкаблучник. Собственную бабу на место поставить не можешь.

— Просто не считаю нужным, товарищ старший майор. У нас в семье — полное равноправие.

— От такого равноправия одни проблемы в обществе…

— Вам не нравится линия, которую проводит партия большевиков? — не удержался от шпильки Ярослав.

— При чём тут наша партия? Поверь мне — красивую женщину можно удержать исключительно силой.

— Других вариантов нет?

— Нет! Любая супруга должна ежечасно, ежесекундно чувствовать за собой крепкую мужскую спину. И руку! Иначе она непременно сбежит к другому. При первом удобном случае.

— А нежностью, любовью, лаской заставить уважать себя нельзя?

— Не знаю… У меня так почему-то не получалось.

* * *

1 сентября 1939 года начался не только новый учебный год, но и… Вторая мировая война. Хотя современники о том вряд ли догадывались: речь шла исключительно о, как сейчас говорят, локальном германо-польском конфликте.

Пока…

Кстати, воинствующие поляки объявили о начале всеобщей мобилизации чуть ли не за полгода (22 марта 1939 года!) до нападения на них фашистов, с которыми «бедная овечка Польша» ещё в 1934 году подписала договор «О дружбе и ненападении».

(Да-да, точно такой же, как и ненавистный СССР, который, между прочим, совершил аналогичный шаг значительно позднее).

Тогда нашим западным соседям удалось поставить под ружьё до полутора миллионов человек. Из них наспех сколотили 39 пехотных и 11 кавалерийских дивизий, 3 горных и 2 мотомеханизированных бригады, на вооружении которых в то время состояло около 700 танков и 800 самолётов.

Не помогло!

Для полной оккупации страны, ранее не в меру бахвалившейся своей военной мощью, Гитлеру хватило и двух недель. Красная армия участия в разгроме Польши практически не принимала — Сталин ввел войска на ее территорию только 17 сентября, когда всё уже было решено.

Предлог для этого избрали самый благовидный: освободить (некоторые теперь берут это слово в кавычки!) белорусов и украинцев, проживающих в Восточной Польше от панского гнёта.

Сделать это предстояло силами всего двух фронтов: Украинского под командованием Семёна Константиновича Тимошенко и Белорусского под командованием Михаила Прокофьевича Ковалёва.

Они включали в себя 1,5 миллиона человек, 6191 танк, 1800 самолётов и 9140 артиллерийских орудий.

Жители белорусских городов и сёл, люто ненавидевшие польскую шляхту, поднимали народные восстания, как только узнавали, что Красная армия перешла западную границу.

Например, в Скиделе[6] бунтари захватили почту и полицейский участок, самих же правоохранителей просто разоружили и отпустили по домам.

Такая же участь постигла и солдат, находившихся в воинском эшелоне, застывшем неподалёку на железнодорожных путях…

Однако…

Спустя всего пару часов в город ворвались польские «жолнежы»[7], усиленные ротой гродненских жандармов, и сразу же с усердием принялись за «дело».

Три десятка восставших скидельчан были расстреляны без суда и следствия. Причём перед казнью над ними всячески издевались: вырывали глаза и языки, ломали пальцы рук и ног, били так, что на людях не оставалось живого места…

Более остальных досталось члену подпольного райкома Коммунистической партии Западной Белоруссии товарищу Лазарю Почимку. Ему отсекли уши, выкололи глаза, а на груди и спине вырезали ненавистные звёзды…

Около двух сотен мирных жителей свободолюбивого Скиделя каратели согнали на соборную площадь, положили лицом вниз и стали избивать прикладами, заставляя есть и целовать родную землю. Да ещё и приговаривали при этом:

— То есть наша земля — польска, вам, быдлу, на ней никогда не жить!

Пока одни польские солдаты и жандармы зверски глумилась над белорусами под стенами храма, другие — бросали гранаты, факелы и зажигательные смеси в дома сторонников СССР. А сочувствующих граждан, пытавшихся организовать тушение возникших пожаров, отгоняли выстрелами из всех видов оружия.

В тот день дотла сгорели 19 строений, многие из них — вместе с женщинами и детьми…

Но и это было ещё не всё.

Самое страшное ожидало восставших впереди!

Точнее, могло ждать, если бы ранее намеченный сценарий не сорвался самым чудесным образом.

Итак…

Ближе к вечеру из числа людей, пролежавших весь день на площади, поляки отобрали «наиболее активных граждан» и погнали на расстрел в сторону реки Котры[8].

Но в этот момент…

Из-за леса показалась первая танкетка с красной звездой на башне. Это на выручку братьям-белорусам спешил летучий отряд красноармейцев во главе с капитаном Чернявским.

Два броневика и два танка из передовой колонны оказались по завязку набитыми оружием, которое сразу же раздали жителям окрестных деревень. С их помощью Скидель быстро очистили от ненавистного врага.

Похожая история случилась и в соседнем Гродно, где поляки за два дня казнили около сотни человек.

Однако ни Фролушкин, ни Плечов ещё ничего не знали об этих печальных событиях.

И даже могущественный Цанава, по всей видимости, не знал о том, что произойдёт в ближайшие дни…

* * *

Семнадцатого сентября Шурик, которого Ольга, руководствуясь своим пока ещё недолгим материнским опытом, справедливо считала «ранней пташкой», почему-то упрямо не хотел просыпаться.

Может, он, каким-то особым, данным свыше младенческим чутьём определил, что сегодня воскресенье, у любящих родителей — долгожданный (единственный в неделе!) выходной, и ему следует предоставить им редкую возможность полноценно отдохнуть?

Но ещё в шесть утра по находящейся всего в нескольких сотнях метров от их нового дома автомобильной дороге прогрохотала первая колонна тяжёлой военной техники; за ней вторая, третья…

Чтобы не тревожить жену, Славка тихонько поднялся и пошёл на кухню, окна которой выходили на новое шоссе. Отодвинул шторки и пристально вгляделся вдаль.

Неужели война?

Не зря же её тошнотворный запах висел в воздухе уже несколько лет!

А?

Предчувствия не обманули Ярослава Плечова.

Несколько часов тому назад передовые части Белорусского и Украинского фронтов перешли советско-польскую границу. И сейчас за ними следом в западном направлении спешно устремились вспомогательные и тыловые службы…

Теперь — пара слов об этой, ныне непопулярной войне, которая имела налицо все признаки, как считают многие, заурядной миротворческой операции.

Итак…

Советским войскам категорически запрещалось подвергать авиационной и артиллерийской бомбардировке любые населенные пункты и уничтожать не оказывающего вооружённого сопротивления противника.

До и во время операции личному составу Красной армии неоднократно разъяснялось, что наша армия пришла в Западную Белоруссию и Западную Украину «не как завоеватель, а как освободитель украинских и белорусских братьев».

Кроме того, командиры и политработники были обязаны при каждом удобном случае указывать подчинённым «на необходимость соблюдения должного такта и вежливости по отношению к местному населению». При этом непременно подчеркивать, что их главная задача — «не допустить захвата Германией земель, населённых братскими нам народами».

Кроме этого, особое внимание следовало обращать на необходимость охраны жизни и имущества всех украинских и белорусских граждан, тактичного и лояльного отношения к польскому населению, особенно — к государственным служащим и военным.

Кстати, чуть не забыл: всем беженцам из западных регионов Польши предоставлялось право беспрепятственно перемещения в глубь Страны Советов.

При всём при этом РККА всячески старалась избегать прямого вооруженного соприкосновения с частями польских вооруженных сил.

И на земле, и в воздухе.

Славные красные соколы не могли открывать огонь по вражеским самолетам, если те не вели бомбометание или обстрел наступающих советских войск.

Польские части, не оказывавшие сопротивления и добровольно сложившие оружие, практически сразу же распускались по домам. Интернировались исключительно офицеры.

В то же время частям Красной армии предписывалось «действовать решительно и продвигаться быстро» при соприкосновении с вроде бы как «дружественными», как теперь говорят, чуть ли не «союзными» немецкими войсками, дабы не дать им возможность захватить районы, издревле заселенные этническими украинцами и белорусами.

При попытке же противника (читайте — подразделений вермахта!) завязать встречный бой надлежало, не стесняясь в средствах, оказывать ожесточённый вооружённый отпор.

И отдельные боевые столкновения между двумя армиями, которые сейчас многие хотят поставить на одну доску, обвиняя в одинаково агрессивных планах, действительно случались. Кто бы и что не говорил!

Так, уже в первый день освободительного похода, части 21-го немецкого армейского корпуса восточнее Белостока[9] подверглись бомбардировке с воздуха советской авиацией и понесли значительные потери убитыми и ранеными.

В свою очередь, вечером 18 сентября у местечка Вишневец[10], что в 85 километрах от Минска, вражеская бронетехника обстреляла расположение 6-й стрелковой дивизии РККА; при этом погибли четверо красноармейцев.

Всего же потери Белорусского фронта составили 316 человек убитыми и 642 ранеными.

Да… Ещё…

Одна маленькая, но очень важная деталь: местные жители встречали советские войска красными знаменами, плакатами «Да здравствует СССР!», цветами и конечно же неизменным хлебом-солью.

Но сегодня об этом многие уже забыли…

Ну а интересующий нас Несвиж был освобождён в числе первых населённых пунктов в Западной Белоруссии — в 4 часа утра 17 сентября 1939 года.

Уже на следующий день там было введено Временное управление. Его председателем избрали выходца из беднейших белорусских крестьян Николая Ивановича Сиротко.

С этим человеком, точнее, с его фамилией, связана невероятная, чуть ли не анекдотическая история…

В Несвижском замке с 1935 года проживал один из Радзивиллов — Леон. В ночь с 18 на 19 сентября 1939 года его разбудил телефонный звонок.

— Кто? — строго спросил наследник замка.

— Николай Сиротко, — представился незнакомец.

А ведь именно так (только с окончанием «а» в конце фамилии) звали основателя Несвижской династии Радзивиллов! Естественно, Леон подумал, что его разыгрывают — и бросил трубку.

Пришлось звонить ещё раз:

— Я — комиссар Сиротко и хочу встретиться с вами!

Позже Леон очутился в застенках НКВД и в конечном итоге был обменян на группу итальянских коммунистов, в числе которых оказался и всемирно известный Пальмиро Тольятти.

Николая же Ивановича вскоре (в октябре 1939 года) утвердили первым секретарём Несвижского РК КП(б) Белоруссии, а чуть позже — в марте 1940 года — избрали депутатом Верховного Совета БССР.

Но уже в конце 1941 году он пал смертью храбрых, освобождая одну из деревень Тульской области РСФСР в ходе героического контрнаступления советских войск под Москвой…

Народную милицию (Красную гвардию) Несвижского района возглавил товарищ Косичкин. Начальником райотдела внутренних дел стал Сурнин, старшим оперуполномоченным — бывший подпольщик К. П. Кудин (к сожалению, больше ничего об этих, несомненно, достойных людях, автору узнать не удалось). Только что созданные местные управления и крестьянские комитеты сразу взяли на учет всё государственное имущество и без промедления приступили к разделу помещичьей земли…

* * *

Фролушкин рвался, не медля, посетить свою малую родину. Но визит пришлось отложить до следующего воскресенья — работа! Да и концерт, на просмотр которого он вместе с другими членами семьи дал согласие наркому внутренних дел, пропускать вроде бы никак нельзя…

Компанию профессору в тот вечер составляла Ольга, примерявшая новое вечернее платье и теперь выглядевшая самой настоящей русской красавицей.

За няньку, как вы, должно быть, уже догадались, остался бедный Плечов.

В принципе он не очень и возражал — общение с первенцем, на лету хватавшим всё новые и новые впечатления своей пока ещё короткой безмятежной жизни и непосредственно, по-детски, но с доставшимся по наследству философским уклоном, осмысливавшим каждую секунду своего счастливого бытия, доставляло молодому отцу всё больше и больше неподдельного удовольствия.

* * *

Отчётный концерт исполнителей и творческих коллективов Белорусской Советской Социалистической Республики, как и ожидалось, удался на славу.

Фигина, с восторгом следила за мастерскими трюками удалых танцоров и с восхищением принимала каждую строчку задушевных белорусских песен.

Время пролетело незаметно.

А когда начали звучать первые аккорды финального произведения, исполняемого огромным сводным хором, незнакомая женщина, сидевшая справа от профессора, неожиданно оставила своё место, освобождая его, как выяснится вскоре, для… Лаврентия Фомича Цанавы, который доселе наслаждался ярчайшим действом в правительственной ложе.

— И как вам зрелище? — тихо поинтересовался нарком, обращаясь к изумлённой Ольге.

— Великолепно!

— А где ваш муж?

— Предпочёл остаться дома.

— За няньку?

— Так точно! Кажется, так полагается отвечать военным людям по Уставу?

— Вас это совершенно не касается, очаровательная Ольга Александровна.

— Спасибо.

— Вы добирались сюда пешком?

— Нет. На такси.

— Разрешите в таком случае предложить вам свои услуги. Покамест — только транспортные. Домой поедем все вместе — в моём служебном автомобиле.

— С удовольствием.

— Профессора с собой берём?

— И не надейтесь, — поспешил подать голос всё видящий и всё слышащий Фёдор Алексеевич. — Избавиться от меня вам не удастся.

— Ну-у… Это мы ещё посмотрим! — улыбнулся старший майор.

— И в дальнейшем, пожалуйста, ведите себя прилично. Иначе сдам Славке, он из вас обоих котлеты сделает, — попытался обратить всё в шутку учёный.

— Слушаюсь! — с серьёзным видом согласился Лаврентий Фомич. — Да, кстати, на ближайших тренировках меня не ждите — выезжаю на освобождённые территории. С инспекцией.

— Эх, как бы я хотел отправиться туда вместе с вами…

— Так в чём же дело?

— Служба, мил человек!

— Так и мы вроде как без дела не сидим…

— Вашего отсутствия никто и не заметит. А у меня — сотни, нет — тысячи студентов. Уеду — кто будет сеять доброе, разумное, вечное?

— Логично, чёрт побери!

— Вот, даст Бог, доживу до выходного — и в Несвиж.

— Вы там родились, если не ошибаюсь?

— Именно, милейший Лаврентий Фомич. Так точно!

— А давайте так… Я постараюсь быстренько уладить свои дела и на выходной присоединиться к вам. Если не будете возражать, конечно.

— Но как вы нас найдёте?

— Это мои проблемы. Заодно костёл Тела Господня[11] посетим. Говорят, краса — неописуемая.

— Ещё бы!

— По рукам?

— По рукам, товарищ нарком!

* * *

23 сентября 1939 года в Стране Советов, как и положено, был короткий рабочий день. Суббота!

Фролушкин и Плечов читали лекции в разных корпусах университета и никак не надеялись на встречу.

Но она состоялась.

Случайно.

Фёдор Алексеевич выходил на улицу и в дверях едва не столкнулся с главным продолжателем своего дела.

И хотя особого дефицита общения друг с другом наши герои явно не испытывали — всё же с момента возвращения в Минск профессор продолжал жить, как он сам не раз говаривал, — вместе с молодожёнами, — в их уютной «двушке», радости их не было предела.

— Что, батя, наконец-то — свобода?

— Нас встретила с тобой у входа…

— Точно. Я только забегу ненадолго в деканат — и пойдём домой. А завтра утром вместе отправимся в Несвиж! Машина прибудет в семь утра.

— Ты уже договорился?

— Да. С Толиком. Вы его знаете.

— Это он возил тебя на вокзал в тот день, когда я вернулся из Белокаменной?

— Ага.

— Прекрасно. Вот только сейчас я не могу составить тебе компанию — хочу посетить старую квартиру, проветрить помещения, вытереть пыль…

— Может, сделаем это вместе?

— Не стоит, сынок. Ольга уже надорвала руки — то с малым, то с домашним хозяйством; лучше подмени её на часок-другой.

— Слушаюсь, товарищ профессор!

— Долго я не задержусь. Так что готовьте ужин. Кстати, картошка у нас есть?

— Нет. Вчера закончилась.

— Плохо.

— Сам знаю.

— Сделай милость, купи по дороге немного бульбы[12], уж больно драников[13] захотелось.

— Будет исполнено, отец!

— Спасибо, родной…

* * *

Плечова разбирало любопытство (очень уж неожиданно Фёдор Алексеевич решил уборкой заняться), но совесть — неизменная спутница каждого истинного интеллигента — не позволяла следить за человеком, которого он безмерно уважал. Да что там уважал — обожал, любил больше отца родного!

Поэтому Ярослав коротко обнял своего учителя и направился в другом, противоположном направлении.

А зря!

Иначе бы он стал свидетелем очередной встречи профессора с таинственным священником и, возможно, признал в нём кое-кого из своих старых знакомых, после чего уже тогда стал бы готовиться к неизбежным неприятностям. Недаром ведь люди говорят: «Предупреждён — значит, вооружён». Значит, сможешь вовремя принять все необходимые меры, чтобы изменить ход событий и в конечном итоге избежать трагического исхода…

Но этого не случилось.

И произошло то, что произошло…

* * *

Первые шаги Санька начал делать ещё несколько месяцев тому назад. Теперь он не просто ходил — летал по квартире, пытаясь везде сунуть свой маленький носик.

Из спальни — в кухню, из кухни по коридору — в комнату любимого «деда».

Потом, нагонявшись за день до седьмого пота, пацан беспробудно дрыхнул до следующего утра.

Но в этот раз что-то пошло не так.

Несмотря на моросивший за окном дождь, обычно благоприятствующий крепости сна, малыш всю ночь ворочался с боку на бок, часто всхлипывал и звал любимую мамку.

Часам к шести утра Ярославу это изрядно надоело, и он ушёл на кухню.

А там уже колдовал Фёдор Алексеевич!

— Чай будешь, сынок?

— Не откажусь… Но, может, сначала всё-таки пробежимся? Согласно нашей давней традиции…

— Нет уж. Уволь. У меня — законный выходной! Положено. Один раз в неделю.

— От спорта только тогда есть польза, когда занятия ежедневны, систематичны…

— Да знаю я, знаю… Только скакать по лужам мне, старому хрычу, противопоказано. Не дай бог, схвачу какую-нибудь заразу и слягу. В такой ответственный момент, когда «планов громадьё»…

— Ну-ка, ну-ка, о чём вы?

— Ты в окно глянь — дождь всю ночь лил.

— Я не о погоде… Я о планах.

— Тогда пододвигайся ближе… Сахарку брось. Побольше. И мне, и себе… Спасибо, сынок. А теперь — слушай… Да постарайся запомнить.

— Я весь — внимание!

— Моя прапрапрабабушка служила у одного из Радзивиллов. Надеюсь, кто они такие, тебе объяснять не надо?

— Обижаете…

— Никак нет, дорогой мой, никак нет — даже не пытаюсь.

— Спасибо. Можете продолжать, уважаемый Фёдор Алексеевич.

— С тех пор из поколения в поколения в нашем роду передаётся миф о несметных княжьих богатствах, которые бабка вроде бы как видела собственными глазами. Честно говоря, поначалу я в это не очень верил… Пока не вырос и не ознакомился с донесением Николая Репнина — российского посла в Речи Посполитой, которое он однажды направил царице Екатерине Второй… Цитирую:

«После блестящего обеда на 300 особ король спустился в подземелье замка и увидел золотые слитки, уложенные до самого потолка. Золота было на сотни пудов, множество золотых украшений да двенадцать апостолов из этого металла и серебра, усыпанных драгоценными камнями»…

— Однако у вас и память!

— Не жалуюсь… С тех пор я заразился идеей разыскать клад и передать его нашему народу. Одобряете такое решение, товарищ аспирант?

— Естественно. Мы ведь уже говорили однажды на эту тему. Но… Как говорится, есть одно «но»: сначала надо найти этих апостолов.

— Вот! Вот! Большинство исследователей уверены в том, что сокровища находятся в огромном тоннеле, который в XVII веке соединял два замка Радзивиллов — Несвижский и Мирский[14]… Между ними что-то около тридцати километров…

— Немало!

— Там их, конечно, искали многие авантюристы: и в 1812-м, и в 1815-м, и гораздо позже… Однако, насколько мне известно, успех не сопутствовал никому из них.

— Но ведь отсутствие результатов не означает, что мы должны поставить под сомнение сам факт существования золотых апостолов?

— Нет конечно. Слишком многие исторические персонажи видели реликвию и в деталях описали её в своих воспоминаниях.

— Погодите… Выходит, у вас есть вполне обоснованная уверенность, что клад так и находится на прежнем месте?

— Похоже на то. И думаю, мне удалось вычислить, где именно…

— Дайте мне лопату. Немедленно! — встрепенулся Ярослав.

— Погоди. Мы ведь ещё до Несвижа не добрались.

Глава вторая. Поиск в темноте

По роскоши Несвижский замок ничуть не уступает ни одному всемирно известному монаршему дворцу.

Одно лишь количество комнат — 365 (по числу дней в году) на протяжении многих веков неизменно изумляет и впечатляет любого путешественника.

По этому поводу местные старожилы любят шутить (а некоторые и вовсе утверждают со всей серьёзностью!), что, согласно древней традиции, очередной владелец хором еженощно укладывался спать в новом месте[15]…

Кто знает, как было на самом деле?

Ведь давно известно: хозяин — барин! И у каждого, как говорится, свои тараканы!

Однако продолжим наше повествование…

Каждое помещение украшали королевская мебель, редкие персидские ковры, полотна именитых художников, уникальные коллекции хрусталя, оружия, монет и медалей.

Кроме того, в замке находилась уникальная библиотека из двадцати тысяч томов и архив Великого княжества Литовского.

Но всё это великолепие моментально меркло перед привезенными из Константинополя золотыми статуями евангельских апостолов, отлитыми, как уже неоднократно говорилось, в полный рост.

Хранились они в тайном месте — «скарбце», то есть специальном хранилище, оборудованном глубоко под землёй.

Однако дверь, скрывавшая ведущие вниз ступеньки, оказалась на замке. И профессор Фролушкин в первый (но не в последний) раз искренне пожалел об отсутствии Лаврентия Фомича.

Столь несущественные проблемы всемогущий нарком разрешил бы в мгновенье ока.

Однако не всё ещё потеряно — ведь Цанава обещал присоединиться к ним, как только покончит со своими служебными делами…

* * *

Путь к святая святых, то есть к месту, где хранились золотые статуи, первоначально был известен лишь князю и его управляющему замком.

Но шло время, и тоннель стал доступен для более широкого круга лиц, который включал в себя и научных сотрудников, и действующих священников, и даже любознательных местных мальчишек.

Однако, как мы знаем, за минувшие столетия ничего особенно выдающегося в Несвиже никто так и не нашёл. А саму дверь, ведущую в подземелье, церковники надёжно заперли, дабы уберечь историческое место от наплыва разного рода авантюристов и ротозеев.

Что делать?

Фролушкин предложил дожидаться Лаврентия Фомича Цанаву.

А пока…

К примеру, можно было посетить расположенный на территории дворцового комплекса костёл Наисвятейшего Божьего Тела, построенный итальянским зодчим Джованни Бернардони по собственному проекту ещё в шестнадцатом веке.

Плечов, втайне от профессора много месяцев подряд штудировавший особенности европейской средневековой архитектуры, только этого и ждал.

Спустя всего несколько минут они оба уже наслаждались незабываемым видом центрального фасада величественного древнего сооружения, увенчанного цитатой из 8-го стиха 5-го псалма Давида, естественно — на латыни: «Поклонюсь святому храму твоему в страхе Твоём».

Оставалось только войти в гостеприимно распахнутые двери.

А там…

Чего там только не было!

Ярослав, естественно, давно знал в деталях обо всех достоинствах и недостатках нефов[16], апсид[17] и прочих оригинальных элементов архитектуры Несвижской жемчужины. И всё равно продолжал восторженно оглядываться по сторонам, восхищаясь и вдохновляясь окружающей его красотой…

Особенно впечатлило молодого учёного монументальное полотно «Тайная вечеря» кисти придворного художника Радзивиллов Ксаверия Доминика Геского, украшающее главный алтарь католического храма.

Поражённый до глубины души, Яра не мог сдвинуться с места до тех пор, пока на его плечо не опустилась рука, тяжесть которой агент уже знал.

— Товарищ нарком? — вопросительно пробормотал он, медленно поворачивая голову.

— Так точно. Собственной персоной.

— А где батя?

— Чей?

— Мой… Фёдор Алексеевич…

— Это я у тебя хотел спросить.

— Странно… Что-то на сердце у меня сегодня неспокойно… Может, какую беду вещует?

— Предчувствия игнорировать нельзя. Так что — сплюнь! И — быстро во двор! Я налево, ты — направо. Если раньше не встретимся — жди меня у центральных ворот костёла через пятнадцать минут.

— Слушаюсь, товарищ нарком.

— Кстати, со мной ещё несколько человек. Может, их тоже подключим к поиску?

— Не вижу необходимости. Пока.

— Согласен.

Они одновременно выбежали на улицу и стали действовать по намеченному плану.

Сначала повезло Цанаве. Именно ему удалось обнаружить пропавшего профессора в расположенной неподалёку часовне.

Фролушкин стоял на коленях перед облачённым в монашеское одеяние худощавым парнем не старше тридцати лет, безучастное бледное лицо которого покрывал нетронутый юношеский пушок, совершенно не свойственный мужчинам такого, достаточно зрелого, возраста, и… безутешно рыдал.

* * *

Небольшая приземистая часовня (у католиков — капличка) с узким окошком по фронтону была построена в середине XVIII века неким Скандербегом Булгариным, предком русского писателя Фаддея Булгарина.

Нередко её называют «Башней Убийцы».

Почему?

Однажды Скандербег застрелил из ружья своего соседа — помещика Узловского, и в соответствии с Литовским Статутом был обязан заплатить его родственникам «виру» («поголовье»), то есть, по сути, отступные или откупные — кому как угодно.

Состоявшийся вскоре суд постановил отдать потерпевшим целый ряд деревень и вместе с ними — крестьянских душ. Но ещё задолго до этого решения родственники погибшего начали шантажировать обвиняемого с целью увеличения размера компенсации. Вот он и решил во искупление грехов построить «вежу» — небольшую башню, куда стали помещать невольных убийц.

С тех пор в костёле, по просьбе Булгарина, неподдельно сожалевшего о случившемся, ежегодно стали служить мессу-молебен по невинно убиенному помещику Узловскому. За это Скандербег заплатил служителям храма на 350 лет вперед…

В этой самой часовне и нашёл Плечов своих «подельников».

Картина вызывала умиление и сострадание.

Явно неадекватный монах.

Всемирно известный учёный, стоящий перед ним на коленях.

И утешающий его нарком НКВД с далеко не однозначной репутацией…

* * *

— Батя, кто это? — еле выдохнул Плечов, поднимая профессора с колен.

— Мой сын… Павлик…

— Он что, не разговаривает?

— Нет.

— А понимает?

— Не всё…

Послушник кивнул узким, выпирающим подбородком и криво улыбнулся, обнажая редкие, начинающие чернеть зубы. После этого без лишних слов задрал рукав рясы и продемонстрировал присутствующим свои руки — тощие, покрытые глубокими кровавыми ссадинами и фиолетовыми синяками. То ли его держали связанным, то ли пытали, избивая какими-то, как любят выражаться эксперты-криминалисты, «колюще-режущими предметами…»

— Кто так издевался над ним? — зло спросил Цанава.

— Бог его знает, — тяжело вздохнул Фёдор Алексеевич. — Я хотел поговорить с епископом, но не смог его найти.

Вдруг снаружи донёсся какой-то шум. Противно заскрипели давно не смазываемые петли. Куда-то девалась (как будто испарилась!) и без того узкая щель между дверью и коробкой, через которую в глубь часовни ещё недавно проникали слабеющие с каждым осенним днём солнечные лучи…

Лаврентий Фомич обнажил пистолет и бросился к выходу.

Он был заперт!

— А, чёрт… Хотите верьте, хотите — нет, но я нутром чувствовал, что благодаря вам непременно влипну в какое-то дерьмо… С нашей гнилой интеллигенцией надо круглосуточно держать ухо востро. Эй, там, снаружи, кто-то слышит меня?

В ответ — только гулкое эхо.

Тогда Цанава направил ствол в потолок и нажал на спусковой крючок, удостоившись за это укоризненных взоров товарищей по несчастью, искренне переживавших за сохранность народного добра.

Несколько минут спустя в дверь кто-то постучал. Сначала рукой, затем прикладом.

— Товарищ нарком, вы там?

— Тут, конечно, где же ещё! Это ты, Балабанов?

— Так точно!

— Открывай немедленно.

— Чем? У меня ключа нет.

— Попробуй стрельнуть в замок…

— Не поможет… Здесь такая махина — три дня сбивать кувалдой придётся.

— Понял… Ты один или с кем-то ещё?

— Один. Козырев за углом остался.

— Так свистни его сюда. Быстрей!

— Лёха!

— Ов!

— Ко мне!

— Иду…

— Сколько раз можно повторять? Отвечать надобно исключительно по Уставу!

— Слушаюсь!

— Не «слушаюсь», а «есть»…

— Что есть?

— Есть, товарищ сержант госбезопасности.

— А… Понял…

— Учи Устав, Лёха, не то ты у меня из наряда до конца дней своих не вылезешь…

— Так точно, товарищ сержант!

— Что «так точно», что «так точно»?

— Отставить, Балабанов! — заорал Цанава из глубины часовни. — Меньше говори — больше делай!

— Есть!

— Пошли Козырева за настоятелем, а сам оставайся возле двери.

— Есть!

— И не вздумай отойти — голову сверну…

* * *

— Мы-ы-ы, — громко промычал юродивый послушник, тыча пальцем себе под ноги.

Профессор жестом отослал неразумного сынка в дальний левый угол помещения и принялся рьяно разгребать землю в указанном им месте. Вскоре его руки нащупали нечто вроде деревянного настила, посреди которого торчало металлическое кольцо. Подоспевший на помощь Ярослав потянул за него, и взорам собравшихся открылся вход в подземелье.

Павлик, взявший на себя роль проводника, первым начал спускаться вниз; потом — старший майор Цанава; за ними — Плечов и Фролушкин.

Правой рукой Лаврентий Фомич твёрдо сжимал рукоять пистолета, левой — продолговатый корпус ручного фонарика.

Похоже, нарком оказался единственным из всех членов дружного коллектива, кто давно предполагал именно такое развитие событий и заранее готовился к нему.

Что это? Интуиция, профессиональная, так сказать, «чуйка»? Или же ему больше остальных было известно о сокровищах Несвижского замка?

Последнее предположение в глазах маститых учёных выглядело весьма сомнительным, но всё же…

Тоннель оказался достаточно широким, к тому же с каждым метром он всё больше увеличивался в размерах, пока не стал таким, что в нём мог свободно передвигаться, даже не нагибаясь, человек самого высокого роста.

— Красота… — обнажил белые ровные зубы Лаврентий Фомич. — Будто в метро гуляем!

— Про метро вы, конечно, загнули, — возразил Фролушкин. — Однако — чистая правда — никакого дискомфорта я лично пока не ощущаю.

— В отличие от Балабанова и Козырева, — усмехнулся старший майор. — Представляю, какие чувства будут испытывать они, когда войдут в часовню и обнаружат, что там никого нет.

— И это правда. Насчёт нас с Ярой они переживать не станут, а вот ваше отсутствие наверняка повергнет их в ужас!

— Ничего. Небольшой стресс иногда полезен для общего здоровья!

— Стресс… Вы даже такие слова знаете?

— А то! Я недавно читал работы Уолтера Кэннона[18]. Причём — в оригинале!

— Вы нас искренне удивили, Лаврентий Фомич. Даже не удивили, сразили, как говорится, наповал.

— То ли ещё будет, господа!..

— Ме-бе-ме, — опять забормотал Павел, останавливаясь у развилки, после которой тоннель делился на две ветки — так, видимо, он пытался указать направление, в котором им следовало двигаться, то есть вправо.

Но только компания вошла в поворот, как впереди оглушительно громыхнул одинокий выстрел.

— Ложись! — мгновенно среагировал Цанава.

— Ба-бах! — снова раздался угрожающий звук, и что-то просвистело над головами.

— Покушение на наркома… — зло констатировал Лаврентий Фомич, без промедления бросаясь в погоню. — Тридцать лет расстрела без права переписки!

* * *

— Ого-го, — указал в противоположную сторону юродивый. — Ай-яй-яй!!!

— Что, что ты хочешь сказать, сынок?

Сумасшедший послушник сначала развёл в стороны неуклюжие руки, затем несколько раз подряд сомкнул их на животе.

— Похоже, что там, впереди, тоннель снова сходится…

— У-у-у, — закивал Павел.

— Я понял, — хмуро улыбнулся Плечов. — Он предупреждает, что нас могут обойти сзади и напасть с тыла. Ладно… Ждите меня здесь. Я скоро!

— Будь осторожен, Яра.

— Не волнуйся, отец. Ничего с нами не случится. До самой смерти.

Он бросился назад, к развилке, и в кромешной тьме повернул налево. Прильнул спиной к стене тоннеля и начал медленно двигаться вперёд.

И вдруг вдали блеснул тусклый огонёк.

«Нет, это конечно же не фонарь Цанавы»…

К счастью, через несколько метров в стене оказалась какая-то неглубокая вмятина, ниша, в которой когда-то, судя по всему, стояла статуя.

Плечов забился в неё и стал терпеливо ждать.

Когда сгорбленная фигура в сутане с зажжённой керосинкой в правой руке наконец поравнялась с ним, Ярослав что было сил залепил своим неслабым кулаком по скрывавшемуся под балахоном лицу.

Такого удара не смог бы вынести ни один самый тренированный соперник.

Однако незнакомец каким-то странным образом всё же устоял на ногах!

Он только взвыл диким голосом не столько от боли, сколько от неожиданности и попытался выхватить заткнутый за широкий пояс пистолет.

Но не тут-то было!

Заученным движением Плечов выбил оружие и принялся наносить удар за ударом, пока противник не упал.

Яра посветил лампой.

«Чёрт, больно знакомая рожа… Только — чья? Жаль… немного перестарался, так разукрасил несчастного, что его и мать родная теперь не сразу узнает!»

* * *

Плечов схватил за ноги недвижимое тело и поволок туда, где его поджидали Фролушкин и Павел.

Как вдруг…

Сзади раздался грозный окрик.

— Стой! Стрелять буду! Руки вверх!

Конечно, в других условиях Яра сразу бы узнал Цанаву, но здесь, в тёмном подземелье, где многоликое эхо до неузнаваемости искажает каждый голос, ошибиться было немудрено.

Он бросил поверженного врага посреди тоннеля и начал медленно поднимать руки, одновременно поворачивая голову на звук.

В это время «труп» ожил, вскочил, ударил Ярослава, развернулся и, петляя, помчался прямо на Лаврентия Фомича.

От неожиданно нарком опешил и вместо того, чтобы выстрелить в противника, отпрянул в сторону.

— Упустили! Прошляпили! — орал на него Плечов, но было уже поздно — незнакомца и след простыл.

* * *

— Откуда я мог знать, что это ты? — неуклюже оправдывался Цанава, прекрасно осознавая свою вину.

Яра молчал.

— Ну, скажи хоть что-нибудь…

— Тьфу на вас! Легче?

— Конечно, дорогой. Конечно, легче… Я ведь уже было подумал, что ты онемел от досады. — И вообще никуда этот гад от нас не денется. Достанем — и обезвредим. Вопрос времени… Вот выберемся наверх — и дам указание оцепить город. Только никому не рассказывай о моём косяке…

— Ладно. Будете должны.

— Ты только скажи — я сразу… Договорились?

— Лады, товарищ старший майор!

В подземном тоннеле царили мрак и холод, Павел начал мёрзнуть. Отец прижал его к себе и накрыл пиджаком, хотя сам был одет ещё более легко.

И тут где-то вдали вдруг блеснул одинокий тусклый лучик. Затем — ещё раз. Уже ближе.

Причём не с того направления, в котором ушёл Цанава, а с противоположного.

Но ведь Плечов, как известно, с собой фонаря не брал…

Фёдор Алексеевич приподнялся, похлопал сына по плечу, мол: «Беги!» — и принял боевую стойку.

Павел несогласно покачал головой в ответ.

Сначала из темноты вынырнул один силуэт, за ним — другой.

«Кто же это, кто?», — терялся в догадках профессор, но с каждым мгновением всё больше убеждался — свои!

Вскоре все наши герои воссоединились и отправились в обратный путь…

* * *

В старинной часовне горевали двое подчинённых Лаврентия Фомича. Каждый из них в мыслях рисовал самые мрачные картины.

Всем ведь уже ясно, что наркома похитили коварные враги, уведя его в неизвестном направлении через так и оставшийся незапертым подземный ход.

А раз так, то теперь им точно не сносить головы…

Когда из подземелья послышались шаги, оба решили занять «круговую оборону». Но из открытого люка показалась сначала рука с зажжённым фонарём, а затем и форменная фуражка с васильковой тульёй, и парни наконец-то смогли вздохнуть с облегчением.

— Товарищ нарком, родненький, где вы так долго пропадали? — восторженно протарахтел Балабанов, пользуясь правом старшего по званию.

— Где, где… В общем, люди взрослые, сами знаете в каком месте.

— Печально, но ключ мы так и не нашли…

— А дверь как открыли?

— Я стрелял из карабина, целый магазин патронов израсходовал, а Козырев, как проклятый, безостановочно махал пудовой кувалдой… Так, общими усилиями, и достигли цели.

— Теперь сообща новый замок покупать будете.

— Но, товарищ нарком…

— Да шучу я. Шучу. Настоятеля так и не нашли?

— Никак нет! — точно цитируя одно из самых распространённых требований устава, бодро отрапортовал Козырев. — Правда, какой-то тип в рясе, длинный, тощий, по пути мне всё-таки попался. Точнее, он сам на меня налетел, чуть с ног не сбил — так спешил куда-то. Я его припугнул, на всякий случай, мол, гони ключи от часовни, гадина поповская, а он: «Моя по-русски не понимайт»…

— Описать его можешь? — загорелся Плечов.

— Кого?

— Ох, и туп же ты, братец…

— Попа?

— А ты ещё с кем-то встречался?

— Сказал же: высокий, худой, как наша родная черноморская тюлька, чё ещё?

— Глаза какие?

— Вредные! Колючие!

— Волосы, уши?

— Так сразу не разобрать… Мы же всего несколько секунд с ним общались.

— А потом?

— Потом он махнул рукой и побёг далее…

— Узнаешь его при встрече?

— Несомненно!

— Опять ты за своё?

— Так точно!

— Ладно. Свободны! — Лаврентий Фомич взял бразды правления в свои руки. — Ждите нас у входа в костёл. Да… Ещё… Балабанов!

— Я!

— Ближе к вечеру всю эту шушеру поповскую соберёшь в одном месте — и доложишь. Как только освобожусь, побеседую с ними по душам…

* * *

— Ну что будем делать, товарищи? — поинтересовался Цанава, нервно переводя взгляд с одного учёного на другого.

— Обедать. Кушать хочется невыносимо, — чистосердечно признался Фёдор Алексеевич.

— Угу-гу, — нечленораздельно согласился с мнением профессора его юродивый отпрыск.

— Могу предложить только скупой казенный харч. Хлеб. Тушёнка.

— Мы люди избалованные. Нам первое-второе подавай. Причём — ежедневно.

— Боюсь, что наш родной советский общепит в эту глушь ещё не добрался.

— Печально. Но когда-то здесь были два-три неплохих польских ресторанчика. Пойдём, поищем?

— Не возражаю. Кто угощает?

— Я. Как-никак Несвиж — моя родина, выходит, вы у меня в гостях.

— Это уже по-нашему, по-кавказски!

— И по-белорусски тоже! — заверил Ярослав.

— Выходит, законы гостеприимства одинаковы для всех народов?

— Скажу так: они не имеют национальности.

— Браво-браво! Прекрасно сказано, — шутливо поаплодировал нарком.

— Спасибо на добром слове.

— Пожалуйста… А сейчас — построились… Тьфу ты, чёрт… Вперёд, товарищи!

* * *

Начали конечно же с борща.

Свекольник был потрясающим — настолько вкусным, что каждый из компании управился со своей порцией за считанные минуты. Быстрее всех — Павлик, похоже, что в костёле его совсем не кормили. Или кормили очень плохо.

Пока ждали второе — завязали разговор про житьё-бытьё, скоро переросший в монолог или, если хотите, исповедь профессора:

— Семья наша была, может, и не самой богатой, но одной из наиболее образованных во всей Белоруссии — это точно. Отец преподавал в первой белорусской гимназии, которая, между прочим, открылась на сто лет раньше российской… И тут его за какие-то грехи перевели из Минска в Несвиж — по одним данным просто выслали за революционную деятельность, по другим — откомандировали поднимать упомянутое выше учебное заведение. Здесь он и познакомился с моей мамой — лучшей выпускницей знаменитой местной балетной школы… Да-да, не улыбайтесь — была в Несвиже и такая! А в 1880 году у них родился первенец. То есть я. Назвали меня в честь деда — Фёдором. Второй ребёнок — Василий — появился на свет через три года, но долго не прожил — умер, когда мне не исполнилось и шести лет. Я его помню плохо, но старшие соседские ребятишки шептались, что у него было не всё в порядке с головой. Может, поэтому родители больше не рисковали заводить детей…

Васькина смерть больно ударила по моей неустойчивой ещё психике, что, видимо, и сказалось значительно позже, когда у нас родился сын. Степан. Имя Павел ему дали в монастыре, на другое он уже не отзывается… Со своей будущей женой я, кстати, познакомился в этом самом ресторанчике, когда прибыл на каникулы из Виленского университета — Настя в нём прислуживала. Вот такая моя история… Ну, беритесь за вилки, дорогие друзья, а то вареники стынут!

— Надеюсь, вы прибыли сюда не только для того, чтобы пробудить светлые юношеские воспоминания? — покосился на профессора Цанава, поблескивая хитрыми чёрными глазами.

— Нет конечно… Что, сынок, откроем тайну товарищу наркому?

— От нашей организации не должно быть тайн ни у одного гражданина Страны Советов! Ни у рядового пролетария, ни у всемирно известного философа. Ясно?

— Так точно! — откликнулся профессор Фролушкин, и в самых потаённых мыслях не ожидавший от самого себя подобной прыти.

— А хотите, я угадаю, что вас привлекло сюда, а?

— Попробуйте, — с любопытством воззрился на наркома Плечов. — С трёх раз.

— Мне и одного хватит… Вас интересуют золотые статуи. — Лаврентий Фомич решительно поднялся из-за стола, на котором ещё стояла неубранная посуда, и принялся ходить по ресторанной террасе. — Я прав?

— Ваша проницательность не знает предела… — удивился Фёдор Алексеевич.

— А вы знаете что…

— Знаем. И не собираемся присваивать себе то, что принадлежит всему нашему народу, — предугадал ход мыслей старшего майора Ярослав. — Апостолы будут переданы представителям советской власти, как только мы их найдём.

— Это меняет дело. К тому же не самый последний представитель этой самой народной власти сейчас находится рядом с вами, — сменил гнев на милость Цанава. — Так что за работу, товарищи учёные!

— К сожалению, нам придётся сделать небольшой перерыв — завтра рабочий день, и у нас с Ярославом очень много дел в университете…

— Вы больше ни о чём не должны беспокоиться! Повторяю: ни о чём! Правда, сейчас я, к сожалению, вынужден вас оставить и срочно выехать в Минск — сегодня в наркомате важное совещание, но уже во вторник вернусь. Все свои и ваши проблемы к этому времени улажу. И чтобы у вас тоже всё было готово.

— Что вы имеете в виду?

— Статуи найдены и упакованы в ящики.

— Это не так просто…

— А вы постарайтесь… Балабанов и Козырев на неопределённое время остаются в вашем полном распоряжении. Чтобы уберечь вас от врагов народа, которых здесь, кажется, хватает. Это раз. И не дать вам возможности совершать необдуманные поступки — это два…

* * *

— Ну, куда теперь? — растерянно озираясь по сторонам, спросил Фёдор Алексеевич, когда автомобиль с наркомом внутренних дел Цанавой на переднем пассажирском сиденье, обдав свинцовыми парами учёную братию с «примкнувшими к ней» Балабановым и Козыревым, наконец-то отчалил от городской площади у костёла Божьего Тела.

— Опять в подземелье, — вздохнул Яра так тяжело, будто ему предстояло заняться непосильным рабским трудом в средневековой каменоломне.

— Мы-гы, бэ-вэ, — в ответ на это начал «блеять» полоумный монах, сопровождая свою странную речь безудержной жестикуляцией, лишённой каких-либо признаков координации с головным мозгом. — Там, — тем не менее закончил он вполне членораздельно.

— За ним! — решил профессор.

У левой стены костёла стояла небольшая каменная тумбочка. Ни слова не говоря, юродивый шмыгнул в её дверцу. Остальные, пригибаясь, последовали за Павлом, чтобы очутиться (это выяснилось очень скоро) в родовой крипте[19] Радзивиллов.

Но прежде они заглянули в небольшую комнатушку, где, по всей видимости, Павлику предоставили обитель — пол в ней был устлан тёплыми вещами и даже шкурами диких животных из чьей-то охотничьей коллекции (может быть, самих князей Радзивиллов?). Там Ярослав взял керосиновую лампу и на всякий случай прихватил грубую палку, непонятно кем и для каких целей, оставленную в ближнем, поросшем паутиной, уголке, после чего возглавил процессию, направившуюся в соседнее помещение.

А там…

Там наши герои сразу обнаружили множество деревянных гробов (102[20] — насчитает позже Плечов). Причём — не простых. В середине каждого из них, как в русской матрёшке, был ещё один. К тому же в крышки саркофагов было вмонтировано толстое стекло, чтобы посетители могли разглядеть лица усопших[21].

А один гроб и вовсе оказался с… горбом. О его происхождении за минувшие века народ сложил множество разнообразных и часто противоречащих друг другу легенд.

С некоторыми из них всезнайка Фролушкин не замедлил ознакомить своих спутников.

Вот — первая и самая распространённая…

Якобы в Средние века одна из дочерей князя Радзивилла влюбилась в обычного бедного паренька и в скорости забеременела от него. Чтобы избежать позора, родители объявили дочь сумасшедшей и заточили несчастную в одной из башен замка. Там она и родила дочурку.

Дальше — хуже.

По приказу князя дитя выкрали. Но одна, сохранившая верность юной роженице, служанка открыла оной горькую правду.

Княгиня мгновенно скрючилась от горя и… умерла.

При этом затвердевший труп никто не смог разогнуть, и похоронных дел мастерам пришлось изготовить горбатый гроб!

А вот — вторая легенда: мол, в гробу покоится тело юной дочери Богуслава Радзивилла — Людвики. Любящие родители планировали выдать её замуж за влиятельного австрийского принца, но девушка полюбила другого — простого конюшего — и собралась бежать с ним прямо с предсвадебного бала. Однако отец пронюхал об их коварном замысле и бросил юношу в темницу, а Людвика, ничего не знавшая о случившемся, продолжала действовать согласно ранее намеченному плану и явилась в условленное место в одном бальном платье да лёгких летних туфельках.

Так она и замёрзла…

Хотя на самом деле и эта версия оказалась неправдивой.

Когда саркофаг с треугольной крышкой вскрыли (нет, не наши герои, а польские исследователи ещё в 1905 году), оказалось, что в нём находится тело… 74-летней Аделии Карницкой-Радзивилл. А «повышенная горбатость» гроба объясняется лишь тем, что организаторы траурной церемонии решили отправить в потусторонний мир вместе с почившей старушкой… её любимую цветочную вазу.

Балабанова и Козырева, затаив дыхание слушавших старого философа, эти байки не только впечатлили, но и напугали до глубины души. Однако окончательно добила их не эта, а следующая усыпальница, содержавшая помимо взрослых 12 маленьких гробиков.

С ней была связана ещё одна, не менее ужасающая легенда, с которой впечатлительных воинов поспешил ознакомить всё тот же разошедшийся профессор.

Итак… В том склепе почивали многочисленные отпрыски Михаила Казимира и его супруги Катажины Собеской. Из тридцати трёх их детей и внуков выжили только четверо. Представляете, в каком психическом состоянии пребывала несчастная бабушка и мать?

С тех пор её душа, вселяясь в сову, каждый день прилетает к склепу и вопит истошным голосом — да так, что у всех, кто слышит это «божественное пение», волосы на головах встают дыбом…

Когда Фёдор Алексеевич закончил свой жуткий рассказ, в подземелье раздался душераздирающий крик.

Балабанов бросил очередной взгляд на неподвижное детское тельце и вдруг услышал странный скрип, доносящийся изнутри гроба. Как будто кто-то пытался приподнять его крышку…

— А-а!!! — завизжал служивый и бросился прочь, увлекая за собой единственного подчинённого, кстати, не менее испуганного и растерянного…

На учёных же мистика никакого действия не возымела.

Как только бойцы покинули подземелье, Ярослав приложил указательный палец к губам, призывая компаньонов соблюдать тишину, и на цыпочках пошёл туда, откуда только что доносились ужасные вопли. Наконец он добрался до стены, преградившей им путь, и приставил к ней ухо.

После этого вернулся в центр крипты, хорошенько разбежался и со всего маху врезался плечом в тонкую кирпичную кладку. Та не выдержала напора — рухнула, в мгновение ока рассыпавшись на мелкие части и обдав присутствующих строительной пылью.

А когда «туман» окончательно рассеялся, пред ними открылся вход в другое помещение, посреди которого на роскошном старинном стуле сидел человек в епископском одеянии. Его руки были связаны за спиной, во рту несчастного торчал кляп из тряпок. Разбитый нос, под которым запеклись капли крови, практически не дышал.

То есть ещё чуть-чуть, всего несколько минут — и он просто бы задохнулся…

* * *

— Вы кто? — строго спросил Яра, вырывая кляп изо рта испуганного священника.

— Успокойся, сынок… Это викарий Колосовский, в апреле его прислали в помощь управляющему епископу, который часто болеет. Скажи, Гжегож, кто это так поиздевался над тобой?

— Диакон Пчоловский…

— Кто? — вырвалось у Ярослава.

— Пчоловский, — повторил викарий. — Вам знакомо это имя?

— Возможно…

— Уж не тот ли это тип, с которым ты передавал мне записки? — спросил Фёдор Алексеевич.

— Да, он… — выдохнул викарий.

— Что между вами произошло?

— Не знаю… С тех пор как к нам пришла Красная армия, его словно подменили…

— Как он выглядит? — уточнил Славка.

— Высокий, худой…

— Всё ясно… Это тот тип, кого встретил Козырев, и с кем я столкнулся в подземелье, — констатировал Ярослав.

— Что он здесь делает?

— Служит. Больше ничего добавить не могу: мы пришли в собор в одно и то же время, я из Пинска, он из Белостока, и мало знаем друг о друге.

— Павлика пытал тоже Пчоловский?

— У-у-у, — обычным образом подтвердил юродивый.

— Где он может быть сейчас?

— У Марека здесь своя комната — сразу за помещением, где мы переодеваемся.

В комнате диакона царил беспорядок, переходящий в откровенный хаос.

Кровать, под которой валялись тёплые, отороченные мехом, тапочки, была не заправлена. Подушка вообще покоилась отдельно от остального постельного белья — причём почему-то на полу.

На письменном столе, покрытом толстым слоем пыли, лежала раскрытая школьная тетрадь в клеточку, почти до конца исписанная мелким, каллиграфическим почерком (её Ярослав поспешил незаметно «реквизировать»).

На самодельной деревянной полке, кое-как прибитой к аккуратно выбеленной стене, стояли книги на польском, немецком, русском языках, и конечно же на латыни. Искать в них какую-то общую, объединяющую тематику, не имело смысла. На любой вкус: и художественно-беллетристические, и религиозные, и военные.

В ближнем правом углу как попало была брошена грязная обувь: сапоги вперемешку с башмаками, туфли, калоши; на спинке реликтового стула висела тщательно отутюженная католическая ряса — сутана, единственное «светлое пятно» в этом «свинарнике», как образно выразился подмечавший каждую мелочь Фёдор Алексеевич…

Самого хозяина «уютных апартаментов» найти конечно же не удалось.

Фролушкин, Плечов, а с ними и умалишённый Павлик обшарили всё, что только было можно.

Нигде ни следа!

Что делать?

— Пошли отдыхать, — предложил профессор. — Поздно уже. А завтра с новыми силами приступим к дальнейшим поискам. Всё же утро вечера мудренее.

— Чёрт! — неожиданно всполошился Ярослав. — Мы же совсем забыли о наших славных воинах — Балабанове и Козыреве.

— Тоже мне проблема. Спустись к Уше[22] — и увидишь, как они там портки полощут.

— Напрасно вы так. Не дай боже, на самом деле с парнями что-то случилось — как будем оправдываться перед Лаврентием Фомичом?

— Да уж. Об этом я как-то не подумал… А ты заешь, какое присловье у нас в университете придумали?

— Нет.

— Чтоб к тебе в дом Цанава пришёл. Но тебе ли его бояться?

— Не всё так просто, отец. Связи с руководством у меня нет…

— Плохо.

— Сам знаю. Тем более что раскрывать перед кем бы то ни было своё истинное лицо даже в случае угрозы провала или неминуемой смерти я не имею права. Таковы правила конспирации в нашей организации.

— Да. Дела…

— Ничего — прорвёмся. А сейчас нужно хорошо выспаться: ведь здоровый сон — главный залог успеха! Кстати, где тут ближайшая гостиница?

— Зачем она нам? Здешние граждане ещё не успели до конца отвыкнуть от развратных капиталистических отношений. Товар — деньги, деньги — товар.

— Да ну?

— Точно! Таким красавцам, как мы с тобой, любая хозяйка с удовольствием предоставит комнату, да ещё и ужином попотчует.

— Не верю.

— Хочешь пари?

— Нет. Я буду счастлив, если окажусь неправ.

— Боишься проспорить — так и скажи…

— Чего мне бояться?.. Стоп! А почему мы до сих пор не ищем ваш родительский дом?

— Так ведь нет его. Сожгли в Гражданскую войну…

— Кто?

— Об этом история умалчивает. Хотя в принципе какая разница?

* * *

Балабанова и Козырева они нашли спустя полчаса в Башне Убийцы. Уходить куда-либо с территории Несвижского дворца те отказались наотрез:

— Вы как себе хотите, а с нас — хватит… Лучше пойдём под трибунал, но в ваших дурацких авантюрах больше участия принимать не будем!

Ночлег бойцы собирались обустроить прямо здесь, в часовне, и уже успели притащить в неё несколько матрасов и огромное шерстяное одеяло.

— Не забывайте: вы поступили в наше распоряжение, а не наоборот. Так что завтра в семь утра у главных ворот костёла. Как штык! — жёстко отреагировал на такое «неповиновение» профессор.

— Есть! — за двоих неохотно отрапортовал старший в этой странной паре — сержант Балабанов.

Жильё (половину огромного, по тем временам, дома — всего в нескольких сотнях метров от костёла Божьего Тела) удалось снять буквально в считанные мгновения — Фёдор Алексеевич, как всегда, оказался прав, нахваливая предприимчивость местного населения.

За чаем разговорились…

Оказалось, что хозяйка — семидесятилетняя ухоженная бабулька, ещё резвая и в совершенно здравом уме, прекрасно помнила семейство Фролушкиных и даже жила одно время неподалёку их родового гнёздышка.

Её воспоминания подействовали, как елей, на душевные раны профессора, и уже в девять вечера он крепко спал. В одной кровати со своим умалишённым сыном.

А вот Яра, напротив, долго не мог сомкнуть глаз.

Ему не давал покоя… пол в усыпальнице князей Радзивиллов.

Точнее, необычная гулкость, возникавшая при передвижении по крипте. Складывалось впечатление, что под ней — свободное пространство, то есть — ещё одно помещение, о котором, возможно, никто не знает.

А что, если именно там хранятся золотые статуи?

Плечову не терпелось сию минуту проверить своё предположение, но не лезть же прямо сейчас в тёмное подземелье?

У него ведь даже фонаря с собой нет!

* * *

Всю ночь Ярославу мерещилась разная чепуха. То сама Барбара Радзивилл вставала на его пути, загораживая собой путь в чёртово подземелье, а когда он всё-таки туда входил — пол проваливался, и Яра летел в чёрную бездну, больше напоминающую чистилище, чем семейную усыпальницу.

То он вдруг оказывался окружённым в крипте золотыми статуями, по волшебному мановению превращающимися в живых апостолов, пинающих и толкающих его — мол, не лезь в нашу загробную жизнь…

Под утро во сне прибыли Козырев с Балабановым и зачитали приговор революционного трибунала: «За религиозное мракобесие и связь с потусторонними силами — расстрелять», после чего повели аспиранта к речке Уше… Тут Ярослав в очередной раз проснулся, обливаясь холодным липким потом.

Но более остальных достал его Цанава, который являлся каждые пять минут, скалил зубы и громко-громко гоготал: «Я ведь предупреждал тебя, Ярослав Иванович! Предупреждал!»

Первым проснулся Павлик и сразу же разбудил своего отца.

На старинных часах с маятником в застеклённом ореховом футляре, висевших в спальне над их головами, стрелки только что выстроились практически в одну линию — 6.30.

Но, как оказалось, хозяйка — Ядвига Мечиславовна — поднялась ещё раньше и уже успела приготовить своим постояльцам лёгкий завтрак: каждому по кружке парного молока и бутерброд с «сэром», как она называла творог.

Ещё не пришедший в себя после тяжёлой ночи, Ярослав отказался от всего этого изобилия и попросил сделать ему кофе.

— Нема. Тылко хербата, — грустно сообщила хозяйка.

Другой, услышавши такое, попросту бы обиделся, но Яра прекрасно помнил, как будет по-польски «чай» и поэтому не возражал против замены.

Крепкий ароматный напиток быстро вернул его к жизни. Но ненадолго.

Поэтому он устало брёл позади профессора по направлению к костёлу Божьего Тела и мысленно проклинал свою долю…

* * *

У входа в храм никого не было.

— Иди, буди быстрей этих разгильдяев! — безнадёжно махнул рукой профессор.

Плечов нехотя поплёлся в часовню.

Странно, но её дверь была распахнута настежь.

— Ау! Есть кто здесь?

Молчок!

Ярослав вошёл вовнутрь и увидел странное зрелище: у дальней стены, на расстеленном матрасе под общим одеялом, закрывавшим лишь ноги, в сидячем положении застыли две фигуры в одном исподнем.

Рядом лежало аккуратно сложенное обмундирование, в углу покоились два карабина с полным боекомплектом.

— Эй, подъём!

В ответ — ни звука!

Только наполненные ужасом глаза, молившие, как ему показалось, о пощаде.

Плечов не сразу догадался, что парни мертвы.

А когда понял это, даже не попытался закрыть покойным очи — рванул прочь, не разбирая дороги.

— Отец, там… Ох, жуть…

— Что, что стряслось, сынок?

— Они мертвы!

— Кто?

— Балабанов и Козырев.

— Да… Не надо было им селиться в Башне Убийцы.

— Это всё, что ты можешь сказать?

— На всё — воля Господня… Надо ведь похоронить их. Как подобает по христианскому обычаю. — Плечи профессора опустились, он как-то разом сник и явно растерялся.

— Приедет Лаврентий Фомич — и сам во всём разберётся.

— А мы?

— Мы, пожалуй, первым делом заявим о происшествии в местное отделение НКВД… Давай найдём Колосовского. В его парафии случилась беда? Вот пускай он и заявляет.

* * *

День был окончательно испорчен.

Бесконечные допросы, одинаково скучные фразы («А где вы были?», «Кто может подтвердить правдивость ваших слов?»), следственные эксперименты, очные ставки (С Колосовским, с Ядвигой Мечиславовной).

К счастью, ближе к вечеру в город раньше срока вернулся Цанава, которому, видимо, доложили о ЧП в Несвиже, и, особо не церемонясь, сразу взял бразды расследования в свои руки. С тех пор местных «спецов» к учёным и близко не подпускали.

— У них своя работа, а у нас — своя! — авторитетно заявил Лаврентий Фомич и потребовал немедленно «выложить всё, что вам известно о замке, дворце, костёле и прочих местных достопримечательностях».

Пока профессор вводил его в курс дела, наступил долгожданный вечер.

О странностях устройства пола в усыпальнице Радзивиллов Фёдор Алексеевич, естественно, даже не заикнулся, ибо сам ничего не знал об этой «аномалии».

А Ярослав…

Он решил в одиночку проверить своё предположение. Купил немецкий ручной фонарь на батарейках, метров сорок грубой верёвки и теперь с нетерпением ожидал наступления ночи.

* * *

Когда часы в соседней комнате громогласно пробили двенадцать раз, Плечов тихо поднялся с кровати, и, оставив вместо себя под одеялом заранее приготовленную деревянную чурку, которую он ещё до ужина подобрал во дворе, незаметно выскользнул из дома и направился в сторону костёла Наисвятейшего Божьего Тела.

Быстро нашёл потайную дверцу в каменной тумбочке, распахнул её и юркнул в подземелье. Первым делом включил фонарь. Прямо перед ним в ярком свете сиял человеческий череп на фоне скрещенных лопаты и косы — явно чей-то герб или просто семейный символ; как только он не заметил его во время первого посещения родовой крипты Радзивиллов?

И в это время в лицо Ярослава впились десятки ярчайших фонарных лучей. Яра попытался закрыться от них руками, но это, естественно, не помогло.

— Иди сюда, голубчик, — донёсся из темноты бодрый голос старшего майора Цанавы. — Что, хотел обмануть наркома? Ай-яй-яй… Как только не стыдно?!

— Лаврентий Фомич, дорогой, даю честное слово: я просто собрался проверить одну очень сомнительную версию и не хотел тревожить вас, пока она не подтвердится, — начал оправдываться Плечов.

— Считай, что я тебе поверил.

— Правда?

— Ну, валяй… Рассказывай эту свою версию.

— Когда мы в прошлый раз обследовали подземелье — ещё с Балабановым и Козыревым… Кстати, как они погибли, вы выяснили?

— От разрыва сердца, вызванного приступом внезапно охватившего их ужаса — так по крайней мере сформулировал эксперт, если я ничего не перепутал, конечно. Во всяком случае, никаких следов насилья на их телах медики не обнаружили.

— Жуть…

— Только не пытайся запудрить мне мозги и увильнуть от честного ответа на прямо поставленный вопрос — всё равно не получится.

— Так вот… Тогда я заметил, что, если постучать ногой по полу крипты…

— Чего-чего?

— Ну, того помещения, в котором мы все сейчас находимся.

— А…

— То в ответ доносится какой-то странный, неестественно гулкий звук, будто бы под ним пустота.

— Смотри, если и сейчас обманул — пощады не жди.

— Понял.

— В каком месте ты это обнаружил?

— Да вот прямо там, где вы стоите.

— Неужели?

Цанава ударил о пол каблуком сапога и… куда-то исчез.

Как выяснилось спустя несколько секунд — провалился этажом ниже.

— Лаврентий Фомич, вы живы? — опустившись на корточки, закричал в образовавшуюся дыру кто-то из подчинённых Цанавы.

— Еле-еле душа в те…

Фраза оборвалась, и до ушей присутствующих стали доноситься странные звуки, очень похожие на те, что издают бойцы, участвующие в тяжёлой — возможно, смертельной — схватке.

— Товарищ нарком.

— Э-эх… Ух… Ах…

— Товарищ старший майор.

— На по…

— Иди сюда! — Ярослав подозвал самого крупного с виду чекиста и, обвязав вокруг его талии верёвку, обратился к остальной братии: — Держите, парни, крепко шнур и потихоньку отпускайте… Ну, я пошёл…

Спустя секунду он тоже оказался в «нижнем храме» и сразу брызнул светом в лица борющихся «атлетов». Причём на Цанаве лучик долго не задержался, а вот его соперника даже на время ослепил. Этого мгновения вполне хватило для того, чтобы Лаврентий Фомич, как и большинство кавказцев, знавший толк в борьбе, перешёл в контратаку и лихо бросил обидчика через левое плечо. А подоспевший ему на помощь Яра с носка залепил ногой по ненавистной физиономии, которую он однажды уже успешно испытывал на прочность.

Однако схватить загадочного Пчоловского снова не удалось — отлетев в сторону, он юркнул за ширму, разделявшую подземное помещение на две части, и… как в воду канул!

* * *

— Спасибо! — потирая ушибленную челюсть, благодарно пробормотал нарком.

— Простите, но на хлеб вашу устную благодарность я не намажу. Должны будете.

— Да-да, понимаю, уже два раза…

— Впрочем, как я погляжу, вы не самый благодарный человек в любимом Отечестве, и всё время норовите обнаружить подвох в нашем с Фёдором Лексеичем, не самом предсказуемом, честно говоря, поведении.

— Служба наложила отпечаток. Сам знаешь: лучше перебдеть, чем недобдеть. Для каждого чекиста — прописная истина!

— Как вы там, товарищи? — донеслось сверху.

— Порядок. Сейчас осмотримся — и начнём подъём.

— Вам больше ничего не надо?

— Нет. Разве что… Бросьте-ка нам самый мощный фонарь, а то мой разбился при падении — без него как без рук.

— Ловите, товарищ нарком…

— О! Другое дело… Пошли, Ярослав Иванович, проведёшь для меня экскурсию по здешнему подземелью.

— С удовольствием… Итак, мы находимся в помещении, расположенном прямо под родовой усыпальницей князей Радзивиллов.

— Это я и без тебя понял.

— Но золотых статуй в нём нет.

— А если и были, то их давно вынес поп, который накинулся на нас с тобой.

— И не поп, а диакон. Марек Пчоловский.

— Тебе даже удалось установить его имя?

— Как видите.

— А с чего вдруг он стал бросаться на людей, ты, часом, не знаешь?

— Это вы меня спрашиваете?

— А то кого же?

— Возможно, вам ещё не успели доложить… Но именно он пытал с пристрастием и викария Колосовского, и сына Фролушкина — Павла.

— Того парнишку, перед которым профессор стоял на коленях в Башне Убийцы?

— Так точно.

— Зачем?

— Это вы у самого Марека спросите…

— Спрошу обязательно. Поймаю этого засранца, посажу на кол, и тогда он расскажет обо всём!

— Не сомневаюсь. Только не глубоко насаживайте, чтобы у диакона, часом, не пропал дар речи, когда кол достанет до горла.

— Издеваешься?

— Никак нет. Давайте лучше посмотрим, куда он мог деваться…

Ярослав отдёрнул ширму. Ни окон, ни дверей.

Пока он чесал затылок, придумывая, как злодей мог выскользнуть из замкнутого каменного мешка, нарком Цанава, шедший следом, споткнулся и со всего маху врезался в стенную перегородку. И та вдруг начала отъезжать в сторону, открывая перед искателями приключений вход в просторный тоннель, выложенный из крупного красного кирпича. Плечов и Цанава, опережая друга, бросились в открывшийся проход. Но метров через триста упёрлись в непреодолимый завал.

— Матка Боска… Так, кажется, говорят наши друзья-приятели, когда хотят выразить своё изумление, — пробормотал старший майор.

— Кого вы имеете в виду под словом «друзья»?

— Поляков, кого ж ещё?

— Да, есть в их словесном арсенале такое выражение. По-русски…

— Матерь Божья, куда он мог деваться? — опередил его с переводом Лаврентий Второй, продолжая недоумевать вслух. — Не диакон, а самый настоящий мальчик Вэнь из древнекитайской притчи!

— Вы даже о таком знаете?

— Я же говорил: то ли ещё будет!

— Вы меня в очередной раз поразили, товарищ старший майор! Два ноль в вашу пользу и, боюсь, что дальше счёт будет только расти.

— А всё потому, что ты плохо думаешь о нашей рабоче-крестьянской власти, Ярослав Иванович. Считаешь, что она сплошь и рядом состоит из неучей, не стоящих вашего учёного мизинца.

— Не совсем так. То есть совсем не так, товарищ старший майор… Но «Притчи Мастеров», и, в частности «Притча о Мастере Небесное Сердце», который учил обычного китайского мальчика Вэня мастерству прохождения сквозь стены, известны далеко не каждому профессиональному философу.

— Учись, пока я жив.

— Буду стараться.

— И делай выводы из нашей сегодняшней беседы: я вас, интеллигентов-вредителей, вижу насквозь. Как самый лучший, самый современный рентген в мире. Враг ещё ничего страшного не совершил, а Цанава уже предвидел наперёд все его дальнейшие поступки и принял надлежащие меры. Так что врать, юлить не имеет никакого смысла, если, конечно, вы с профессором на самом деле решил передать статуи в народную собственность.

— Именно так.

— Поэтому предлагаю: собраться вечером за чашкой чаю и раскрыть все карты.

— Всецело одобряю вашу идею, Лаврентий Фомич.

* * *

Королевский, Охотничий, Гетманский, Звёздный, Мраморный, Ореховый, Бальный, Каминный, Портретный — это названия только небольшой части залов знаменитого Несвижского замка.

Наши герои решили собраться в Голубом[23] — ведь именно там (опять же — если верить старинным легендам!) некогда были выставлены статуи золотых апостолов.

За круглым антикварным (конечно же!) столом удобно разместились профессор Фролушкин, молодой учёный Плечов, викарий из костёла Божьего Тела Гжегож Викентьевич Колосовский и нарком НКВД БССР Лаврентий Фомич Цанава.

Последнему из них на месте не сиделось, он постоянно вскакивал со стула и задавал каверзные вопросы:

— Как вы думаете, чего так испугались товарищи Балабанов и Козырев?

— Места у нас очень неспокойные. Можно сказать — одна сплошная аномалия, — поспешил сделать признание священнослужитель, сразу догадавшийся, что вопрос высокопоставленного чекиста адресован именно ему.

— В чём она проявляется?

— Ведьмы по ночам то и дело шастают, призраки регулярно появляются.

— Вы сами верите в эту чертовщину?

— Нет. Я верую в Бога. Но не раз слышал и завывания совы, и страшный скрип гробовых досок…

— Что, серьёзно?

— Серьёзней не бывает… Хотите — верьте, хотите — проверьте, если сможете, конечно, — однажды я даже узрел саму Барбару Радзивилл! Во всей её великолепной красе.

— И что?

— Между прочим, княгиня беззастенчиво манила меня к себе, но я сдержался — сан не позволяет.

— Правильно сделали… А то бы блуждали сейчас рядом с нею по ночам в тёмных пустынных помещениях замка и пужали зря людей, — одобрительно похлопал его по плечу в очередной раз оказавшийся рядом Лаврентий Фомич, однако викарий продолжил излагать свои мысли, пропустив его шутливый комментарий мимо ушей:

— Может быть, здесь, в Несвиже, проходит разлом между прошлым и будущим; реальным и потусторонним. Что думают по этому поводу господа, пардон, товарищи красные философы?

— Полагаю, наших бойцов умышленно напугал до смерти тот, кому это было выгодно! — вступил в дискуссию вечный ворчун Фролушкин. — Кто хотел, чтобы ему никто не препятствовал в незаконных изысканиях, связанных с поиском дворцовых сокровищ.

— Пчоловский?

— Возможно.

— Кстати, как он относится к советской власти? — спросил старший майор.

— Резко отрицательно.

— Почему тогда не покинул обитель сразу после прихода Красной армии?

— Значит, что-то держит его в наших местах…

— Я даже знаю что: апостолы! — опять сорвавшись с насиженного места, выдал новый, но такой же безапелляционный, как и все остальные, тезис Цанава. — А это, в свою очередь, значит, что он ничего так и не нашёл. И теперь будет следить за нашими попытками, чтобы в случае успеха экспедиции улучить удобный момент и выкрасть реликвию.

— Похоже так…

— Осталось только установить, на какую разведку он работает: польскую, немецкую или, может, британскую? Хотя в принципе особого значения для нас это иметь не будет — всё равно мы обязаны противодействовать с максимальной жёсткостью всем врагам, независимо от их национальности и вероисповедания. Что скажешь по этому поводу, Ярослав Иванович?

— В первый раз я навалял диакону Пчоловскому, так сказать, по самую завязку. Но, видимо, наука не пошла ему впрок. Пришлось повторить — сообща с товарищем наркомом! Так что, думаю, сейчас он отлёживается в одном из подземных помещений. Наверняка от туннеля, в котором мы сегодня побывали, отходят какие-то ответвления. Надо бы их тщательно проверить.

— Согласен.

— И ещё… Возможно, в его стенах скрыты секретные кнопки, открывающие те или иные замаскированные двери, наподобие той, на которую сегодня случайно нажали вы, Лаврентий Фомич.

— Завтра утром наши спецы разберут её до мельчайших деталей, чтобы выяснить принцип действия. После чего мы все вместе обследуем каждый миллиметр подземного хода на предмет обнаружения чего-нибудь подобного, — подвёл итог Цанава.

* * *

А вечером, перед сном, уже в квартире пани Ядвиги, учёные провели ещё одно «оперативное совещание», так сказать, в усечённом формате.

Тон задал Яра:

— Скажи, отец, что, по-твоему, означает буква «ц» и «40 м» возле неё?

— Ну, по-видимому, расстояние от церкви до… Стоп, откуда тебе известно содержание записки?

— Подглядел.

— Шарить по карманам — неприлично… — насупился профессор.

— Неприлично обманывать близких людей, которые тебе всецело доверяют.

— И это тоже.

— Что ж… «Раскроем карты», как сказал товарищ нарком?

— Давай.

— Вот смотри: аналогичная запись имеется в тетради Пчоловского.

— Откуда она у тебя?

— Неважно. Здесь тоже — храм с взятой в круг буквой «ц» и цифра сорок с отметкой «м» рядом с ним, что, по всей видимости, обозначает расстояние до стен собора. Проверим?

— Как только вырвемся из-под контроля «чуткого руководства».

— Имеешь в виду наркома?

— Его родимого.

— А вот я считаю, что товарищ Цанава нам союзник, а никак не помеха. Цель-то у нас одна, общая: найти золотых апостолов и передать народу.

— Боюсь, если мы найдём их в его присутствии, советские люди никогда не узнают об этом достижении.

— Поясни.

— Учитывая международную обстановку, будут они пылиться в запасниках какого-нибудь секретного фонда.

— Похоже, ты прав, отец… Но что можем предпринять мы, дабы такого не случилось?

— Сделать находку всеобщим достоянием, раструбить через прессу на всю страну о том, что такая замечательная реликвия стала собственностью всего трудящегося народа.

— Согласен. Только как мы сможем организовать утечку информации из-под колпака нашего Лаврентия Второго?

— Предоставь это мне…

* * *

На следующий день команда под предводительством наркома Цанавы собралась у центральных ворот собора в восемь часов утра, чтобы тщательно исследовать подземный ход, случайно открытый Лаврентием Фомичом.

Основная тяжесть этой изнурительной работы легла на плечи самого молодого из троицы — Ярослава Ивановича Плечова.

Он шёл и простукивал каждый кирпичик, нажимал на каждую вмятину, давил на каждый выступ.

Профессор, позиционировавший себя в качестве научного руководителя этого на первый взгляд бессмысленного проекта, казалось, вовсе не планирует принимать участие в практических изысканиях.

А Цанава и вовсе поначалу только наблюдал и комментировал:

— Правее бери, видишь — кирпич неровно положен. Попробуй надавить на него!

Пройдя полпути (и то только в одну сторону), Плечов стал молить о пощаде:

— Смените меня, хоть кто-нибудь. Пожалейте, раба Божьего Ярослава! Рук-ног не чую!

— Терпи, казак…

— Лаврентий Фомич, давайте вы — хотя бы до завала. Сколько тут осталось? Метров пятьдесят не более.

— А назад, по левой стороне тоннеля, кто пойдёт?

— Начнёт Фёдор Алексеевич, а я закончу.

— Что мне за это будет? — шутливо спросил нарком.

— Коньяк! — вспомнил о его слабости профессор. — Я взял с собой в Несвиж последние две бутылки. Сегодня их и прикончим.

— Вы уверены, что выйдете отсюда сегодня?

— Конечно.

— Нет, дорогие мои учёные. Вы будете сидеть здесь без воды и без еды, пока не разгадаете способ, каким воспользовался этот чёртов поп для того, чтобы выбраться из подземелья. Сколько бы времени для этого не понадобилось. Сутки. Неделю. Месяц.

— Вы тоже будете с нами… без воды и без еды?

— Нет. У меня обед по расписанию.

— Мы так не договаривались!

— Тогда работайте ударно, по-стахановски, иначе век вам воли не видать!

— Мы ж договорились: сейчас ваша очередь.

— Ладно. Смотрите и учитесь.

Без задержки приступив к делу, старший майор чуть ли не молниеносно добрался до ставшего камнем преткновения завала.

Качество его работы, несомненно, оставляло желать лучшего, — слишком много подозрительных мест нарком проигнорировал или оставил без должного внимания, но его «подельники» не стали опускаться до каких-либо упрёков или замечаний, так как прекрасно осознавали, что вероятность найти потайную дверь с правой стороны тоннеля крайне невелика. И даже если б таковая там имелась, то вела б она не в середину дворцового комплекса, а наружу, то есть фактически за его пределы.

А вот, если бы дверь располагалась слева, она могла б связать ход с другими внутренними помещениями замка. Именно поэтому учёные считали это направление гораздо более перспективным для исследования.

— Следующий! — довольно потирая руки, тем временем пробасил Цанава, собиравшийся передать эстафету профессору Фролушкину.

Что ж, хочешь не хочешь, а придётся!

Обещания надо выполнять.

Фёдор Алексеевич взялся за свой участок основательно, со знанием дела и возился с аналогичным расстоянием чуть ли не на час больше наркома.

Но также безуспешно.

— Всё. Я пас! Может, пообедаем?

— Кому сказал: без воды и без еды! — насупил брови Лаврентий Фомич. — Вот мне, пожалуй, пора перекусить… А вы работайте! Дерзайте!

— Давай, сынок, впрягайся.

— Ещё метр, батя, ну, пожалуйста, до вон той мокрой трещины на потолке.

— Не более, — Фролушкин сделал шаг и опустил руки на стену.

В тот же миг раздался скрип ржавого железа, и прямо перед ним в кирпичной кладке образовался проход! Метр на метр…

— Я первый! — приказал Цанава, одновременно извлекая пистолет из кобуры.

За ним, с мощным фонарём в руке, шёл Плечов.

Профессор, хотя и очень старался, еле поспевал за младшими по возрасту компаньонами.

Вскоре этот ход влился в другой, более широкий, к тому же под углом уходящий вправо.

«Кажется, здесь мы уже были!» — подумал Яра и вдруг заметил вдалеке яркий световой пучок, падающий откуда-то сверху.

Так и есть — это солнечный свет свободно проникал в подземелье через всё ещё незапертый люк в… Башне Убийцы.

* * *

Обедали у Ядвиги Мечиславовны.

Хозяйка была чрезмерно польщена тем фактом, что в её доме гостит сам нарком внутренних дел БССР, и лишних денег (за «сверхплановые» продукты) требовать не стала.

А вот от чарки коньяку — не отказалась, и потом долго нахваливала напиток, мол, умеют французы! Русским варварам до них никогда не дотянуться!

Такая оценка явно задела мегрельское самолюбие Лаврентия Фомича, и он решил незамедлительно прочесть хозяйке лекцию приблизительно такого содержания: «Женщина, что ты понимаешь? Лучший в мире коньяк делают на Кавказе; французский только на втором месте», — но речь наркома старушку явно не убедила.

«После сытного обеда по закону Архимеда…»

Фролушкин, не медля, завалился спать.

А Плечов пошёл провожать Цанаву.

По пути оба всё время молчали.

А когда настал час расставания, нарком выдал свежую порцию угроз:

— Последний раз предупреждаю: сокрытие любой, самой ничтожной, на ваш взгляд, информации по интересующему меня вопросу, может обернуться серьёзными неприятностями.

Как ни странно, его слова возымели действие.

И Яра неожиданно для самого себя принял решение сыграть по-честному и незамедлительно ввести товарища наркома в курс дела.

Без малейшего намёка на обман!

— У нас есть наводка. Объект, обозначенный буквой «ц», и расстояние до него — сорок метров.

Такой беспрецедентной правдивостью он хотел не только расположить к себе старшего майора, но и подвигнуть его на ответную откровенность.

Но тот только скривил губы в ехидной ухмылке и сердито покачал головой:

— Какая церковь в исконно католическом регионе? Какие метры в Средневековье? За кого вы меня принимаете, товарищи учёные?

— За умнейшего среди равных.

— Да… Доиграешься ты, братец. Смотри… Больно будет.

— Это угроза?

— Понимай, как хочешь… А пока — держи кардан. Завтра проверим и эту вашу безнадёжную версию. Тогда и сделаем надлежащие выводы!

«Блин, а ведь он прав!» — подумал Ярослав, крепко сжимая шершавую чекистскую ладонь.

Фролушкин долго не понимал, кто, зачем и по какому поводу смеет тревожить его такой сладкий и безмятежный послеобеденный сон.

А когда всё же пришёл в себя и (не без проблем!) вникнул в сложившуюся ситуацию — с церковью и метрами, то сразу понял, что его провели.

Кто?

Понятно — тот, кто послал ему записку с ложными координатами клада…

То есть Гжегож Колосовский!

— Пошли разбираться! — пробасил угрожающе профессор и, увлекая за собой поведавшего о подвохе Яру, вместе с увязавшимся за ними Павлом заспешил в сторону маячившего на горизонте фарного[24] костёла. Величавого и строгого.

* * *

Молодого и перспективного Божьего слугу им посчастливилось обнаружить в специальном помещении, где тот обычно переодевался перед мессой. До вечерней службы оставалось ещё немало времени, и Гжегож, не испытывая никакого неудобства или хотя бы малейших признаков неловкости, любезно согласился дать исчерпывающие ответы на все вопросы профессора.

— Скажите, уважаемый, что это значит? — Фёдор Алексеевич положил на стол записку и внимательно уставился в глаза собеседнику, подозревая, что сейчас тому придётся юлить и «вилять хвостом».

Однако ничего такого не случилось — ксёндз был прям, честен и предельно откровенен.

— Откуда мне знать? Я просто скопировал рисунок, о котором вы просили.

— Вы уверены, что он сделан рукой одного из русских офицеров, принимавших участие в разграблении дворца во время войны с Наполеоном?

— Практически — да. По крайней мере свидетельства об этом передаются из уст в уста от одного настоятеля нашего храма к другому.

— Но ведь тогда во всём мире ещё никто не пользовался метрической системой мер.

— И что?

— Указывать расстояние в метрах в то время не пришло бы в голову не то что русскому офицеру, но и самому продвинутому европейцу.

— А кто вам сказал, что речь здесь идёт о метрах?

— Но как же? Ведь здесь написано — 40 м. И «ц», что, по всей видимости, означает русскую церковь, а её на территории родового гнезда польских магнатов априори не могло быть!

— Зачем весь этот спор? Давайте сверим с оригиналом…

Колосовский отложил в сторону сутану, в которую ещё не успел облачиться, и пошёл в угол комнаты, где стоял комод на невысоких изогнутых ножках с уникальными античными узорами. Выдвинул верхний ящик и долго шарил в нём. Но так и не нашёл того, что искал.

— Странно… Ведь ещё совсем недавно рисунок был. Не далее, как вчера — точно.

— Вот, взгляните, — Яра раскрыл тетрадь, реквизированную у диакона Пчоловского. — Может, это изображение больше похоже на оригинал?

— Даже не знаю, что вам сказать. Насчёт «ц» и цифры под стрелкой сомнений у меня нет. Но вот то, что вы приняли за букву «м», выглядит не очень разборчиво, впрочем, так же, как и в пропавшем документе… Может, на самом деле кто-то слитно написал две «л»?

— Что ж… Это меняет дело, — язвительно отметил профессор, расцветая хитрой, заговорщической улыбкой, совершенно не свойственной его, обычно простому и добродушному русскому лицу.

А вот Плечов ни о чём ещё не догадался…

Пока!

* * *

Когда учёные вышли из костёла на улицу, там их уже поджидал вездесущий нарком Цанава!

— Опять вы не поставили меня в известность о своих планах! — возмущённо процедил он. — С этой секунды за вами по пятам днём и ночью будет неотступно следовать наш сотрудник. Младший лейтенант Бурмистренко.

— Я!

Из-за широкой спины старшего майора выскочил невысокий худощавый юноша и почтительно наклонил подбородок с ямочкой.

— За каждого из них отвечаешь головой, ясно?

— Так точно!

— Смотри, Василий: от этой интеллигенции можно ожидать любых неприятностей.

— Понял.

— Если вдруг откопают какие-то сокровища и не захотят передавать их нашей родной советской власти — можешь действовать по собственному усмотрению, вплоть до применения табельного оружия.

— Есть!

— И зачем лепить из нас какую-то антисоветскую контру? — решил немного сгладить ситуацию Плечов. — Клянусь мамой, мы с вами заодно!

— А к викарию Колосовскому — без моей санкции — зачем пожаловали?

— Получить разъяснения по поводу рисунка, данные которого вы лично подвергли сомнению.

— Какого ещё рисунка?

— Ну, где «ц» и 40 м.

— И до чего вы договорились?

— Что, возможно, для любого русского офицера, каждый храм — церковь, а расстояние он и вовсе измерял не в метрах.

— При чём здесь русский офицер?

— О, это долгая история.

— Я никуда не спешу.

— Во время Отечественной войны 1812 года один из Радзивиллов — Доминик Иероним — собрал добровольцев из польской шляхты, чтобы принять участие в походе Наполеона.

— Ну и…

— А после поражения под Бородино был вынужден бежать вместе с ним из России.

— Через Несвиж?

— Ну да. А как же ещё? Оставлять своё имущество на разграбление орде он не собирался!

— Какой такой орде?

— Нашей. Русской. Или вы не знаете, что европейцы всегда считали нас нецивилизованными варварами?

— Знаю. Но можешь продолжать. Я весь внимание.

— Хорошо. Только не перебивайте меня больше…

— Ладно, считай, что мы договорились.

— 30 ноября 1812 года в Несвиж вошел преследующий неприятеля полк Карла Кнорринга из корпуса Сергея Алексеевича Тучкова. Местные евреи, сполна натерпевшиеся от чрезмерной жадности здешних правителей, поспешили донести им о несметных княжих богатствах, и Тучков с Кноррингом решили немедленно приступить к допросу доверенного лица Радзивиллов, не успевшего сбежать вместе со своими хозяевами — некоего пана Альберта Бургельского, — с одной-единственной целью: выведать, где находятся вожделенные сокровища. Вскоре тот не выдержал побоев и указал на заветное место.

— Да… Что ни говори, школа правильного допроса — великое дело! Можно сказать — искусство, мастерство, которое не пропьёшь.

— О чём вы, Лаврентий Фомич? — с плохо скрываемым презрением во взгляде покосился на него профессор, ставивший ненасилие во главу своего философского учения (о чём наркому конечно же ничего не было известно).

— Об умении выбивать нужные показания, — уточнил Цанава.

— А…

— Разрешите я продолжу? — не выдержал Плечов, боявшийся потерять нить разговора.

— Валяй!

— … Тучков по старой русской традиции попытался присвоить часть богатств, но об этих планах неожиданно пронюхал командующий Дунайской армией Павел Васильевич Чичагов. Он прижал командующего корпусом к стенке и потребовал немедленно вернуть всё, что прилипло к его рукам… После этого драгоценности описали, погрузили на подводы и отправили в разные стороны великой необъятной страны. В Харьков ушла коллекция монет и медалей (около 12 209 штук), в Москву — религиозная утварь, в Санкт-Петербург — картины, гобелены, посуда и прочее барахло. Однако большая часть сокровищ исчезла. Причём — бесследно, будто испарилась! То ли царские генералы, как это не раз уже бывало в нашей истории, успели прикарманить ненадолго оставшееся без присмотра добро, то ли оно просто потерялось в пути…

— А золотых апостолов случайно не постигла такая же судьба?

— Убеждён, что нет!

— Откуда такая уверенность?

— С тех пор кто-то запустил в обиход слух о том, что обделённый трофеями Карл Кнорринг зарыл их до лучших времён где-то на территории Несвижского дворца.

— Во как?

— То место он будто бы изобразил на рисунке и оставил его на хранение тогдашнему настоятелю костёла Наисвятейшего Божьего Тела, как ни странно, — весьма лояльному к русскому царю. Но привередливая судьба распорядилась совершенно иначе… 17 августа 1813 года в бою при Кульме[25] полковник был тяжёло ранен, а спустя несколько лет и вовсе умер… Как утверждают шутники: окончательно и бесповоротно.

— Отставить чёрный юмор… Вы ничего не приврали?

— Нет конечно.

— Ну, раз так, товарищ младший лейтенант, оружие можете не применять, — милостиво позволил нарком.

— Есть не применять.

— Но следить за ними ты по-прежнему обязан в оба глаза.

— Понял.

— Ну а я присоединюсь к вам только в пятницу, если, конечно, раньше ничего сверхъестественного в Несвиже не случится.

— Будем надеяться, — тяжело вздохнул привыкший уже к разным неожиданностям профессор, поблескивая глазами — озорными и не утратившими блеска.

* * *

— Ну что скажете, Фёдор Алексеевич? — очутившись во владениях Ядвиги Мечиславовны, завязал серьёзный разговор Плечов.

— По поводу чего? — прикинулся непонимающим Фролушкин.

— А то ты сразу не догадался? Что означает твоя реплика «это меняет дело»?

— Пошевели мозгами сам… Если они есть, конечно.

— Сомневаетесь?

— Нет конечно. Пытаюсь встряхнуть твой разум, и заставить неглупую башку думать.

— Неужели тебе посчастливилось разгадать тайну буквы «м»?

— Смотри-ка — угадал! И голову при этом шибко напрягать не пришлось.

— Я жду объяснений.

— Хорошо… В тетради Пчоловского искомый знак больше напоминает две рядом стоящих буквы «л». Мне кажется, в той записке, которую он мне передал от Григория Викентьевича, их тоже умышленно слили воедино…

— С какой целью?

— Чтобы окончательно сбить нас с толку.

— А что может скрываться за этими двумя «л»?

— Литовский локоть. Знаешь такую меру длины?

— И как я сразу не догадался? Как не разрешил мгновенно столь элементарную задачку? Лох! О! Самый настоящий лох!

— Ничего страшного. И на старуху бывает проруха! Так ведь говорят в нашем народе?

— Литовский локоть, то есть шестьдесят два сантиметра, а Cлавка хотел превратить их в целый метр и таким образом донельзя усложнить нашу задачу, — продолжал бичевать себя Плечов.

— Какой ещё Славка? — ухватился за ниточку Фёдор Алексеевич.

— Да это я о себе, — засмущался Яра, понимая, что сболтнул лишнего, допустил непростительную оплошность.

— О себе? В третьем лице? Раньше ты до такого не опускался.

— Извини, батя, позже всё объясню.

— Надеюсь.

— Давай вернёмся к нашим баранам… Если принять во внимание, что на рисунке два «л», то речь по идее также может идти и о мифическом логойском[26] локте, не правда ли?

— Маловероятно. Многие учёные подвергают сомнению само существование такой меры длины, но даже если ею кто-то кое-где и пользовался, в любом случае разница между мифическим логойским и литовским локтем — невелика.

— Согласен. В принципе ею можно спокойно пренебречь. Однако поправку в несколько сантиметров всё же надо сделать — на всякий случай…

— Обязательно.

— А как поступим с «ц»?

— Завтра целый день проведём на территории замка, где отметим для себя все элементы дворцовой архитектуры, начинающиеся на эту букву.

— Правильное решение, товарищ профессор.

— Там по месту и определимся.

— Будем считать, что договорились…

В этот момент дверь скрипнула, и на пороге дома появился младший лейтенант Бурмистренко с шинельной скаткой в руке.

— Извините. Но я к вам.

— Добро пожаловать!

— Можете не обращать на меня ни малейшего внимания. Я где-нибудь на шинельке покемарю.

— Как тебя по батюшке?

— Кондратьевич. Но для вас просто Вася.

— А я — Слава. Тебе сколько лет?

— Двадцать шесть… Исполнится… Скоро… А вам?

— Двадцать восемь.

— Выходит, мы почти ровесники?

— Ну да. Два года — ничтожная, по сути, разница.

— Согласен.

— Поэтому и вести себя будем соответственно. Обращаясь друг к другу исключительно на «ты», без лишних понтов и всякой там служебной субординации.

— Не возражаю.

— Вот и славно. Спать будешь не на полу, а в кровати. Правда, придётся делить её со мной, но это так, издержки производства. Смотри, какая тут ширь, при необходимости в ней и десять чекистов разместить можно. Притом — легко и непринуждённо.

— Такой, как у меня, комплекции — точно! — добродушно улыбнулся лейтенант. — Вы чай пить будете?

— Говорили — балакали, сели и заплакали. Говори мне «ты». Только что ведь договорились!

— И что — будешь?

— А то как же?!

— У меня и сахарок есть. И варенье вишнёвое имеется, мамка готовила.

— Прекрасно… Пани Ядвига… Давайте кипяток, устроим внеплановые вечерние посиделки.

— З пшиемностью[27]!

* * *

— Вы не думайте, я не зверь, не безмозглый кровожадный хищник, — похлёбывая горячий ароматный напиток, настоянный на луговых травах, собранных Ядвигой Мечиславовной ещё в конце прошлой весны, добродушно говорил младший лейтенант Бурмистренко. — И без надобности применять против вас оружие, как рекомендовал Лаврентий Фомич, не стану. Лишь в самом исключительном случае!

— Что ж… И на том спасибо! — язвительно поблагодарил молодого чекиста профессор Фролушкин.

— По большому счёту мне даже не ведомо, что вы здесь делаете. Говорят — ищете какой-то клад. Ну и шут с ним, с кладом. Искать ведь не возбраняется?

— Ой, хитришь ты, Васька — по глазам вижу…

— Нет, честно.

— Неужели за всё время своего пребывания в прекрасном городе Несвиже тебе не посчастливилось услышать хоть одну легенду, объясняющую наше поведение; увидеть хоть что-нибудь непонятное, сверхъестественное и труднообъяснимое?

— Но почему же? Видел… Слышал некоторые разговоры…

— Кого?

— Например, парней из нашего отдела.

— И о чём болтали твои коллеги?

— Они полагают, что вы ищете скульптуры двенадцати христианских апостолов — в полный рост… Вроде бы как даже из чистого золота наивысшей пробы… Это правда али выдумка?

— Чистейшая правда! — неожиданно опередила всех с ответом Ядвига Мечиславовна, ошарашивая одновременно и Василия, и обоих его «подопечных». — О существовании такой реликвии хорошо известно каждому жителю нашего городка.

— И вам тоже?

— Очевище[28].

— Ещё скажите, что вы видели её собственными глазами…

— Ну, этого утверждать не стану — в начале девятнадцатого века, когда согласно документам апостолов наблюдали воочию последний раз, я ещё не родилась… А вот кое-кого из Радзивиллов лицезрела лично.

— Не верю.

— Да как можешь ты, москальский прыщ, брать под сомнения слова благородной дамы? — мгновенно воспылала гневом пани Ядвига; при этом её тонкая шея и щёки покрылись бордовыми пятнами — совсем как у обиженной девицы.

— Простите, пани, но откуда вам известно о моём детском прозвище? — недоумённо выдавил младший лейтенант Бурмистренко.

— Каком?

— Ну, Прыщ…

— А ты на себя в зеркало посмотри!

— К тому же я родился на хуторе Москаль Горвальской волости Речицкого уезда Минской губернии.

— Вот это да! Попала — так попала. В самое яблочко. Не в бровь, а в глаз, как говорят наши русские братья! Значит, ты, Василий, самый что ни на есть бяларусский хлоп?

— Ну да…

— Так и веди себя соответственно. Как у нас говорят — будь чемным, пся крев[29]! Как и подобает христианину. Надеюсь, ты крещён?

— Не знаю. Не интересовался.

— А ты поинтересуйся, расспроси своих беспутных родителей.

— Сирота я наполовину. Мать при родах умерла. А отец — пьёт.

— Извини.

— Ничего, мы привыкшие…

— Итак… В далёком 1905 году ещё до вашей пролетарской революции…

— Постойте, почему только нашей?

— И как только научить ваше красное племя никогда не перебивать старших, а? — окончательно вышла из себя чопорная старушка.

— Виноват… Больше не буду!

— Я таких невоспитанных типов никогда ещё не встречала. Не делают их в Польше — и всё тут!

— Виноват. Исправлюсь.

— В общем, как представитель городской общественности, я присутствовала на вскрытии некоторых родовых усыпальниц… Именно тогда полуистлевшие старые гробы поместили в новые, предварительно перевязав каждый из них металлической проволокой и снабдив свинцовой пломбой с оттиском радзивилловского герба.

— Вот это да! Выходит, что вы — самый что ни на есть живой свидетель тех буреломных событий?! — неподдельно разволновался молодой чекист. — А мы весь город поставили на уши! Никто… Ничего…

— Будешь получать медаль — не забудь позвать меня на обмывание.

— Непременно, дорогая… Яд…

— Пани Ядвига!

— Позову обязательно, дорогая пани…

— Только не помышляй отделаться вонючей москальской водкой. Коньяк. Французский. Иного с недавних пор не пью!

— Да где ж я его возьму?

— Обратись за помощью к пану профессору — он обязательно посодействует.

* * *

На пятый день своего пребывания в старинном городе Несвиже великий философ Фролушкин и его последователь Плечов соизволили наконец-то вспомнить о былой приверженности здоровому образу жизни.

Как только рассвело, Фёдор Алексеевич устроил обливание ледяной водой из колодца, находящегося во дворе дома Ядвиги Мечиславовны. При этом он стонал так громко, что быстро поднял на ноги всех остальных её постояльцев.

Первым на улицу выбежал Яра и тут же выплеснул себе на голову целое ведро бодрящей влаги.

За ним незамедлительно последовал никого и ничего не упускавший младший лейтенант Бурмистренко.

А вот Павлик (даром, что не сполна ума!) только показал нос из-за двери и тут же засунул его обратно.

Но когда, спустя несколько секунд, вся компания трусцой отправилась в сторону дворцового комплекса, и он не выдержал — помчал вдогонку, часто подпрыгивая и что-то выкрикивая на своём малопонятном языке.

Кроме явной — укрепление здоровья — сия пробежка имела ещё и тайную задачу — обследовать окрестности замка с целью обнаружения объектов, названия которых начинаются на русскую букву «ц», но об этом знали лишь посвящённые, то есть сами зачинщики акции.

Ярослав толкнул незапертые ворота, и первым очутился на территории дворца.

Что ворота по-польски «брама» он конечно же знал, а вот как по-белорусски? На возникший вопрос незамедлительно дал ответ Василий Кондратьевич:

— Почти так же, как и по-русски — вароты.

После чего взялся за перевод слова «дворец». Шибко напрягать мозги при этом тоже не пришлось: и так и этак — палац.

Аналогичный результат получился с замком. По-польски — замэк, по-белорусски — замак.

Как не крути! Как не верти!

И кто теперь скажет, что наши языки не имеют никакого родства, а народы — общих, братских корней?

Но, сколько друзья ни старались, никаких серьёзных зацепок в деле обнаружения места захоронения золотых апостолов, они так и не нашли. И собрались немного передохнуть под сенью желтеющей берёзы на берегу пруда в дальнем углу княжеской резиденции.

В тот самый момент взгляд Ярослава упал на одинокую могильную плиту, поросшую мхом и выцветшей травой.

— Что это?

— Когда-то здесь находилось небольшое кладбище, на котором хоронили прислугу Радзивиллов, — компетентно пояснил Фёдор Алексеевич.

— Стоп! Клад-би-ще! — радостно воскликнул Яра. — По-польски — цментаж!

— И, кстати, именно в этом месте когда-то стояла небольшая часовенка, но её снесли незадолго до начала Первой мировой, — недолго покопавшись в своей феноменальной памяти, выдал Фролушкин.

— То есть всё сходится, отец?

— Похоже…

— За лопаты, друзья мои!

— Не будь горячим, как жидовский борщ. Подними голову… Сейчас хлынет так, что мало не покажется!

— Ну и что?

— Ничего. Просто земляные работы придётся отложить на неопределённое время. Или тебе нравится копаться в земле под проливным дождём?

Словно подтверждая слова профессора, с неба, заволоченного низкими хмурыми тучами, на землю упали первые холодные капли… За ними по куполам и шпилям соседних культовых сооружений звонко ударил крупный град.

Легко одетые кладоискатели, словно по команде свыше, бросились врассыпную. Чтобы вскоре собраться под навесом одного из соседних подсобных помещений.

— Похоже, это надолго, — грустно предположил Василий, наблюдая за тем, как мириады дождинок и крупных градинок с небывалой мощностью бомбят ещё недавно идеально гладкую поверхность пруда — да так, что, в считанные мгновения его уровень поднялся на несколько десятков сантиметров. А то и больше!

— Ничего. Главное, что мы уже у цели, — бодро заверил Фролушкин. — Сорок на шестьдесят — это двадцать четыре метра на юго-запад — и сокровища наши!

— Не ваши — народные, — молниеносно внёс поправочку младший лейтенант Бурмистренко. — К слову, я сегодня же распоряжусь установить в этом месте круглосуточный пост НКВД. Кабы чего не вышло!

— А что? В принципе лишняя осмотрительность не помешает, — здраво рассудил Ярослав, вспоминая козни Пчелова — в том, что им противостоит его бывший сослуживец, он уже ни на миг не сомневался.

Вскоре дождь немного стих. Чтобы через несколько мгновений припустить с новой силой — пуще прежнего.

Но и этого небольшого времени вполне хватило, чтобы наши герои перебрались в чрево костёла Наисвятейшего Божьего Тела.

Василия среди них не было — он умчался в местное отделение НКВД, дабы отдать, как и обещал, указание об учреждении «поста № 1».

* * *

На обед Ядвига Мечиславовна предложила щавелёвый суп и жаренный на сале картофель с невероятно вкусными «кручениками», приготовленными из телятины и посыпанными твёрдым сыром домашнего производства, пропущенным через самодельную тёрку.

— А где ваш друг Васька? — приступая к трапезе, поинтересовалась она, вроде бы как между прочим.

— Побёг призывать коллег к всеобщему усилению бдительности! — в который раз явил свой непревзойдённый сарказм профессор Фролушкин.

— Что-то нашли? — подозрительно покосилась на него старушка.

— Нет. Но надеемся.

Как вдруг…

— А вот и я! — бодро донеслось с порога.

Конечно же это был младший лейтенант Бурмистренко. Собственной, так сказать, персоной. Лёгок на помине оказался бесёнок! Довольный, с хитроватой сияющей улыбкой «до ушей» на тщательно выбритой физиономии (когда только успел?) и оригинальной рифленой бутылкой, которую он держал за горлышко в правой руке.

— Вася, что это? — удивился Фёдор Алексеевич, как только заметил яркую разноцветную этикетку, на которой красовался средневековый французский аристократ с шикарной тростью.

— А я откуда знаю? Премировали меня… Так сказать, за обнаружение ценного свидетеля и проявленную при этом осмотрительность.

— О! Оказывается, ты наш человек, Василий Кондратьевич. Воистину — славный малый!

— А то!

— «Ожье»… Самый старый коньячный дом в мире… Где откопал?

— Говорю же: премировали меня. Наши хлопцы сегодня обыскивали дачу какого-то пана, ну и конфисковали у него… в пользу неимущих.

— А этот конфискат нам случайно поперёк горла не встанет? — грустным голосом выразил сомнения Ярослав, встревая в «светскую беседу». — Наживаться на чужом горе — не наша коронка.

— Не порти мне аппетит, сынок… Такая прелесть побочных эффектов априори вызывать не может. А тот, кто в этом сомневается, должен добровольно отказаться от участия в нашем благородном мероприятии.

— Мы так не договаривались!

— Медлить не стоит. Прошу к столу, очаровательная пани Ядвига… Уверяю вас: эта штучка ничуть не хуже уже опробованного «Хенесси»!

— Ох, как я вам доверяю, дорогой пан профессор, как доверяю! Была б моложе годков этак на тридцать, мы б с вами…

— Осторожней, уважаемая… Не будем развращать нашу целомудренную молодёжь.

— Кого? Ваську с Яреком? Им уже не поможет ничего! Тютя — это диагноз на всю жизнь.

— И чем только они вам не нравятся? Вы только взгляните на их юные целомудренные лица…

— Вот-вот. Слишком целомудренные. Для настоящих мужчин — истинных панов — это порок, а не положительная характеристика!

— Интересная у вас философия. Надо бы освоить.

— Что хотите, то и делайте. Но знайте: к женщинам их и близко подпускать нельзя — всё равно толку никакого!

(Молодые люди при этих словах лишь недоумённо переглянулись — вроде бы и повода никакого не давали, чтобы кто-то мог так думать о них, — и вот на тебе, получай по полной программе!)

— Ну что, братцы, пьём? — спросил профессор.

— Да-да! Конечно!

— За ваше драгоценное здоровье, милейшая наша гаспадыня[30]!

— Дзякую[31]! — зарделась Ядвига Мечиславовна и, как показалось нашим героям, вмиг помолодела на лет десять-пятнадцать. — Ох, какая же смачнина[32]! У вас прекрасный вкус, пан профессор!

— А я, дурень, думал, что сорок пять градусов — слишком много для такой шляхетной пани, как вы…

— Ну что вы? Я уже в таком возрасте, когда напитки должны быть как можно крепче, а слова — короче.

— Ой, доиграетесь.

— Может, мне только того и надобно? Плесните, пожалуйста, ещё капельку…

— Василий!

— Я!

— Наполнить чарки!

— Слушаюсь!

— Да вы закусывайте, хлопаки[33], проше бардзо[34]. Кстати, как вам мои крученики?

— Божественны!

— Умеете вы, Фёдор Алексеевич, и взглянуть так, как следует, и слово правильное подобрать… Ярослав, Василий, давайте за здоровье пана профессора. Может, ещё научит вас искусству обхождения с дамами…

— А что? Мы «за»…

— Да уж — шарман, — первым пригубил рюмку Фёдор Алексеевич. — Лейтенант Бурмистренко!

— Я!

— От лица командования выношу вам благодарность!

— Служу трудовому народу… Виноват… «Служу Советскому Союзу!» — так теперь следует отвечать, руководствуясь тезисами нового Устава внутренней службы.

— Его уже приняли?

— Да.

— И когда только успели? — удивился Ярослав.

— А разве вы следите за всеми изменениями в нашей законодательной базе?

— Ну, почти…

— Давненько — ещё год назад. А, возможно, и больше.

— Странно, что я пропустил такое событие.

— Ничего. Со всеми бывает.

— Спасибо, родной, утешил… Да, кстати, Василий Кондратьич, выставляя это самое временное охранение, ты учёл все требования нового Устава? — спросил профессор.

— Так точно. Как положено. Теперь даже мышь не проскочит!

— А крот?

— Этот наверняка может. Он ведь под землёй лазает. А у наших хлопцев таких глазов нет, чтоб туда заглянуть.

— Значит, кабы чего не вышло, ближе к вечеру нам придётся проинспектировать несение службы… — сказал Плечов.

— Я, Ярослав Иванович, с тобой согласен, — откликнулся профессор. — А сейчас… Плесни-ка, сынок, по третьей… Всё, всё выжимай… Последние капли — себе. Так сказать, «точку на дочку»…

— Так ведь сначала пацана состругать надобно, — подозрительно покосился на Плечова Василий Бурмистренко. — Продолжателя династии, наследника традиций.

— Сынок у него уже есть.

— Это меняет дело…

— Значит, снова за прекрасных дам, господа!

— Ура, товарищи!

Глава третья. Старый знакомый

«И чего вдруг профессор вспомнил о кротах? Неспроста это, неспроста… Пчоловский наверняка следил за нами и мог сделать правильные выводы — зная о содержании записки, это было нетрудно… А раз так, мы действительно должны приготовиться к любому, самому неожиданному, самому непредсказуемому развитию событий.

Как говорит младший лейтенант Бурмистренко, „кабы чего не вышло“. Тем более что здесь моему бывшему сослуживцу известна каждая тропа, каждый лаз, каждый подземный ход… Стоп! Ключевое слово — „подземный“!

Похоже, Фёдор Алексеевич полагает, что один из тоннелей ведёт и до заброшенного кладбища… А это — немалая проблема!

Выходит, у противника есть шанс раньше нас добраться до золотых апостолов».

— Эй, батя, хорош спать.

— Что? Что опять стряслось?

— К счастью — ничего. Пока!

— Сколько времени?

— Часы напротив.

— Семнадцать ноль-ноль… И два часа не поспал.

— Пошли.

— Куда?

— В замок. С инспекцией.

* * *

У могильной плиты втихаря покуривал высоченный парень, запахнутый в плащ-палатку обычного защитного цвета. Её полами он умело защищал свою папироску от непрекращающегося дождя и резких порывов обычного в этих местах северо-западного ветра.

Второй сотрудник органов «метил» территорию с наружной стороны ограды дворца Радзивиллов.

На наших героев он не обратил ни малейшего внимания, а вот курильщик сразу взял обоих под прицел своих карих глаз.

— Вы куда, товарищи?

— К вам.

— Стоять. Проход временно запрещён!

— Да мы по делу.

— Сначала представьтесь!

— Я — профессор Фролушкин, руководитель научной экспедиции по изучению архитектурных памяток города Несвижа, а это мой помощник — аспирант Плечов. Может, слыхали?

— Так точно — слыхал! Сержант госбезопасности Салов… Чем могу быть полезен?

— Ничем. Нас интересует, как вы несёте службу.

— И как — на ваш взгляд?

— Молодца! Никто не беспокоил?

— Вы первые…

— И ничего необычного во дворце не происходило?

— Что вы имеете в виду?

— Привидения не мерещились, призраки не шалили?

— Я во всякую бесовщину не верю. Чуть что — пальну из нагана — и поминай, как звали! Правда… Не знаю, стоит ли даже упоминать о такой мелочи.

— Стоит… Стоит, товарищ сержант… В нашем деле важна каждая деталь.

— Однажды мне показалась, что прямо подо мной кто-то скребётся. Шур-шур-шур… Через пять минут звуки повторились.

— Ну и…

— Я влево, вправо — никого… А они — оттудова, из-под земли, прямо, как из преисподней.

— Может, крот?

— Кто его знает…

— Вы здесь надолго?

— Пока — до утра. А дальше — как начальство рассудит. Это же не караул, где через каждые два часа — смена.

— Ежели нечто подобное будет повторяться — сразу шли к нам нарочного… Вон хотя бы того хлыща!

— Это не хлыщ… Лейтенант Бальбуза!

— И ты не смеешь приказывать старшему по званию?

— Ага.

— Тогда оставь его вместо себя — и бегом к нам.

— Понял. Васька говорил, что вы стали на постой у пани Микульской?

— Ну, эта фамилия нам ни о чём не говорит. А звать хозяйку Ядвигой Мечиславовной.

— Она.

— Сколько тут ходу? Пять минут — не более. Так что не медли. Бросай всё — и ноги в руки.

— Есть, товарищ профессор!

* * *

— И где вы пропадали? — строго поинтересовался младший лейтенант Бурмистренко, встречавший учёных на крыльце съёмного дома.

— В замке, — добродушно признался Яра.

— Кто вам дал такое право? Без меня!

— Так ты же дрых без задних ног! — опустил его на землю профессор.

— Да… Дела, — почесал затылок чекист. — Получается, я не выполнил приказ: и днём, и ночью по пятам?

— Похоже на то.

— Вы только Лаврентию Фомичу ничего не говорите, ладно?

— Договорились.

— И ещё… Вас больше никто не видел?

— Нет. Только сержант Салов.

— Ванька? Он — мой лучший товарищ и меня не сдаст!

— Слава богу!

— А лейтенант Бальбуза?

— Тот бродил по периметру, и мы могли видеть только его спину!

— Повезло…

— Кому?

— Естественно — мне! Только впредь больше никакой самодеятельности… Ясно?

— Так точно, господин фельдмаршал.

— Прекрати издеваться, Ярослав Иванович. Мы ведь друзья?

— Ну почти…

— Ладно — соратники.

— Точнее — сообщники.

— Хорошо, пусть будет так. Но на данном этапе наши интересы совпадают.

— А вот тут ты прав. Стопроцентно.

* * *

Спать совершенно не хотелось.

Душу терзало смутное, неуёмное чувство тревоги, и Плечов, повинуясь мысленному приказу каких-то неведомых высших сил, решил действовать. Сначала, стараясь не поднимать лишнего шума, выскользнул из-под тёплого одеяла, под которым продолжал мирно посапывать младший лейтенант Василий Бурмистренко, затем оделся, вынул из тумбочки фонарь, верёвку и, постоянно озираясь по сторонам, направился в сторону темневшего вдали замка.

Благо, дождь наконец прекратился.

Нигде не было ни души.

Ни по дороге, ни вдоль ограждения, ни у ворот, ни у могильной плиты!

— Ваня!

В ответ — лишь мёртвая тишина.

«Блин! Откуда такие неоднозначные ассоциации?»

Ярослав направил луч фонаря в сторону пруда и сразу заметил тело в армейской плащ-палатке, прислонённое к стволу берёзы, у которой они с профессором ранее устраивали краткосрочный привал.

— Иван!

Он бережно распахнул дождевик. В груди Салова зияла рана, из которой струилась густая, не успевшая свернуться, кровь. Значит, со времени ранения прошло не более десяти минут!

Яра наклонился, чтобы измерить пульс на сонной артерии чекиста, и сразу почувствовал, что в его спину упёрся холодный металл. Может, и не такой холодный, а, возможно, и не металл вовсе… Но такое прикосновение настоящий профессионал не спутает ни с каким другим.

— Тёса, ты?

— Я, Слава… Я!

— Чего медлишь?

— А куда спешить? Двое из охранения уже мертвы, кто ещё может прийти тебе на помощь? Уж не профессор ли?

— Он спит.

— Вот видишь, значит, и этот — крайне утопический — вариант тоже отпадает.

— Что ты от меня хочешь?

— Ничего. Если считаешь нужным — можешь раскрыть мне тайну двух «л»… Вы ведь разгадали, что кроется за этими буквами, не так ли?

— Ты сознательно написал их слитно, чтобы сбить нас с толку? — попытался потянуть время Ярослав, в поисках спасения тщательно ощупывая глазами небольшое пространство вокруг берёзы, освещённое его же фонарём, выпавшим из рук.

— Так точно, дорогой мой друг. Ну…

— Речь идёт о логойском локте, — начал водить за нос оппонента Плечов, чтобы тот при определении места нахождения сокровищ ошибся хоть на несколько сантиметров. Может, то лишнее время, которое потратит противник, продлит хоть ненадолго и его — Ярослава — жизнь?

— Что за хренотень?

— Средневековая мера длины. Хотя многие современные исследователи не без оснований сомневаются в её существовании.

— Считай, что я тоже в их числе. Но если перевести в метрическую систему мер…

— То выйдет что-то около пятидесяти сантиметров, — упрямо продолжал гнуть свою линию хитрый сексот.

— Сорок на пятьдесят, — двадцать метров. Прекрасно. Откуда начать отчёт?

— От «ц»…

— А это?

— Цментаж, то есть кладбище!

— Но здесь нет ничего подобного.

— Возьми мой фонарь.

— У меня есть свой!

— И посвети правее берёзы… Видишь могильную плиту? — продолжал блефовать Яра, ничего не упоминая о часовне, как о главном ориентире в поисках золотых апостолов. — От неё и начинай отсчёт…

— Понял! — «Пчоловский» занёс ногу, чтобы сделать первый шаг навстречу вожделенным сокровищам и… Тут снова хлынул дождь!

* * *

— Топай быстрей под навес! — грубо распорядился лжедиакон (кстати, так и не снявший католической рясы) и, подтверждая решимость своих намерений, сильно ткнул Плечова в бок всё тем же стволом.

Тот, делая вид, что ему чертовски больно, начал потихоньку оседать на землю. И в этот момент его глаз наконец-то выхватил из тьмы то, что было нужно — наган Салова, лежащий совсем рядом в поникшей траве.

Яра театрально рухнул на колени и сжал такую желанную рукоять.

— Ну, пошёл! — «Марек» ткнул бывшего товарища ногой в зад, затем ещё раз и ещё, пока они оба не очутились под крышей невысокого строения, с виду напоминавшего обычный сельский амбар — однажды Славка уже скрывался там от дождя — только в компании профессора Фролушкина, его сына Павла и младшего лейтенанта Бурмистренко.

— Может, поговорим? — предложил «Пчоловский» после затянувшейся паузы, во время которой он с тоской разглядывал затянутое тучами небо, не находя в нём и малейшего просвета ни в одном из направлений.

— Давай…

— Тебя таки взяли на работу в секретно-шифровальный отдел?

— О чём ты, тёса?

— В глаза мне смотри!

— Ночь на дворе, что можно в них увидеть?!

— И правда… Какое у тебя звание?

— Аспирант. Я закончил МИФЛИ и сейчас работаю в Минске.

— А здесь что делаешь?

— Как и ты — ищу тайный скарбец, где хранятся золотые апостолы.

— Жаль, дождь всё перебил. А дожидаться утра — я не имею права! Ибо к тому времени здесь будет полно наших с тобой «коллег».

— Вот-вот. Поэтому лучше не тянуть время.

— Тебе так не терпится расстаться с жизнью?

— Ничего с нами не случится до самой смерти, — припомнил полюбившееся изречение, неведомо как и когда оказавшееся в его репертуаре, Яра.

— А ведь ты прав, философ! — вынашивая какой-то свой, потайной замысел, «диакон» криво улыбнулся и направил ствол на грудь своего пленника. — Молись, облегчи, так сказать, напоследок душу.

И тут со стороны незапертой калитки, через которую Плечов проник в сей заброшенный уголок, раздался душераздирающий крик:

— Сынок!!!

* * *

«Пчоловский» резко повернул голову на звук и, не целясь, выстрелил.

Этой мизерной доли секунды вполне хватило для того, чтобы Ярослав, в свою очередь, выхватил из-за пазухи припрятанный наган и нажал на спусковой крючок.

Как ни странно — попал.

Противник выронил оружие и схватился за правое плечо.

А Славка уже наносил удары по его телу. Руками, ногами… Пока разошедшегося самбиста не оторвали от жертвы два дюжих молодца из местного управления НКВД, приказы которым отдавал младший лейтенант Бурмистренко.

— Теперь обыщите их обоих! — фыркнул Василий и сплюнул кровью — с утра у него расшатался и теперь сильно болел коренной зуб.

У Плечова не нашли ничего, если не принимать во внимание табельное оружие сержанта Салова (которое впоследствии обернётся чуть ли не главной уликой против молодого учёного), а вот у диакона под сутаной оказалось кое-что неожиданное и довольно интересное.

— Ты погляди… — один из бойцов, осматривавший задержанных, вскоре протянул младшему лейтенанту… удостоверение сотрудника центрального аппарата ГУГБ НКВД СССР!

И без того вытянутое книзу, яйцевидное лицо Василия ещё больше увеличилось в размерах — из-за окончательно отпавшей челюсти.

— Лейтенант госбезопасности Пчелов! — деловито добил его «священник». — Откомандирован в Белоруссию для выполнения секретного задания, ясно?

— Так точно!

— Кто здесь старший?

— Я!

— Звание, фамилия?

— Младший лейтенант Бурмистренко!

— С этой секунды поступаете в моё распоряжение.

— Есть!

— Удостоверение верните…

— Пожалуйста.

— И смотрите в оба за этими лжеучёными.

— Да-да, конечно. Товарищ Цанава нас предупреждал.

— Лаврентию Фомичу — привет.

— Передам… Непременно… Да…

— Что ещё?

— Разрешите полюбопытствовать, что тут случилось?

— Он, — Пчелов ткнул пальцем в своего бывшего сослуживца, — убил вашего товарища.

— Ваньку?

— Я ему в документы не заглядывал. Труп — у берёзы. Установить личность погибшего будет нетрудно…

— У, гад!.. — Василий замахнулся и врезал рукоятью своего револьвера по зубам задержанного. — Моего лучшего друга, сволочь, порешил… А лейтенант Бальбуза — куда девался?

— Это мне не ведомо, — равнодушно повёл оком «лейтенант». — У него спрашивайте!

(Ярослав от такой небывалой наглости «проглотил язык» и не мог сказать и слова!)

— Говори, падло, куда Лёньку девал?

Младший лейтенант собирался ещё раз заехать по лицу главного подозреваемого в убийстве его коллег, но в этот момент у калитки припарковался шикарный чёрный автомобиль, из которого вышел — нет, выпорхнул старший майор Цанава.

Бурмистренко мгновенно отказался от первоначальной задумки и на всех парах помчал навстречу высокому начальству.

— Разрешите доложить, товарищ нарком!

— Докладывай.

— Мною арестована…

— В нашем рабоче-крестьянском государстве арестовать любого, самого обычного, гражданина может суд и только суд.

— Виноват… При проведении незаконных мероприятий на вверенном нам объекте, задержана группа вражеских лазутчиков… К сожалению, не обошлось без потерь. Погиб сержант Салов, пропал без вести лейтенант Бальбуза, от которого командование операцией по старшинству звания перешло ко мне. Младший лейтенант Бурмистренко.

— Вы уже отправили кого-то на поиски Бальбузы?

— Никак нет. Разрешите исправиться?

— Действуй.

— Сержант Коваленко! — завопил Василий.

— Я!

— Немедленно обследуйте периметр замка.

— Есть.

— Особое внимание уделяйте придорожным рвам, канавам. В случае обнаружения товарища лейтенанта или его тела — запустите сигнальную ракету.

— Есть.

— Выполняйте! Немедленно.

Крепкий молодой человек лихо развернулся и помчал по часовой стрелке вдоль высокого забора.

— При проведении данных мероприятий нам было оказано неоценимое содействие со стороны сотрудника центрального аппарата ГУГБ НКВД СССР товарища Пчелова, выполняющего секретное задание высшего руководства, — без заминки продолжил младший лейтенант Бурмистренко.

— Пчелов… Плечов… Голова кругом!

— Он, кстати, ранен.

— Кто?

— Наш столичный коллега.

— Кем?

— Одним из вражеских агентов, за которыми вы поручили вести наблюдение.

— Понял. Представьте мне героя.

— Слушаюсь… Товарищ лейтенант…

Василий огляделся по сторонам и беспомощно развёл руками:

— Его нигде нет.

— А как вы узнали, что он — сотрудник центрального аппарата?

— Стажёр Максимец нашёл под рясой соответствующее удостоверение установленного образца.

— Вы думаете, отправляясь на секретное задание, агенты непременно берут с собой ворох документов?

— Не знаю…

— Ну, давай его сюда.

— Кого?

— Не кого, а чего — удостоверение, мать твою так! — начал выходить из себя старший майор — с ним часто случались подобные перепады настроения.

— Я его вернул… Законному владельцу… По его же просьбе.

— Ой, чувствую, плачет по тебе трибунал, младший лейтенант!

— Но…

— Сдать оружие!

— Есть!

— Товарищ стажёр!

— Я!

— Примите клиента. И не спускайте с него глаз. До очередного распоряжения свыше.

— Слушаюсь.

— Отвечать надо строго по Уставу или вам, как стажёру, это не известно?

— Есть, товарищ нарком!

— Вот так будет правильно…

* * *

Руки Плечова были туго стянуты за спиной крепкой бечёвкой. Размокнув, она въелась в тело, но внешне Яра никак не выказывал своих физических страданий. Напротив — выглядел бодрым, уверенным, спокойным; больше беспокоился не о собственной шкуре, а о судьбе профессора.

Конечно же нарком мог мгновенно избавить его от изнуряющей боли, но не спешил, ибо был прекрасно осведомлён о недюжинных способностях Ярослава в деле самозащиты без оружия.

Руки связаны? Так ведь разговору по душам это не помеха…

— И как ты умудрился оказаться в такой позе, а, орёл?

— О чём вы?

— Как дался себя связать? Ведь мог запросто отметелить их всех! (Он прекрасно помнил, как на одной из тренировок, больше походившей на мастер-класс, Плечов легко уклонялся от лихих атак трёх лучших бойцов белорусского НКВД, а затем, по кивку его подбородка, надолго уложил лихих чекистов на пол).

— А я имел такое право? — скривил рот в ухмылке пленник.

— Нет. Сопротивление властям — уголовно наказуемое преступление.

— Вот видите. А говорите…

— Признаюсь честно: это единственное обстоятельство, заставляющее меня усомниться в том, что ты вражеский лазутчик.

— Как профессиональный философ, всячески одобряю ход ваших мыслей.

— Остальное свидетельствует против тебя.

— Ничего. Время, как говорится, расставит все точки над «i»…

— Согласен.

— Как отец?

— Имеешь в виду профессора?

— Да.

— Плохо. Ему оказали первую медицинскую помощь, но её явно недостаточно.

— Распорядитесь поместить Фёдора Алексеевича в больницу и обеспечьте квалифицированный круглосуточный уход за ним.

— Ты мне приказываешь?

— Да.

— Терпеть ненавижу такого обращения.

— Вы мне всё-таки должны. Два раза.

— Уже один…

— Товарищ нарком, разрешите доложить? — это на крыльцо подсобного помещения, под навесом которого протекала описываемая беседа, явился сержант Коваленко, по приказу Бурмистренко обследовавший окрестности.

— Валяй…

— Бальбузы нигде нет.

— Значит, рассматриваем два варианта. Первый — лейтенант мёртв, второй — он пособник этого вездесущего попа… Как же его?

— Пчоловского! — подсказал Яра.

— Вы, товарищ сержант, первым делом передайте указание моему водителю: немедленно доставить раненого профессора в больницу.

— Слушаюсь.

— Сами тоже поезжайте с ними. Сначала поместите Фролушкина в отдельную палату — как-никак всемирная знаменитость, затем вернётесь в отделение за подкреплением и ещё раз прочешете окружающую территорию. По окончании — доложите мне лично.

— Есть!

— Кстати, как тебя мамка величает?

— Колькой… — лицо сержанта покрылось густым румянцем, но в кромешной тьме этого, естественно, никто не заметил.

— Свободен, Николай. Повторяю: справишься — сразу доложишь.

— Есть!

Сержант вернулся буквально через минуту.

— Товарищ нарком…

— Ну?..

— Там какой-то юродивый привязался к профессору и не хочет отходить от него ни на шаг.

— Гоните его на хрен! Хотя нет. Возьмите с собой. Всё-таки родной сын…

— А теперь продолжим нашу интеллигентскую беседу, — поворачивая лицо к молодому учёному, миролюбиво предложил Цанава, когда Коваленко полностью «растворился» в темноте.

— Давайте… — грустно вздохнул Яра.

— Первым делом расскажи о своём видении событий. Может, сообща мы сможем развеять туман вокруг этой нехорошей истории?

— Как вы помните, мы с профессором заполучили копию рисунка, по всей вероятности, принадлежащего кисти полковника российской Императорской армии…

— Чёрт, опять запамятовал его фамилию — такого раньше со мной никогда не случалось.

— Всему свой срок! — не упустил возможности «ущипнуть» наркома Ярослав Плечов, но тот пропустил его реплику мимо ушей.

— … В голове почему-то вертится лишь старая, как мир, скороговорка.

— Процитируйте!

— «Карл у Клары украл кораллы».

— О! Используя её, вы, видимо, пытались запомнить автобиографические данные этого весьма неординарного человека. Кнорринг. Карл Богданович.

— Точно.

— Вступив в должность, Гжегож Викентьевич Колосовский ознакомился с некоторыми документами, хранящимися в костёле Тела Господня, и обнаружил среди них искомый рисунок. Наш Фёдор Алексеевич, хоть и жил в последнее время в Стране Советов, через своих приятелей в руководстве католической церкви (а он, как вам, должно быть, известно, близко знаком со многими высокопоставленными деятелями Святейшего Престола, в том числе и недавно избранным папой римским — слугой Божиим Пием Двенадцатым) всячески покровительствовал молодому ксёндзу. Поэтому тот не счёл нескромной его просьбу скопировать чертёж. Сам викарий приехать в СССР не мог, вот и передал документ через одного из своих подручных — диакона Пчоловского, непонятно каким образом заслужившего беспрепятственное пересечение границы. Причём — в обе стороны.

— По данному факту мы проведём соответствующее расследование и сделаем правильные выводы. Продолжай. Не тяни резину.

— Марек, и сам имеющий виды на сокровища Несвижского замка, решил нас запутать, и слил воедино на рисунке две русские буквы «л». Так появилось «м», которое и сбило нас поначалу с толку.

— Я в эту байду сразу не поверил, — не упустил случая набрать очередные «баллы» в прениях с профессиональным философом нарком.

— Однажды во время вашего недолгого отсутствия, мы отправились на территорию дворца, чтобы под мудрым руководством младшего лейтенанта Бурмистренко провести рекогносцировку местности…

— Ре-ког-но-сци-ров-ка… Ты даже такие слова знаешь? Откуда?

— У меня хорошее образование.

— М-да… «Мудрым руководством»… Я его разжалую или… пущу в расход.

— Не надо, прошу вас.

— Два — два… Выходит, мы квиты?

— Отзываю прошение.

— Оставляешь для себя ещё один шанс? Так сказать, на чёрный день?

— Если честно — да. Думаю, впереди ещё много непредвиденных ситуаций, выхода из которых без вашего содействия мне не найти.

— Согласен! — в очередной раз употребил любимое словцо старший майор.

— Так вот… Когда Фролушкин обнаружил могильную плиту рядом с телом убитого чекиста, то вспомнил, что когда-то на том месте стояла небольшая церквушка… Потом её снесли…

— Вот она — русская буква «ц»! — многозначительно изрёк Лаврентий Фомич.

— Так точно, товарищ нарком. С этой минуты берём вас в сообщники.

— Это я буду решать, кого брать, а кого оставить за бортом нашего расс… научного исследования.

— Понял… Мы отмеряли нужное расстояние и уже собирались начать раскопки, когда хлынул дождь…

— Настоящий ливень. Такого я отродясь не видел — в один миг всю Белоруссию накрыл, — печально подтвердил старший майор Цанава.

— Бурмистренко сбегал в отделение, чтобы организовать у могильной плиты круглосуточное боевое охранение; позже нам стало известно, что в него отрядили лейтенанта Бальбузу и сержанта Салова… После этого мы с профессором с чувством выполненного долга вернулись на съёмную квартиру и стали готовиться ко сну!

— Бреши дальше, не стесняйся! — Лаврентий Второй потянулся и сладко зевнул — бессонная ночь, проведённая в пути, давала о себе знать.

— Зачем вы так? — обиженно (и, пожалуй, чересчур наигранно, можно даже сказать — картинно), надул губы Яра, лихорадочно продолжая подбирать каждое слово, каждую интонацию — так, чтобы у наркома не возникло и малейших подозрений в его искренности. — А уже дома профессора вдруг осенило: мол, к той часовне наверняка тоже есть подземный ход!

— Логично.

— Вот мы и вернулись сюда с целью расспросить караульных, не встречалось ли им во время несения службы нечто необычное.

— И что?

— Иван Салов заявил, что снизу, будто бы из-под земли, до него не единожды доносились какие-то странные звуки.

— Да?

— Да… Вот Фролушкин и предположил, что это буянит наш злой гений — Пчоловский.

— Возможно.

— По всей видимости, подземный ход оказался завален, и Марек пытался пробиться к драгоценностям, разгребая многочисленные завалы.

— Похоже на то…

— Мы на всякий случай посоветовали сержанту усилить бдительность, и пошли прочь. Однако ночью начались странности. Поначалу мне просто не спалось; затем какая-то потусторонняя сила подняла меня с кровати и насильно погнала в сторону замка…

— Давай без лирики. Чётко и по делу!

— Бальбузы на месте не оказалось, а Салов лежал, нет, сидел, прислонённый спиной к берёзке. Из раны в груди сочилась кровь.

— Как его табельное оружие оказалось в твоих руках?

— Не подгоняйте меня, дорогой Лаврентий Фомич! Обо всём по порядку, хорошо? Как говорил Фамусов: «С чувством, с толком, с расстановкой!»

— Здесь правила буду устанавливать я. И не пудри мне мозги бессмертными цитатами нашего великого классика Грибоедова. Отвечай! Быстро! Без задержки!

— В тот миг, когда я наклонился, чтобы проверить его пульс, — как ни в чём не бывало, гнул свою линию Плечов, — в мою спину упёрся холодный металл… Конечно же, это был он.

— Пчоловский?

— Ага.

— Откуда у него удостоверение действующего сотрудника НКВД?

— Не знаю.

— А раньше вы были знакомы?

— Нет… Вы как себе хотите, а я уже потерял нить разговора.

— Найдёшь. Если хочешь жить…

— Марек начал расспрашивать, что нам с профессором известно о золотых апостолах, и я, стараясь выглядеть, как можно естественнее, наплёл целый короб, так что, думаю, без нашей помощи разыскать реликвию, ему не удастся никогда…

— Молодец! — впервые за всю ночь похвалил собеседника Цанава.

— Кстати, Пчоловский собирался начать немедленно копать в указанном мною месте, но тут снова: град, дождь… Я поскользнулся, упал и вдруг увидел в траве наган Ивана Салова…

— А как ты установил, что это его оружие?

— Не знаю. Но именно такая версия в первую секунду закралась в мою голову…

— Так! — Лаврентий Фомич сорвался с места и принялся измерять шагами пространство вдоль переднего фасада подсобного помещения. — Значит, ты утверждаешь, что сержанта убили не из табельного оружия?

— Я такого не говорил. Но это однозначно — не моя работа. И баста.

— Проверим… Проведём экспертизу. Если Ивана «замочили» из его же собственного «ствола» — тебе конец, если нет — у вас появится ма-аленький шанс, — заключил старший майор.

— А если ещё и удастся доказать, что пуля, ранившая Фролушкина, выпущена из того же оружия, которым убит Салов, все подозрения с меня будут окончательно сняты… Так?

— Что-то уж больно хорошо ты разбираешься в криминалистике… Тоже в университете научили?

— А как вы думали? Философия — это великая сила!

* * *

Начало светать.

Пошёл пар от многочисленных, ранее покрытых мраком темени, прудов. Стали различимы силуэты людей и контуры окружающих построек. Сначала — еле-еле, едва-едва — в виде каких-то плохо узнаваемых потусторонних теней, движущихся и недвижимых, затем — всё чётче и чётче, так, что вскоре уже можно было узнавать лица и архитектурные особенности…

В это время явился с очередным докладом сержант Коваленко, и Ярослав наконец-то смог как следует разглядеть его. Среднего роста, стройный, подтянутый, с гладко выбритым бледным лицом без каких бы то ни было «особых примет»: ни шрамов тебе, ни родинок, ни бородавок — он был живым воплощением полагающихся по Уставу главных качеств чекиста — сдержанности и хладнокровия.

— Товарищ нарком, обнаружить лейтенанта Бальбузу так и не удалось…

— Плохо…

— Разрешите через час повторить попытку?

— Разрешаю. Особое внимание уделите близлежащим водоёмам. К тому времени туман окончательно развеется — и заметить тело на поверхности воды не составит особого труда.

— Считаете, что он мёртв?

— Да. Уж больно не похож Сидор Епифанович на заурядного предателя. Я ему самые сложные задачи поручал, и он всегда справлялся. Так что, старайтесь, парни, — на кону честь не только вашего командира, но и моего боевого товарища…

— Как думаешь, Пчоловский ещё долго будет нам гадить? — продолжил ненавязчивую дискуссию, плавно переходящую в откровенный допрос, Лаврентий Фомич.

— До самой смерти.

— Моей, твоей?

— Своей.

— Эх, много бы я отдал за то, чтобы заглянуть в его автобиографию! Хоть краешком глаза.

— Зачем?

— Чтобы понять, на кого он работает.

— Что это даст?

— Тогда мы сможем предугадать, откуда ждать следующего удара. Но — главное — выведать, что этому Мареку известно о наших апостолах.

— Можете не сомневаться: ничуть не больше, чем нам с профессором.

— Уверен?

— Да. Фёдор Алексеевич — несомненно, лучший в мире специалист по сокровищам Несвижа. Этот факт даже не обсуждается.

— Значит, ты не сомневаешься в том, что он абсолютно правильно рассчитал нынешнее местонахождение реликвии?

— Практически — нет.

— Что ж, тогда действуй!

— Прямо сейчас?

— А чего ждать? Пока тебя расстреляют?

— Товарищ нарком, Лаврентий Фомич, ну сколько можно? Как только вам не стыдно?

— Меньше говори — больше делай.

В этот раз Плечов решил быть искренним до конца. Он нашёл поросшие мхом остатки фундамента некогда снесённой часовни и честно отмерил от неё расстояние в двадцать пять шагов.

— Лопату мне, лопату! — потребовал торжественно — почти как Чацкий карету в знаменитой пьесе его самого любимого автора — Грибоедова.

— Держи… Я всё предусмотрел!

— Может, дадите ещё кого-нибудь в помощь?

— Дам… Господа Бога…

— Нехороший вы человек, товарищ старший майор, недобрый!

— Согласен! — самокритично признал Цанава. — Был бы добрый — советская власть меня на такое ответственное место не поставила б.

Ярослав вогнал острие лопаты глубоко в землю и еле поднял огромный пласт мокрой глины, моментально налипшей на железо. Пришлось долго оббивать её об напоминающую рельсу металлическую балку, вкопанную в берег пруда для того, чтобы привязывать лодку (об этом свидетельствовал обрывок цепи с ржавым запертым замком и дырявое «корыто», нос которого торчал из ила).

— Так ты не закончишь до начала весенних полевых работ… Коваленко!

— Я!

— Покажи товарищу учёному, как правильно пользоваться садово-огородным инвентарём!

— Есть! Дайте-ка мне свою лопату, Ярослав Иванович…

— Возьми другую. У меня в багажнике. Вдвоём быстрее справитесь.

Сержант бросился к наркомовской машине и спустя несколько секунд вернулся к месту раскопок с новеньким шанцевым инструментом в дюжих руках, с детства познавших крестьянский труд.

Мгновенно вогнал лезвие в вязкий грунт и… едва вынул обратно. То же самое проделал Плечов. Сбили глину — и с новыми силами за старое!

Так мучились, пока штык лопаты Ярослава не упёрся во что-то твёрдое. Обкопав это место, аспирант обнаружил средневековую кладку. Сам кирпич был полностью идентичен тому, что использовался при постройке подземного тоннеля. И способ его укладки оказался точно таким же.

— Всё, — сухо прокомментировал чекист. — Дальше без специальной техники нам не обойтись.

— Уповать на машины и механизмы — удел последних лодырей, — не согласился с таким выводом Лаврентий Фомич. — То, что нельзя достать снаружи, можно достать из-под земли. Не так ли, Ярослав Иванович?

— Согласен, — скопировал интонацию наркома молодой философ. Получилось достаточно убедительно.

— Если этот кротодиакон или диаконокрот скрёбся под землёй совсем рядом с предполагаемым местом хранения апостолов, практически под ногами Салова, значит, до успеха поганцу не хватило совсем немного, чуть-чуть… Хотите не хотите, но вам придётся повторить его подвиг.

— Но ведь нам неизвестно через какой ход он проник в подземелье.

— Давайте вычислять… Как ты считаешь, сколько метров от завала, в который мы с тобой упёрлись, преследуя Пчоловского, до того места, где мы сейчас находимся?

— Метров триста, может, триста пятьдесят…

— Понятно, что полностью расчистить грунт на таком значительном расстоянии он не смог бы и за полгода. Значит…

— Значит, где-то поблизости есть ещё один, более близкий к нашему месту, вход в тоннель, — продолжил его мысль Ярослав.

— Вот… Вот… Говорят, что все наземные строения Несвижа связаны между собой подземными коммуникациями.

— Это правда.

— Какое из них ближе всего к нам?

— Сарай, на крыльце которого мы с вами упражнялись в красноречии.

— Хозяйственные постройки можно игнорировать.

— Почему?

— По кочану. Просто так мне захотелось. Интуиция — слыхал о таком человеческом качестве?

— Тогда альтанка. По-русски — беседка. Она метрах в тридцати-сорока позади нас. Но опять же неизвестно, стояла ли она здесь два с лишним века тому назад!

— Вряд ли.

— Именно эта — точно нет… Однако на её месте тогда могло находиться совсем другое сооружение. Так часто бывает: что-либо новое возводится на старом фундаменте. Проще и выгоднее.

— Возможно… Оттуда и начнём!

* * *

Ярослав оторвал деревянный пол украшенной оригинальной резьбой беседки и сразу обнаружил узкое отверстие, уходящее глубоко под землю.

— Товарищ сержант, принесите, пожалуйста, верёвку.

— А где она?

— Осталась на крыльце хозяйственного помещения…

Коваленко бросил на Цанаву красноречивый взгляд. Тот, не менее красноречиво, кивнул в ответ тяжёлым подбородком. После этого сержанта, словно ветром, сдуло.

Но ненадолго. Прошло две-три минуты — и он вернулся с необходимым инвентарём.

— Держите, Ярослав Иванович.

— Нет, так дело не поёдёт, — возмущённо пробубнил Лаврентий Фомич. — Без присмотра его отпускать нельзя. Даже под землю. Ещё убежит, кто тогда отвечать будет? Может, нарком внутренних дел, а?

— Но ведь с вашей комплекцией в такой тесный лаз — не протиснуться. Да и верёвка у нас только одна, — язвительно заметил Плечов.

— Поэтому первым полезет, — Цанава почесал за ухом и объявил: — Товарищ сержант.

— Есть!

При помощи каких-то диковинных манипуляций чекист профессиональным, хорошо заученным движением скрутил из шнура замысловатую фигуру и, накинув её себе на пояс, воткнул в получившуюся петлю свободный второй конец:

— Держите крепче, товарищи. Когда закончу — крикну или дёрну за верёвку два раза.

— Понял. Фонарик взял?

— А как же!

— А оружие? — нахмурился Цанава.

Как мы уже говорили, у наркома была какая-то невероятная «чуйка» на неприятности — поэтому он сам легко выкарабкивался из всяких передряг и умел готовить к ним своих подчинённых, что не раз спасало им жизни.

— Всегда со мной… Но, надеюсь, оно не понадобится, — по шею погрузившись в узкое отверстие, оптимистично заверил чекист.

Ожидание длилось томительно долго.

Пятнадцать минут, полчаса…

— Что-то кошки на душе скребут! — пожаловался нарком. — Уж не случилось ли чего?

— Ничего с нами…

— Да помню, я помню. Задолбал ты уже своими дешёвыми афоризмами. Дёрни-ка лучше за шнурок: живой он там или только прикидывается?

Ярослав потянул на себя верёвку.

Ответа не последовало.

— Ау, Коля, где ты?

Из «норы» откликнулось только эхо, отчего-то показавшееся аспиранту непривычно злым. Возможно, даже злорадным.

— Тяни его назад, быстрее!

Плечов начал лихорадочно наматывать на локоть верёвку.

Вскоре из-под земли показалась голова сержанта Коваленко, на которой были явственно видны следы запёкшейся крови. Затем — обезображенное лицо, всё в рваных порезах. Такие остаются после нанесения удара «розочкой» — разбитой бутылкой с умышленно отколотым дном.

К окровавленной гимнастёрке был приколот листок из обычной школьной тетрадки. На ней крупными буквами выведено: «Привет, Яра! Приходи в гости!»

— Значит, вы всё-таки знакомы? — на свой лад истолковал послание из-под земли Цанава.

— Нет конечно.

— Тогда откуда такая фамильярность? «Яра!» Будто вы вместе коров пасли или, как минимум, сидели в школе за одной партой.

— Перестаньте фантазировать, товарищ нарком. В вашей деятельности следует доверять только проверенным фактам.

— Исключительно в моей или нашей общей?

— Я к органам никакого отношения не имею. И, надеюсь, никогда иметь не буду.

— А ты не зарекайся…

— У меня прекрасное будущее в науке.

— Как знать, товарищ аспирант? Как знать…

* * *

Домашний арест — именно такую меру пресечения, кстати, предусмотренную советским законодательством (УПК РСФСР 1923 года) и довольно часто применяемую тогда на практике (немногим известен этот, казалось бы, несвойственный духу того времени, факт!), своим единоличным решением избрал для Плечова старший майор Цанава, ранее, как мы помним, не раз говаривавший, что судьбы советских граждан уполномочен решать «суд и только суд».

А дабы чего не вышло — приставил к нему двух своих, как он выразился, церберов: уже знакомого нам безусого стажёра Максимца и старшего лейтенанта Леонтия Савицкого — немолодого белоруса, унаследовавшего все лучшие черты своего народа: невозмутимость, часто переходящую в абсолютное равнодушие ко всему происходящему, уравновешенность, неиссякаемое дружелюбие…

Ничто не могло выбить его из колеи.

И ничто не могло поколебать искреннюю уверенность в том, что все люди — братья. Даже антисоветские элементы, к числу которых бывалый чекист в мыслях причислил и аспиранта Плечова, следить за которым денно и нощно ему поручил сам нарком внутренних дел БССР.

Но, как часто бывает, Савицкий ещё до утра подружился со своим подопечным (по крайней мере так выглядели их отношения со стороны), и был готов простить Яре практически любые шалости.

Только не предательство — с этим человеческим пороком у Леонтия имелись свои счёты: не так давно от него ушла супруга. И к кому? К лучшему другу. Которого немедленно выгнали из органов…

Легче от такого решения Савицкому не стало, и теперь он всё чаще впадал в грусть-тоску — подолгу уединялся в каком-нибудь укромном месте и курил, курил, курил…

Новое задание старший лейтенант госбезопасности поначалу воспринял без особого энтузиазма, однако, недолго пообщавшись с молодым философом, твёрдо уверовал в старый постулат о том, что все чёрные полосы в жизни когда-нибудь проходят, и с тех пор стал терпеливо дожидаться неминуемой светлой полосы…

* * *

Начальник Савицкого — нарком Цанава — отбыл в столицу советской Белоруссии глухой ночью, задолго до того, как первые петухи начали призывать местное население к побудке. В Несвиж он обещал вернуться в тот же день — только поздно вечером.

На месте, где, по предположению Фролушкина, могла находиться главная реликвия рода Радзивиллов, Лаврентий Фомич распорядился поставить караул из числа военнослужащих Красной армии (в местном отделении НКВД практически не осталось аттестованных кадров).

Им были даны строжайшие указания: никого и близко не подпускать. В том числе учёных и священников. Даже под самыми благовидными предлогами!

На целый день Ярослав оказался предоставлен сам себе и теперь откровенно скучал в съёмной квартире.

А ближе к обеду решил подвигнуть своего, как он говорил, «телохранителя», на небольшое отступление от правил:

— Слышь, Леонтий Михайлович…

— Ну…

— Чего вдруг мы с тобой должны сидеть дома, как два истукана?

— Таково указание высшего руководства.

— Какое именно?

— Следить за тобой в оба глаза и не пущать на территорию замка.

— А в другие места — можно?

— Об этом ничего не говорилось.

— Значит, просто погулять по городу нам не возбраняется?

— По всей видимости, нет.

— Тогда пошли!

— Куда?

— В больницу. Проведаем Фёдора Алексеевича.

— А ты не сбежишь?

— Нет конечно. Даю честное слово.

— Товарищ нарком предупреждал, что с тобой надо держать ухо востро. Мол, это он только с виду такой хлюпик, а на самом деле — головорез ещё тот. Чемпион по какому-то особому виду единоборств.

— Самбо.

— Точно — самбо. А что означает сия белиберда?

— Самозащита без оружия.

— Научишь?

— Не так сразу, товарищ старший лейтенант. А вот несколько приёмов показать могу. У тебя есть табельное оружие?

— Да. Имеется. Наган.

— Наставь его на меня.

— Ну…

— Только ствол в живот упирать не надо, а то, неровён час, нажмёшь случайно на спусковой крючок — и выпустишь наружу мои драгоценные кишки. Потом вручную собирать придётся.

— Так — нормально будет?

— Почти. Отступи ещё назад, на полшага — так, чтоб между нами стало хотя бы не меньше метра…

— И?

— … И кричи…

— Чего кричать то?

— Руки вверх! Стой, кто идёт!

— А… Сдавайся!

Плечов сделал двумя руками завораживающее круговое движение и, когда глаза собеседника всецело сосредоточились на его ладошках, бросился под ноги Савицкому, чтобы одним неуловимым движением уложить бедолагу на лопатки. При этом наган каким-то диковинным образом «уплыл» из рук чекиста и оказался в дюжей ладони Яры.

— Да… Прав был Лаврентий Фомич, — еле пролепетал обескураженный Леонтий, поднимаясь с полу. — Оружие-то верни, бесова душа!

— Держи. Надеюсь, теперь тебе понятно, что никуда убегать я не собираюсь?

— Похоже на то… Ну, хватит болтать — давай, собирайся в дорогу.

— Куда пойдём?

— Сам же говорил — в районную больницу, — удивился такой непоследовательности мышления Савицкий.

* * *

Первое документальное свидетельство подвижнической деятельности в здешних местах славных продолжателей дела Гиппократа датируется далёким 1602 годом. Именно тогда по просьбе Януша Радзивилла в Несвиж прибыл Даниил Наборовский, практиковавший за границей в течение последних двенадцати лет.

Свыше трёх столетий понадобилось для того, чтобы открыть в городе полноценное стационарное медицинское учреждение на двадцать коек — и опять на средства магнатского рода.

Однако до ненавистной ВОСР (кто не помнит — Великой Октябрьской Социалистической революции) в районе работало всего 2 (два) врача и 2 (два) фельдшера.

Зато с 1917 года медицинское обслуживание «вдруг» стало доступным для всех слоёв населения.

Причём — какое обслуживание!

Так, например, с конца 1918 года в Несвижской лечебнице после стажировки в Париже начал свою службу доктор медицинских наук Лычковский. Михаил Львович будет трудиться здесь и при поляках, и при немцах — в общей сложности долгих 35 лет, поэтому мы ещё встретимся с ним на страницах следующих произведений моего цикла…

А вот в европейский (и вроде как цивилизованный!) период истории, когда город снова оказался в составе Речи Посполитой, «ожившее», казалось бы, здравоохранение почему-то снова пришло в упадок. До 1939 года медицинскую помощь в Несвиже оказывали всего 5 частнопрактикующих врачей и столько же фельдшеров.

И лишь с восстановлением советской власти всё опять стало на свои места: количество коек в больнице сразу увеличилось до 40, значительно возросло число разного рода узко профильных специалистов, и даже 6 фельдшерско-акушерских пунктов открылись в окрестных сёлах.

Обо всём этом Ярославу рассказал по пути старший лейтенант Савицкий, который, как оказалось, в юности получил медицинское образование и с тех пор живо интересовался всем, что было связано с историей здравоохранения.

* * *

Леонтий остался курить в коридоре, а Плечов, перекрестившись, как и подобает ревностному христианину (к числу которых он себя пока ещё не относил), пошёл в палату.

Фролушкин негромко постанывал, лёжа в непривычной для себя позе — на спине.

Рядом усердно суетился Павлик: то одеяло поправит, то воду подаст.

— Батя, родный… — Яра опустился на колени и припал к груди раненого. — Как ты?

— Всё хорошо, сынок. — Профессор попробовал улыбнуться, но на лице отобразилась лишь гримаса труднопереносимой боли.

— Вот, держи… Твои любимые яблочки. Ядвига Мечиславовна передала.

— Спасибо. Привет ей пламенный.

— Передам. Обязательно. Что в следующий раз тебе принести?

— Коньячку.

— Так ведь нет больше. Весь выпили.

— Попроси Василия, пусть ещё реквизирует.

— И Василия тоже нет. Арестован.

— За что?

— За то, что упустил бешеного диакона.

— Ты с ним знаком, сынок?

— С кем? С младшим лейтенантом Бурмистренко?

— А то ты не понял… С Пчоловским.

— Да, — немного помедлив, признался Ярослав.

— На кого он работает?

— Лично мне это неизвестно. Пока.

— Плохо, всё плохо…

— Ничего, отец, мужайся.

— Пашку забери к себе — надеюсь, Ольга возражать не будет. Хватит ему мыкаться по Божьим храмам.

— Сделаем — обещаю.

— Спасибо тебе за всё…

— Вам спасибо, отец.

— Сожалеть о моём уходе не надо. Тело сожжёшь — и развеешь по ветру.

— Да что вы такое говорите?

— Что слышал, сынок… Апостолов обязательности найди. Это ведь не просто атрибут. Это оберег для всего русского народа!

— И при чём наш православный люд к этой католической святыне?

— Не католическая она. Общехристианская. Найдёшь — поймёшь!

* * *

Позади Яры скрипнула дверь, и на пороге выросла невысокая фигура в идеально пригнанном белоснежном халате. Толстые старорежимные очки, аккуратно подстриженная бородка.

Прошу любить и жаловать: заведующий хирургической службой Несвижского района Минской области Михаил Львович Лычковский.

— Что вы здесь делаете, юноша? — строго молвил доктор, сверля Яру бездонными тёмными глазами.

— Проведываю больного.

— По какому праву?

— По сыновьему.

— Выходит, Павел ваш брат?

— Сводный.

— Как чувствуешь себя, Фёдор Алексеевич? — утратив интерес к молодому человеку, хирург перевёл взгляд на своего единственного пациента.

— Отлично!

— Этот юноша на самом деле тот, за кого пытается себя выдать?

— Да.

— Как-то не больно вы похожи.

— Не сомневайся — сын. А также — сподвижник, преемник и единственный продолжатель моего оригинального философского учения.

— Мы, с твоего позволения, выйдем с ним в коридор и немного поболтаем тет-а-тет.

— А что, моё присутствие может стать помехой для откровенного разговора?

— Нет, но…

— Если вы считаете, что я питаю какие-то иллюзии по поводу своего скорого выздоровления, то это конечно же не так. Каждый учёный, особенно философ, непременно чувствует приближение своей кончины. Бояться, паниковать перед тем, как уйти навсегда, он никогда не станет. А вот дать последние напутствия потомкам не просто должен — обязан!

— Не спеши. У нас впереди — не один десяток лет.

— Как бы не так!

— Лечащему врачу надо доверять на все сто! А то и на двести!

— Дорогой Михаил Львович. Сам знаешь — у тебя золотые руки…

— Спасибо.

— Я благодарен им за всё — и, в первую очередь, за то, что даже после такой сложнейшей операции, пребываю в здравом уме и могу свободно, не напрягаясь, излагать свои — иногда неординарные — мысли!

— Прекрасно.

— Так вот. Этот самый, присущий мне здравый ум как раз и подсказывает, что пришла пора прощаться с мирской жизнью.

— Федя, родной…

— Только не надо ля-ля, Миша… Впереди у нас — целая вечность! Что может быть прекраснее?

— На тот свет мы всегда успеем, — поспешил принять сторону доктора Плечов. — А пока… И здесь — на Земле — дел невпроворот. По самое горло.

— Согласен! — Профессор Фролушкин попытался приподнять туловище. Не получилось. — Вот видите: полная недееспособность. Ну да ладно… Идите — поболтайте немного за моей широкой спиной, господа заговорщики! Потом выскажете своё мнение.

* * *

— Разрешите представиться, старший лейтенант госбезопасности Савицкий! — приложив руку к околышу фуражки, бодро отрапортовал Леонтий, преданно заглядывая в глаза знаменитому эскулапу, следом за Ярой вышедшему в коридор.

— Очень приятно. Доктор Лычковский.

— Михаил Львович… Дорогой! Как же я мечтал встретиться с вами!

— Мы с вами знакомы?

— Никак нет. Но теперь будем, не так ли?

— Логично.

— Я ведь по первому образованию — фельдшер. И уже много лет собираю различные истории о деятельности белорусских лекарей. Чтобы потом печатать их в различных рабочих газетах. Под псевдонимом, конечно. Хобби у меня такое.

— Похвально! От меня что требуется?

— Вы ведь стажировались у самого Мечникова, не правда ли?

— Так точно. У Ильи Ильича, Нобелевского лауреата в области медицины.

— Вот-вот… О вашем высочайшем хирургическом искусстве в Белоруссии слагают легенды.

— Спасибо за комплимент.

— Взять хотя бы случай с небезызвестным Аароном Гдалем из Городеи[35].

— Вы даже о таком знаете?

— А как же, дорогой Михаил Львович, а как же! О той истории писали все польские газеты!

— И где ж вам посчастливилось их читать?

— В советском Минске.

— Да?

— Да… Работа, знаете ли, у нас такая.

— Понял.

— Я, с вашего позволения, вернусь к тому замечательному эпизоду ещё раз.

— Зачем?

— Напишу статью — и отправлю по почте в «Медицинский работник».

— Что это за чудо? — искренне удивился Лычковский, совершенно не следивший за отечественной периодикой — в отличие от международной.

— Под таким названием два года тому назад в столице нашей Родины возобновили выпуск знаменитой «Медицинской газеты».

— А…

— Ради бога, не подумайте обо мне плохо. Если какой-то печатный орган вам не очень нравится или чем-то не устраивает, я могу запросто написать и в «Известия», и в «Правду».

— А в «The Boston Medical and Surgical Journal»[36] — слабо?

— Куда-куда?

— Мне всё равно. А вам, дорогой товарищ Ярослав?

— Я только «за», — неуверенно протянул Плечов, честно говоря, очень сомневавшийся в существовании журналистского таланта у своего «телохранителя». — Жители нашей великой столицы имеют право знать, какие светила медицины практикуют в глухой, казалось бы, провинции…

— Значит, предложение принято, — многозначительно подытожил Михаил Львович. — Но его выполнение желательно отложить. Хотя бы на денёк: работа!

— Что стоишь как вкопанный, Леонтий Михайлович? Оставь нас ненадолго. Хотя бы на несколько минут.

— Но…

— Никаких «но»… Слыхал ведь? В следующий раз товарищ доктор непременно уделит тебе максимум своего драгоценного внимания. Только блокнот не забудь взять. И карандаш поострее заточить.

— Приходите, пожалуйста, завтра в тринадцать ноль-ноль, — улыбнулся Михаил Львович. — Заодно и пообедаем.

— Спасибо за приглашение! — расплылось-растянулось в счастливой улыбке обычно строгое и сосредоточенное лицо чекиста.

* * *

Лычковский обнял Ярослава за талию и повёл по длинному больничному коридору, не останавливаясь и ни на миг не умолкая.

— Вот, что я вам скажу, молодой человек, — состояние вашего отца далеко не столь оптимистично, как кажется ему самому. Пулю я, естественно, извлёк, но, вследствие повреждения крупных сосудов и — особенно — тяжёлого ранения лёгкого, образовался так называемый гемопневмоторакс, то есть в плевральной плоскости собралась не только кровь, но также и воздух.

— Бога ради — ещё раз, только человеческим языком. Сделайте лёгонькую поправку на йододефицитность моего несчастного организма.

— Не наговаривайте на себя — на идиота вы точно не похожи.

— И чем чреват этот гемо… пневмо…?

— Внезапной смертью. Конечно, Федька — фрукт ещё тот и так просто не сдастся.

— Федька?

— Да-да, не удивляйтесь: наши отцы одно время вместе работали в Несвижской гимназии, дружили семьями, сообща проводили редкие выходные. А мы с Федькой вообще были «не разлей вода»: гоняли мяч, били из рогаток белок, неимоверно расплодившихся в городском парке, вместе противостояли обнаглевшим соседским ребятишкам, часто залезавшим в наш общий огород…

— Теперь всё ясно. Значит, лишний раз упрашивать вас сделать для него всё возможное и невозможное — не имеет никакого смысла?

— Абсолютно верно, мой юный друг.

— От меня потребуется какое-то содействие?

— Учитывая вышеизложенное, старайтесь не оставлять его без присмотра. По крайней мере надолго.

— Это уж как получится… Знаете, в последнее время так сложилось, что я практически не волен распоряжаться собственной судьбой.

— Как вас звать?

— Ярослав.

— А по батюшке?

— И… Фёдорович, естественно.

— Понимаю, Ярослав Фёдорович. И чего же такого вы натворили, что господа чекисты круглые сутки вас преследуют по пятам?

— Секрет.

— Раскроете?

— Позже. Завтра мы с Леонтием Михайловичем…

— Простите, с кем?

— С моим личным «телохранителем» — старшим лейтенантом Савицким. В обед нагрянем к вам в гости и обсудим все наболевшие вопросы.

— Да… Кстати… Он не так прост, как кажется на первый взгляд.

— Вы уверены?

— Да… Мы, доктора, наилучшие физиогномисты на всём белом свете…

— О, вы ещё главного среди них не видели! Самый настоящий зверь!

— А фамилия у того страшного животного есть?

— Есть. Цанава.

— Где-то я уже это слыхал…

— Может, по радио? Всё же Лаврентий Фомич — нарком внутренних дел Белорусской Советской Социалистической Республики.

— Точно! Вспомнил… Мой вам совет: держитесь подальше от таких типов!

— Скажите ещё, как это сделать? — грустно улыбнулся Ярослав. — Ведь не я их, они меня не хотят оставлять в покое.

— Печально.

— Вот и я о том же. Поэтому… Просто пожелайте мне удачи, товарищ доктор — и будем надеяться на лучшее!

— Храни вас Господь!

— О! Так даже лучше!

* * *

Плечов тепло распрощался со знаменитым хирургом, торопившимся в свой служебный кабинет, расположенный в конце длинного коридора — у самого входа в лечебницу — справа от дверей, и, жестом наказав Савицкому оставаться на прежнем месте, повторно вошёл в палату — отдельный бокс с одним-единственным пациентом: профессором Фролушкиным.

— Признаюсь, я думал, что ты уже ушёл домой, — грустно вздохнул Фёдор Алексеевич.

— А зря. Сам же учил: каждый человек непременно должен оставаться благодарным. В противном случае он превращается в животное.

— О! Ты, оказывается, запомнил. Значит, не всё ещё потеряно.

— И не просто запомнил, а с тех пор принял твоё учение, как обязательное руководство к действию. На добро неизменно отвечаю только добром. И уже чувствую, как идёт обратная реакция.

— То есть?

— С недавних пор окружающие люди начинают относиться ко мне не с ожесточением, не со злобой, не с плохо скрываемой ненавистью, разъедающей наше справедливое социалистическое общество изнутри, а с приязнью, иногда даже с откровенной симпатией. Откликаются, помогают, содействуют, даже когда я их об этом не прошу. Взять хотя бы Леонтия Михайловича.

— А это ещё кто?

— Человек, которого ко мне приставил Цанава. Как я его в шутку называю — личный телохранитель.

— Теперь понятно.

— Ведь мог же упереться, мол: «Ни шагу из дома! Это не просьба, это приказ!» — а он: «Что не запрещено, то в принципе можно», — и препроводил меня в районную больницу. К вам.

— Может, при этом он преследовал какие-то свои тайные цели?

— Вряд ли.

— А ты проверь.

— Как?

— Никогда бы не подумал, что вы такой узколобый, товарищ аспирант!

— Секундочку. — Яра наконец догадался, что хочет от него Фёдор Алексеевич и, метнувшись к двери бокса, сильно толкнул её вперёд. Да так, что подслушивавший Савицкий отлетел к противоположной стене коридора и больно ударился спиной.

— Я только хотел узнать… — начал оправдываться он.

— А язык тебе зачем Господь дал?

— Виноват…

— Заходи. Садись. Будь как дома.

— Спасибо.

— И запомни навек: у нас с профессором от ЧК никаких секретов нет. И быть не может.

— Понял.

— Более того, — загадочно улыбнулся Фролушкин. — Мы с Ярославом, как никто другой, кровно заинтересованы в том, чтобы наверху знали о каждом нашем шаге, каждом, самом ничтожном телодвижении — причём в подробностях, без перевирания и домыслов. Ибо моё и его будущее напрямик зависит от того, кто и как будет информировать начальство.

— В ваших словах есть смысл.

— Ещё бы. Поэтому ты обязан докладывать наверх правду и только правду. Так и нам поможешь, и душу свою откровенной ложью не запятнаешь.

— Слушаюсь, товарищ профессор.

— Скажи, охрана Несвижского дворца сейчас действительно находится на самом высоком уровне?

— Да. Караул действует строго по Уставу. Через каждые два часа — новая смена. Так что у этого диакона нет даже минимальных шансов вынести что-либо и куда-то погрузить. Тем более такую габаритную вещь, как апостолы.

— Спасибо. Успокоил.

— К тому же весят они немало. Так что без крана врагам точно не обойтись.

— Во как! А мы с Ярой даже не обсуждали такой вариант… Вот что значит — теоретики. Далёкие от реальной жизни люди. Связь с начальником караула кто держит?

— Я. Лично.

— Порядок… Теперь мы можем быть спокойны на все сто, — подвёл черту Фёдор Алексеевич. — А раз так — давайте прощаться.

— До свидания, товарищ профессор!

— До скорой, надеюсь, встречи. Когда вас ждать следующий раз?

— Завтра в обед. Если, конечно, раньше не объявится Цанава и не задействует нас в каком-то срочном мероприятии.

— Будем надеяться на лучшее… Ну, всё, идите быстрее, а то я сейчас расплачусь от собственного бессилия и невозможности что-либо изменить.

— Тебе что-то купить, отец?

— Нет. Мишка меня как на убой кормит.

* * *

По дороге домой Плечов и Савицкий затеяли небольшой религиозный диспут.

— Вот скажи мне, дорогой Леонтий Михайлович, только положа руку на сердце, ты в Бога веруешь?

— Никак нет. Ни к чему мне это.

— А мать-отец?

— Балуются… Обоим далеко за семьдесят, и выбить из них личину мракобесия никак уже не получится.

— А пытался?

— Ещё бы! Не хотят — и баста. Всё-таки правы наши вожди: религия — это опиум для народа.

— Выходит, ты даже не крещён?

— Откуда мне знать? Сие действо обычно происходит, когда ребёнку всего несколько месяцев, а то и дней отроду, и влиять на решение родителей никакой физической возможности у него нет.

— Да… Хитро сплёл… Что же это родители за долгие годы так и не удосужились признаться тебе, где, кто и когда проводил обряд крещения?

— Нет.

— А они сами в какую церковь ходят?

— Естественно — в православную.

— Почему «естественно»?

— Мы ж под самой границей живём. Урочище Медвежья Дубрава, может, слыхал?

— Конечно.

— Ври — да не завирайся!

— Серьёзно.

— Докажи!

— Этот уникальный анклав ранее принадлежал Белорусской Советской Социалистической Республике, но в двадцать шестом году, когда ликвидировали Гомельскую губернию, отошёл к Новозыбковскому уезду Брянской губернии РСФСР.

— Ничего не скажешь — голова! Не то, что моя — два уха. А дальше — одна пустота. Только для того и приспособлена, что шапку носить.

— Самокритично… Завидуешь?

— Немного.

— Зависть — плохое чувство.

— Да я не по-чёрному, по-белому! Просто диву даюсь, откуда только простым людям может быть известно о существовании таких, забытых Богом, местах?

— Из книг. Я много читаю. Географической, исторической и прочей научной литературы.

— А высшее образование имеешь?

— Конечно. Московский институт философии литературы и истории. Знаменитый на весь мир МИФЛИ.

— Звучит солидно — ничего не скажешь… Мне, кстати, тоже не помешало б закончить хоть какую-нибудь шарашкину контору. Так сказать — для ускорения карьеры. Сорок два на носу, а я всё на побегушках у разных молокососов, у которых и стажу-то — без году неделя.

— Давай к нам, Михайлович, — в БГУ.

— А службу что, бросить прикажешь?

— Ну, зачем же? Пойдёшь на заочное отделение. Будешь учиться без отрыва от производства.

— Долго?

— Да какая разница? Подумаешь, немного помучишься! Зато получишь диплом установленного образца и резко пойдёшь на повышение?

— Но, насколько мне известно, там нет юридического факультета[37], — с подозрением отнёсся к такой идее Савицкий.

— Не вопрос. После Нового году у меня запланировано несколько лекций в МЮИ, там такие, как ты, позарез нужны.

— Что требуется от меня?

— Только документы. Согласно утверждённому списку.

— Свидетельство о рождении, автобиография, справка о начальном образовании?

— Вроде того. Я не углублялся.

— И всё?

— Конечно.

— Так не бывает…

— Доброжелательное человеческое отношение с твоей стороны ко мне достаточно?

— Попробовать можно…

— А сейчас, будь добр, отведи меня в ближайшую церквушку: надо бы поставить свечку за здравие Фёдора Алексеевича, а то на душе что-то неспокойно.

— Да, если честно, я тут толком ещё ничего не знаю.

— Тогда… Давай искать православный собор вместе.

— Давай. Но как?

— Главным образом — по ярким, округлым куполам.

— Ну да… Спору нет. С островерхими католическими храмами спутать их трудно!

— Кстати, тебе, должно быть известно, что количество, форма и цвет куполов могут многое сказать любому, мало-мальски сведущему исследователю?

— Нет. Не известно. Просвети неуча.

— Тогда… Записывай или, если хочешь, запоминай: один купол символизирует единого Бога, три — Святую Троицу, пять — Спасителя и четырёх евангелистов… Понятно?

— А если сразу тридцать три? В одном месте?

— Где ты такое чудо видел?

— Тебе скажи — самому захочется.

— Это по числу лет земной жизни Иисуса Христа.

— Понял… А с цветом — в чём прикол?

— Золотой — символ небесной славы. Именно такие купола венчают соборы, посвящённые Христу Спасителю. Синие со звёздами украшают Богородицкие церкви, зелёные — Троицкие.

— Ну да, ведь зелёный — это цвет Святого Духа, — задумчиво подтвердил старший лейтенант.

— А в монастырях часто встречаются чёрные купола. Это неудивительно, ибо чёрный — цвет монашества.

— Я таковых ещё никогда не встречал.

— У тебя всё впереди. Продолжим?

— Да-да, ты ведь ещё что-то нёс о форме куполов…

— Она тоже имеет глубокий символический смысл.

— Какой?

— Например, если купол похож на шлём, — это напоминает о духовной брани, которую церковь неустанно ведёт с силами тьмы; а если на луковицу, символизирующую, между прочим, пламя свечи, то обращает верующих к словам Христа: «Вы соль земли, вы — свет миру».

— Что сие означает?

— Давай подумаем вместе.

— Давай.

— Одно из главных основных свойств соли — сохранять продукты от гниения и разложения. А задача света — освещать мрак. Этим Христос хотел сказать, что мы — дети Божьи — должны доносить до людей принципы морали и любви и освещать непорочность земного мира.

— Во как! А я и не знал.

— Тебе это ни к чему.

— Не подкалывай. Веровать — одно, а знать историю религии — совсем другое.

— Вот с этим я согласен…

Обнаружить на своём пути хоть одно культовое сооружение, по внешнему виду напоминающее православный храм, им так и не удалось.

Может, в то время в Несвиже вообще не было таковых? А, может, нашим героям банально не хватило времени? Ибо только они забрались в самое сердце средневекового квартала, как наткнулись на грустного и растерянного Яшу Максимца, уныло бредущего навстречу.

— Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант?

— Ну…

— Я вас два часа по всему городу ищу!

— Что-то случилось?

— Товарищ нарком вызывают.

— Где он?

— Пьёт чай с Ядвигой Мечиславовной.

— Понял. Летим.

* * *

Лаврентий Фомич сидел на крыльце и что-то напевал на незнакомом и совершенно непонятном для его немногих слушателей языке. Когда скрипнула калитка, он мгновенно повернул голову на звук и громко расхохотался:

— Вы только посмотрите на них! Казалось бы, обвиняемый и обвинитель, по сути — палач и жертва. А ведут себя, словно неразлучные друзья-приятели. Бредут не спеша, вразвалочку, как будто не нарком их ждёт, а хрен собачий. Никакого уважения, никакой субординации!

— Виноват, товарищ старший майор! — вытянулся Савицкий. — Да если б мы знали, что вы вернётесь, ни за что не вышли б за пределы забора.

— Ладно… Прощаю… Как вёл себя подозреваемый?

— Нормально.

— Сбежать не пытался?

— Никак нет.

Поковырявшись немного в правой ноздре широкого носа, Цанава наконец поднялся со своего места и уставился на Яру:

— В подземелье сегодня полезем или уже завтра?

— Завтра воскресенье. Выходной.

— Тебя это не касается.

— Ну, если так, тогда начнём с самого утра.

— Осень на дворе. Темнеет рано, светает поздно. Раньше восьми утра нам в замке делать нечего.

— Значит, в восемь ноль-ноль на прежнем месте.

— Согласен. Да, кстати, как там Фёдор Алексеевич?

— Более-менее… Постойте, откуда вам известно, что мы проведывали его в больницу?

— От верблюда. Служба у меня такая!

* * *

Когда утром 1 октября Плечов, Савицкий и Максимец прибыли в назначенное место, там уже вовсю хозяйничали незнакомые люди, среди которых Яра ещё издали разглядел фигуру наркома Цанавы. Тот, как всегда, отличался фирменной физической активностью и без устали раздавал распоряжения то своим немногочисленным подчинённым, то воинскому командованию, сбившемуся в плотную кучку у той самой берёзы, под которой Плечов несколько дней тому назад обнаружил убитого Ивана Салова, то священникам, то каким-то незнакомым штатским лицам.

Подобравшись ближе, агент обнаружил… очередное тело, аккуратно положенное прямо на старую могильную плиту, вокруг которой и стояла толпа.

Конечно же это был Сидор Епифанович Бальбуза, точнее, его труп.

— Вот, выловили из пруда, — как бы оправдывался перед наркомом невысокий плотный красноармеец с узкими азиатскими глазами: может, киргиз, а может, казах.

Лаврентий Фомич свирепо сжал зубы и резко повернул туловище вправо, — в ту сторону, откуда только что подошла дружная компания.

— Явились наконец… — глухо пробурчал он, придавая голосу напускной строгости. — Не запылились!

— Мы люди пунктуальные. Взгляните на часы — без одной минуты восемь, — с максимальной вежливостью в голосе парировал Плечов.

— И как вам нравится такое безобразие?

— Так же, как и вам…

— У него отверстие от пулевого ранения. Прямо посредине лба. Кто, я спрашиваю, кто научил этого долбанного диакона так стрелять?

— Ну, не я же.

— Ох и дерзок же ты, Ярослав Иванович.

— Какой есть…

— Не по годам — прямо скажем! Не по годам! Но на то мы и поставлены советской властью, чтобы усмирять всякую не в меру разбушевавшуюся наглоту вроде тебя, — Лаврентий Фомич пробуравил Плечова испепеляющим взглядом и вдруг рявкнул: — Смирно!

Все моментально вытянулись в струнку. Ярослав тоже.

— Сегодня при помощи армии мы с вами будем прочесывать все закутки проклятого Несвижского подземелья до тех пор, пока не вытащим на свет Божий этого гадского крота в поповской рясе, ясно?

— Так точно. Я лично ничего против не имею, — отозвался Плечов.

* * *

Близился полдень.

Три группы военнослужащих срочной службы: одна — под командованием неразлучного тандема Плечов-Савицкий, вторая — Якова Максимца, третья — самого Цанавы, излазили катакомбы вдоль и поперек, но ничего из ряда вон выходящего там так и не обнаружили.

Каждый из участников вылазки прекрасно осознавал, что Пчоловский где-то здесь, рядом — следует найти лишь потайной ход, ведущий в его тщательно замаскированное укрытие — и тогда успех операции будет обеспечен на все сто.

Однако, как ни старались наши герои, их усилия оказались тщетными.

Около трёх часов дня все группы в очередной раз сошлись под Башней Убийцы, где нарком и объявил о своём решении прекратить поиск.

Красноармейцы построились и пехом отправились в казарму, под которую приспособили одно из хозяйственных помещений на околице города.

Савицкого и Максимца Цанава великодушно отпустил пообедать, а сам в компании Плечова отправился в больницу.

Леонтий Михайлович завистливо смотрел им вслед. Эх, такая статья сорвалась…

И хороший обед, на который он не без оснований, между прочим, рассчитывал — тоже.

* * *

Кабинет начальника хирургической службы был не заперт, но, к сожалению, пуст. Ярослав не без оснований предположил, что доктор находится у кровати своего друга Фролушкина, и ускорил шаг.

Лаврентий Фомич едва поспевал за ним.

Дверь в палату тоже оказалась открытой.

И в ней тоже никого не было — ни Фёдора Алексеевича, ни его юродивого сына Павлика.

— Что за странности? — процедил нарком, нервно озираясь по сторонам. — Массовая эвакуация? Средь бела дня? И без моего ведома! Да я их, сволочей, поганой метлой гнать буду.

Как вдруг… В конце коридора показалась стройная женщина средних лет в новеньком, ни разу не стиранном (а может, просто тщательно накрахмаленном) халате.

— Вы к кому, товарищи? — тихо поинтересовалась она, приблизившись к странным посетителям.

— К Лычковскому! — сухо бросил Цанава.

— Он только что уехал. В Минск.

— Что-то случилось?

— Да. Состояние одного из наших пациентов — профессора Фролушкина — резко ухудшилось, и Михаил Львович принял решение везти его в столицу.

— Что ж, будем догонять!

* * *

Величественный чёрный лимузин, за баранкой которого сидел сам старший майор Цанава, с сумасшедшей скоростью (ниже сотни не опускаясь даже в населённых пунктах!) лихо нёсся по недавно отремонтированному шоссе в сторону белорусской столицы. Штатный водитель наркома сидел рядом и судорожно стискивал пальцы в кулаки, как только его шеф начинал очередной умопомрачительный манёвр.

В народе ходили слухи, что Лаврентий Фомич лично рвал водительские удостоверения тех «наглецов», кто осмеливался обгонять его машину, но вряд ли какое-то транспортное средство в тот день могло мчаться быстрее правительственного ЗИСа, стрелка спидометра которого, казалось, навсегда зашкалила намного правее последней цифры…

* * *

Несмотря на то что нарком был в форме, справедливо вызывающей у большинства советских граждан трепет и внутреннее оцепенение, к Фролушкину Цанаву (а значит, и сопровождавшего его Плечова), так и не пустили — в связи с тяжёлым состоянием раненого профессора. А вот Лычковский от встречи, не сулящей ему ничего хорошего, отказываться не стал, и принял нежданных гостей прямо в Троицком монастыре базилианок, где уже несколько веков исправно функционировало лечебно-медицинское учреждение, при советской власти получившее название «Второй клинической больницы». Именно там располагалась базовая клиника кафедры военно-полевой хирургии, к которой оба наших героя (Михаил Львович и Фёдор Алексеевич) имели самое непосредственное отношение: первый — в качестве одного из ведущих специалистов, второй — как пациент с редким диагнозом.

— Ну что скажете? — зло прошипел Лаврентий Фомич, уставившись в переносицу знаменитого эскулапа, сидевшего на казённом стуле в любимой позе — подмяв под себя ногу.

— По поводу чего? — огрызнулся доктор, хотя прекрасно понимал, о чём, точнее, о ком идёт речь. Кротостью нрава он не отличался никогда и всегда давал отпор любому хаму, невзирая на чин и положение в обществе.

— Кто вам дал право перевести нашего подследственного из Несвижской лечебницы в столицу?

— На это нужно особое разрешение?

— Нет, но…

— Если речь идёт о жизни или смерти пациента, каждый лечащий врач должен самостоятельно находить и принимать единственно правильное решение. И, если он этого не сделает, то пойдёт под суд за неоказание медицинской помощи, не так ли? — перешёл в атаку Лычковский.

— Согласен! — обронил привычное словцо Цанава. — Что с профессором?

— Я уже докладывал о его состоянии.

— Кому?

— Ярославу Фёдоровичу.

— Кому-кому?

— Мне, товарищ старший майор! — подмигнув растерявшемуся наркому, загадочно улыбнулся Плечов. — Мне!

— Всё ясно — сговорились. Товарищ доктор… Запишите номер моего прямого служебного телефона. Как только появится возможность побеседовать с Фёдором Алексеевичем — сообщите, и я приеду.

— Меня с собой не забудьте взять! — бесцеремонно вставил Яра.

— Так, значит, вы не против, чтобы я на некоторое время остался в Минске? — в свою пользу истолковал тираду Цанавы Михаил Львович.

— В принципе — нет…

* * *

— Ну, вот и всё. Везите наконец меня домой! — в дверях больницы пробубнил Плечов, ступая следом за Лаврентием Фомичом на одну из самых старинных улочек своего родного города. Возникла она ещё в шестнадцатом веке и свыше трёх сотен лет носила название Доминиканской. Но после Великой Октябрьской социалистической революции в числе первых «попала под раздачу» и была переименована сначала в Петропавловскую, а затем и вовсе — на Володарского. В честь видного деятеля революционного движения, павшего от рук правых эсеров.

Интересно, после 17 сентября 1939 года ничего не изменилось?

Ярослав задрал глаза кверху, чтобы прочитать надпись на новенькой табличке, недавно приделанной к фасаду Троицкого монастыря, но не успел, ибо тяжёлая рука наркома, опустившаяся на плечо аспиранта, развернула его к машине.

— Садись. Мы спешим!

— Домой?

— Нет. Хотя… Можешь зайти попрощаться — и назад, мы закончили далеко не все свои дела!

Интонация, которую Цанава вложил в последнюю фразу, не предвещала ничего хорошего, и, по всей видимости, должна была насторожить любого мало-мальски опытного агента, но Ярослав, мысленно уже предвкушавший близкую и долгожданную встречу с горячо любимыми, самыми близкими ему людьми, оставался слишком беспечным и не думал помышлять о грядущих неприятностях.

А напрасно.

Зря!

* * *

Плечов постучал в дверь и почти сразу же услышал звонкий крик, донёсшийся изнутри помещения:

— Папка!!!

Затем — шарканье ног и клацанье замка.

— Яра!

— Оля! Олечка, солнышко, как же я соскучился по тебе, родная!

— А по Шурику?

— Ещё бы!

— Смотри, как терпеливо он ждёт, когда ты наконец соизволишь обратить на него внимание.

— Санька, родной! — Яра подхватил сына на руки и подбросил его, показавшееся лёгким, как пушинка, тельце чуть ли не до самого потолка. — Всё, теперь мы с тобой больше никогда не будем расставаться.

— Никогда-никогда? — хитро блеснул синими глазками мальчишка.

— Ни-ког-да!

— Кушать греть? — опустила их обоих с небес на землю Фигина.

— Да… Нет… Лаврентий Фомич намекал на ещё какое-то неотложное дело. Стоп. Он сказал: «Попрощайся — и назад»…

— Что бы это значило?

— Не знаю.

— Ярчик, любимый, я боюсь…

— Ничего со мной не случится. До самой смерти! А знаешь что?

— Ну…

— Какое-то мясо в доме есть?

— Конечно.

— Заверни мне кусочек. С собой… Так, на всякий случай…

— Хорошо.

— Если не вернусь до завтра — шума поднимать не следует.

— Слушаюсь, — козырнула Ольга, вопреки всем требованиям Уставов приложив руку к непокрытой голове.

— Упаси тебя Боже, сунуться в университет или того хуже — НКВД… Если не появлюсь до пятницы — забирай малыша и дуй в Москву. Ясно?

— Не говори так… Слушай, совсем забыла, а где отец?

— Во второй клинической больнице.

— Что с ним?

— Ранен.

— Тяжело?

— Неслабо. В среду сходишь, проведаешь. Ну, я полетел…

— Погоди, орёл… Поцелуй хоть раз на дорожку!

— Всё… Бегу… А ты запри двери на замок — и никому не открывай. Пока я не вернусь. Мол, никого нет дома — и всё.

— Хорошо…

— Да ещё. Когда будешь в больнице — постарайся встретиться с доктором Лычковским, если он не отбыл назад в Несвиж, конечно.

— Зачем?

— Это друг детства нашего Фёдора Алексеевича, ему можно доверять.

— Теперь поняла…

— И помни: ты у меня одна-единственная. Первая и последняя.

Глава четвёртая. Испытание

— Куда едем? — попытался шутить Плечов, опускаясь на заднее сиденье великолепной наркомовской машины. — Неужели снова в Несвиж? Честно говоря, мне эта дыра уже изрядно надоела.

Однако Лаврентию Второму его юмор почему-то не пришёлся по нраву.

— Тебе там не понравится, — буркнул он сердито, давая понять, что «прения окончены».

— И всё же? Если не секрет, — не отставал Яра.

— На мою дачу. В Степянку[38].

Это мрачное строение в пригородном лесу возле Минска давно стало объектом многочисленных городских легенд-«страшилок».

Обыватели поговаривали, что в его подвалах нашёл свою смерть не один десяток злейших врагов «белорусского народа», а также… несколько местных красавиц, утехами которых периодически пользовался любвеобильный нарком.

Так это или нет — никто точно не знал.

«Может быть, именно мне наконец посчастливится разгадать тайну и поставить точку в этом вопросе?» — кисло улыбнулся Ярослав, через запотевшее стекло вглядываясь в очертания симпатичного двухэтажного особняка с колоннами и оригинальным балкончиком. Здание выглядывало из-за стволов высоченных корабельных сосен и растущего перед ними колючего кустарника, насаженного трудолюбивыми дачниками из НКВД вдоль быстрого и холодного ручья, через который они совсем недавно перекинули деревянный пешеходный мостик…

* * *

Прошло всего трое суток, а Яра уже окончательно утратил счёт не только часам, но и дням.

Да что дням!

Если честно, Плечов даже не мог сказать точно, какой сейчас на календаре месяц, хотя октябрь только-только полноценно вступил в свои права и, по логике, не собирался подходить к концу.

Утро начиналось с того, что его, связанного по рукам и ногам, цепляли за крюк, приклёпанный к тросу, продетому в кольцо, торчащее в потолке огромного зала на втором этаже наркомовской дачи, и, подвесив вместо «груши», начинали методично избивать…

Кто?

Сначала один, похожий на шимпанзе земляк Цанавы, в отсутствие наркома считавшийся на даче главным: сутулый, широкоплечий, с волосатой грудью и простоватым, не обезображенным интеллектом лицом, на котором выделялись огромный нос, покрытый какими-то ужасными гнойниками, и впалые беспросветные глаза.

Звали его Акакием. Что в переводе с греческого языка означает — незлобивый.

По идее владелец такого имени должен был отличаться фантастическим дружелюбием, да не тут-то было!

Ярослав впервые на своём жизненном пути встретил человека, которому возможность издеваться над себе подобными доставляла столько удовольствия.

Обычно равнодушные (чтобы не сказать — безучастные) очи Акакия начинали сиять, жирные губы растягивались до неприличия в счастливой улыбке, обнажая полный рот с двумя рядами огромных клыков, готовых впиться в горло очередной жертве.

Плечов поклялся себе при первой же возможности порвать в клочья эту звериную пасть, но связанные конечности не давали ему возможности осуществить задуманное.

Затем к Акакию присоединились двое мужичков: маленьких, тщедушных и чрезвычайно шустрых. У них была «коронка» — разбегаться, вскакивать на табурет и, используя его вместо трамплина, со всей силы въезжать подошвами сапог в и без того основательно разбитую физиономию пленника.

Яра в мыслях называл своих мучителей «братьями-акробатами»…

И не раз вслух грозился переломать им все кости.

Но садисты лишь посмеивались…

* * *

В среду, 4 октября, по-быстрому отобедав, Фигина взяла за руку маленького Шурика, которого не с кем было оставить, и отправилась в больницу.

Фёдор Алексеевич спал — тихий час! — и, чтобы не терять времени даром, Ольга, как и обещала супругу, решила переговорить с Лычковским.

Тот был в ординаторской не один, а с коллегой, как догадалась женщина — старым другом и, по всей видимости, довольно высоким руководителем в системе здравоохранения республики.

Вдвоём они устроили что-то вроде мини-консилиума, всецело посвящённого состоянию здоровья одного-единственного пациента — профессора Фролушкина.

Последние фразы произносились уже в присутствии Ольги, но диковинные термины на латыни ей абсолютно ничего не говорили.

— Вы к кому? — эскулапы наконец соизволили обратить внимание на застывшую в дверях миловидную женщину.

— К доктору Лычковскому.

— По какому поводу?

— Я супруга Плечова. Ярослава Ивановича.

— Ивановича?

— Да…

— Значит, он соврал, утверждая, что является сыном моего друга Фролушкина?

— Не совсем. Яра — сирота и действительно считает профессора своим отцом.

— Вот как? Значит, эта прелесть с вами рядом — Федькин внук?

— Ну да…

— Как тебя зовут?

— Сурик! — сообщил сквозь редкие зубы малыш.

— А где твой папа?

— Не знаю.

— Разве он не вернулся ещё из Несвижа?

— Нет.

— Странно. Странно…

— Слава забежал на минутку. И сразу умчался с Лаврентием Фомичом, наркомом внутренних дел, — разъяснила ситуацию Фигина.

— Куда?

— Не знаю. Мне об этом не докладывали…

* * *

Каждое новое избиение заканчивалась тем, что Плечова снимали с «крючка» и, бросив на пол, обливали водой, которую палачи набирали в вёдра прямо из протекавшего неподалёку ручья.

Как только жертва начинала приходить в себя, «братья-акробаты» подсовывали под нос чистый лист бумаги: «Пиши!»

Отвечать не было сил, и Яра лишь отрицательно качал головой.

Ближе к вечеру неизменно появлялся Цанава. «Давай, братец, колись, на какую разведку работал?»

Результат от этого не менялся.

Понедельник, вторник, среда…

Сколько ещё он сможет продержаться?

* * *

В конце коридора, у распахнутых дверей в одну из палат Фигина издали заметила худощавого молодого человека в монашеском одеянии. Тот издавал громкие нечленораздельные звуки, смысл которых вряд ли мог разобрать даже самый проницательный человек на свете, включая Михаила Львовича, но доктор — на то он и доктор, чтобы понимать любые, даже самые заблудшие, человеческие души.

Извинившись перед своей спутницей, Лычковский бросился вперёд и, не медля, стал оказывать страждущему другу первую медпомощь.

Наконец тот открыл глаза и улыбнулся подоспевшей Оленьке:

— А, доченька… Родная… Как я рад тебя видеть, как рад!

— Здравствуйте, папа… Как вы?

— Жив — уже неплохо. А где Слава?

— Не знаю.

— С ним что-то стряслось?

— Да как вам сказать…

— Прямо, честно, откровенно.

— Последний раз я, как и вы, виделась с ним в прошлое воскресенье. Цанава отпустил Яру домой… Вроде как попрощаться.

— Плохо, доченька. Надо его найти.

— Но как? Тем более что мне запретили это делать…

— Кто?

— Супруг.

— На то они и запреты, чтобы их нарушать!

— Вероятно, вы правы. Но…

— Никаких «но»… Мне так много надо ему сказать! А жизненные силы — не бесконечны. Они быстро уходят, и вот-вот иссякнут совсем.

— Может, доверитесь мне?

— Боюсь, ничего у нас не получится.

— Это почему же?

— Мне, кажись, удалось разгадать тайну местонахождения золотых апостолов, но это предположение придётся ещё проверить. Вводить тебя в курс дела с самого начала — слишком утомительное и неблагодарное занятие. А Яра поймёт всё с полуслова.

— Жаль…

— Да не обижайся ты — на то нет никаких уважительных причин.

— А неуважительных?

— Тоже нет.

— Хорошо. Я попытаюсь его найти.

— Спасибо. А сейчас — уходи. Нельзя, чтобы ребёнок видел деда в таком плачевном состоянии.

— Держитесь, папа, — Ольга крепко сжала руку раненого и, чмокнув его в давно небритую щеку, направилась к двери.

Вслед ей раздался требовательный голос доктора:

— Я вас очень прошу: подождите меня в ординаторской!

— Хорошо.

А уже через несколько минут Михаил Львович нагрянул в кабинет и с ходу заявил:

— Надо срочно разыскать Ярослава. Боюсь, долго Федька не протянет…

* * *

Домой из центра Минска проще всего было добираться на трамвае — по новой линии до «Завода Ворошилова»[39], но Фигина решила не торопиться. Тем более что Санька тоже не противился пешей прогулке.

Однако насладиться сполна свежим воздухом матери и сыну так и не удалось, ибо вскоре их догнал неприметный парень — не старше тридцати, в длинном чёрном пальто с приподнятым воротником и широкополой шляпе.

— Простите, вы супруга товарища Плечова?

— Да… А вы кто?

— Его коллега.

— Где он? — Ольга схватила незнакомца за рукав пальто.

— Я вас хотел об этом спросить!

— Не знаю… Уже несколько дней от Яры нет никаких вестей!

— Ну, хотя бы из Несвижа он вернулся?

— Да. Ещё в воскресенье. Но в тот же день уехал куда-то вместе со своим приятелем — наркомом НКВД Цанавой. Больше его никто не видел…

— Спасибо. Вы мне очень помогли… Правда. Ему, надеюсь, тоже.

— Как вас зовут?

— Чуть раньше я уже представился. Больше, к сожалению, ничего добавить не могу…

— Ясно, «коллега»… И всё же… Если от вас хоть что-то зависит, помогите нам вернуть отца и мужа, Христом Богом молю!

— Постараюсь.

— Если вдруг потребуется какая-то помощь — вы только скажите! Мы всё продадим, всё. Мебель, украшения, ковры.

— Простите, уважаемая Ольга Александровна, но я должен идти, дорога каждая секунда.

— Понимаю…

— Надейтесь. Надейтесь и ждите. Как любит говаривать ваш супруг: «Ничего с нами не случится до самой смерти!»

— О! Теперь я вижу, что вы знакомы.

— Не совсем так.

— Как это понимать?

— Я его знаю, а он меня нет.

— Интересно… Как бы там ни было, другого выхода, кроме как довериться вам, у меня нет.

— Вы правильно мыслите. До встречи, уважаемая Ольга Александровна.

— До свидания… Храни вас Господь!

* * *

Плечов лежал в углу «пыточной» и сплёвывал кровью прямо на высокохудожественный паркет с замысловатым узором. Он никак не реагировал на бой часов, пытавшихся известить его о том, что в столице великой Советской Родины и живущем по московскому времени братском Минске уже девять часов вечера.

С каждой секундой голова болела всё сильнее — так, будто её взяли в тиски и настойчиво сдавливают. Ещё миг — и она лопнет, словно перезревший арбуз…

Подошёл Акакий, пнул его в бок носком сапога, — так, на всякий случай, ради сомнительного удовольствия патологического садиста — и поковылял на первый этаж, шаркая больными ногами.

Братья-акробаты и те с плохо скрываемым презрением посмотрели вслед «соратнику». Мол, избиение лежачих — последнее дело, такое не приветствует никто и никогда.

«Хорошо, хоть с крючка сняли… Может, на сегодня это всё?

Или ещё не всё? И их грязные душонки жаждут продолжения „кровавого банкета“?

Так давайте, действуйте! Я готов… Ни к чему тянуть время! Чем быстрее закончится этот кошмар, тем лучше. Для всех нас».

Где-то внизу противно скрипнули двери.

— Ну, как вы тут? — раздался знакомый голос — властный, командный…

Перебивая-перекрикивая его, зазвонил телефон.

— Возьми трубу, Акакий! Пока я разденусь…

— Сейчас, Лаврентий Фомич, одну секунду… Слушаю… Это вас!

— И так ясно, что меня… Кто?

— Говорит, что земляк. И тёзка.

— Идиот! Тащи сюда телефон! Быстрее… Да, батоно Лаврентий… У меня… Простите, не знал. Я исправлюсь, слово чести… Живой, а как же… Подлечим немного — и посадим на поезд. Билет купим…

Речь оборвалась, и на даче воцарилось абсолютное молчание.

Волшебная, божественная и такая долгожданная тишина. Которую вдруг нарушил громкий крик одного из «братьев»:

— Он, кажись, помирает!

* * *

Цанава лично распутывал верёвки, которыми были оплетены конечности Плечова. При этом сочувствующе приговаривал:

— Вай, за что они тебя так? Звери какие-то, а не люди… Я ведь просил только припугнуть!

Остальные молчали, соорудив провинившиеся рожи.

— Что стоите как вкопанные?.. Делайте хоть что-нибудь!

— Может, позвать доктора? — наконец выдавил Акакий.

— Да где ж ты его найдёшь — в лесу и среди ночи?

— Ещё не так поздно — только половина десятого. К тому же у нас на даче для таких целей установлен телефон.

— Умный, да? А где же твой ум был, когда вы над живым человеком издевались? Это ж надо — избить до полусмерти великого учёного, да что там учёного — моего хорошего друга! И как только не стыдно, а?

— Так вы же…

— Молчать! О! Тащите его в машину — повезем в больницу…

Один из «братьев» попытался взять недвижимое тело под руки, второй — ухватился за ноги. И тут и их головы угодили в «капкан». Первая — под мышкой, вторая — под коленом.

— Помогите! Больно! — одновременно заорали «акробаты».

Цанава застыл с раскрытым ртом, от неожиданности он не мог не только двигаться, но и сказать хоть что-нибудь.

«Незлобивый» же бегал вокруг попавших в беду подельников, не зная, к кому из них сначала прийти на выручку.

По всей видимости, «акробату», который оказался в ногах Яры, досталось больше, ибо он затих первым. Акакий попытался разогнуть ногу самбиста и ему это почти удалось.

Но вместо того, чтобы безвольно повиснуть, нога эта вдруг резко распрямилась и врезалась ему в нос. Из не привыкших к такому обращению широких ноздрей мгновенно хлынула липкая красная жидкость, быстро залившая подпоясанную расшитым золотом ремнём шёлковую кавказскую сорочку — ахалухи.

Что-либо вытекавшее из чужих организмов только возбуждало садиста. Но это была своя, собственная, такая родная и незаменимая кровь!..

Увидев её (фактически впервые в жизни), гигант рухнул в обморок.

Плечов тоже не шевелился.

Но Лаврентий Фомич ещё долго не решался подходить к нему…

И только когда очухавшиеся «братья» снова опутали потерявшего сознание пленника верёвками (на сей раз — нежно и не очень туго!), он помог им снести Ярослава вниз и погрузить в свою машину.

А бедняга Акакий так и остался лежать на втором этаже в кровавой луже. Навсегда. Позже выяснится, что он страдал банальной гемофилией, то есть патологической несвёртываемостью крови…

Впрочем, насчёт «навсегда» автор сильно преувеличил. Во время следующего визита на дачу Цанава обнаружит тело своего верного слуги и распорядится закопать его неподалёку — в труднопроходимой лесной чаще.

* * *

Мудрствовать лукаво Лаврентий Фомич не стал. Он отвёз Плечова во всё ту же Вторую клиническую больницу Минска и настойчиво рекомендовал руководству медучреждения подселить молодого учёного к его духовному наставнику.

Положительные эмоции — тоже ведь лекарство!

Хотя конечно же увидев приёмного сына в таком ужасном состоянии, профессор испытал не только позитив…

За весь четверг Ярослав не проронил и слова. Даже во время свидания с супругой, которая молча просидела несколько часов на стуле у его ног, но, так и не дождавшись ответной реакции, ушла.

В пятницу он начал улыбаться и перебрасываться короткими фразами с окружающими людьми. В первую очередь — с Лычковским, который благодаря своим связям оформил наконец долгосрочную командировку в столицу Белоруссии и практически переселился в ординаторскую, где для Фёдора Алексеевича установили отдельный стол и новый топчан.

А уже в субботу между «учёными пациентами» знаменитого доктора состоялась полноценная, насыщенная, продолжительная беседа, полностью пересказывать содержание которой не имеет никакого смысла.

Поэтому мы сосредоточимся исключительно на самых значимых её местах.

— Сынок, родной, что это с тобой?

— Цепные псы Цанавы… немного покусали. Но это ничего, я парень живучий. А как ты, отец?

— Спасибо. Ни к чёрту.

— Держись.

— Незачем.

— Есть. Мы у тебя есть: Ольга, Сашок… Ты нам нужен.

— Ты даже не представляешь, как я рад, что дожил до этой счастливой минуты…

— Взаимно, батя!

— По теме… Знаешь, что главным образом отличает нашего человека от всех остальных?

— Нет.

— Умение и желание быть благодарным. Русский никогда не забывает добра. Стоит один раз оказать ему услугу, прийти на помощь, выручить из беды, просто ободрить, обнадёжить, сказать доброе слово в трудную минуту — и получишь преданного друга на всю оставшуюся жизнь. Я никак не хочу выпадать из этого логического ряда. Поэтому — низкий поклон тебе, сынок!

— За что?

— Уже за то, что ты есть на этом свете.

— Не маловато ли, отец?

— Нет. А ещё — за светлый ум, за неподдельное сострадание, за ежесекундное желание помочь ближнему. За то, что приобщил меня к спорту, одарил внуком и за многое, многое, другое!

— Ну, ты даёшь, Фёдор Алексеевич…

— Серьёзно… Никогда не встречал на белом свете более близкой и родственной души. И уже, наверное, не встречу. Спасибо. Спасибо тебе за всё!

— Что тогда говорить обо мне? Я рад, нет — искренне счастлив, что в моей жизни появился такой великий и светлый человек. Настоящий русский мужик. Сильный, добрый, чистый, правильный. Не стонущий, не плачущий, не колеблющийся в трудную минуту, не сгибающийся ни перед какими капризами привередливой судьбы. Родной отец…

— Ещё раз — дзякую. Про Павлика не забудь. Позаботься о нём.

— Стоп! А вы куда собрались?

— К Настасье Филипповне. На небо…

— Э-э, отставить разговорчики!

— Не нам, Яра, определять время ухода из жизни.

— Ну да… Люди ведь только предполагают, а Господь — располагает.

— Точно. А помнишь, в Москве мы с тобой однажды уже дискутировали о вечной жизни?

— Не очень…

— Циолковского задели. Его «лучистое человечество».

— Ну и…

— Вспомнил?

— Кое-что.

— Я буду там, а ты здесь. Но, по сути, это ничего не изменит. Внутренняя связь между нами сохранится навсегда.

— Хочется в это верить.

— И когда тебе будет плохо, я непременно приду на помощь.

— Ты уверен, отец?

— Ещё бы! Зря, что ли, по-твоему, чекисты мне дали прозвище «Познавший Бога»?

— Чистая правда — лучше тебя в потусторонних отношениях не разбирается никто.

— Ты будешь лучшим. Позже. Когда доживёшь до моих лет.

— Как по мне, лучше не опережать события.

— Чтобы человечество развивалось, а не стояло на месте, ученик непременно должен превзойти своего учителя, сын — отца. Это аксиома. То есть теорема, не требующая доказательств. Ты, естественно, слышал о великом святителе Афанасии Александрийском?

— Так, краем уха.

— Особенно мне нравится один его малоизвестный философский постулат: «Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом».

— Здорово сказано!

— Попробуем развить мысль в силу открывшихся перед нами новых возможностей?

— Давай.

— Итак… Когда умирает праведник, он попадает в рай. Другими словами — его душа оказывается на следующем, более высокий уровне своего развития и в совокупности с другими светлыми душами образует то, что мы называем высшим разумом. Или Господом Богом! А всякая погань прямиком отправляется в пекло, так сказать — на переплавку. И потом долгие годы борется за своё существование, за право перевоспитаться и в конце концов стать частичкой Великого Творца.

— Стоп. Помедленней, я записываю.

— Не поможет. Ты сам должен прийти к подобным выводам.

— Буду стараться.

— Главное — уловить смысл. А потом ежечасно, нет — ежесекундно трудиться, развиваться, совершенствоваться в нужном направлении, постепенно очищая свою душу от всего наносного, ненужного, необязательного… Ведь человек — это не руки-ноги, а прежде всего душа. А душа — это Господь! Хотим мы или нет, часть Бога есть в каждом из нас, важно не сгубить её, не потерять под весом искушений! Важно, придя в этот мир, честно следовать всем заповедям: не воровать, не обманывать, нести людям, даже заблудшим, исключительно любовь и добро.

— Согласен, как говорит наш общий друг… А вот, кстати, и он!

* * *

Дверь палаты распахнулась, и в образовавшемся проходе нарисовалась крепко сбитая фигура в идеально пригнанной военной форме.

— Здравствуйте, товарищи! — нарком окинул взором тесный бокс с двумя железными койками в разных углах и положил в ноги каждого из пациентов по сетке фруктов: груш, яблок и ещё каких-то диковинных плодов со светло-жёлтой кожурой.

До этого момента Яра знал о существовании цитрусовых плодов только по книгам, а Павлик вообще не сталкивался с ними никогда в жизни и теперь, глотая слюни, предвкушал райское наслаждение от предстоящего знакомства с их, судя по виду, уникальными вкусовыми качествами.

Цанава достал складной нож и начал резать лимон тоненькими дольками.

Не дожидаясь команды, юродивый схватил одну из них и мгновенно отправил в рот.

«Ой, что сейчас будет!»

Плечов помимо воли скривил лицо, представляя, как сводит зубы его «родственнику», но тот даже не сморщился и с нетерпением ожидал добавки.

Лаврентий Фомич улыбнулся и протянул «дефективному» целый фрукт. Тот мигом сжевал его вместе со шкуркой. После чего отправил в рот немытую и нечищеную грушу. И сразу потянулся за яблоком.

— Ну, как вы тут? — тем временем решил напомнить о себе нарком, но ответа так и не последовало. — Обижаетесь, да? Зря, дорогие мои, зря!

Молчок!

— Фёдор Алексеевич, Ярослав Иванович, ну скажите хоть что-нибудь!

— Рано их беспокоить по любому поводу! — раздался позади наркома сердитый и требовательный бас, принадлежавший конечно же Михаилу Львовичу Лычковскому, — человеку, никогда и не перед кем не сгибавшему спины. — Так что потрудитесь, пожалуйста, покинуть помещение.

— Хорошо! — не стал упорствовать Цанава. — Но у вашей палаты будет постоянно дежурить мой человек. Впрочем, некоторые из вас с ним уже знакомы… Леонтий Михайлович!

— Я здесь!

— Останетесь в больнице на неопределённый срок!

— Есть!

— И как только товарищи учёные соблаговолят дать исчерпывающие показания по интересующему нас делу, сообщите мне по прямому телефону.

— Будет сделано, товарищ нарком!

* * *

Вскоре после ухода наркома пациентов палаты проведала и Ольга. На сей раз — без Шурика.

— По соседству с нами поселилась молодая пара из Свердловска, — рассказывала она. — Иван да Марья теперь будут работать в Государственном театре оперы и балета Белорусской ССР. Детей у них нет, спектаклей пока тоже — до следующей недели, так что идею немного понянчиться с малышом они восприняли на «ура».

— Всё. Кончилась спокойная жизнь. Теперь ты меня по премьерам затаскаешь, — шутливо пожаловался Ярослав.

— Точно так! Я уже договорилась насчёт билетов на оперу «Князь Игорь», в которой они оба примут участие.

— Бородина уважаю. Искренне и неподдельно.

— Это мне известно.

— Арию Юродивого слушал бы и слушал. Особенно в исполнении Ивана Семёновича Козловского.

— Ай-яй-яй, как только тебе не стыдно?! Где это видано… Культурный человек, интеллигент, философ, путает «Князя Игоря» с «Борисом Годуновым»! Бородина с Мусоргским. Тьфу! Дожился!

— Виноват. Исправлюсь…

— Да ты у меня теперь из театра до Нового года не вылезешь. Пока сам голосить тенором не начнёшь!

— Ну, это уже слишком. Разошлась, спасения от тебя нет больному человеку. Подумаешь, перепутал… У меня и так проблемы с головой, а тут ещё ты со своим «Плачем Ярославны».

— Вот. Вот это уже из «Князя Игоря».

— Совсем помешалась на высоком искусстве… А Фёдор Алексеевич просит приютить на время его сына. Ты не возражаешь?

— Нет, конечно.

— Спасибо, доченька. Спасибо. Мой сын — добрейший души человек! Лучшей няньки, чем он, для нашего Шурика на всём белом свете не найти, — заверил со своей койки Фролушкин.

— Ы-гы-гы! — широко улыбаясь, подтвердил Павлик.

* * *

В воскресенье с самого утра состояние профессора вдруг резко ухудшилось, и Фёдор Алексеевич, не теряя ни капли врождённого оптимизма, решил дать Яре, как он сам выразился, «последние наставления» по выявлению местонахождения золотых апостолов.

— Ты меня слышишь, сынок? — спросил он так громко, что даже дежуривший в коридоре Савицкий немедля «прискакал» в палату на своей персональной табуретке.

— Да.

— Навостри уши.

— Ну…

— Я долго думал… Может быть, круг, в который взята буква «ц», и не геометрическая фигура вовсе?

— А что?

— «О»! Обычная буква «о», которая одинаково обозначена практически во всех алфавитах народов мира. Уловил смысл?

— Кажись, да…

— Тогда посылай за доктором.

— Одну секунду… Леонтий Михайлович! Сгоняй в ординаторскую.

— Но…

— Никаких «но»… Разве не видишь? Профессору плохо!

— Слушаюсь! — нехотя согласился Савицкий, боявшийся упустить хоть слово из разговора двух философов.

Однако, как не крути, выполнить поручение, кроме него, было некому — Плечов ещё не ходил, а просить об услуге Павлика, ни на миг не выпускавшего из своих ладоней руку отца, не имело смысла — тот всё равно не тронулся бы с места.

Когда Михаил Львович вбежал в палату, в которой проходило лечение Плечова и Фролушкина, профессор часто дышал, хватая воздух широко раскрытым ртом и, как показалось присутствующим, бредил:

— О… О-лы…

— Что? Что он хочет сказать? — допытывался Савицкий, сверля Плечова колючим взглядом.

— Ничего. Просто кличет Ольгу.

— Какую ещё Ольгу?

— Мою супругу… А может, и своего друга — Лычковского, — отмахнулся Яра.

— По фамилии? — продолжал настаивать чекист.

— Ну да! О! Лы…

— Кричал бы лучше: «О, Мишка…»

— Указывать старику, пребывающему в бессознательном состоянии, как звать на помощь, по меньшей мере бестактно!

— А с буквой «о», опоясывающей «ц», это никак не связано?

— Откуда такие оригинальные подробности, товарищ старший лейтенант?

— Из речи профессора. Которую он, между прочим, произнёс в твоём, так сказать, присутствии, всего несколько минут тому назад.

— Да? А я не помню…

— Что-то ты от меня скрываешь, Ярослав Иванович. Можно узнать — что?

— Ничего. Ровным счётом ни-че-го, — по слогам повторил Плечов. — Надеюсь, у тебя нет оснований обвинять меня в преднамеренной лжи?

— Во лжи? Слишком громко сказано. В сокрытии какой-то важной информации — да.

— Мы с отцом люди верующие. Врать, равно как — юлить, обманывать, хитрить, скрывать — не имеем права.

— Серьёзно?

— А как ты думал?

— Да… Куда уж нам, безбожникам! Кстати, вы какому Богу молитесь?

— Единственному. Создателю. Творцу.

— Значит, к исконно русской — православной — вере, вы не имеете никакого отношения?

— Абсолютно верно.

— И в церковь не ходите?

— Нет, конечно.

— Зачем тогда было гнать пургу насчёт куполов и цвета стен?

— Думаю, лишние знания тебе не помешают. Для общего развития.

— А я, грешным делом, подумал…

— Что я религиозный фанатик? Чуть ли не православный экстремист.

— Ну да…

— И хотел настучать наверх о моей слабости?

— Зачем ты так?

— Для Господа должно оставаться место в каждом человеческом сердце. Сердце и есть самый главный на свете храм. И для мусульман, и для католиков, и для православных. Как сказал товарищ Сталин: «Законодательство нашей страны таково, что каждый гражданин имеет право исповедовать любую религию. Это дело совести каждого…»

— Что-то я не припомню такой цитаты…

— Назвать первоисточник?

— Не мешало бы.

— «Беседа с первой американской рабочей делегацией 9 сентября 1927 года».

— Спасибо. Поищу.

— Бог в помощь!

* * *

Всё время, пока продолжался их диалог, Михаил Львович проводил трудновообразимые реанимационные процедуры, в которых остальные ни черта не смыслили, и в конечном итоге смог добиться временного успеха: самочувствие Фролушкина значительно улучшилось.

Профессор улыбнулся и в знак благодарности крепко сжал кисть своего спасителя.

Тот, ни слова не говоря, протянул другу какую-то маленькую жёлтую таблетку.

Фёдор Алексеевич запил её водой из стакана, услужливо протянутого Павлушей, и почти сразу же уснул.

Его дыхание — чёткое, размеренное больше не вызывало опасений, и Лычковский решил переключиться на второго своего пациента:

— Как чувствуете себя, Ярослав Иванович?

— Вы уже знаете, что я не родной сын профессора? — догадался Плечов.

— Конечно.

— Что ж — так даже лучше. Тем более что это никак не влияет на наше с ним отношение друг к другу. Даже не имея общих корней — мы самые близкие люди на земле.

— Не сомневаюсь.

— Как говорят на Руси — родственные души.

— Посему не стану вас обманывать… По всей видимости, дни Фёдора Алексеевича сочтены. Нет, чудеса конечно же возможны, они иногда случаются, но наш случай слишком сложен и практически не оставляет шансов на положительный результат.

— Жаль!

— Это всё, что вы хотите сказать?

— Да. К сожалению, мы, философы, самые большие циники на земле.

— А я-то думал — медики.

— Вы сразу после нас. Отец чувствовал, что долго не протянет. И давно отдал мне все необходимые распоряжения.

— По поводу чего, если не секрет?

— По организации похорон.

— К сожалению, крематория в Минске нет.

— Вам тоже известна его последняя воля?

— Естественно.

— Следовательно, придётся везти тело…

— Давайте не будем торопить события, Ярослав, можно мне так вас называть?

— Да-да, конечно… Как считаете, у меня есть несколько дней, чтобы твёрдо стать на ноги?

— А как вы себя чувствуете?

— Прекрасно.

— Ходить не пытались?

— Нет. А можно?

— Можно. Если осторожно. Потихоньку. Не напрягаясь.

— Сейчас попробую.

— Давайте лучше перенесём первую попытку на завтра.

— Идёт.

— В девять утра приходите ко мне в ординаторскую.

— Слушаюсь, товарищ доктор!

— А я? — заёрзал на табуретке Леонтий, ни слова не упускавший из диалога врача и пациента.

— Что вы?

— Меня в компанию берёте?

— Зачем?

— Ну как же… Я ведь этот… Внештатный корреспондент на медицинские темы.

— И что?

— В прошлый раз не вышло — начальство откомандировало меня на другой участок работы, но сейчас-то, сейчас у нас должно всё получиться!

— Вы опять насчёт статьи?

— Ага!

— Ладно, тоже приходите! — вздохнул Михаил Львович.

* * *

Плечов проснулся и оглядел палату.

Фролушкин ещё спал.

А Павлик, обычно устраивавший ночлег у ног отца — на грубом матрасе, пожалованном хозяйственной службой медучреждения, уже суетился возле стоящей в уголке тумбочки, протирая её стенки и рабочую поверхность влажной марлей — этому его научила одна из санитарок.

Яра сбросил ноги с кровати и попытался воткнуть их в тапочки. Как ни странно — получилось.

Поднялся. Держась за металлическую спинку, сделал шаг, но мгновенно потерял равновесие и плюхнулся отяжелевшим задом назад — на пружинящий каркас.

Возникший при этом скрип, мог поднять мёртвого. А на полуживого профессора так точно возымел живительный эффект.

Фёдор Алексеевич впервые за последнее время приподнял туловище и открыл опухшие от долгожданного сна глаза. При этом, казалось, он совершенно не понимал, по какой причине оказался в клинической больнице.

На шум прибежал Савицкий, маявшийся на раскладушке в одном из служебных помещений, — там, где сотрудники медучреждения оставляли свою верхнюю одежду и облачались в белые халаты.

— Помочь? — предложил он.

— Попробуй…

Ярослав положил руку на плечо чекиста и поковылял к выходу из палаты. Оказывается, жить можно!

— Куда дальше?

— К Лычковскому.

— Не рано ли?

— А который час?

Леонтий достал из кармана «Штурманские» Первого Московского часового завода и, бросив беглый взгляд на их циферблат, сообщил:

— Половина восьмого.

— Хорошо. Зайдёшь за мной без пятнадцати девять. Думаю, за четверть часа доберёмся…

* * *

В ординаторскую они попали на пять минут раньше назначенного срока.

Лычковский был один и что-то старательно записывал в журнал. Всё-таки понедельник, начало новой трудовой недели.

Увидев на пороге знакомую парочку, доктор поднялся со стула и пошёл им навстречу.

Сначала он помог Савицкому усадить больного, затем обнадёживающе похлопал Ярослава по плечу, мол, молодец, парень, с такими темпами ты через неделю бегать будешь! — и вернулся в исходное положение, привычно подмяв под себя ногу.

— Ну-с, как дела-с?

— Как видите — дополз…

— Переломов у вас нет, внутренние органы в порядке, так что жить будете. Долго и счастливо.

— Спасибо.

— Но резко увеличивать физическую нагрузку я вам пока не рекомендую. Полежите у нас, отдохните от ежедневной суеты; заодно и за отцом присмотрите. Какого-то медикаментозного лечения я вам назначать не буду — организм молодой, крепкий, сам справится. Но попить кое-какие витамины не помешает. Вот, — он выдвинул ящик стола и вынул из него стеклянную баночку с этикеткой на иностранном языке, наполненную разноцветными шариками. — По две штучки в день…

— До еды? После?

— Не имеет особого значения. Можете выпить прямо сейчас… Леонтий Михайлович, дорогой…

— Я!

— Вот вам стакан, сгоняйте за водой для Ярослава, чтобы он случайно не подавился.

— Но…

— Давайте-давайте, не стесняйтесь! У меня в кабинете нет крана.

— Слушаюсь!

— Так, признавайтесь быстрее, на какое время я должен вас вырвать из лап чекистов? — заговорщически подмигнул Лычковский, когда Савицкий вышел из кабинета.

— Не принципиально. Главное — чтобы без последствий для моего драгоценного здоровья. И вообще… Зря вы так о наших органах.

— Зря? А вы давно в зеркало смотрелись?

— Давненько. Незачем нам, мужчинам, это.

— Красавец! Его чуть жизни не лишили, а он всё хорохорится! Да я б на вашем месте…

— Михаил Львович, дорогой, зачем нам меняться местами? Каждый должен делать своё дело — простите за тавтологию. Причём — профессионально, качественно.

— Значит, вы здесь по работе, по делу?

— Можно сказать и так.

— И всё, что с вами случилось — всего лишь производственная травма?

— Да…

При этих словах вернулся Савицкий.

Плечов выбрал пару самых ярких «кругляшек» и, запивая водой, немедля проглотил их. После чего положил банку с витаминами в оттопыренный карман новенькой пижамы и весело помахал доктору рукой.

— Всего доброго. Заходите к нам, не забывайте!

— Зайду обязательно, но не к вам — к Федьке, — принял шутливый тон Михаил Львович. — Вы же и без меня справитесь — с таким-то задором, с такой жаждой жизни!

* * *

Ночью больничную тишину разрезал истошный крик, напоминавший звуки сирены, устанавливаемой с недавних пор на полицейские автомобили в США (об их существовании наши герои знали лишь из зарубежных книг, изредка попадавших в поле их внимания): «У-а! У-а!»

Выражать свои эмоции одними гласными звуками мог только Павлик.

Плечов повертел головой по сторонам в надежде получить хоть какую-то помощь для того, чтобы встать с кровати, но Леонтий находился далеко — за несколько десятков метров, и, естественно, ничего слышать не мог.

Пришлось действовать в одиночку.

Он с трудом спустился с непомерно высокой, хоть и стандартной, койки и пополз к профессорскому ложе.

Пощупал пульс Фролушкина.

Его не было!

Держась за стенку, Ярослав выбрался в коридор и медленно двинулся в сторону гардероба. Наконец добрался до нужной двери и толкнул её.

Безрезультатно.

Он попробовал потянуть ручку на себя: эффект оказался тот же. Видимо, Леонтий заперся изнутри — на задвижку или крючок.

Плечов замахнулся, чтобы ударить кулаком по деревянной поверхности, и в этот момент дверь распахнулась.

На пороге стоял Савицкий в одной исподней рубахе. Его заспанные глаза выражали откровенный испуг и полное недоумение.

— Иди, буди Лычковского, — грустно прошептал Яра. — Кажись, батя помер…

Михаил Львович «колдовал» у постели Фролушкина почти четверть часа. После этого он обессилено опустил свои натруженные и крепкие, как у большинства хирургов, руки.

— Всё. Больше ничего поделать нельзя…

Павлик зарыдал. Надрывно. Отчаянно. Тоскливо.

А Плечов вцепился в собственные волосы руками и не шевелился — словно окаменел с горя.

Вскоре рядом с ним примостился Лычковский и положил ладонь на время от времени сотрясающееся плечо:

— Ты, сынок, можешь не суетиться, — я и сам управлюсь. Всё сделаю точно так, как завещал Фёдор Алексеевич.

— Спасибо! Только по ветру его прах развеивать вовсе не обязательно.

— Понял.

— Соберёте в коробочку и принесёте ко мне. Поставлю рядом с Настасьей Филипповной. Он мечтал об этом…

— Сделаю. Иди, прощайся с ним, пока санитары не забрали тело.

— А Оля? Как ей отдать отцу последний долг?

— Успеет… Федька ещё целый день будет лежать в больничном морге.

— Вы её проведёте?

— Да.

— Лаврентию Фомичу не забудьте позвонить, а то пришьёт антисоветскую деятельность — и глазом не моргнёте.

— Хорошо.

— И ещё… Попросите наркома, пусть заскочит по дороге за моей супругой, если ему не тяжело, конечно…

* * *

Через час пришли санитары. Они положили тело на специальную передвижную кровать с колёсиками внизу и уже собрались уходить, когда из коридора послышались торопливые шаги.

В палату вошли запыхавшиеся Цанава, Фигина и встречавший их у двери Савицкий.

Густой сочный бас произнёс:

— Ну что тут у вас стряслось?

Плечов молчал. А Павлик вообще не умел говорить членораздельно.

Так и не дождавшись ответа, нарком деловито приподнял простыню, покрывавшую лицо покойника, и, убедившись, что на каталке действительно Фролушкин, жестом разрешил своей спутнице подойти ближе.

Ольга уткнулась в профессорскую грудь, чтобы никто не мог видеть её горьких слёз, и долго сидела в такой позе — пока Леонтий не помог женщине оторваться от мёртвого тела.

Заскрипели колёсики.

Отчаянно завыл Павлик.

Смахнул одинокую слезу Плечов, и даже Савицкий не стал прятать мгновенно ставшие влажными глаза.

И только Цанава никак не желал поддаваться всеобщему траурному настроению, — всё бродил и бродил по палате да негромко ворчал что-то вслух…

— Так. Всё. Надеюсь, на сегодня покойники закончились. Следовательно, будем говорить о живых! — объявил Лаврентий Фомич, пристально вглядываясь в потускневшие от горя глаза Яры.

— Оставьте меня в покое, товарищ старший майор. Пожалуйста. Дайте побыть наедине с супругой. Мы не виделись целую вечность…

— Хорошо. Свиданничайте. Я завтра приду. Но смотри: долго здесь не залёживайся. Тебя в Москве ждут.

— Какого чёрта?

— Этого я не знаю. Моя задача — обеспечить твою доставку, остальное — по месту работы.

— Что вы имеете в виду?

— Документальное оформление. Через университетский отдел кадров… Командировка, отпуск… Либо календарный, либо за свой счёт.

— Понял…

— В кассу за билетом не суйся, я лично тебе его принесу. На блюдечке с золотой каёмочкой, как говорил незабвенный товарищ Бендер. Но сначала — выздоравливай. Чтобы никаких следов насилия на тебе не было.

— Чувствуете грешок?

— Кто старое помянет — тому глаз вон, так, кажется, говорили наши предки?

— Так.

— И ещё… Вчера получены результаты экспертизы. Сержант Салов был убит не из своего табельного оружия. Так что ты практически амнистирован.

— С этого и надо было начинать.

— А что, остальное тебе не интересно?

— Ну, почему же?..

— Его смерть наступила вследствие огнестрельного ранения, полученного в результате выстрела из пистолета иностранного производства, ранее не фигурировавшего в нашей картотеке.

— Точную марку оружия установить не удалось?

— Пока нет.

— Что ж и на том спасибо. Но вы мне всё равно должны…

— Я помню. Остался один раз.

— Помогите, пожалуйста, доктору Лычковскому в организации кремирования тела товарища профессора.

— Он сам так завещал? Хорошо. Подсоблю. Ещё какие-то просьбы-пожелания имеются?

— Никак нет. Я ведь уже исчерпал лимит доверия. Совсем и полностью.

— Ничего. Мне ведь ещё предстоит искупить вину за нанесённые тебе… неприятности. Не побрезгуешь обратиться?

— Нет, конечно.

— Вот и славно. Встанешь на ноги — звони.

— Как только — так сразу.

— Лычковского оставить здесь или отправить назад, в Несвиж?

— Вы лучше его мнением поинтересуйтесь.

— Вот прямо сейчас и займусь этим вопросом.

— До свидания, товарищ нарком.

— Выздоравливай, Ярослав Иванович. Ты нам живой нужен. Ольгу Александровну подождать?

— Нет, она сама доберётся.

— Ну, как знаешь…

* * *

— Оленька, милая, родная, как я рад тебя видеть, моё счастье…

— Тише ты, медведь, Павлик смотрит.

— Пускай привыкает. Санька у соседей?

— Ну да… У кого ж ещё. Как ты?

— Прекрасно. Хожу. Правда — пока только по стенке.

— Уже неплохо… А то я хочу что-то сказать без свидетелей, и не решаюсь, — она подмигнула мужу так, что тот сразу понял: дело в Леонтии Михайловиче, разместившемся на стуле в углу палаты (тот как раз жевал дежурный бутерброд от сестры-хозяйки, принявшей его на довольствие, и не шибко обращал внимание на супругов).

— Ну, хоть намекнуть можешь?

— Нет. Выпишешься — тогда и поговорим.

— Ты же меня знаешь — долго валяться я не буду. Денёк-другой — не более.

— Лучше не спеши. Чтобы всё обошлось без рецидивов.

— Павлика сейчас заберёшь?

— Нет. Пускай пока остаётся с тобой. Хоть какая польза: воды принести, пыль протереть…

* * *

В тот день Павел впервые уснул в постели своего отца. Всю ночь он ворочался, перекатывался с боку на бок, часто всхлипывал, а под утро и вовсе вдруг начал вопить, словно раненый зверь. Дикий, страшный с виду, но всё равно — исключительно добрый. Душой. Как чудище из сказки Сергея Аксакова «Аленький цветочек».

Плечов на выходки юродивого никак не реагировал. Какой смысл? Всё равно рычать не перестанет! Даже если очень захочет.

Проснулся Ярослав в пять утра, и долго думал о чём-то своём, вперив взгляд в чисто выбеленный потолок.

Ровно в девять в палату наведался Лычковский.

Привычно похлопал Яру по плечу, поинтересовался, как здоровье, и ушёл по делам.

Через час после него явился Цанава.

Принёс очередную сетку лимонов (как видно, связи с далёкой роднёй он не терял ни на миг), о чём-то недолго пошептался с Савицким и отправился искать Михаила Львовича, накануне выразившего желание вернуться в родной Несвиж.

Чтобы избавить всемирно известного хирурга от всех прелестей поездки в общественном транспорте, старший майор уготовил ему приятный сюрприз, предоставив на целые сутки свой служебный ЗИС вместе с водителем.

Забегая вперёд, скажу, что Лычковский по достоинству оценил этот широкий жест и с тех пор больше не прибегал к крепким выражениям для характеристики деятельности различных советско-партийных органов и специальных служб…

Михаил Львович зашёл попрощаться ровно в шесть часов вечера.

Сел у кровати Яры на табуретку и, подмигнув, пустился в совершенно пустой по своему содержанию разговор — в правом ближнем углу у входа, не переставал «бдить» старший лейтенант госбезопасности Савицкий.

— Завтра утром я уезжаю.

— Счастливого пути.

— Спасибо. Будете в Несвиже — заходите.

— Зайду, непременно.

— Обещание своё я выполнил. Шкатулку с прахом доставят вам завтра.

— Дзякую.

— Как у нас же говорят — няма за што.

— Есть! За щедрость души, за верность дружбе.

— Не вгоняйте меня в краску, пожалуйста…

Лычковский уже собрался уходить, когда в палату влетела Ольга.

Что ж, похоже, сам Господь даёт им шанс хоть ненадолго выманить чекиста из палаты!

— Леонтий!

— Что, Михаил Львович?

— Пошли прогуляемся. Дело есть.

— Но…

— И не вздумай отпираться. Видишь — молодые люди стесняются. Не могут в твоём присутствии полноценно насладиться обществом друг друга.

— Ладно. Пошли. Только куда?

— Ко мне — в ординаторскую, поможешь снести в машину коробки со служебной документацией. Заодно и поговорим о медицине.

— Слушаюсь, товарищ доктор! С радостью!

* * *

— Ну, как ты? — первым делом поинтересовалась супруга.

— Нормально…

— А Лычковский, конечно, молодец…

— Позже. Позже отдадим ему должное. Говори быстрее, что ты хотела нашептать мне на ухо?

— Своим спасением ты обязан одному человеку…

— И кому же?

— Не знаю.

— Интересный поворот! Руководство… Надеюсь, ты уже догадалась, что я работаю не только в университете?

— Да.

— Руководство конторы намекало, что у них в Минске есть один надёжный парень, к которому сходятся все сводки различных правоохранительных органов. Но ведь никакой официальной информации о моём заточении априори не могло быть! Разве что предположить, что Лаврентий сам донёс на себя в НКВД и зарегистрировал соответствующую петицию.

— Даже я знаю, что такой вариант можно смело исключать!

— Давай… Выкладывай всё, что тебе известно о моём спасителе. Может, сообща нам удастся установить его личность?

— Хорошо… С тобой этот человек точно знаком не понаслышке… Это — во-первых…

— Аргументы!

— Он привёл твоё любимое изречение: «Ничто с нами не случится…»

— К сожалению, о его существовании хорошо знают очень многие, даже малознакомые, люди. Сослуживцы, коллеги по спорту, ещё бог весть кто.

— Действительно, половина Минска — слишком широкий круг, чтобы начинать какой-то конкретный поиск. С такой огроменной базой нам не справиться и за полгода.

— Логично. Что там у тебя на второе?

— Он предполагал, что ты вернулся из Несвижа.

— Это уже ближе. Значит, незнакомец каким-то образом мог отслеживать наши передвижения.

— Ваши?

— Ну да, — мои, Фёдора Алексеевича… Или даже Цанавы. Мы ведь не могли возвращаться поодиночке.

— Правильно. Может, есть смысл предположить, что он тоже служит в органах?

— Такой вывод слишком естественен и правдоподобен. Я бы сказал даже — очевиден. А очевидное — значит, примитивное. Так у нас не работают… Давай дальше!

— Когда он узнал, что тебя нет дома, то заволновался и решил устроить встречу со мной в многолюдной части города.

— Выходит, он что-то подозревал и следил за нашей квартирой?

— Похоже на то.

— Какой отсюда вывод?

— Думай… На что тебе голова?

— Полагаю, что наш друг состоит в близком окружении Цанавы, знает адрес, по которому мы проживаем, и имеет возможность часто бывать в нашем районе. Но, как бы там ни было, а я его должник.

— Мы!

— Согласен, как говорит Лаврентий Фомич, — мы должны. Будешь гулять по городу — внимательно смотри по сторонам. Но не витрины рассматривай, а проходящих мимо людей. Когда заметишь его в толпе — постарайся остаться незамеченной…

— И что?

— И ничего. Сфокусируй своё внимание на мелочах. Откуда вышел, в какую сторону направился, здоровался ли с проходящими мимо людьми — и всё такое прочее.

— Извини, что это за гул доносится из коридора?

— А… Это наша лягушонка в коробчонке… Михалыч спешит, боится упустить что-нибудь важное!

— Что, голубки, уже успели насладиться друг другом или не очень? — входя в палату, полюбопытствовал Савицкий, показавшийся супругам подозрительно радостным, довольным, словно он выиграл в лотерею главный приз.

— А вы как думаете, товарищ старший лейтенант? — в своём излюбленном стиле — вопросом на вопрос предпочла ответить Фигина.

— Думаю, что нет. И могу избавить вас от своего присутствия ещё, как минимум, на час.

— Спасибо за такой щедрый подарок!

— Если б ты ещё и Павлика с собой забрал, тогда тебе вообще бы не было цены! — покосился на чекиста Яра, пытаясь установить причину свалившегося на его телохранителя счастья.

— Всякая доброта имеет свой предел. В том числе и моя.

— Согласен.

— Подай, пожалуйста, блокнот, он в тумбочке профессора. Хочу немного поболтать с Лычковским, пока есть такая возможность.

— Разве он ещё не уехал в Несвиж?

— Нет. Водитель отпросился куда-то на часок, и Михаил Львович любезно согласился ответить на все мои вопросы.

— Вот почему ты сияешь, точно новогодняя ёлка?

— Ага.

— Закончишь статью — дашь почитать!

— Хочешь проверить мою грамотность?

— Не без того…

* * *

В отсутствие Лычковского остальные врачи особого интереса к пациенту Плечову не проявляли. Около девяти утра, совершая ежедневный обход, в палате появлялся худой высокий дядька лет пятидесяти в новенькой униформе, как будто только со склада — стройный, со сразу же бросающейся в глаза военной выправкой. Он здоровался, спрашивал: «Как вы себя чувствуете?» — и, не дожидаясь неизменного: «Уже лучше», — быстро уходил.

Иногда заглядывала старшая медсестра, приносила какие-то пилюли, но Ярослав их не пил, и Павлику, с недавних пор принимавшему все лекарственные препараты за полюбившиеся ему витаминки, естественно, не давал.

Посетители «братьев» тоже не донимали: ни Ольга, ни Цанава, ни коллеги по работе, наверняка ничего не знающие ни о гибели профессора, ни об участи, постигшей его любимого ученика.

И только немолодая сестра-хозяйка, к которой медицинский персонал и пациенты больницы обращались исключительно по отчеству — Викентьевна, а за глаза и вовсе звали просто нянечкой, при каждом удобном случае навещала полюбившегося ей с первых дней Павлика, а заодно с ним, и Ярослава.

Завтрак, обед, ужин.

Первое, второе, третье.

Красота!

Так можно жить до старости!

Ночь с четверга на пятницу Плечов впервые за последнее время спал крепко и безмятежно. И, входя в старый график, проснулся уже в шесть часов утра.

Встал. Медленно доковылял до дверей палаты. Немного размялся — помахал руками, повертел шеей… Затем попытался сделать приседание, но едва сохранил равновесие и решил больше не рисковать. Часто дыша, опустился на пружинящую кровать и принялся раскачивать её.

Вверх — вниз, вниз — вверх: хоть какая-то зарядка для одряхлевшего организма!

Как вдруг…

Из коридора донёсся звук шагов — чётких, ритмичных. Как на плацу: раз-два; раз-два!

Конечно же это был старший майор Цанава.

— Всё. Хватит бездельничать. Через час едем в Москву.

— Без Ольги — я ни шагу.

— Она уже в машине. Вместе с Шуриком.

— Неплохо работаете…

— Стараюсь.

— Павлика тоже придётся взять с собой.

— Хорошо. Вели ему собираться, Ярослав Иванович.

Глядя на уже поднявшегося и даже успевшего нарядиться в неизменную сутану монаха, замершего в дальнем левом углу палаты с ничего не понимающими, широко распахнутыми глазами под высоким челом без единой морщины, Плечов кивнул и что-то показал жестом.

Душевнобольной засуетился и, выдвинув из тумбочки ящик, начал лихорадочно выгребать из него немногочисленное своё и оставшееся от профессора имущество.

Плечов тем временем сбросил надоевшую пижаму и стал натягивать брюки, до того висевшие на спинке кровати, затем накинул длинную рубаху, одну из самых любимых в своём гардеробе — её принесла супруга во время прошлого визита…

— А где Леонтий? — тем временем не сбавлял напора нарком.

— Ещё спит.

— Почему не в палате?

— Зачем? Мы и так никуда не сбежим.

— Получит… Ох и получит — по полной программе…

Скрипнула дверь, и за спиной Цанавы выросла грузная фигура нянечки, которую Лаврентий Фомич ранее не раз встречал в больничной палате.

— А… Викентьевна… Здравия желаю.

— Доброй раницы[40]!

— Будьте добры, разбудите моего охламона!

— Михайловича?

— Так точно.

— Хорошо. Я мигом.

Сестра-хозяйка развернулась, несмотря на свои пышные формы — чётко, резко, как положено — через левое плечо, и скрылась с глаз.

А уже через несколько секунд вместо неё на пороге возник заспанный Савицкий.

— Здравия желаю, товарищ стар…

— Оставить! Быстро помоги хлопцам собрать шмотки.

— Есть!

— Неси всё в мою машину. Позже поговорим — когда вернусь.

— Вы поедете с нами, Лаврентий Фомич? — спросил Ярослав.

— Нет. Вы со мной. Автомобилем.

— Ох, и повезло же нам!

— Должен будешь.

— Согласен.

— Издеваешься?

— Нет. Просто перенимаю вашу оригинальную манеру общения.

— Думаешь, получится?

— Почему бы нет.

— Ну-ну… Дерзай… Посмотрим, что из этого выйдет.

Глава пятая. Неожиданная встреча

Цанава сидел спереди.

Сзади — Плечов, Ольга и Павлик.

Машина, как уже говорилось — семиместная, так что места всем хватало.

Да ещё…

Прах Фролушкина тоже перемещался в Москву, но о содержимом запертой на ключ шкатулки, покоящейся средь личных вещей Ярослава, кроме него самого, не знал никто.

Лычковский, правда, известил наркома о последней воле профессора, но о том, как она будет выполняться — не сказал и слова.

Ехали долго.

Малыш почти всё время спал и своим поведением оказывал убаюкивающее действие на любящих родителей.

И только Павел не смыкал глаз. Он впервые путешествовал по стране и сразу — в автомобиле. Да ещё в таком комфортабельном!

Неподдельное восхищение постоянно меняющимися пейзажами выливалось в частое мычание и блеяние, которое откровенно раздражало пытавшегося дремать Лаврентия Фомича, но вслух своих эмоций нарком ни разу так и не высказал.

Что с дурака возьмёшь?

Ругайся не ругайся!

Ори не ори!

Всё напрасно!

Зачем тогда рвать голосовые связки?

За окнами мелькали сплошные леса, разбавленные гладью синеоких озёр, поля, долины полноводных рек, по берегам которых то тут, то там возникали новые рабочие посёлки… Электрические опоры, рельсы и шпалы бегущей вдоль шоссе железной дороги…

Однако самое большое изумление Павлика вызывали паровозы, часто встречавшиеся на их пути. Одни мчались в одном направлении с ними — на Москву, другие — в обратном, на Минск. Пыхтели, дымили, иногда издавали странные гудки, приводившие юродивого в восторг. Тогда он начинал хлопать в ладоши и радостно визжать.

И только когда совсем стемнело — затих.

* * *

Лаврентий Фомич предлагал поселить супругов в ведомственной гостинице. Но Яра наотрез отказался и назвал адрес, по которому их следовало доставить.

Цанава не спорил.

Тем более что местонахождение этой квартиры было ему хорошо известно — предусмотрительное начальство и само рассматривало её в качестве запасного варианта.

— Но помни… Завтра ровно в десять я заеду за тобой!

— Ладно.

— Только выйди во двор. Чтобы мне не пришлось гонять зря по этажам. И смотри, не проспи, философ!

В профессорских апартаментах вовсю хозяйничала Ладогина. Переставила мебель, занавесила окна лёгкой прозрачной сетчатой тканью с узорным рисунком, как она говорила — тюлью.

Полиглоту Плечову конечно же было известно, что слово тюль — мужского рода, однако поправлять Наталью Ефимовну, которая совершенно не обрадовалась поздним нежданным гостям и даже не поинтересовалась самочувствием своего гражданского мужа, («вернувшегося», как мы знаем, домой в шкатулке), он не собирался.

Попросил постелить им в самой маленькой комнате, по одному сводил всех членов своего дружного семейства в душ — и рядом с Павликом завалился спать на пол у кровати, уже занятой самыми близкими существами на земле — женой и сыном.

* * *

Поутру хозяйка, казалось, сменила гнев на милость и приготовила для постояльцев лёгкий завтрак. Чай. Бутерброды. То есть хлебушек с маслом, на который она удосужилась положить по тонко нарезанному кусочку колбаски с необычным и пока ещё не очень привычным названием — «Докторская».

(Рецепт этого продукта несколько лет тому назад разработали в НИИ мясной промышленности под руководством самого Анастаса Ивановича Микояна — в прошлом наркома пищевой промышленности, а теперь и вовсе заместителя председателя Совнаркома.)

Сама к продуктам даже не прикоснулась. Демонстративно убралась в соседнюю комнату, где начала нарочито громко шуршать шваброй.

Причину такого холодного отношения к себе и своим близким Плечов поначалу никак не мог объяснить. Может, во время прошлого приезда между Фролушкиным и его благоверной пробежала чёрная кошка? Почему тогда профессор не сказал ни слова об этом?

Ярослав лишь удивлённо пожал плечами и решил, что никак не будет отвечать на такое, откровенно недружелюбное, поведение.

По крайней мере сейчас.

Тем более, что с улицы уже донёсся звук клаксона.

Плечов вышел из подъезда и ступил на улицу, над которой витали первые снежинки. Нежные, пушистые, они плавно падали на землю и сразу таяли.

Огляделся.

Чёрного ЗИСа не было нигде.

Однако всего в нескольких метрах от того места, где вчера припарковалась машина наркома, чтобы высадить гостей из Белоруссии, стояла точная копия легендарного американского «бьюика». Светло-зелёный Л-1, потасканный, обветшалый — такие собирали в Ленинграде на Кировском заводе ещё в 1932–1933 годах.

Яра уже проходил мимо, когда услышал позади себя голос, показавшийся до боли знакомым.

— Куда вы, коллега? Прошу — садитесь!

Вернувшись к машине, он плюхнулся на свободное переднее сиденье и сразу же узнал немного пополневшего Копытцева, крепкие руки которого привычно сжимали руль.

— А где Лаврентий? — вместо приветствия обронил Плечов, протягивая холодную, никогда не знавшую перчаток и рукавиц ладонь.

— Уехал в Минск. Давай лучше о себе, — пожимая руку, дружелюбно улыбнулся Алексей, обращением на «ты» подтверждая доверительный характер их отношений, сложившийся после первой встречи.

— Жив, здоров… Короче — в полном порядке!

— А с виду — и не скажешь…

(Под глазами Плечова ещё красовались отдельные лиловые пятна, никак не желавшие сходить.)

— А… Это… Чепуха. До свадьбы заживёт.

— Потише, парниша, ты ведь женат!

— Развестись?

— Не стоит. В нашей организации не приветствуют такие шаги.

— Понял.

— Родным что сказал?

— Ничего. Я забрал их с собой. В Москву.

— Нам это известно. Сегодня утром, что жене говорил?

— «Еду по работе!»

— Этого достаточно?

— Ну да… Ольга Александровна приучена не задавать лишних вопросов.

— Она ничего не подозревает?

— Нет.

— А как супруга отреагировала на действия нашего агента?

— Какого?

— Который расспрашивал о тебе в центре Минска.

— А… Нормально. Кстати, спасибо вам. Если б не тот парень…

— Знаю. Трогаем?

— Я готов, товарищ капитан!

* * *

— Куда едем? — полюбопытствовал Ярослав, вглядываясь в боковое окно.

— В Кунцево, — поправил круглые очки, при движении автомобиля постоянно сползавшие на кончик носа, Копытцев.

— Зачем?

— Там узнаешь…

Всего несколько минут — и на их пути выросла Поклонная гора, расположенная в междуречье Сетуни и Фильки. Потом на горизонте показался густой смешанный лес. Единственный путь, ведущий к нему, преграждал опущенный шлагбаум.

— Документы! — потребовал плотно сбитый мужчина не старше сорока в телогрейке без знаков различия и тёплой зимней шапке. Военный? Штатский? Без ста граммов не разобраться! И надо ли?

— Что, не узнаёшь меня, Гриня? — процедил через форточку Копытцев.

— Никак нет. Пропуск.

— Вот, пожалуйста, — покачал головой капитан.

— Езжайте, Алексей Иванович! И не обижайтесь — служба такая!

— Как ты? Как Валя?

— Нормально. Заходи не в служебное время — погутарим. Адрес помнишь?

— Конечно.

— Езжайте, а то сзади ещё кто-то нарисовался. Две машины — слишком много согласно последней инструкции.

— Ты мне это говоришь?

— А то кому же?

— Ну, будь здоров, Григорий Афанасьевич. Я зайду к тебе домой. Скоро.

— Значит, до скорого!

Машина шмыгнула за поднятый вторым постовым шлагбаум и, недолго попетляв среди быстро терявших листву деревьев, остановилась у сплошного зелёного забора, за которым пряталось приземистое одноэтажное здание.

— Выходи, — не поворачивая головы, пробурчал капитан.

— Есть!

— Стучи!

Плечов пожал плечами и выполнил приказ.

— Жди!

Вскоре с той стороны ограды донеслись звуки приближающихся шагов. Ещё миг — и калитка отворилась. Закутанный в шинель красноармеец, почему-то раньше срока перешедший на зимнюю форму одежды, с торчавшим за спиной неестественно длинным штыком (а может, такое впечатление складывалось из-за его небольшого роста?), вытянулся в струнку и громко рявкнул простуженным хриплым голосом на откровенно малоросском диалекте:

— Хвамилия?

— Агент Яра, — не растерялся Плечов.

Солдатик провёл рукой по списку.

— Есть такой! — сообщил он довольно, напуская счастливую, абсолютно солнечную улыбку на веснушчатое обветренное лицо. — Проходьте. Будь ласка[41].

Перед тем как сделать первый шаг в неизвестность, Яра повернул голову назад.

— Иди! Я буду в машине, — подтвердил начальник секретно-шифровального отдела.

* * *

Навстречу по аккуратно вымощенной тропинке уже шагал мужчина лет пятидесяти, в галифе и перетянутом кожаной портупеей кителе. От его гладко выбритого черепа могли отражаться «зайчики», если бы в тот осенний день хоть раз, хоть ненадолго, из-за хмурых туч выглянуло солнце.

Но небо по-прежнему было полностью затянуто тёмными облаками, низко висящими над уже немного побелевшей землёй, и готовыми в любую секунду разразиться самой настоящей снежной бурей.

— Александр Николаевич, — тем временем представился незнакомец. — Заведующий канцелярией.

— Очень приятно, — решил и дальше не называть себя Плечов.

Конспирация превыше всего!

— Сюда, пожалуйста! — секретарь толкнул тяжёлую деревянную дверь, бесшумно открывавшуюся вовнутрь помещения. А там…

Их глазам открылся огромный зал, в котором за столом у дальней стены сидел сам товарищ Сталин. К нему вела новенькая, но с виду совсем скромная ковровая дорожка салатового, как у забора, цвета.

Вдруг ставшие ватными ноги перестали исполнять команды головного мозга и, сделав по инерции несколько шагов, окончательно отключились, ни за что не желая двигаться дальше, хотя до вождя оставалось ещё целых три-четыре метра.

— Агент Яра по вашему приказанию прибыл!.. — еле пролепетали отвердевшие губы.

— Вы что, уже и настоящее своё имя забыли? — лукаво прищурился Иосиф Виссарионович, подымаясь со своего места.

— Капитан Плечов!

— Вот! Вот это правильно. Ведь я один из трёх, кому доверена твоя тайна.

— Виноват, товарищ Сталин.

— Ничего, сынок… Можно мне тебя так называть?

— Можно… — совсем растерялся Ярослав.

— Если один из самых близких моих соратников считал тебя родной кровинкой, то и я имею на это право. Так сказать по наследству — после его смерти. Как считаешь?

Плечов чуть не рухнул на пол.

— Выходит, Фролушкин и вы — старые друзья?

— А что здесь странного?

— Но ведь он…

— Иногда говорил гадости о советской власти, ты это хотел сказать?

— Так точно…

— Во-первых, так себя вести ему разрешил я. Надеюсь, вы не станете осуждать меня за это, товарищ капитан?

— Никак нет. Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) и не такое позволено!

— Спасибо за разрешение… А во-вторых, так было надо, чтобы выведать настроения отдельных представителей не всегда лояльной к советской власти интеллигенции. Да ты присядь, сынок, в ногах правды нет.

— Есть… То есть я не спорю — насчёт правды. Просто отвечаю. Как требует Устав.

— Я это понял. Понял. Чай будешь?

— Не откажусь.

— Александр Николаевич, организуйте для нас, пожалуйста, сладкий стол.

— Ну-с, продолжим, мой юный друг? — улыбнулся вождь, не выпуская из рук любимую трубку, к которой он, впрочем, пока так ни разу и не прикоснулся губами.

— Я готов… — принимая из рук Поскрёбышева стакан в серебряном подстаканнике, от которого исходил лёгкий дымок, поспешил согласиться секретный сотрудник.

— А вы знали, что профессор не только давал товарищу Сталину ценные советы, но и помог ему написать целый ряд научных статей?

— Нет, не знал…

— По религиозному, по национальному вопросу. Теперь мне его ох как не будет хватать…

— Согласен. Такого специалиста на всей Земле днём с огнём не найти.

— А иногда он ещё и подсказывал, как поступить в том или ином случае, какие меры принять по отношению к такой-то группе лиц, как отреагировать на некоторые действия врагов народа.

— Я не мог даже подумать…

— А вы, Ярослав Иванович, не хотели бы заменить Фёдора Алексеевича в моей команде? Хотя бы на указанных выше направлениях? Ведь именно вас он считал самым лучшим своим учеником, главным продолжателем своего дела.

— Не знаю…

— А вы подумайте, Ярослав Иванович, хорошо?

— Хорошо!

— И на следующей встрече поделитесь со мной своими аргументами.

— Слушаюсь! Но мне очень хотелось бы закончить начатое дело…

— Найти апостолов?

— Так точно! Батины заветы надо выполнять.

— Вы думаете, они нам нужны?

— Нашему народу точно пригодятся. Всё же это не одна тонна драгоценного металла!

— Только с такой точки зрения?

— Нет, конечно. Это — святыня, самый настоящий оберег для всего православного люда, как говорил отец.

— Веруешь?

— В Бога — нет. В высшую силу, обустраивающую Вселенную по своим законам и принципам — верую…

— Чувствуется, ох как чувствуется влияние Фролушкина… Но, может, перейдём конкретно к Несвижским сокровищам?

— Как скажете.

— Апостолов раньше вас никто, случайно, не обнаружил?

— Думаю, что нет. Во всяком случае, Фролушкин по этому поводу никаких сомнений не имел. Правда, перед смертью он произнёс одну странную фразу… В моём присутствии.

— Какую?

— Вы в курсе, что у нас на руках есть копия старинного рисунка с координатами, как мы считаем, того места, где хранится клад?

— Да. Фёдор Алексеевич докладывал.

— Так вот. Он выразил сомнения, что круг, в который взята буква «ц», является штатной геометрической фигурой…

— А чем же?

— Обычной буквой «О».

— Интересно… Возможно, профессор хотел сказать, что реликвия находится в другом месте? В населённом пункте, название которого начинается на «О»… Ты тоже так считаешь?

— Я уже начал разрабатывать эту версию.

— И как успехи?

— Среди замков Радзивиллов имеется один такой. В городке Олыка, что на Волыни.

— Это Украина?

— Да. Территория, освобождённая в ходе недавнего похода нашей Рабоче-крестьянской Красной армии. Как раз посередине между Ровно и Луцком.

— Ты готов выехать туда?

— По первой команде.

— Ладно… Отдыхай пока. Поводи жену по театрам, музеям; одним словом, — утоли её духовный голод, а то, как мне доложили, Ольга Александровна скоро напрочь увянет без высокого советского искусства.

— Понял, товарищ Сталин. Разрешите идти?

— Погоди. Ещё один важный нюанс. Этот Радзивилл, когда отступал с Наполеоновскими войсками, из Несвижа направился прямо на запад — в Польшу или…

— Хотите знать, не заходил ли он по дороге в Олыку?

— Да.

— Нужно пошарить в архивах, покопаться в библиотеках…

— Я поручу, чтобы этим занялись. А ты отдыхай, наслаждайся, как говорят, жизнью… Сегодня у нас какой день?

— Четырнадцатое, суббота…

— В конце следующей недели встретимся, здесь же — в Кунцево — и окончательно согласуем наши намерения… Александр Николаевич!

— Я!

— Проводите гостя.

— До свидания, товарищ Сталин, — поклонился Ярослав. — Разрешите идти?

— Иди, сынок! — Иождь сначала пригладил одной рукой свои роскошные усы, и только затем поднёс ко рту трубку. — До встречи…

* * *

— Хоть бы предупредил… — выдохнул Плечов, опускаясь на сиденье «рашен-бьюика», как называли этот советский автомобиль на Западе.

— Извини. Нельзя было. Иначе — весь сюрприз коту под хвост, — улыбнулся Алексей, запуская двигатель.

— Согласен, как любит говорить в таких случаях старший майор Цанава.

— К слову, как тебе его методы?

— На лице. Можешь полюбоваться…

— Извиняй — издержки производства.

— По моему глубокому убеждению, своим поведением он только дискредитирует наши славные правоохранительные органы.

— Не суди — и не судим будешь! Мы планировали начать внутреннее расследование против всего наркомата внутренних дел Белорусской республики, но сейчас это невозможно. Не переживай, за самоуправство Лаврентий Фомич получит сполна. Но работник он цепкий и полезный.

Спорить Ярослав не стал, а капитан, решив, видимо, что тема исчерпана, спросил:

— Тебе куда?

— Вези сначала домой. Там разберёмся.

— С кем? С чем?

— С хозяйкой. Не знаю почему, но уж больно негостеприимно она нас приняла.

— Здесь моя недоработка. Надо было раньше довести до твоего ведома, что у гражданки Ладогиной появился новый кавалер. Любовник. Дядя Стёпа. Мультфильм одноимённый видел?

— Нет.

— А в кинотеатре давно бывал?

— Давненько.

— Сходи. Его показывают практически перед каждым киносеансом. В качестве журнала, — Копытцев в очередной раз поправил очки и вполне артистично продекламировал:

В доме восемь дробь один

У Заставы Ильича

Жил высокий гражданин,

По прозванью Каланча.

Рост у него — метр девяносто, если не больше… Слесарь-сантехник пятого разряда. Мастер на все руки.

— Поймаю, проучу обоих. Чтобы не порочили светлую память отца…

— Сегодня — суббота. Именно в этот день он обязательно проведывает свою ненаглядную. Сразу после смены. И, бывает, остаётся на ночлег. Только калечить кого-нибудь из них — не рекомендую. Нет у нас такого права.

— Да понимаю.

— Лучше собрать волю в кулак — и ждать. Терпение в чекистской профессии — одно из главных качеств. Однако вернёмся к нашему литературному персонажу:

По фамилии Степанов

И по имени Степан,

Из районных великанов

Самый главный великан…

— Он тоже Степан Степанов, — догадался Яра. — Ты ничего не выдумал?

— Нет, конечно.

— А стих хороший. Кто его написал?

— Сергей Михалков.

— Где-то я уже встречал фамилию автора. Уж не в журнале ли «Пионер»?

— Всё может быть. Ты даже такие читаешь?

— Иногда листаю — сын растёт…

— Извини, не хотел тебя обидеть, — заметив, что подчинённый «надул губы», сменил тон Алексей Иванович. — По долгу службы чекист обязан просматривать всякую прессу: и детскую, и рабочую, и партийную… Чтобы в любой компании не терять лицо… Впрочем, кому я это объясняю? Без пяти минут кандидату наук!

— Не льсти… Ты-то уже защитился?

— Ещё нет. Хорошо тебе — и в органах, и одновременно в науке. А я и в самом кошмарном сне не мог себе представить, что «командировка» так затянется!

— Скучаешь по аспирантуре?

— Ещё как… Приду домой, сяду за стол, начну писать. Две-три строчки накрапаю — и «аллес капут»: либо посыльный, либо звонок по телефону — шуруй, братец, на работу: защищать советскую власть от вражеских происков… О! Шлагбаум! Так быстро. Не зря говорят, что путь домой всегда короче. Сейчас предъявлю пропуск — на выезд из режимной зоны — и продолжим нашу беседу.

— О’кей, как говорят американцы.

— Кстати, ты какими языками владеешь?

— Английским, немецким, можно сказать, — в совершенстве, французским, испанским — похуже, на разговорном уровне, итальянским — со словарём.

— Молто бэнэ[42]!

— Грацие[43].

На сей раз дотошный знакомый Копытцева — Григорий — решил отступить от своих принципов и предписанных свыше правил — даже не взглянул на предъявленный ему документ. Отмахнулся устало, мол, езжайте — и пошёл в будку к напарнику по только что выпавшему — и уже не растаявшему — снежку.

— А мне удостоверение когда выпишешь? — шутливо поинтересовался Яра, прекрасно осведомлённый о том, что на нелегалов распространяются далеко не все правила, действующие в их ведомстве.

— Не положено, — подтвердил Алексей.

— Жаль.

— Вот состаришься, легализуем тебя в системе — тогда «ой». Документы, грамоты, ордена-медали, почести разнообразные, наконец — заслуженная слава!

— И на том спасибо.

— Кстати, новый хахаль Ефимовны — жуткий бузотёр, как выпьет — ключи летают, словно перелётные птицы.

— Какие ключи?

— Все, какие только есть на белом свете: и торцевые, и накидные, и гаечные, и трубные…

— Вот в каком смысле!

— Ну да, он ведь сантехник… А матершинник, прости меня Господи! Из однокоренных матов может целое предложение составить. А порой — и не одно.

— Это как?

— Ну, например: на фига до фига нафигачила; выфигачивай на фиг!

— Сам придумал?

— Нет. От него слышал. Когда под видом участкового приезжал на семейные разборы. Так он крыл свою Ефимовну за то, что набросала целое ведро мусора. С верхом.

— Круто. А я с ним Оленьку свою оставил! Притопи, братец, педаль газа, а то сердце из груди выскакивает от таких, прямо скажем, не самых приятных новостей.

— Ладогина однажды, кстати, даже пыталась его прописать, но не вышло.

— Ваша работа?

— А то чья?

— Алексей Иванович, дорогой, очень тебя прошу: употреби всё своё влияние, но жильё у этой сучки — отбери.

— Хорошо. Небольшой срок за хулиганство моментально остудит их головы. А квартира вернётся туда, откуда её распределили по ордеру. И в знак уважения к профессору будет пожалована его ближайшему сподвижнику — товарищу Плечову. Я сам выйду с таким ходатайством к соответствующим органам.

— Вы необыкновенно щедры, товарищ капитан.

— Знай наших, Яра!

* * *

У входа в подъезд, в котором располагалась квартира профессора Фролушкина, на чемодане сидела Ольга. В её при любой погоде восторженных глазах застыли слёзы. На руках нервно вздрагивал Шурик — то ли от обиды, то ли от холода — у него не было тёплой верхней одежды, и заботливая мать закутала сынишку в свой пуховый платок.

И только юродивому всё было нипочём — с неизменной лукавой улыбкой на счастливом простодушном лице, он ловил окрепшие снежинки.

Плечов чуть ли не на ходу выскочил из притормаживающей машины и распахнул заднюю дверцу:

— Садитесь быстрее! Здесь, в салоне, — тепло.

Фигина передала ему ребёнка и, забравшись с ногами на заднее сиденье, требовательно протянула руки, мол, давай сюда наше чадо, в то время как Павлик, видимо, давно мечтавший хотя бы посидеть рядом с водителем чудо-техники, недолго думая, оккупировал переднее пассажирское место и теперь с довольным видом крутил вправо-влево осиротевшую баранку.

Где Алексей — в тот момент не мог сказать никто из них. В том числе и Яра.

Сначала он лишь недоумённо крутил головой, пытаясь понять, куда девался его товарищ и непосредственный начальник, но вскоре всё понял и влетел в подъезд и в мгновение ока очутился возле настежь распахнутой двери.

Как оказалось — вовремя.

Степанов как раз занёс огромный разводной ключ над головой стоявшему к нему спиной Копытцева (тот что-то выяснял у бывшей сожительницы профессора), в котором хулиган, видимо, признал уже однажды призывавшего его к порядку «участкового». Плечов с разгону врезался в разбушевавшегося сантехника.

Завизжала Ладогина, бросаясь в ванную, чтобы намочить полотенце и уже спустя мгновение приложить его к Стёпиному лбу, на котором красовалась огромная шишка, вызванная соприкосновением с всё тем же любимым инструментом, который слесарь до сих пор не выпустил из своих мозолистых рук.

— Телефон в этом доме есть? — спросил Алексей Иванович, даже не посмотрев на поверженного громилу.

— В комнате, в левом углу на тумбочке.

Через мгновение до ушей всех участников конфликта донёсся звонкий командный голос:

— Капитан Копытцев. Из квартиры Фролушкина. Подайте «воронок». Быстро.

Услышав эти слова, Наталья Ефимовна плюхнулась на колени перед Плечовым:

— Не губи нас, родной! Пожалей!

— А вы мою супругу жалели? — зло выдохнул Ярослав. — Когда вместе с маленьким сынишкой на мороз её выгоняли, а?

— Извини, бес попутал…

— А Фёдора Алексеевича? Он вам душу готов был отдать, а вы… Всё! Доигрались. Теперь вместе пойдёте по этапу. Но в разные колонии.

— Пожалей, сынок, не губи нас…

— Могу только чуть-чуть облегчить ваши страдания. Если выдадите одну вещицу, которая раньше стояла на пианино. Когда здесь жил профессор.

— Так я её давно выкинула в мусорник…

— Всё. Двадцать лет строгого режима! И пять — поражения в правах.

— Погодь, родной… Кажись, она в чулане! Поискать можно?

— Ищите!

Демонстрируя юношеский задор и молодецкую прыть, Наталья Ефимовна, недолго покопавшись в груде старого белья, неряшливо сваленного в углу, вынырнула на свет божий, прижимая к груди спасительную деревянную шкатулку.

В это время с улицы донёсся звук тормозов, и сразу за сим в квартиру ворвались несколько коллег Степанова. Нет, не сантехника — литературного героя Сергея Михалкова.

Чтобы очистить помещение от «хулиганского элемента», понадобилось всего несколько секунд.

Алексей препроводил всех до машины с зарешеченными окошками, и, убедившись, что фигуранты дела никуда уже никуда не денутся из спецкузова, вернул Ярину родню, доселе с опаской наблюдавшую за «спецоперацией», в профессорские апартаменты.

Забегая вперёд, скажу, что слово своё Копытцев, как всегда, сдержал, и профессорская квартира вскоре перешла в законное пользование семьи Плечовых.

А их обидчики вернулись в Москву только после долгих лет вскоре грянувшей войны.

Да и то без права на жильё.

* * *

Неделя пролетела, как один день.

Понедельник, вторник, среда…

Четверг, пятница, суббота…

Фигина практически не бывала дома.

Малый Академический, театр имени Евгения Вахтангова, МХАТ СССР имени Горького…

Модный «ТРАМ» — театр рабочей молодёжи (художественный руководитель Иван Берсенев), творческому коллективу которого год назад было присвоено имя Ленинского комсомола.

«Анна Каренина», «Мёртвые души», «Гроза», «Любовь Яровая», «Егор Булычов и другие»… Конечно же «Живой труп».

Классика!

Великая драматургия Грибоедова, Гоголя, Чехова, Островского…

Яркие, запоминающиеся постановки Станиславского, Немировича-Данченко, незаслуженно забытого и недавно ушедшего из жизни Николая Николаевича Фореггера…

А вот в Большой попасть ей не удалось — театр временно не работал. То ли очередная затянувшаяся реконструкция стала тому виной, то ли власти просто предприняли новую попытку осуществить свою давнюю мечту — ликвидировать этот пережиток императорского прошлого, — Ольга не знала.

В Москве и без того было что посмотреть!

Государственная Третьяковская галерея с новым блистательным выставочным корпусом, получившим название «Щусевский» — по фамилии великого советского архитектора и тогдашнего директора этого замечательного заведения; Государственный Исторический музей с уникальной экспозицией в честь двадцатилетия Великого Октября, работу которой уже не раз продлевали по личному распоряжению вождя; Государственный музей изобразительных искусств имени Александра Сергеевича Пушкина с недавно переданной из Эрмитажа прекрасной коллекцией картин выдающихся зарубежных мастеров…

А ей всё было мало!

В субботу вечером телефонный аппарат наконец-то разразился звонком, которого Плечов с нетерпением дожидался все эти дни.

— Привет, братишка, — бодро прожурчал голос, который Яра сразу же узнал, несмотря на то, что впервые слушал его искажённым проводами и трубкой.

— Здравия желаю.

— Завтра в десять я у тебя.

— Прекрасно. Машина та же?

— Да.

— Принято. Буду внизу — у входа в подъезд.

— Ольге Александровне — наилучшие пожелания.

— В честь чего?

— Ой, как всё запущено! Взгляни на календарь, братец.

— Мать честная? Как я мог забыть? Ты мимо цветочной лавки проезжать будешь?

— Вы что, с Луны свалились, товарищ? Какие лавки? Двадцать с лишним лет советской власти! Это вам не мещанская царская Россия, когда всякие там розы и мимозы можно было купить на каждом углу!

— Чёрт… Может, ряды теперь какие-то есть или специализированные базары?

— Ишь, размечтался!

— Короче, делай, что хочешь, но без ромашек, фиалок или красных революционных гвоздик можешь не появляться — я с тобой никуда не поеду.

— Ох и озадачил же ты меня, Ярослав Иванович.

— Ничего, здоровее будешь. Воля и смекалка, проявленные при разрешении специфических задач, только укрепляют организм.

— Куда уж крепче?

— И в магазин какой-нибудь по дороге заскочи, пожалуйста. Возьми коробку конфет. Шампанское…

— Может, ещё и «Красной Москвы» флакон?

— А что? Не помешает… И прибудь на пятнадцать минут раньше оговоренного срока — опаздывать нам, как я понимаю не к лицу.

— Хорошо. Сделаю поправочку по времени… Только что мне за это будет?

— Сто грамм и пончик.

— Я за рулём.

— Вечером примем. После встречи.

— Ловлю на слове, брат!

* * *

После очередной премьеры Ольга вернулась поздно — когда все уже спали. И на следующее утро она никак не хотела отрывать голову от подушки.

Ярослав уже целый час возился с Шуриком, а супруга по-прежнему негромко посапывала, накрывшись пуховым одеялом.

В девять тридцать далеко внизу раздался резкий звук клаксона. Фигина заёрзала в кровати и выставила наружу правую руку. Заметив первые признаки пробуждения жены, Плечов отвёл сына в дальнюю комнату и, оставив его под присмотром не раз уже осуществлявшего подобную миссию Павлика, вернулся в спальню, где первым делом нежно припал губами к тёплой Ольгиной длани.

В это время в дверь позвонили.

Электрические звонки тогда были ещё редкостью, но бывшему владельцу квартиры неслыханно повезло: студенты физмата одного из московских вузов, перед которыми он частенько выступал с научно-популярными лекциями, в качестве благодарности осчастливили профессора одним из первых.

— Входи — не заперто! — пробасил Яра.

— Именинница здесь живёт? — донеслось в ответ из коридора.

— Кто это? — мгновенно вскочила Ольга и принялась спешно натягивать приготовленное с вечера длинное праздничное платье.

— Мой друг Алексей. Несколько дней тому назад я знакомил тебя с ним.

— А…

— С днём рождения, любимая!

— Спасибо.

— Где здесь разуваются? Выползай, братишка. Хорош прятаться — уважь наконец-то старого товарища, — не унимался Копытцев.

— Секундочку…

Плечов наконец-то соизволил выйти навстречу прямому начальнику по службе и, наплевав на всякую субординацию, заключил его в свои медвежьи объятия.

— Какой из них мой? — он кивнул на два абсолютно одинаковых букета из каких-то диковинных лиловых цветов, напоминающих полевые колокольчики.

— Бери любой — я сегодня добрый! И вот ещё: всё, как ты просил, — капитан основательно умерил громкость своего и без того несильного голоса. — От тебя «Красная Москва», от меня — коробка «Гулливера». Или наоборот. Как считаешь нужным.

— «Гулливер»? Что это такое?

— Вафли, покрытые толстым слоем шоколада. Новинка от фабрики «Красный Октябрь». Персонально для Ольги Александровны. Прямо с конвейера.

— Круто! Но я выбираю духи. Кстати, это её любимые.

— Не оригинально… Ну, пошли, а то именинница заждалась!

— Мальчики, ну где же вы? — подтверждая его слова, донеслось до них.

— Ой, цветочки… В последний раз ты дарил мне их на Восьмое марта… Чего краснеешь? Стыдно?

— Ещё как. Обещаю впредь исправиться.

— И «Красная Москва». Спасибо, любимый! Я тебя просто обожаю.

— А это от меня лично! — протянул запакованную коробку — по размеру длиннее, шире и выше обычной конфетной — Копытцев.

— Что здесь? — недоверчиво стрельнула огромными глазами Фигина, слывшая закоренелой сластёной, но никогда ранее не встречавшая ничего подобного.

— Вафли в шоколаде.

— «Гулливер», — прочитала Ольга надпись на приклеенной на днище этикетке. — Сейчас мы их распробуем!

— Оставим лучше на вечер.

— А вы ещё заедете к нам?

— Непременно. Сразу после лекции в университете.

— Вы там работаете?

— Нет. Учусь в аспирантуре. Вместе с Ярославом Ивановичем.

— А машина у вас — личная или служебная?

— Личная! — без тени смущения соврал Алексей.

— Ох, и везёт же людям!

— У меня отец — большой начальник. В престижной организации, занимающейся внешней торговлей.

— Был у нас уже один такой знакомый торговец… Кстати, где он сейчас?

— Не знаю, — пожал плечами Яра.

— Что ж, от каждого по возможностям, каждому по потребностям, — продолжала рассуждать вслух Ольга. — Кому — родители и тачка, а кому…

— Продолжай… Чего умолкла? — не выдержал Ярослав.

— Да что-то расхотелось… Вот мой шалопай — круглый сирота. Но я его ни на кого другого не променяю.

— И правильно. Слава — наш человек. Кремень.

— И всё-таки я предлагаю немедленно приступить к дегустации этого шедевра кондитерского искусства!

Невзирая на вялое сопротивление мужчин, Ольга распечатала коробку и протянула каждому из них по «Гулливеру».

— Очень вкусно! — констатировала, аппетитно похрустывая шоколадной вафлей. — Всё. Баста. Остальное — Павлику и Шурику.

Словно подтверждая мысль о том, что его имя лучше не поминать всуе, из дверей, ведущих в самую большую комнату, появилась слегка сгорбленная фигура, держащая за руку маленького мальчика.

По мере приближения глаза юродивого всё больше наполнялись какими-то потусторонними, лихорадочными огнями, становясь при этом ярче и шаловливей — такое с ними всегда случалось при виде необычных продуктовых деликатесов.

— У-а-ы, — потянулась к коробке немощная ручонка. Сама по себе. Непроизвольно.

Алексей улыбнулся и протянул Павлику свою покрытую шоколадом многослойную вафельную конфету.

— Держи. Я сладкого не люблю.

— Мэ-вэ, — благодарно пробормотал умалишённый.

Санька тоже получил свою долю. И теперь сидел на полу у печки с измазанным шоколадом, но бесконечно счастливым и жизнерадостным лицом.

Досматривать до конца идиллическую картину Плечов с Копытцевым не стали — им давно было пора собираться в дорогу!

* * *

Всё шло, как и в прошлый раз: Поклонная гора, шлагбаум, зелёный забор с защёлкнутой калиткой…

Только люди были другие.

Вместо Гриши дежурил юноша лет двадцати, смешливый и не в меру шустрый. С острыми соколиными глазами редкого изумрудного цвета.

Он издалека высмотрел приближающуюся машину, заранее открыл шлагбаум, попросил и проверил документы, сгонял в будку, прибежал обратно — и всё за считанные секунды.

В карауле, несущем службу на Ближней даче, тоже случились изменения. Вместо «хвыркающего» молодого малоросса пред ними предстал взрослый мужик, который слишком чётко выговаривал букву «о», совсем не так, как жители центральных областей России и самой Москвы, больше акающие, чем окающие: «Хорошо», «Проходите»… «Однако по списку вас должно быть двое!»

Может, вологодский или помор?

Плечов махнул рукой, зазывая задержавшегося Копытцева, но тот, видимо, ещё вчера знал о том, что тоже попал в список приглашённых, и теперь быстрым шагом приближался к распахнутой калитке, догоняя вырвавшегося вперёд коллегу.

А «бьюик» так и остался стоять на опушке леса с незапертыми на ключ дверками. Впрочем, что с ним могло случиться на столь строго охраняемой территории?

Вечный секретарь вождя Поскрёбышев на сей раз ожидал гостей в помещении — вчера вечером температура воздуха в Москве и Подмосковье впервые опустилась ниже нуля, в одном кителе бегать по двору в такую погоду ему явно не хотелось.

— Проходите, пожалуйста. Сюда!

Стол был уже накрыт. Чай подан.

Но кроме стаканов и сладостей перед чекистами оказалась ещё и карта.

— Вот, смотрите, — после непродолжительной церемонии приветствия, пустился в размышления товарищ Сталин. — Здесь — Москва, здесь — Минск, чуть западнее белорусской столицы — Несвиж. Луцк, а, значит, и Олыка, находятся на прямой линии с этим городком, фактически — на одном меридиане, только немного южнее. Обоз с отступающими добровольцами по идее должен был идти строго на запад — туда, откуда прибыл, то есть в Польшу. И не медлить, ибо сзади наседали русские войска… Но вот что удалось обнаружить нашим специалистам… — Иосиф Виссарионович запустил руку под карту и выложил на стол пожелтевший клочок бумаги. — Это донесение разведки. По имеющимся у неё сведениям, несколько возов вскоре отделились от основных сил и, с соблюдением всех норм предосторожности, направились строго на юг.

— Почему их никто не стал преследовать? — не дожидаясь разрешения первого лица государства, задал вопрос Копытцев.

— Так ведь тогда никто ещё ничего не знал о том манёвре, Алексей Иванович. Сведения о нём разведчики получили спустя несколько дней, когда догнали и разгромили обоз, а часть добровольцев взяли в плен… Такой ход событий подтверждает вашу версию, Ярослав Иванович?

— Похоже на то, — без промедленья согласился Плечов. — Очень интересно… Когда прикажете отбыть?

— Не торопитесь… И держите связь с товарищем Копытцевым. Он вас проинформирует. А пока… Защищайте кандидатскую диссертацию, приводите в порядок свои философские записки, отдыхайте. Надеюсь, все ваши бытовые проблемы уже благополучно разрешены?

— Так точно, товарищ Сталин!

— Товарищ Копытцев, руководство предстоящей операцией, как я понимаю, будет возложено на вас?

— Да, товарищ Сталин!

— Установите координаты самого авторитетного учебного заведения или научного учреждения на Волыни или в каком-нибудь другом соседнем регионе, к которому можно на время прикомандировать нашего учёного друга, спишитесь с ними, созвонитесь, короче, наладьте контакты.

— Сделаем, товарищ Сталин.

— Тщательно продумайте его легенду, пути отхода, каналы экстренной связи. Там ведь, как мне докладывают, полно агентов дефензивы[44].

— Вы правы. Мы их потихоньку отлавливаем — в Луцке и Ровно уже функционируют наши управления, но особых успехов, честно говоря, пока нет.

— Скажу вам по секрету, товарищи… В ближайшее время будет объявлено об учреждении новых территориальных образований в составе Украинской Советской Социалистической Республики — соответственно Волынской и Ровенской областей, после чего на местах начнут полноценно работать все органы советской власти, что значительно облегчит вашу дальнейшую деятельность.

— Прекрасно! — бодро выдохнул Копытцев.

— А сейчас, Алексей Иванович, оставьте, пожалуйста, нас наедине.

— Слушаюсь! Жду вас в машине, товарищ Яра.

* * *

— Извини, сынок. Я слишком долго заставил себя ждать, — как всегда вкрадчиво и очень тихо начал оправдываться Генеральный секретарь. Хоть мог и не делать этого.

— Ничего. Мы с Ольгой успели основательно соскучиться по московским достопримечательностям. Так что теперь с удовольствием нагоняем упущенное.

— Какой находишь нашу столицу?

— В последнее время она, безусловно, расцвела под вашим чутким руко…

— Этого не надо… Не люблю.

— Виноват!

— А знаешь, почему я задержался?

— Нет.

— Ездил на освобождённые земли… по твоим стопам, где встречался с рейхсканцлером Германии. Вчера поздно вечером вернулся. Встреча прошла блестяще. Сейчас мы осмысливаем её результаты. Ближе к Новому году я попытаюсь изложить свои мысли на бумаге. Поможешь? Если будешь в Москве, конечно.

— С великим удовольствием. Только поставьте задачу.

— Александр Николаевич позвонит, когда рукописи будут готовы. А сейчас я бы хотел продолжить наш предыдущий разговор. Касательно творческого наследия профессора Фролушкина и твоей будущей научной деятельности. Где желаешь преподавать?

— Там, где вы прикажете, товарищ Сталин.

— Похвально, Ярослав Иванович, похвально… Ладно. К этому вопросу мы ещё вернёмся. Позже. А пока… Необходимо сосредоточиться на выполнении главной задачи. Думаю, ты не станешь возражать против зачисления в штат личных агентов товарища Сталина?

— Нет, конечно!

— Вот и хорошо… В курсе твоей деятельности впредь, как и раньше, будут только трое: начальник секретно-шифровального отдела, начальник НКВД СССР и Генеральный секретарь ЦК ВКП (б). Кто бы не занимал эти ответственные посты, ясно?

— Так точно!

— Однако подыскивать и ставить новые задачи буду исключительно я. Лично. И спрашивать об их исполнении — тоже.

— Для меня это большая честь, товарищ Сталин!

— Супруга нагулялась?

— Почти.

— Несколько дней у вас ещё есть. Но чемоданы должны быть собраны… Чтоб по первому звонку — в путь!

* * *

Снова пошёл снег.

Он налипал на ветровое стекло автомобиля и практически сразу примерзал к нему. Из-за этого Копытцев был вынужден держать постоянно включенными «дворники». Но и эти нехитрые приспособления не могли существенно увеличить обзор местности.

Пришлось ехать с минимальной скоростью. Тем более что спешить всё равно некуда. Садиться за стол вроде как рановато — три часа дня, да и кушать почему-то не хотелось.

Вот Алексей и предложил заехать в «Гастроном № 1». Так при советской власти стали называть знаменитый «Елисеевский».

Чего там только не было!

Икра чёрная и красная, колбасы копчёные и варёные, торты-пирожные, экзотические фрукты… Именно на них Плечов сосредоточил свой орлиный взор, отметив, первым делом, диковинные, как он образно заметил, «чешуйчатые» плоды с зелёным хохолком. Давали их «по две штуки в одни руки».

— Мойте быстро руки, — приказала Фигина, как только мужчины сняли верхнюю одежду. — И бегом за стол. Пока дети спят… А то они ничего ещё не ели. Вас ждали. Ты, милый, иди в ванную первый — тебе сорочку поменять надо.

— А эта чем провинилась? — пробурчал Плечов.

— Несвежая она уже.

— Потерпит!

— Говорят, что рубаха мужа — лицо жены! — продолжала настаивать та. — Видишь — на стуле, белёхонькая, чистёхонькая, тщательно отутюженная. Переодевайся, не выделывайся!

— А продолжение поговорки знаете? — совершив следом за другом процедуру омовения, спросил Копытцев.

— Нет…

— А шуба жены — лицо супруга!

— Вот как? Муженёк — готовься!

— Неравноценный какой-то обмен вы предлагаете! Разорить хотите?

— Это вам, — усаживаясь за стол, Алексей протянул хозяйке авоську с завёрнутыми в бумагу деликатесами. — Колбаску порезать, икорочку насыпать в салатницы.

— Э, братец… Мы так не договаривались! — попытался протестовать Ярослав. — Я думал, что всё это добро ты приобрёл для дома.

— Конечно, для дома. Твоего.

— Как мы теперь рассчитываться будем?

— Перестань. Вы ничего не должны. Вот только два ананаса мне оставьте, на всякий случай, а остальное — тащите немедленно на стол. Так сказать — в общак!.. Позвонить позволишь?

— Да-да, конечно…

— Хочу вызвать шофёра — загнать автомобиль в гараж. Или ты передумал насчёт ста угощений?

— Ай-яй-яй, Алексей Иванович! Как только тебе, братец, не стыдно, а? Оленька, родная, куда ты спрятала презент Ядвиги Мечиславовны?

— На кухне… За хлебницей…

— Я мигом.

— Всё. Спасён! Сеня скоро будет, — довольно потирая руки, бодро сообщил Копытцев, возвращаясь из соседней комнаты, где находился телефон.

— Но ведь вы говорили, что машина личная? — мигом подловила его именинница.

— Личная, но отца. А у него имеется ещё и служебный автомобиль вместе с персональным водителем, к которому мы оба иногда обращаемся за помощью, — легко выкрутился из неприятной ситуации бывалый чекист. — Не будем терять драгоценное время. Просыпайся, хозяин, — наливай!

— Давай выпьем за мою ненаглядную, — держа в руке хрустальную рюмку из богатого профессорского сервиза, подаренного умельцами Гусь-Хрустального, где Фролушкин неоднократно выступал перед трудящимися стекольного завода, с волнением в голосе начал Плечов. — В начале общей жизни мы с ней долго не находили общий язык. Ругались по любому поводу, спорили, но после рождения сына наконец угомонились и, как полагается любящим супругам, почувствовали себя единым целым. Мощным и монолитным. С тех пор понимаем друг друга с полуслова…

— За взаимопонимание! — не очень вежливо прервал речь говорливого коллеги Алексей Иванович, которому явно не терпелось «накатить соточку».

Но Ярослав и не думал останавливаться.

— Я люблю тебя, Оленька, и никому, никогда не позволю обидеть. Будь счастлива, моя половинка!

— Спасибо, родной… — прослезилась супруга и промокнула влажные глаза попавшейся под руку салфеткой.

— Браво, браво! Оказывается, ты — настоящий мастер эпистолярного жанра, — зааплодировал Алексей.

— Разговорного, — поправила гостя Фигина, во время работы в библиотеке поднаторевшая на всяких хитромудрых терминах. — Эпистолярный — это письма, открытки, дневники… В них Ярчик, кстати, тоже неплохо разбирается.

Не дожидаясь окончания её фразы, Копытцев лихо опрокинул чарку и, не приступая к закуске, разразился комплиментами:

— Ух… Шикарный напиток. Просто бомба. А ну-ка, признавайтесь, что это было?

— Cаправдная[45] бяларусская гарэлка, — пояснил Плечов. — От одной великолепной мастерицы. Из города Несвижа, где мы с профессором недавно побывали в командировке…

— Молодая?

— Кто? Гарэлка?

— Нет. Мастерица.

— А… Не очень. Слегка за семьдесят.

— Ничего. Опыт в этом деле не помеха. Черкни-ка мне её адресок!

— Не дам… А то ещё отобьёшь девушку!

— Запросто. Я такой!

— По вам — и не скажешь, — улыбнулась Ольга. — Вот бывший сослуживец Яры, о котором я уже однажды упоминала, тот — да. Мы, бабы, всяких ловеласов за версту чуем.

— Что ж: не хочешь знакомить — и не надо. Мы себе другую найдём. Немного моложе, но не менее мастеровитую.

— С Богом! — охотно согласился Яра. — Давай ещё по единой, дабы не перебивать закуской этот непревзойдённый смак.

— Не возражаю. А вы, уважаемая Ольга Александровна?

— Воздержусь. За вами разве угонишься?

— Точно, — не стал уговаривать её Копытцев. — Наливай… А я пока икоркой слегка побалуюсь… Святое дело: в начале банкета принять пару ложечек, как говорят в южных губерниях, — кавиара…

— Что это даёт? — поинтересовался Плечов.

— Значительно отсрочивает и маскирует признаки опьянения, — объяснил Алексей Иванович.

— Зачем тогда пить, если не пьянеть? — искренне удивилась Фигина, для которой и пятьдесят граммов водки были непомерной дозой. — Лучше рюмочку-другую — и в аут. Дешевле будет. И выгодней для семейного бюджета.

— Согласен! — повторил старый трюк с голосом наркома Цанавы Ярослав.

Все засмеялись.

И в это время из кухни, располагавшейся через комнату от зала, в котором проходило пиршество, раздался страшный грохот.

Все трое мгновенно сорвались со своих мест и бросились туда, откуда доносились напугавшие их звуки.

Оказалось, что Павлик обнаружил ананасы, лежащие на столе в обычной сетке, и попытался разрезать один из них не самым острым столовым ножом. Но что-то пошло не так. Плод раскололся на две почти равные части, а сам юродивый рухнул на пол, потянув за собой скатерть с целой горой посуды, которую чуть ли не полдня старательно перемывала бедная Фигина.

К счастью, никаких серьёзных травм при падении Павлик не получил — если не принимать в расчёт несколько неглубоких порезов на руках, которые не стали даже бинтовать — просто замазали зелёнкой.

Звон посуды разбудил и Шурика.

Малыш следом за взрослыми поспешил на выручку своему непутёвому «няню» и был вознаграждён самым большим куском ананаса. Впрочем, остальные тоже достались ему и Павлику…

Выпили по третьей. Закусили горячим.

После этого объявили небольшой перерыв, во время которого Ольга кормила, как она говорила, «детей» (что недалеко от истины, ибо считать взрослым нетрудоспособного инвалида, было бы неправильно), а мужчины болтали о своих делах за щедро сервированным кухонным столом — гарэлку и часть закуски они, естественно, взяли с собой. Куда ж без этого?

Суть всей беседы, в основном вертевшейся вокруг научных и бытовых проблем, полностью пересказывать нет надобности, поэтому попытаюсь сосредоточиться лишь на самых значимых её местах, имеющих прямое отношение к служебной деятельности наших героев.

Итак…

— Первым делом, скажи мне, этот паренёк — сын Фёдора Алексеевича? — спросил Копытцев.

— Да. Павлик. Как ты догадался?

— Цанава доложил. Раньше мы и не подозревали о его существовании… Он всё время жил в Несвиже?

— Да. При костёле Божьего Тела.

— Странная, на мой взгляд, история…

— Я бы не сказал. Обычная.

— Других детей у Фролушкиных не было?

— Нет.

— Прах профессора ты конечно же доставил в Москву?

— Естественно. Он мечтал и после смерти быть рядом с Настасьей Филипповной.

— Первой супругой?

— Да.

— Постой… Она… в шкатулке, которую едва не выбросила Ладогина?

— В том-то и дело.

— Вот это любовь. Вот это верность! Классика!

Плечов наполнил рюмки.

— Светлая им память! Давай, не чокаясь, — обронил он печально.

— Давай…

Помолчали. Потом капитан показал на бутылку:

— Ох и хороша же гадость. На чём её настаивали?

— Секрет фирмы. Честно говоря, и сам не знаю.

— Да уж… В Москве такой не гонят.

— Точно. Скажу тебе больше: когда наши войска вошли в Западную Белоруссию, самогон стал там чуть ли не самой главной валютой. Местное население расплачивалось им за всё: помощь в хозяйстве, мелкие и крупные услуги, продукты питания, за тушёнку и сгущёнку, которая, как ты знаешь, у красноармейцев на славу.

— Что, у клятых империалистов уже и сгущёнки своей нет? — недоверчиво покосился на Ярослава Копытцев.

— Ну почему же — есть. Только не такая вкусная.

— Странно… Там ведь тоже Белоруссия. А где Белоруссия, там непременно самые лучшие молочные продукты.

— Маленькое уточнение.

— Ну…

— Там, где советская Белоруссия!

— О, правильно, за неё мы сейчас и выпьем!

— Давай! За самую качественную в мире продукцию Рогачёвского молочно-консервного комбината! Ура, товарищи!

— Рогачёв… Это на востоке республики? — насторожился Алексей Иванович.

— Да. В Гомельской области.

— Прекрасно. Память пока не подводит. Наливай!

* * *

— Ух… Кажется, мне пора собираться домой! — пожаловался Копытцев, взглянув на часы.

— Что, взяло?

— Ещё как. Славная гарэлка. На пять баллов!

— Будем закругляться?

— Временно. Пока не откроется второе дыхание.

— Может, тебе лучше остаться?

— Пожалуй… Топать среди ночи через всю Москву — признаюсь, весьма сомнительное удовольствие.

— Места у нас хватает. Отведём тебе отдельную комнату. Лучшую кровать с новым бельём — этого добра у профессора, как оказалось, целый комод.

— Договорились. Продолжим общение?

— С удовольствием.

— О чём ты судачил с Генеральным?

— Секрет фирмы…

— У тебя есть тайны от руководства?

— Есть.

— Получил на то разрешение?

— Так точно. На самом верху.

— Понял. Не буду настаивать. Пойдём дальше?

— Естественно.

— Пчоловский — это наш с тобой бывший коллега?

— К тому же — мой тёзка и даже сослуживец по Северной флотилии.

— Знаю. Профессора убил он?

— Я ничего не смог поделать… — грустно кивнул головой Яра. — Не смог!

— Пчелов остался жив?

— Думаю, что да.

— Чего так неуверенно?

— Я его ранил.

— Тяжело?

— Не очень.

— Учитывая особую живучесть этой твари, следует готовиться к худшему варианту, то есть к тому, что Пчелов-Пчоловский выживет и дальше будет гадить нам, где только возможно.

— Похоже на то.

— Но, надеюсь, ты с ним в этой жизни больше не встретишься.

— Поясни…

— Как я понял, у тебя появилась новая версия в деле об исчезновении золотых апостолов.

— Вы удивительно догадливы, товарищ капитан!

— Просто умею «переваривать» полученную информацию. Как и ты, между прочим.

— Спасибо за комплимент.

— Один из агентов Цанавы доложил ему, что вы с профессором обсуждали круг, в который взята буква «ц» и пришли к выводу, что это может буква «О». Следовательно, реликвия находится в Олыке?

— Ты же слышал. Там. В Кунцеве.

— Вот теперь всё становится на свои места… Окончательно и бесповоротно… Ладно — не зевай, наполняй стопки, чтобы в башке немного просветлело — ведь, если ты меня приютишь на ночь, в дальнейшем можно себя не ограничивать.

— Точно. Но есть маленькая проблема. У нас осталась только одна пол-литра. Эта, как видишь, уже того…

— Пятьсот поделить на два… Итого — двести пятьдесят на брата. Вполне достаточно, если никого больше черти не принесут.

— Можешь быть спокоен… О том, что я здесь, никто, кроме тебя, не знает.

— А Ольга?

— Она нам не конкурент. Пятьдесят грамм — и баиньки.

— Вот и славно. За неё, старина!

— О, легка на помине, — Ярослав услышал шаги в коридоре и громко позвал: — Оленька, иди к нам!

— Нет уж. Гуляйте сами. Мне на сегодня хватит.

— Вот видишь, брат…

— Хорошо же вы выучили друг друга. За вас! Счастья и процветания вашей дружной семейке!

— Всё. Пора закругляться, — Плечов повертел в руках быстро опустевшую вторую бутылку «бимбера»[46] и с нескрываемым сожалением опустил её в мусорное ведро.

— Скажи супруге, чтобы стелила кровать. Завтра на работу, — распорядился Алексей абсолютно трезвым голосом, как будто и не употреблял вовсе.

— Секундочку… Оленька, любимая!

— Слушаюсь, товарищ Главнокомандующий.

— Гость просится отдыхать.

— Дайте мне три минуты.

— Нет проблем… Видишь, братишка, что значит воспитание!

— Я бы сказал даже — дрессировка. Как тебе удалось достичь таких высот?

— Работал не покладая рук. Не один, между прочим, год.

— Всё равно — не верю. Женщины — существа, плохо поддающиеся дрессуре.

— Имеешь горький опыт?

— Да. Так что не темни — поделись методой.

— Всё элементарно просто. Поменьше зависти, ревности, подозрительности… Больше любви и… На том, пожалуй, можно поставить точку. Больше любви, — ещё раз повторил Ярослав и ударил своей стопкой об стопку товарища. — Заключительная.

— За любовь! — поддержал друга Копытцев.

Только выпили, как услышали звонкий голос Фигиной:

— Готово!

— Извини, ещё пару минут — и будем закругляться! — откликнулся Яра.

— Понимаю, — вздохнула супруга. Как-то уж слишком печально — как будто муж пьянствует ежедневно, а не раз в столетье…

— У меня к тебе последний вопрос, Алексей Иваныч.

— Ну?

— Человек, который меня спас, тоже служит в конторе?

— Отвечу твоими же словами: секрет фирмы. Единственное, что могу пообещать: он и далее будет следовать за тобой, как нитка за иголкой.

— Хочешь сказать, что мы поедем в Олыку вместе?

— Заметь: я ничего тебе не говорил. Ты сам пришёл к такому выводу. Всё. Отбой.

— Добрай ночы, брат…

* * *

Разбудил Ярослава телефонный звонок. Громкий, настойчивый…

— Слушаю!

— Товарищ капитан? — прозвучал в трубке незнакомый голос.

— Так точно! — бросил Плечов, по ходу понимая, что совершает грубую ошибку. К счастью, она оказалась не смертельной — из тех, что даже исправлять не надо. Незнакомец всё равно не понял, с кем говорит.

— Через пять минут — выходите.

— Есть!

Яра пару раз присел, вытягивая вперёд руки, — там же, у телефонной тумбочки; затем прошёл в ванную, подставил голову под кран и щедро окропил её, неразумную, бодрящей влагой.

После чего собрался будить Копытцева.

Но тот уже поднялся и стоял в дверях.

— Кто звонил? — Алексей набрал в ладони воды и плеснул себе в лицо.

— Не знаю. Может, водитель, может, кто-то из подчинённых.

— Что сказал?

— Готовиться на выход. Через пять минут. Так что даже похмелиться не успеем.

— Что, головушка трещит?

— Никак нет. Как огурчик.

— Малосольный?

— Свежий! Готов к труду и обороне!

— Я тоже — никакого дискомфорта не ощущаю. Это ещё раз говорит о том, что хорошая гарэлка здоровому организму не помеха.

— Жаль… Кончился «бимбер».

— Но друзья ведь в Белоруссии остались?

— Конечно.

— Напиши письмо, пускай пришлют пару бутылочек братской помощи.

— Сделаем.

— А, впрочем, можешь не спешить — я всё равно пью раз в полгода.

— И мы не чаще.

— Тем более, ты скоро поедешь на Западную Украину — там, я думаю, народ тоже не утратил квалификации.

— Согласен.

Снизу донёсся резкий одиночный сигнал. Явно не от «рашен-бьюика».

— Сеня. По мою душу, — грустно констатировал Копытцев.

Проснулась Фигина. В одной ночнушке зашла в кухню — проверить, чем занят её вчера немного переусердствовавший супруг.

Яра стоял у окна.

— Этот Алексей Иванович и вправду твой коллега? — спросила жена.

— Да.

— По университету?

— Не только. Он временно оставил аспирантуру для того, чтобы служить нашей великой Родине. Плечом к плечу со мной. Извини за пафос.

— Ярчик, милый…

— И не задавай лишних вопросов.

— Хорошо.

— В кругу друзей или для родителей — я учёный. Не более того.

— Поняла. Не тупая.

— Запомни: нигде, никогда, никому ни слова о моей тайной жизни, ясно?

— Так точно… А как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно.

— Чай будешь?

— Нет. Мы с Лёшей уже пили.

— Кстати, мне он очень понравился. Порядочного человека сразу видно.

— Что тут сказать? Ты, как всегда, права.

— А куда вы ездили вчера, можешь сказать?

— Могу. Но не сейчас.

— Добавить ничего не хочешь?

— Хочу. Скоро меня направят в командировку — на Западную Украину. Поедешь?

— Конечно. Куда ты — туда и я. Но я не о том.

— А, — догадался Плечов. — Люблю тебя — и любить буду всегда!

От автора

Главный консультант этой книги генерал-майор СБУ в отставке, председатель Волынской областной организации ветеранов Украины (город Луцк), мой самый близкий друг Александр Александрович Булавин.

Огромное спасибо медицинскому, как я говорю, «лобби»: лауреату Премии Президента «100 лучших врачей Белоруссии» за 2000 год, хирургу высшей категории, на протяжении 32 лет заведовавшему хирургическим отделением Несвижской ЦРБ Игорю Модестовичу Богушу; заслуженному врачу Украины, заведующему гинекологическим отделением Волынского областного онкологического диспансера Юрию Фёдоровичу Рожанскому; заведующей кафедрой пропедевтики педиатрии и медицинской генетики Львовского национального медицинского университета имени Даниила Галицкого, доктору медицинских наук Елене Львовне Лычковской (внучке Михаила Львовича).

Самая искренняя благодарность — Сергею Владимировичу Чистякову, научному сотруднику музея-заповедника «Несвиж», одному из самых авторитетных специалистов по истории костёла и крипты князей Радзивиллов, автору целого ряда научных статей на затронутую тему.

Ну и — отдельной строкой, как в первой книге, хочу отметить бескорыстные старания Елены Микульчик (Минск) — замечательного эксперта белорусской кухни.

Примечания

1

См.: Сергей Бортников. Секретный сотрудник. М.: Вече, 2017.

2

И.В. Сталин. Отчётный доклад на 18-м съезде партии о работе ЦК ВКП (б) 10 марта 1939 года.

3

Палендвица — сыровяленая свинина. Блюдо, чрезвычайно популярное в Польше, Белоруссии и Западной Украине.

4

Лариса Помпеевна Александровская (1902–1980) — белорусская советская оперная певица, народная артистка СССР (1940).

5

Пляц Воли переименовали в площадь Свободы задолго до описанных событий — ещё в 1934 году.

6

Сейчас Скидель — город-спутник Гродно.

7

Жолнеж — солдат (польск.).

8

Котра — небольшая река, протекающая по территории Литвы и Гродненской области Белоруссии; правый приток Немана.

9

Теперь — город на северо-востоке Польши, административный центр Подляского воеводства.

10

Тогда — деревня, а сейчас — агрогородок на автодороге Минск — Несвиж.

11

Правильное название: фарный костёл Наисвятейшего Божьего Тела, но некоторые люди (особенно православного вероисповедания) иногда говорят: «Костёл Тела Господня». Особой ошибки в этом нет… Так что не обессудьте, уважаемые коллеги — ревнители уникальной белорусской истории. А что значит «фарный» — объясню позже, когда для этого представится удобный случай. — С.Б.

12

Бульба — картошка (бел.). Даже как-то неудобно сегодня растолковывать такие, ставшие общеизвестными, понятия. — С.Б.

13

Драники — картофельные блинчики, очень популярные в Белоруссии.

14

Мирский замок — памятник средневековой архитектуры. Находится на территории посёлка Мир Кореличского района Гродненской области.

15

На самом деле в Несвижском дворце чуть больше сотни больших и малых залов. Но автор не собирается вносить коррективы в городские легенды, многим из которых уже несколько веков.

16

Неф — вытянутое помещение, ограниченное рядом колонн или столбов.

17

Апсида — пониженный выступ здания, перекрытый полукуполом или сомкнутым полусводом.

18

Американский психофизик, впервые в мировой практике употребивший термин «стресс» — ещё в 1932 году.

19

Крипта — одно или несколько подземных сводчатых помещений, где выставлены для почитания мощи святых и мучеников. Располагается обычно под алтарной и хоральной частями храма.

20

Именно такое количество саркофагов было указано в польской монографии 1937 года. Сейчас их значительно меньше — 70. Плюс 2 канопы и одна урна с прахом.

21

На самом деле, такие «окошки» есть лишь в крышках нескольких внутренних гробов, в которых захоронения произведены с использованием метода герметизации. Разглядеть через них останки — невозможно. Надеюсь, никто из вас, дорогие мои читатели, не станет обижаться на меня за этот маленький обман. — С.Б.

22

Уша — река, на которой стоит город Несвиж; левый приток Немана.

23

Вообще-то Голубым этот зал стали называть только после Великой Отечественной войны. Изначально он был Белым. — С.Б.

24

Фарный — значит, церковно-приходской, то есть принадлежащий исключительно приходу. Именно таковыми по определению являются большинство католических храмов Западной Белоруссии, в том числе и костёл Тела Господня в Несвиже.

25

Кульм — немецкое название городка в Богемии (ныне Чешская Республика). По-чешски — Хлумец. Неподалёку от этого населённого пункта войска русско-прусско-австрийской коалиции учинили разгром французскому корпусу генерала Вандама.

26

Логойск — город в Беларуси на северо-запад от Минска, центр одноименного района.

27

Дословно — с приятностью (польск.); по смыслу — с удовольствием.

28

Очевидно (польск.). Одно из наиболее употребляемых поляками слов, обозначающее безусловное согласие, одобрение и т. д.

29

Чемный — послушный, воспитанный (польск.). Старинное польское ругательство. Намёк на неаристократическое происхождение. Дословно — пёсья (собачья) кровь.

30

Гаспадыня — на белорусском языке будет «хозяйка». А на польском — господыня. Но подобные «метаморфозы» мы уже неоднократно обсуждали. — С.Б.

31

Дзякую — спасибо (бел.).

32

Смачнина — вкуснятина (бел.).

33

Хлопаки (польск.), то же самое, что хлопцы (укр.); то есть парни, ребята.

34

Проше бардзо (польск.) — дословно «очень прошу», по смыслу — «пожалуйста».

35

Городея — посёлок в Несвижском районе Минской области Белоруссии. Расположен на автодороге Несвиж — Новогрудок неподалёку от впадения реки Городейка в Ушу. Аарон Гдаль — первый из жителей Белоруссии, кому Лычковский сделал операцию на открытом сердце после неудачной попытки самоубийства.

36

«The Boston Medical and Surgical Journal» — одно из старейших и самых влиятельных в мире медицины изданий. Выходит в США с 1812 года (первоначальное название — «The New England Journal of Medicine, NEJM»).

37

Ещё в далёком 1921 году в БГУ существовал факультет общественных наук, на котором функционировало отделение права. Спустя четыре года на базе этого отделения возник факультет права и хозяйства, чуть позже переименованный в факультет советского строительства и права. Но в 1931 году и он подвергся реорганизации, после чего превратился в самостоятельное учебное заведение — Институт советского строительства и права с подчинением непосредственно Центральному Исполнительному Комитету БССР. А уже через год (в 1932) под названием Минский юридический институт, перешёл «под крыло» Министерства юстиции БССР.

38

Теперь это жилой комплекс в составе Партизанского района города Минска.

39

Одно из старейших белорусских предприятий. В момент основания — завод «Гигант»; с 1912 года — «Энергия». Сейчас — Минский станкостроительный завод имени Октябрьской революции.

40

Доброе утро (бел.).

41

Будь ласка — пожалуйста (укр.).

42

Molto bene — здорово (итал.).

43

Grazie — спасибо (итал.).

44

Второй отдел Главного штаба Войска Польского, в народе — «двуйка», подразделение, отвечающее за контрразведку.

45

Саправдная — настоящая (бел.).

46

Так в некоторых районах Западной Белоруссии называют самогон.

Content

Сергей Иванович Бортников
Агент вождя
Роман

Глава первая. Минск

Глава вторая. Поиск в темноте

Глава третья. Старый знакомый

Глава четвёртая. Испытание

Глава пятая. Неожиданная встреча

От автора

Примечания